Память моя, как и всякого долгожителя, хранит немало впечатлений о днях далеких и близких, о встречах с людьми, о дерзких замыслах и свершениях. Ведь столько было за годы жизни всяких событий и переживаний!

Но память с годами слабеет. Все труднее и труднее бывает восстановить в подробностях ту или иную ситуацию. И тогда выручают дневниковые записи, которые я начал вести, будучи еще матросом, с 1912 года.

В бессонную ночь какая только старина не представится со всеми подробностями и живыми лицами! Вспомнится тот день, когда впервые надел бескозырку с золотистой надписью «Гангут», хотя с той поры прошло более 75 лет. В торжественные дни, во время поездок в воинские части и на корабли, я и теперь бываю в матросской форме. Люди, не знающие меня, могут принять это за причуды старика. А те, кто знает историю флота, остановится в недоумении: линкору «Гангут» еще в 1925 году было присвоено другое название — «Октябрьская революция». Почему же бывалый вояка в прежней бескозырке, и как он вообще ухитрился сберечь ее?

Кому придет в голову, что право по-прежнему носить эту бескозырку, как и всю матросскую форму, я получил не сразу. Это право было дано мне приказом главнокомандующего Военно-Морским Флотом. На стене моей квартиры висит карта революционно-боевого пути. На тысячи километров пролег он по морям и суше. Но не километрами знаменит этот путь, а своим историческим значением. Вместе с рабочими, со всем трудовым народом матросы и солдаты подхватили знамя первой русской революции, восстали с этим знаменем против ненавистного царского режима. Не пугали моих товарищей ни каторга, ни расстрелы. Верные ленинской партии, бились они до полной победы. А после этого грудью встали на защиту завоеваний Октября.

Независимо от того, где я воевал — на море или на суше, бескозырка всегда была со мной. До глубины души меня трогали и трогают слова Владимира Александровича Антонова-Овсеенко, у которого я учился искусству большевистской агитации еще в Гельсингфорсе. Он назвал нас, моряков Балтики, гвардией Октября.

Мой дневник недуманно-негаданно явился вдруг началом рождения книги воспоминаний. А дело было так. В 1934 году я познакомился с В. В. Вишневским, автором пьесы «Оптимистическая трагедия» и сценария кинофильма «Мы из Кронштадта». Желая помочь писателю материалами о флоте, послал ему в подарок свой дневник: пусть, думаю, позаимствует что-нибудь для своего творчества. Но, ознакомившись с содержанием записей, Всеволод Витальевич отказался принять их, объяснив, что это слишком дорогой подарок. И вот что он написал:

«Дмитрий Иванович, какой интересный материал, читаю и спать не могу. Материал, конечно, сырой, но интересен. Если дашь согласие, то я под твоим авторством напишу книгу. Как ты на это смотришь?»

Стоит ли говорить, сколь обрадовало меня предложение видного писателя. Однако, к моему огорчению, нашей совместной работе не суждено было состояться. Началась Великая Отечественная война. Потом болезнь и смерть Всеволода Вишневского… Мои записки оказались утерянными, но, к счастью, нашлись.

Через несколько лет, наконец, книга вышла (в литературной записи П. Н. Румянцева) во львовском издательстве «Каменяр» — сначала на украинском («Це було на Балтике»), а через три года (1965) на русском языке. Предисловие к ней написал Адмирал Флота Советского Союза И. С. Исаков. Выдержки из его предисловия я решил привести здесь.

Тепло отозвался автор предисловия о моих воспоминаниях, а затем отметил:

Через 14 лет мои воспоминания с некоторыми дополнениями (учитывал пожелание адмирала) были переизданы под новым названием «„Гангут“ идет в шторм» (1979). Правда, из-за болезни мне не удалось тогда рассказать о таких событиях, как участие в Октябрьском вооруженном восстании, в гражданской и Великой Отечественной войнах. Этот пробел, надеюсь, восполнен настоящим, более полным изданием, в подготовке которого большую помощь оказал кандидат исторических наук М. И. Сбойчаков, сделавший литзапись новых глав, ставших основными в воспоминаниях.

Книгу посвящаю боевым друзьям — матросам-гангутцам, красноармейцам 30-й стрелковой дивизии, воинам частей, с которыми рука об руку приходилось защищать завоевания Великого Октября.

Сердечно благодарю Вас, дорогой читатель, проявивший интерес к моим воспоминаниям.

Автор

В морозные декабрьские дни 1912 года нас, новобранцев, неторопливо везли по железной дороге в Петербург. Сидели парни на нарах вагона притихшие, унылые. Перед глазами еще стояли заплаканные на проводах матери, жены, невесты. Сердце ныло. Но мало-помалу вагон оживал. Стали знакомиться: кто, откуда, чем занимался. Были среди нас рабочие, большинство же — крестьяне из глухих деревень, никуда доселе не выезжавшие: паровоза и того не видели.

Дошла и до меня очередь представляться. Родился я в северном старинном городке Тотьма. Три года учился в земской школе, а потом стал понемногу рыбачить. Отец в ту пору был уже больной, престарелый. Выходили мы на лодке со старшим братом Иваном. Речка наша Сухона весной бывает бурной, того и гляди — опрокинет, особенно в темноте. Ночевали на каменистом берегу, от дождя и ветра укрывались под перевернутой лодкой. Еще тяжелее было зимой, когда приходилось долбить толстый лед, выгребать из прорубей ледяные глыбы.

Огромное влияние на меня оказал Петр Мальцев, бывалый матрос, вернувшийся со службы на Балтийском флоте. С замиранием сердца слушал его увлекательные рассказы о морях и океанах, о боевых кораблях, о дальних походах, о жизни других стран. Завидовал я ему и все более возгорался мечтой о плавании. Пятнадцатилетним ушел из дома, рассчитывая попасть хотя бы на пароход.

Мечта сбылась не сразу. Пришлось поначалу поработать и у купца-пушника, и зимогоном (чернорабочим). Из загона — душного, грязного — по 12–14 часов не выходили. Зимой таскали снасти, якоря и канаты на ремонт и с ремонта, разгребали снежные сугробы, убирали остатки всякого рода материалов на верфях, где строились новые баржи. А летом меня водоливом поставили. Не по силам это подростку, но терпел, только бы пробиться на судно.

Не один год мытарил, пока наконец взяли на пароход. Тягот и тут было хоть отбавляй, но я радовался: добился своего! Отправился в плавание по Северной Двине. Путь мой — более 700 верст — по двум губерниям пролегал: Вологодской и Архангельской.

Поражала река: чем дальше на север, тем она шире и шире, а при впадении в Двинскую губу и берегов не видать. Море! Здесь стоит Архангельск — крупный морской порт, куда прибывают торговые корабли. Вспомнил Петра Мальцева: он начинал с торговых судов, прежде чем перешел на военные. Отчего бы и мне не попробовать? Поговорил с матросами дальнего плавания: дескать, на любую, самую черную работу соглашусь. Просил посодействовать. И дело было уж на мази, вот-вот ушел бы в моря-океаны, как пришел вызов из Тотьмы — настало время проходить военную службу.

— Надеюсь, еще доведется поплавать, — сказал я, завершая рассказ о себе.

— Кое-кому уже довелось, — поднявшись с нар, сказал кареглазый коренастый парень.

Это был Петр Булатов, уже известный нам своей осведомленностью. Видя, что заинтересовал людей, он поспешил сказать, что до призыва несколько лет плавал матросом на торговых судах, побывал во многих странах.

Его стали расспрашивать о том, что он видел. И разговорам, казалось, не будет конца. Высказывались предположения, что ожидает нас. Ведь не куда-нибудь едем, а в столицу Российской империи, поди, и царя увидим. Все с завистью смотрели на Булатова, казалось, его мечта о флоте захватила всех.

Холодно, неприветливо встретил нас Петербург. Мороз трещал, перевалив за тридцать градусов. Заскрежетали тормоза, и из вагонов на перрон повалила разношерстная, пестрая публика. После вагонной темноты мы жмурились от ослепительно яркого солнца. Прозвучала команда:

— За мной к выходу, шагом марш!

Привели нас к Крюковским казармам, в которых размещался 2-й Балтийский флотский экипаж. Открылись железные ворота, и мы оказались во дворе. Замерзли, пальцы рук не гнулись, чтоб скрутить цигарку. Приуныли. Еле дождались, пока в помещение впустили. Хорошо, что баню нам устроили, отогрелись, повеселели. Но ненадолго: тут же начался медосмотр. Кто-то пустил слух, что будут отсеивать. Когда стали измерять мой рост, объем груди и ощупывать мускулы, я тревожно подумал: неужто забракуют? Тогда и мечты о флоте развеются. К счастью, врачи никакого изъяна не обнаружили.

С облегчением я вздохнул, услышав звонкий голос фельдфебеля[1]:

— Стройся!

Он повел нас в казарму, за каждым закрепил койку и рундук. А минут через двадцать мы уже были на камбузе. Перед нами открылась гора немытой посуды, громадные корыта, наполненные картофелем. Фельдфебель одних поставил на мойку посуды, других — на чистку картофеля. Он торопил нас, не стесняясь в выражениях. Вскоре мы убедились, что брань у него в крови.

Вечером новобранцы достали из кошелок домашнюю снедь. Запахло колбасой, чесноком, луком. И вдруг в казарму влетел фельдфебель. Он несколько раз вдохнул в себя воздух так, что задвигались мясистый нос и жесткие усы.

— Суслики вонючие! Крыс разводите? Эй ты, болван, собери сейчас же весь провиант!..

Высокий новобранец, сидевший на краю нар и с аппетитом евший сало с хлебом и чесноком, подскочил как ужаленный и вытянулся перед фельдфебелем. Он не понимал, что от него требуют.

— Чего стоишь? Чего?

— Да не знаю, дяденька, что делать…

— Медведь косолапый тебе дядя, а я господин фельдфебель!.. Понял?..

— Понял, понял, — залепетал испуганный новобранец.

— Чего стоишь, если понял?

Парень хлопал глазами, держа в одной руке кусок сала, а в другой — натертую чесноком горбушку хлеба. Другие словно остолбенели и со страхом смотрели на своего товарища.

— Провиант собирай!.. — кричал фельдфебель. — Если у кого останется хоть крошка съестного — в карцер! — угрожал он.

Конечно, употреблять пищу в казарме не принято. Тут, как говорится, двух мнений быть не может. Но любое требование прежде всего полагалось разъяснить новобранцу, а уж потом с него взыскивать, проявляя нужный такт. Увы, этими качествами младший начсостав царского флота не обладал.

Помню, Булатов успокаивал ребят. Дескать, грубить офицеры не позволят. Не скрою, я поддержал Булатова. Но как мы были тогда далеки от истинного положения дел!

Начался отбор кандидатов для прохождения службы в Кронштадте. В число пятидесяти избранных попал и я. Верили: в Кронштадте наступит то, о чем мы мечтали. Перед отправкой с нами беседовал ротный командир. Он рассказал, как двести лет назад на острове Котлин был заложен форт для охраны входа в устье Невы. Теперь это крупная военно-морская база, где проходят морскую службу защитники отечества.

До Ораниенбаума (ныне Ломоносов) мы ехали поездом, а оттуда пробирались на ледоколе «Заря». На улице мороз, а нас встречали с музыкой. Духовой оркестр исполнял марш, под звуки которого мы и сошли на берег.

Чистые тихие улицы Кронштадта показались мне привлекательнее столичных. Недалеко от пристани тянулась чугунная ограда на кирпичном фундаменте. Большие ворота с черной дугообразной аркой и надписью «1-й Балтийский флотский экипаж» разделяли ограду на две части. А за ней, по краям широкого ровного двора, — трехэтажные казармы, в которых нам предстояло жить. В конце двора стояла небольшая аккуратная церковь.

У ворот застыл часовой. В знак уважения к новобранцам он взял винтовку «на караул» и, приветливо улыбаясь, рассматривал нашу пеструю колонну.

После врачебного осмотра новобранцев снова отвели в баню, начисто остригли головы и выдали форму: полосатую тельняшку, серую брезентовую робу — штаны и мешковатую рубашку, фланельку с большим воротом, суконные брюки, черный с блестящими пуговицами бушлат, шинель и бескозырку.

Фельдфебель построил новичков по ранжиру, произвел разбивку по взводам. Мои знакомые — Булатов и Шумов — оказались в третьем взводе, а я с земляком Двойнишниковым — в четвертом. На первых порах, однако, занятия проводились по отделениям. И тут я понял, что попал в полное подчинение командира отделения.

Унтер-офицер Каретников — высокий, сухой, со злым лицом — при первой встрече недружелюбно оглядел каждого из нас и объявил:

— Я ваш прямой и непосредственный начальник. Что захочу, то и сделаю. Без меня ни шагу. Запомните также: каждый из вас — матрос пятой роты Первого Балтийского флотского экипажа. А что такое матрос? Матрос есть самый низший чин на флоте. От него требуют честной службы царю нашему. А что такое честная служба? Это постоянная покорность. — Унтер неожиданно умолк и, перейдя почти на шипение, окончил: — Меня величать «господин унтер-офицер». Ясно? — Унтер ткнул в грудь одного из нас: — Повтори!

— Что повторить? — растерялся матрос.

— Дурак! Как меня величать?

— Господин унтер-офицер.

— Повтори!

Каретников заставил несколько раз повторить одно и то же, а потом резко оборвал:

— Не четко, голоса не слышу! Эх вы, лапотники! Я сделаю из вас настоящих матросов.

Мы приступили к изучению флотских чинов. Длинная иерархическая лестница, начиная от самого царя и кончая нашим унтером, никак не укладывалась в голове. Зубрили до отупения. Случалось, ошибались. И тогда Каретников учинял разнос, нередко оскорблял провинившегося. Не обходилось и без оплеух.

Чаще всех попадало Ивану Двойнишникову. Как-то после отбоя унтер-офицер заставил его произвести уборку парадного входа. Матрос почти всю ночь носил из кухни горячую воду, мыл широкие лестницы от подвальных помещений до чердака. А под утро крепко уснул, уснул так, что не услышал команды «Подъем». Унтер отхлестал матроса металлической цепочкой.

Строевые занятия проходили во дворе. Построение, соблюдение равнения, повороты на месте и на ходу делали с каким-то напряжением, боялись ошибиться. Подавая команды, Каретников зорко следил за нами. Чуть кто сбился, он подлетал, ругался, обзывал или бил.

Вскоре, правда, нас передали в подчинение унтер-офицера Скоркина. Горластый, широколицый Скоркин в отличие от Каретникова был разговорчивым. Но он разглагольствовал главным образом о священном писании, пытаясь внушить матросу, чтобы он был угодлив богу и царю.

— Службу блюсти надобно так, — говорил унтер, — чтобы богу угодно было.

В церкви, находившейся на территории флотского экипажа, Скоркин стоял впереди и вслух повторял молитвы. Он и матросов заставлял молиться вслух. «Это ничего, лишь бы не дрался, как Каретников», — говорили мы между собой.

На очередном богослужении наше мнение о Скоркине в корне изменилось. А дело было так. В церкви я стоял рядом с Двойнишниковым. И вдруг Иван шепчет:

— Простудился я, Митя. Голова трещит, боюсь, упаду.

Взглянул я на него: действительно, парня трясет лихорадка. Молча поддержал под локоть. По окончании молитвы из церкви вывел его. А тут Скоркин злыми глазами сверкнул:

— Что за разговор в церкви?! — набросился он на Двойнишникова. Услыхал, значит.

— Он заболел, господин унтер-офицер, — пояснил я.

— Молчать, болван! — рявкнул унтер на меня. — Тебя не спрашивают!

По характеру тихий, Двойнишников в растерянности молчал.

— А ну иди на плац, у бога грех замаливать!

Унтер заставил матроса маршировать по кругу. Закурил цигарку и покрикивал: «Шире шаг! Тверже шаг!» Не выдержал Иван, свалился без сознания. Увезли его в лазарет. Мы шептались, по углам, сравнивали двух унтеров и заключили: «Хрен редьки не слаще».

Строевые занятия продолжались, но уже в составе взвода и роты. Наконец на плац вывели батальон, которым командовал капитан 2 ранга Анжу. Это был горластый офицер, борода — лопатой.

Анжу часами гонял нас по площади. Он то забегал вперед колонны, то в хвост, требовал безукоризненного равнения и твердого шага. Приглядывался комбат не только к взводам и ротам, но и к каждому матросу. Нашей ходьбой он был явно недоволен. Однажды Анжу остановил строй, подскочил к правофланговому первого взвода Григорьеву и ни за что ни про что ударил его в подбородок.

Так мы узнали, что царский офицер, как и унтер, бьет матросов.

Вскоре я на себе испытал кулак царского сатрапа. Расскажу об этом подробнее.

Как-то стоял я дневальным в коридоре казармы возле входа в спальное помещение пятой роты. Холод был страшный. Чтобы немного согреть окоченевшие ноги, постукивал сапогами о цементный пол. Вдруг отворилась дверь, и в облаках морозного пара появился экипажный командир капитан 1 ранга Стронский. Я растерялся и окаменел перед таким большим начальником.

— Не слышу команды! — тихо промолвил он.

Я молчал, растерянно глядя на золотые вензеля его погон. Впервые мне пришлось дневалить, впервые передо мной так близко стоял капитан 1 ранга. «Что делать?» — промелькнуло в голове. А Стронский уставился на меня злыми, прищуренными глазами. Это продолжалось недолго. Появился дежурный по роте унтер-офицер Каретников и быстро, глотая окончания слов, отдал рапорт. Тут подошел и Анжу.

— Господин капитан второго ранга, как вы можете ставить такого дурака дневальным? — с иронией спросил Стронский, резко повернулся и ушел.

Лицо Анжу побагровело, борода вздрагивала. Он с презрением посмотрел на меня и ударил по лицу. Чувствую, кровь потекла по губам, подбородку, капает на цементный пол.

— На двенадцать часов под ружье! — отрезал Анжу и скрылся за дверью вслед за Стронским.

Всю неделю ежедневно стоял я по два часа под ружьем. После изнурительных строевых занятий мои товарищи отдыхали, писали домой письма, а мне приходилось брать на плечи мешок с песком, винтовку и неподвижно стоять у стены.

Измученные четырехчасовой муштрой, новобранцы возвратились в казармы. Каждый знал, что завтра особый день — день принятия присяги. После обеда в казарме появился командир роты лейтенант Ламанов, бывший до этого в длительном отпуске по болезни. Подтянутый и красивый, с закрученными усиками, он расположил к себе матросов. Его беседа была нам по душе. А говорил он о морской службе и славных русских флотоводцах, об Андреевском флаге, о предстоящей присяге.

Забегая вперед, скажу, что относился Ламанов к новобранцам по-отцовски, пресекал грубость. При нем даже унтер-офицеры приутихли.

Через непродолжительное время лейтенант всех нас знал в лицо, часто шутил, рассказывал интересные истории из жизни флота. Всегда подтянутый, лейтенант требовал от матросов знания службы, хорошей выправки. Когда замечал, что матрос плохо выполнял тот или иной прием, останавливал роту и приказывал виновнику выйти из строя.

— Что же это ты, браток, товарищей подводишь? Нельзя, нельзя так, — обычно говорил он.

Матрос становился в строй и изо всех сил старался четко выполнять каждый прием. Наша пятая рота стала заметно подтягиваться, а потом и заняла первое место.

День принятия присяги выдался пасмурным, но настроение новобранцев было праздничное. Мы были в новеньком обмундировании, в бескозырках с репсовыми ленточками.

В манеж прошли парадным шагом, где все одиннадцать рот построились в каре.

К месту церемонии прибыли начальники в парадных мундирах, священники, ксендзы, раввины и душпастыри мусульман. После молебна нам начали читать присягу, и тысячи матросов повторяли ее слово в слово.

А на следующий день мы начали готовиться к другому событию — царскому смотру. Матросы старались. Лейтенант Ламанов почти не разлучался с нами. Тренировал в ходьбе на плацу и беседовал в казарме. Начальство объявило ему, что если рота удержит первенство, то будет представлена царю.

В последний день перед смотром состоялась генеральная репетиция. Все роты вышли на Якорную площадь, где перед памятником адмиралу Макарову предстояло пройти церемониальным маршем.

— Вспомните, каким верным сыном отечества был этот замечательный флотоводец, — душевно произнес лейтенант. — Не подкачайте, братцы!

Матросы не подкачали. Наша пятая подтвердила репутацию лучшей.

В тот же день мы прибыли в Царское Село. Переночевали в Гусарских казармах, а утром построились на площади перед царским дворцом. Ждать пришлось чуть ли не до обеда.

Наконец раздалась команда, матросы как один взяли винтовки «на караул». В сопровождении свиты царь обошел колонны флотского экипажа, поздоровался с матросами. А я подумал: царь-то не такой величественный, каким представлялся, — небольшого роста, с рыжеватой бородкой. Вяло и невыразительно он говорил о службе отечеству и православной церкви.

Мы прокричали «ура», затем прошли церемониальным маршем и выполнили гимнастические упражнения.

На этом и закончился царский смотр. Представление же роты царю так и не состоялось. Впрочем, это огорчило лишь нашего ротного.

Наиболее грамотных матросов начали определять в школы, готовящие специалистов. Кронштадт был богат ими — артиллерийская, минная, водолазная, подводного плавания, рулевых, сигнальщиков… Я попал в учебный артиллерийский отряд, где готовили гальванеров (артэлектриков). Он находился в здании около Морского собора.

Будущих гальванеров разделили на группы с учетом общеобразовательной подготовки. Учебный план предусматривал следующие предметы: арифметика, грамматика, электротехника. Учили нас в основном унтер-офицеры.

Нашу вторую группу, в которую входили Мазуров, Ерофеев, Питляк, Талалаев и другие, возглавил Г. И. Иванов — стройный кареглазый унтер-офицер с черными усиками. Он плавал на многих кораблях Балтийского флота, хорошо знал службу и от матросов требовал строгого соблюдения дисциплины. Рассказывали, что на стрельбах на царский кубок унтер-офицер проявил себя, его заметил сам командующий — адмирал фон Эссен. С того времени он учил матросов гальванерному делу, а позже остался на сверхсрочную службу. На экзаменах по его предмету матросы всегда показывали твердые знания. К подчиненным он относился с уважением, но за нарушение уставных требований взыскивал строго.

Запомнился такой случай. В часы занятий матрос Кирьянов самовольно отлучился в город. За этот проступок унтер-офицер объявил ему взыскание — четыре наряда вне очереди. А в беседе с Кирьяновым сказал:

— За такие проделки в карцер сажают… Сейчас на флоте такое творится — за самовольство почти тысяча матросов арестована…

Это заявление ошеломило группу: за какое же самовольство арестованы матросы? Унтер-офицер уклонился от прямого ответа, сказал, что о нездоровых настроениях он обязан докладывать начальству.

Павел Мазуров, с которым у меня складывались дружеские отношения, проявил к сказанному особый интерес. Парень он что надо, вырос и работал среди шахтеров Юзовки. И теперь не упускал случая, чтобы поговорить с людьми, не избегая острых вопросов.

В то время наша учеба перемежалась с работой в порту, где грузили уголь на корабли. Труд этот крайне тяжелый, но мы охотно шли в порт. Удавалось заглянуть в отсеки броненосца, поговорить с матросами, бывавшими в дальнем плавании. Мазуров успел завести на кораблях друзей, через которых узнавал потрясающие вещи. Однажды он доверительно рассказал мне и Ерофееву о событиях, происходивших на Балтийском флоте в 1905 году, а также о том, что не так давно на флоте был раскрыт новый заговор.

— Наверняка это и имел в виду наш унтер, когда говорил о самовольстве, нездоровых настроениях и об арестах, — прошептал Мазуров. — Поняли?

…Занятия в отряде шли своим чередом. Интерес вызывали уроки унтер-офицера Иванова. Он популярно объяснял устройство электроприборов, рассказывал о морских походах, возбуждая у нас желание служить на флоте.

Весной 1913 года объявили: рота гальванеров продолжит занятия на корабле во время плавания. С ликованием встретили мы это известие. Но прежде надо было привести в порядок транспорт «Рига» — большое однотрубное судно. Оно стояло у пирса в гавани. Дней десять мы чистили трюмы, драили палубы, мыли каюты, подкрашивали борта и палубные надстройки. Установили двухъярусные койки и оборудовали каюты для классных занятий.

Наконец поселились на судне. Среди нас царило возбуждение, а когда вышли в море, все молодые матросы высыпали на палубу. Сбываются мечты! Люди, за редким исключением, не видели моря и теперь жадно вглядывались в безбрежный простор. Необыкновенно красивым показался закат: впереди, куда шел корабль, солнце медленно погружалось в море.

Я стоял как зачарованный. Кто-то легонько тронул за плечо. Поворачиваюсь: Фрол Талалаев, мой новый приятель. Полюбовались с ним закатом, предвещавшим хорошую погоду. Хорошо бы и служба была такой. Сохранится ли та атмосфера, которую создал в казарме унтер-офицер Георгий Иванович Иванов? Прошлись по кораблю, потом по трапу спустились вниз, в кочегарку. Там оказался Павел Мазуров. Он беседовал с полуголым кочегаром, присевшим на лоток. Тот, первым заметив нас, толкнул Мазурова локтем. Мазуров поднял голову, сказал:

— Это свои.

Собеседником Мазурова оказался матрос призыва 1909 года. Он плавал на крейсере «Богатырь», после заграничного похода в 1911 году его списали в 1-й Балтийский флотский экипаж; потом одну кампанию был кочегаром на блокшиве «Волхов». Роста невысокого, но крепкий, с большими мозолистыми руками, с коротко подстриженным чубом и чуть раскосыми глазами. Фамилия его Тихий — Василий Тихий. Мы познакомились.

— Вот так-то, браток. За пять лет службы приходится вот этими руками сотни тысяч пудов угля перевернуть. Жарища, дышать нечем, пот глаза выедает.

Я спросил Тихого насчет строгости на кораблях.

— Строгость не беда. Гнетет унижение. Э, да что там, сами узнаете, — махнул он рукой и пошел к напарнику.

Нам тогда показалось, что парень преувеличивает. Ведь на «Риге» мы не заметили той жестокости, какая была в казармах флотских экипажей.

Все в поту мы поднялись на палубу.

— Похоже, в уныние впал этот Тихий, — заметил Фрол.

— Не спеши с оценкой, — ответил Павел. — У моего земляка есть чему поучиться.

Пройдет немного времени, и мы убедимся: Василий Тихий — верный товарищ!

На рассвете, бросив якорь, «Рига» стала на Ревельском рейде. Началась однообразная жизнь. Совсем близко Ревель (ныне Таллин). Кажется, полетел бы туда, на аллеи приморских бульваров, но судно от берега отделяет широкая полоса воды, а крыльев у матроса нет.

Справа как на параде выстроились на рейде стальные красавцы Балтийского флота — крейсеры «Рюрик», «Адмирал Макаров», «Баян», «Богатырь» и «Олег». По обе стороны крейсеров выбрасывают в небо легкие прозрачные дымки эскадренные миноносцы, плавучие краны, минные заградители, транспорты. Ежедневно к «Риге» швартуются баркасы и паровые катера с других кораблей эскадры и, как муравьи, растаскивают во все стороны содержимое ее трюмов.

Властной рукой Петра I на флоте раз и навсегда заведена пружина: ровно в четыре утра на палубе появляется вахтенный начальник. Принимая вахту, он последовательно осматривает корабль. В эти же минуты дежурный по низам обходит помещения для команды. На всех кораблях бьют склянки. Пять часов. Играют побудку.

Матросы буквально вылетают на палубу, строятся поротно. В измятой рясе, с большим крестом на груди появляется священник. На всех кораблях эскадры вахтенные начальники командуют:

— На молитву — шапки долой!

Матросы вразнобой затягивают молитву. Каждый знает, что через несколько минут можно будет поговорить, посмеяться за утренним чаем. Чай особенный, матросский — «морцовка», своеобразное месиво горячего чая, сухарей и сливочного масла.

Еще не допита кружка, как горны сзывают людей на работу. Начинается приборка. Босые, в парусиновых брюках, закатанных до колен, в тельняшках, матросы натирают палубу, из шлангов поливают ее водой, отжимают воду швабрами. Слышатся команды:

— Нажми, нажми, ребята! Еще раз окатить!

После приборки играют «большой сбор». На палубу снова выскакивают матросы и строятся вдоль бортов. Офицеры также становятся на свои места, появляется командир корабля Старк. Уверенной походкой хозяина идет он на шкафут, принимает рапорты от офицеров разных служб. Командир здоровается…

Только утихли дружные матросские голоса, вахтенный начальник командует:

— На флаг и гюйс!.. Смирно!

Все замирают. Барабаны отбивают дробь, матросы и офицеры всех кораблей снимают бескозырки и фуражки.

Флаги останавливаются у клотиков. Ветер треплет белые с синими андреевскими крестами полотнища.

Для экипажа начинается новый рабочий день, а для нас — занятия. И только вечером удастся посмотреть на город и на корабли, стоящие на рейде.

Мы находились на рейде несколько недель, продолжая настойчиво изучать сложную флотскую специальность. Только теперь классные занятия подкреплялись практикой, различными учениями. Каждый день мы разбирали и собирали тот или иной прибор, следили за его действиями. Наши знания расширялись, а вместе с тем крепла дружба, росло доверие друг к другу.

А когда выпадала свободная минута, возникали и откровенные разговоры. Я, например, рассказал Мазурову о ссыльных в нашем Тотемском уезде.

— Так это ж за политику. Небось и с Юзовки к вам попадали. — И он с жаром стал говорить о выступлениях шахтеров в период революции 1905–1907 годов.

В одно из воскресений, получив увольнительные, Мазуров, Питляк, Ерофеев, Талалаев и я решили побродить по городу, посидеть в закусочной. Но, сойдя на берег, Мазуров предложил другой план: совершить лесную прогулку. Сказал, что это приглашение его земляка — Василия Тихого. «Жалеть не будете», — добавил он.

Мы согласились. И вот уже миновали завод «Вольта», около «Балтийской мануфактуры» углубились в лес. Нас встретили Тихий и двое рабочих, провели на поляну, где расположились на траве человек тридцать-сорок матросов и рабочих. На ветке дерева колышется красный флаг. Мы тоже присаживаемся на траву.

Вперед вышел человек с пышными усами, сказал о цели сбора: решено отметить седьмую годовщину восстания экипажа крейсера «Память Азова». Это восстание произошло здесь, в Ревеле, всего год спустя после знаменитого восстания черноморского броненосца «Потемкин». Царские власти жестоко подавили его. Возле крепостной стены расстреляли восемнадцать матросов. Название корабля заменили на «Двину», стремясь этим вытравить из народной памяти непослушный корабль. Но мы не забудем революционного подвига крейсера «Память Азова», поднявшего Красный флаг.

Собрание приняло решение — помнить героев, идти их путем.

Эта сходка запомнилась мне на всю жизнь, она явилась для меня первым уроком революции.

Для дальнейшего прохождения практики гальванеров перевели на линейный корабль «Император Павел I», поразивший нас своей громадностью, чистотой и блеском. После общего ознакомления с кораблем, продолжавшегося два дня, мы приступили к более детальному изучению электроприборов корабельной артиллерии. Наш унтер-офицер Иванов свободно ориентировался в механизмах, не только рассказывал, во и показывал, как действует тот или иной прибор.

Приглядываясь к экипажу, мы заметили, что матросы чем-то возбуждены. При встречах говорили чуть ли не шепотом, оглядываясь по сторонам. А заметив офицера, тут же расходились. В чем дело? Выяснить удалось не сразу: матросы линкора держались от нас в стороне.

Случайно я стал свидетелем такой сцены. На баке возле фитиля о чем-то беседовали два матроса. К ним незаметно подкрался вахтенный начальник и стал подслушивать. И вдруг он выхватил изо рта окурок и ткнул в шею матроса. Тот вскрикнул от боли, а вахтенный обозвал матросов баранами, пригрозил карцером и удалился. Я подошел к пострадавшему, выразил сочувствие. Держась рукой за обожженное место, он тихо произнес:

— Папиросы гасят о матросские шеи… Одних посадили в тюрьму, а нас запугивают.

На шканцах появился старший офицер, и наш разговор прекратился. Но я рассказал своим друзьям об этом эпизоде. Чуть позже нам станет известно, что на кораблях флота произошли аресты — под стражу взято более 700 матросов, в том числе 14 человек с «Павла». Почти год шло следствие, и теперь по приказу командующего военно-морскими силами 52 матроса были преданы суду. Слух об этом страшном приказе (№ 191 от 29 марта 1913 года) разнесся по всему флоту.

Так вот чем взбудоражены матросы, вот о чем ведут разговоры, которые офицеры пытаются пресечь.

Понимая, что одной строгостью матросов не усмирить, командование флота прибегало и к другим мерам: корабли все чаще выходили в море, где отбивали условные минные атаки, тушили «пожары», заделывали «пробоины». Было объявлено о проведении артиллерийских стрельб на царский кубок.

Павел Мазуров, Иван Питляк, Фрол Талалаев и я несли службу на центральном посту. Здесь мы наблюдали умелые действия дальномерщика Павла Дыбенко. Он отличился на стрельбах по плавучим щитам, когда без боязни внес поправки в неточные команды самого командующего флотом барона фон Эссена, в результате чего мишени были поражены. Адмирал наградил матроса серебряным рублем на водку и усмехнулся:

— Тебе или на моем месте быть, или в тюрьме сидеть!

— Есть, ваше высокопревосходительство!.. Можем и то, и другое делать! — отчеканил Дыбенко.

Вечером Мазуров сказал нам:

— Ну и служака этот дальномерщик. Видали, с каким ретивым видом серебреник принял, а?

Мы поддакнули. Откуда нам было знать, что его рвение в службе было своего рода маскировкой. Дыбенко умело прикрывал свою конспиративную революционную работу. Все это откроется нам позже, когда он станет руководителем Центробалта, бесстрашным вожаком балтийских моряков. У нас будут встречи с ним, о чем я еще расскажу.

В июне 1913 года нас вернули на «Ригу». К тому времени закончился в Кронштадте суд над матросами. Поразила чрезмерная суровость приговора: двадцать одного матроса решено было расстрелять, остальных отправить на разные сроки на каторгу и в тюрьму. На флоте, хотя и не в открытую, выражалось сочувствие осужденным. Только рьяные службисты унтеры налево и направо кидали фразы: «Правильно осудили! Нехай не подымают руку на царя». А после того как казнь заменили пожизненной каторгой, они стали говорить: «Царь-батюшка за народ, не дает морячков в обиду».

Как-то под вечер я оказался в фонарной. Здесь собрались несколько матросов, среди них были кочегар Василий Тихий и ученик-гальванер Павел Мазуров.

— Орут холуи: «Царь помиловал!», — говорил Тихий, — не верьте… Царь просто испугался питерских рабочих и студентов, которые выступили в защиту моряков.

Кочегар Тихий еще более вырос в наших глазах.

Усиливая репрессии, царские власти продолжали прибегать к мерам, отвлекающим матросов от острых вопросов политики. Надо полагать, именно с этой целью было предпринято и дальнее плавание эскадры. Матросы не без энтузиазма встретили приказ. Кому не хотелось повидать Англию, Францию!..

Правда, на «Риге» матросы было приуныли, когда это судно вместо заграницы вдруг направили в Кронштадт. Мы авралом грузили продовольствие, уголь, питьевую воду. Но вскоре выяснилось, что все эти запасы для эскадры. Ага, значит, и «Рига» пойдет в поход! И люди работали не покладая рук.

21 августа 1913 года. Утром на флагманском корабле — крейсере «Рюрик» — к клотику мачты поползли сигналы: сняться с якоря! Ожил большой рейд, со всех сторон послышался скрежет якорных цепей, стук, гром, завывание сирены. Корабли оставляют Ревель.

Эскадра строится в кильватерную колонну. «Рига», нагруженная продовольствием, углем и пресной водой, замыкает походный ордер.

Необъяснимая печаль тревожит сердце каждого матроса, когда позади в утреннем тумане остаются берега родины. Корабли идут двенадцатиузловым ходом. На марсах сигнальщики принимают команды флагмана.

Вот уже далеко за кормой остался остров Даго. Будущие гальванеры впервые вышли из Финского залива на морские просторы. Балтика встретила не очень ласково. Под вечер погода испортилась, море заволновалось.

На верхней палубе — никакого движения. Только на ходовом мостике стоят вахтенный начальник, сигнальщик, да штурман прохаживается от борта к борту. На баке ко мне подошел Павел Мазуров.

— Погляди-ка! Это тебе не Финский валив. Там на каждом шагу то остров, то мель, а здесь ширь…

Он помолчал, уставившись в туманную даль, затем начал рассказывать о жене и дочери, которые остались в Юзовке, об угольных шахтах, о жизни шахтеров.

А море все то же — густо-синее, с белыми завитками на волнах, горизонт в дымке. Ни лодки, ни паруса. Только чайки без устали кружат над нами, то обгоняя корабль, то, пугаясь черного дыма, клубами вырывающегося из трубы, отлетая в сторону. Ветер пронзительно свистит в вантах.

— Пойдем, тут холодно…

Мы пошли к люку, а через минуту я прилег. Покачивание корабля убаюкивало. Я и не заметил, как задремал. Вдруг словно что-то обожгло мне плечи. Я вскочил и больно ударился обо что-то головой.

— Делать нечего? — кричал боцман Симак. — Я сейчас найду всем работу! Марш!

Перед ним стояли Питляк и Талалаев. Они, наверное, так же, как и я, отдыхали.

Боцман повел нас в трюм, открыл дверь рефрижератора и приказал сложить в штабеля бычьи туши. А чтобы холод не выходил, наглухо закрыл за собой дверь. Очутившись в большом помещении с температурой ниже нуля, мы постояли, дрожа от холода, а потом начали перетаскивать с места на место тяжелые туши. Больше трех часов наводили порядок в рефрижераторе. Мы понимали, что вся эта затея с тушами просто прихоть боцмана.

Когда боцман открыл дверь холодильника, от нас шел пар. Симак, довольный, подкрутил усы.

— А ну, салаги, наверх! Поверка скоро.

Мы выбрались на палубу, когда на море спускалась ночь. Слева мерцал маяк. В большом корабельном колоколе звенел ветер. Команда выстроилась на вечернюю поверку. Боцман называл фамилии, и матросы автоматически отвечали: «Есть!»

Поверка закончилась, слышится команда:

— На молитву — шапки долой!

Через десять — пятнадцать минут все умолкает. Только в кают-компании засиделось несколько офицеров. Они рассказывают разные приключения, случавшиеся с моряками в дальних плаваниях.

В другом конце корабля, в полутьме, за котлами, возбужденно разговаривают нижние чины — это кочегар Тихий собрал своих единомышленников. У них тема беседы куда важнее: о правах граждан, о том, кому должна принадлежать власть в России.

Солнце еще не взошло, но горизонт за кормой транспорта уже порозовел. Рядом — датские и немецкие территориальные воды. Слева показался берег. Он еще расплывчатый, местами вырисовывается темной полоской или совсем исчезает.

На «Риге» утренняя приборка. Матросы в закатанных до колен брюках, босые, «лопатят» и поливают палубу водой, надраивают медяшки. Вокруг оживление, слышатся окрики боцманов. Вдруг работы приостановились. Матросы, кто с чем был, застыли на месте: слева, освещенный яркими лучами солнца, показался берег. От него, наперерез нашему курсу, медленно двигался удивительный, не похожий на другие, большой пароход, на котором стоял под парами паровоз с прицепленными к нему вагонами.

— Большой паром. Соединяет Германию с Швецией, — объяснил кто-то из бывалых матросов.

Ученики-гальванеры загляделись на него как на чудо.

— Чего зенки вытаращили? А ну поддай! Еще раз окати! — засуетились боцманы.

Снова на палубе закипела работа. А берег, казалось, наступал на море. Появились рыбацкие поселки и портовые города Германии, по морю сновали пароходы, катера, парусники. «Рига» входила в пролив шириной в сорок, а в некоторых местах — и более километров. Он отделяет датские острова от материка. Матросы могли бы часами стоять возле бортов и смотреть на первую увиденную ими чужую страну…

После утреннего чая свободные от вахты гальванеры учебно-артиллерийского отряда идут в кубрики и несколько часов зубрят электротехнику, физику, устройство всевозможных машин и механизмов.

Перед обедом, когда солнце над кораблем стояло чуть ли не в зените, матрос Мижлюля примостился на чугунном кнехте и, болтая ногами, рассуждал:

— Ты понимаешь, Дмитрий, перед богом все люди равны, а поэтому не может быть ни начальников, ни подчиненных. Каждый должен быть себе начальником — вот как я понимаю свободу.

— А кто же тогда будет управлять государством?

— Народ! — уверенно ответил Мижлюля.

Подошел боцман Симак. Он презрительно смерил глазами Мижлюлю и, насупив брови, крикнул:

— Расселся на кнехте, как торговка на базаре! Марш отсюда!

Мижлюля соскочил с кнехта, но только боцман отошел, как он снова уселся.

— Собака!.. Все ему не так. Как только избавиться от этого гада?

Подошел Василий Тихий. Он улыбнулся, а Мижлюля вдруг отвернулся и умолк.

— Что, друг? Дорогу ищешь? Нет ее у анархистов. Нет и быть не может. Только общая борьба рабочих и крестьян гарантирует победу и настоящую свободу.

— А я не хочу, чтобы мной командовали, — огрызнулся Мижлюля.

Спор обострился, и я понял, что это столкновение между ними — не первое. Тихий отстаивал свою точку зрения с железной логикой человека, непоколебимо убежденного в своих взглядах. Он был рьяным противником дисциплины палочной, дисциплины господства одних и угнетения других, насаждавшейся на флоте. Вместе с тем подчеркивал:

— Рабочим и крестьянам нужна своя, товарищеская дисциплина, помогающая освобождению от эксплуатации, нужны свои руководители.

Увы, Мижлюля вообще не признавал каких-либо авторитетов, сбивался на каждом слове, то и дело повторял, что перед богом все равны.

— Оставь ты своего бога! Хватит мне и двух ежедневных молитв, предусмотренных корабельным уставом, — махнул рукой Василий. — Пойдем, Иванов, пора отдыхать.

«Рига» изменила курс и пошла на запад. Около двух суток петляла наша эскадра между Ютландским и Скандинавским полуостровами. Позади остались Каттегат и Скагеррак — широкие проливы, отделяющие Данию от Швеции и Норвегии.

Когда «Рига», находясь в кильватерном строю эскадры, выходила из Скагеррака, нас обогнал немецкий эскадренный миноносец. Он шел двадцатипятиузловым ходом, расстилая по морю тяжелые черные тучи дыма. Корабль быстро исчез за горизонтом, но часа через два показался снова. «Рига» дала встречный гудок и в знак приветствия военного корабля первой приспустила флаг. На эскадренном миноносце ответили тем же.

Северное море оставило неприятные воспоминания. Больше суток свирепствовал такой шторм, какого мы еще не видели. И только когда входили в Па-де-Кале, море начало утихать.

На горизонте забелели крутые меловые берега Англии. Команда корабля и матросы учебно-артиллерийского отряда повеселели. Они наводили порядок на судне, устраняли следы недавнего шторма. Уже хорошо видно прибрежные скалы, к которым прижалась кучка домиков. Они то появлялись над гребнями волн, то исчезали за водяными валами.

— Что это за город? — спросил я матроса из команды.

— Дувр!

Я посмотрел налево. В противоположной стороне маячили берега Франции. Судно повернуло к английским берегам. Вот остался позади остров Уайт.

2 сентября «Рига» вошла в гавань и бросила якорь. Здесь уже находилась вся наша эскадра. На английских кораблях оркестры исполняли русский гимн. На русских и английских кораблях выстроились вдоль бортов шеренги матросов. Пока мы становились на якорь, церемония приветствия окончилась.

Портленд — английская военно-морская база с сухими доками и другими портовыми сооружениями. На рейде линкоры, крейсера, эскадренные миноносцы. Возле причалов стоят под погрузкой торговые суда, но исключительно английские. По рейду снуют баркасы, паровые катера, пароходы. Над бухтой возвышается гора, поросшая редкими кустами и деревьями. У ее подножия ютятся небольшие чистенькие домики.

На следующий день вместе с другими матросами я получил увольнение на берег. Когда впервые ступаешь на британскую землю, бросается в глаза чопорность и самодовольство обывателей. На иностранцев смотрят несколько пренебрежительно.

Прогуливаясь без определенной цели по улицам Портленда, я, Мазуров и Питляк зашли в район, где в небо упирались высокие трубы цементных заводов. Припорошенная тонкой серой пылью, эта часть города выглядела куда беднее. Прохожих мало. Что за народ, как он живет, какие у него обычаи — мы не могли понять, не зная языка.

Неподалеку от порта заглянули в харчевню. Она мало чем отличалась от тех, которые мы посещали в Ревеле и Кронштадте. Там мы увидели матросов с «Риги» и других кораблей нашей эскадры. Они уютно разместились за столиками в кругу английских моряков.

Мы тоже подсели к ним. Оказалось, что один из английских моряков немного говорил по-русски. Он бывал в Ревеле, Петербурге, Архангельске и в других портах России.

— У вас есть хозяин, у нас есть хозяин; у вас есть рабочий и матрос, и у нас есть. Плёхо, везде плёхо, — старался объяснить он, что и в Англии тоже есть богатые и бедные.

Хотя моряк уже изрядно захмелел и плохо выговаривал слова, мы понимали, что в Англии все же несколько лучше, чем у нас. Здесь на фабриках и заводах работают не по десять — двенадцать, а по восемь часов. У рабочих есть свои клубы, где они могут открыто собираться.

Через два дня мы вновь отправились на берег. В этот раз общественность близлежащего города Уэймута пригласила русских моряков в гости. С наших кораблей туда отправилось более тысячи матросов и офицеров. Шли ротными колоннами с духовым оркестром. Улицы Портленда были запружены горожанами, приветствовавшими гостей.

В центре города в большом деревянном театре, украшенном русскими и английскими флагами, в честь нас был дан концерт, демонстрировался кинофильм. А в фойе хозяева угощали русских матросов английским пивом. Были здесь и английские моряки. Некоторые из них надевали наши бескозырки и по нескольку раз становились в очередь к буфету.

Во втором часу ночи гулянья закончились, и мы направились в Уэймутский порт, где нас ждали паровые катера. Большое впечатление произвело на нас посещение Уэймута. Тяжелая служба, пощечины боцманов, придирки офицеров — все это как-то сгладилось, потеряло остроту. Вот так бы все время путешествовать по разным странам, морям и океанам. Те из матросов, кто побывал в Лондоне, привезли всевозможные сувениры.

Слева, будто затянутые прозрачной синеватой дымкой, — берега Франции. Вторые сутки «Рига» идет на юго-запад. Однообразие жизни на корабле нарушается только тем, что иногда встретим «купца» или рыболовную шхуну.

Мы входим в залив Ируаз. В живописной бухточке под горой Сен-Мишель раскинулся Брест. На рейде стояли расцвеченные флагами наши корабли. «Рига» тоже бросила якорь. Началась приборка. Матросы с интересом посматривали на берег.

Ко мне подошел Степан Чирков — матрос с «Риги». Еще в Ревеле нас познакомил Василий Тихий, и тогда же выяснилось, что Степан — мой земляк. Мы иногда встречались, вспоминали наш северный, вологодский край. За время похода мы сдружились. Поэтому я не удивился, услышав, что он хочет поделиться со мной мыслями об одном очень важном деле.

— Завтра на берег пойдем, — сообщил Чирков. — Так вот тебе письмо. Будешь, может, дома, передашь, а не будешь — отправь почтой. Я остаюсь во Франции…

Я ждал чего угодно, только не этого.

— Не дезертирую, Митя, нет. Не смотри на меня такими глазами. Я еще вернусь на флот, вернусь в наш Кронштадт, но позднее. Если же останусь на корабле — арестуют. Точно знаю. Меня вызывал к себе сам Старк, был разговор… А ты ведь знаешь: никакой я не преступник…

На второй день я побывал в Бресте и, хотя имел увольнительную всего на два часа, много чего увидел. Здесь очень редко встречались напыщенные господа, которые презрительно мерят тебя взглядом. Французы — разговорчивые, гостеприимные люди. Да, Франция интересная страна, особенно ее трудовой народ. Как радостно, как приветливо встречали портовые рабочие русских матросов! И мы, хотя разговаривали на разных языках, отлично понимали друг друга.

Быстро пролетело два часа. Я возвращался в порт. На причале собралась толпа французов. С негодованием наблюдают они непривычную для них картину: капитан 1 ранга Небольсин остановил матроса, который второпях не отдал ему чести. Матрос вытянулся перед ним.

— Мерзавец! Напился, наверное, как свинья?

Небольсин ударил матроса по лицу белоснежными лайковыми перчатками, которые держал в руке, затем повернулся к унтер-офицеру, стоявшему в стороне, и крикнул:

— Унтер-офицер! Как можно?..

Откуда-то появился лейтенант. Небольсин обругал и его, приказав немедленно отправить виновных в карцер.

Французы, собравшиеся на пирсе, возмущались, возбужденно переговаривались между собой. Пожилая француженка, наблюдавшая эту сцену, то и дело повторяла:

— Quel despote affreux!..[2]

Я не понимал слов, но до сознания моего дошло, что женщину поразила сцена грубой расправы над матросом. Да разве только ее одну? Даже мы, матросы, привычные к подобному, восприняли этот случай как унижение чести моряка русского флота.

Через полчаса я был на «Риге». Первым меня встретил Степан Чирков:

— Не повезло. Сегодня не пустили. Но я все равно уйду…

Вскоре его отозвали трюмный матрос Козлов и наш гальванер Пахолков. Уже на ходу он бросил мне:

— Держись, Дмитрий! С Василием связь держи. Он хороший человек…

Втроем они отошли на шкафут, присели за шлюпкой а долго о чем-то разговаривали.

Утром командир корабля приказал перекрасить «Ригу». Мне выпало красить якорный канат. Устроившись на подвесном стульчике, я покрывал черным лаком одно за другим пудовые звенья. Незаметно спустился к самой воде. Когда докрашивал последнее звено, с палубы предупредили, что подходит катер. Не успел я оглянуться, как из-за правого борта вынырнул катер и с силой ударился в канат. Я почувствовал боль в ноге и плюхнулся в воду. Опомнился на палубе, когда меня несли в судовой лазарет. К счастью, кости остались целы, но несколько дней довелось пролежать под наблюдением врача. А на берегу в это время проходили массовые гуляния. Вечером над рейдом сверкали разноцветные огни фейерверков, тысячи корабельных электроламп.

От берега к кораблям все время курсировали баркасы. Но неожиданно нижних чинов перестали пускать в город. Прошли слухи, что много матросов не возвратились на корабли. С нашей «Риги» исчезли Козлов, Чирков, Пинчук и гальванер Пахолков. Может, именно поэтому адмирал фон Эссен приказал срочно оставить благодатную Бретань.

12 сентября эскадра оставила Брест, обогнула мыс Сен-Матье и взяла курс на северо-запад. Прошли Нормандские острова, полуостров Котантен, а я все еще находился в лазарете. Единственным утешением оставались книги, которые давал читать судовой фельдшер.

Едва покинули Па-де-Кале, как погода начала резко меняться. Подул северный ветер, над водой поплыли густые облака тумана. Днем и ночью на кораблях монотонно отбивали рынду. Когда приближались к Скагерраку, туман рассеялся. Эскадра, сделав ряд учебных эволюций, разделилась на два отряда. Крейсерский отряд направился на север, а отряд линкоров и «Рига» — к берегам Норвегии.

«Рига» запетляла в фиордах и вошла в бухту, где уже стояли на якорях корабли «Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Слава» и «Цесаревич». По берегам бухты меж сосен и елей раскинулся небольшой городок Кристиансан.

Здесь мы простояли двое суток. Имея уже печальный опыт, офицеры отпускали на берег небольшие команды, назначая старшими унтер-офицеров. Суровые норвежские берега не очень манили к себе. И все-таки я жалел, что из-за увечья не смог побывать в Кристиансане.

18 сентября снялись с якоря. В море нас ждал крейсерский отряд, который, как выяснилось, побывал в норвежском порту Ставангер. Под флагом адмирала фон Эссена вся эскадра быстро прошла Скагеррак, Зунд и вошла в балтийские воды. 26 сентября «Рига» бросила якорь в Кронштадтской гавани.

«Рига» ошвартовалась к стенке причала на зимовку. Мы провели последний аврал — засыпали угольные ямы — и стали ходить на занятия в отряд гальванеров. В связи с окончанием плавания на судне состоялся большой молебен. На молебне и слова не было сказано о матросах, оставшихся на чужбине. Предпочитало умалчивать об этом и начальство. Но в матросских кубриках разговор шел бурный. Все понимали, что покинуть экипаж могли лишь люди, доведенные до отчаяния. «Когда же в царском флоте перестанут издеваться над нижними чинами?», — спрашивали мы друг у друга.

Гальванеров перевели на крейсер «Диана», стоявший на ремонте.

Началась очередная демобилизация. Балтийский флот провожал моряков, которые прослужили по пять лет. Когда от бортов отваливали баркасы с матросами, отправлявшимися в запас, на всех кораблях играли духовые оркестры, гремело дружное «ура».

На «Диане» проводы проходили без какой-либо торжественности — ремонтные работы не приостанавливались ни на один день. Матросы с чемоданами и сундучками на плечах спускались по трапу. Мы махали им вслед бескозырками.

И опять застучали молотки, завизжали пилы. Вечером к нам в гости пришел с «Риги» кочегар Василий Тихий. Его тоже уволили в запас. Он попрощался с нами, а потом отозвал Мазурова и Ерофеева и долго с ними о чем-то разговаривал. Перед вечерней перекличкой мы проводили своего друга на пирс и пожелали ему счастливого пути.

Потянулись серые, ничем не приметные дни. На корабле было много рабочих судоремонтных мастерских — слесари, токари, электрики. Их присутствие вносило разнообразие в нашу жизнь с ее воинским распорядком, даже дисциплина от этого казалась не такой строгой. Рабочие помогали нам наладить тесную связь с городом, приносили свежие газеты, среди которых попадалась и «Правда».

Во время прогулок в город матросы заходили к рабочим в гости, сидели возле горячего самовара, беседовали о положении на флоте, об условиях жизни рабочего люда, затрагивали и политические вопросы.

На «Диане» мне опять не повезло. Во время аврала ушиб ногу, которую на Брестском рейде придавил мне катер. Пришлось несколько дней пролежать в лазарете. Здесь я познакомился со старшим санитаром матросом 1-й статьи Павлом Дмитриевичем Мальковым. Он на два года раньше попал на флот. До этого был рабочим, много читал, много видел. И на корабле, работая санитаром, увлекался книгами. Мальков дал мне почитать брошюру Плеханова «Социализм и политическая борьба». Общий характер теоретических проблем, которые рассматривались в брошюре, оказался мне не по зубам. И все же многое я понял. Мальков сразу вырос в моих глазах — вон какие серьезные книги читает! (О том, что Павел Дмитриевич член партии с 1904 года и участник первой революции, я узнаю позже, когда он станет членом Центробалта, комендантом Смольного и затем Кремля.)

Мальков познакомился с Мазуровым, Талалаевым и Ерофеевым, приходившими проведать меня. А когда я поправился, устроил нам встречу со слесарем-монтажником, которого все звали дядей Макаром.

Дяде Макару было лет пятьдесят, у него было типичное лицо рабочего-металлиста. Ходил он в неизменной черной фуражке с небольшим козырьком. Поговаривали, что когда-то он служил на флоте и даже был награжден тремя Георгиевскими крестами. Мы не раз бывали у нового знакомого дома, слушали его беседы о событиях 1905 года. Дядя Макар убежденно говорил о силе рабочего класса и крестьянства, если они объединятся, о расколе социал-демократической партии, о большевиках в их вожде Ленине.

Наступил март. Заканчивался ремонт корабля. Вместе с командой крейсера мы грузили уголь, боеприпасы, а потом драили палубу, медяшки, красили якорные цепи. «Диана» готовилась к плаванию. А мы, ученики-гальванеры, забрали свои пожитки, распрощались с матросами и перебрались на берег.

Отгремели пасхальные салюты, и настало долгожданное время — мы сдали экзамены, получили назначения. Нас выстроили в большом зале и прочитали приказ. Кирьянову, земляку моему, пришлось ехать на Дальний Восток, Шумова приписали на крейсер «Олег», Булатова оставили в школе. Он будет учиться по специальности на унтер-офицера. Одних матросов направили на Черное, других — на Каспийское море. Тридцать четыре гальванера, в том числе и меня, отправили в Петербург проходить службу на строящихся линкорах.

Прощаемся с Кронштадтом, с товарищами. 25 апреля в пять часов вечера на колесном пароходе «Русь» оставляем Кронштадт. На исходе дня мы были уже в столице. В Крюковских казармах нас построили в шеренги. Тех, что стояли в первой, назначили на линкор «Севастополь», а во второй — на линкор «Гангут». Я, Ерофеев, Талалаев, Мазуров, Попов, Мижлюля попали на «Гангут». «Севастопольцев» куда-то отвели, а мы остались в казармах.

Проходит день, другой, но о линкоре «Гангут» никто не упоминает. Мы решили, что о нас просто забыли. Именно в эти дни на Кронштадтский рейд прибыли заграничные гости. Посреди Невы, в центре Петербурга, бросил якорь крейсер Нидерландского королевства. Английский адмирал Батти привел сюда целую эскадру. Пожаловал в гости и президент Франции Пуанкаре.

Петербург ликовал. На Неве — наши и зарубежные корабли, украшенные разноцветными флагами, набережные забиты народом. Французские матросы в синих беретах с красными помпонами прогуливаются в обнимку с нашими моряками, заносчивые англичане хохочут с питерскими девчатами. Кипел людским водоворотом большой, шумный город, и нам было трудно разобраться в этой сумятице. Иногда в шумную сутолоку улиц врывалось цоканье подков. Это эскадрон конной полиции спешил куда-то на окраину. Оглядывались, перешептывались прохожие — оказывается, рабочие бастуют.

— Где? Много их?

— Да, много. На Трубном, Лесснера и еще где-то. На Ижорском совсем прекратили работу. С плакатами на улицу вышли, но полиция преградила путь. Стрельба такая поднялась, — рассказывала какая-то женщина. — Господи, хоть бы убитых не было…

В казарме весь вечер обсуждали эти события. А ночью нас подняли по тревоге. До станции Охта шли пешком, а там сели в поезд и приехали в Колпино. Мы оказались у Ижорского завода, находившегося в подчинении морского министерства. Кроме гальванеров здесь были матросы, списанные с разных кораблей. Люди зароптали: «Мы не жандармы, а моряки! Усмирять рабочих не будем!»

Убедившись в нашей непреклонности, начальство вынуждено было вернуть нас в казармы. Матросы чувствовали себя победителями.

За нами прибыл гальванерный унтер-офицер Андрианов — бывалый моряк, служивший до этого на броненосце «Цесаревич». Его года на два раньше, чем нас, призвали на службу. Он сразу понравился нам своей простотой, тем, что не был спесив, не придирался к мелочам. Мы тут же отправились на Галерный остров, где у стенки канала стоял «Гангут»[3]. Он был совсем мало загружен, поэтому железный корпус его высился над водой. Две громадные дымовые трубы корабля, казалось, упирались в облачное небо.

Верхняя палуба корабля была завалена железом разных профилей, валами, шестернями, деревом. Линкор достраивали ускоренными темпами. Всех гальванеров во главе с унтер-офицером Андриановым включили в бригаду электриков, которой руководил щуплый, невысокого роста рабочий Иваненко. Ему было уже за сорок. В молодости он работал на шахтах Юза подрывником. Эта опасная профессия оставила на лице у него след: множество синеватых точек и широкий шрам, перерезавший лоб и щеку. Иваненко рассказывал, как после преждевременного взрыва его в бессознательном состоянии подняли на-гора. Несколько месяцев он болел, а потом сменил профессию и вот уже более пятнадцати лет работает на заводе «Гейслер и К°» электриком.

Ежедневно в девять часов утра гальванеры приходили на работу на корабль. Трудиться приходилось много. Мы были полностью освобождены от экипажной муштры, караульной и внутренней службы в казармах.

Матросы завели дружбу с рабочими, знали все новости большого города, в их руках часто можно было увидеть популярную тогда газету «Трудовая правда». Мазуров, как бывший шахтер, сдружился с Иваненко. Мы с товарищами бывали у него на квартире, разговаривали о всякой всячине. Иваненко как-то рассказал, почему рабочие не отступают от требований 1905 года и что именно под этими лозунгами теперь продолжаются забастовки на многих заводах и фабриках России. От Иваненко мы узнали о массовом выступлении бакинских рабочих, о решении большевиков поддержать эту забастовку.

Не менее пылким агитатором среди нас был и электрик Васильев. Он долго присматривался к нашему унтер-офицеру, «прощупывал» его, а когда узнал, что Иван Павлович Андрианов еще на учебном судне «Петр Великий» связал свою судьбу с большевиками, что только поэтому его списали с броненосца «Цесаревич», стал приглашать и его на рабочие сходки, которые нелегально устраивались в глубоких трюмах недостроенного корабля.

Однажды собрались рабочие на верхней палубе. Мы в это время монтировали приборы на центральном посту. Вбегает Мазуров.

— Давай, братва, на сходку!

Когда мы поднялись на палубу, там уже было человек пятьсот. Над толпой заводских рабочих и матросов в грязных лоснящихся робах поднялся опрятно одетый юноша. Внешним видом он смахивал на конторского чиновника, каких часто встретишь и на территории завода, и на палубах корабля. Юноша сорвал с головы фуражку и стал с гневом говорить о жестокостях царизма, о бесправии рабочего класса, о безземелье крестьян.

— Двенадцать тысяч путиловцев собрались во дворе на митинг, а после митинга на безоружных рабочих напали конные жандармы, — возмущался юноша. — Топтали людей, били плетками. А когда рабочие стали обороняться, ответили залпом из винтовок. Товарищи! На Путиловском двое рабочих убито, пятьдесят ранено. Когда закончится это варварство? Когда рабочий будет иметь свободу слова? Когда в него перестанут стрелять? Когда? Мы не можем больше терпеть!

— Поддержим путиловцев!

— Даешь восьмичасовой день!

Сходка переросла в митинг. На шум прибежали мастера, инженеры, а вслед за ними и несколько человек из заводской охранки. Но митинг продолжался. Рабочие тесным кольцом окружили оратора и никого к нему не подпускали. Здесь же было решено поддержать путиловцев общей забастовкой. Затем рабочие и матросы оттеснили всех подозрительных и дали возможность юноше скрыться.

— Кто этот парень, что так ладно говорил? — спросил Питляк у Иваненко.

— Представитель ПК большевиков, — ответил тот.

Позднее, когда возвращались с работы в казармы, от Андрианова мы узнали, что ПК — это не что иное, как Петербургский комитет.

Приближалась славная дата — 200-летие Гангутского сражения. К этому празднику власти всячески стремились ввести линкор в строй. Было объявлено: все строители будут награждены юбилейной медалью, а после торжеств «Гангут» совершит дружественный визит в Америку.

Царское правительство, как видно, хотело похвалиться первоклассным линкором, построенным русскими рабочими и инженерами под руководством выдающегося ученого Алексея Николаевича Крылова (в советское время он станет академиком). Корабль, безусловно, мог продемонстрировать морскую силу России.

Под шумок о юбилее администрация завода удлинила рабочий день с 10 до 12 часов. Но в ответ на это вспыхнула забастовка. Вместе с рабочими мы, гальванеры, целые дни просиживали в харчевне на Псковской улице, обсуждая создавшееся положение. С нами находился и унтер-офицер Андрианов. Он поражал нас удивительным спокойствием, когда по вечерам докладывал начальству, будто мы возвращались с работы. Но у начальства, очевидно, возникли какие-то подозрения.

Как-то после обеда зашел к нам лейтенант, объявивший, что его назначили нашим командиром и он тоже будет служить на линкоре «Гангут». Лейтенант приказал построить команду. Его фамилия была Подобед.

Кроме гальванеров в строй встали еще тридцать — сорок человек. Лейтенант приказал Андрианову всех переписать. Мы рассматривали своего нового начальника. Он был среднего роста, худощавый, с тонким профилем, живыми серыми глазами. Прохаживаясь вдоль шеренги, лейтенант время от времени касался кончиками пальцев черных усиков и говорил:

— Нам стало известно, что гальванерная команда плохо зарекомендовала себя на корабле. Этого больше не будет. Мы положим конец всякому самоуправству.

Андрианов подал ему список и занял место на правом фланге шеренги. Лейтенант подержал список перед глазами, будто раздумывая о чем-то, а потом приказал разобрать винтовки и патроны. Матросы нехотя разошлись. Некоторые взяли винтовки, а другие еще толпились у пирамид. Слышались приглушенные реплики: «Если на усмирение — не пойдем!», «Что это они задумали?», «Не будем брать оружие». Настроение матросов почувствовал лейтенант. Он снова построил матросов, подал команду «Вольно!», а сам ушел, наверное, чтобы доложить о «некоторой заминке среди нижних чинов».

Через несколько минут Подобед появился снова и голосом, в котором слышались нотки волнения, скомандовал:

— Разойдись! Поставить винтовки, снять подсумки!

До вечера мы просидели в казарме, а на второй день пошли на Галерный остров.

На Галерном изменений не произошло: рабочие слонялись по двору, но за работу не принимались. Нам приказали очистить помещения корабля от разного мусора, опилок. Лейтенант Подобед, побыв с нами часа три, оставил старшим Андрианова и ушел. Матросы этого только и ждали. Нам стало известно, что вчера началась забастовка на заводах Лангезиннена, Эриксона, Сименса-Шуккера, Айваза и многих других, что к бастующим присоединились трамвайщики, а на баррикадах произошли кровавые столкновения с полицией.

Через несколько дней работы на корабле возобновились. Под нажимом Морского ведомства администрация завода пошла на некоторые уступки. Однако рабочие затягивала монтаж оборудования.

В тесный контакт с нами вошел слесарь Михаил Коробицын, ежедневно приносивший на корабль газеты. Полный энергии, всегда жизнерадостный, он нравился мне. Окающее произношение заинтересовало меня. Я спросил, откуда он. Оказалось, земляк, из Тотьмы. Коробицын познакомил меня со слесарем Владимиром Ваверовым, белорусом, монтировавшим орудийную башню. Он был прикомандирован с Путиловского завода, тоже участник революционного движения.

Началось поспешное комплектование команды корабля. На «Гангут» прибыли командир корабля капитан 1 ранга Григоров, старший офицер капитан 2 ранга Тыртов, часть офицеров и кондукторов. Прибыл также и наш начальник — гальванерный кондуктор[4] Непоключинский. Под командой офицеров и кондукторов на корабле быстро наводился порядок. Борта, орудийные башни, надстройки блестели свежей краской. Камбуз, рундуки для личных вещей команды, умывальники, самовары, иконостас — все сверкало. В коридорах и жилых помещениях палубы настилали линолеум, внутренние переборки красили в светлый мраморно-ореховый цвет.

Теперь каждое утро из Крюковских казарм выходило на Галерный остров больше шестисот нижних чинов. Шли под командой офицеров с песнями, и только возле Адмиралтейского завода колонны рассыпались — матросы смешивались с рабочими.

В начале июля двенадцать портовых буксиров подошли к морскому гиганту, несколько часов матросы возились со стальными тросами. Буксиры с трудом вытащили линкор из канала, развернули носом против течения. Одновременно с правого и левого борта со страшным грохотом полетели в Неву четырехсотпудовые якоря. Тяжелые звенья якорной цепи натянулись, и «Гангут» остановился.

Матросы принялись наводить понтонный мост между кораблем и островом. А на другой день нас построили во дворе Крюковских казарм с личными вещами, которые погрузили на подводы. Колонна двинулась на корабль.

Потекла корабельная жизнь с боем склянок, вахтой, авралами. Единственное, чем отличалась наша жизнь от жизни экипажей других кораблей Балтийского флота, — это тесная связь с берегом. Понтонный мост оказался надежным: к нам проносили свежие газеты, пробирались агитаторы, рассказывавшие о революционных событиях в Петербурге.

Тем временем прибывали небольшие команды матросов с других кораблей. Они вливались в нашу большую морскую семью. На их бескозырках появлялись ленточки с надписью «Гангут». Сновали по кораблю рабочие, заканчивая последние приготовления к пробе машин.

Теплым утром Мазуров, Питляк и я под командой Андрианова перематывали в бухту трос. К нам подошел электрик Иваненко.

— На! Прочитай! — подал он мне газету.

Мы отошли в сторону и, усевшись на большую ржавую шестерню возле лебедки, развернули газету. Это была «Речь». Несколько минут мы рассматривали ее, не зная, на чем остановиться. Мазуров выхватил у меня из рук газету и сказал:

— Война, братцы, война… Манифест объявлен.

А через три дня эта страшная весть прокатилась по линкорам, которые достраивались на верфях Петербурга: Германия объявила войну России. Одни восприняли это как нечто неизбежное, другие высказывали недовольство, но находились и такие, что говорили:

— Ничего, мы покажем немцам где раки зимуют.

Среди рабочих появились меньшевики, которые доказывали, что сейчас не время для междоусобиц.

Революционная волна, прокатившаяся по Петербургу, спадала. Улицами города ходили небольшие группы людей с хоругвями, с портретами царя, распевали «боже, царя храни», набрасывались на бастующих рабочих. Под гром медных труб по проспектам все чаще шагали колонны запасников. И на «Гангут» прибыла довольно большая команда — рабочие, служившие на флоте четыре-пять лет назад. В нашу роту попали несколько человек, среди них Козлов, Мухин, Пронский, Полухин, Кулешов.

Появление на корабле запасников внесло в нашу жизнь много нового. Вечерами они с тоской вспоминали оставленные семьи, открыто высказывали недовольство войной. Среди них своим атлетическим сложением выделялся гальванер Владимир Полухин. На корабле Полухин стал известен своей неимоверной силой. Он легко бросал шестипудовые мешки с углем, а однажды, поспорив, перенес с берега на корабль ящик с двадцатипудовым снарядом. Полухин хорошо знал службу, четко выполнял все команды и распоряжения, поэтому у начальства был на хорошем счету. Не любил он много говорить, но в словах его чувствовались знания, опыт, уверенность. Во время достройки корабля его назначили старшим команды, которая выполняла малярные работы. Еще после окончания школы гальванеров, в 1908 году, на крейсере «Адмирал Макаров» Полухин попал в число неблагонадежных. Может, именно поэтому на «Гангуте» он вел себя сдержанно. Мазуров на всякий случай предупредил меня:

— С этим будь осторожен. С офицерами водится.

Но, как скоро мы убедились, Полухин был опытным конспиратором. Он вынашивал планы создания на корабле революционного подполья, присматривался, на кого можно опереться, устанавливал нужные связи.

21 сентября, когда еще не рассеялся над Невой предутренний туман и силуэты городских строений вздымались ввысь, как призрачные серые тени, на «Гангуте» сыграли «Большой сбор». Линкор со всех сторон окружили портовые пароходы. Четыре из них завели буксиры на корму, столько же буксиров — на нос. Из труб линкора повалили густые облака черного дыма — «Гангут» снялся с якоря.

Через три часа корабль застыл на Большом Кронштадтском рейде.

Семь суток грузили топливо, оборудование, продовольствие и боеприпасы. «Гангут» впервые самостоятельно вышел в море на пробу машин. В сопровождении линкора «Севастополь», который вышел из Петрограда на несколько дней раньше, маневрируем, делаем сложные циркуляции, проверяем рулевое управление, развиваем такую скорость, что форштевень зарывается в воду, каскад брызг и пены катится перед носом корабля. Так день за днем, с утра до позднего вечера.

На рейде застопорили машины, а минут через двадцать закопченные пароходики буксируют нас в гавань.

В город нас не пускают. Вся команда на авральных работах. Линкор снова под погрузкой. В разгар аврала рядом с «Гангутом» ошвартовался эскадренный миноносец «Воевода». На берег сошли несколько матросов и под командой унтера понесли в порт какие-то мешки. А затем в сопровождении трех офицеров покинул миноносец и сам командир.

— Наверное, почту с передовых позиций доставили, — решили мы.

Простоял «Воевода» всего три часа. Но этого хватило на то, чтобы вся команда «Гангута» узнала о событиях в Ревеле, Риге, на море и на фронте. Особенно взволновало матросов положение в Восточной Пруссии. Матрос с эсминца «Воевода» рассказал, что наши войска несколько дней наступали, а потом из-за предательства командующего 1-й русской армией генерала Ренненкампфа потерпели поражение, потеряв 250 тысяч солдат и большое количество техники.

— В наших штабах изменники сидят! — негодовал матрос. — Поэтому и оставляем неприятелю артиллерию, склады… А сколько погибло, сколько раненых! В Ревеле госпитали переполнены.

На «Гангуте» как-то само собой установилось, что все новости матросы приносили на бак. Здесь мы узнали о поражениях русских войск на фронте, отсюда новости расходились по всему кораблю.

Из уст в уста передавалась история, как вышли в сторожевой поход крейсеры «Баян» и «Паллада», как бесилось море.

— А они идут, — рассказывает матрос. — Артиллерия наготове, расчеты возле орудий, наводчики ведут наблюдение за горизонтом — никого. Только море шумит. Но вдруг заметили дымки немецких крейсеров. Через несколько минут — взрыв. Один, второй — и «Паллады» нет. Подводная лодка подошла, стукнула торпедой и исчезла. А крейсеры немецкие, наверно, глаза мозолили, чтобы внимание отвлечь.

21 декабря ледокол «Ермак» раздробил лед на Большом рейде и взял курс на Толбухин маяк. Вслед за ним пошли линкоры «Петропавловск» и «Гангут», Через несколько часов «Гангут» подошел к кромке льда. Дальше бушевали пенистые волны. «Ермак» возвратился обратно, а «Гангут» и «Петропавловск» взяли курс на Гельсингфорс.

Вскоре на горизонте показался силуэт эскадренного миноносца. Оказалось, он вышел нам навстречу, чтобы провести линкоры к Гельсингфорсской гавани. В этот же день «Гангут» завели в гавань. Его быстро сковало толстым льдом. На линкоре шли обычные работы: матросы красили стены внутренних помещений, изучали сложные механизмы.

На корабле появился священник — брюхатый, с длинными седыми волосами, серой клинообразной бородой отец Никодим. В коричневом подряснике, с большим серебряным крестом на груди, он рыскал по кубрикам, каютам, казематам, даже в трюмы спускался. Священник собирал матросов и говорил с ними о покорности и вечном терпении, о царстве небесном. Вскоре отец Никодим принялся оборудовать в жилой палубе корабельную церковь с иконостасом и алтарем. Церковным старостой стал кондуктор Савин. В воскресные дни нас заставляли одеваться по-праздничному и под командой боцманов и унтер-офицеров два раза в день водили на молитву.

Приближались рождественские праздники. Но и они не принесли ничего радостного. Чтобы отвлечь внимание нижних чинов от политики, командование корабля стало создавать различные спортивные кружки, хор, художественную самодеятельность. Гальванер Владимир Полухин возглавил группу самых сильных матросов команды. Они тренировались в поднятии тяжестей, а человек десять увлекались классической борьбой. Участие в кружках наполняло содержанием, делало интереснее жизнь тысячного коллектива, а самое главное — способствовало сближению разной по уровню своей подготовки и взглядам матросской массы.

Полухин поручил Андрианову организовать из надежных матросов лыжную команду.

— Ты понимаешь, — убежденно говорил Полухин, — мы сможем каждое воскресенье ходить на лыжные прогулки. А это что значит? Это значит — будем встречаться с матросами других кораблей, с солдатами Свеаборгской крепости. Наконец, сможем и поговорить откровенно, без свидетелей.

В те дни Полухин развернул активную работу по сплочению революционно настроенных матросов. Оказалось, у него имелись широкие связи на кораблях эскадры. Он хорошо знал настроение кочегаров, машинистов, сигнальщиков, строевых матросов. Осторожно, через проверенных людей влиял на эти настроения, направлял их в нужное русло. Где они ухитрялись собираться, не знаю, но вскоре местом сбора стала моя гальванерная каюта.

Дело в том, что еще в то время, когда «Гангут» стоял у стенки Адмиралтейского завода, мне поручили заведовать двумя каютами — гальванерной и аккумуляторной. В первой я выдавал инструменты, электроприборы и материалы, а во второй заливал кислотой аккумуляторы, производил их зарядку. Обе каюты находились в носовой части, почти на днище корабля. Чтобы попасть в каюты, надо было пройти через две палубы — 7-й и 8-й рот. Офицеры сюда заходили крайне редко, зато часто бывали гальванеры, в том числе и Владимир Федорович Полухин — он ведь тоже гальванер.

У нас уже давно установились доверительные отношения. Впрочем, это было так естественно: ведь мы вместе за одним столом питались, в одном каземате спали. Полухин конечно же знал, что я сочувствую большевикам, хотя формально не состою в партии. Его привлекали мои каюты — в них можно поговорить по душам, обменяться мнениями по любому вопросу, в том числе об отношении к войне. Заходили в каюты, разумеется, свои ребята. Это, по существу, был политический кружок.

Частыми гостями здесь были Павел Куренков, кочегарный унтер-офицер Григорий Ваганов, матрос 1-й роты Ефим Фадеев, матрос 3-й роты Иван Исачкин, комендор Александр Санников, машинист Павел Петров и наши гальванеры Питляк, Ерофеев, Талалаев, Мазуров.

К весне 1915 года на нашем корабле фактически сложилась подпольная большевистская организация, возглавляемая В. Ф. Полухиным. Его ближайшими помощниками были унтер-офицер Андрианов и матрос Мазуров. Подпольная организация налаживала связи с революционными матросами других кораблей, и прежде всего линкора «Император Павел I», где уже давно действовала подпольная большевистская организация. Одним из ее руководителей был Павел Дыбенко, с которым вошел в контакт Владимир Полухин. По-моему, этому помог Ефим Лиман, в прошлом цирковой артист, друживший с Дыбенко.

Скромную лепту в подпольную работу внес и автор этих строк. Мне удалось установить связь со своим земляком Михаилом Коробицыным. Бывший слесарь Адмиралтейского завода стал теперь солдатом Свеаборгской крепости. Он по-прежнему поддерживал связь с единомышленниками из Петрограда и через них получил первый номер газеты «Пролетарский голос», вышедший в феврале 1915 года. В нем был напечатан манифест ЦК партии большевиков «Война и российская социал-демократия»[5].

С большим интересом читали мы этот исторический документ, разоблачавший виновников войны и указывающий пути выхода из нее. С полным единодушием и готовностью к действию были восприняты ленинские лозунги о превращении империалистической войны в войну гражданскую, о поражении в войне царского правительства, о решительном разрыве с оппортунизмом и социалистическом сплочении трудящихся всех стран.

Наши настроения того времени хорошо запечатлел ленинградский художник Л. Худяков, написавший картину «Читка подпольной литературы на линейном корабле „Гангут“». Чтец — матрос-богатырь — похож на Полухина. А с каким вниманием слушают его товарищи по борьбе!

Излишне говорить, что практическая деятельность большевистской организации требовала строжайшей конспирации. В ротах создавались пятерки, которые не были связаны между собой. Руководители пятерок замыкались непосредственно на Полухина или его помощников. Лишь много лет спустя мне удалось установить, что пятерку кочегарной команды возглавлял Григорий Ваганов, пятерку машинной — Павел Петров. Во главе других пятерок стояли Константин Пронский, Александр Санников, Николай Хряпов, Дмитрий Круглов, Ефим Лиман.

Образовалась и главная (руководящая) пятерка корабля. В ее состав вошли Владимир Полухин, Иван Андрианов, Павел Мазуров, Станислав Вииклер и Василий Лютов. Обычно она собиралась в аккумуляторной.

Как-то в разгар беседы в каюту вошел кондуктор Савин, любивший подслушивать матросские разговоры. Полухин тут же переменил тему беседы, начал нам рассказывать о том, как они, русские матросы, пришли на помощь жителям итальянского города Мессина, разрушенного землетрясением. Савин выслушал, каких-либо оснований придраться у него не было, но, окинув взглядом всех присутствовавших, сквозь зубы процедил:

— Сборища запрещены.

Следует учитывать, что с началом войны строгости на флоте невероятно возросли. Вовсю свирепствовали боцманы и кондукторы. Особенно преследовалась антивоенная агитация. На нашем корабле был схвачен матрос Иван Михайлов с листовкой «Долой войну!», которую он обронил, находясь на вахте. Бросили его в карцер, а потом — в тюрьму.

Подполье насторожилось. Пришлось отказаться от сходок, от массовых читок подпольной литературы. На первое место выдвинулись формы индивидуальной работы. По-прежнему распространялись антивоенные листовки, они или писались от руки непосредственно на корабле, или издавались в городе. У нас этим занимался телефонист Иван Кувшинов, наловчившийся прятать нелегальные издания в аппаратах.

Листовки, как правило, были небольшими, но емкими, зажигательными. Вот одна из листовок, изданных Главным судовым коллективом РСДРП:

Руководители подполья были озабочены отсутствием связи с Петербургским комитетом. Полухин ломал голову над тем, как установить такую связь. Унтер-офицер Андрианов нашел путь. Кораблю требовались некоторые приборы, и надо было убедить командование в необходимости поездки за ними в столицу.

— Беру это на себя.

— Убедить мало, — заметил Полухин. — Надо, чтоб поехали наши люди.

Андрианов добился, чтобы послали именно его. Он и меня взял с собой. В Петрограде мы сначала побывали на Адмиралтейском судостроительном заводе, где получили нужные нам приборы, а потом — на квартире Иваненко, нашего давнего знакомого — рабочего завода.

— Связать вас с ПК невозможно, — выслушав нас, сказал Иваненко. — Члены его арестованы. Я посылал Коробицыну манифест Центрального комитета. Получали?

— Да.

— Этот документ руководящий, — напомнил Иваненко и, помолчав, добавил: — Строжайшая конспирация нужна.

Мы вернулись на корабль с приборами, командование было довольно, а подполье опечалено недоброй вестью — судьбой Петербургского комитета. Некоторое оживление внес Пинчук, вдруг появившийся на палубе. Да, да, тот самый Степан Пинчук, который два года назад остался во Франции. Мы начали расспрашивать его. Парень многое испытал. Почти все оставшиеся во Франции русские матросы были направлены в африканские колонии — на рабский труд. Степан сбежал оттуда, но был схвачен. Французская полиция выдала его русскому самодержавию.

Мы удивленно смотрели на него: как же сумел он вновь обрести матросскую форму? Оказывается, Пинчук предстал перед военно-полевым судом Кронштадтского порта. Прокурор требовал смертной казни. Осудили же на пять лет. А кончилось тем, что удовлетворили желание Пинчука — вернуться на «Гангут».

— Каким образом? — спрашиваю его.

— На флоте не хватает специалистов. Вот и послали меня рулевым.

Я надеялся получить сведения о своем земляке Чиркове, но его судьба была Пинчуку неизвестна.

Степан теперь понимал, что бороться с царизмом нужно здесь, в России, и он вошел в состав подпольной организации корабля.

Наш корабль в сражениях не участвовал, совершал лишь боевые походы по курсу: Гельсингфорс (Хельсинки) — Ревель, Ревель — Аландский архипелаг и снова возвращался в главную базу, в Гельсингфорс.

Теперь у нас был новый командир. По неизвестным для нас причинам капитан 1 ранга Григоров был списан, и «Гангутом» стал командовать флигель-адъютант его императорского величества капитан 1 ранга Кедров. Прошло недели две, и все мы почувствовали: служба при новом командире стала невыносимой. За малейшее нарушение матроса отправляли в карцер. Теперь тумаки и оплеухи доставались не только от боцманов, но и от офицеров. С какой-то злобой относились к матросам лейтенанты Киро-Динжан, Христофоров, Кнюпфер, ревизор Бурачек, инженер-механик Рейн. Вместо Тыртова, подавшего рапорт о списании с корабля, старшим офицером был назначен старший лейтенант барон Фитингоф. Немец по национальности, он ненавидел все русское, презирал матросов. Это по его указанию была введена слежка за нижними чинами.

Больше всего изнуряли нас авралы на погрузках угля. На этих работах царские служаки изощрялись в издевательствах, широко применяли мордобой. Барон Фитингоф приказывал таскать шестипудовые мешки бегом.

Чем объяснить, что на Балтийском флоте редкостью являлись демократически настроенные офицеры, преобладали держиморды? Будучи в переписке с писателем Б. А. Лавреневым, я как-то спросил его мнение по этому вопросу. Он ответил, что при оценке революционности офицерства необходима оговорка.

Да, именно так. От себя добавлю, что на «Гангуте» особенно обострились недоверие и ненависть к офицерам немецкого происхождения. Сошлюсь хотя бы на такой факт. Перед тем как бригаде линкоров в сопровождении крейсеров и эскадренных миноносцев отправиться шхерами к берегам Германии, старший флагманский офицер Кербер приказал побелить мелом трубы кораблей. Едва не поплатились мы за это потерями. Матросы возмущались, открыто говорили, что с умыслом сделана эта побелка, чтобы немцам заметней было.

Ни один боевой поход без мордобоя не обходился. Инженер-механик Рейн избил кочегара, того вынуждены были положить в лазарет. Лейтенант Кнюпфер нанес матросу такой удар, что тот свалился в угольную яму и сломал ногу.

Незабываем поход, во время которого попали в шторм. Ночью у нас порвались противоторпедные сети. Это опасно: сети могли намотаться на винты. Сигнал тревоги поднял экипаж. Машины застопорили, между тем корабль находился на рубеже нейтральных вод. Того и гляди, немцы могли напасть. Надо было поскорее закрепить сети, но как это сделать в шторм? На юте столпились матросы, прикидывая возможные варианты. Сквозь толпу протиснулся Фитингоф, заорал: «Давай за борт!» — и толкнул ближайшего матроса. Тот на мокрой палубе поскользнулся, пополз к лееру, чтобы ухватиться за него. Но набежавшая волна накрыла и унесла матроса. Мы ахнули, а барон как ни в чем не бывало требовал от матросов идти на кормовой срез. Кто-то крикнул в ответ: «За борт барона!»

Матросы загудели. Казалось, вот-вот он будет схвачен и брошен в пучину моря. Но тут Полухин предстал перед Фитингофом, выразил готовность закрепить противоторпедную сеть. Струсивший барон отбросил спесь, даже братком гальванера назвал.

Не теряя времени, Владимир привязал конец линя к поясу и выскочил на срез. Долго возился, борясь со стихией. Попросил лишь, чтобы ему подсветили. С фонарем спустился машинист Павел Петров.

В напряженном волнении за судьбу товарища матросы не расходились. Только к рассвету сетку удалось закрепить, и линкор направился на фарватер противника, где эскадренные миноносцы ставили мины.

По возвращении из похода командир корабля капитан 1 ранга Кедров перед строем объявил Полухину благодарность и, порывшись в кармане, вынул золотую монету, вручил ее гальванеру.

Много суждений вызвала эта награда. Одни говорили, что Полухин, не щадя жизни, шел на спасение корабля, другие осуждали его за то, что помешал рассчитаться с бароном за гибель матроса. Мне запомнился диалог в аккумуляторной каюте. Мазуров упрекал Полухина:

— Какого черта ты полез за борт? Или захотел заслужить благодарность флигель-адъютанта его императорского величества?

— Не горячись, Паша, — охладил его пыл Полухин. — Если бы не я, полез бы другой, а сетку так или иначе закрепили бы. Вот и решил, как ты говоришь, выслужиться… Нам, товарищ дорогой, надо всегда быть на хорошем счету у начальства. Это ведь тоже конспирация.

Ну а как же с матросом, в гибели которого был виноват Фитингоф? Кедров приказал тщательно расследовать, но не обстоятельства гибели матроса (это его нисколько не тронуло), а то, кто посмел угрожать барону. Вот она, справедливость флигель-адъютанта его императорского величества!

В полночь я заступил на вахту возле склянок. В предутреннем тумане к бортам «Гангута» подвели баржи с углем. Сразу же после завтрака роты разошлись к местам погрузочных работ, на кормовой башне загремел духовой оркестр. Аврал начался.

На дне баржи в тучах угольной пыли снуют матросы. Они лопатами насыпают уголь в большие, окантованные веревками мешки и носят их к отверстию в палубе. На стальной трос при помощи специальных петель нанизывают по пятнадцать — двадцать мешков.

— Вира!

Мешки поднимаются вверх и тяжело ложатся на палубу.

Еще тяжелее тем, кто разгружает баржи без крана. Шестипудовые мешки из барж выбрасывают на беседки, а с беседок — на палубу линкора. Там только и слышно:

— Раз, два — взяли!

Больше получаса на беседке не выстоишь.

Подошли новые баржи. Казалось, авралу не будет конца.

В короткие перекуры матросы открыто говорили о том, что с войной надо кончать. Кое-кто даже призывал брать оружие, захватывать корабли, идти в Кронштадт и Питер, поднимать рабочих. Прошел слух, что в полдень на «Императоре Павле I» начнут вооруженное восстание, что сигналом к восстанию явится холостой выстрел из орудия. Матросы горячились:

— Пусть только начнут — поддержим!

Мы ждали сигнала. А Мазуров предложил сфотографироваться на память об этом дне. Все дружно подхватили. Не помню, откуда взялся фотоаппарат и кто произвел съемку. Быстро уселись мы на куче антрацита с лопатами, чумазые от угольной пыли, но в приподнятом настроения. (В 1930 году снимок вместе с моими воспоминаниями об этом дне был опубликован в журнале «Красноармеец и краснофлотец».)

Но вот наступил полдень. Сигнала все нет и нет.

На «Императоре Павле I» закончили аврал. Завершили погрузку и на «Петропавловске». А к нам все подходили новые баржи. Больше семидесяти пяти тысяч пудов угля переворошили за день, но впереди еще приборка.

Едва дотянули до вечера, едва дождались команды «Закончить приборку». Все направились в баню. А в бане забился сток для воды: на полу выше щиколоток пенились грязные смылки. Крик, ругань… Появился дежурный офицер и приказал прекратить подачу горячей воды. Матросы обливались холодной и, недовольные, расходились по кубрикам.

А дальше…

Я воспроизвожу события этого дня в деталях, поскольку революционный подвиг гангутцев стал достоянием истории. При этом, не полагаясь на память, использую свидетельства участников восстания, собранные мною в разные годы.

Вечером 19 октября в аккумуляторной каюте собралась главная пятерка — Владимир Полухин, Иван Андрианов, Павел Мазуров, Станислав Винклер, Василий Лютов. Подошли руководители других пятерок.

Поглядываю на Полухина, теребившего двумя пальцами усики. Поднявшись, он со вздохом говорит:

— Раз сигнала с «Павла» не последовало, выступать нам не следует. — И напоминает то, что уже не раз говорил на занятиях в политкружке: необходимо учитывать горькие уроки неудачных восстаний, помнить, что разрозненные выступления не только бесцельны, но и опасны для общего дела, потому что позволяют властям расправляться с недовольными поодиночке.

Мазуров заметил:

— Павловцы не дали сигнала, а мы дадим! Уверен — вся бригада поддержит.

С ним согласился Ваганов, а также Лагутин, который заявил:

— Наши матросы готовы к действию!

Наперебой участники заседания заговорили:

— Выступать!

— Поддержат!

Полухин нервно перебирал колоду карт (карты — прикрытие на тот случай, если кто неожиданно войдет) и снова убеждал своих соратников о нецелесообразности восстания.

Измученные, сердитые, сидят в левом кормовом каземате гальванеры. Трое дежурных ушли за ужином. Молчим. Есть хочется, аж под ложечкой сосет, а дежурных нет и нет.

Оказывается, возле камбуза в эти минуты разыгралось событие, которое навсегда осталось в памяти каждого, кто служил на «Гангуте».

Согласно установленному порядку в дни, когда команда грузила уголь, на ужин всегда готовили макароны с мясом, а в этот раз сварили ячменную кашу. Здесь-то и произошел взрыв.

— Долой кашу!

— Не брать ее!

— Немецкие гады издеваются над нами!

Зашумели возле камбуза. Дежурный по камбузу унтер-офицер Солодянкин начал уговаривать матросов не кричать. К нему подскочил матрос Лютов, бросил под ноги унтеру полный бак каши и заявил:

— Не уговаривай нас, а иди и докладывай! Кашу есть никто не будет!

— Чего бунтуешь? Каша хорошая! Ее сами их высокоблагородия откушали!

— Иди, а то сейчас же на голову бак наденем!

— И высокоблагородия накормим!

Унтер-офицер Солодянкин вынужден был доложить обо всем случившемся вахтенному начальнику, а тот уведомил старшего офицера. Услышав, что команда отказалась от ужина, барон Фитингоф поднялся на верхнюю палубу. Возле камбуза собралось человек двести матросов.

Фитингоф попробовал кашу и заговорил в миролюбивом тоне:

— Братцы, что это вы от еды отказываетесь? Каша очень вкусная, ей-богу вкусная, и масла в нее положено в два раза больше. Берите и ужинайте!

— Сам жри! — послышалось из толпы.

Поняв, что никакие уговоры на команду не подействуют, барон Фитингоф пошел к командиру корабля. Тот распорядился выбросить кашу за борт и оставить команду без ужина. Через несколько минут паровой катер отвалил от правого трапа — капитан 1 ранга Кедров отбыл на берег.

Кубрики гудели. Матросы открыто заявляли, что терпение их лопнуло, что нужно немедленно захватить оружие, арестовать офицеров и кондукторов.

— Долой немцев с флота!

— Долой войну!

Ситуация на корабле сложилась очень напряженная. Нужно было весь этот пыл, всю ненависть, которая накапливалась годами, направить в нужное русло.

В левый кормовой каземат, где сидели в ожидании ужина гальванеры, влетел Павел Мазуров, бросил на стол пустой бачок и обо всем рассказал.

— Офицеров перерезать, захватить корабль, а там видно будет, — закончил он.

— Подожди резать! Разберемся, что к чему, — спокойно ответил ему Владимир Полухин.

И сразу же вышел из каземата. Вслед за ним вышли Андрианов, Ерофеев, Мазуров.

Несмотря на то что в жилой палубе, в казематах и кочегарках матросы митинговали, установленный на флоте распорядок дня не нарушался. Ровно в восемь вечера послышался сигнал на молитву. И здесь случилось то, что удивило даже Фитингофа. Раньше, как ни старались кондукторы и унтер-офицеры, большинство матросов под разными предлогами не ходили на молитву. Некоторые просто прятались на это время в темные закоулки. А теперь на церковной палубе было полным-полно матросов. Плотными рядами с бескозырками в руках стояли они и угрюмо смотрели на заспанного отца Никодима. В их взглядах сквозило столько злобы, столько лютой ненависти, что, казалось, стоило кому-нибудь бросить клич «Даешь!», и людская лавина стерла бы, смела все на своем пути. Не остановили бы ее ни поп Никодим, ни кондукторы, ни офицеры. Годами приученные к безоговорочному послушанию, матросы стояли и ждали команды-призыва. Может, поэтому и сошлись сюда абсолютно все, может, надеялись, что найдется тот, кто подаст им эту команду.

Тем временем в аккумуляторной снова собралась главная пятерка. Все были взбудоражены происшедшим у камбуза, вероломством Кедрова. Мазуров гневно заявил:

— Повод есть, надо действовать!

— Начнем, а обстановка подскажет, как действовать дальше, — убеждал Франц Янцевич.

Посыпались предложения: запереть в кают-компании офицеров, погасить свет и в темноте захватить оружие, подать сигнал другим кораблям… Все поглядывали на Полухина. Неужели и теперь он останется при своем мнении? Владимир Федорович снова не поддержал выступающих.

— Без определенного порядка, без конкретного плана действия мы не сможем ничего сделать, — сказал он. — Захватим оружие, офицеров задраим в кают-компании, а дальше что?

Но члены пятерки стояли на своем. Мысленно я тоже поддерживал тех, кто был уверен в успехе. (Много лет спустя, читая одно из писем Ленина Горькому, включенное в Полное собрание сочинений, я взволнованно остановлю внимание на словах: «А в Балтийском флоте кипит!.. Настроение у матросов боевое, но могут опять все зря погибнуть»[7]. Заботился Ленин о единстве действий. Такова линия большевистской партии, которую старался проводить Полухин.)

Накал гнева на линкоре был так велик, что сдержать его становилось невозможно. Полухин сказал:

— Раз уж заволновалась братва, мы должны возглавить ее. Необходимо разбить команду на группы, во главе групп поставить наших людей… Все учесть до мелочей…

Начали намечать и обсуждать план действий. В этот момент вбежал гальванер Ерофеев, крикнул:

— С церковной палубы офицеры матросов по кубрикам разгоняют!..

Все вскочили с мест, устремились в кубрики. Полухин рассчитывал внести организованность. Однако на корабле бушевала стихия. Люди отказывались ложиться спать, кричали: «Долой немцев!», «Давай ужин!».

А когда Фитингоф пригрозил команде карцером, гангутцы начали скандировать: «Бей скорпионов!», «Долой немцев с корабля!», «Да здравствует Россия!». По трапам люди устремлялись наверх. По приказу Фитингофа мичман Шуляковский и командир 4-й роты Хребтович пытались преградить дорогу хлынувшей массе, но матросы бросились на них, и те не выдержали, в испуге убежали.

По поручению Полухина распоряжения восставшим отдавал машинист Павел Петров. Высокого роста, громкоголосый, он подавал четкие команды. Увидев меня, Петров крикнул:

— Бери, Иванов, людей — и на бак, сигнальте кораблям!

Я вбежал на бак, ударил в колокол, Талалаев с Питляком стали кричать в мегафон:

— «Гангут» восстал! «Гангут» восстал! Власть в наших руках. Присоединяйтесь к нам, павловцы! Присоединяйтесь, рюриковцы! Все присоединяйтесь!

Сменяя друг друга, мы долго звонили, долго кричали, но Гельсингфорсская бухта не отзывалась. Словно и не стояли здесь корабли 1-й и 2-й бригад.

Подавленными спустились на кормовую палубу, нашли Петрова, доложили. Он не терял надежды на установление связи. По указанию Полухина радист Порфирий Угольков передал обращение гангутцев к матросам других кораблей. Может, и вправду радиограмма дойдет до адресатов?..

Петров весь в заботах. Покуда мы звонили, в кубриках шли бурные митинги. Мазуров поднял 3, 4, 5 и 6-ю роты, то есть половину экипажа. Кроме него с речами выступили комендоры Пронский, Санников, электрик Куликов. А на палубе носовой части во главе 1, 2, 7 и 8-й рот стали Ваганов, Янцевич и Лагутин.

Всюду призывы ораторов шумно поддерживались.

Офицеры попытались уговорить восставших, но лейтенант Кнюпфер сразу же выхватил револьвер. В него полетели куски угля, разные металлические предметы. С гиком всех офицеров загнали в кают-компанию. В суматохе, правда, недоглядели: Фитингоф успел послать одного офицера на шлюпке с донесением в штаб бригады.

Первоначальный предлог восстания — скверная каша — был забыт. Матросы кричали: «Долой войну!», «Долой немцев офицеров!», «Долой царское правительство!».

Страсти разгорались. Гальванер Мижлюля, отличавшийся анархистскими взглядами, кричал, чтоб кончали митинговать, а брались за дело, призывая перебить офицеров.

Спустя десятилетия И. П. Андрианов в письмах ко мне вспоминал, что главная пятерка решала вопрос о вооружении восставших и об аресте офицеров, загнанных в кают-компанию. Для этого Винклеру и Лютову было поручено перекрытием пара в турбине выключить свет. Но не успели матросы подойти к пирамидам, как снова вспыхнули лампочки. Свет включил Пронский, дежуривший у запасного дизеля. Он не знал о решении пятерки. Тогда его осуждали, а потом посчитали, что это к лучшему. Впотьмах разъяренные матросы могли перестрелять офицеров, и тогда судьба всего экипажа сложилась бы трагично.

Часов в одиннадцать вечера на корабль прибыл Кедров. Перед строем с фонариком в руке он грозно заявил, что бунтовать во время войны — преступление, за которое по головке не погладят.

— Вы действуете заодно с врагами нашими, немцами. За нарушение присяги, знаете, что мы с вами сделаем?

Из строя полетели выкрики:

— Нечего запугивать!

— Хуже смерти ничего не будет!

Командир корабля направлял луч фонарика то в одно, то в другое место, стараясь разглядеть кричавших. Вскоре он понял свое бессилие и стал уговаривать матросов, даже распорядился выдать команде мясные консервы, чай и хлеб.

Голодные матросы пошли получать запоздалый ужин. Нет, они не смирились, еще надеялись на подмогу и на свои силы.

В левом кормовом каземате совещалась главная пятерка. Корабль уже шесть часов фактически находился в руках восставших. Что же делать дальше? Многие теперь поняли, что Полухин прав, и все же Мазуров, Ваганов, Петров по-прежнему были в плену стихийного подъема матросов. Кто-то предложил снарядить катер для установления связи с кораблями, но к тому времени на корабле не оказалось ни одной шлюпки.

Тогда заговорил Полухин. Он указал, что соседние корабли не отозвались на наши призывы. Надо смотреть правде в глаза — восстание гангутцев не поддержано. А одним выступать нельзя. Пусть матросы расходятся по кубрикам. Необходимо предупредить каждого о поведении на неминуемых допросах — не называть товарищей, говорить, что, мол, рано уснул, ничего не видел, не знаю.

Андрианов выразил согласие с данной оценкой. Не возражали и другие, но Мазуров, Петров и Ваганов выдвинули варианты: утром пойти на Петроград, соединиться с рабочими, а если не удастся, то уйти в Швецию и по примеру потемкинцев интернировать корабль. Полухин грустно смотрел на разгоряченных матросов, видно, мало верил в то, что они предлагали, но и не опровергал. Он еще раз предупредил, чтобы довести до каждого линию поведения на допросах.

Глубокой ночью матросы улеглись спать. Однако заснуть удалось немногим. Тяжелые думы не давали покоя. А с рассветом, повскакав с коек, мы стали разглядывать рейд. Так хотелось, чтобы нас поддержали матросы других кораблей! Но, увы, этого не произошло.

Вскоре на линкоре в сопровождении Кедрова появился вице-адмирал В. А. Канин, назначенный после смерти Эссена командующим флотом. Он посмотрел на шеренги матросов и, не здороваясь, пошел вдоль рядов, глядя в глаза каждому.

— Чего злодейски глаза опускаешь? Почему мордой крутишь? — пристал вдруг он к нижнему чину.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! Совесть у меня чиста.

Матросы посмотрели в сторону вице-адмирала. Перед ним стоял Мижлюля.

— Предатель! — прошипел кто-то в шеренге.

Этот шепот, видно, долетел до командующего. Он грозно сдвинул брови и пошел дальше. После осмотра Канин со свитой отошел на шкафут и несколько минут что-то говорил командиру корабля. Тот внимательно слушал, то и дело поднося руку к козырьку, потом повернулся и четко отдал команду вахтенному начальнику.

Перед строем командующий говорил строго:

— Бунтовать вздумали? В военное время! Из-за каши? Да вы и дома такой не ели.

Он пустился было в рассуждения о наказании по законам военного времени, но тут к его ногам грохнулся бачок с кашей.

— На, жри ее сам! — крикнул кто-то.

Дерзкий акт привел командующего в растерянность. Оправившись, он продолжал угрожать законами. А в ответ из строя неслись выкрики о предательстве на флоте, о немцах-офицерах. Шумом матросы хотели привлечь внимание экипажей других кораблей.

Все надежды рухнули, как только мы увидели, что на палубу линкора прибывают отряды, вооруженные винтовками и пулеметами.

Гангутцев развели по кубрикам. Нас, человек около тридцати гальванеров и комендоров, разместили в кубрике под правым кормовым казематом. Мы расселись на рундуках. В отверстие люка было видно, что у входа стоят двое вооруженных новобранцев и фельдфебель.

Так просидели часа четыре. Наконец фельдфебель наклонился над люком:

— Мазуров, Ерофеев! На допрос к адмиралу!

Вызванные нехотя направились к трапу.

— Быстрее! Быстрее! — послышалось сверху.

Через несколько минут увели унтер-офицера Ивана Андрианова и Владимира Полухина, а еще позднее — Федора Тихонова и Ивана Исачкина. Наши товарищи простучали сапогами по дубовому настилу верхней палубы — и снова тишина. Минуты ожидания кажутся часами, а часы — вечностью. Но вот фельдфебель опять крикнул:

— Иванов, выходи!

Сердце у меня сильно забилось. Я направился к трапу. Вижу, в другом углу также поднялся Иванов — Иван. Только теперь я вспомнил, что у нас в гальванерной команде двое Ивановых. В немом ожидании мы остановились возле трапа.

— Чего там толчешься? Давай пошевеливайся!

— Какого Иванова? Здесь два, — спросил Иван.

Вопрос услышали на верхней палубе и по цепочке передали до каюты командира корабля. Через минуту пришел ответ:

— Иванова Ивана.

Я отступил на шаг и с участием смотрел, как мой однофамилец неуклюже поднимается по трапу.

Те, что отправились на допрос, к нам не возвратились. Ожидание было невыносимым.

Вечером матросов даже не собирали на молитву, поверку делали по кубрикам.

22 октября после допросов девяносто пять гангутцев под конвоем были свезены с корабля в Свеаборгскую крепость. Команды вооруженных матросов из других экипажей несли караульную службу. Наши офицеры почти не показывались, ритм корабельной жизни нарушился. Никто из нас сразу не задумался, как это случилось, что большинство арестованных оказались нашими вожаками. Только перед обедом, когда матросов стали вновь вызывать на допрос, пошли разговоры, что на корабле есть провокаторы. К ним причисляли Мижлюлю, кондуктора Савина и еще нескольких человек.

Вызвали на допрос еще человек пятьдесят. На этот раз после допроса матросы возвращались в кубрики. Товарищи расспрашивали их, обдумывали, как лучше вести себя и что отвечать «следователям». Под вечер вызвали и меня. Я несмело вошел в кают-компанию. Там сидели несколько офицеров и контр-адмирал. Присмотревшись, я узнал Небольсина. Я видел его еще тогда, когда он был капитаном 1 ранга и командовал линейным кораблем «Император Павел I». Теперь Канин назначил его председателем следственной комиссии. Этот набожный старикашка с адмиральскими погонами вытаращил на меня свои выцветшие глаза.

— Из какой губернии, уезда?

Я отвечал четко, но тихо.

— Скажи, Иванов, кто вас подстрекал захватить оружие и корабль? — спросил контр-адмирал.

— Никто не подстрекал, ваше превосходительство.

— Говори правду, Иванов. Только правда может спасти тебя от наказания, — предупредил командир корабля.

— Чистую правду говорю, ваше превосходительство. Никто не подбивал.

— А что вы делали в гальванерной каюте, когда там собирались? Нам известно, что на этих сборищах бывали унтер-офицер Андрианов, матросы Полухин, Мазуров, Ерофеев. Да ведь ты знаешь лучше, кто там бывал.

— Виноват, ваше благородие. То, что собирались, — факт. В карты, в дурака играли. А кто проиграет, того, значит, по носу. Но потом старший офицер запретили.

— А может, слышал разговоры о революции, о том, что нужно власть менять? — снова спросил контр-адмирал.

— Что вы, ваше превосходительство? Где бы я такое мог слышать? Нет, такого не слышал.

— На одном сборище в гальванерной каюте вы обсуждали вопрос, как захватить линкор. Ты, Иванов, подумай хорошенько и скажи правду.

— Не был, не знаю. Да и сборища такого, ваше превосходительство, никогда в гальванерной каюте не было.

Контр-адмирал что-то шепнул на ухо командиру корабля, а потом обратился ко мне:

— Что ж, иди, но имей в виду: если ты сказал неправду, тебе же будет худо. А мы узнаем. Иди!

Когда я повернулся и, чеканя шаг, направился к выходу, до меня долетели слова:

— Бревно! Что с него возьмешь? Все они такие…

На другой день ко мне подошел кондуктор Непоключинский и сердито сказал:

— Доигрался? Сейчас же отдай ключи от гальванерной и аккумуляторной кают!..

Сдав гальванерную и аккумуляторную, я начал больше времени проводить возле трансформатора на центральном посту, но и здесь меня не оставили в покое. Кондуктор Непоключинский в категорической форме заявил, что мое место теперь в кормовой боевой рубке.

— Что ж, в кормовой так в кормовой!

Я сразу же направился туда. Среди разжалованных оказались мои товарищи — гальванеры Питляк, Попов и Талалаев. Им тоже больше не доверяли ответственных постов. Нас назначали наблюдателями, телефонистами, заставляли заниматься ремонтными работами. В будничные дни несли вахту, отбивали склянки, грузили на корабль продовольствие, боеприпасы.

Понемногу я сблизился с комендорами. Одного из них, высокого блондина с болезненным румянцем на щеках, Александра Санникова, я знал и раньше. Встречал его иногда среди революционно настроенных матросов на сходках. Теперь мы подружились, делились мыслями. Александр Санников родом из Вятской губернии. На флот его призвали в 1912 году. До службы несколько лет работал на фабрике. Вокруг него группировались комендоры. О недавних событиях он рассуждал так:

— Первый блин всегда комом. Ничего, второй лучше испечем. Честно говоря, девятнадцатого октября я лежал в лазарете, болел, иначе бы и меня ветер сдул с корабля, как некоторых наших товарищей. Теперь нам нужно разобраться в событиях и, по-моему, крепче объединиться. Дисциплину необходимо поднять на уровень требований революции. Царизм если уж рубить — то под корень! Решительней! Решительней надо! А у нас решительности не хватило.

На офицеров у него тоже был свой взгляд. Санников часто повторял, что хотя царские офицеры — первейшие наши враги, но среди них есть и такие, которые внимательно следят за действиями нижних чинов и при случае готовы перейти на их сторону.

— Таких офицеров, — говорил он, — нам нужно примечать. Они многое знают, будут нам нужны. Возьми хотя бы такое: захватила братва корабль, а что с ним делать? Кто вывел бы его из гавани или довел ну хотя бы до Кронштадта, не говоря уже о Питере? А артиллерией управлять? Вот здесь и зарыта собака. Неученые мы, брат, слепы как котята в этом деле.

…Однажды мы с Козловым стояли возле шпиля. К нам подошел лейтенант Подобед. Его я знал давно. О нем отзывались как о требовательном командире. Во время тревог он всегда стоял возле люка, приговаривая: «Быстрее, быстрее», а последнего матроса брал легонько за ухо:

— Ты что же, браток, будто медведь лезешь? Иди-ка на башню, часок с винтовкой постой!

У начальства он был на хорошем счету, но и матросы не поносили своего ротного.

Был он невысок, хорошо вышколен, всегда в белоснежной рубашке, надушенный, как светская дама. Ходил всегда подтянутый, как на смотре. В отличие от других офицеров в свободное время его можно было часто видеть с книжкой в руках.

— Это ты, Козлов? — спросил Подобед, покручивая усы. — Отойдем, поговорим. — Лейтенант смерил меня взглядом с ног до головы. — Это, кажется, гальванер Иванов? Ох и черти же вы, гальванеры! От вас все пошло. Знаю! Еще на Адмиралтейском узнал, чего вы стóите! Да, да… Ведь это тогда в Петрограде началось. Но что там говорить, я вам не судья, хотя имею на это право.

Мы стояли, вытянув руки по швам, и не понимали, к чему клонит их благородие.

— После того шума, что получился у вас, — конечно, по-дурацки получился, — продолжал лейтенант, — мне выпала честь отправлять кое-кого из ваших товарищей на первую Северную батарею. Среди них были хорошо знакомые всем унтер-офицер Андрианов, гальванеры Мазуров и Полухин. Разговаривать откровенно мы не имели возможности, да и смысла не было, но несколькими фразами перебросились. Я пообещал, что исполню их просьбу. А суть дела вот в чем. У Мазурова в Горловке есть жена и маленькая дочка. На корабле у него остались личные вещи и сто пятьдесят рублей денег. Все это, конечно, пропадет, если не отправить. Вот он и просил меня побеспокоиться. Говорил, чтобы я об этом сказал гальванеру Козлову. — Подобед строго посмотрел на моего товарища. — Упакуй все вещи Мазурова в свои чемоданы, а потом я помогу тебе отправить их на берег. Сделай это немедленно и тайно.

— Есть!

— Так-то, — сказал Подобед и пошел вдоль борта.

Мы стояли разинув рты, глядя ему в спину. Вот каким оказался наш лейтенант, который так безжалостно отводил за ухо матросов на башню и ставил под винтовку!

В тот же день, вечером, лейтенант Подобед вызвал к себе Козлова и приказал принести все вещи Мазурова к нему в каюту. Потом вместе с матросом он переложил принесенное в свой чемодан, задвинул его под стол и строго сказал:

— Иди! Завтра отправишься на берег.

Утром, после приборки корабля, вестовой разыскал Козлова, сказал:

— Лейтенант Подобед вызывает! Повезешь на почту его чемодан. Улыбнулось тебе счастье, черт!

Козлов пробыл в Гельсингфорсе два часа, а когда возвратился, обо всем рассказал мне. Я, в свою очередь, поделился услышанным с моим новым товарищем Александром Санниковым. Голубые глаза его заискрились.

— Я немного слышал об этом лейтенанте, он с Полухиным держал связь. Умный мужик — вот и все. Ведь сейчас, дружище, только слепой не может увидеть, что царизму конец приходит.

Мы узнали, что арестованных гангутцев с 1-й Северной батареи на трех эскадренных миноносцах отправили в Кронштадт. Это вызвало много разговоров. Матросы собирались группками. Иногда решались спрашивать офицеров:

— Ваше благородие, наших гангутцев судить будут?

— Наверно.

— За что же? В чем они виноваты?

— Сейчас война, а они отказались выполнять приказы… Ну а это, знаете… это большое преступление.

— Не за что их судить, ваше благородие.

Офицер пожмет плечами и уйдет восвояси.

Однажды Санников втянул в такой разговор лейтенанта Подобеда. Отвечая на расспросы матросов, он ничего нового не сказал. Когда Подобед выходил из кубрика, Санников догнал его, и у них произошел такой разговор:

— Ваше благородно, я слышал, у вас много книжек… Может, вы дали бы мне что-нибудь почитать? Я аккуратно, не запачкаю.

Санников говорил так искренне, что офицер спросил:

— А ты действительно любишь читать?

— Люблю, ваше благородие.

— Что же тебе дать? У меня все книжки об искусстве, а художественных почти нет.

— Все равно. Лишь бы интересная была.

— Хорошо. Зайди в каюту. Подберем.

Санников стал часто навещать лейтенанта. Тот давал ему книжки о театре, о жизни и творчестве художников, великих артистов, музыкантов. Санников внимательно их перечитывал, а когда возвращал какую-нибудь книгу, обязательно высказывал о ней свое мнение. Иногда лейтенант не соглашался с ним, разгорался спор. Бывало и так, что из спора победителем выходил матрос. Санников рассказал мне много интересного о лейтенанте. С присущим ему энтузиазмом он говорил:

— Ты знаешь, Иванов, Подобед — наш. Правда, путаные у него взгляды, но он наш. Ты понимаешь, очень образованный человек, но в голове хаос — перепутались и социализм, и шовинизм, и даже индивидуализм. Сегодня с ним разговорились, а он и выпалил: «Я согласен — наше самодержавие изжило себя, наш царь и его министры ведут Россию к гибели, но где выход из этого тупика?» А я ему: «Демократическая республика». «Может, и верно, — согласился он, — смысл в этом есть, но лучше заниматься искусством, а не политикой». «Ваше благородие, — возражаю ему, — разве искусство безразлично к судьбам народа? Вы мне позавчера дали прочитать „Ромео и Джульетту“. Пьеса вроде бы далекая от политики. Она доказывает великую силу любви. В ней революции нет. Но даже в ней есть упоминание о грозной силе народа. Помните горожан? Они выбегают с палками на улицу, бьют и Капулетти, и Монтекки». Подобед удивленно взглянул на меня, а потом засмеялся: «Ты, брат, тонко подметил. Правильно, горожане не безразличны и к тем, и к другим. А я этой мелочи и не подметил». — «Честно говоря, ваше благородие, Шекспир мне не нравится. Горький — это писатель. Он всем понятен. А Шекспир… Нам сейчас нужно такое искусство, чтобы указывало, кто наш, а кто не наш. Так сказать, оно должно глаза людям раскрывать». «Санников! — хлопнул он меня во плечу, — Ты неисправимый социалист».

На всех кораблях Гельсингфорсского порта пронеслась весть: Кронштадтский военно-морской суд начал слушание дела гангутцев. Перед судом предстали 34 нижних чина.

— Где же остальные? Ведь с корабля в один день было взято 95 человек. А затем еще списали человек тридцать. Где же они? — волновались матросы.

На это офицеры не давали ответа. Только Санников, побывав в Свеаборгском порту, принес новость — наши товарищи, которые сейчас не стоят перед судом, разосланы на островные батареи и в форты, некоторые попали в дисциплинарные роты, на Северную флотилию, на фронт, в действующую армию.

Как ни старалось командование отвлечь внимание нижних чинов от суда, устраивая массовые гулянья на льду, все с нетерпением ждали исхода.

22 декабря стал известен приговор Кронштадтского военно-морского суда. Его испугались даже самые реакционные офицеры. Испугались потому, что суд признал «виновными нижние чины за участие в явном восстании на линкоре „Гангут“ против существующего в Российской империи строя…»

И вот перед новым, 1916 годом нас выстроили на верхней палубе. Думали, флигель-адъютант поздравить хочет, а он объявил об окончании судебного разбирательства. Барон Фитингоф с заметным пафосом начал читать:

— «Кронштадтский военно-морской суд признал виновными нижние чины за участие в явном восстании на линкоре „Гангут“ против существующего в Российской империи строя и приговорил…» — Барон не без умысла сделал паузу, разглядывая строй, с замиранием сердца ожидавший решения. — «…Приговорил, — повторил он, — кочегарных унтер-офицеров Григория Ваганова и Франца Янцевича к смерти через расстреляние».

Из строя вырвался глухой стон. Командир и старший офицер настороженно оглядели ряды. Воцарилась гробовая тишина.

— Продолжайте, — бесстрастно произнес Кедров.

Стиснув зубы матросы слушали страшные слова, которые барон произносил торжественно, делая ударения на именах и сроках осуждения:

— «…Матрос 1-й статьи Федор Шмагун, матрос 2-й статьи Митрофан Посконный, кочегар 2-й статьи Василий Горбунов и гальванер Павел Мазуров — к пятнадцати годам каторжных работ с лишением всех имущественных прав; электрик Прокофий Кузьмин и матрос 1-й статьи Семен Третьяков — к четырнадцати годам каторжных работ; матросы 1-й статьи Ефим Кощенков, Андрей Черномысов, Емельян Якушев, матросы 2-й статьи Дмитрий Лагутин, Василий Лютов, Степан Нечаев, Михей Семенов, машинисты 2-й статьи Павел Петров, Михаил Минцев и электрик Александр Куликов — к десяти годам каторжных работ; гальванеры Александр Ерофеев, матросы 1-й статьи Антон Воротинский, Александр Баскин, матрос 2-й статьи Иван Привалов, кочегар 2-й статьи Иван Андрианов[8] — к восьми годам каторжных работ; матрос 2-й статьи Григорий Команов, кочегар 2-й статьи Прокофий Ковальчук и машинист Федор Линьков — к четырем годам каторжных работ».

Назвал Фитингоф и восьмерых матросов, оправданных судом.

— Поняли? — бросил Кедров по окончании чтения. — Суд справедливо покарал и покарает злоумышленников. Зарубите себе это на носу.

Он нагнетал атмосферу страха, стремясь вызвать у матросов испуг, но увидел в наших глазах лишь злобу и гнев.

Двадцать шесть человек осудили в общей сложности на 256 лет каторги, восьмерых оправдали, а что с остальными? Где Полухин, Пронский, унтер-офицер Андрианов? Почему оправданные, а также свидетели не вернулись на корабль?

Наше возмущение приговором подхватили матросы других кораблей. Весь флот в эти дни гудел, волновался. Гнев моряков перекинулся на берег, в гарнизоны и ремонтные мастерские, на заводы Гельсингфорса, Ревеля, Кронштадта и Петрограда.

Еще во время суда над моряками Петербургский комитет выпустил Обращение к армии и флоту, в котором призвал к единению армии с пролетариатом и всем народом. В защиту гангутцев выступила со статьей газета «Правда», а на некоторых заводах столицы рабочие провели забастовки протеста против сурового приговора царских палачей.

Опасаясь новых волнений, командующий Балтийским флотом Канин заменил смертную казнь двум унтер-офицерам ссылкой на каторгу.

Восстание на линкоре «Гангут» всколыхнуло весь Балтийский флот. Отзвуки его докатились до Петрограда.

Питерские рабочие в знак солидарности с моряками Балтики провели массовые забастовки, которые вылились в открытый протест против братоубийственной войны, против существующих порядков. Из-за этих событий весь флот, за исключением двух — трех крейсеров и десятка эскадренных миноносцев, не оставлял баз. Все штабы во главе с командующим флотом только тем и занимались, что разбирали персональные дела нижних чинов.

Много лет спустя после этих событий мне попали в руки некоторые документы Кронштадтского жандармского управления. Несколько из них было об арестах на линкоре «Гангут». В одном из документов говорится:

Хотя писали этот документ наши враги, но он точно охарактеризовал положение, в каком находился Балтийский флот после событий на линкоре «Гангут».

Выступление гангутцев оказало огромное влияние на матросов других кораблей. Повсюду начались волнения. Поводом для них послужило выделение вооруженных команд на усмирение восставших. Александр Санников рассказывал мне, что матросы крейсера «Рюрик» оказались особенно непокорными. Они категорически отказались садиться в катера и отправляться на «Гангут». Дошло до того, что вахтенного начальника сбросили с верхней палубы. К взбунтовавшимся матросам присоединилось большинство экипажа. Пришлось принимать срочные меры. На «Рюрике», где командующий Балтийским флотом всю войну держал свой флаг, начались повальные аресты.

Не обошлось без волнений и на учебном судне «Рига», на линкоре «Петропавловск». А на «Императоре Павле I» 120 матросов были собраны в жилой палубе. Их несколько раз вызывали на верхнюю палубу, чтобы отправить на «Гангут», но всякий раз вахтенный начальник вынужден был отставлять отправку из-за ненадежности команды (большинство матросов сами были участниками подготовки восстания на своем корабле).

Других подробностей мы не знали, так как на берег матросов не отпускали. Не знали даже, что в эти дни на всех кораблях происходила чистка экипажей: ненадежных списывали и отправляли на Северную флотилию и безлюдные острова Аландского архипелага, некоторых — в действующую армию. Их место занимали новобранцы. На «Гангут» тоже прибыло более двухсот молодых ребят.

События на «Гангуте» показали, что славные дела солдат и матросов, поднимавших знамя борьбы в Кронштадте, Свеаборге и во Владивостоке в годы первой русской революции, продолжаются, что восстание гангутцев явилось предшественником новых революционных бурь. Вместе с тем большевики разъясняли матросам, что несвоевременное и неподготовленное выступление чревато поражением. Высоко ценя подвиг «Гангута», все мы извлекали из этого события определенные уроки и выводы.

Гангутцев по праву называли в одном ряду с потемкинцами, примеру которых они следовали. Но прошли годы, и восстание на «Гангуте» почему-то стали умалять. В иных исторических исследованиях давалась странная трактовка: это, мол, вовсе не восстание, а стихийное волнение из-за плохой пищи. И только! Понятно, что автор этих строк вынужден был обратиться в соответствующие инстанции. Мои доводы были приняты во внимание, и эта нашло отражение в учебнике «История Коммунистический партия Советского Союза» (издания 1959 и 1962 годов), а затем и в многотомной истории КПСС[10]. Казалось бы, правда восторжествовала.

И вдруг в одном из журналов появляется статья «К истории возникновения большевистских организаций на Балтийском флоте», в которой делается попытка доказать, что на «Гангуте» произошло неподготовленное, бунтарское выступление, поднятое анархистско-эсеровскими элементами, которым никто не руководил и которое принесло не пользу, а вред революционному движению. Авторы статьи почему-то пренебрегли воспоминаниями участников восстания и все свои суждения построили исключительно на архивных материалах, заимствованных из документов следственной комиссии и Кронштадтского военно-морского суда по делу гангутцев.

Хочется высказать свое мнение по этому вопросу.

Во-первых, о характере выступления гангутцев, его причинах. Да, восстание вспыхнуло стихийно. Верно, что поводом для выступления послужила плохая пища, грубость должностных лиц по отношению к нижним чинам. Но верно и то, что матросы выступили против ненавистной народу войны, против царского самодержавия. Характерно, что лозунгами восставших вскоре стали демократические требования: «Долой войну!», «Долой немцев с флота!», «Долой царское правительство!». Почему же этого не заметили авторы статьи?

Позволю себе процитировать воспоминания П. Е. Дыбенко, касающиеся причин восстания, его сущности:

Итак, большевистский вожак балтийских матросов дает восстанию классовую оценку.

А вот что пишет П. Е. Дыбенко об отношении к нашему восстанию со стороны матросов линкора «Император Павел I»:

Во-вторых, авторы статьи явно умаляют роль большевистской партийной организации на «Гангуте», хотя и признают ее существование. Статья создает впечатление, что партийная организация корабля была пассивным наблюдателем происходящего. Слов нет, большевики были против восстания на одном корабле. Но когда оно началось, они вынуждены были его возглавить. Теплилась надежда, что выступление «Гангута» поддержат матросы других кораблей.

Сила большевистской организации состояла в том, что она была крепко связана с матросскими массами корабля, хорошо знала их настроения, а организация пятерок позволяла оперативно воздействовать на ход восстания, на преодоление стихийности выступлений.

Конечно, к тому времени партийная организация линкора еще не осуществляла всех уставных функций внутрипартийной жизни, в частности она не рассматривала вопросы приема в партию. Не могу сказать, по какой причине — то ли по упущению руководителей, то ли по соображениям конспирации. Однако сказанное не дает основания для недооценки большевистской деятельности на корабле. У нас были большевики, вступившие в партию еще до призыва на флот. Их возглавлял В. Ф. Полухин, член ленинской партии с 1909 года, впоследствии вошедший в историю как один из двадцати шести бакинских комиссаров, павших от рук английских интервентов. Он создал подпольную социал-демократическую организацию большевистского направления, в которую входило вместе с сочувствующими не менее 50 человек.

Непонятно, кого конкретно имеют в виду авторы статьи, когда говорят об анархистско-эсеровских элементах, толкавших команду к открытому неповиновению. Матроса Мижлюлю? Так его взгляды большевики всегда опровергали. И он в конце концов был разоблачен как изменник и предатель. Большевики выводили на чистую воду и других анархистов. А что касается Григория Ваганова, Франца Янцевича, Павла Мазурова, Ивана Андрианова, то это были люди с чистой совестью, подлинные революционеры. Они в чем-то ошибались, порой проявляли излишнюю горячность, но в смелости и честности, в преданности делу революции им не откажешь.

В-третьих, следует учитывать, что ко времени нашего восстания недавно созданный на флоте Главный судовой коллектив РСДРП еще не наладил связей с кораблями и по этой причине оказать какое-нибудь влияние на нас еще не мог. На отсутствие связей с кораблями указывает в своей книге один из руководителей Главного судового коллектива Н. А. Ховрин[14]. В 1967 году в переписке со мной Николай Александрович подчеркивал: «В глазах матросов Балтийского флота гангутцы были и останутся героями.»[15]

Таким образом, стихийно вспыхнувшее восстание было возглавлено большевиками. При всех его недостатках и слабостях выступление гангутцев выражало неиссякаемый революционный дух матросов Балтики. Опыт и уроки восстания были глубоко поучительны, и они оказали влияние на последующие события.

Над городом, над притихшей бухтой опустилась темная осенняя ночь. Пустынны палубы кораблей, и лишь через каждые полчаса вахтенные отбивают склянки.

В каюте лейтенанта Комарова сидели двое: хозяин каюты и старший лейтенант Подобед. Я удивился. Ведь старшего лейтенанта Подобеда вскоре после суда над гангутцами списали с корабля. Говорили, что он служит где-то в минной дивизии… Я четко доложил:

— Ваше благородие, матрос Иванов явился!

— Садись, матрос Иванов, — прищурив глаза, пригласил Комаров.

Я присел на краешек металлического стула. Комаров ободряюще подмигнул:

— Что, брат, наверно, удивляешься столь позднему вызову или тому, что прежнего командира роты встретил? Старший лейтенант просит тебя в провожатые. А ты как? Желаешь в Питер прокатиться?

От охватившей меня радости я не мог вымолвить и слова, только в знак согласия закивал головой.

— Переодевайся в первосрочное и ко мне, — распорядился Комаров.

Я выскочил из каюты. Меня встретил Санников.

— Думали мы, кого бы послать с Порфирием Артемьевичем, и на тебе остановились. Ты парень битый, да и Питер знаешь. Я тебе некоторые адреса дам, а там уж сам кумекай. Не так легко было уговорить командира корабля, чтобы отпустил тебя. Порфирий Артемьевич от штаба флота пакет везет. Он лично и попросил. Понимаешь? Дело серьезное, думаю, что не подведешь. — Санников оценивающе взглянул на меня.

— Что ты, браток? Ты же меня не первый год знаешь.

— Знаю. Поэтому и доверяю, — буркнул Санников и скрылся в каюте лейтенанта Комарова.

…Миноносец «Поражающий», на котором мы отправились в Петроград, сначала зашел в Кронштадт, сбросил там почту. В столицу прибыли вечером, поэтому ночевать пришлось у родителей Подобеда.

На другой день я сопровождал Порфирия Артемьевича в Адмиралтейство. Он вошел в здание, а меня отпустил в город до вечера.

Я поспешил на Петроградскую сторону, разыскал там гостиницу Лебедева. В прихожей меня встретил швейцар в ливрее. Внешне он был похож на того, к которому мне велел обратиться Санников.

— Дядя Ваня, я от племянника, из Гельсингфорса.

— Давай, давай! Рассказывай, как он там, — обрадовался швейцар и потащил меня в каморку, а когда закрыл за собой дверь, тихо шепнул: — Следят за мной. Несколько дней шпик вертится.

Он дал свой адрес, предупредив, чтобы я сразу к дому не шел, а поколесил часика два по городу. Я так и поступил. Возле Зоологического сада взял извозчика, за Аничковым мостом расплатился с ним и еще долго слонялся по городу. Убедившись, что за мной не увязался хвост, направился по указанному адресу. Там спросил токаря Григория Матвеевича Шаршавина.

С ним мы долго беседовали. Шаршавин попросил меня зайти на следующий день вечером на Кронверкский. Там находилась одна из конспиративных квартир Петербургского комитета большевиков.

На другой день я узнал от Подобеда, что нашего командующего флотом отстранили от должности и на его место назначили вице-адмирала Непенина. Хотя Подобед характеризовал нового командующего как человека крутого характера, меня это не пугало. От матроса до командующего флотом расстояние огромное.

Во второй половине дня я отправился на Васильевский остров к нашему старому знакомому электрику Иваненко. Меня встретила его дочь Катя. За полтора года она повзрослела, худые плечики обтягивала та же штопаная блузка. Катя вежливо пригласила меня в комнату и, сложив по-старушечьи руки на коленях, поведала грустную историю. Оказалось, что в прошлом году Иваненко мобилизовала в армию, а месяца через три домой пришла похоронка. Девушка достала из комода бумажку и протянула мне.

Мы долго сидели в молчании. Катя глубоко вздохнула:

— Жить тяжело, Дмитрий Иванович… Как только отца забрали на фронт, я сразу же на фабрику пошла. Сейчас вместе с мамой работаем, она в первую смену, а я во вторую. Очень трудно… Особенно с продуктами… Просто хоть ложись и помирай с голоду. Некому в очередях стоять.

Я пожалел, что не захватил с собой чего-нибудь съестного, чтобы хоть немного поддержать семью друга. Пообещав девушке зайти еще раз, я распрощался.

На дворе моросил дождь, бродить по городу в такую погоду не особенно приятно. Я посидел немного в первой попавшейся харчевне. Как только на город спустились сумерки, я поспешил на Кронверкский. На конспиративной квартире меня встретила миловидная блондинка лет тридцати. Убедившись, что на лестничной клетке никого нет, она впустила меня в дом. В передней я снял бушлат и бескозырку.

— Проходите в комнату, а это я на кухне подсушу. — Она взяла у меня из рук одежду и скрылась за дверью.

Я несмело прошел по коридору и, постучав, приоткрыл дверь.

— Заходите! Заходите, товарищ!

В комнате сидели двое мужчин. Одним из них оказался знакомый мне Григорий Матвеевич Шаршавин. Позднее мне стало известно, что он когда-то работал за одним токарным станком с Михаилом Ивановичем Калининым, был членом Выборгского комитета РСДРП. Из-под простеньких очков в металлической оправе приветливо смотрели серые глаза. Другой был значительно моложе, с гладко выбритым скуластым лицом.

Оба, поочередно приподнявшись со своих мест, пожали мне руку, неизвестный отрекомендовался.

— Садитесь, пожалуйста! — пригласил Шаршавин. — Рассказывайте, как на флоте, на вашем корабле.

Я вкратце рассказал, что знал. Но рассказ мой получился несвязным и слишком коротким.

— Вы, кажется, с «Гангута»? Расскажите, как это вы решились в пятнадцатом вооруженное восстание поднять? — спросил меня молодой в пенсне.

О тех памятных событиях на «Гангуте» я рассказывал долго, с подробностями, упомянул и о Полухине, который выступал против неподготовленного восстания.

— Ваш Полухин оказался прав. Пролетариат в то время не был готов к восстанию. Но эти стихийные вспышки на кораблях говорят о многом, говорят о том, что среди матросов мы имеем надежный резерв, что классовые бои усиливаются, они охватили уже армию, флот, это говорит, наконец, о том, что скоро мы подойдем вплотную к вооруженному восстанию. События на вашем линкоре наэлектризовали весь флот, всех матросов. Именно после суда над вашими товарищами матросы увидели, кто их настоящий друг, кто может возглавить борьбу за установление демократических порядков, за прекращение ненужной братоубийственной войны.

Мой собеседник говорил с уверенностью в своей правоте, казалось, он видел меня насквозь.

— А как, дорогой товарищ, у вас с литературой? — снова спросил Шаршавин. — Бедновато, говорите? Ну что ж, поможем. Василий, что у вас есть сейчас?

— Выбор небольшой, — ответил тот. — Можем дать брошюрку Александры Коллонтай «Кому нужна война», «Инструкцию партработникам» и брошюру «Война и дороговизна в России». Кроме того, у нас имеются в большом количестве листовки, выпущенные Главным коллективом Кронштадтской военной организации. Их надо распространить на всех кораблях.

— Когда вы уезжаете в Гельсингфорс? — спросил Шаршавин. — Через несколько дней? А где собираетесь хранить багаж?

— На квартире у командира. Я с ним прибыл, — ответил я.

— У офицера? Да что вы, товарищ дорогой? Так и влипнуть можно, — заволновался Василий.

Я успокоил его, объяснил, что старший лейтенант Подобед сочувствует нам, всячески помогает большевикам и меня-то взял с собой именно с этой целью.

— Ну что ж, вам виднее. Только смотрите в оба. Не дай бог, чтобы провокатор затесался. Очень уж большой урон наносят эти людишки пролетарскому делу. Так и товарищам передайте: чтобы подойти к решающим классовым битвам во всеоружии, надо не допускать в наши ряды подлых предателей. Передайте товарищам, что в Петрограде работает Бюро Центрального Комитета партии большевиков, что силы наши растут. Россия стоит накануне великих свершений.

Шаршавин поднялся, обнял меня за плечи.

— Давай, Василий, литературу, не будем задерживать товарища. — А когда Василий удалился из комнаты, он подсел ближе и сказал: — Больше надо людям разъяснять правду. На агитацию не жалеть времени. Нужно разоблачать гнилость самодержавия вескими фактами, а их много. Вот приедете к себе, обязательно расскажите матросам, что в столице голод, рабочим нечего есть. И не только в Питере такое положение. В других городах еще хуже. В то же время капиталисты Путилов, Гучков и иже с ними на военных поставках лопатами деньги гребут. Именно им, капиталистам, и нужна война. Об этом расскажите обязательно.

Василий внес в комнату довольно объемистый саквояж. Он сказал, что в нем упаковано все что нужно, и предупредил, чтобы я был поосторожней, а в случае чего говорил, что саквояж дал неизвестный гражданин и попросил отвезти в Гельсингфорс. Чтобы придать убедительность этой легенде, Василий вручил мне бумажку с гельсингфорсский адресом и, улыбнувшись, сказал:

— Этот адрес пускай вас не волнует. Если полиция вздумает разыскивать, то найдет видного финского фабриканта, который ничего общего с большевиками не имеет. Но я думаю, все кончится благополучно.

Сердечно простившись, Шаршавин посоветовал мне взять извозчика, он даже предложил деньги. Я выполнил его совет и минут через двадцать был на квартире у Подобеда. Саквояж я поставил в темном углу кухни.

Утром Подобед спросил меня:

— Что это за саквояж?

— Питерские товарищи передали, — отвечал я.

— Что же там такое? Ты смотрел?

— Не смотрел, ваше благородие. Литература, говорили…

— А может, бомба?

— Да нет, ваше благородие. Откуда ж там бомбе взяться?

— Давай-ка посмотрим! Надо же знать, что везешь.

Я смутился. Санников не инструктировал, можно ли показывать Подобеду то, что передадут питерские товарищи. Мне ничего не оставалось, как открыть саквояж. Я положил его на письменный стол, и мы вдвоем принялись рассматривать аккуратно упакованные пачки брошюр и прокламаций. Листовка Главного коллектива Кронштадтской военной организации вышла под заглавием «К организованным матросам и солдатам». В ней довольно сжато рассказывалось о рабочем движении в стране, разоблачались царское правительство и прихвостни русской буржуазии — меньшевики и эсеры.

Листовка заканчивалась призывом:

Старший лейтенант прочитал листовку, прошелся по кабинету, остановился, держа ее в руке, и в упор посмотрел на меня. Я понимал, какая в его душе происходит борьба. Воцарилось минутное молчание. Наконец, потрясая листовкой, он сказал:

— Какие странные противоречия! Вместо того чтобы укреплять флот, дисциплину, я сам читаю крамольную литературу, более того — способствую, чтобы эта литература попала в руки тех, кого должен призывать к порядку. Да!.. — Я не проронил ни слова, а Подобед посмотрел на кипу упакованных брошюр и продолжал: — А может, в этом спасение России, спасение флота? — Он резко повернулся ко мне: — Иванов, ты любишь Россию? Любишь русский флот?

— Как же, ваше благородие, я ведь человек. Как не любить?

— Вот именно! Как может русский человек не любить Россию?!

— Только, Порфирий Артемьевич, как я погляжу, любовь может быть разная. Каждый ее, Россию нашу, по-своему любит. Вон и барон Фитингоф ее небось тоже любит. За деньги, за чины. А мужик или рабочий человек любит ее бескорыстно. Так я разумею.

Подобед вышел из кабинета и быстро вернулся, неся саквояж чуть побольше. Он поставил его на стол, швырнул на пол тот, в котором была сложена литература.

— Укладывай, Иванов! Здесь поместятся и твой багаж, и мои пожитки! Укладывай! Да так, чтоб и на людях можно было открыть, если потребуется.

Я быстро уложил листовки и брошюры на дно саквояжа, накрыл газетой, сверху разместил бритвенные принадлежности, полотенце, свертки с домашними гостинцами, заботливо приготовленные старой горничной. Подобед стоял ко мне спиной и смотрел в окно на тихо падающие снежинки. Он медленно вытащил из кармана кителя портсигар, достал папиросу и, раскуривая ее, задумчиво произнес:

— Да!.. Любовь бывает разная… Но родину надо любить бескорыстно!

В Гельсингфорс прибыли днем. Шел мокрый снег. Подобед отправился к своим знакомым, а я тем временем сбегал по указанному Санниковым адресу на Аркадскую улицу, где оставил свой багаж. Там мне вручили небольшой пакет для команды корабля. Вечерний чай я пил уже на «Гангуте», в кругу друзей, подробно рассказывая им о петроградских впечатлениях.

Санников распечатал пакет и раздал прокламации Питляку, Лешукову, Талалаеву, Хряпову, еще нескольким матросам из строевых рот.

— Вы, братцы, на разъяснение нажимайте, — напутствовал он каждого, кому давал листовки, — и сами сначала хорошенько вникните.

Третья военная кампания подходила к концу. Ничего нового она не принесла. Разве что появился новый командующий, который, обходя на катере корабли, категорически заявил:

— Я либеральничать с вами не стану.

Приказы сыпались один строже другого, но теперь они не достигали цели. Дело в том, что «брожение умов» наблюдалось не только среди нижних чинов, но и в офицерских кругах. На «Гангуте» офицеры часто собирались группами и горячо что-то обсуждали.

Перед выходом линкора на боевые стрельбы я ремонтировал в кают-компании электропроводку, часа полтора ковырялся в проводах. Здесь собралось человек десять — двенадцать офицеров. Разговор шел о наших поражениях на фронте, о деятельности военно-промышленных комитетов.

— Подумайте только, господа, — возмущался лейтенант Муравьев, — армия находится безвылазно в окопах, терпит поражение за поражением, а в тылу некоторые деятели из комитетов напялили на себя френчи военного образца и кладут в карманы кругленькие суммы. Моя маман пишет об одном соседе. Представьте, до войны этот субъект имел небольшое портняжное дело, несколько белошвеек у него работало. Сейчас же настоящую фабрику открыл, гимнастерки и белье для армии строчит. Важным господином стал, в министерство постоянно вхож.

— Чем же вы, господин лейтенант, возмущаетесь? — посасывая трубку, заговорил толстый, обрюзгший Хрептович. — Поставь вас на его место — и вы бы деньги гребли. Так всегда было. Взял крест — должен нести его до конца.

— Но как нести? Война слишком затянулась…

— Все верно, все верно, дорогой! Но не можем мы поддерживать социалистов, выступать против войны и в то же время оставаться патриотами.

— Да кто же здесь выступает против войны? — вспылил Муравьев. — Надо изменить формы ведения войны, надо порядок в тылу навести. Ведь так мы можем черт знает до чего докатиться!

— И докатимся, — многозначительно вставил лейтенант Шуляковский. — Обязательно докатимся, если монарх наш будет потакать всяким проходимцам. А эти думы, эти заседания да разглагольствования только смуту сеют. На мой взгляд, нужна твердая рука. И не следует бояться столкновений, даже кровавых. Пусть сотни погибнут, а тысячи станут работать…

В кают-компанию вошел командир корабля. Офицеры, увлеченные спором, не заметили его появления. Палецкий остановился у входа, прислушался к спорам. Он тихо промолвил:

— Больно вы жестоки, лейтенант.

Офицеры вскочили со своих мест.

— Садитесь, господа! — махнул он небрежно рукой, как бы подчеркивая, что не следует перед ним стоять по струнке. — Вопрос гораздо сложнее, господин лейтенант. Одними жестокостями, пожалуй, ничего не сделаешь. Жестокость рождает ответную жестокость. Вопросы, затронутые в вашей беседе, серьезные. Их так сразу не решишь…

Когда корабли возвратились с боевых стрельб, небольшая группа матросов во главе с кондуктором Савиным побывала в городе. Этого было достаточно, чтобы после их возвращения на корабле поползли слухи о суде над членами Главного судового коллектива РСДРП. От «Гангута» перед судом предстал машинист Попов, поэтому на линкоре интерес к этим новостям был особенный.

В тот же вечер Санников собрал нас в холодной котельне. Он вытащил из-под тельняшки прокламацию.

— Братцы! Нашего Попова судят. С ним и других товарищей. По этому поводу Петербургский комитет выпустил листовку. Вот послушайте. — И он начал читать:

— Здорово пишут, молодцы! — прервал читавшего Талалаев.

— Ты подожди. Послушай, что дальше, — остановил его Санников и стал читать о несправедливостях, творящихся в армии и в тылу, о грабительской сущности войны. Листовка заканчивалась заявлением, что питерские рабочие «в знак союза революционного народа с революционной армией» остановят заводы и фабрики.

— «Над вами занесена рука палача, — читал взволнованным голосом Санников, — она должна дрогнуть под мощным протестом восставшего из рабства народа!»

Санников закончил. Нам было известно, что суд уже состоялся, а листовка выпущена в день судебного разбирательства.

— И чем же закончилось все это? — нарушил молчание молодой матрос.

— Питерцы сдержали свое слово, — растягивая слова, глухим голосом заговорил матрос Лемехов. — В газете «Пролетарский голос» пишут, что стачка длилась три дня, она охватила чуть ли не все заводы и фабрики, почти сто тридцать тысяч человек бастовали. Это сила!

— Сила-то сила… А ты скажи, что же там суд решил?

— Приговора я не читал, но говорят, что товарищи живы остались. Это факт. Попугали, значит, смертью — и только.

Санников прервал Лемехова и попросил присутствующих рассказать обо всем услышанном матросам.

— Да что ж тут расскажешь, чем порадуешь? Тем, что наших ребят осудили?!

— А что же ты хочешь — с печки упасть и не ушибиться? Революция без жертв не бывает. Так-то. А рассказать надо о том, что мы не одни. Наших судят, а весь рабочий Петроград восстал против суда. Вот об этом и говорить надо… И не только говорить — радоваться надо. А он — «что расскажешь»!

Матросы зашумели, наперебой высказывали свое мнение. Ежедневно вставали вопросы один сложнее другого.

И головы наши, не привычные давать оценку политической обстановке, запутанной царскими министрами и думскими болтунами, буквально разбухали. Матросы жадно тянулись к правде, как неокрепшие весенние ростки к солнцу.

Возле кораблей, на льду, как муравьи копошатся черные человеческие фигурки. Солнце заметно пригревает, с обмерзших надстроек срывается звонкая капель — первый вестник приближающейся весны. Идут обычные занятия. Одни матросы маршируют, другие изучают технику. Из корабельных мастерских доносится скрежет напильников, шум станков — это машинисты заканчивают ремонт износившегося за летнюю кампанию оборудования. Внешне корабельная жизнь ничем не отличается от прошлогодней. Но только внешне. Матросы ходят теперь с гордо поднятыми головами. Прошел слух, что в Питере — серьезные дела, рабочие бастуют. Требуют хлеба и мира.

Под вечер, когда командир корабля вернулся с «Петропавловска», приказано было построить команду.

Палецкий появился перед строем в парадной форме. Приняв от вахтенного начальника рапорт, он обратился к команде с речью и сообщил, что в Петрограде произошли забастовки и беспорядки на почве недостатка продовольствия, а также подозрения, что некоторые государственные лица являются изменниками.

— Беспорядки, имевшие место в столице, — говорил Палецкий, — могут использовать наши враги, а посему приказываю: привести корабль в боевую готовность, увольнения на берег сократить до одной трети и не позднее чем до семи часов вечера. Господ офицеров прошу после построения собраться в кают-компании.

Матросы разбрелись по кубрикам, обсуждая странную речь командира.

На линкоре началась какая-то неспокойная, лихорадочная жизнь. Одни новости обгоняли другие. Под вечер 1 марта поползли слухи, что восстал Кронштадт, что адмирал Вирен убит матросами.

Перед обедом из города прибежали Санников и Лемехов. Во время отдыха собрали в угольной яме большевиков и сочувствующих. Лемехов вытащил из кармана небольшой листок бумаги.

— На, Санников, читай! У тебя лучше получается.

Санников стал быстро читать:

Окончив читать, Санников говорил, что это воззвание полностью касается нас, матросов, что мы должны объединиться и с оружием в руках выступить на помощь рабочим, восставшим против гнета самодержавия.

— Ты дело предлагай, чего агитировать!

— К оружию, братва!

— К стенке офицеров!

Вперед вышел небольшого роста, юркий матросик. Продолговатое, с глубоко посаженными маленькими глазками, лицо его заросло жидковатой черной щетиной, на лоб надвинута бескозырка. Это был Виноградов, эсер. Быстрым движением руки он сбил на затылок бескозырку и, срываясь на фальцет, заговорил:

— Братцы! Зачем кровь проливать? Разве мало крови? Подумайте только: война, от Балтийского до Черного моря враг стоит стеной, а мы меж собой раздоры устраиваем! Нет! Мы не можем на руку нашим врагам играть, мы должны помнить об отечестве, наконец, должны помнить о наших матерях, сестрах, женах, которых не дадим на растерзание врагу. Раздоры — это истинная смерть флоту. Каждому русскому матросу дорог флот, и он не допустит его гибели.

— Да что ты заладил: «флот», «гибель», «враг»! Чего ты хочешь? — прервал Санников оратора.

— Я ничего не хочу! Я предлагаю, братцы, по-мирному решать.

Санников удивленно посмотрел на оратора и спросил:

— Откуда этот парень? Что-то я его раньше на корабле не примечал…

— Черт его знает! Сейчас много новых появилось, — ответил Куликов. — Наверное, с какой-нибудь островной батареи, видишь — зарос как обезьяна.

Так и разошлись ни с чем, помитинговали — и только. А во второй половине дня из штаба бригады прибыл командир корабля. Он собрал всех офицеров в кают-компании и о чем-то долго совещался с ними.

После этого стало известно, что император Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила. Но говорили об этом исподтишка. Только на второй день об отречении царя было официально объявлено приказом.

Как ни старалось командование скрыть от матросской массы истинные события, происходящие в Петрограде, на судах Балтики узнали о Совете и его знаменитом приказе № 1. Это и решило судьбу флота.

Под вечер 3 марта с «Кречета» просемафорили: «Командующий вызывает начальников бригад!» И вдруг линейный корабль «Император Павел I» поднял боевой флаг и развернул орудийные башни. Через несколько минут на «Андрее Первозванном» также был поднят боевой флаг. С обоих кораблей послышались выстрелы.

Матросы высыпали на палубу и глазели на корабли 2-й бригады. В этот момент с берега донеслась орудийная и пулеметная стрельба. Капитан 1 ранга Палецкий приказал лейтенанту Королеву сходить на линейный корабль «Император Павел I» и узнать, что происходит. В это время поднял боевой флаг и линкор «Слава».

— Смотри, «Павел» клотиком сигналит! — закричали матросы.

Действительно, клотиковый огонь «Павла» повторил сигнал: «Расправляйтесь с неугодными офицерами, у нас офицеры арестованы».

Зашумели матросы:

— Поднимай боевой флаг!

— Всех офицеров — в кают-компанию!

Над гаванью навис тревожный весенний вечер, на кораблях слышались отдельные выстрелы. С «Павла» пришли делегаты. Они стали говорить, что Непенин скрывает от матросов правду о свершившейся в Петрограде революции, утаил приказ № 1 Петроградского Совета, который предписывает организовать выборные органы власти на судах.

— Всех офицеров арестовать! Оружие отобрать! Немедленно приступить к выборам ротных и судового комитетов! — кричал делегат с «Павла».

Над кораблями 2-й бригады зажглись красные клотиковые огни. Как только делегаты ушли, выступил капитан 1 ранга Палецкий:

— Матросы! Вам известно, что император Николай II отрекся от престола. Вся власть сейчас сосредоточена в руках Государственной думы и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Эти два временных органа власти наводят в столице порядок. Революция, о которой мечтал народ, свершилась. Разрешаю поднять боевой флаг и зажечь красные огни.

— Ура! — закричали матросы.

А Палецкий продолжал:

— Предлагаю команде разойтись поротно в жилые помещения и приступить к выборам ротных и судового комитетов, на которые возлагается наведение дисциплины и порядка на корабле. Имейте в виду, что это очень ответственное дело.

Матросы ликовали, слышались поздравления, и никто в ту минуту не догадывался, что Палецкий своим выступлением охладил революционный пыл команды и спас офицеров от ареста, а некоторых — от расправы. Никто не знал, что еще днем, собрав в кают-компании офицеров, он предупредил их, что выборы надо устроить по-своему.

В нашей роте председателем комитета избрали Куликова, секретарем — Куковерова. А утром узнали, что представители рот избрали и судовой комитет. Председателем его оказался унтер-офицер Шадров, секретарем — тот самый, заросший, матрос Виноградов. В состав судового комитета вошел также лейтенант Комаров, а от нашей роты — Куликов и Куковеров.

После приборки поступили более подробные сведения о вчерашних событиях на кораблях 2-й бригады. Оказалось, что на «Павле» убито пять офицеров, на «Андрее» — два. В числе убитых старший офицер Яновский и контр-адмирал Небольсин. В крепости на Комендорском острове также убиты два офицера. Адмирал Непенин срочно собрал делегатов от команд, прочитал им программу министра юстиции Керенского, призывая прекратить кровопролитие. На кораблях флота был восстановлен относительный порядок.

Судовой комитет на «Гангуте» приступил к работе. Из своего состава он избрал делегата на собрание в порту — Куковерова. Позднее он рассказывал, что делегаты с «Павла» поставили вопрос о выражении недоверия командующему флотом Непенину. Мнения разошлись, но предложение Павловцев поддержали делегаты малых судов. Составили телефонограмму:

Эта телефонограмма положила начало двоевластию на Балтийском флоте.

На кораблях готовились к общегородскому митингу, но около десяти утра на лед Гельсингфорсской гавани вышла большая солдатская колонна и двинулась к кораблям. На «Гангуте» сыграли боевую тревогу, орудия линкоров были направлены в сторону приближавшихся солдат. Дело в том, что в пять часов тридцать минут с «Павла» передали радиограмму: «Непенин дал команду прислать сформированный полк для усмирения матросов». Но наша тревога оказалась напрасной. Это артиллеристы Свеаборгской крепости шли на соединение с восставшим флотом.

Объединившись, матросы и солдаты стройными колоннами, с Андреевским и красными флагами, двинулись в город, на Сенатскую площадь, на митинг. В этом походе участвовали и офицеры. На митинг должны были приехать члены Государственной думы Скобелев и Родичев. Но их не оказалось. Митинг открыл какой-то штатский, предоставив слово руководителю соглашательского Гельсингфорсского отделения РСДРП Гарину.

Вперед выступил молодой офицер и обратился к собравшимся с приветствием. Он довольно-таки красноречиво говорил об ужасах войны, о голоде и недостатках в тылу, о безобразиях, которые творили царские министры. Речь его несколько раз прерывалась дружными криками «ура» и аплодисментами. Закончил он ее лозунгами:

— Да здравствует Временное правительство! Да здравствует революция!

После Гарина выступил матрос Дыбенко. Громовым голосом, который слышался в самых отдаленных уголках громадной площади, он предложил поддержать требование представителей судовых комитетов, выразивших недоверие командующему флотом Непенину.

— Не верьте тирану! — гремел голос Дыбенко. — Это он дал указание послать на усмирение матросов пехотный полк, расквартированный в городе. Мы, революционные матросы, не можем доверять Непенину. От этого вампира мы не получим свободы!

Дыбенко сменяли все новые ораторы, большинство которых поддерживали его. Здесь же, на Сенатской площади, решили избрать командующим флотом Балтийского моря вице-адмирала А. С. Максимова, известного своим либерализмом. На требование матросов Непенин по телефону ответил, что сдать должность без постановления правительства и приказа верховного главнокомандующего он не может. Тогда на «Кречет», где размещался штаб командующего, послали делегацию. Под конвоем вооруженных матросов и солдат Непенина повели в город. По дороге он стал возмущаться поведением матросов, это вывело из равновесия особенно горячих конвоиров, и за воротами Гельсингфорсского порта он был убит. Разъяренные матросы напали также на его флаг-офицера лейтенанта Бенклевского, но конвоиры отбили его.

Митинг закончился в четыре часа дня.

К этому же времени в порту, в деревообделочных мастерских, где собрались делегаты от кораблей, полков и портовых рабочих, был избран Совет депутатов Свеаборгского порта (с 21 апреля стал называться Гельсингфорсским Советом депутатов армии, флота и рабочих).

Впервые за многовековую историю русского флота во главе его стал выборный командующий. Матросы ликовали. На всех кораблях, базировавшихся на Гельсингфорс, целую ночь горели клотиковые красные огни, рейд и портовые сооружения освещались прожекторами. Дежурным по бригаде был линейный корабль «Гангут».

Это ли свобода?

Тихое морозное утро. На кораблях отбивают склянки, учений нет, работы на судах не проводятся. Обычный воскресный день. В корабельной церкви — утреннее богослужение. Но там матросов мало. Они в жилых помещениях горячо обсуждают события минувшего дня.

— Так-то, друзья! Выходит, скинули царя — и сановники его силу потеряли, — говорил степенный, уже немолодой матрос Иосиф Булгак. Раньше он в разговор о политике никогда не вступал, их с матросом Гавако часто можно было видеть за чтением библии.

— А что ж ты думал? Это же не кто-нибудь, а царь! Никак на нем Россия держалась! — вставил молоденький матрос, только прибывший с пополнением.

— Сила — царь? Да что вы чепуху порете! — возмутился Куковеров. — Сила в мужике, в рабочем! Кто защищал царя и отечество? Они! Кто кормит и одевает народ? Они — мужики да рабочие!

В кубрик вошел Виноградов. Услышав спор, он сразу же вступил в разговор:

— Верно, братцы! Сбросили царя — туда ему и дорога. Свою власть выберем — народную, революцию не дадим в обиду. Но сейчас перед нами стоит враг — кайзеровская Германия. Кто помогал Николаю Романову в девятьсот пятом удушить революцию? Немецкий кайзер Вильгельм. А разве немцы сейчас отвели свои войска, свергли кайзера? То-то же! Покинуть фронт — значит открыть его, открыть путь к восстановлению царизма. А тогда прощай свобода и земля! Надо вначале общего врага уничтожить, а потом и у себя порядки наводить.

— Так как же это выходит? Временное правительство, значит, за войну до победного? — спросил Иосиф Булгак.

— Точно сказать не могу, — увильнул от прямого ответа Виноградов. — Ведь я в правительстве том не был, меня туда не пустили. — И он ушел из кубрика.

Вот так и рыскал Виноградов изо дня в день по жилым помещениям и казематам, проповедуя свою, эсеровскую программу. Не заходил он только в семнадцатый кубрик, где собирались большевики. Зная, что получит достойный отпор, Виноградов с ними в полемику старался не вступать, чаще отделывался шуточками. Но матросам он нравился, и те записывались в эсеры.

— Какой черт к нам его на корабль подсунул? — возмущался Санников. — Разговорился я сегодня после завтрака с одним из четвертой роты, а он мне и выдает: «Мы вчера после митинга всей ротой в эсеры записались». Когда ж, говорю, вы успели? А он улыбается: «Секретарь судового комитета у нас ротный митинг проводил — ну вот все и решили».

— Открыто надо действовать! Довольно по угольным ямам прятаться! — категорически заявил Лемехов. — Людей надо собирать и разъяснять, что к чему.

Долго раздумывали, какой тактики придерживаться, что говорить матросам. В прокламациях и листовках, которые имелись, объяснялось внутреннее и внешнее положение царской России, выдвигались общие лозунги. Но ведь положение резко изменилось, и как его правильно оценить, какие лозунги сегодня выдвигать — не знали.

— Надо на «Павел» сходить: может, какие новости есть, — предложил Куликов.

На том и остановились.

После обеда на корабль прибыл начальник бригады Бахирев в сопровождении офицеров штаба и гражданских лиц. Сразу же поступило распоряжение собрать команду на юте. Когда команда собралась, Бахирев предоставил слово господину в зимнем пальто с меховым шалевым воротником, в каракулевой шапке и очках. Это был меньшевик Скобелев, в то время товарищ председателя Петроградского Совета. Окинув взглядом ряды матросов, он начал говорить о «великих завоеваниях» революции, в том числе об отмене титулования офицеров.

— Нет теперь «благородий» и «превосходительств». Есть «господин генерал», «господин полковник»! Вне службы и строя, в политической и частной жизни, солдаты и матросы ни в чем не могут быть ущемлены в тех правах, какими пользуются все граждане свободной России.

Скобелев говорил о приказе № 1 Петроградского Совета, о правах и обязанностях судовых комитетов, о их взаимоотношениях с командованием. Многие матросы, неискушенные в политике, поверили словам меньшевистского краснобая, кричали «ура». Но для тех, кто прослужил на «Гангуте» много лет, речь Скобелева показалась неубедительной.

— Приказ хорош, — сказал Куликов, — только в нем не все до конца оговорено. Вот возьмите, ребята, к примеру: «господин генерал». Значит, господ все же оставили? Вот и выходит, что равенство липовое. Раз он господин, так матрос, выходит, холуй. Нет, братцы, тут не все гладко! А потом с войной… Войну затеяли капиталисты, а революция кончать ее должна, так, что ли?

— Да что ты про войну? Скобелев же объяснил: не хотят немцы с нами мириться — и баста, — возражал молодой матрос.

Дебаты не умолкали ни на минуту. Всех до единого взбудоражила, задела за живое революция, заставила задуматься о многом.

Только под вечер вернулся посланный на «Павел» Лемехов. Он сообщил, что к нам на базу приехали делегаты из Кронштадта. Они возмущались нашими порядками, особенно тем, что в Гельсингфорсе вольготно себя чувствуют разные соглашатели вроде эсеров и меньшевиков, доказывали, что Гельсингфорсское отделение РСДРП стоит на меньшевистских позициях, а сам Гарин никогда большевиком не был. Таких «революционеров» в шею гнать надо.

В этот день мы впервые собрались открыто. В семнадцатый кубрик пришло человек двадцать пять — тридцать: Талалаев, Куковеров, Хряпов, Куликов, Хомутов, Максимович и другие. Многие были удивлены, увидев здесь лейтенанта Шуляковского. Во время событий 1915 года ему здорово досталось, кто-то из матросов даже пробил офицеру поленом голову, и Шуляковский недели две пролежал в судовом лазарете. Все причисляли его к лагерю наших противников, но неожиданно я узнал, что Шуляковский подружился с Подобедом и Комаровым, был посвящен во многие наши дела, встречался с Санниковым.

Слово взял Лемехов:

— Товарищи! В столице образовалось двоевластие: с одной стороны — избранный народом Совет, с другой — Временное правительство во главе с князем Львовым. Вот теперь и рассудите сами. Если правительство возглавляет князь, то ясно, куда оно будет гнуть. Сегодня приехали к нам кронштадтцы, они у себя избрали свой Совет — большевистский. Вместо полиции и жандармерии организовала милицию, возглавляет ее большевик, лейтенант Ламанов. Они всех, кто за царя и войну тянет, арестовали.

— Есть предложение, — обратился к собранию Расторгуев, — записать: повсеместно разоблачать эсеро-меньшевистскую болтовню, никакого объединения на единой платформе, требовать мира и прекращения братоубийственной войны.

— И еще запиши! — говорил кто-то. — Потребовать от судового комитета, чтобы выделили делегацию для посылки в Кронштадт. Надо разыскать следственные документы а узнать, кто предавал матросов в девятьсот пятнадцатом.

— Правильно! Провокаторов надо вывести на чистую воду!

— Есть! Так и запишем!

— Пиши, Расторгуев, — говорили матросы, — чтобы судовой комитет строго выполнял приказ № 1 и требовал его выполнения от командования.

Собрание это я хорошо запомнил еще и потому, что в тот день мне было присвоено звание старшины и поручено заведовать электроприборами на центральном посту.

В первой декаде марта прошел слух, что на корабли возвращаются политкаторжане и ссыльные. На «Гангут» прибыло человек двадцать из тех, что проходили по процессам 34-х и 20-ти. Большинство из них сразу же получили отпуск, уехали на побывку домой и назад не возвратились. Остались на корабле Маслов и еще несколько матросов.

Среди политкаторжан я встретил своего друга Александра Ерофеева.

Хотелось с ним обстоятельно поговорить, но он оказался тяжелобольным.

— Обо всем напишу тебе, Митя, как поправлюсь.

Переписка с ним была короткой (вскоре Ерофеев умер), но все же Александр успел ответить на мой вопрос о предателях на корабле.

На «Гангуте» я встретил и Дмитрия Круглова. Я уже сообщал, что он был отправлен на суд с группой свидетелей. Но, как выяснилось, его привезли в Кронштадт по ошибке — вместо матроса Крылова. В ожидании конца суда Круглов жил вместе со всеми свидетелями в казарме. Кронштадтские ребята посоветовали ему вести записи о том, кто о чем говорит на суде (основываясь на рассказах друзей-свидетелей, приходивших ночевать в казармы).

Рассказ Круглова, а также письмо Ерофеева подтвердили наши предположения о том, что за революционной деятельностью гангутцев вел слежку кондуктор Савин. Этот негодяй и его подручные избили Круглова, вырвали его записи и доложили командиру 1-го Балтийского флотского экипажа Стронскому.

— Тот посадил меня в карцер, где я просидел до апреля шестнадцатого года, — рассказал нам Круглов. — А потом был послан на сухопутный фронт.

Политическая борьба на корабле обострялась. Чуть ли не каждый день проходили митинги — меньшевики и эсеры, казалось, рассчитывали в пустозвонстве потопить революцию. Но как-то Лемехов, побывавший на «Республике»[18], с радостью сообщил:

— Братцы! Приехали к нам из Петербургского комитета товарищи Пелехов, Антипов и Жемчужин. Они внесли ясность во многие вопросы. Мы должны бойкотировать Временное правительство. Никакой поддержки ему… Мы должны поддерживать Советы!

Это сообщение в штыки встретили меньшевики и эсеры. Виноградов кричал:

— Врешь! Петроградский Совет работает совместно с Временным правительством.

Время шло. Руководители наших большевиков вот уже второй день навещают транспорт «Щ». Там идет совещание флотских большевиков, которые решили объединить все корабельные группы в единую организацию.

Санников рассказывал, что Антипов предложил сразу же после создания такой организации наладить выпуск газеты и открыто на ее страницах дать бой соглашателям. А через несколько дней на кораблях появились листовки, подписанные Свеаборгским матросским коллективом РСДРП. Из листовки было видно, что кроме матросов-большевиков в организацию вошли артиллеристы Свеаборгской крепости и рабочие порта. Эта листовка горячо обсуждалась на собрании большевиков, которые остро критиковали Расторгуева за то, что он, как руководитель, допустил переход некоторых матросов в лагерь соглашателей.

— Что же я их — неволить буду? При чем тут я? — оправдывался Расторгуев.

— При том, что сквозь пальцы смотрел на проделки Виноградова. А ведь сразу видно было, куда он клонит, — горячо говорил Лемехов.

— Есть предложение на место Расторгуева назначить Лемехова, — предложил Санников. — Он парень напористый и не проморгает, если что… Как, братцы, насчет Лемехова?

— Добро!

— Мы не против!

После собрания Лемехов отозвал меня в сторону.

— Ребята предлагают тебя назначить почтальоном нашим.

Не поняв, чего от меня хотят, я даже возмутился:

— Что ж это выходит — гальванер, прослуживший пять лет на флоте, письма будет разносить?..

— Чудак-человек! Какие письма? Во-первых, наш коллектив собирается издавать газету, а средств нету. Вот ты и будешь, так сказать, уполномоченным на корабле от газеты: средства собирать, с редакцией связь поддерживать, распространять газету между ребятами. Работа ответственная. Нужно не только в кубрик ее доставить, а и прочитать из нее что-нибудь, растолковать. Ну, так как? По рукам?

— По рукам!

— Порядок. А я договорюсь в судовом комитете, чтобы тебе выписали постоянный пропуск на берег, ну и от работ в какой-то мере освободили. Поручение серьезное.

Я сразу приступил к сбору денег. Правда, на первых порах матросы давали их неохотно, и мне с трудом удалось собрать около двухсот финских марок. Я чуть ли не каждый день бывал в редакции, познакомился там с очень интересными людьми. Меня буквально очаровал молодой парень — бывший студент технологического института Борис Жемчужин. Он был опытным подпольщиком, хорошим организатором. Внешне Жемчужин выглядел совсем юным. С утра до позднего вечера он мотался по мастерским порта, батареям Свеаборгской крепости, а ночами писал пламенные, разоблачительные статьи. Борис был душой газеты, ее главным вдохновителем.

Большую помощь редакции оказывали матросы Дыбенко и Ховрин. С ними я знаком давно. Николай Ховрин вернулся из ссылки. По делу 20-ти в канун 1916 года он был арестован и просидел несколько месяцев в Петропавловской крепости, а затем в «Крестах». После суда его направили на фронт — в действующую армию.

Благодаря Дыбенко удалось приобрести нужное количество бумаги и старенькую «американку» для печатания газеты.

30 марта 1917 года, когда Жемчужин принес из типографии первый номер газеты «Волна», еще пахнущий краской, все закричали «ура». Газета вышла небольшая, смахивала на современную многотиражку. Но зато наша, собственная. На первой странице во всю полосу крупными буквами было напечатано: «Российская социал-демократическая рабочая партия», а справа — «Орган Свеаборгского матросского коллектива РСДРП».

Газета открывалась перепечатанной из «Правды» статьей — «О войне», в которой разоблачалась политика Временного правительства. В заметках с кораблей, из войсковых частей говорилось о конкретных фактах хозяйничанья эсеро-меньшевистских соглашателей и о том, к чему это приводит. А примеров таких было хоть отбавляй. На многих кораблях, в том числе и на «Гангуте», в судовые комитеты пролезли эсеры и меньшевики. Заигрывая с командованием, они не отстаивали права матросов, приказ № 1 выполнялся формально, а некоторые комитеты стали просто бесправным приложением к полномочиям командира корабля. В каждом номере «Волны» четко разъяснялась позиция большевиков. С предельной ясностью газета писала: «Большевики будут упорно бороться с разными социал-шовинистами и оппортунистами…»

С первого номера «Волна» стала самой популярной и авторитетной газетой на флоте. Матросы ее зачитывали до дыр. После выхода второго номера «Волны» эсеро-меньшевистская газета «Нива» потеряла более двух третей своих читателей, а после выхода третьего номера совсем закрылась. Бывало, только появлюсь на корабле, ко мне бегут изо всех рот. И первым вопросом, как правило, было:

— Есть ли свежая газета?

— Что нового?

На «Гангуте» уже после выхода третьего номера газеты команда стала возмущаться действиями судового комитета, а когда из фельетона узнали, что секретарь комитета на корабле Виноградов оказался попом из Ревеля, собрали митинг и поставили вопрос о переизбрании комитета. Во главе его встали большевики: председателем избрали Николая Хряпова, секретарем — Василия Куковерова.

Под дружные крики и свист Виноградова посадили в шлюпку и отправили на берег. Больше он на корабле не появлялся. Новый состав судового комитета после возвращения наших делегатов из Кронштадта постановил арестовать кондуктора Савина как предателя и провокатора. Было решено отправить его в Свеаборгскую тюрьму и судить матросским судом. Но в число конвоиров, сопровождавших арестованного, попал Мижлюля. Он подговорил двух матросов, которые находились с ним в шлюпке. Привязав к ногам Савина колосник, анархисты утопили Савина в Гельсингфорсской гавани.

Вторым требованием судового комитета являлось удаление с корабля офицеров, которые отличались особой жестокостью. Вскоре под конвоем были свезены на берег лейтенанты Кнюпфер, Хрептович, Муравьев и другие.

«Гангут» медленно, но уверенно ложился на правильный курс.

31 марта, когда представители кораблей собрались в редакции в ожидании очередного номера «Волны», я зашел в помещение, где стучала печатная машинка. В помещении происходил диалог, очевидцем которого я невольно оказался.

— Есть сведения, — говорил с заметным акцентом финский рабочий Вастен, который помогал выпускать газету, — что из Стокгольма с группой эмигрантов выехал Ленин.

— Это правда? — быстро поднял голову Жемчужин, перечитывавший свежий оттиск газеты.

— Точно. Мне передал наш товарищ — телеграфист. Даже сказал, что первого апреля к вечеру они будут в Торнио, а утром третьего апреля — на станции Рихимяки.

И вот этот день настал. Перрон забит матросами, солдатами и рабочими. Это делегации пришли встречать своего вождя. Здесь много представителей и с «Гангута».

Ленин с поезда не сходил. Он вышел на площадку вагона с высоким бородатым мужчиной, улыбнулся и помахал собравшимся рукой. Тот что-то сказал Владимиру Ильичу. Тогда Ленин подошел к срезу площадки, взялся рукой за поручень.

Из толпы выделился один из руководителей гельсингфорсских большевиков и сказал:

— Матросы, солдаты и рабочие Гельсингфорса приветствуют товарища Ленина и всех русских эмигрантов с благополучным возвращением на родину!

Грянуло ликующее «ура».

Когда послышались удары станционного колокола, напомнившего об отправке поезда, Владимир Ильич подался всем корпусом вперед и произнес слова привета собравшимся.

Поезд набирал скорость, а Владимир Ильич еще долго стоял в дверях и приветственно махал рукой.

С приездом Ленина темп нашей политической жизни ускорился. В «Волне» полностью напечатали доклад Владимира Ильича на собрании большевиков — участников Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. Вслед за этим в «Правде» появилась статья В. И. Ленина «О задачах пролетариата в данной революции», которая вошла в историю как знаменитые Апрельские тезисы.

С потрясающей прозорливостью и простотой Владимир Ильич дал анализ создавшегося в России положения и поставил перед большевиками конкретные задачи. Перечитывая по нескольку раз эти важные публикации, матросы воочию убеждались в правоте Ленина. Ведь и у нас на флоте говорили, что с войной покончить нельзя. Гельсингфорсский Совет тянулся за Временным правительством, которое щедро раздавало обещания, а на деле проводило империалистическую политику.

Но вот в Гельсингфорс приехали из Петрограда Владимир Залежский, Леонид Старк, Александра Коллонтай, другие большевики. И картина начала резко меняться.

Я продолжал бывать на Мариинской улице, куда перебралась редакция газеты «Волна». Часто встречал прибывших из Петрограда товарищей на митингах, за работой в редакции. Совместно с флотскими большевистскими вожаками они повели ожесточенную борьбу с гельсингфорсскими соглашателями.

По настоянию питерских товарищей было созвано собрание матросского коллектива. Собрание одобрило Апрельские тезисы В. И. Ленина и дало открытый бой так называемому Гельсингфорсскому отделению РСДРП, которое находилось на меньшевистских позициях. Выступавшие товарищи разоблачили меньшевиков, буквально приперли их к стенке, а затем матросы Дыбенко, Дмитриев, Марусев и другие чуть ли не силой отобрали у них печать, ключи от партийной кассы и потребовали самороспуска.

Хотя запальчивый южанин Прошьян и кричал, что это самоуправство, называл большевиков раскольниками, сектантами, ничего у него не вышло. В очередном номере «Волны» было опубликовано подписанное Гариным решение о самороспуске Гельсингфорсского отделения РСДРП. В том же номере сообщалось о созыве общегородской партийной конференции, на которой Свеаборгский коллектив РСДРП был реорганизован в Гельсингфорсский комитет РСДРП(б). Газета «Волна» начала выходить как печатный орган этого комитета.

Следующим ударом по меньшевистским соглашателям явилось создание Центрального комитета Балтийского флота, в задачи которого входило объединение всей деятельности судовых комитетов под единым руководством. Эсеро-меньшевистский Гельсингфорсский Совет сразу встал на дыбы. Там почувствовали, что в случае создания такого органа флот окончательно выйдет из-под влияния Совета. Но сделать что-нибудь было уже поздно. «Волна» опубликовала призыв собрания команд линейного корабля «Гражданин»[19] и крейсера «Адмирал Макаров» к Ревельскому, Свеаборгскому, Кронштадтскому, Петроградскому и Або-Аланскому комитетам избрать своих представителей в ЦКБФ[20].

Комитеты сразу же откликнулись и прислали своих депутатов. Встал вопрос о помещении, где мог бы работать новый выборный орган. Снова обратились в Гельсингфорсский Совет. Но там категорически отказались предоставить какое бы то ни было помещение. За дело взялся Павел Дыбенко. Он предложил использовать для этой цели яхту «Виола», несшую охрану Свеаборгского порта. Начальник охраны капитан Ковалевский запротестовал:

— Я не могу предоставить в ваше распоряжение судно без предписания на сей счет командующего.

— Давайте не будем спорить, господин капитан! Я предлагаю немедленно покинуть яхту, иначе дело может кончиться плачевно, — оборвал его Дыбенко.

Ковалевский ретировался. Над яхтой «Виола» взвился красный флаг с двумя скрещенными якорями и буквами «ЦКБФ» по углам. С первых дней своего существования Центробалт повел ожесточенную войну против соглашателей и контрреволюционного офицерства.

В разгар этих событий в Гельсингфорс по заданию ЦК прибыл В. А. Антонов-Овсеенко. Впервые я его увидел на Мариинской. Выглядел он неказистым: худой, даже тощий, в очках, с большой копной густых длинных волос. Ходил он в костюме с галстуком и всегда без шапки. Как раз в этот день под вечер на Сенатской площади созывался митинг. Мы направились туда. На площади уже собралось тысяч пять моряков, много солдат и гражданских. На паперти собора — пухлый, в новенькой гимнастерке эсеровский лидер Терапулов. Он бросает в толпу звонкие фразы, клеймит пораженцев. Один из членов Гельсингфорсского Совета объявляет доклад законченным, митинг закрытым. В этот момент раздался бас Дыбенко.

— Товарищи, задержитесь! Только что прибывший политический эмигрант из Франции хочет кое-что рассказать…

Его перебивает член Гельсингфорсского Совета:

— Прения у нас не допускаются!..

— Мы и без прений, — возражает Жемчужин.

А на паперти уже стоит забавный на вид эмигрант. Певуче растягивая слова, он рассказывает о жизни во Франции, об ужасах войны, ее нелепости. Говорит со знанием дела, с анализом военных планов империалистов. И как говорит!

Своим первым выступлением Антонов-Овсеенко покорил массу. Даже когда он сказал, что необходимо закончить войну братанием на фронте и начать войну в тылу, ему никто не возражал. А ведь о братании у нас до этого и слушать не хотели.

Общегородские митинги с того дня резко изменились по своему содержанию. Эсеры и меньшевики поутихли, никто из них не мог соревноваться с нашим новым оратором. Несмотря на то что Антонову-Овсеенко они давали всякие оскорбительные прозвища, называя попом, немецким шпионом, привезенным в опломбированном вагоне, правда брала свое. Антонова-Овсеенко слушали везде — на кораблях, в полках, на городских митингах.

Вскоре стало известно, что в Петрограде проходит Всероссийская конференция большевиков. Через некоторое время возвратились и ее делегаты. Они привезли с собой новые лозунги: «Вся власть Советам!», «За перерастание буржуазной революции в социалистическую!».

Опять затяжные митинги и собрания. Не дремлет и контрреволюция. Более сотни газет в Петрограде всячески клевещут на Ленина и большевиков. Под шум этих бульварных газет Временное правительство вершит свои темные дела, выпускает «Займ свободы», рассчитывает утопить революцию в войне, в народной крови.

По требованию большевистской фракции было созвано экстренное заседание Гельсингфорсского Совета депутатов армии, флота и рабочих Свеаборгского порта. А во второй половине дня тысячные колонны моряков и солдат потянулись на Сенатскую площадь с лозунгами: «Долой Временное правительство!», «Долой Милюкова-Дарданелльского!», «Вся власть Советам!».

Под давлением масс Гельсингфорсский Совет вынужден был принять резолюцию в основном большевистскую. В ней отмечалось, что «настало время для ухода империалистического Временного правительства, не исполняющего воли народа», что «никакие уступки подобному Временному правительству недопустимы» и что Гельсингфорсский Совет «ждет по этому вопросу только решений Петроградского Совета».

На второй день соглашатели из Совета решили исправить свой просчет, допущенный при утверждении резолюции, и пытались отыграться на «Займе свободы».

Газета «Волна» писала:

Но борьба продолжалась. Большевики решили пересмотреть состав депутатов Гельсингфорсского Совета и некоторых из них отозвать. Начались митинги и собрания на судах и в полках. Это были настоящие ораторские сражения. В результате большевистская фракция Совета увеличилась вдвое.

То же происходило и в судовых комитетах. Немалую роль в большевизации судовых комитетов сыграло посещение кораблей представителями Кронштадта. Они рассказали правду о событиях в Кронштадте, о том, что буржуазия напугана революционностью кронштадтского гарнизона и выдумывает всякие небылицы.

Кронштадтцев в обиду не дали. Гельсингфорсский Совет, в котором к тому времени большевики уже пользовались огромным влиянием, в своей резолюции заявил:

В «Волне» было опубликовано приветствие, в котором говорилось, что «Гельсингфорсский комитет РСДРП(б) и редакция „Волны“ шлют свой братский привет революционному Кронштадту, решительно ставшему на верный путь».

Газета призывала «смело идти по этому пути, не допуская никаких компромиссов и колебаний», подчеркивала, что «революционная демократия России в нужную минуту будет с вами — кронштадтцами».

Под давлением революционного народа министры Милюков и Гучков подали в отставку. Меньшевики и эсеры получили четыре портфеля. Пост военного и морского министра занял Керенский.

На каждом корабле, в каждом полку вводились комиссары Временного правительства. Керенский разъезжал из одной армии в другую, эсеро-меньшевистские агитаторы наводнили флот.

В этот период на «Гангут» приехала эсерка Мария Спиридонова. Ее сопровождал товарищ председателя Гельсингфорсского Совета Котрохов.

Но они ни с чем ушли с корабля. Без энтузиазма встречали этих агитаторов почти на всех судах, базировавшихся на Гельсингфорс. На флоте был полный порядок. К тому времени почти везде судовые комитеты стали большевистскими.

Соглашатели из Совета, обескураженные таким положением, отправили в Петроградский Совет телеграмму, в которой признавались в своем бессилии, докладывали, что массы готовы к свержению Временного правительства, выражают открытое недовольство займом, выступают за единую демократическую власть в лице Советов.

И Временное правительство, особенно военный и морской министр Керенский, не на шутку забеспокоилось. Балтийский флот и стрелковые части, расквартированные в районе военно-морских баз, уходили из-под их влияния. А это сила, насчитывавшая до полумиллиона солдат и матросов.

Керенский решил лично воздействовать на них. Вместе с тем он организовал приезд к нам делегации с Черного моря, надеясь, что в ее состав удастся включить эсеров, которые окажут свое влияние на балтийцев. Центробалт с приездом черноморской делегации согласился, но выставил условие, чтобы в Севастополь одновременно отправилась и группа балтийцев. С «Гангута» в нее был включен Степан Пинчук.

Получив телеграмму о приезде военного и морского министра, исполнительный комитет Гельсингфорсского Совета созвал расширенное совещание совместно с представителями командования Балтийского флота. На совещании подробно разработали церемонию встречи Керенского.

Но неожиданно, как снег на голову, последовало решение Центробалта — отменить всякие парады, пусть каждому совесть подскажет, встречать Керенского или нет. Это, мол, политический вопрос, и принуждать людей нечего. На кораблях решение Центробалта поддержали. А вот в Совете забегали. С большим трудом им удалось вывести на станцию несколько рот солдат. Этим и ограничился весь церемониал.

Керенский посетил Совет, потом отправился на «Кречет», к командующему флотом. Матросы со смехом и прибаутками рассказывали, какой у министра произошел инцидент с Центробалтом. Керенский по телефону потребовал, чтобы Центробалт явился на «Кречет», но Павел Дыбенко заявил, что Центробалт — это учреждение и на вызов прибыть не может, пусть министр соблаговолит сам пожаловать в Центробалт.

Пришлось идти. С этого и началось. На второй день военный и морской министр решил обойти корабли. Команда линкора «Республика» выдвинула перед ним требования и закидала вопросами, на которые он не смог ответить что-либо вразумительное.

Осмеянный министр отправился на корабли 1-й бригады. Под вечер он посетил «Гангут». Мы уже знали о «теплом» приеме министра на «Республике». Наши большевики тоже не дремали, готовили Керенскому достойную отповедь.

…Наконец к левому трапу подвалил паровой катер. Керенский поднялся на палубу. В числе сопровождавших находился и член Центробалта Олич. Он лукаво подмигивал матросам, при случае шептал:

— Давай, братва! Не стесняйтесь!

После официальной встречи матросов собрали на юте. Керенский встал в позу Бонапарта и начал с патетикой говорить о долге перед союзниками, о воинской дисциплине и чести. В задних рядах не выдержали.

— Скажите лучше, когда война кончится?

По голосу я узнал Санникова.

В ответ Керенский залился соловьем о том, что демократия не может допустить подавления революции немецкими кайзеровскими войсками, что мы должны вначале разгромить общего врага, а потом уже приступить к революционным социальным преобразованиям в стране.

Так ничего и не добившись, военный и морской министр уехал в Петроград. Соглашательские газеты, как дворняжки, в своих статьях обрушились на моряков Гельсингфорса. Она вопили, что на кораблях флота нет никакого порядка, нет воинской дисциплины, там господствует анархия, что военного и морского министра почти выгнали с «Республики», что на судах попристраивались за большевистской ширмой немецкие шпионы.

Потерпев фиаско в попытке поднять «боевой дух» флота, Керенский не успокоился. Временное правительство смещает избранного матросами командующего флотом вице-адмирала Максимова и на его место назначает более решительного контр-адмирала Вердеревского, издает приказ о формировании из моряков «батальонов смерти» для отправки на фронт, якобы для защиты революции.

Но к этому времени уже состоялся I съезд моряков Балтийского флота, на котором был принят устав, предложенный большевиками Центробалта. Решения съезда объединили и сплотили матросов вокруг их революционного ядра — Центробалта, который руководствовался законным уставом. Съезд специальным постановлением после выступления Максимова отметил его заслуги и обязал Вердеревского идти по стопам своего предшественника. Сила и влияние Центробалта значительно возросли. Все приказы военного и морского министра натыкались на бронированную стену в лице Центробалта. Разбился об эту стену и приказ о формировании «батальонов смерти». По этому поводу Центробалт вынес резолюцию:

И приказ Керенского повис в воздухе.

Ничего не вышло и из затеи перебросить в Гельсингфорс соглашательски настроенные команды ряда крейсеров. Как только они прибыли, туда сразу же были направлены наши агитаторы, и вскоре команды этих судов резко полевели, большинство из них стали поддерживать лозунги, выдвигаемые большевиками.

Но, видно, не так обстояли дела в сухопутных частях. Обманными обещаниями, а иногда и запугиванием, введением на фронте высшей меры наказания удалось поднять войска в наступление.

В день начала наступления на фронте по улицам Гельсингфорса двинулась грандиозная демонстрация матросов, солдат и рабочих. Во главе ее шли члены Гельсингфорсского Совета и комитета РСДРП(б). Над колоннами развевались красные знамена, пестрели лозунги: «Долой империалистическую войну!», «Да здравствует вооружение всего народа!», «Землю крестьянам, промышленность под контроль рабочих!», «Да здравствует социализм!».

В тот день Гельсингфорсский гарнизон и рабочие отряды сказали свое решительное слово. На митинге была принята коротенькая резолюция и составлена телеграмма Первому съезду Советов, который проходил в это время в Петрограде. Гельсингфорцы не просили, они требовали от съезда «немедленного удаления представителей буржуазии из правительства, передачи всей власти в руки Всероссийского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов…»[22]

Посылая свои требования, моряки не знали, что на I съезд Советов съехались главным образом соглашатели, а их телеграмма вызвала среди руководителей съезда переполох и не была оглашена делегатам.

Через три дня снова общегородской митинг, и снова колонны демонстрантов движутся на Сенатскую площадь. Для уговаривания балтийцев из Петрограда прибыли делегат I съезда Советов эсер Авксентьев и меньшевик Гегечкори.

Снова лозунги, транспаранты, знамена, возбужденные разговоры о предательстве революции Временным правительством. Эсеро-меньшевистские агитаторы вынуждены были ретироваться. На их место поднимались большевистские ораторы. Они клеймили позором Временное правительство, отдавшее приказ о наступлении. А газета «Волна» в тот день писала:

Кипела, бурлила Балтика. Из Петрограда приехали Санников и Лемехов. Они побывали на Всероссийской конференции военных организаций РСДРП(б) и привезли оттуда боевой революционный дух.

Вскоре вернулась наша делегация из Севастополя. Товарищи рассказали немало интересного. Оказалось, перед отъездом им дал напутствие Я. М. Свердлов. Он сказал: «Наша задача — превратить Севастополь в революционный базис Черноморского побережья. Севастополь должен стать Кронштадтом юга»[23]. Степан Пинчук сообщил, что члены делегации убедительно выступали с разоблачением брехни о балтийцах.

Черноморцы отозвались на призыв нашей делегации. Дело дошло до того, что они чуть не утопили командующего флотом Колчака.

Темп жизни на корабле до того стремительный, что нет времени даже с друзьями словом переброситься. Вахта, судовые работы, митинги и собрания, собрания и митинги. Как-то под вечер я принес свежий номер «Волны» и раздал его по ротам и командам, а затем зашел в батарейную палубу. Там увидел Санникова. Он читал «Окопную правду». Я обрадовался, что наконец смогу поговорить с ним один на один.

— Как там? Что пишут?

— Пишут, брат, здорово! Ты только послушай. Выходит, министры-социалисты встали на открытый путь контрреволюции. Если Гучков только думал о наведении дисциплины, стращал особыми мерами наказания, то Керенский эти меры в приказном порядке ввел. Это раз! Милюков и Гучков ноты писали да заверяли союзников, что воевать будут до победного, а Керенский эти ноты в дело повернул. Это два!.. Гучков стращал, а Керенский действует.

Ни митингов, ни собраний в тот вечер не было. Мы долго сидели в батарейной палубе и обсуждали сложные повороты революции. Заиграл сигнал вечерней поверки, мы поднялись и пошли на верхнюю палубу.

Я проснулся среди ночи — кто-то толкал меня. Открыл глаза: передо мной стояли Куковеров и Санников.

— Радиограмму получили! В Петрограде кровопролитие!

Через несколько минут мы собрались в радиорубке. Ждали подробностей, но они не поступали.

Только на второй день часам к шестнадцати стало известно, что 3 июля в Петрограде прошла демонстрация, которая 4 июля была продолжена с участием матросов, прибывших из Кронштадта. Колонна демонстрантов была обстреляна из пулеметов, имеются убитые и раненые. У Таврического дворца кронштадтцы потребовали передачи всей власти Советам.

Центробалт собрал все судовые комитеты и открыл объединенное заседание. В тот же день, 4 июля, в Петроград отправилась делегация с резолюцией, содержащей требование немедленно передать всю власть Советам и арестовать товарища морского министра Дударева, который в шифровках на имя командующего флотом требовал посылки в Петроград военных кораблей для разгона мирной демонстрации, ввода в Финский залив подводных лодок с целью потопления революционных судов, направляющихся в столицу.

Делегация отбыла на эсминце «Орфей». Ее возглавил член Центробалта Николай Ховрин, от «Гангута» в ее состав вошел машинист Василий Кириллов. На другой день ушел в Петроград эсминец «Громящий». Делегацию на нем возглавил Павел Дыбенко. Ночью отбыл в Петроград на миноносце «Молодецкий» с представителями Центробалта и командующий Балтийским флотом контр-адмирал Вердеревский.

Что происходит — непонятно. Матросы волнуются, митингуют, некоторые настаивают поднять боевые флаги и направить крупные корабли к столице. Только к концу дня в редакцию «Волны» было доставлено Обращение Центрального и Петербургского комитетов РСДРП(б) к рабочим, матросам и солдатам. В нем говорилось:

Обращение призывало к спокойствию и выдержке:

На головы матросов посыпались новости, одна мрачнее другой. Стало известно, что командующий Балтийским флотом Вердеревский отстранен Временным правительством от должности и арестован. Вслед за тем стало известно, что все делегаты Центробалта, отправившиеся в Петроград, также арестованы. Наконец, последовали кровавые приказы военного и морского министра. Особенно большое возмущение вызвал приказ от 7 июля, в котором Керенский просто-таки вылил ушат грязи на весь Балтийский флот, обвинив его в действиях, направленных против революции. Кронштадтцев, команды линкоров «Петропавловск», «Республика» и «Слава» в нем называл предателями и изменниками родины, а большевиков, работающих на флоте, — немецкими шпионами. Одним из пунктов этого приказа предписывалось немедленно распустить Центральный комитет Балтийского флота и провести выборы нового.

Вот тут уже заволновалась братва по-настоящему! В газете «Волна» этот приказ напечатан был целиком, а ниже статья — «Не запугаете!». От имени матросов Балтийского флота «Волна» писала:

В следующих номерах «Волны» печатались корреспонденции с кораблей. Матросы опровергали клевету Керенского на Центробалт и корабли флота.

Хотя Обращение Центрального и Петербургского комитетов РСДРП(б) и призывало оставаться мирно в частях, но после такой разнузданной клеветы Керенского флот не мог оставаться спокойным. Матросы митинговали, до хрипоты обсуждали свои решения, в которых клеймили политику Временного правительства, призывали к решительным действиям.

Какая-то задержка вышла с выходом «Волны». Бегу в редакцию выяснить. Встречаю там Бориса Жемчужина и члена областного комитета партии Владимира Залежского. Оба хмурые: Антонов-Овсеенко арестован, а редактор газеты Старк вынужден был скрыться, газета запрещена. Спрашиваю: а как большевистские газеты в Петрограде?

— Тоже закрыты, — отвечает Жемчужин. — И «Правда», и «Труд», и «Окопная правда» — все до единой.

— Как же теперь без газет-то? — спрашиваю растерянно.

— Возродим, — с уверенностью заявляет Залежский. — Пускай под другим названием, а возродим.

— Матросы снова начнут сбор денег, — говорю я и тут же отправляюсь в Свеаборгские мастерские, где в тот день должно быть заседание правления профсоюза работников по электричеству. На нем будут представители и от кораблей.

Председатель профсоюза рабочий-большевик Виноградов предоставил мне слово. Информация была короткой. Осудив действия реакции, члены профсоюза и моряки выразили готовность организовать денежный сбор в фонд любимой газеты.

Дней через десять газета действительно возродилась, но под новым названием — «Прибой». Я отправился в редакцию; люди соскучились по газете, нужно скорей доставить ее на корабль. Поздоровался с Жемчужиным, поздравил его с рождением газеты, а он, кажется, и не обратил на это внимания. Был явно расстроен. Может, работа без опытного Старка не ладится?

— Возьмите вот, почитайте коллективно, — подал он какую-то буржуазную газету. — Еще одна преступная акция Временного.

Это было сообщение «от прокурора Петроградской судебной палаты о расследовании событий 3–5 июля и о привлечении к суду… Ленина и других большевиков».

Бурное негодование вызвало это сообщение. Палубы дрожали от топота матросских каблуков. Было ясно, что решение грубо состряпано. Мы спрашивали друг у друга: а что товарищ Ленин — неужто пойдет на судебный процесс? Одни говорили, что являться ему на этот суд нечего. Другие утверждали, что с трибуны суда Ленин пригвоздит лгунов к позорному столбу.

Целую неделю шли дебаты. Вопрос оказался не простой — даже Жемчужин был в затруднении ответить, сослался на то, что все зависит от обстановки в Петрограде, существует ли там демократическая справедливость.

Меня обеспокоило отсутствие Залежского, уж в который приход не вижу его. Не схвачен ли?

— В Петрограде он, — ответил Борис Алексеевич. — На шестом съезде партии. — И сказал о важности этого события в нынешний критический момент.

Большую новость принес я на линкор!

В очередной приход Жемчужин встретил меня ободренным:

— Есть ответ на волнующий нас вопрос! — И протянул два номера газеты «Рабочий и солдат».

Я увидел заголовок: «Ответ тов. Н. Ленина».

Читка ленинского ответа проходила с захватывающим вниманием. Шаг за шагом вождь партии опровергал клевету. Ни он с балкона дворца Кшесинской, ни кто другой из большевиков не призывали демонстрантов к вооруженному восстанию, как утверждается в обвинении. Не содержалось этого призыва и в Обращении ЦК, которое было набрано для «Правды» и не увидело свет только из-за нападения юнкеров, разгромивших редакцию. В ответе уточнены факты, связанные со стрельбой на улицах: первые выстрелы сделаны не демонстрантами, а по ним. Сказано в ответе и о явке на суд:

Мобилизующе звучало заключение:

Матросы уже давно не питали доверия к Временному правительству, а теперь недоверие выливалось в лютую ненависть к нему. У нас шли возбужденные разговоры, сводившиеся к необходимости свержения временщиков.

Вскоре мы узнали, что Ленин, как и при царе, перешел в подполье, на съезде его не было. Среди делегатов съезда нашлись люди, которые прямо или косвенно предлагали Ленину явиться на суд, но абсолютное большинство делегатов отвергло это предложение.

По ленинским тезисам съезд оценил обстановку. Июльский расстрел демонстрации воочию показал, что эсеро-меньшевистские советы находятся в блоке с буржуазным Временным правительством. Условия для мирного развития революции перестали существовать. Съезд определил новый курс — вооруженное восстание, в ходе которого должны родиться подлинно Советская власть, диктатура пролетариата. Матросы горячо приветствовали выступление Залежского на VI съезде, его сообщение о том, что после 3–5 июля на сторону большевиков перешли все основные корабли, в числе которых назывался и «Гангут».

Пропаганда решений съезда сопровождалась ростом революционной активности. Введением драконовских мер Временное правительство не запугало балтийцев. Несмотря на аресты руководителей Центробалта, его деятельность стала возрождаться. Организаторские способности проявлял Николай Ховрин, вышедший из тюрьмы. При активной поддержке масс Центробалт восстановил свой контроль над приказами нового командующего флотом Развозова, как тот ни пытался увиливать.

События развивались, как говорил Ленин, с «невероятной быстротой вихря или урагана»[28]. Матросы, солдаты и рабочие Свеаборгского порта горячо приняли курс VI съезда на вооруженное восстание. Я могу утверждать это, потому что мне, как заместителю председателя профсоюза мастерских, приходилось общаться и с военными, и с гражданскими. Повсеместно выражалось пренебрежение к Временному правительству. Любое его действие встречало противодействие.

Одновременно шло укрепление революционной дисциплины и порядка на кораблях, поднималась боевая готовность и бдительность личного состава. Все уже понимали: идти по новому курсу можно лишь во всеоружии. Удивительно быстро росло политическое просвещение. На самом себе это испытывал. За лето я, можно сказать, преобразился. Ни одного общественного мероприятия — собрания, митинга, заседания — не пропускал. Уже не только читки, но и беседы мог проводить, четко отстаивая классовую пролетарскую линию.

В то время как большевистская партия извлекала уроки из июльских событий, контрреволюция всеми мерами силилась закрепить свой «успех». На нашем линкоре были группы и других партий, в частности кадетов. В ней состояли реакционные офицеры. Они-то и организовывали приезд на корабль буржуазных ораторов, выступления которых сводились к тому, чтобы оклеветать Ленина, партию большевиков и всячески восхвалять Временное правительство, его политику ведения войны до победного конца. Наши офицеры перед матросами не выступали, зная, какую реакцию это вызовет.

Помню день, когда в кубрик зашел матрос Василий Куликов и объявил:

— Братцы, новость! Керенский себе в помощники с правами морского министра назначил лейтенанта французского флота эсера Лебедева. Новоиспеченный помощник министра обходит корабли флота.

…Было ясное августовское утро, когда мимо бригады линкоров прошло штабное судно «Кречет», на борту которого находились командующий флотом контр-адмирал Развозов со всем штабом и помощник военного и морского министра Лебедев. После традиционного обмена позывными с «Кречета» просемафорили, что помощник министра посетит бригаду. Но так как флагманом был «Петропавловск», находившийся в немилости, Лебедев с начальником бригады и офицером штаба флота прибыл на «Гангут».

— Картинка — лучше не придумаешь, — говорили матросы, — русский морской министр в форме французского лейтенанта и перед ним навытяжку с рапортом капитан 1 ранга старик Палецкий!

После этого визита Палецкий часто повторял:

— Зарапортовались мы, батенька! Совсем зарапортовались!

Наверное, встреча с помощником министра так расстроила нашего командира, что он слег в постель, а вскоре вообще покинул корабль.

Совсем иначе прошел визит Лебедева во вторую бригаду крейсеров. Ею тогда командовал энергичный, опытный моряк капитан 1 ранга Модест Васильевич Иванов. За его либеральность и гуманное отношение к команде матросы души в нем не чаяли. Он был общим любимцем флота, базировавшегося на Гельсингфорс.

Начальник бригады держал свой флаг на крейсере «Россия». Вместе с Ф. М. Онипко, комиссаром Временного правительства при командующем флотом, сюда прибыл Лебедев. После приема тот распорядился, чтобы матросов подвели поближе, ибо он хочет произнести речь.

— Мы сотрем в порошок всех, кто ставит нам препятствия! — кричал Лебедев.

Но помощник министра ошибся. Перед ним стояли стреляные морские волки. В толпе послышались недовольные реплики, но Лебедев этого не замечал.

— Мы снова наведем порядок, — распинался он.

— Слышали! — не выдержали матросы.

— Ишь какой генерал приехал…

— Никак, покойный адмирал Вирен!

— Временного шпика с собой привез!..

Примерно так же встретили Лебедева и на крейсере «Громобой», а на «Диану» он вообще отказался прибыть. Отругав на чем свет стоит капитана 1 ранга Иванова, он отбыл на катере в Або.

Возмущенные матросы с крейсеров бросились в погоню за помощником министра, чтобы свести с ним счеты.

— Утопить гада! — кричали они.

Только случайно, пользуясь ночной темнотой, Лебедев удрал в Гельсингфорс. Так окончилось курьезное выступление помощника министра на кораблях второй бригады. Об этом узнали на всем Балтийском флоте. Разгневанный помощник министра уехал в Петроград. А вскоре вызвал к себе капитана 1 ранга Иванова и отстранил его от должности.

Иванов сдал командование бригадой командиру крейсера «Громобой» капитану 1 ранга Ильину. Но матросы заволновались. На флагманский крейсер «Россия» прибыли делегаты от подводников, береговых команд, из Гельсингфорса — от линкоров. Митинг был бурный. Собравшиеся потребовали от Иванова объяснений. А когда он рассказал о происшедшем, матросы приняли резолюцию, в которой категорически заявили:

«Капитану 1 ранга Модесту Иванову предложить остаться начальником бригады, а всякого другого, вместо него назначенного, выбросить за борт!»

Это требование отправили с делегацией командующему флотом. Приказ нового помощника министра Лебедева остался невыполненным. История с М. В. Ивановым вышла далеко за рамки случайного эпизода в жизни второй бригады. Формально окончательно не порвав с Временным правительством, флот уже не признавал его.

Еще не успел забыться инцидент с помощником министра, как пошли разговоры о Государственном совещании в Москве. На это совещание съехался цвет русской буржуазии, офицерства и генералитета. Кадетская «Речь» писала, что нового верховного главнокомандующего генерала Корнилова по приезде в Москву офицеры и юнкера на руках вынесли с вокзала к автомобилю. А в передовой статье эта газетенка откровенно ставила вопрос: «Все Советы и комитеты должны быть закрыты. Нарушение законов должно быть преследуемо судом, а в случае общественной опасности немедленно пресекаемо хотя бы при помощи военной силы».

Выступивший на совещании Керенский метал молнии в адрес рабочих, обещал «железом и кровью» подавлять всякое неповиновение Временному правительству.

По поводу Государственного совещания на «Гангуте» состоялся митинг протеста. Размахивая кадетской «Речью», Санников говорил:

— Братцы! Керенский открыто проводит мобилизацию контрреволюционных сил. Вы посмотрите, до чего они дошли. Вот здесь, в этой газете, напечатано выступление генерала Корнилова. Новый главнокомандующий намекает, что откроет дорогу на революционный Петроград. Вы слышите, братцы, что они затевают? Каждый матрос должен находиться на своем посту, чтобы по первому требованию взяться за оружие!

Такие же митинги прошли на других кораблях бригады. В тот же день Гельсингфорсский Совет направил в адрес Кронштадтского и Петроградского Советов, войскам фронта и Петроградского гарнизона телеграмму, в которой заявил, что Балтийский флот готов по первому зову Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов выступить с оружием на защиту революции.

Поползли слухи о продвижении контрреволюционных войск к Петрограду. Воспользовавшись этим, немцы начали наступление на рижском направлении. Наши войска, обстреливаемые артиллерией и авиацией противника, отошли. 3-й конный корпус генерала Крымова вместо отпора немецким войскам двинулся на Петроград. В обращении к армии и народу Корнилов с прямотой царского солдафона говорил: «Я, генерал Корнилов, верховный главнокомандующий, заявляю, что беру власть в свои руки…»

Соглашатели из Петроградского Совета растерялись. Они обратились за помощью к большевикам. Из тюрем были освобождены все арестованные в июльские дни большевики. Вернулись в Гельсингфорс Павел Дыбенко, Антонов-Овсеенко и другие наши товарищи.

Центральный Комитет РСДРП(б) обратился с воззванием организовать Красную гвардию, вооружить народ на борьбу с генералом Корниловым.

Ознакомившись с воззванием, флотские большевики настояли на созыве совместного заседания исполнительного комитета Гельсингфорсского Совета, Центробалта и областного Совета армии, флота и рабочих Финляндии для разработки совместных мероприятий, направленных на подавление корниловского мятежа. Заседание пришло к выводу, что вся власть должна перейти в руки революционной демократии в лице ее центральных органов.

Согласно постановлению объединенного заседания в Гельсингфорсе закрывались все буржуазные газеты. Одновременно заседание приняло очень важное решение — выделить «из своей среды ответственный перед указанными организациями Революционный комитет».

Так был создан Гельсингфорсский Ревком. Для предотвращения возможности контрреволюционных выступлений и поддержания порядка Ревкому предоставлялись неограниченные полномочия. С целью осуществления контроля за деятельностью командного состава Ревком назначил в штабы войск, в управления и службы комиссаров (на кораблях и соединениях флота комиссаров назначал Центробалт).

Гельсингфорсский Революционный комитет сразу же обратился к солдатам войсковых частей, стоящих в Финляндии, к матросам кораблей с призывом мобилизовать все силы для быстрейшей ликвидации контрреволюционного мятежа Корнилова, не выполнять ни одного приказа командного и начальствующего состава, не подтвержденного комиссаром Революционного комитета.

Наибольшую опасность представляли 1-й кавалерийский корпус и 5-я казачья дивизия, получившие приказ Корнилова следовать на Петроград. В штабы этих соединений комиссарами были назначены Измаилов, Харитонов и Симачев. С большим трудом им удалось предотвратить погрузку войск в эшелоны и отправку их в Петроград. Контрреволюционные офицеры были арестованы как сообщники Корнилова.

Гельсингфорсский Ревком сразу же приобрел громадный авторитет среди солдатской и матросской массы. Через своих комиссаров он в корне пресекал малейшие попытки контрреволюционеров поднять голову.

На «Гангут» комиссаром Центробалта был назначен Николай Румянцев. По прибытии на корабль он совместно с судовым комитетом провел общее собрание команды. В своем коротком выступлении Румянцев потребовал прекратить увольнения матросов на берег, от офицеров взять письменные заверения, что они не поддерживают Корнилова, который замахнулся на завоевания революции.

— Самое главное, товарищи, — говорил Румянцев, — это бдительность. Мы должны усилить караульную и вахтенную службу. Ни один происк контрреволюции не должен остаться незамеченным и безнаказанным.

На этом же собрании обновили состав судового комитета. Он стал полностью большевистским. Председателем следственной комиссии судового комитета избрали Александра Санникова, меня избрали председателем продовольственной комиссии. В мои обязанности входило осуществление контроля за расходованием продовольственных запасов и их пополнением.

Опрос офицеров и оформление их подписей в верности революции на корабле прошли без эксцессов. Но на второй день матрос Левин, находясь на посту по охране артиллерийских погребов, услышал подозрительное тиканье часов. Он сразу же вызвал разводящего, караул подняли в ружье. Прибыли члены судового комитета и Николай Румянцев. После тщательных поисков на самом дне, под ярусом снарядов главного калибра, обнаружили адскую машину. До взрыва оставалось двадцать минут. Двадцать минут — и линейный корабль со всей командой взлетел бы на воздух.

Долго не раздумывая, послали за минным офицером. Его каюта оказалась пустой, а вестовой доложил, что офицер еще вчера вечером приказал сложить личные вещи и съехал на берег.

Александр Санников, как председатель следственной комиссии, взял с собой вооруженный наряд и отправился в город, на квартиру сбежавшего, но поиски ничего не дали.

Этот случай насторожил команду. Службу стали нести особенно бдительно, главные и ответственные отсеки и участки корабля надежно охранялись вооруженными матросами. Боевая жизнь и дисциплина на корабле заметно стабилизовались. Комиссар строго спрашивал при малейшем невыполнении распоряжений командиров и боцманов. За два — три дня «Гангут» стал сверкать, как новая копейка, все механизмы работали безотказно. Корабль был готов в любую минуту выполнить самую сложную боевую задачу.

То же самое происходило и на других кораблях главной базы Балтийского флота. Кронштадт, находящийся ближе к столице, в срочном порядке формирует батальоны и отсылает их в Петроград, под Лугу. Гельсингфорс отправляет в столицу четыре, в Ревель — два эскадренных миноносца. В Петрограде матросы Балтийского флота несут охрану почтамта, центральной телефонной станции, Смольного, Таврического дворца, Адмиралтейства, Зимнего дворца, разоружают корниловских офицеров, засевших в гостинице «Астория». А 100 агитаторов-балтийцев работают среди личного состава наступающей «дикой дивизии».

В течение нескольких дней корниловский мятеж был ликвидирован.

Социал-соглашатели потеряли последние остатки доверия, массы окончательно повернули в сторону большевиков, ибо воочию убедились, что только ленинская партия может привести народ к полной победе революции.

Временное правительство выпустило декрет о создании Российской республики.

— Почему не демократическая, а просто республика? — шумели матросы.

На яхте «Полярная звезда» прошло собрание представителей всех судовых команд, на котором было принято предложение матросов «Петропавловска» — поднять над кораблями красные флаги и не спускать их до тех пор, пока не будет установлена демократическая республика.

8 сентября подъем красных флагов состоялся. Это был выразительный протест матросов против Временного правительства и вместе с тем их демонстрация преданности революции, партии большевиков. Из Брунс-парка, расположенного на горе, куда мы любили ходить на прогулки, особенно хорошо просматривается Финский залив. Дух захватывает зрелище: флаги революции колышутся на мачтах кораблей!

В эти дни мы читали статью В. И. Ленина «Политический шантаж», напечатанную в газете «Пролетарий». В статье говорилось, что царизм преследовал неугодные партии и политических деятелей «грубо, дико, зверски. Республиканская буржуазия преследует грязно, стараясь запачкать ненавистного ей пролетарского революционера и интернационалиста клеветой, ложью, инсинуациями, наветами, слухами и прочее и прочее»[29].

Как нельзя кстати приводились стихи Н. А. Некрасова:

Ленин с гордостью говорит о партии, объединившей в своих рядах сознательных рабочих: «…ей мы верим, в ней мы видим ум, честь и совесть нашей эпохи…»[30] Эти крылатые слова еще теснее сплачивали нас, матросов Балтики, вокруг ленинской партии.

С восторженным одобрением матросы встретили решение Центробалта о созыве II съезда представителей Балтийского флота. В один из дней на «Гангут» заехал участник съезда Владимир Полухин. Это был для нас настоящий праздник, Мы не виделись около двух лет. Все это время в экипаже много говорили о руководителе нашего подполья, которого неизвестно куда увезли после разгрома восстания. Беспокоились, как бы жандармы не разделались с ним.

Но вот он перед нами, в первый же день пребывания в Гельсингфорсе пришел на свой корабль: широкоплечий, сильный, с короткими усиками и острым взглядом. Все, кто участвовал в былых событиях, сбежались к нему и закидали его вопросами.

— Позвольте искренне поблагодарить вас, товарищи, — сказал он, — за стойкость при допросах. Никто не выдал меня и моих соратников, и потому мы отделались ссылкой по подозрению.

Владимир Федорович сообщил, что на острова Северного Ледовитого океана было направлено 62 участника гангутского восстания.

Он служил в Мурманске, на центральной телефонной станции морской базы, продолжал вести революционную работу. После февральской революции был избран членом Центрального комитета Мурманского укрепленного района (Центромур), возглавлял большевистскую часть его. В июне в связи с избранием его членом Центрального комитета Северного Ледовитого океана (Целедфлот) перебрался в Архангельск. Там встретился с Пронским и Андриановым, сосланными в дисциплинарный батальон. Вместе начали бороться с эсеро-меньшевистским засильем в губернском Совете.

— А теперь в Петрограде, член Центрофлота, — с улыбкой произнес он. — Как представитель этого органа, буду на вашем съезде. Правда, сторонники Керенского грозятся распустить съезд, но большевистская часть его в ответ заявляет: «Руки коротки! Нас матросы избирали, перед ними и в ответе».

— Правильно! — подхватили гангутцы.

Владимир Федорович интересовался делами на линкоре, здоровьем участников восстания, вернувшихся после февральской революции на корабль. Дмитрий Лагутин рассказал о последних днях Мазурова, стойкого, мужественного бойца, не выдавшего руководителя восстания. Он умер, будучи избитым в Петроградской пересыльной тюрьме. Кандалы сняли уже с мертвого.

— Ах, Паша, Паша, буйная головушка! Честно и открыто рвался ты к свободе, — тихо произнес Полухин и опустил голову.

Все мы встали и минуту помолчали.

Полухин одобрил активную работу Дмитрия Круглова и Ивана Левина в комиссии по изучению следственных документов, связанных с восстанием «Гангута». Одобрил он и инициативу по разоблачению Савина и других доносчиков.

Мы рассказали Полухину и о том, что Центробалт дает гангутцам важные поручения. Совсем недавно наш отряд под командой Куковерова на станции Рихимяки произвел арест фрейлины Вырубовой, которая при содействии Керенского пыталась улизнуть за границу с группой царских сановников. Рассказали и о том, как красный флаг поднимали, что все мы поддерживаем курс на вооруженное восстание.

— Так и будем держать, товарищи, — сказал на прощание Владимир Полухин. — Наша победа уже не за горами.

Памятен день открытия II съезда. Мы, матросы, свободные от вахт и дежурства, вышли на построение. Раздалась команда:

— На революционный парад, шагом марш!

От дружного шага вздрогнула мостовая. Духовой оркестр грянул «Смело, товарищи, в ногу», и колонны двинулись вдоль набережной. Над головами реяли красные знамена.

На палубе яхты «Полярная звезда» стояли делегаты съезда — более ста двадцати моряков, съехавшихся со всей Балтики — из Петрограда, Кронштадта, Ревеля, Або, Ганге-Лапвика. Среди делегатов узнаю сгорбленную фигуру Антонова-Овсеенко с его поблескивающими очками. Павла Дыбенко, отпустившего в тюрьме бороду, и Полухина, выделявшегося своей атлетической фигурой. Взмахами рук делегаты приветствуют боевые колонны. А матросы еще выше поднимают транспаранты со словами, выражавшими волю Балтики: «Власть Советам!», «Земля крестьянам!», «Долой войну!».

Наш парад — внушительная опора съезду. Вид колонн как бы говорит: «Берегитесь, враги революции! Мы готовы вступить в единоборство с Временным правительством».

За пять лет службы я был участником многих парадов. Обычно готовили нас к торжественному маршу страшно долго, изводили муштрой до того, что матросы, случалось, падали изможденными. Этот же парад, можно сказать, явился экспромтом. Но зато люди шли с каким-то особым подъемом. Каждый матрос понимал, что нынешний парад имеет не только военный, но и политический смысл. Чем ровнее строй, чем четче и дружнее шаг, тем сильнее наша верность революции, тем выше наша готовность к свержению ненавистного Временного правительства. Оттого и шли как никогда.

На следующий день газета «Прибой» опубликовала резолюцию съезда представителей Балтийского флота об отношении к Демократическому совещанию, Предпарламенту, коалиционному правительству и с требованием созыва Всероссийского съезда Советов. Она заканчивалась требованием: «Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов взять на себя инициативу созыва Всероссийского съезда Советов, который и должен взять власть в свои руки…» Резолюцию подписали председатель съезда Дыбенко и секретарь Викторский[31].

На пятый или шестой день работы съезд вынес на обсуждение вопрос о комиссарах Центробалта в штабах, на военных кораблях и в армейских частях. Составленная при участии Антонова-Овсеенко инструкция для комиссаров отражала главное требование — неустанный партийный контроль за деятельностью командиров и начальников, предписывала, что именно должен делать комиссар.

Инструкция вменяла в обязанность комиссару «сохранять в строгой тайне все секретные предписания, касающиеся военно-оперативной части». Неисполнение этого пункта влекло за собой «предание суду как изменника революционному народу».

Созданный институт военных комиссаров сыграл громаднейшую роль в сплочении матросских коллективов, в привлечении старых военных специалистов к службе в армии и на флоте. Сотни бывших царских офицеров вначале с нескрываемым недоверием смотрели на комиссаров. Но когда убедились, что те заботятся о боеспособности частей, укреплении железной воинской дисциплины, восстанавливают пошатнувшийся авторитет военных специалистов, многие из них стали честно служить народу.

В разгар работы II съезда моряков Балтики стало известно, что немецкий флот готовится напасть на нас с целью овладения Рижским заливом. Члены Центробалта и многие делегаты съезда сразу же отправились на корабли и в сухопутные воинские части, туда же были назначены комиссары.

Началась Моонзундская операция, длившаяся восемь дней. Ныне она подробно описана в исторической литературе, а также в романе Валентина Пикуля «Моонзунд». Поэтому нет надобности описывать ее ход. Стоит указать лишь на то, что все мы рвались в бой. Как и другие корабли, наш линкор всю эту неделю находился в состоянии полной боевой готовности. Судовой комитет ввел круглосуточное дежурство, ждали сигнала Центробалта, по которому сразу бы двинулись в боевой поход. А все те, кто попал на Моонзундские позиции, проявляли беспримерную отвагу. Невзирая на превосходящие силы врага, решительно атаковали его. Весь Гельсингфорсский порт переживал гибель эсминца «Гром». Долгие годы считалось, что его потопил немецкий корабль «Кайзер».

Кропотливый поиск историка А. С. Пухова внес коренную поправку. Оказывается, эсминец в последний момент взорвал минный машинист Федор Самончук. Оставшись один на корабле, он не хотел отдать его врагу. Будучи раненным, все же сумел сделать факел из горящего мазута и бросить его в пороховой погреб. Раздался взрыв…

В бессознательном состоянии Самончука подобрали немцы. К счастью, Федор Евдокимович Самончук остался жив. Он проживал в деревне Переделки Лоевского района Гомельской области. В середине пятидесятых годов Президиум Верховного Совета СССР наградил его за этот подвиг орденом Красного Знамени.

Возникает вопрос: что же случилось? Незадолго до этого матросы отказывались идти в наступление, как того требовал приказ Керенского, а тут показали образцы героизма? Все дело в том, что теперь мы выполняли приказ Центробалта, исходившего из того, что создалась угроза революционному Петрограду. Русская буржуазия, когда ее ставка на Корнилова была бита, шла на все, в том числе и на крайнюю меру — открывала ворота врагу, чтобы с его помощью задушить революционные силы. И Временное правительство, являясь послушным исполнителем воли класса эксплуататоров, содействовало этому. Его газеты наперебой писали о развале Балтийского флота. Этим как бы говорили немцам: настал удобный момент для вашего вторжения.

Моряки вступили в смертельный бой с полным сознанием ответственности перед революцией, той, что свершилась, и той, социалистической, к которой готовились. Моонзундское сражение, несмотря на потери, нами было выиграно. Немецкий флот потерял 10 эсминцев и 6 тральщиков. Кроме того, из строя вышли 3 линкора и 13 миноносцев[32], а самое главное — мы заставили вражеский флот отправиться восвояси, надежно закрыли ему путь на Петроград, сорвали попытку международной реакции задушить пролетарскую революцию.

В этот момент Временное правительство наиболее ярко показало свое контрреволюционное лицо. Морской министр прислал телеграмму, в которой требовал, чтобы съезд отменил свое решение о комиссарах, и при этом бросил обвинение в предательстве моряков. Одновременно Керенский, как главнокомандующий, издал приказ, в котором заявил, что своими действиями балтийцы-де вольно или невольно играют на руку врагу.

Страшным негодованием встретили матросы эти провокационные документы. Повсюду прошли митинги. Продолжавший работу съезд отметил героизм матросов и принял специальное постановление, содержавшее требование к ЦИК Совета — немедленно удалить из Временного правительства «авантюриста Керенского, как лицо позорящее и губящее своим бесстыдным политическим шантажом в пользу буржуазии великую революцию, а также вместе с нею весь революционный народ»[33].

Именно в эти дни Ленин писал: «Мы видели полный откол от правительства финляндских войск и Балтийского флота»[34]. Он указывал, что Балтийский флот и войско в Финляндии на стороне большевиков. Можно утверждать, что такое категорическое мнение сложилось не из одних только бесед с товарищами. Он своими глазами видел все наши действия. Ведь с 10 августа по 7 октября Владимир Ильич скрывался в Финляндии от ищеек Временного правительства. Длительное время он жил в Гельсингфорсе.

Соблюдая строжайшую конспирацию, Ленин, как после стало известно, был связан только с сугубо доверенными людьми, получал от них нужную информацию. В своих воспоминаниях Н. А. Ховрин ссылается на Бориса Жемчужина, который, по его рассказу, постоянно бывал у Владимира Ильича и докладывал ему о положении дел на флоте.

Материалы, вошедшие в 34-й том Полного собрания сочинений, показывают, сколь важную роль Ленин отводил армии и флоту, какие огромные задачи ставил перед ними во взаимодействии с рабочими. Важные положения содержит статья «Советы постороннего».

Читаешь эти страницы и видишь: из ленинских указаний исходил Центробалт в своих действиях.

Вспоминая Гельсингфорс в период подготовки Октября, я невольно думаю: а ведь нам довелось охранять Ленина, не зная того. Мы бдительно несли патрульную службу, поддерживали революционный порядок в городе. Контрреволюционеры боялись нас. Значит, Ленин был в безопасности и продолжал работу над книгой «Государство и революция», здесь же он написал и программную брошюру «Грозящая катастрофа и как с ней бороться».

Большевик А. В. Шотман устроил его с удостоверением на имя К. П. Иванова на жительство в квартире финского социал-демократа Г. С. Ровио, что на Хагнесской площади. Ищейкам и в голову не приходило установить слежку, ведь Ровио исполнял в то время обязанности начальника гельсингфорсской полиции! Не раз проходил я по этой площади во время патрулирования с товарищами. А когда он поселился в местечке Мальма (пригород Гельсингфорса), я частенько ездил в тот район поездом: там служил мой земляк Михаил Коробицын.

Всебалтийский съезд военных моряков как бы подвел черту под массовыми собраниями и митингами. Пришла пора напряженной деловой работы, сводившейся к непосредственной подготовке вооруженного восстания. Под этим углом зрения и велась пропаганда решений съезда. Не оставались в стороне и профсоюзы. В запасниках Центрального военно-морского музея в Ленинграде хранится приглашение на мое имя от 13 октября 1917 года следующего содержания:

Помнится, на этом заседании шел разговор о ремонте кораблей и в особенности электроприборов, без которых ни одно судно в море не выйдет. На первой очереди стояли корабли, получившие повреждения во время Моонзундского сражения. Это «Забияка», «Храбрый», «Победитель».

Требовалось ускорение ремонта, а это означало работать не считаясь со временем. Председатель союза Виноградов, подчеркивая эту необходимость, объяснил, что поскольку съезд балтийских моряков объявил о неподчинении Временному правительству, то оно, безусловно, примет ответные меры. Он сослался на буржуазную газету «Утро России», которая опубликовала сообщение о выступлении бывшего председателя Государственной думы Родзянко на заседании совета московских общественных деятелей. С самым серьезным видом разглагольствовал он о том, что Балтийский флот должен поднять белый флаг и Петроград необходимо сдать немцам. Вровень с оголтелым деятелем шло и Временное правительство, принявшее решение о выводе двух третей гарнизона из Петрограда.

Виноградов зачитал приветствие областного съезда Советов Северной области Балтфлоту. Делегаты (среди них и Дыбенко) опротестовали решение Временного правительства о выводе войск из Петрограда, усмотрев в этом акте контрреволюционный заговор.

— Наш профсоюз присоединяет свой голос к протесту съезда, — заявил Виноградов.

На съезде Советов Северной области очень остро выступил Павел Дыбенко. Он заявил:

Матросы и рабочие мастерских расходились с заседания с твердой решимостью трудиться на ремонте не покладая рук, в быстрейший срок восстановить электроприборы.

Наряду с ремонтом электроприборов мне было поручено проверить продсклад, кухню, учесть требование матросов об улучшении питания. Постоянного внимания требовал буфет.

О состоянии продовольственного снабжения я систематически докладывал А. Г. Санникову, которого Центробалт назначил теперь комиссаром «Гангута». Докладывал и на заседаниях судового комитета. Председатель судового комитета Николай Хряпов был избран членом Центробалта. Во многом он подражал Павлу Дыбенко, проявляя смелость и твердость в работе.

Четкая работа судового комитета ярко проявилась в октябре. Чуть ли не каждый день проходили короткие заседания судкома по проверке проделанного и постановке новых задач. Помнится, 13 октября Хряпов собрал заседание судкома. Он только что вернулся из Центробалта. В кают-компании рядом с Хряповым — Санников и Селиверст Плеханов, приготовившийся писать протокол.

— У нас сугубо неотложные дела, товарищи, — начал Хряпов. — Самое первое — это о поддержке кандидатов в Учредительное собрание.

Он сообщил, что флотская организация большевиков выдвинула двух кандидатов: Владимира Ильича Ульянова (Ленина) и Павла Ефимовича Дыбенко.

Мы захлопали в ладоши в знак одобрения.

— Сегодня же проведем митинг, — сказал комиссар.

— Хорошо, — поддержал Хряпов.

На митинге Санников выступил в поддержку кандидатов в Учредительное собрание и зачитал заявление:

С шумом одобрения поднялся лес рук. Все наперебой заявляли, что с радостью проголосуют за верного вождя революции, заверяли, что в кратчайший срок приведут линкор в полную боевую готовность.

— В Петрограде образовался Военно-революционный комитет, — сообщил Хряпов. — Это штаб революции.

И снова матросы горячо одобряют принятое решение.

— Нам нужно еще энергичнее вести ремонт, — напоминает Санников.

Мы с Мухиным начали проверять электроприборы и проводку. Работа закипела на всех узлах, во всех боевых частях.

Подготовка к восстанию набирала темп. Центробалт принимает решение — на каждом корабле создать боевые отряды. Взялись подбирать людей. Сперва думали сформировать отряд на добровольных началах. Но в первый же день убедились, что в отряд готов записаться весь экипаж. Подбором занялся судовой комитет, его секретарь Плеханов. Усиленно шло довооружение корабля.

19 октября мы проводили 14 избранников на II Всероссийский съезд Советов. Центробалт принял «Наказ делегатам», в котором говорилось о необходимости взять власть в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Делегатов обеспечили вооруженной охраной, и они выехали в Петроград. Только Дыбенко почему-то задержался. Впрочем, скоро мы поняли, почему.

День 24 октября стал смотром боевых сил. К 16 часам мы пошли на общее собрание представителей комитетов судов и морских частей, созванное Центробалтом. Настроение приподнятое. Все в ожидании развязки до крайности обостренного положения. Ведь почти неделя прошла, как проводили делегатов на съезд, а о его открытии никаких сообщений.

Поэтому, когда, открыв собрание, Дыбенко повел речь о значении съезда Советов, участники собрания подумали: значит, открылся. Однако нет. Павел Ефимович заговорил о том, что съезду нужно придать энергию и силу. Для этого он предлагает послать в Петроград эскадренный миноносец. В качестве пояснения сослался на полученную телеграмму о готовящемся покушении на Петросовет со стороны реакции.

По залу пронесся шум негодования. Единогласно приняли резолюцию: «По первому зову Центробалта идти и победить или умереть»[39].

Довелось быть мне и на втором, еще более широком собрании, открывшемся через три с половиной часа в бывшем Тронном зале дворца. На нем были представители Гельсингфорсского Совета, Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии, Центробалта и судовых комитетов. Это собрание положило конец всякому терпению, вызвало порыв к действию. Председатель Гельсингфорсского Совета А. Л. Шейнман сообщил, что Временное правительство и все контрреволюционеры Петрограда перешли к активным действиям, и мы собрались для того, чтобы узнать, на какие силы можно рассчитывать революции.

Были зачитаны телеграфные переговоры с Кронштадтом, из которых явствовало, что контрреволюция применяет оружие, производит аресты большевиков. В связи с этим Петроградский ВРК обратился с воззванием к солдатам и рабочим:

На трибуну поднялся Дыбенко. Своим громовым голосом он заявил: «Настала пора доказать, как надо умирать за революцию» — и зачитал решение, принятое нами четыре часа назад.

В горячем порыве проголосовали за резолюцию о готовности выступить на поддержку революционного Петрограда. Зал дружно подхватил «Марсельезу», зовущую идти вперед и вперед.

Расходились возбужденные, со всех сторон слышались реплики: «Дело теперь за командой».

Команда не задержалась. Оказывается, едва кончилось объединенное собрание, как пришла условная телеграмма: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав. Антонов-Овсеенко»[41]. Это означало высылку крейсера, четырех миноносцев и 5 тысяч матросов. Вот для чего задержался Дыбенко!

И пошли из Центробалта приказы. Один за другим. Сначала об отправке в Петроград эскадренного миноносца «Самсон» с решением, выражавшим волю матросов. Затем последовал приказ отправить эскадренные миноносцы «Забияка», «Страшный» и «Меткий» с десантами. С первым должен был отправиться отряд гангутцев. Провожали поздним вечером. В порту оживление. Матросы не уходят с верхних палуб. Вблизи дредноутов под парами стоит «Самсон». От передней до кормовой мачты на нем раскинулось красное полотнище с призывной надписью: «Вся власть Советам!»

Вот корабли тронулись. Пожелав успеха отплывавшим, мы завидовали им. Счастливцы! Будут участвовать в свержении последнего правления буржуазии. Находили успокоение лишь в том, что и отсюда поддержка нужна, что и мы — опора революции.

Обстановка накалялась с каждым часом. Оживилась контрреволюция и в Гельсингфорсе. Уже были случаи нападения на матросов. Введенное военное положение с ночными патрулями обеспечивало порядок. Но в этих условиях нельзя было оставлять на постах представителей Временного правительства. С помощью солдат и матросов Центробалт арестовал их.

Судовой комитет — на боевом посту. Не спали, ожидая новых приказов. В 24 часа пришло распоряжение — выделить отряд для отъезда в Петроград по железной дороге. Плеханов опять садится за столик составлять список. Как и в тот раз, желающих избыток, всех не возьмешь. Зашел Федор Ленин, Плеханов ему отказывает. Тот и слушать не хочет:

— Не запишешь, сам уеду.

Секретарь напоминает о дисциплине, а Федор ему в ответ:

— Пойми: фамилия у меня такая, что в революции не могу не участвовать.

— Мы же и тут в ней участвуем.

— Я туда, в Петроград, хочу.

— Я тоже хочу, но ведь и тут люди нужны.

— Уважь, секретарь, — говорит кто-то. — Ради фамилии уважь.

— Ладно уж, собирайся, товарищ Ленин.

Довольный Федор выбегает из кубрика. А меня за душу хватает от мысли, что останусь. Хряпов возражает. И без того уж он увозит половину членов судового комитета — Куковерова, Лешукова, Максимовича, Куренкова. Я неотступно пристаю к Санникову, комиссар отнекивается, но в последний момент бросает Хряпову:

— Бери, обойдемся.

На вокзале — сам Дыбенко в серой каракулевой папахе, кобура на правом боку. Весь в бегах — то в вокзал заскочит, то на перроне покажется, омраченный. Оказывается, он уже давно борется за подачу эшелона, а его до сих пор на путях нет. Явный саботаж.

— Перестреляю саботажников! — кричит он, хватаясь за кобуру. Вышедший дежурный бормочет:

— Сию минуту, сию минуту. — И бежит в сторону депо.

Эшелон наконец подан.

— На посадку без задержки! — командует Дыбенко. — Завтра открывается съезд, товарищи! — Вынимает часы, видим, время уже к трем часам ночи подходит. — Черт возьми, уже сегодня!

Нам и без команды не терпится, быстро вскакиваем в вагоны. Гангутцев полторы сотни, занимаем три вагона. В нашем за старшего Хряпов. А всего в эшелоне отъезжало полторы тысячи человек.

В три часа ночи эшелон отходит. Гремит музыка, из вагонов доносятся крики «ура». Дыбенко бороду вскинул, машет рукой. Думали, что он с нами поедет, но нет. Значит, еще много дел у него. Не знали мы, что утром он отправит еще два эшелона и протелеграфирует об этом в Военно-революционный комитет.

От Гельсингфорса до Петрограда часов восемнадцать езды. Это обычных, а наша поездка необыкновенная, пройдем с ускорением. Может, успеем к работе съезда. Поначалу действительно эшелон взял подходящую скорость, но потом начались задержки — остановка за остановкой. Оказывается, преграды возводит финская контрреволюция. На некоторых станциях не оказалось железнодорожной администрации. Приходилось действовать силой, а на это уходило время. Матросы негодовали: в Петрограде великое дело должно свершиться, а эти гады палки в колеса вставляют. К стенке таких!

Весь день 25-го промучились, нередко наганами прокладывая путь. Думали, ночью машинист нагонит — ничего подобного. В темноте еще сложнее стало с прокладкой пути, сплошные стоянки. Дежурным взводам доставалось работы. Матросы тревожились за Петроград: каково ему? Открылся ли съезд или контрреволюционеры помешали?

Мучительно тянулся и второй день. На частых остановках мы выглядывали из вагонов, стараясь определить, как скоро восстановится движение.

Под стук колес пытались представить, чем и как встретит нас Петроград. Наряду с оптимистическими рассуждениями («Пока тянемся, там наши победят») выражались и сомнения («А вдруг буржуи на съезд набросятся?»). И приходили к общему выводу: если что, мы вольемся в ряды бойцов.

Напряженными были последние часы и минуты. Держались за оружие, когда эшелон подходил к Финляндскому вокзалу. Это произошло вечером 26 октября. Нет, стрелять не понадобилось. Едва поезд остановился и мы стремительно покинули вагоны, как встретили небольшую группу матросов, ожидавшую нас. Без музыки, не торжественно, но встретили так, что мы навеки запомнили этот момент.

— Революция победила, товарищи! — объявили ребята.

Из самой души вырвался у нас крик «ура». Лишь когда двинулись по темным улицам вслед за проводниками, к радости стало примешиваться что-то вроде досады или вины, что без нас все решилось. Могут подумать, что мы промедлили сами, не будешь же оправдываться саботажем администрации железной дороги.

Немного отвлекли ворота, к которым подошли. Пока часовой открывал их, раздались голоса:

— Да это ж Крюковские казармы!

Многим они были знакомы. Отсюда начиналась служба, отсюда будем поддерживать революцию. Помещения были полупустые. В предоставленном нам кубрике оказался Семен Митин, наш гангутовец, раньше уехавший в Петроград с братом Иваном.

— Раздевайтесь, будьте как дома, — здороваясь, приглашал он.

Пока снимали бушлаты и ставили винтовки в пирамиды, Семен рассказал, как их отряд брал Крюковские казармы.

— А где же Иван? — спросили мы.

— Патрулирует. Он участвовал в штурме Зимнего.

Семен начал было рассказывать подробности, но тут вернулся Хряпов, ходивший в канцелярию, и позвал всех в общий зал. Представитель Военно-революционного комитета поздравил нас, гельсингфорцев, с победой революции, сообщил, что открывшийся вчера вечером II Всероссийский съезд Советов продолжает работу.

— Жаль, что мы к шапочному разбору прибыли, — заметил кто-то из нас.

Представитель ВРК отреагировал на реплику:

— Ошибаетесь, товарищи.

Он указал, как велика была роль Балтики в подготовительный период. В сущности, с момента отказа выполнять приказы Временного правительства матросы по существу совершили на Балтике переворот, составили одну из главных боевых сил революции. И эта сила вовремя подоспела в столицу.

Представитель ВРК продолжал:

— Понимаете, керенцы еще сидели в Зимнем, а им уже объявили каюк. Это утром 25 октября, за много часов до взятия Зимнего! Ибо к этому времени основные правительственные учреждения были уже взяты, а ваши эшелоны и пять кораблей вместе с кронштадтскими силами дали полную гарантию победы.

От приятного сообщения по залу прокатился легкий шумок. Представитель ВРК заключил:

— А главное, учтите: революция требует надежной защиты и распространения по всей стране. Так что еще и на вашу долю выпадет немало. Революция продолжается.

И он пожелал хорошего отдыха с дороги.

На защиту революции

С трудом Хряпов уложил людей спать. Не знаю, удалось ли всем заснуть, как последовал сигнал тревоги. Я, кажется, лишь только успел забыться.

Увидев, что мы поднялись, Хряпов стал выкликать фамилии для построения с оружием. В число тридцати названных вошел и я. Хряпов скомандовал: «За мной!» — и двинулся на выход. На улице объяснил: как можно быстрее должны добраться до Зимнего. На его охрану совершено нападение.

Где перебежками, где ускоренным шагом спешили мы к указанной цели. В голове вертелись мысли: неужели снова придется брать дворец? Но почему не всех вызвали, а только взвод?

На подходе к Зимнему услыхали выстрелы, заметили вспыхнувшие огоньки машин.

— Бегом! — скомандовал Хряпов.

Почти в ту же минуту послышался гул моторов. Он удалялся. Когда подбежали к подъезду, все смолкло. Дверь заперта. Стали стучать. Догадываемся, что на машинах удрали нападавшие. А вдруг они засели во дворце? Отклик «Кто там?» последовал не сразу.

— Отряд гельсингфорсских матросов, — громко произнес Хряпов.

Если враги — струсят, если свои — обрадуются. Дверь наконец открылась. На пороге трое. Впереди, вероятно, дежурный командир.

— Вовремя вы прибыли, товарищи! — радостно произнес он, окинув нас взглядом.

— Неужто буржуи пытаются власть вернуть? — спросил кто-то из наших.

— Какие там буржуи, «братия анархия» по городу рыщет, — махнул рукой дежурный. — Винные подвалы грабят. Вот и до царского винца хотели добраться.

Итак, наша задача — охрана Зимнего, патрулирование около дворца и на ближайших подступах к нему.

— Ну вот, братва, попали с корабля на бал, — смеясь сказал Ефим Лиман, с которым мы в паре начали курсировать по Дворцовой площади. Бывший цирковой артист в любой обстановке не расстается с шуткой. Ночью он то анекдотик, то какую-нибудь смешную историю расскажет.

Через какое-то время Хряпов прислал нам смену — Кирдянова с Полещуком, и мы смогли часа три поспать в нижнем этаже дворца.

Утром к Зимнему подошел матросский отряд Железнякова, сменивший наш взвод. Возвращаясь по набережной, мы увидели эскадренные миноносцы «Самсон», «Забияка», «Меткий» и «Деятельный», пришедшие сюда из Гельсингфорса. Они стояли у Николаевского моста рядом с крейсером «Аврора».

— Наши! Наши! — вырвалось у многих из нас.

После завтрака — торжественный митинг. Собрались, кто был в казарме. А было немало: прибыл второй эшелон с матросами из Гельсингфорса, тоже полторы тысячи. На трибуне — член Центробалта Николай Александрович Ховрин. Он объявил:

— Второй Всероссийский съезд Советов закончился. Мы, делегаты, приняли важные декреты: о мире и о земле. Они опубликованы, и вы их прочтете. Я скажу одно: все то, за что боролись так долго, осуществилось. Съезд избрал Совет Народных Комиссаров во главе с Владимиром Ильичем Лениным.

Участники митинга встретили эти слова аплодисментами, кричали «ура».

— С удовольствием сообщаю вам, друзья, — продолжил Ховрин, — что с нами, моряками — делегатами Второго съезда Советов, беседовал товарищ Ленин. Мы ему высказали свое возмущение поведением Центрофлота. Посудите сами. Буржуазия создала контрреволюционный орган под пышным названием «Комитет спасения родины и революции». И что же вы думаете: Центрофлот поддержал его. Наглость комитетчиков дошла до того, что Второй съезд Советов объявили неправомерным. — Зал негодующе загудел. — По совету Владимира Ильича мы и решили распустить Центрофлот, в котором преобладали меньшевики и эсеры. Осуществлять решение было поручено мне. Сопротивлялись, конечно, но мы с ребятами живо усмирили их. Вместо Центрофлота теперь создан Военно-морской революционный комитет — ВМРК, подчиняющийся Петроградскому ВРК. Матрос Иван Вахрамеев избран его председателем.

Ховрин сообщил также, что сбежавший Керенский в сговоре с генералом Красновым организует поход на Петроград. Военно-революционный комитет собирает силы для разгрома контрреволюции.

— Я говорил по телефону с Гельсингфорсом. Дыбенко высылает новые корабли и эшелоны с матросами, орудиями и продовольствием.

Митинг закончился. Тут же большая группа матросов была включена в отряд, отправлявшийся в сторону Царского Села. Из гангутцев уходили: Дмитрий Круглов, Сергей Ветров, Лев Антонов, Степан Кирдянов, Василий Торопов, Ефим Лиман, Николай Невструев.

Мы, оставшиеся, еще сутки несли патрульную службу на петроградских улицах и охраняли советские учреждения. Вечером 28-го к гангутцам пришел Полухин. С какой радостью мы встретили его! Полухин участвовал в штурме Зимнего, помог Ховрину распустить Центрофлот, а потом стал членом ВМРК.

— Ну вот и встретились после победы, как договаривались, — улыбаясь проговорил Владимир Федорович. — Да только нам не до торжеств пока — враг на пороге.

Полухин сообщил, что в Петроград специальным поездом прибыл Дыбенко, оставив за себя в Гельсингфорсе Измайлова. Прямо с поезда он явился в Смольный, затем в штаб к Подвойскому. Тем временем к Финляндскому вокзалу подошел эшелон с матросами. Дыбенко отправил прибывших матросов на фронт, куда и сам выехал вместе с Антоновым-Овсеенко.

Из информации Полухина мы узнали еще об одной опасности: измене Духонина. Позавчера в Гельсингфорсе перехватили радиограмму главковерха командующим фронтами, в которой тот требовал двигать войска на Петроград.

Полухин был доволен нашим боевым настроем, стремлением сражаться с контрреволюцией. Вместе с тем он указал на то, что было бы ошибкой недооценивать охранную службу.

— Учтите, что скрытые контрреволюционеры в городе поднимают голову, особенно в связи с мятежом Керенского — Краснова.

Мы никак не думали, что предупреждение Полухина так скоро подтвердится. Ранним утром 29-го нас подняли по тревоге. Объявили: в полночь восстали юнкера, захватили ряд пунктов, в том числе Центральную телефонную станцию, выключили телефоны Смольного, Петропавловской крепости, Зимнего.

Из казарм двинулись отряды. Я попал в отряд, направленный на Морскую улицу, где находилось здание Центральной телефонной станции. Часам к одиннадцати кроме нас тут собрались также красногвардейцы и революционные солдаты. Было решено окружить здание.

— А чего ж мы ждем, не стреляем? — раздавались голоса.

Одни говорили, что не открываем огня потому, чтоб телефонные аппараты не перепортить. Другие добавляли: в здании находятся наши караульные, нельзя же по своим палить.

— Они, караульные-то, должны были до последнего обороняться, а не сдавать станцию, — возразил кто-то.

Не знаю, как далеко зашло бы обсуждение, если бы не появилась еще одна версия: в здании ведет переговоры сам Антонов-Овсеенко. Но ведь он с Дыбенко выехал на фронт, поэтому мало кто поверил этой версии. И все же команды на открытие огня не поступает.

Отряды все ближе подбирались к зданию, готовые с наступлением темноты броситься на штурм. А юнкера тем временем разглядывали плотное окружение и пришли к разумному выводу, что сопротивление бесполезно.

И вот парадная дверь отворилась, из нее вышел… Антонов-Овсеенко. Точно! Длинные волосы, в очках и шляпе.

— То-ва-рищи! — произнес он певучим голосом. — Юнкера намерены капитулировать. Прошу командиров на переговоры.

Через минуту-другую к парадному входу подошли командиры отрядов. Антонов-Овсеенко здоровается с ними за руку, что-то говорит и ведет внутрь помещения. Диво дивное: тот, кто арестовывал Временное правительство и распускал юнкеров, оказался теперь пленником у этих юнцов. Побоялись юнкера выходить, его использовали в качестве парламентера, небось и заверение взяли.

Наши отряды вплотную подошли к зданию. Вскоре из него начали выходить юнкера, испуганно озираясь по сторонам. Убедившись, что им ничто не угрожает, осмелели. Как бы в оправдание ругали командующего Полковникова. Дескать, он — провокатор, подбил их на мятеж, заверил, что войска Керенского подойдут…

— Полный обман! Убить его мало, — процедил сквозь зубы черноволосый юнкер.

На площадке показался Антонов-Овсеенко, сопровождаемый командирами отрядов. Он приветливо нам улыбался:

— Спасибо, товарищи, за выручку!

Обращаясь к юнкерам, Антонов-Овсеенко сказал:

— А вам предстоит пройти под конвоем в Петропавловскую крепость.

Когда строй юнкеров в сопровождении конвоя отошел от телефонной станции, Антонов-Овсеенко сообщил, что он торопится на доклад в ВРК, поэтому ограничивается краткой информацией: фронт стабилизируется, Керенскому — Краснову скоро будет конец. Он сел в стоявший легковой автомобиль и уехал.

— С фронта он в этой машине мчался, — пояснили солдаты. — Юнкера преградили дорогу и — под арест.

— А вы откуда знаете?

— Мы ж тут караул несли. Втолкнули его к нам в арестантскую комнату: «Вот ваш военный министр» — и расхохотались.

— А-а, так это вы прошляпили станцию! — накинулись мы на солдат. — Небось целый взвод вас был…

— Не прошляпили мы, — оправдывались те.

— А чего ж не оборонялись? За этой кирпичной кладкой долго продержаться можно.

— Хитростью юнкера взяли — с паролем и пропуском пришли. Какой-то гад им разгласил… Вот мы и впустили их.

Вечером мы уже были в казарме. Вернулись сюда и другие отряды. Рассказам, казалось, не будет конца. Если подавление мятежа на телефонной станции прошло без жертв, то в ряде других пунктов были жестокие схватки, имелись убитые и раненые. Крепко держали юнкера Владимирское училище, сдались лишь тогда, когда ударили из орудий.

В то время как мы делились впечатлениями о напряженном дне, высшие инстанции решали наши судьбы. Сначала были вызваны пятеро: Куковеров, Лешуков, Максимович, Хряпов и Куренков (он попал в Петроград раньше нас и участвовал в штурме Зимнего). Их выдвигали в состав Военно-морского революционного комитета. Прощаясь, мы крепко жали им руки, желали успехов на руководящих постах. (Павел Петрович Куренков будет вскоре направлен в Царицын и в мае 1918 года геройски погибнет в бою под Калачем).

Через много лет в Ленинграде выйдет книга «Герои Октября», созданная коллективом Института истории партии Ленинградского обкома КПСС — филиалом Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В книге отмечена роль Балтийского флота, в том числе нашего корабля, в Октябрьском вооруженном восстании. Вот данные о «Гангуте»[42]:

К этому добавлю, что немало матросов было включено в отряды, готовившиеся к отправке на боевые участки. На улицах Петрограда гремели оркестры, сопровождавшие отъезжавших бойцов. В казарме нас, гангутцев, как и матросов с других кораблей, осталось не так много. Оглядываю однополчан — Василий Куликов, Фрол Талалаев, Семен Митин, Дмитрий Доровский, Иван Левин, Федор Ленин… Все эти люди — близкие друзья. Куда же попадем мы? И вдруг нас огорошили приказом — возвратиться в Гельсингфорс на свои корабли. Как же так: все идут сражаться, защищать революцию, а мы остаемся в стороне? Почему?

Нам объяснили:

— Корабли нуждаются в специалистах. Ведь флот без специалистов — ничто. К тому же Гельсингфорс вовсе не тыл, а передний край. Вам вверяется защита Балтийской морской границы Советской России.

Комиссар «Гангута» Санников встретил нас с распростертыми объятиями.

— Вернулись!.. Поздравляю!

Расспрашивая нас о событиях в Петрограде, как и что мы делали, Санников сказал, что недостаток в людях очень осложнил службу на корабле. Но линкор все время стоял под парами: ждали вызова из Петрограда. Радист И. П. Угольков не отходил от аппарата.

Кто знал, что на революцию обрушится туча внешних и внутренних врагов, что Петрограду станет страшно тяжело и мы в Гельсингфорсе окажемся в критическом положении…

Во второй половине ноября состоялся Первый Всероссийский съезд военных моряков. С речью на нем выступил В. И. Ленин. От имени Совета Народных Комиссаров он приветствовал в лице съезда матросов и при этом высоко оценил их действия: они показали себя как передовые борцы за раскрепощение трудящихся классов. Речь эта, опубликованная «Известиями» ЦИК, зачитывалась в кубриках.

— Надо и дальше оправдывать имя передовых борцов, — говорил наш комиссар в очередной беседе.

Не без гордости узнали мы и о том, что на съезде выступил Владимир Полухин.

Пропаганда материалов съезда помогала созданию здоровой атмосферы на корабле, укреплению сознательной дисциплины. Василий Куликов, став председателем судового комитета, как и комиссар, был непримирим к распущенности.

В середине декабря в порту произошло неприятнейшее событие. Из-за нехватки топлива и продовольствия Центробалт отдал распоряжение о выходе из Гельсингфорса в Кронштадт линкора «Гражданин» и группы крейсеров. Словно сговорившись, моряки этих кораблей отказались выполнять распоряжение.

Бурно проходил пленум Центробалта, на котором присутствовали представители судовых комитетов. Все осуждали поведение команд и решительно требовали беспрекословного подчинения революционным органам. В конце концов команды кораблей повиновались.

Заканчивался 1917-й год. Из полумрака кубрика раздался чей-то голос:

— Братцы, а ведь через пять минут начнется Новый год! Эх, отметить бы надо…

Позади остались месяцы упорной, героической борьбы. Было чем гордиться — свергнуто самодержавие, сметено Временное правительство, создано государство рабочих и крестьян. Не хотелось расставаться с победным годом.

Новый год встретили на своем корабле, закованном льдами. С песнями, с оркестром.

Немецкие империалисты покушались одновременно и на финскую Красную гвардию, и на Гельсингфорсскую военно-морскую базу. Осуществлению их замыслов содействовала финская контрреволюция, боявшаяся своего народа. Позже мы узнали, что премьер-министр Свинхвуд, отправляя посланника в Германию, давал ему наказ: «Устрой так, чтобы сюда прибыли немцы, иначе мы не справимся».

Мне довелось присутствовать на собраниях, где обсуждались вопросы, связанные с угрозой реакционеров и немецких империалистов. На такие собрания всякий раз выдавались специальные удостоверения. Одно из них у меня сохранилось. Воспроизвожу его:

На заседаниях профсоюза мне приходилось вместе с другими товарищами выступать против анархистских элементов на ряде кораблей. Борьба с анархистами затруднялась тем, что и в самом Центробалте находились люди, страдавшие этим недугом.

В то время как личный состав восторженно встретил декрет Совета Народных Комиссаров об организации Рабоче-Крестьянского Красного Флота, анархисты протестовали. Им не по душе пришелся предпринятый роспуск Центробалта и судовых комитетов, замена их комиссарами. Анархисты затеяли такие споры, что разбирать их приезжала А. М. Коллонтай, член ЦК партии.

Вред флоту наносили и те матросы, которые уходили с кораблей, мотивируя это усталостью. Уговоры повременить с отъездом до прихода смены на таких действовали слабо.

А между тем положение принимало угрожающий характер. Мы, балтийцы, на себе испытали, как дорого обошлась Советскому государству троцкистская бравада «ни мира, ни войны». Потерпев неудачу в моонзундской авантюре, кайзеровская Германия хоть и пошла на мирные переговоры, но она по-прежнему вынашивала планы нападения на Советскую Республику. Немецким империалистам нужен был только повод. И он нашелся. Его предоставил Троцкий, который, вопреки указаниям Советского правительства о заключении договора, стал на путь проволочек. Это в момент, когда шла демобилизация старой армии и флота, а об организации Красной Армии и Красного Флота только еще были изданы декреты. К тому же на опыте моонзундской операции немецкие империалисты убедились, что английский флот никаких препятствий им чинить не будет. Словом, условия — лучше не сыщешь. И немецкие империалисты их использовали. Они начали захватывать острова Моонзундского архипелага, повели наступление на Прибалтику. Оживилась и финская белогвардейщина, действовавшая в сговоре с кайзеровцами.

Разумеется, тогда мы ничего не знали о провокаторской деятельности Троцкого. Но сразу почувствовали, что нынешняя опасность гораздо больше летней, во время Моонзунда. Тогда наша боевая сила была куда крепче. Теперь же большой некомплект в личном составе, и многие корабли стоят на ремонте. К тому же Балтика скована льдом, из Гельсингфорса не пройти на помощь островам и Ревелю, куда устремился враг.

22 февраля 1918 года, узнав по телеграфу о декрете СНК «Социалистическое отечество в опасности!», главный комиссар Балтийского флота Н. Ф. Измайлов и начальник военного отдела Центробалта А. А. Ружек отдали приказ о мобилизации флота. Приказ звал «на последний революционный бой, в котором или победим, или с честью умрем».

Матросы «Гангута» взволнованно выслушали комиссара Санникова, зачитавшего декрет. Выступили Куликов, Плеханов, Талалаев и я. Мы осудили тех, кто стремился домой, призвали оставаться на корабле в качестве добровольцев.

Дружным голосованием была принята резолюция. Я и сейчас, читая ее, восхищаюсь своими сослуживцами. Какую же стойкость и непримиримость продемонстрировали они в грозный час! Добровольно пошли служить! Вот эта резолюция:

Декрет «Социалистическое отечество в опасности!» помог матросам осознать, какой наступил ответственный момент. Мы рвались на помощь Ревелю, но корабли были скованы льдом. В Ревель из Петрограда вышли ледоколы. Пока же непосредственной нашей задачей оставалась защита Гельсингфорсский военно-морской базы.

Боевую поддержку оказал отряд мичмана С. Д. Павлова, прибывший в Гельсингфорс. Отряд этот сразу же после взятия Зимнего был отправлен в Москву для оказания помощи революционным силам. Боевой путь его оказался длинным. Из Москвы его послали на Север, потом он участвовал в разгроме мятежа Дутова в Оренбурге. И вот через четыре месяца вернулся. Отряд состоял из гангутцев. Запомнились Степан Кирдянов, Дмитрий Круглов, Петр Полещук. Они пришли к нам в гости, поскольку из отряда их не отчисляли, и рассказали о жестоких боях с дутовцами.

К нам доходили слухи самые неутешительные. Поговаривали, что немецкие империалисты со дня на день могут захватить Ревель, где находилось много кораблей. На душе было неспокойно.

Но вот комиссар линкора, вернувшись с совещания, созванного Главным комиссаром флота, объявил, что принято решение о выводе кораблей из Ревеля в Гельсингфорс, а затем и в Кронштадт. Эта весть окрылила матросов.

В один из дней к нам в сопровождении ледокола «Ермак» подошли крейсеры «Рюрик» и «Баян». На них служили мои дружки по гальванерной школе — Иван Кириченко и Александр Коршунов. Мы встретились в кухмистерской за кружкой пива, поговорили. Выяснилось, что в Ревеле уже шли ожесточенные уличные бои. И все же из гавани корабли удалось вывести.

— Вслед за нами два ледокола ведут еще десятки судов, — говорили мне друзья.

Немецкие аэропланы бросали по кораблям бомбы, одна угодила в носовую часть «Рюрика», пробила верхнюю палубу, осколками ранило нескольких матросов.

Выйдя из кухмистерской, мы увидели на ледяном просторе вьющуюся цепочку кораблей. Значит, сумели пробиться!

В тот день Гельсингфорс приветливо встретил 56 спасенных кораблей с техническим имуществом и продовольствием.

Гельсингфорсская военно-морская база и Свеаборгская крепость представляли теперь большую силу. Пусть попробует враг сунуться: он получит здесь сокрушительный отпор. Немецкие войска ограничились оказанием помощи финским белогвардейцам, а сами двинулись сухопутьем на Псков и Нарву.

Врезалось в память заседание в Большом зале Мариинского дворца, обсуждавшее вопрос о войне и мире. Ораторы гневно осуждали немецкую буржуазию, которая вознамерилась задушить нашу революцию, как некогда пруссаки помогали задушить Парижскую коммуну. Но этому не бывать! Все пламенно поддержали декрет СНК «Социалистическое Отечество в опасности», выражали готовность в любой час идти в сражение, призывали к бдительности.

Но по одному вопросу на заседании вспыхнули горячие споры. Вопреки действиям Центрального комитета партии и Совнаркома, направленным на заключение мира, некоторые выступающие рьяно заявляли, что ни о каком мире сейчас, когда немцы наступают, не может быть и речи. На повестке дня должна стоять только революционная война.

К сожалению, на этой точке зрения стоял нарком по морским делам П. Е. Дыбенко, специально приехавший на заседание. Поскольку он был любимцем Балтики, то, казалось, мог бы склонить всех на свою сторону.

Но на заседании были стойкие в идейном отношении большевики, способные к гибкому мышлению. К ним относился 22-летний редактор газеты Б. А. Жемчужин, который теперь стал еще и комиссаром по эвакуации войск и военного имущества из Финляндии. Авторитет у него тоже немалый. Заседание притихло.

Жемчужин сказал, что никакого противоречия в том, что Совнарком призывает к защите социалистического Отечества и одновременно старается заключить мир, нет. И сослался на недавно опубликованные в «Правде» статьи Карпова «О революционной фразе» и «О чесотке» (а Жемчужин наверняка знал, что они принадлежат перу Ленина). Приведенные оратором выдержки утверждали: толкая Советское государство к войне, русская и англо-французская буржуазия ставит нам западню: видит, что серьезно воевать нам нечем, власть Советов может пасть, стало быть, капиталисты будут в выигрыше. Потому их пресса и подняла вопиющий шум против мирного договора: «Похабный мир!», «Позор!», «Предательство!». Часть большевиков бессознательно, из-за любви к фразе попадает в западню.

— Сущую правду говорит автор, когда пишет, — произнес Жемчужин и, поднеся газету к глазам, размеренно прочитал: — «Надо воевать против революционной фразы, приходится воевать, обязательно воевать, чтобы не сказали про нас когда-нибудь горькой правды: „революционная фраза о революционной войне погубила революцию.“»[44]

Долго рукоплескал ему зал.

Командир отряда мичман Павлов как бы подхватил речь Жемчужина, заявив, что он предлагает объявить войну такому позорному явлению, как расхлябанность, проникшему в наши ряды.

— Проливая кровь на фронте против Каледина и Дутова, мы дрались за революцию, за народ и победили. Теперь же, вернувшись сюда, мы с болью в сердце заметили, что преступные элементы пытаются разрознить ряды гельсингфорсских моряков.

Он заверил, что, пока мир не заключен, отряд моряков готов сражаться с врагами социалистической Родины.

Вопрос о мире был поставлен на голосование. Итоги его весьма показательны. Подавляющее большинство проголосовало за мирную политику. Как это важно было в тот момент! Известно ведь, какую обструкцию на заседании ВЦИК устроили «левые» коммунисты, эсеры и меньшевики, чтобы сорвать заключение мира. И вот Балтика готова и в бой идти, и голосует за мирный договор. Мощная поддержка позиции Ленина!

По окончании заседания отряд Павлова отправился в Петроград. Там его соединят с отрядом путиловских рабочих и под началом Дыбенко отправят под Нарву.

Наступил критический момент, о котором Владимир Ильич на VII съезде партии скажет:

В матросской среде Гельсингфорса снова царил боевой порыв. Поголовно все рвались на фронт, спасать революцию, Петроград. Немалого труда стоило Жемчужину, чтобы укротить этот пыл. Окончательно улегся он лишь после 3 марта, когда был заключен Брест-Литовский мир. Но тут же перед нами встала новая задача. Ее определил Совет комиссаров, пришедший на смену Центробалту.

6 марта состоялось пленарное собрание судовых и ротных комитетов с участием комиссаров флота. Речь шла о перебазировании флота в Кронштадт. Жемчужин зачитал пункт мирного договора, согласно которому мы должны или перевести все военные корабли из портов Финляндии в русские порты, или немедленно разоружить их.

Крепкий пунктик, ничего не скажешь! В исключительно сложные условия поставлен Балтийский флот. Главный комиссар Н. Ф. Измайлов определил практические задачи. Но тут выступил представитель штаба флота, который заявил о невозможности перебазирования из-за тяжелого льда, сковавшего Финский залив.

— Но мы уже имеем опыт, — прервал его Жемчужин. — Первый этап пройден весьма успешно.

— Из Ревеля путь короткий, — возразил представитель. — Сейчас же надо преодолеть 180 миль.

И он уцепился за новые аргументы. Мол, в порту более трехсот кораблей и судов, а ледоколов всего три. Не в состоянии они проложить трассу для такой армады.

— Короче говоря, вы предлагаете отдать флот немцам? — бросил кто-то из комиссаров.

— Никак нет. По договору, немцы не стремятся…

— По договору — да, а на деле все помыслы немецких империалистов направлены к этому, — резко сказал Жемчужин. — Хватит разговоров. Командование флота и без того чересчур затянуло операцию. Совнарком еще девятнадцатого февраля дал директиву. Любой ценой мы должны выполнить ее!

Последовало несколько деловых предложений, а затем единодушно принято решение:

За выполнение этого решения, положившего начало второму этапу перебазирования, взялись без проволочек. В тот же день комиссар «Гангута» Санников начал создавать группы для подготовительных работ, связанных с ремонтом механизмов, погрузкой угля, приемом пресной воды, продовольствия, боеприпасов, военных материалов.

Меня комиссар назначил старшим в группе гальванеров. Нам предстояло вывезти со склада Свеаборгского порта и погрузить на линкор электротехническое оборудование. В нашей группе было человек тридцать. Получив пару автомашин, мы выехали в порт. Благо складское хозяйство и люди его мне были знакомы по профсоюзу.

Работа закипела. Мы грузили электроприборы, электропровода, цветные металлы, везли на корабль, сгружали и снова мчались в склад. День прошел напряженно, а вечером прикинули: дел еще много, придется работать не только днем, но и ночью, делать перерывы лишь на два — три часа для сна.

Так же трудились и другие группы, грузившие материалы, оружие и боеприпасы. Грузами заполнялись жилая и верхняя палубы, каждый метр площади.

Подгоняло нас положение, обострявшееся с каждым днем белофиннами. 7 марта они захватили остров Гогланд, а 11-го — острова Соммерс и Лавенсари (ныне Мощный). Все это на пути предстоящего движения наших кораблей. Конечно, не для приветствий они это затеяли…

Преграды возводили и затаившиеся враги. Они пытались чинить помехи в погрузках, потворствовали хищениям. Совет комиссаров флота принял меры — был создан специальный отряд по охране портового имущества и кораблей. Матросы повысили бдительность, и это явилось лучшим барьером для вражеских происков. Не буду говорить о других кораблях, скажу только о своем.

Пока мы работали на погрузке, на «Гангуте» было предотвращено несколько диверсий. В помещении динамо-машины электрик Иван Кувшинов обнаружил «адскую машину» с часовым механизмом. Не мешкая, Иван обезвредил ее и доложил комиссару. Чтобы не вызвать паники, мину по-тихому убрали с корабля. Хорошо, что она попалась на глаза знающему матросу, иначе взрыв привел бы к жертвам и мог вывести корабль из строя.

Как потом выяснилось, мину принес вестовой по приказу офицера, который тотчас покинул корабль.

Вслед за этим в кочегарном отделении возник пожар. Сознательно или по халатности кто-то разлил там мазут, и он загорелся, угрожая пороховому погребу. Казалось, неминуем взрыв. На линкоре поднялась паника, многие бросились к выходу, пытаясь покинуть корабль. Санников проявил мужество. Он стал на пути бегущих, ему помогли Куликов и другие активисты. Толпу остановили. Все силы были брошены на тушение пожара. Мичман Заболотский и два машиниста, рискуя жизнью, спустились в трюм корабля и открыли кингстоны. Вода стала быстро заполнять погреба.

Огромными усилиями пожар был ликвидирован. Правда, без жертв не обошлось: несколько машинистов погибли.

Обнаружилось новое несчастье — исчезла схема управления артиллерийским огнем. Вызвал меня комиссар и сказал:

— Надо восстановить схему, Дмитрий. При достройке линкора на проводке кабелей и установке приборов ты работал. Тебе и карты в руки. Бери кого-нибудь в помощники.

На проводке я действительно работал, но черчением никогда не занимался. Вспомнил, что за этим занятием не раз видел гальванера Мухина. Пошел к нему.

— Начертим! — уверенно ответил он, выслушав меня.

Мы отправились в город, закупили необходимые принадлежности — бумагу, тушь, перья с ручкой, линейки. Потом облазили на корабле все закоулки, уточняя, где находились проводка, выключатели. Мой напарник делал при этом пометки в блокноте. После этого сели за стол. Мухин склонился над ватманским листом, приступил к работе, время от времени заглядывая в блокнот и спрашивая меня.

Дня за два схема была восстановлена.

На «Гангут» пришел Жемчужин. Щеки у него горели от сильного мороза. Видно, обходил корабли, предназначенные для отправки в первую очередь.

— Ну как, товарищи, справимся? — спросил он.

Борис Алексеевич, конечно, понимал, какие трудности предстояли нам. Ведь вместо полутора тысяч в экипаже было всего лишь триста человек. Каждый за пятерых должен действовать, и притом в сложнейших условиях.

— Сумеем! — в один голос ответили мы комиссару по эвакуации.

Наступил волнующий день 12 марта. К стоянке линкоров подошли ледоколы «Ермак» и «Волынец». Они взломали лед у кораблей, пробили фарватер на большой Свеаборгский рейд. Задымили трубы. Стальные громады зазвенели якорными цепями, начали выходить из Гельсингфорсский бухты. С линкоров и с берега слышалось могучее «ура», гремели духовые оркестры.

Мы салютовали базе, которая стала опорой двух революций, откуда протягивалась рука помощи петроградскому пролетариату. Покидали Гельсингфорс с чувством неясной тревоги. Хоть и без стрельбы, но нам предстояло сражение, от исхода которого в какой-то мере зависела дальнейшая судьба социалистического государства.

На Большом Свеаборгском рейде к линкорам присоединились прибывшие из Ревеля крейсеры «Рюрик», «Адмирал Макаров» и «Богатырь». Корабли выстроились в кильватерную колонну.

События, связанные с переходом кораблей, широко описаны в нашей военно-исторической литературе. Но, как справедливо заметил Адмирал флота Советского Союза И. С. Исаков, эти события часто изображаются как простой переход кораблей, в то время как это стратегическая операция по перебазированию флота.

В пятидесятых годах вышли две интересные книги — В. И. Сапожникова «Подвиг балтийцев в 1918 году» и Н. С. Кровякова «„Ледовый поход“ Балтийского флота в 1918 году». Обе эти книги мне прислал И. С. Исаков. На одной из них он сделал надпись: «Дорогой Дмитрий Иванович! Внимательно прочтите. Вспомните свое участие в походе».

По совету адмирала я выступал на эту тему с воспоминаниями в периодической печати, в том числе в газете «Красная звезда». Рассказал главным образом о своем линкоре. Этого принципа придерживаюсь и теперь.

Итак, мы покинули рейд 12 марта в 15 часов 15 минут. Вслед за ледоколами строй линкоров и крейсеров возглавил «Гангут». Этот порядок был продиктован тем, что ледоколы с трудом разламывали ледяное поле. Фарватер, который они пробивали, был узок. Поэтому «Гангуту» приходилось своим тяжелым бронированным корпусом расширять его. Линкор содрогался от сильных ударов. На верхней палубе хозяйничал трескучий мороз, а внизу, в машинном отделении, стояла невыносимая жара — котлы приходилось держать на максимальном давлении.

Линкор с трудом выдерживал сопротивление льда, который местами достигал метровой толщины. Рулевой Селиверст Плеханов напрягал все силы, направляя корабль по фарватеру. Начали сдавать заклепки, особенно в местах пробоин, полученных во время войны. Образовалась течь. Стали устранять ее, отливая ледяную воду.

В первый день прошли всего около десяти миль. С наступлением темноты движение прекратилось. А матросам прибавилось хлопот. До полуночи заделывали швы, в этом особое старание приложили трюмные машинисты.

Мороз крепчал, и мы всю ночь долбили лед ломами и пешнями, чтобы корабль не вмерз. Утром, после того как ледокол «Ермак» прошел вокруг эскадры, кильватерная колонна снова тронулась в путь. Наш «Гангут» теперь шел третьим. Ледяная гладь была ровной, оттого и корабль держался уверенней. Днем миновали траверз маяка Южный Гогландский и через пару часов остановились на ночевку.

Следующий же день, 14 марта, оказался более сложным. Лед был тяжелым, корабли то и дело останавливались, ледоколы не успевали выручать их из ледяного плена. Около 8 часов утра застрял во льдах «Гангут». Ему помог ледокол «Волынец». В 10 часов линкор снова остановился. И снова выручил ледокол. Часа через полтора-два мы опять оказались затертыми во льдах.

Проверив электроприборы, я вышел с ломом на палубу. Многие уже кололи лед. Но вот с бака послышался душераздирающий крик. В чем дело? Туда бросился комиссар. Он вскоре вернулся, сообщил: матрос сорвался в прорубь, вытащили его, отнесли в кубрик.

Наши ломы и пешни были бессильны. Линкор дал сигнал о помощи. Не менее часа пришлось ждать «Ермака» (не одни мы в беде). Он с обеих сторон обломал лед, и мы двинулись вперед. Правда, очень медленно.

Ночь застала нас между островами Гогланд и Лавенсари. Сигнальщики услышали выстрелы, и экипаж насторожился. Ведь на островах — белофинны, которые могут пойти на любые действия, лишь бы спровоцировать нас. Нет, нам нельзя открывать ответного огня, нельзя давать повод немецкому командованию обвинить нас в нарушении мирного договора. Унизительно, но нужно молчать.

Всю ночь провели в тревоге, готовые отразить вражеские наскоки. Но все обошлось благополучно. И только мороз по-прежнему крепчал. Долбить ломами стало бесполезно — лед не пробьешь, да и матросы теряли силы. Спать почти совсем не приходилось, многие стояли без смены уже по две вахты.

Невероятно трудным выпал день 15 марта. Ранним утром движение кораблей не возобновилось, так как ледоколы и те не смогли тронуться с места. К счастью, команды их не опустили рук, напряженно думали, как преодолеть тяжелые льды. В конце концов вынесли заключение: сцепить ледоколы и действовать двумя тягами. Попробовали. Получилось. Сумели обойти все корабли и повели их за собой. Новый способ принес облегчение еще и тем, что расширил фарватер, корабли свободней шли теперь по нему.

Однако продолжалось это недолго, всего около часа. Неожиданно над заливом стал опускаться густой туман, скоро он окутал все вокруг. Стемнело, словно наступила ночь. Корабли застыли на месте. Мучительно проходит час, другой, третий… У людей невольно возникает сомнение: неужели не пробиться?..

Комиссар Санников собрал коммунистов, членов судового комитета, сказал:

— Надо, товарищи, поддерживать веру. Напомнить матросам, что выполняем ответственное задание Совнаркома, Ленина — спасаем флот от немецкого империализма.

Своевременно напомнил. Все мы, каждый на своем участке, принялись поддерживать бодрое настроение. Сознание ответственности умножало силы и мужество матросов. Здесь я могу сослаться на свою тогдашнюю дневниковую запись: «Все делалось с именем Ленина. Достаточно было сказать: „Это приказал Владимир Ильич“, как матросы бросались исполнять поручение».

После обеда туман рассеялся. Ледоколы разломали вокруг кораблей лед и проложили фарватер. Но корабли шли крайне медленно, часто останавливались. Наш линкор давал задний ход, чтобы с разбега крошить заторы. Это же делали и другие корабли. К вечеру удалось дойти до острова Сескар. Командир корабля Л. В. Антонов, обходя участки, подбадривал людей сообщением: две пятых пути пройдено! И предоставил отдых матросам, по две — три вахты отстоявшим без смены. Пошатываясь, пошли в кубрики Семен Митин, Дмитрий Лагутин, Василий Торопов, Дмитрий Доровский, Иван Корсаков, Василий Куликов, Селиверст Плеханов…

Непродолжительным был наш сон, но он вернул силы.

Увы, следующий день не принес облегчения. Толстый лед словно могучими клещами хватал широкогрудый линкор.

То и дело приходилось вызывать ледоколы. А потом начали встречаться торосы — целые горы ледяных глыб. Они образовались из осенней шуги перед ледоставом и теперь представляли целые крепости. Фарватер пришлось прокладывать змейкой, чтобы обходить их. Дополнительная нагрузка рулевым — крепче держи руль, не зевай, вовремя подкручивай, не наскочи на торос. Обход торосов непрост из-за того, что мы не имели возможности своевременно их обнаруживать. Эскадра не располагала аэропланами, а с ходового мостика заснеженные торосы обнаруживались только в непосредственной близости.

От одного корабля к другому сновали ледоколы, помогая им продвигаться по узкому ледовому коридору, края которого подчас возвышались над палубой. Шли словно по тоннелю. Каждый метр брался с напряжением. И все же к 19 часам подошли к траверзу маяка Шепелевского. Усталость не помешала оживиться: Кронштадт уже недалеко! Весть об этом мгновенно разнеслась по кораблю.

Подменяя друг друга, матросы ночью смогли урвать по два — три часа на сон. Утром становились на вахту бодрыми. Кажется, не замечали и трудностей, воздвигнутых торосами. В двенадцатом часу показались сначала маяк Толбухина, потом золотой купол Морского собора. Тут и совсем уж взыграли чувства: желанная цель на виду! Вскоре «Ермак» вошел на Большой Кронштадтский рейд.

Во второй половине дня 17 марта на рейде загрохотали якорные цепи. На мачтах кораблей взвились красные флаги. Поход первого отряда завершен. Семь новейших кораблей — линкоры «Петропавловск», «Севастополь», «Гангут», «Полтава», броненосный крейсер «Рюрик», крейсеры «Богатырь» и «Адмирал Макаров». Инженер-механик капитан 2 ранга А. К. Тон поспешил написать в вахтенном журнале: «Пришли на кладбище». Но он грубо ошибся! Корабли были почти в полной исправности. В результате перебазирования Балтийский флот был сохранен!

Командир линкора с комиссаром поздравили нас с успешным переходом, длившимся более пяти суток. Мы трижды прокричали «ура».

Кронштадтцы, собравшиеся в порту, встречали нас как героев.

Отоспавшись, мы принялись устранять мелкие поломки, причиненные кораблю льдами. А на досуге вспоминали, как Кронштадт приобщил нас к морю.

— А я, братва, живее всего зиму пятнадцатого года вспоминаю, — проговорил Дмитрий Лагутин. — Мы, тридцать два гангутца, в кандалах отсюда до Ораниенбаума шли. — И шутливо добавил: — Такой музыкальный звон издавали, на все лады!

— Ставь крест на той издевательской жизни, Митя! — отозвался Куликов.

— Внесем изменение в песню, — добавил я. — «Свергли могучей рукою гнет вековой навсегда».

Вскоре к нашей радости прибавилась тревога: как придут из Гельсингфорса другие корабли? Ведь там готовятся еще два отряда. Семен Митин, добровольно перешедший кочегаром на «Ермак», уверенно, словно был командиром ледокола, заявил:

— Проведем и второй и третий отряды!

Но вести приходили недобрые. День ото дня росло вероломство кайзеровской Германии. Дело в том, что немецкое командование было уверено, что из ледового похода у нас ничего не выйдет и Балтийский флот либо будет уничтожен, либо попадет ему в руки. Тогда и Советская власть рухнет. В то время как мы продирались сквозь льды, немецкая газета писала:

Ледовый успех нашего первого отряда взбудоражил империалистов. Немцы предъявили ультиматум, требуя, чтобы все корабли в Гельсингфорсе были в недельный срок разоружены. Они захватили ледокол «Волынец», раньше «Ермака» ушедший из Кронштадта, высадили свои войска на финской территории.

Как обернется дело? Захватили бы и «Ермак», тогда кораблям уж не пробиться.

Только 10 апреля в Кронштадт прибыл второй отряд судов. Семен Митин забежал на несколько минут, рассказал, с какими трудностями проходил переход. Находясь под защитой немцев, белофинны стреляли с захваченных островов.

— А мы шли со стиснутыми зубами, сдачи дать не разрешалось, — говорил он.

22 апреля, после одиннадцатидневного похода, прибыл и третий отряд. Всеобщее ликование царило в порту. Еще бы! 236 кораблей и судов спасены, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев и миноносцев, 12 подводных лодок[48].

Чувство гордости содеянным, тем, что спасли Балтийский флот, навсегда с нами. Спасти флот — это ведь действительно подобно стратегическому выигрышу на войне.

Конечно, с болью вспоминаем и потери. Отдал свою жизнь один из главных организаторов Ледового похода Борис Алексеевич Жемчужин. До последнего часа боролся он за отправку из Гельсингфорса каждого корабля и, как часовой, пал на посту, подло схваченный врагами. Мне было особенно горько узнать о его гибели, поскольку я близко соприкасался с ним, будучи агентом редактируемой им газеты. Подлинным героем революции был этот 22-летний большевик.

Многие корабли требовали капитального ремонта. На них пришло молодое поколение, а нас, «стариков», отслуживших по 5–6 лет, демобилизовывали. Крепко жал нам руки комиссар Александр Герасимович Санников. Вышел на проводы командир Лев Викторович Антонов (впоследствии он станет директором одного из судостроительных заводов).

Из каюты выбежал председатель судового комитета Василий Гаврилович Куликов с бумажкой:

— Митя, возьми вот «аттестат», авось пригодится, хоть и наспех написанный.

С берега мы еще раз взглянули на линкор. Прощай, «Гангут»! С любовью к тебе разъезжаемся по домам строить новую жизнь.

Позже нас демобилизовавшийся гальванер Пронин говорил мне, что тем, кто участвовал в Октябрьской революции и в Ледовом походе, выдали документы как красногвардейцам. Что ж, В. А. Антонов-Овсеенко наверняка учитывал все, называя нас гвардией Октября.

По выходе из ремонта наш корабль 2 июля 1925 года получит почетное имя Октябрьской революции. В этом акте отражены заслуга экипажа в революционных событиях, и мы, гангутцы, разъехавшиеся в разные концы страны, восприняли это как самую высокую награду.

^{М. Я. Воропаев}

Спустя десятилетия меня приятно взволнует писатель Валентин Саввич Пикуль, подаривший свой роман «Моонзунд» с теплым автографом. В нем замечательные слова о нашем корабле:

«Судьба „Гангута“ не трагична — она овеяна романтикой и героикой революции. „Гангут“ пережил вместе с народом две великие войны и две революции. Он первым начал борьбу на Балтике за человеческие права а в новую эру человечества вошел под грохочущим сталью именем „Октябрьская революция“.

„Октябрина“ — так ласково называли его в нашей стране.»

Остается добавить, что линейный корабль «Октябрьская революция» в годы Великой Отечественной войны участвовал в обороне Ленинграда, затем поддерживал артиллерийским огнем наступающие советские войска. Линкор был награжден орденом Красного Знамени.

Теперь уже нет в строю нашего линкора. Наименование и боевые традиции «Октябрьской революции» унаследовал один из крейсеров Краснознаменного Балтийского флота.

И вот я в родной Тотьме. Шагаю по улицам в бушлате и бескозырке, охваченный воспоминаниями. Мысленно представляю, как в 1905 году, будучи подростком, не раз примыкал к демонстрации, впереди которой несли транспарант «Долой самодержавие!».

В облике города не замечаю особых перемен, хотя домики обветшали, заборчики покосились. Ну да ничего — мужчины вернулись с войны, поправят.

Встречаю прохожих, вглядываюсь в их лица, но ни друзей, ни знакомых не нахожу.

Выхожу на Сухону. Она как текла, так и течет неторопливо, серебрится на солнце. И ребятишки закидывают удочки, как мы, бывало. Размышления вызывает видавшая виды пристань. Отсюда с плачем провожали новобранцев еще на русско-японскую войну.

До чего ж соскучился по мирному труду! Тут же обращаюсь к начальнику пристани, спрашиваю насчет работы.

— Требуется водолив, да ведь не пойдешь, матрос?

— Отчего не пойти. Дело знакомое.

Так я вернулся к тому, с чего начинал подростком. Но теперь не то время, не тот труд. Сами определяем задачи и стараемся решать их. По опыту Свеаборгской крепости создаем профорганизацию.

Озабоченность вызывали спекулянты. Они, как саранча, нахлынули в наш край из центральных городов России, где было голодно, а у нас было много хлеба. Вот и везли сюда ситец, спички, другие товары, а отсюда грузили мешки с зерном или мукой, чтобы наживаться на голодных людях.

На пристани постоянно находился матрос — представитель ЧК, которому я помогал вылавливать спекулянтов. Мы проверяли мешки, чемоданы, сундуки у вызывавших подозрение пассажиров, составляли акты, изымали вещи, предназначенные для черных целей.

На Сретенской улице находился книжный магазин.

Как-то раз забегаю в него, чтобы обзавестись новыми книгами. Не успел оглядеться, как слышу возглас:

— Митя!

Передо мной был Михаил Коробицын, старый друг, слесарь Адмиралтейского завода, а в войну солдат Свеаборгской крепости, через которого мы, гангутцы, осуществляли связь с центром. Не знал я, что и он вернулся на родину. Оказывается, Коробицын директор книжного магазина. Он крайне удивился, что работаю водоливом.

— При твоей грамотности это роскошь. Берись заведовать книжным складом. Вместе будем двигать книгу в массы.

Заманчиво, но говорю другу о своем желании отправиться на Северодвинскую военную флотилию. Коробицын стал разубеждать: наступает осень, пока доберешься да оформишься, пароходы льдом скует. Лучше весны дождаться.

Соглашаюсь. И мы действуем вместе, не имея опыта книготорговли. Берем страстным желанием как можно больше распространить изданий. Бываем на партийных и профсоюзных собраниях, сообщаем о книгах, в том числе о произведениях В. И. Ленина, поступивших в магазин.

Среди посетителей магазина я заметил как-то паренька в пиджаке с заплатами и берестовых лаптях. Лицо измученное, бледное, щеки впалые. По всему видать — голодный. У меня что-то дрогнуло внутри — вспомнил себя, как лет двенадцать назад мытарил по Устюгу и Вологде, как пинали меня, словно бездомную собачонку. Приблизился к парню и поразился, с какой жадностью его серые глаза впиваются в книжки. Кажется, они горят. Кладу ему руку на плечо.

— Интересуешься?

Парень поворачивает голову, удивленно рассматривает матросскую форму на мне, щеки краснеют, в смущении отвечает:

— Да.

Подошедший Коробицын спрашивает, где он живет. Из немногословного ответа узнаем: не здешний, пришел из Заборской волости. От нужды. Отец на германском сгинул, у матери он один. Сказал и опустил голову.

— Что ж, раз к книге тянешься, поступай к нам на работу, — предлагает Коробицын. Я киваю головой в знак согласия. — Хочешь?

— Хочу! — Подняв голову, парень с надеждой смотрит на нас. — А делать-то чего?

— Книги упаковывать.

Так у меня на складе оказался помощник, 16-летний Саша Сидоровский. Честный, трудолюбивый и любознательный. В свободное время садился за книжку или расспрашивал о службе на флоте. Саша готов был слушать часами, для него, чувствовалось, открывался новый мир.

Приятно поражал меня энтузиазм тотемских юношей и девушек. Хоть мне было уже 27 лет, но я сблизился с ними. Коммунистически настроенная молодежь группировалась в бывшей учительской семинарии. Теперь в ней учились прежде всего дети бедноты. Активные ребята. Федя Клочихин, Коля Худяков и Коля Юрзин создали союз учащихся. Около тридцати ребят поселились в национализированном доме купчихи Климовой, образовали коммуну. Стипендию и продукты сдавали в общий фонд. Сами готовили себе пищу, сами пекли хлеб.

Ребята увлекались краеведением. Наш город когда-то был местом ссылки неугодных царизму людей, борцов за свободу. Это они, политические ссыльные, выступали организаторами демонстраций и митингов в годы первой революции. И вот теперь удалось установить имена революционеров. В разное время в нашем городе проживали исследователь Сибири Г. Н. Поталин, народник П. Л. Лавров, критик-публицист Н. В. Шелгунов, социал-демократы А. В. Луначарский, Н. А. Мальцев, писатель В. Г. Короленко и многие другие. Политссыльные оставила добрый след в деле просвещения масс.

Волнующим откровением для меня явилось сообщение ребят о том, что наш земляк Иван Васильевич Бабушкин был соратником Ленина, членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Ни аресты, ни тюрьмы не сломили его воли. Бабушкин сумел пробраться в Лондон к Ленину, находившемуся в эмиграции. С его заданием вернулся в Россию, был снова арестован и выслан в Верхоянск. Освобожденный революцией 1905–1907 годов, Бабушкин выехал в Иркутск, где его избрали членом Иркутского комитета РСДРП. Он активно участвовал в подготовке вооруженного восстания. При выполнении партийного задания попал в руки царской карательной экспедиции. Только через четыре года Россия узнала о судьбе замечательного революционера. Ленин назвал его «народным героем», «гордостью партии».

Интересные беседы разгорались по военной истории. Как-то завели разговор о крепости, остатки которой сохранились на высоком берегу, где речка Песь-Еденьга впадает в Сухону. Оказывается, Тотемская крепость древняя и силу свою блестяще показала во время двухлетних набегов орд казанского ханства. Сколько ни штурмовали ее враги, взять не сумели.

Любопытен разговор о земляке — открывателе новых земель Иване Александровиче Кускове. Еще в восемнадцатом веке он с партией промысловиков переплыл Тихий океан и достиг берегов Америки. Много лет обследовал Аляску и Северную Калифорнию и невдалеке от современного города Сан-Франциско обосновал русское поселение с крепостью. Не исключено, что воспроизвел там копию Тотемской. Ребята всерьез уверяли, что крепость помогла американцам в борьбе за независимость.

— А почему теперь американцы на севере нашей страны из орудий палят, свободу хотят задушить? — спрашивает белокурый юноша.

И пошли негодования в адрес интервентов, лицемерного президента США Вильсона, который в послании Советскому правительству распинался о свободе русского народа.

Я уже упоминал, что еще до восстания на «Гангуте» меня считали сочувствующим большевистской партии. И тогда, и в последующее время участвовал в общественной работе, выполнял, если хотите, партийные поручения: заведовал гальванерной и аккумуляторной каютами, где происходили встречи организаторов корабельного подполья, поддерживал связи с представителями центра и через них получал для корабля нелегальную литературу, был агентом газеты «Волна», членом судового комитета… Но о вступлении в партию, по правде сказать, не задумывался. Полагал, что член партии — это профессиональный революционер.

Теперь же, находясь в Тотьме, я ощутил свою затяжку с вступлением в партию. Коробицын поразился:

— Как же так? Я тебя еще с Адмиралтейского завода коммунистом считаю. Первым даю рекомендацию.

Вторую дал С. Е. Горячевский, тотемский коммунист.

Удивились и тотемские большевики, считавшие меня членом партии, а не сочувствующим. На собрании секретарь ячейки зачитал сначала мое заявление, потом «аттестат», врученный мне Куликовым при уходе с «Гангута»:

Коробицын, как рекомендующий, сказал, что знает меня по революционной работе с 1913 года.

— Если учесть участие в политических демонстрациях и распространении листовок в девятьсот пятом году в Тотьме, то можно считать: человек три революции прошел! Ручаюсь за товарища Иванова, как за самого себя.

Коммунисты проголосовали единогласно.

Исподволь наступала весна. Днем позванивала капель, сосульки свисали с крыш, по улицам робко пробивались ручейки. Пришла пора собираться на Северодвинскую флотилию. Ею теперь командовал Константин Пронский. Наш, гангутовец!

С этими мыслями подбирал литературу для одной из волостей, изредка поглядывая на Сашу, как всегда старательно упаковывающего книги. Вполне заменит меня парень на складе. Так и скажу Коробицыну. А тот сам вошел, сухо поздоровался. На лице несвойственная ему печаль.

— Горестная весть пришла, Митя, — тихо произнес он.

Меня сразу обожгла мысль: кто-то еще погиб. Недавно хоронили павших на фронте. Кто же теперь?

— Погиб Володя Полухин.

У меня книги из рук выпали.

— Как?! Он же в Баку, комиссар Каспийской военной флотилии.

— Туда англичане ворвались, свирепствуют, как у нас в Архангельске. 26 комиссаров расстреляли.

Я машинально снял бескозырку, наверное, с минуту молчал. Вспомнилось многое — и как в Свеаборгскую крепость с ним ходили на встречу с Коробицыным, и день восстания. В сущности, по его приказу я и в колокол бил.

— Такого богатыря революции загубить!.. Мстить надо, Миша, за него, за всех. Уйду на фронт, к Пронскому.

Коробицын, почувствовав мою решимость, не возразил. Попросил только обождать с неделю.

День прошел в воспоминаниях о Полухине. Я рассказывал Саше о физической силе Владимира Федоровича — большевика, руководителя революционных матросов «Гангута». Боль моя и гнев передались подростку, он был в возбужденном состоянии. Под вечер сделался угрюмым, и я понял, что он переживает из-за меня, из-за моего отъезда. Душевно привязался он ко мне, так, что не представляет себе разлуку.

…Чемодан уложен, и я предвкушал, какой будет встреча с Пронским, этим умным, честным, храбрым гангутцем. Пытался представить, как в речных боях будем освобождать населенные пункты вплоть до самого Архангельска, где когда-то довелось бывать юнгой.

И в голову не приходило, что сложится иная фронтовая судьба. Но вот в книжный магазин врывается запыхавшийся посыльный:

— Экстренное общегородское собрание коммунистов.

Мы с Коробицыным сейчас же помчались в клуб имени III Интернационала. Что-то нас ожидает? Общая и военная обстановка была напряженной. Об этом говорилось на VIII съезде партии, закончившемся месяц назад. Положение на фронтах оставалось тревожное.

Коммунисты собрались быстро. Председатель укома РКП(б) И. Н. Едемский поднялся на трибуну.

Он зачитал Обращение ЦК нашей партии к местным партийным организациям.

С какой откровенностью сказано о великой опасности! Сердце забилось, горячие мысли охватили… Столько жизней отдано за революцию, столько крови пролито. Нельзя допустить ее гибели, нельзя!

Председатель укома сказал, что Колчак стремится к Волге, изо всех сил рвется на соединение с интервентами, высадившимися на севере, и внес конкретное предложение: нашим ответом на обращение ЦК будет сформирование отряда добровольцев.

— Правильно! Правильно! — раздавалось со всех сторон.

Тут же открылась запись. Подошли к столу братья Николай и Василий Москалевы, за ними А. Капустин, С. Горячевский, М. Зыков, В. Юрзин, Ф. Серогодский, В. Пономарев, П. Едемский, К. Телегин…

Я напряженно думал, как поступить. Ведь уж совсем было собрался на флотилию, морально настроил себя. Но теперь главная опасность исходит от Колчака. Надо переменить свое решение. Поднимаюсь с места, подхожу к столу и прошу внести меня в список. Всего записалось 25 человек. Собрание обратилось с призывом к трудящимся города — вступить в отряд. Активисты отправились по учреждениям. Я пошел в учительскую семинарию, где состоялось взволнованное собрание. С затаенным дыханием слушали Федю Клочихина, вернувшегося с I Всероссийского съезда коммунистов-учащихся. Он рассказывал о Владимире Ильиче Ленине, который присутствовал на съезде и 17 апреля выступил с короткой речью.

— Мы были поражены его простотой и сердечностью по отношению к нам, делегатам, — говорил Федя. — На всю жизнь запомнятся мне вот эти слова нашего вождя и учителя. — Федя прочитал: — «Будущее общество, к которому мы стремимся, общество, в котором должны быть только работники, общество, в котором не должно быть никаких различий, — это общество придется долго строить. Сейчас мы закладываем только камни будущего общества, а строить придется вам, когда вы станете взрослыми»[50]

Ребята с интересом выслушали сообщение о том, что съезд единодушно решил все организации коммунистов-учащихся слить с Российским Коммунистическим Союзом Молодежи.

— Наша организация будет теперь называться ячейкой РКСМ, а члены ее — комсомольцами.

Клочихин закончил доклад призывом провести мобилизацию на фронт. Он сказал:

— Я иду добровольцем. Кто следующий?

В отряд записался также Коля Худяков, потом другие. Примеру вожака последовало более двадцати человек.

На другой день мы с Клочихиным пошли в ремесленное училище, где выступил сначала он, потом я. (Через много лет бывший ученик ремесленного Евгений Бадания вспомнит: «Матрос Д. И. Иванов говорил: „Ну что, братишки, слышали, что Владимир Ильич сказал? „Социалистическое Отечество в опасности!“ Большевики города решили создать отряд“… Меня сильно взволновали речи Ф. Клочихина и Д. Иванова. Я тут же решил идти добровольцем в Красную Армию и сагитировал Павла Осанина, Сергея Кузьмина»[51].)

В день проводов у меня был последний разговор с Сашей Сидоровским, который тоже записался добровольцем. Несколько дней до этого я уговаривал его остаться. Ему еще два года до совершеннолетия, но он настаивал, находил доводы («Не я один такой. Вон Сергей Беляев мне ровесник, а идет же»). Саша, оказывается, вступил в комсомол. Нет, в книжном складе он не останется.

Боевое возбуждение царило на тотемской пристани. Все население вышло провожать добровольцев. Короткий митинг, речь председателя укома пронизана теплым напутствием и пожеланием успешных действий в бою. От имени добровольцев говорил Клочихин.

— Мы клянемся отдать все силы, а если потребуется, то и жизнь за власть Советов.

Пароход «Ломоносов», на котором разместился наш отряд, медленно отошел от пристани. Тысячи рук махали нам вослед.

Дорогой ребята собрались на палубе в кружок, сообща сочиняли песню. Не мудрствуя, находили слова, подходившие к моменту, и вкладывали их в революционную песню «Смело, товарищи, в ногу». И добились своего. А потом собрали всех добровольцев (в отряде было 88 человек) и начали разучивать.

Когда на Вологодской пристани нас встретил представитель военкомата и повел на сборный пункт, на нашу колонну мало кто обратил внимание. Но вот Александр Хромов растянул мехи гармошки, заиграл знакомый всем мотив, строй подтянулся, дружно взял ногу, и понеслись слова, которые заставляли останавливаться прохожих. Стараясь как можно громче и отчетливее выделять слова, мы пели:

Так с песней и дошли до гостиницы «Пассаж», где группировались красноармейские части, предназначавшиеся для отправка на Восточный фронт. В основном это были добровольцы, откликнувшиеся на призыв Центрального Комитета партии.

Отряды — а они были почти из всех уездов Вологодской губернии — свели в маршевую роту. Командиром ее назначили тотемского большевика Сергея Горячевского, комиссаром тоже из наших — Всеволода Юраина. На взводы поставили тотьмичей В. Пономарева, А. Капустина и М. Зыкова.

Вологда была прифронтовым городом, это мы почувствовали. Не хватало хлеба, топлива. По улицам проходили конные и пешие колонны. В зданиях учебных заведений размещались воинские части. Белокаменную гостиницу «Золотой якорь» занимал штаб 6-й отдельной армии.

Руководители города и губернии окружили нас вниманием и заботой. Мы получили обмундирование: легкие шинели, сшитые из фланелевой ткани защитного цвета, гимнастерки и шаровары, а также обувь — башмаки и обмотки. Правда, одежда по размерам не всем подходила, была великовата. Ребята вооружились иголками и ножницами, занялись подгонкой. Выдали нам вещевые мешки с бельем, палатки, мешочки для сахара и сухарей, котелки с деревянными ложками. Только винтовок у Вологды не оказалось, без них придется ехать.

Пока суд да дело, добровольцы знакомились друг с другом, завязывались живые беседы о достопримечательностях тех мест, откуда прибыли отряды, сведенные теперь в роту. Интересны были и рассказы, с каким вдохновением люди уходили на фронт. На собрании Шуйской партийной организации 72-летний крестьянин-коммунист Н. И. Гольцев заявил: «Коммунисты не должны считаться с возрастом, надо всем идти на борьбу с последним царским разбойником». В том же Шуйске добровольцем вступила Александра Круглова. Девушку записали как парня, опасаясь, что иначе не пропустят. Кубенская группа добровольцев перед отправкой сфотографировалась под Красным знаменем с надписью «Смерть Колчаку. Через победу — к коммунизму».

Среди вельских ребят были комсомольцы-активисты Авксентий Сухановский, Николай Стрелков, Александр Полежаев. Вызывал интерес Алексей Деевич Туров — сын священника, он окончил духовную семинарию, служил дьяконом вельского собора. А после Октябрьской революции отказался от церковного сана, вступил в Коммунистическую партию и вот — доброволец. Он вызывал веселое оживление и смех своими рассказами о жизни семинаристов и духовенства, приводя анекдотичные факты.

Вельский отряд возглавлял Павел Ягунов, бывший моряк. Мы разговорились как друзья. Я обратил внимание на его вещевой мешок — на нем четко выделялись вышитые слова: «Пойди и убей Колчака!» Хвалю его за то, что придумал нужный призыв на видном месте.

Ягунов с гордостью произносит:

— Это жена моя молодая придумала.

— Добрую жену выбрал ты, братишка!

Еще один моряк нашелся, Михаил Евсеев. Этот служил на Балтике минным машинистом. Боевой матрос, член партии с 1917-го. Вместе с ним идет на фронт и восемнадцатилетний брат Алеша, землемер.

Немалый интерес ребята проявили к тотьмичам. Пожалуй, они были наиболее грамотные из всех, гордились тем, что их комсомольская организация была создана одной из первых в губернии, что еще до нее в учительской семинарии действовал союз коммунистов-учащихся. Узнав, что Федя Клочихин видел и слышал Ленина, вся рота собралась вокруг него. Долго расспрашивали во всех подробностях — и какой из себя Ленин, и как говорит. На Федю смотрели как на счастливца. Потом Хромов, перебрав лады гармошки, заиграл знакомую мелодию и запел:

Все дружно подхватили:

Как только кончили петь, семинаристы поспешили сказать, что слова этой полюбившейся всем песни написал тотьмич Феодосий Савинов.

Несколько слов о внимании, проявленном ко мне. Выделялся я формой. Началось с бескозырки: что означает слово «Гангут»? Пришлось рассказать о революционных делах линкора. Не утаил и того, что собрался на Северодвинскую флотилию, но вот Колчак перешел дорогу.

— Ну ничего, покажем Колчаку, где раки зимуют. Верно говорю, братва?

— Покажем! За тем и идем, — раздались голоса.

Перед отъездом надумали фотографироваться. Отдельно снялась группа тотемских комсомольцев (через много лет эта фотография займет почетное место в Истории ВЛКСМ). Я решил последний раз сфотографироваться в матросской форме, поскольку получал армейское обмундирование. Пошел со мной и Саша Сидоровский. Он вообще не отставал от меня, его даже ординарцем моим прозвали. Фотограф щелкнул сначала меня, а потом пригласил Сашу. Вижу, что-то замялся парень. Спрашиваю: ты что? Он робко: «Дмитрий Иванович, нельзя ли мне в твоем матросском сняться?» Смеюсь: «Отчего ж нельзя, давай». Поверх своего обмундирования он надел бушлат, а на голову бескозырку. На другой день пошли получать карточки. Саша вышел хорошо, а мой снимок не получился. Фотограф извиняется, просит сесть на повторную, но нам уже пора отправляться.

— Пускай твоя фотография, Саша, будет нам общей памятью, — шучу я. (Мог ли думать, какой памятью на всю жизнь останется этот снимок!..)

Торжественные проводы из Вологды состоялись 13 мая. Был теплый солнечный день. На площади перед «Пассажем» и на вокзале состоялись митинги. Выступали представители губкома партии. Запомнился военком 6-й армии Н. Н. Кузьмин, оратор — не хуже Антонова-Овсеенко. С приветливой улыбкой сказал, что тоже собирается на Восточный.

— До встречи, товарищи!

Горячевский с Юрзиным заверили, что добровольцы будут сражаться с врагами революции мужественно и храбро.

Эшелон готов к отправке, и оркестр грянул «Интернационал», вырвалось пение: «Вставай, проклятьем заклейменный!»

В единый поток слились голоса провожающих и тех, кто ехал защищать молодую Страну Советов: «Это есть наш последний и решительный бой».

Двое суток ехали до Вятки, где находился штаб 3-й армии. Уже здесь почувствовали дыхание фронта. Спать легли на голых кроватях, подложив под головы свои вещевые мешки и укрывшись шинелями. А утром выдали винтовки, патронные сумки и патронташи, фляги для воды. Был введен жесткий распорядок дня.

На политических занятиях перед нами раскрыли обстановку. Встревожили факты — Колчак в тридцати верстах от Волги, в шестидесяти от Самары, в восьмидесяти — от Казани. Форсировав Каму, его силы накапливались и на нашем участке. Политработники поведали о тяжелых боях, которые вела армия с колчаковцами с осени прошлого года, особенно зимой, когда вынуждена была сдать Пермь. Теперь армия набирала силы. Каждый день идут и идут пополнения. Враг остановлен и уже испытывает удары. На южном участке фронта 5-я армия имеет успехи.

— Спешите, товарищи, овладеть военным делом! — призывали нас.

Началась боевая подготовка. В этом особенно нуждалась молодежь, не державшая в руках оружия. Ребята изучали винтовку, разбирали и собирали затвор. Потом приступили к стрельбам по мишеням. Стрельбы и тактические занятия проходили с азартом. Всем хотелось научиться искусно переползать от укрытия к укрытию, маскироваться.

Обучение было напряженным, стремились как можно скорее пройти курс обучения. Уже с первых дней начали затягивать пояса. Питание было скудное. На день выдавали по 300 граммов хлеба. На завтрак — сухая вобла и кружка кипятку. Иногда — чечевичная каша и очень редко — пшенная. На обед — суп из конины, на второе или каша, или опять вобла. Ужинали чаще всего без хлеба, потому что его съедали в обед. Ели снова воблу или чечевичную кашу. Но никакого ропота не было. Ведь рабочие получали еще меньше.

Я помню лишь один случай проявления недовольства. Это когда из нашей маршевой роты хотели взять людей для несения комендантской службы при штабе армии. Добровольцы в один голос заявили: все вместе желаем воевать на передовой линии. Это желание учли, а в комендантскую роту зачислили лишь одного человека.

На очередных политзанятиях нам рассказали об Урале, что представляет собой эта горная территория России на границе Азии с Европой. Здесь издавна добываются железо, медь, золото, платина, драгоценные камни. Это — важный промышленный центр, где сто пятьдесят лет назад Емельян Пугачев поднял восстание против помещиков и заводчиков, объединив рабочих с крестьянами. Под ударами его войска закачался императорский трон. Нас призывали быть достойными преемниками борьбы за интересы рабочих и крестьян.

Добровольцы выражали горячую готовность скорее умереть, чем отдать Колчаку советскую землю. И это они подкрепляли делом — успешно прошли первоначальный курс обучения и отправились к передовым позициям. До станции Яр ехали поездом, а оттуда пешком по размокшей глинистой дороге до села Уни, где находился штаб 30-й стрелковой дивизии, в составе которой нам доведется пройти большой и нелегкий путь.

В дивизии нас встретили, что называется, с распростертыми объятиями. Она состояла из трех бригад по три полка в каждой. Всех добровольцев направили во 2-ю бригаду, точнее — в 3-й батальон 266-го стрелкового полка. Нас хватило на две роты — 8-ю и 9-ю, а в 7-ю свели бойцов, участвовавших в боях.

Мы построились во дворе перед штабной избой. Комбат Г. Л. Десятов со своим помощником А. Сапегиным подошли к вам, представились. Оба воевали на германском фронте и тут прошли немало. На комбате выгоревший на солнце френч, на помощнике потрескавшаяся кожаная тужурка. Боевой опыт чувствовался в их спокойствии и уверенности.

Познакомиться с нами вышел командир полка А. Н. Захаров и комиссар С. Н. Кожевников.

— Наш двести шестьдесят шестой полк, — сказал командир полка, — носит имя Малышева Ивана Михайловича…

Кратко, но довольно выразительно командир рассказал биографию бывшего учителя, который в начале 1918 года сформировал батальон из уральских рабочих. Из этого батальона и вырос полк, в сражениях вырос. Иван Михайлович Малышев был примером храбрости и отваги. Иначе и не могло быть: он — верный сын революции. Еще в 1905 году пятнадцатилетним подростком он вел революционную работу среди рабочих Урала. Не раз его брали под стражу. В 1912–1913 годах сидел в тюменской тюрьме. Уральские большевики избрали его делегатом VI съезда партии. После Октября И. М. Малышев стал председателем Екатеринбургского комитета РСДРП(б). 23 июня 1918 года, он, как руководитель красногвардейских отрядов, отправился на совещание в штаб фронта. Белогвардейцы внезапно захватили поезд, и 28-летний большевик был зверски убит.

— Будьте такими же смелыми и решительными в борьбе с врагами, каким был товарищ Малышев! — призвал командир и объявил: — А сейчас с вами побеседует комиссар.

Кожевников, еще совсем молодой, усадил нас на траву и, вышагивая, познакомил с историей 30-й дивизии, созданной в сентябре прошлого года. Первым ее начальником был Василий Константинович Блюхер, теперь он помощник командующего 3-й армией. До создания дивизии В. К. Блюхер с отрядом совершил беспримерный рейд по тылам врага. Полторы тысячи верст с боями!

Из уст комиссара мы узнали, что нынешний наш начдив Николай Дмитриевич Каширин, как и Блюхер, тоже был организатором рабочего отряда. Бывший казачий офицер, он с первых дней революции примкнул к трудовому народу. Под Оренбургом два отряда — Блюхера и Каширина — объединились и подавили контрреволюционный мятеж Дутова. После взятия Оренбурга каширинцы вступили в жестокие бои под городом Троицк с контрреволюционными мятежниками из чехословацкого корпуса. Эти бои запечатлены в полковой песне, слова которой воспроизвел комиссар. Затем он продолжал:

— Ваш комбат Григорий Десятов тоже в рядах отрядов Блюхера и Каширина пробивался на соединение с Красной Армией и в полку являет пример. Вот что о нем говорится в истории нашего полка: «Там, где больше всего угрожала опасность, где тучи пуль, визжа, пересекали воздух, там находился и товарищ Десятов, ободряя стрелков, спокойно руководил боем».

Слушая, мы обратили внимание на комиссара. Этот юноша повидал немало, раз так хорошо знает боевые дела дивизии. И грамотой, видно, обладает, беседу ведет умело.

Еще когда были в строю, я заметил, что комполка поглядывал на меня. Очевидно, его привлекала моя бескозырка, которую я надел, хотя был в красноармейской форме. Он позвал меня в штаб. Спросил, кем был на флоте, не счел зазорным сказать, что специальность гальванера он себе не представляет. Выслушав мое объяснение, предложил быть старшим телефонистом полка. На его взгляд, это сродни моей флотской специальности. Это предложение меня смутило, я заявил, что не для того шел добровольцем, чтоб в штабе полка сидеть. Он засмеялся.

— Вот видишь, матрос, и ты не представляешь пехотную службу, как я морскую.

Тут же объяснил, что старший телефонист больше находится на передовых позициях, чем в штабе. И все же я попросил сначала побыть стрелком, понюхать пороху.

— Что ж, неплохо, — довольно произнес он. — Повоюй с винтовкой, крепче телефонный провод держать будешь.

Роты приготовились к маршу до следующей деревни, где нам предстояло занять оборону. Комбат вскочил на коня и помчался туда, а его помощник вышел вперед, чтоб вести колонну. Ребята бросали на меня многозначительные взгляды. В пути Саша Сидоровский пояснил, чем удивлены добровольцы. Оказывается, пока со мной разговаривал комполка, они тут острили, строя догадки, какую должность Иванову предложат.

Мы подошли к деревне, за которой располагались вражеские цепи. А когда стемнело, скрытно заняли позиции. Командир взвода Василий Москалев был назначен начальником караула. Мы с Николаем Ляпиным вызвались идти в секрет. Залегли, затаились, зорко всматривались в темноту и прислушивались. Казалось, вот-вот подползут беляки, кинутся на нас. Винтовки держим наготове. И только на рассвете замечаем двух солдат за стогом сена, шагах в двадцати от нас. Видно, тоже в секрете были.

Разошлись по-мирному, без выстрелов. Батальон окапывался. С непривычки к концу дня мозоли понабивали. На второй день колчаковцы открыли ружейный и артиллерийский огонь, потом ринулись в атаку. Много часов мы отбивались и все же вынуждены были отойти. А когда оправились, вернули прежние позиции.

Бой небольшой, но значение имел огромное: ребята почувствовали уверенность в себе. Словно бы крылья обрели. Все рвались вперед. Комбат учел это и дал приказ атаковать противника. Возглавил цепи Александр Сапегин, помощник комбата.

Враг цеплялся за каждую складку местности. Однако порыв добровольцев был неиссякаем. Где ползком, где перебежками бросались мы на окопы, обращали беляков в бегство. В результате продвинулись до десяти верст вперед, взяли деревню В. Сюрзи и село Талый Ключ.

На фронте красноармейцы мужают быстро. Этому способствует высокое революционное сознание. За несколько дней бойцы становились бывалыми. Скажу это я о себе. Хоть я прошел германскую, но это было на корабле, а морская служба, как известно, отличается от сухопутной. Матрос находится в большом коллективе, где успех каждого зависит от слаженности действий всех. Иное дело солдат. В жаркую минуту боя он становится как бы сам себе начальником: находи выход из создавшегося положения, самостоятельно решай. От твоей инициативы нередко вырастает общий успех. Словом, я ощутил эту разницу.

Полковое начальство начало присматриваться к нам, определять, как лучше использовать способности каждого. Например, Федора Клочихина и Николая Худякова взяли в разведку, Алексея Евсеева — в штаб полка: ему, в прошлом землемеру, поручили чертить карты, без которых трудно вести наступление.

Евгений Баданин неплохо рисовал. Узнав об этом, комбат Десятов поставил перед ним задачу: зарисовать местность, по которой предстоит наступление.

— Бери бинокль, бумагу с карандашом, забирайся вон на ту ветряную мельницу и рисуй, — говорил он.

Баданин охотно согласился. Однако оказалось, что мельница-то на территории, занятой противником. Но, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Баданину ничего не оставалось, как с помощью разведчиков ночью перебраться на мельницу.

Целых два дня о нем ничего не было слышно. Комбат с помощником тревожились за него больше всех. Потом выяснилось: Баданин сначала делал зарисовки с мельницы, но она показалась ему низковатой. На вторую ночь парень сумел, миновав часовых, пройти в село, там залез на колокольню. Оттуда местность — со всеми буграми, оврагами и рощами — была видна как на ладони.

— Вот посмотрите, — вернувшись довольным, показывал он зарисовки командиру.

Весь батальон горячо поздравлял Баданина. Так смело и находчиво действовал боец!

Дошла очередь и до моего перемещения. Я уже давно размышлял, как буду действовать в качестве старшего телефониста. К сожалению, в боях, которые вел полк, телефонисты не проявили должной разворотливости. Связь комбата с ротами или с полком часто терялась. И тогда прибегали к пешим посыльным. Словом, командирские приказания доставлялись исполнителям с большим опозданием.

Как улучшить работу проводной связи? Прежде всего нужен строгий контроль за работой телефонных аппаратов, за сохранностью провода. А это не просто. Телефонист должен стремглав нестись по полю боя, чтобы найти обрыв и ликвидировать его. Радужные мысли обуревали меня о действиях связистов в наступлении. Ребята подначивали.

— Стало быть, с телефонной трубкой в атаку пойдешь, товарищ краснофлотец?

— Думаю, так, — нарочито парировал я. — По телефонному проводу с их высокоблагородием адмиралом Колчаком потолковать жажду.

Никто не предвидел, что нам предстоял нелегкий отход. Случилось так, что сосед справа и сосед слева не выдержали натиска противника, и наш полк вместе с ними вынужден был оставить позиции. Четверо суток мы отходили по проселочным дорогам. Колчаковцы наседали, и наши арьергарды то и дело давали им бой, чтоб сдержать натиск. Все эти дни я с одним-двумя телефонистами находился в группе прикрытия, обеспечивая связь ее с командиром полка. Отходили мы, как правило, последними. Случалось, и под обстрелом сматывали провод (он ведь такую ценность представлял тогда!). Отстреливались, чтоб не отдать ни метра врагу.

В первых числах июня полк закрепился на рубеже деревень Афонинская, Вотский, М. Вотский. Налаживая телефонную связь с батальонами, я видел сумрачные лица бойцов. Даже разговаривали нехотя.

В батальоны и роты пришли политработники полка и дивизии. Они беседовали с людьми, напоминали им, что красноармеец никогда не вешает головы. Конечно, в бою всякое бывает. Разве легко было отрядам Блюхера и Каширина по вражеским тылам пробираться? В тысячу раз труднее, чем нам. Анализируя прошлые бои, политработники отмечали мужество и героизм красных командиров. Речь шла, в частности, о Иване Кенсориновиче Грязнове, командире 1-й бригады. Он пришел в армию с Михайловского завода Пермской губернии. На германском фронте стал прапорщиком, а при возвращении домой в начале 1918 года кулаки схватили его за революционную деятельность и подвергли пыткам. Чем только не били, как только не терзали! Наконец решили сжечь на костре, но не сделали этого лишь потому, что Грязнов не подавал никаких признаков жизни. Его бросили в мусорную яму.

Нашелся добрый человек, фельдшер, ночью вытащил Грязнова и поместил в больницу, где тот выздоровел. Окрепнув, Грязнов пробрался в Красноуфимск и там сумел создать отряд, который не по дням, а по часам рос численно. Вскоре отряд развернулся в полк, и перед ним была поставлена нелегкая боевая задача: взять город Кунгур, который обороняли вражеские силы, превосходившие наши. Надеясь на внезапность, командир смело повел полк на штурм. В результате беляки были опрокинуты, захвачены трофеи — орудия, много снарядов, патронов и обоз.

Не менее отважен в боях был и командир нашей 2-й бригады Николай Дмитриевич Томин. Он из оренбургских казаков, участник первой мировой войны. Революционные казаки выбрали его командиром 1-й Оренбургской казачьей дивизии. Во время сражений с Дутовым Н. Д. Томин командовал Троицким отрядом. Красноармейцы видели его в критические минуты впереди цепей, шли за ним под пулями и разрывами снарядов.

Рассказы политработников о командирах оказывали сильное воздействие на бойцов, воспитывали у них любовь и уважение к начальникам, укрепляли дисциплину. Люди невольно задумывались о храбрости тех, кто вел их в бой.

Политическую зарядку дал нам представитель политотдела 3-й армии И. И. Рак, прибывший в дивизию. Он объективно проанализировал обстановку на фронте. Начав наступление еще 4 марта, Колчак продолжал его. На днях захватил Глазов. Но силы колчаковцев выдыхаются, в то время как к нам поступает пополнение. Соседние армии уже наступают. На южном участке 5-я армия освободила Бугульму и Белебей, ведет бои за Уфу. Успехи имеет и 2-я армия, освободившая города Елабугу и Сарапул. Командование ставит задачи: 5-я армия должна освободить Златоуст и Челябинск, 2-я — Красноуфимск и Кунгур.

— А мы чего ж, сидеть в обороне, что ли, будем? — послышались голоса.

Политработник словно ожидал этой реплики, ответил:

— Нет, и наша Третья двинется вперед. Сначала должна освободить Пермь, а затем совместно со Второй — Екатеринбург.

При этом И. И. Рак указал, что за нашим участком фронта неустанно следит товарищ Ленин. Он предостерегает об опасности движения Колчака на Вятку и требует до зимы освободить Урал. Иначе неминуема гибель революции.

— Видите, как остро поставлена задача перед Восточным фронтом. Наш ответ вождю надо дать один: освободим Урал, еще до зимы освободим! Ведь так, товарищи?

— Только так! — дружно ответили красноармейцы.

Можно было и по лицам определить, какой готовностью полны воины. Возбужденные, с горящими глазами, они ждали только приказа.

И приказ поступил. 30-я дивизия пошла в наступление. Наш 266-й полк получил задачу — взять село Валамаз и Матвеевский завод. Бой закипел очень жаркий. Я волновался за работу связи, перебегал из батальона в батальон. Телефонисты действовали везде хорошо. Были обрывы провода, но их старались быстро ликвидировать. Начальник связи полка Милькоп был доволен. Человек он с виду неторопливый, руководил спокойно и четко.

Через два дня, 7 июня, ближайшая задача была выполнена. Полк собирался с силами для нового броска. Штаб усиливал разведку. В нее записалось много комсомольцев. Они смело пробирались во вражеский тыл, добывали нужные сведения о противнике, помогавшие успешному продвижению вперед.

За два дня с боями мы освободили деревни Поверочный Полом, Зяблый, Лаптевская, Кокшанский завод и без боя — деревню Кисели. Теперь из Киселей был выслан в тыл врага разведотряд в составе 40 человек, в который вошли наши тотемские комсомольцы Коля Худяков, Федя Клочихин, Ваня Цикин, Алеша Рязанов, Саша Балашов.

Этот отряд вернулся не только с ценными сведениями, но и с пленными. Сначала привели пятерых пеших. Ребята сбежались поглядеть на колчаковцев, послушать, как схватили их. Ваня Цикин рассказывал:

— По лесной дорожке двигалась цепочка беляков. Впереди шел офицер.

— Почему же вы не захватили офицера? — спросили бойцы.

— Убежал, как заяц… Гнались за ним, да куда там, больно резвый оказался, стервец. А этих, — он указал на пятерых, — словили в лесу.

— Мы недалечко и убегали-то, — вставил один из пленных.

Красноармейцы повели разговор с пленными. Те признались, что им все время твердят, будто красные всех расстреливают.

— Эх, вы! — корили их ребята. — Кому поверили, бывшим царским офицерам, буржуям, кулакам и торговцам.

В интересном виде вернулся с задания Шура Балашов, ходивший в разведку с двумя красноармейцами. Они въехали в Кисели на подводе. В качестве кучера сидел солдат с погонами.

— Принимайте харч! — весело крикнул Шура.

Оказывается, разведчики поймали на дороге каптенармуса, везшего хлеб, масло, сахар и махорку.

— Спасибо тебе, каптенармус, за гостинец, — смеялись добровольцы. А тот моргал глазами, не зная, как ему разговаривать. Тоже, видать, запуган Колчаком.

Разведчики держались героями. Командование похвалило их за лихость и находчивость, поставило в пример всем нам. Добытые данные, подкрепленные показаниями пленных, несомненно, окажутся полезными в предстоящих боях.

Мы приступали к освобождению Прикамья. Командование понимало, что просто так, за здорово живешь, Колчак этот важный район не отдаст. Отсюда он жаждал совершить прыжок на Вятку и проложить путь к Северной Двине, чтобы объединиться с англо-американскими интервентами, наступавшими на Котлас и Вологду.

Меня направили в 3-й батальон, который получил боевую задачу — взять деревню Мухинскую. В ночь на 10 июня 8-я и 9-я роты двинулись на исходный рубеж, за ними подтягивалась 7-я рота, выделенная в резерв. Шли лесом, соблюдая тишину. По бокам и впереди дозорные высматривали, нет ли где вражеской засады. На опушке леса остановились, произвели маскировку.

На рассвете разглядели: перед нами широкое поле, на котором колосилась серовато-зеленая рожь, волновавшаяся от ветерка. За ним виднелись домики Мухинской. Справа от нее — Сибирский тракт, по которому нам еще предстояло идти.

Комбат Десятов подал соответствующую команду, и в заранее установленном порядке взводы устремились через поле. Враг заметил нас и открыл огонь, сначала из винтовок, потом затарахтели пулеметы, грохнула пушка. Но это не остановило нас. Стремительными перебежками мы настойчиво приближались к деревне, намереваясь взять ее в кольцо. Оставалось шагов сто до окраины, как мы поднялись в полный рост и с криком «ура» бросились вперед. Колчаковцы не выдержали и побежали. На их плечах мы ворвались на улицы.

Десятов поднял телефонную трубку, доложил командиру полка о взятии деревни. Мне было приятно, что телефонная связь работала безотказно. Лишь с одной ротой не удалось связаться — снарядом порвало провод. Но через какие-то минуты батальонный телефонист доложил: место обрыва обнаружил и произвел соединение.

Солнце уже поднялось высоко, крепко пригревало. Не спавшие ночь красноармейцы разомлели. Многие улеглись отдыхать, кто в избах, кто на траве. Одни часовые бодрствовали. Тянуло и меня прикорнуть, но надо было идти во 2-й батальон проверить работу связи.

Отойдя версты три от Мухинской, вдруг слышу стрельбу. Неужели беляки решили вернуть деревню? Но стрельба вскоре прекратилась. Значит, подумал я, контратака отбита. С этой мыслью и пришел во 2-й батальон. А здесь меня огорошили: колчаковцы напали на Мухинскую и снова захватили ее.

Тревожные мысли за судьбу товарищей не давали покоя. Кто-то был убит, кто-то ранен… Только во второй половине дня на душе полегчало: командир полка сообщил о возвращении Мухинской. Он приказал 2-му батальону развивать наступление по тракту на Новые Зятцы. Мне хотелось заскочить в 3-й батальон, остававшийся в Мухинской, но командир приказал быть в наступающем 2-м.

Новые Зятцы взяли с боями. Когда возбужденные бойцы встречались с жителями, к комбату подошла женщина средних лет:

— У меня в избе лежит раненый красноармеец.

Комбат тут же взял фельдшера, пригласил меня, и мы отправились на край деревни, спросив по дороге, как раненый оказался в избе.

— Мы с сестрой подобрали его вот здесь, — указала она на обочину, — шибко стонал. Внесли, разглядели — рука у него перебита. Перевязали как могли.

— Белых не боялись?

— Как не бояться, боялись. Так ведь помочь же красному бойцу надо…

Женщина ввела нас в избу. На кровати лежал боец, с бледным до белизны лицом. Увидев нас, он застонал. Это был Худяков, я узнал его сразу.

— Коля, что случилось?

— Спешите на Игру, их туда повели, — вместо ответа на вопрос проговорил он.

— Кого «их»?

— Федю Клочихина, Пашу Хромова, Алешу Соловьева.

— Вы что, в разведке здесь были? — спросил комбат.

— Нет, в Мухинской нас схватили, — пояснил Коля.

Он рассказал, что, когда колчаковцы ворвались в деревню, четверо разведчиков, в том числе Худяков, выскочили из хаты во двор. Кругом уже были беляки. Бились с ними до последнего патрона. Разрывной пулей Николаю разбило локоть. Ребят схватили и били прикладами, потом повели сюда.

— У меня все время текла кровь, — продолжал Худяков, — стала кружиться голова, потемнело в глазах. Клочихин с Хромовым поддерживали меня, но конвоиры ударили их прикладами. Совсем обессиленный, я упал… Дальше ничего не помню, очнулся в этой избе.

Худякова отправили в лазарет.

Чуть позже я узнал, что в боях за Мухинскую тяжело ранило И. Гурьева, А. Капустина, А. Чурина, а шуйского комсомольца Яшу Яндоурова колчаковцы изрубили на куски. Печальный мухинский эпизод воочию показал, как жесток и коварен враг. Ненависть к нему и горечь по выбывшим из строя товарищам взывали к мести.

2-й батальон шел в авангарде. Выслав вперед разведку, комбат ускоренным шагом повел людей по Сибирскому тракту, по тому самому, по которому когда-то царизм гнал в кандалах лучших людей России.

Но вот разведчики в районе деревни Шундашур обнаружили противника. Наша колонна развернулась в цепь по обеим сторонам дороги. Развернулась своевременно: враг открыл огонь. Он выпустил по нашим цепям до 150 снарядов. Бойцы, заслышав над головой вой снаряда, падали на землю.

Приданная батальону артбатарея отвечала выстрелами. Артиллерийская дуэль продолжалась довольно долго. Командир полка решил сам координировать стрельбу. По его указанию я потянул провод к батарее. Местность была открытой, кругом рвались снаряды. Я кидался в свежую воронку, пережидал пять — десять секунд и тут же совершал перебежку к новой воронке. Наконец крутанул ручку телефона и обрадовался, услышав голос командира. Теперь он с командного пункта начал вносить поправки командиру батареи. Огонь заметно улучшился. Наши снаряды вздымали клубы пыли и дыма на правой и левой стороне тракта, где как раз и сосредоточились силы врага, сдерживавшие продвижение красноармейцев.

Колчаковцы не выдержали, начали отходить. Второй батальон нашего полка, а за ним и третий двинулись вперед. Батарейцы сменили огневую позицию. Со вторым батальоном я вошел в Игру, оставленную противником без боя.

Конечно, мы прежде всего поинтересовались, что знают местные жители о наших разведчиках, оказавшихся в плену у противника. Постепенно раскрылась трагическая картина. Нашлись свидетели, которые рассказали, что белогвардейцы допрашивали разведчиков, хотели получить нужные сведения, но те молчали. Их избили и вывели на площадь. Офицер уставился на Клочихина:

— Большевик?

— Да, я коммунист!

Офицер выхватил револьвер и выстрелил в упор в Клочихина, потом в Павла Хромова и Соловьева.

В память о погибших героях на площади состоялся митинг, а в ротах прошли беседы. Бывшие семинаристы-тотьмичи рассказывали о своих однокурсниках, о Феде Клочихине, слушавшем Ленина. И всюду бойцы давали клятву отомстить колчаковцам.

Тем временем командование полка создало конный отряд из 120 всадников. Его задача — вести разведку с прорывом в глубокий тыл противника. Отобрали в отряд самых лихих ребят, которые не сробеют в любой обстановке.

Наступление продолжалось. Мы боролись за каждую версту, теснили, опрокидывали цепи противника, который отчаянно сопротивлялся, часто переходил в контратаки. Командование полка то батальон в обход пошлет, то конный отряд в прорыв бросит. Смелые инициативные действия приводили оборону противника в расстройство. Так было, к примеру, у большого села Зура, где колчаковцы основательно укрепились, рассчитывая надолго остановить нас.

Полк в лоб по селу не ударил. Взвод конного отряда, скрытно проскочив к селу, сумел у жителей (помогли и дети) выяснить, где размещаются офицеры, как проходят позиции, много ли войск. Евгению Баданину и тут пригодилось умение рисовать. Пока шли расспросы, он набросал нужные схемки.

1-й батальон, где мне пришлось как раз быть, развивал успех на левом фланге. Роты вброд перешли речки Лоза и Чепца, оказавшись северо-восточнее Зуры. Назревало окружение гарнизона этого села. Белогвардейское командование не сразу обнаружило эту угрозу, но, когда заметило, пришло в бешенство. Оно решило на жителях села выместить свою злобу. Оставив село, враг открыл по нему артиллерийский огонь, бил зажигательными снарядами. Когда наши войска заняли село, половина изб уже сгорела.

Полк продолжал продвигаться, лишь на короткий срок останавливаясь на отдых. Как-то разведчики доставили сведения, что в стороне от тракта, на смолокуренном заводе, у белых располагается учебная команда. Отправляя туда отряд смельчаков во главе с Всеволодом Юрзиным, командир полка указал, что надо скрытно подобраться и решительными действиями обезвредить команду. Отряд блестяще выполнил задание. Помню, горячо поздравляли участников этого боя с успехом. Несколько десятилетий спустя бывший боец Н. В. Ляпин так опишет мне подробности налета:

Мне приходилось переходить из одного батальона в другой, чтобы на месте устранять неполадки в телефонной связи. Главное, чтобы командир полка беспрерывно имел связь с батальонами и артбатареей.

Вели и ночные бои, требовавшие особого умения. Не раз дело доходило до рукопашных схваток. Малышевцы дрались мужественно, с ходу опрокидывали контратакующих. Одну за другой освобождали деревни — Дебессы, Б. Чепцы, Троицкую, Талье, Макары, село Петропавловское.

Мы рассчитывали на отдых, но поступил приказ — 19 июня взять Большую Соснову и, не останавливаясь, двигаться дальше. Такая стремительность нужна была, чтобы перехватить тракт Оханск — Нытва, по которому враг пытался вывезти обозы из Оханска. Задача всех увлекла. Мы вроде и про усталость забыли. Каждое освобожденное селение как бы вливало в нас новые силы.

Ранним утром 20 июня вышли к реке Очер и с удовольствием кинулись через нее в брод. Говорю, с удовольствием, потому что во все дни наступления стояла дикая жара — до сорока градусов! Это изнуряло не меньше схваток с врагом.

На следующий день заняли еще шесть деревень на правобережье — Каменную, Шабалино, Долбицино, Заполье, Негошево, Таборы.

Все Прикамье наше! Стоя на берегу, мы трижды крикнули «ура». Дивизия наконец-то получила долгожданный отдых. Насколько бойцы устали, можно судить хотя бы по такому факту. Походные кухни приготовили обед из продуктов, захваченных в колчаковских обозах, но с котелками пришли единицы. Основная масса бойцов уже спала. Прилег и я, думал немного отдохнуть, ведь две ночи не смыкал глаз. Едва устроился на траве под тенью дерева, как вмиг заснул. Это было слаще всякой еды.

Впервые за две недели мы наелись досыта. Ели и смеялись: харч у колчаковцев хороший, а дерутся не очень. Видать, животы отяжелели.

Отоспавшиеся, накормленные, приводили себя в порядок — купались, стирали, ремонтировали обувь, обмундирование. Тихо было на Каме, солнечные блики сверкали на воде. Там, на левом берегу, колчаковцы. Мы не стреляем, и они молчат.

В часы отдыха я около своих земляков-тотьмичей. Приятно было видеть Сашу Сидоровского. Загорелый, бодрый, подошел ко мне, торопливо рассказал о боевых делах, о том, как в разведку с бойцами ходил. Никакого страха не испытывал. Идет парень по войне вроде играючи. Возмужали ребята, посуровели, а веселость сохранили.

На Вологодщине из поколения в поколение передается манера исполнения частушек-прибауток на игрищах и посиделках. Только начни, враз подхватят. Я увлекался сбором народного фольклора и сам сочинял шутливые, а то и насмешливые припевки. Александр Хромов растянул мехи гармошки, и ребята кричат:

— Митя, начинай!

У меня уже подготовлен куплет:

Все подхватили слова, и понеслись они по реке, наверно, и на том берегу было слышно. Гармонист заиграл плясовую, и в круг вышли бойцы показать свою удаль.

Под вечер на верховых лошадях подъехали комиссар полка Кожевников и председатель бюро партийной ячейки Мельникова. Под тенью березы открылось партийно-комсомольское собрание. От имени командования комиссар поздравил нас с освобождением Прикамья. Он сказал, что колчаковский план захвата Вятки и выхода на соединение с войсками интервентов, высадившихся в Архангельске, похоронен. Только от деревни Мухинской за 10 дней полк прошел с боями 170 верст. Нелегко дались нам эти версты!

Пока он говорил, Мельникова развернула карту и подвесила ее на дереве.

— Тяжеловато нам, товарищи. А другим фронтам каково? — продолжал комиссар, обернувшись к карте. — Посмотрите. — И он палочкой показывал: — Деникин оголтело лезет к Москве, Юденич — к Петрограду, англичане хозяйничают на Каспии, войска Антанты угрожают с севера. А за спиной Колчака орудуют японцы с американцами. Они поддерживают этого царского пса, в их руках он — марионетка, кукла. Да, Республика Советов в огненном кольце. Красная Армия бьется не на жизнь, а на смерть. И Ленин твердой рукой направляет усилия партии, рабочих и трудящихся крестьян.

Помолчав, комиссар заговорил о задачах полка. Потом на собрании выступили бойцы. Взял слово и я. Сказал, что к адмиралу Колчаку испытываю особую ненависть. Хочется отомстить ему за все наши матросские муки.

Комиссар кивнул головой, улыбнулся и заметил:

— Интересно получается. Иванов присягал царю и свергал его, а я участвовал в расстреле Николая Романова…

После собрания бойцы попросили комиссара рассказать о себе. Он нравился людям. Двадцати трех лет, а обладает выдержкой, умеет задушевно беседовать с людьми, доносить до каждого большевистскую правду, даже до малограмотного и неграмотного.

Немного смущаясь, Кожевников сообщил, что родом из Бирска Уфимской губернии. Учился в учительской семинарии (наши тотьмичи-семинаристы оживились, услышав это, — оказывается, их собрат). Но из четвертого класса был исключен за участие в революционных сходках. Пришлось сдавать экзамены экстерном, после чего учительствовал. В марте 1917-го вступил в партию большевиков и тут же — в Красную гвардию. Это в Екатеринбурге. А в мае 1918-го стал красноармейцем отряда Малышева… С апреля 1919-го назначен комиссаром полка.

Беседуя с нами, комиссар сказал, что вот-вот полку предстоит форсирование реки. Надо серьезно подготовиться. Это ведь не те речки, что мы переходили. Кама — самый крупный приток Волги. У нее у самой большие притоки, такие как Вишера, Чусовая, Белая с Уфой, Вятка.

— Словом, вброд ее не перейдешь, потребуются лодки и умение править ими, — говорил Кожевников. — Нельзя не учитывать опыт колчаковцев. Они притихли, но знают, что река — немалая преграда для нас. И, безусловно, ждут момента, когда мы появимся на реке, чтоб обрушить огонь из всех видов оружия. Однако нас ничто не запугает. Верно говорю?

— Верно! Переправимся!

Разговоры о переправе продолжались и после отъезда комиссара. В них звучала решимость и уверенность в успехе. Кто-то прочел стихи Демьяна Бедного:

И представлялась нам могучая сила, поднявшаяся на «верховного правителя», которая сокрушит все, преодолеет любые преграды, чтобы защитить молодую Республику Советов. С полным основанием могу сказать: не было среди нас ни одного бойца, хоть чуточку сомневавшегося в нашей силе. Вера эта укрепилась опытом боев, тем успехом, которого достигли.

Отдыхавшие бойцы немало времени проводили в реке. Как-то, вижу, купается около берега Саша Сидоровский.

Спрашиваю, почему не плывет дальше, смущенно отвечает: «Боюсь». Оказалось, не умеет. «Это плохо, — говорю ему. — На Колчака идешь смело, а воды боишься. При переправе всякое может случиться». Начал учить его, слегка поддерживая под живот. Поплавали так какое-то время, чувствую — преуспевает. Заплыл с ним подальше и отпустил. Он, конечно, стушевался, хлебнул немного водички и все же держался.

— Ничего, ничего, — плывя рядом, говорил я. — Не хлебнешь — не научишься.

При повторных заплывах он поплыл уверенней.

— Ну вот, ты почти как настоящий матрос, Саша.

Подготовка к форсированию шла интенсивно. В нее были включены все — и красноармейцы, учившиеся плавать, и командиры, планировавшие боевые действия. Охотно участвовали и местные крестьяне, которые предоставляли в наше распоряжение лодки и баркасы, спешно ремонтировали заброшенные.

Между тем приказа не поступало. Бойцы проявляли нетерпение, часто спрашивали, почему стоим? Лишь одно высшее командование знало тогда, что в связи с отсылкой на Западный и Южный фронты ряда соединений было решено временно приостановить наступление. 15 июня этот вопрос специально обсуждался на Пленуме ЦК РКП(б), который вынес постановление о возобновлении наступления.

Тут же Восточный фронт пришел в движение. Ураганный огонь открыли соседние дивизии слева. Дождались! Это началась Пермская операция. Результатом ее должно было стать освобождение крупного промышленного центра Западного Урала — Перми.

Я готов был с телефоном отправиться через Каму с первым же десантом либо на лодке, либо на баркасе, чтобы сразу же доложить командиру полка, как зацепятся за другой берег подразделения. Но в последний час произошло изменение. К пристани подошел корабль из состава Волжской речной флотилии, взаимодействовавшей с нашей армией. Корабль небольшой, но я вошел на его палубу с трепетным чувством. Он как бы воскресил в моей памяти былые годы на Балтике.

— Полундра, братва! — бросаю я.

Краснофлотцы оглядывают меня — через плечо на боку висит катушка с проводом, в руках телефонный аппарат.

Догадываются, что перед ними боец, служивший на флоте. Завязывается разговор. Они рассказывают о нападении на Пермскую пристань.

— Прорвались мы туда, а там тьма-тьмущая вражеских судов. Закупорили их, деться им некуда. Но, чтобы нам не достались, колчаковцы подожгли те суда. Видели бы вы, какое пламя, какие клубы дыма вздымались!

Беседу прервала артиллерия, ударившая по вражескому берегу. Пришла пора форсировать. Лодки и баркасы с бойцами двинулись по воде, отдал швартовы и корабль, закрутилась моя катушка, перекидывая провод через реку. Удастся ли установить связь? Пока размотка шла нормально. Хоть и ждал враг этого момента, но не сразу пришел в себя. Пулеметы и винтовки затрещали, когда кораблик, обогнавший лодки и баркасы, миновал середину реки. На палубе завизжали рикошетом пули. Я беспокоился за провод, не перебило бы его.

Наконец корабль приблизился к намеченному пункту. Бойцы пулей вылетали с палубы и, почувствовав под ногами землю, побежали вперед. Я тоже торопливо сошел с аппаратом, довольный, что провод цел, присел в ямке, решительно завертел ручку. Кажется, дыхание даже затаил — заработает ли? И, когда на мое «алло» последовал ответ, я радостно проговорил: «Бойцы на левом берегу… устремились вглубь».

На лодках, баркасах и корабле, курсировавших туда и обратно, подходили все новые и новые десанты. Вскоре перебрался на левый берег и штаб, телефонист которого смотал по дороге провод на катушку.

С боем наш полк занял деревню Червяково и поселок Юго-Камского завода, где нас гостеприимно встретили рабочие. В их домах переночевали, а с утра продолжали наступление. Освободили деревню Убиенный Лог, на окраине которой заняли оборону.

Полк перевели во второй эшелон, предоставили нам отдых на несколько дней. А ранним утром 1 июля мы начали марш по освобожденной территории. Стояла жара. Поднимая столбы пыли, рота за ротой, батальон за батальоном спешили по дороге. К вечеру пришли в деревню Баланриху и село Конново. Позади было 40 верст. Уставшие, стали отмываться от пыли и пота.

А на следующий день испытали большую радость. На площади Юговского завода состоялся митинг, на котором вся 2-я бригада стояла в строю. Собрались рабочие и жители деревень. Открыв митинг, любимец бойцов комиссар бригады И. Н. Зологин объявил: 1 июля наша 3-я армия освободила Пермь, а 2-я — Кунгур.

— Слушайте приветственную телеграмму товарища Ленина. — И комиссар прочитал: — «Поздравляю геройские красные войска, взявшие Пермь и Кунгур. Горячий привет освободителям Урала. Во что бы то ни стало надо довести это дело быстро до полного конца»[52].

В ответ раздалось дружное «ура», вместе с красноармейцами «ура» кричали рабочие и крестьяне.

Комиссар пояснил, что по указанию Ленина Восточный фронт вынужден отослать часть войск на Юг, так как Деникин создал угрозу Москве. Нам же, как видно из телеграммы, нельзя замедлять наступление. И мы надеемся, что с помощью рабочих и крестьян пополним свои ряды и завершим освобождение Урала.

Мы уже видели, как горячо встречал нас трудовой народ, и теперь стали свидетелями незабываемых картин.

— Все как один вступаем в Красную Армию! — говорили со всех сторон. — Без объявления мобилизации, добровольно.

Митинг продолжался. Запомнилась взволнованная речь командира бригады Н. Д. Томина. Он говорил о том, что в прошедших боях мы заслужили благодарность руководителя партии и Советского государства, и это обязывает нас еще крепче бить белогвардейщину. Томин призвал красноармейцев помочь вступающим в наши ряды быстрее овладеть оружием и мастерством ведения боя.

Из уст комбрига призыв воспринимался особо. Герой борьбы с дутовщиной, он и в Прикамье показал свою храбрость. Его часто видели в полках и батальонах. И потому, когда он объявил, что сегодня прощается с личным составом в связи с новым назначением, бойцы и командиры огорчились.

— Ничего, боевые друзья мои, — заявил он. — Мы еще не раз будем встречаться, бок о бок громить врага.

Николая Дмитриевича ставили во главе конной группы, скомплектованной из лучших бойцов и командиров двух дивизий — 29-й и нашей 30-й. Две тысячи сабель! Командование армии решило использовать конную группу как ударную силу. Забегая вперед, скажу, что Н. Д. Томин и его всадники совершали легендарные рейды по тылам врага, наводили панику и ужас в его стане, чем содействовали успехам пехоты. (Имя его вошло в историю рядом с именами прославленных полководцев гражданской войны. В 1924 году он вступил в партию и в тот же год погиб от вражеской пули. С глубокой скорбью мы проводили его в последний путь.)

Наступление подхватили 29-я дивизия, конная группа Томина 3-й армии и 28-я дивизия 2-й армии, а 30-й дали отдых. Наш полк совершил переход на Кирашимский завод. Здесь начдив Н. Д. Каширин устроил полку строевой смотр. Видно, ему хотелось воспользоваться благоприятной возможностью, чтобы скорее ввести в строй добровольцев и мобилизованных. Мы подтянулись, побрились, начистились и довольно дружно и слаженно прошли строем перед командованием дивизии и рабочими завода.

Начдив объявил, что командующим Восточным фронтом назначен Михаил Васильевич Фрунзе, который до этого командовал 4-й армией и Южной группой войск. Сообщение вызвало всеобщее одобрение.

Рабочие Кирашимского завода тепло проводили нас в дорогу. Нам предстоял марш нелегкий, до 40–50 верст в сутки с вещмешками и винтовками за спиной, при палящем солнце. Не менее зноя изнуряли комары, мошкара и гнус. Их были тучи. Лезли в уши, в глаза, в нос. От укусов воспалялась кожа.

В довершение ко всему плохо было с питанием. Нередко наш паек ограничивался четвертушкой или полуфунтом хлеба в сутки. Ни мяса, ни сахара, ни крупы. Не было также мыла и табака. Но продвигались мы без задержек. Правда, крепкие словца произносили в адрес некоторых начальников. Больше всех доставалось начпроду полка, который почему-то отстал с подводами. Как выяснилось после марша, наше недоедание — результат его бездеятельности и разгильдяйства, за что его строго наказали.

Наши тяготы и лишения скрашивали жители деревень и рабочих поселков. Тепло и сердечно встречали нас в деревнях Броды, Плеханово, Порошино, в селах Урминское, Утка, в поселке Уткинского завода. Создавали все условия для отдыха — размещали в избах, топили бани или предлагали холодную воду — кому что нравилось, кормили чем могли. По вечерам наши ребята забывали об усталости. На улицах собирались девушки, открывались танцы. Тут уж не ударишь в грязь лицом, молодцевато входишь в круг. Вместе под гармошку разучивали новые песни. Особой популярностью пользовалась песня Демьяна Бедного «Проводы». Поглядывая на деревенских парней, красноармейцы пели:

Слова эти задевали юношей за живое, и те частенько тут же вступали в наши ряды.

Торжественный праздник состоялся у нас в селе Урминском, когда пришла весть об освобождении Екатеринбурга. Жалели, что не участвовали в том бою, но дружно кричали «ура», пели, плясали. Как от хорошей еды, сил прибавлялось.

На марше я большей частью был со штабом. Командир полка Захаров, комиссар Кожевников хорошо знали Урал, по дороге рассказывали о его несметных богатствах. Наш маршрут пролегал по самой низкой части Уральского хребта, где высота не превышала 500 метров над уровнем моря.

Очередной привал устроили у каменного столба, на западной стороне которого начертано «Европа», а на восточной — «Азия».

— Итак, отдохнем, распрощаемся с Европой и двинемся по Азии, — улыбаясь, сказал комиссар.

Мы пошутили, посмеялись и продолжили путь. Помнится, любовались рекой Чусовой, ее берегами — то белоснежными, то красными, обрамленными хвойными лесами. И сама река, бурная, говорливая, словно радовалась нашему приходу.

Наконец-то мы в поселке Билимбаевского завода, конечном пункте нашего похода. Здесь погрузились в железнодорожный эшелон и днем 21 июля прибыли в Екатеринбург, где около года хозяйничали колчаковцы.

Красноармейцы знакомились с крупным промышленным центром Урала, с подробностями его освобождения. Восхищались действиями конной группы Томина. Наш бывший комбриг и его всадники совершили лихие набеги на белогвардейцев в их тылу, захватили железнодорожный участок и тем самым отрезали войска генерала Пепеляева на Северном Урале от основных колчаковских сил.

Комиссар Кожевников повел нас по улицам города. На Вознесенском проспекте остановились перед двухэтажным домом. Комиссар поведал, что в этом доме нашла свой конец династия Романовых, царствовавшая на Руси три столетия.

— Контрреволюция вопит сейчас о жестокости большевиков, — сказал Кожевников. — Как же, царя казнили! А свои злодеяния скрывает. Но мы откроем народу эти преступления.

И он рассказал, что только пленных красноармейцев колчаковцы расстреляли в Екатеринбурге более тысячи человек. По суду и без суда, по одним лишь доносам ежедневно расстреливали десятками.

О преступных делах колчаковцев говорилось и на митинге, состоявшемся в оперном театре. И воины поклялись отомстить им за все злодеяния.

23 июля наша 30-я выступила из города, чтобы сменить 21-ю дивизию, наступавшую в направлении на Шадринск. Уже на следующий день на марше нас догнала радостная весть: 5-я армия под командованием М. Н. Тухачевского взяла Челябинск. Словно морская волна, прокатилась эта радость по колоннам. Трудно передать состояние, охватившее нас. Все понимали: ведь это ж почти весь Урал в наших руках!

Для окончательного освобождения уральской земли нужно было овладеть Шадринском. До него еще далеко. Дней десять мы пробивались, борясь за каждую деревню, за каждое село. Чекулино, Троицкое, Ильинское, Захаровская, Ольховка, Беркут, Сосновское, Иващенское, Канаши… Как правило, бои за них носили ожесточенный характер. С отчаянием сопротивлялись части, составленные из офицеров, кулаков и купцов. Случалось, они в пьяном виде кидались в контратаки, можно сказать, перли напролом. Мы их подпускали как можно ближе и косили из пулеметов и винтовок.

Уже на подступах к Шадринску обнаружились признаки разложения в белогвардейских войсках. Оно нашло выражение в сдаче в плен, причем не только одиночек и групп, но и подразделений. Вот один из таких эпизодов, о котором написал мне бывший красноармеец, уже упоминавшийся мною Н. В. Ляпин (ныне он генерал-майор в отставке):

Мне запомнилась деревня Гагарка, освобожденная полком. В ней у нас состоялось партийное собрание, на котором коммунисты предложили мою кандидатуру на должность председателя полкового бюро. Конечно, я был тронут этим. Участники собрания отметили, что, бывая в подразделениях, я не ограничиваюсь налаживанием телефонной связи, но и провожу беседы на политические темы, рассказываю о бойцах, отличившихся в том или ином бою, привожу примеры из жизни матросов Балтики, как они боролись за революцию.

Я взглянул на Кожевникова — что скажет он? Комиссар поддержал предложение:

— Товарищ Иванов подойдет на этот партийный пост.

Я поблагодарил за доверие и выразил готовность не пожалеть сил для налаживания партийной работы в полку. И первым делом внимательно изучил Инструкцию ЦК партийным организациям Красной Армии, которую вручил мне комиссар.

Уже в новом качестве я отправился в 3-й батальон, который изготовился первым вступить в бой за Шадринск. Шел с катушкой на боку, тянул туда провод и прикидывал, что следует сделать как партийному руководителю. Придя в батальон, позвонил командиру полка, доложил о исправности связи, а затем пошел по ротам и взводам. Беседовал с коммунистами и комсомольцами о предстоящем наступлении.

«Вы должны быть примером, должны быть впереди», — к этому сводился смысл моих бесед. Люди, чувствовалось по всему, понимали свою роль.

Утром, едва батальон рассыпался в цепь для наступления, противник открыл орудийный огонь. Было неприятно.

Дело в том, что ближайший намеченный нами рубеж находился в сосновом бору, примыкавшем непосредственно к городской окраине. А перед бором — открытое поле, где как раз и рвались снаряды. Выходит, вражеские артиллеристы разгадали наш замысел. Но и задерживаться нельзя — в этом случае также неизбежны потери. Комбат дает команду:

— Перебежками вперед!

Роты ринулись на поле. Сам я тоже побежал по полю, убеждаясь в том, что коммунисты и комсомольцы ведут цепи. Продвигались рывками, каждый боец определял, где ему на какое-то мгновение упасть, чтобы перевести дух, и снова устремлялся вперед. Мы использовали воронки, перебегая от одной к другой. Главное — не задерживаться, как можно скорее ворваться в бор. Коммунисты то тут, то там провозглашали:

— Скорей к бору! К бору!

Наконец-то мы достигли его, вздохнули с облегчением. Стали поджидать отставших, выносить раненых, но вскоре поняли, что те, кто не добежал, навеки остались на этом поле…

Медлить и в бору было нельзя. Мы кинулись к городской окраине и только тут заметили: беляки удирали. Они оставили позиции, струсили, не приняли штыкового боя.

— Даешь Шадринск, братва!

Преследуя врага, мы достигли железнодорожной станции. Бросились в глаза горящие вагоны, из которых сыпалась обуглившаяся пшеница. Подожгли, негодяи, чтоб хлеб не достался нам…

Теперь уж весь полк вел бой, красноармейцы растекались по улицам. 3-й батальон прорвался к берегу реки Исеть. Перед ним был железнодорожный мост, он горел, но по нему в страхе, сквозь языки пламени, удирали белогвардейцы. Мы стреляем по ним с берега, укрывшись за штабелями дров. Рядом комбат по телефону докладывал командиру полка о ходе боя. Он выразил сомнение насчет преследования по горящему мосту. Захаров согласился — не следует подвергать людей опасности.

Шло очищение города от разрозненных белогвардейских групп. Собственно, стрельба затихла. Колчаковцы сдавались и плен. Командование вело подсчет трофеев. Они немалые: и продовольствие, и воинское снаряжение, и боеприпасы, и оружие.

На станции оказалось несколько цистерн с водкой. Может, беляки в спешке не подожгли их, а может, с умыслом оставили: дескать, пусть красные перепьются на радостях, а мы и нагрянем.

Около цистерн мы выставили усиленную охрану, а в батальонах провели беседы с личным составом. Принятые меры гарантировали от всякого рода эксцессов. Никаких нарушений дисциплины не произошло.

Вечером состоялся торжественный митинг, посвященный освобождению города. Выступали комиссар бригады Зологин, комиссар полка Кожевников, представители шадринской партийной организации, вышедшей из подполья.

На ночь усилили охрану — выставили посты, часовых и дозорных. Предупредили бойцов, чтоб ложились спать в обмундировании. Строили предположения: колчаковцы не смирятся с такой крупной потерей, как город Шадринск. И не ошиблись. В полночь они предприняли налет. Часовые встретили их огнем, в бой вступили роты, поднятые по тревоге. К утру белогвардейцы, понесшие большие потери, были окончательно изгнаны из города. Две бригады 30-й дивизии погнали их дальше, а наша 2-я осталась приводить себя в порядок. За десять дней боев после Екатеринбурга, особенно при освобождении Шадринска, она понесла немалые потери.

Я побывал в 8-й и 9-й ротах, состоявших из тотемских добровольцев. Как поредели их ряды! Подбежал ко мне Саша Сидоровский, мы были рады встрече. А когда стали перечислять выбывших из строя, опечалились. Кто убит, кто ранен…

На улице встретил Кожевникова, побывавшего в ревкоме.

— Думаю партбюро провести, Сергей Николаевич.

Комиссар поддержал. Я тут же оповестил членов партбюро — Прохорова, Гольштейна, Евсеева (остальных теперь уже не помню). Заседание проходило в штабе полка. Речь шла о необходимости провести политическую работу в ротах для поднятия духа красноармейцев, особенно в связи с потерями. Мы распределили, кому в какой роте побывать. Затем Кожевников проинформировал о беседе, которую они с Зологиным имели в ревкоме, Было решено в тот же день провести объединенное партийное собрание с местными большевиками, вышедшими из подполья.

На собрании присутствовало более двухсот человек. Все выступали горячо и страстно. Местные товарищи, выражая благодарность красноармейцам за освобождение города, просили помочь в укреплении уездного ревкома и в создании советских органов на местах. Мы обещали сделать все возможное и, в свою очередь, призвали шадринцев активно включиться в объявленную мобилизацию, чтобы пополнить красноармейские полки.

Уже на следующий день к нам пришло пополнение. Мы разошлись по батальонам и ротам, беседовали с новыми бойцами. В большинстве своем это были шадринские рабочие, молодые и уже в летах. Те и другие натерпелись колчаковских бесчинств, горели желанием идти в сражение.

Большевики полка, пока находились в Шадринске, активно участвовали в наведении революционного порядка в городе, в создании местных Советов, проводили массово-политическую работу среди населения. На расширением заседании партийного бюро были рассмотрены многие организационные вопросы, в частности мы создали культурно-просветительную комиссию, которую возглавил Алексей Туров.

Комиссар, члены партийного бюро, агитаторы выступили перед горожанами с докладами и беседами, в которых осветили внутреннее и международное положение Республики. Организовали концерт красноармейской самодеятельности, открыли читальню, куда приходили и жители города, чтобы почитать книги, газеты и журналы.

В Шадринске я более внимательно ознакомился с материалами VIII съезда партии и сделал себе выписку из решения съезда, где говорилось:

Это положение я часто зачитывал членам партии — как красноармейцам, так и сельчанам.

За нашими выступлениями в деревнях следовала конкретные дела. Местные органы власти тут же отбирали в полк сознательных, преданных революции парней, организовывали прием хлеба и других продуктов от крестьян.

Вместе с сельскими коммунистами мы начали проводить продовольственные заготовки. Как правило, сперва встречались с беднотой, а уж потом созывали сельские сходы. Старались доходчиво разъяснить крестьянам политику Коммунистической партии, сущность военного коммунизма. Разговор шел начистоту, со всей откровенностью. Мы не скрывали тех невероятных трудностей, которые испытывали промышленные центры страны и Красная Армия, разоблачали кулаков, придерживающих хлеб и спекулирующих на голоде.

— Надо строго выполнять продразверстку, — говорили мы на собраниях.

Равнодушных на таких собраниях не было. В выступлениях больше всего выражалась тревога: не оставить бы детей голодными, не обречь бы скот на гибель. Приходилось объяснять, что в Совет следует избирать честных людей, чтоб они с каждым двором в отдельности разобрались, определили излишки хлеба, сколько оставить и сколько свезти на ссыпной пункт.

А на полях зрел богатый урожай.

— Убирать его Колчаку мы не позволим, — заверяли красноармейцы.

Советская власть установила за хлеб твердую цену. Но что можно было в то время купить? Нам жаловались на отсутствие ситца, сельхозинвентаря, спичек, других самых необходимых товаров. Мы отвечали:

— Пока крестьяне должны дать хлеб в ссуду. Верьте, товарищи, добрые времена настанут. Восстановим и разовьем промышленность. Сейчас же надо разбить наемников иностранных держав.

На каждом собрании выступали середняки, заявлявшие о своей готовности сдать излишки хлеба до единого зернышка.

— Все теперь понимаем: обманом действовал Колчак.

Позже я вспоминал эти дни, когда на VIII Всероссийском съезде Советов В. И. Ленин приводил слова беспартийного крестьянина, который заявил, что готов еще три года голодать, холодать, нести повинности, чтобы Россию-матушку не отдать на концессии иностранным капиталистам. Из слов крестьянина Владимир Ильич сделал вывод: «Это — лучший революционный патриотизм»[55].

В середине августа, перед тем как продолжить наступление, в полку состоялся митинг. На нем было зачитано письмо В. И. Ленину, отпечатанное листовкой в Самаре. Великолепно составлено! И ныне оно вызывает у меня большое волнение. Потому и привожу письмо полностью. Оно показывает, какую великую любовь и веру питали мы к вождю, с какой готовностью откликались на его призывы, как откровенно, по-товарищески выражали ему, что думали и чем жили.

Вот оно, это красноармейское письмо В. И. Ленину:

Хоть подпись под письмом и стоит — «Красноармейцы Южной группы», мы считали его посланием всего Восточного фронта. В нем выражены чувства, мысли и устремления всех воинов, громивших Колчака. Об этом мы торжественно и сказали на митинге, подняв винтовки вверх.

В результате боев на Урале Красная Армия расчленила колчаковские силы на две изолированные группировки. В связи с этим вместо одного фронта, Восточного, у нас стало два: Восточный, в состав которого вошли 3-я и 5-я армии, и Туркестанский — тоже с двумя армиями: 1-й и 4-й.

В соответствии с приказом наша 30-я стрелковая дивизия двинулась на Тобол, чтобы форсировать этот левый приток Иртыша, а затем направиться дальше, к другому его левому притоку — Ишиму. Путь не короткий — по прямой в 360 верст. Нам же надлежало сделать немало дорожных поворотов. Длительный марш под августовским солнцем сильно изнурял красноармейцев.

Шли по безбрежной равнине. Дорога петляла по пшеничным полям. Колосья уж налились, местами золотились. Недавно мобилизованные уральцы вздыхали: вот-вот наступит страдная пора. Их успокаивали: ничего, старики с женщинами управятся. Главное — прогнать белогвардейцев.

На равнине Колчак большого боя не давал. Он оставлял арьергарды, которые довольно легко сбивались нашими передовыми частями. У малышевцев эту задачу выполнял летучий конный отряд Евгения Баданина. Он вырывался далеко вперед, собирал сведения о противнике, добывал «языков», совершал налеты на небольшие вражеские группы.

Как-то при возвращении в полк разведчики обнаружили на проселочной дороге конный обоз с усиленной охраной. Баданин решил взять его внезапным налетом. Он приказал двум красноармейцам устроить на дороге завал, а с остальными ребятами ринулся на обоз. Стремительный бросок с криком «ура» ошеломил охранников, не успевших оценить силы разведчиков.

Через несколько минут охрану обезоружили. Шесть подвод с патронами и продовольствием доставили в полк. Начальник разведки тотчас начал опрашивать пленных. Их сведения оказались не менее ценны, чем боеприпасы и американские консервы.

Основные силы дивизии шли колоннами по дорогам в направлении на Ялуторовск — Курган. Справа двигалась 27-я дивизия 5-й армии, слева — 29-я нашей 3-й армии. Севернее наступала 51-я дивизия под командованием В. К. Блюхера.

Проводную связь не развертывали. Командиры рот и батальонов передавали донесения через посыльных. Но телефонисты готовы были в любую минуту разматывать катушки.

Во время марша я обходил колонны, знакомился с коммунистами из числа мобилизованных, выявлял комсомольцев. По существовавшему тогда положению все комсомольцы, вступившие в армию, принимались кандидатами в члены партии. При первом же большом привале мы оформляли их прием на партсобрании. Несмотря на понесенные потери под Шадринском, полковая ячейка с кандидатами и сочувствующими оставалась по-прежнему полнокровной.

Подхожу к одной из колонн. Вид у ребят бодрый, хотя прошагали десятки верст. Вот Шура Цветков. Он маленького роста, щупленький, а на марше показывает завидную выносливость. Время от времени некоторые красноармейцы кладут винтовки на повозку, чтобы часок-другой расправить плечи. У него же винтовка всегда на ремне, вещмешок за плечами.

— Шура, может, облегчишь спину-то? — спросил я.

Он недовольно взглянул на меня, но ответил сдержанно:

— Не требуется.

Рядом тепло улыбается Саша Сидоровский. Он тоже с винтовкой за спиной, на ремне подсумок с патронами и фляга с водой.

— Ну как, Саша, не жалеешь, что тотемский склад оставил?

— Нисколечко, Дмитрий Иванович!

На привалах мы с комиссаром рассказывали о людях полка, о смелых рейдах полковых кавалеристов.

Кожевников обладал хорошей дикцией, владел методикой пропаганды, умел красочно преподнести боевые эпизоды, словно сам был их участником. То изобразит живую сцену, то жестом что-то покажет, то вставят крепкое словцо, шутку. Бойцы любили его беседы. Слушая Сергея Николаевича, я нередко вспоминал видных большевиков, выступавших в Гельсингфорсе и Петрограде. Пламенный оратор (может, от его молодости это шло), Кожевников напоминал именно их. Преданность комиссара идеям революции была беспредельной.

Помню, с каким вдохновением он говорил о боевом успехе конной группы, возглавляемой Н. Д. Томиным. 13 августа группа Томина достигла Тобола и внезапно ворвалась на железнодорожный мост, а затем и в Курган. Обескураженный враг не смог долго сопротивляться.

— Город снова наш, Курган наш! — торжественно объявил нам комиссар.

Подражая Кожевникову, я выступал в ротах, доводил до красноармейцев добрую весть. Всюду успех конников вызывал подъем настроения.

17 августа политотдел дивизии переместил комиссаров двух полков: Кожевников был переведен в 267-й, а из 267-го к нам — Т. М. Бондарь. Не берусь объяснять причину этой перестановки. Возможно, требовалось укрепить соседний с нами полк более подготовленным комиссаром, каким являлся Кожевников. Учитывались и его ораторское дарование, способность зажигать людей.

Малышевцы с сожалением расставались с Кожевниковым. Проводили его тепло. Всех интересовало, каким окажется новый комиссар.

Мне Бондарь нравился. Еще на пути к Шадринску в конце июля о его мужестве знали во всех частях и подразделениях дивизии. Это он с группой разведчиков отправился во вражеский тыл. Под городом Далматово его группа столкнулась с колчаковским батальоном. Мгновенно оценив обстановку (в вооруженной схватке была бы неминуема гибель всей группы), комиссар вышел вперед и обратился с речью к солдатам противника. Слово правды возымело действие. Тут же офицеры были обезоружены, а солдаты, построившись, с винтовками двинулись в плен. Впереди шагал военком. Словно поговорку, в частях повторяли: «Пошел Бондарь с группой, вернулся с батальоном».

Через много лет этот факт будет отражен в Истории гражданской войны[57]. Но в слова «под влиянием пламенных слов комиссара» мне хотелось бы внести уточнение. Бондарь не обладал красноречием. Его выступления отличались житейской мудростью, освещенной преданностью революции. Говорил кратко, но убедительно. В прошлом он матрос Черноморского флота, и у нас с ним быстро установилось взаимопонимание.

По его рассказу легко восстановить, как произошло разложение колчаковского батальона. В тот момент, когда старший офицер дал команду «К бою!», Бондарь вышел вперед и крикнул: «Подождите стрелять, солдаты! Поговорим сначала, из-за чего кровь льем, братья!»

Обращение вызвало замешательство в батальоне. В то время как офицеры подали команду «Огонь!», солдаты не вскинули винтовок. Стало ясно: ситуация в батальоне подходящая, недовольство солдат проявилось. Чтоб приглушить его, старший офицер зло прокричал: «С врагами России на разговариваем!»

Бондарь из ладоней воронку сделал, чтоб лучше его расслышали: «Обвинений бросать не будем. Давайте выясним. Мы, красные, воюем за власть рабочих и крестьян. Фабрики — рабочим, землю — крестьянам. А чего хочет Колчак, скажете?»

В батальоне поднялся шум, который офицеры не смогли заглушить. Бондарь выждал несколько минут и опять в воронку: «Слушайте правду, солдаты! — И, когда наступила тишина, раздельно произнес: — Колчак хочет вернуть царскую власть, заводы отдать фабрикантам, а землю помещикам… Переходите на нашу сторону!»

В ответ раздались одобрительные голоса. Офицеры притихли. Инициатива перешла к солдатам. Они задавали вопросы, Бондарь отвечал. Их останавливала боязнь наказания.

«Я комиссар и даю вам гарантию: никто вас не тронет!» — заверил Бондарь.

Еще на марше новый комиссар представился личному составу, побывав во всех ротах. На привале объявил, что начдив Каширин отозван в штаб 3-й армия, вместо него теперь Е. Н. Сергеев, который до этого был начальником штаба нашей же дивизии.

Несмотря на усталость, красноармейцы входили в деревни подтянутыми и веселыми. Комсомольцы под гармошку исполняли песню:

Жители от мала до велика выходили нам навстречу, нередко с красными знаменами. А женщины угощали бойцов пахучими калачами.

Но с лиц не сразу сходила тревога. Крестьяне тут были обеспеченные, преобладали середняки, которые имели скот и птицу, излишки хлеба. Колчаковцы постарались внушить им, что большевики все забирают подчистую. Вот теперь, встречая нас, крестьяне и прикидывали, как мы поведем себя.

Мы продолжили откровенный разговор, начатый еще в Прикамье, о середняке как верном союзнике рабочего, о политике военного коммунизма. Если в селе оставались на ночевку, устраивали сельское собрание. Докладчиком чаще всего Бондарь определял меня. На собраниях он присутствовал и любил отвечать на вопросы крестьян. Иные из них, осмелев, намеком давали понять, что при Колчаке они могли продавать хлеб по вольной цене.

— Верно, — подхватывал Тимофей Михайлович. — Купцы скупали у вас хлеб и наживались на нем. А теперь по твердой цене вы продаете не купцу, а своему рабоче-крестьянскому государству. Оно не забудет вашей выручки.

Словом, разговор шел о подворной сдаче хлеба. И завершался он единогласным принятием резолюции о сдаче всех излишков.

А на улице веселилась молодежь — танцевала, пела. Группа красноармейцев задорно пела новые частушки про Колчака. Звучали голоса:

Чем ближе к Тоболу, тем все чаще передовые подразделения вступали в схватки с беляками. Колчаковцы без боя не подпускали к реке. Но мы их гнали и гнали.

Село Канашское нас крайне опечалило. На площади села мы обнаружили изуродованный труп красноармейца, в котором с трудом узнали Степана Елсукова, ординарца командира 3-го батальона. Будучи в разведке, он был пойман белыми. Те его пытали, требуя сведений. Красноармеец или молчал, или заявлял, что красные идут несметными силами. Ничего не добившись, колчаковцы перед бегством из села зверски убили Елсукова. Не было предела нашему возмущению:

— Разве могут так делать люди?.. Нет, колчаковские офицеры — не люди! Это звери!

— Отомстим белогвардейцам за Степу!

Мы схоронили останки Степана Елсукова с революционными почестями.

Но вот передовые части вышли к Тоболу. Дивизия остановилась на некотором удалении от него, так как западный берег усиленно обстреливался артиллерией.

Началась подготовка к форсированию. По камскому опыту мы привлекли к изысканию переправочных средств крестьян приречных деревень.

В полку состоялось партийное собрание. Сначала были рассмотрены заявления о приеме в члены партии кандидатов, у которых истек стаж. Партийная ячейка малышевского полка к тому времени представляла большую силу — 222 члена и кандидата и 146 сочувствующих.

На собрании говорилось о передовой роли коммунистов и сочувствующих как при форсировании Тобола, так и при расширении плацдарма на восточном берегу.

— Звание коммуниста налагает много обязанностей, — напомнил комиссар Бондарь слова из решений VIII съезда партии, — но дает лишь одну привилегию — первыми сражаться за революцию, за власть Советов.

В своем выступлении командир полка подчеркнул, что предстоящая боевая задача будет в корне отличаться от той, какую мы выполнили, прошагав сотни верст от Шадринска. По данным разведки, восточный берег колчаковцы укрепили прочно. Они используют естественные нагорные преграды. Надо настраивать себя на жестокие бои, требующие самоотверженности.

Партийные ряды полка пополнились молодыми коммунистами. Поэтому я зачитал Инструкцию ЦК партийным организациям Красной Армии. Особо выделил пункты, обращенные непосредственно к деятельности членов партии.

Было решено в каждом подразделении создать крепкое ядро коммунистов и сочувствующих, которые были бы способны в нужный момент показать пример готовности пожертвовать своей жизнью ради победы, увлечь за собой красноармейцев.

Как обычно, собрание закончилось пением «Интернационала». Коммунисты расходились в приподнятом настроении, чтобы стать агитаторами и передовиками в предстоящей операции. Мы знали, что она будет нелегкой, но никак не думали, что бои на плацдарме примут затяжной характер, что нам выпадут тяжкие месяцы, полные горечи и печали.

Операция, в которой нам довелось участвовать, вошла в историю гражданской войны под названием Петропавловско-Ишимской. Она велась на фронте протяженностью в 400 километров и в глубину почти на 300 километров. Две наших армии — 3-я и 5-я — имели 61,2 тысячи штыков и сабель, 220 орудий, 1225 пулеметов. Мы превосходили противника в 1,4 раза в штыках, более чем в 1,8 раза в пулеметах, но несколько уступали ему в саблях и орудиях[58].

По тому, какие меры предпринимало командование Восточного фронта, можно заключить, что оно учитывало всю важность этой операции. Однако вряд ли кто мог предвидеть, какой оборот она примет, особенно после первой декады, когда так ощутимо проявился наш успех. Никому неизвестно было, что Колчак делал особую ставку на междуречье, намереваясь здесь сокрушить Восточный фронт, чтобы затем повторить свой поход, пойти на соединение с Деникиным, угрожавшим Москве. Как после станет известно, «верховный правитель» уверял и своих хозяев из Антанты в разгроме Красной Армии. А те усиливали поддержку. Именно в эти дни американский консул в Сибири Гаррис опубликовал в белогвардейских газетах пышное извещение о том, что он получил из Вашингтона телеграфное заверение правительства США в твердом намерении и впредь поддерживать «верховного правителя» — адмирала Колчака.

Главный удар южнее Кургана наносила 5-я армия под командованием М. Н. Тухачевского, имея задачу взять город Петропавловск, расположенный на железнодорожной магистрали. 3-я армия (командовал ею С. А. Меженинов) выполняла вспомогательную роль. Ей надлежало взять города Тобольск и Ишим. На левом нашем фланге нацеливалась на Тобольск 51-я дивизия, возглавляемая Блюхером. Наша 30-я дивизия наступала на правом фланге армии.

Я немало читал литературы, освещающей действия Восточного фронта, и пришел к выводу, что эта операция еще ждет исследователя. Может, пригодятся и мои воспоминания о действиях 266-го стрелкового полка нашей 30-й стрелковой дивизии.

Согласно приказу комбрига-2, наш полк должен был форсировать Тобол 22–23 августа, то есть на два дня позже других. Указанный район высадки — Усть-Суерское — мы хорошо рассмотрели в бинокль.

2-й батальон, в котором находился я по указанию комиссара, приготовился своевременно к переправе. Комбат С. Е. Горячевский произвел рекогносцировку, побывал он и на берегу, куда подогнали лодки и баркасы, проверил готовность рот, поздоровался с командирами и красноармейцами. Приложив руку к фуражке с красной звездой, комбат подал команду 4-й роте:

— На посадку! До встречи на том берегу, товарищи!

Произвели посадку 5-я и 6-я роты. Лодки тронулись. Все, казалось, шло благополучно, но, когда лодки достигли середины реки, перед ними взметнулись два столба воды — начали рваться вражеские снаряды.

— Следят, гады, — зло сказал комбат.

Но обстрел вскоре прекратился.

Я сел в одну лодку с комбатом. Мы двигались вслед за 5-й ротой. До середины реки греб я, потом за весла взялся комбат. Хотелось как можно скорее почувствовать под ногами землю, а там уж не так страшно.

Первым на берег спрыгнул Горячевский. Нас встретил связной, в сопровождении которого мы направились на КП. Это была землянка, в которой еще полчаса назад располагались колчаковские офицеры. Ее облюбовал помощник комбата М. С. Зыков, переправившийся через реку с первой группой красноармейцев.

Зыков доложил комбату: деревня Лесуково взята 4-й ротой с ходу, 5-я рота направлена ей на подмогу. Доставлены трое раненых…

Выйдя из землянки, комбат неторопливо оглядывал местность в бинокль. Его позвали к телефону. Звонил командир 4-й роты.

— Берите правее, — распорядился комбат и повторил: — Правее!

Он повернулся к Зыкову:

— Переношу КП в Лесуково.

— Может, дождаться шестую роту? — спросил тот.

— Нет. Встречай ее на берегу и веди правее четвертой. Раненым сделать перевязки и сдать в медпункт, как только он переправится.

В каждом слове, в каждом жесте Горячевского чувствовалась выдержка и твердость. Хороший командир, хороший коммунист, рекомендовавший меня в партию. В захвате плацдарма на восточном берегу Тобола его батальону поставлена конкретная задача. В районе речки Ермутла и деревни Кашеир он должен прорваться во вражеский тыл не менее чем на пять километров и выбить противника с занимаемых позиций, что позволит расширить плацдарм.

В бою Горячевский любил находиться как можно ближе к ротам, а теперь, при прорыве в тыл врага, это правило ему казалось тем более обязательным. Он хотел видеть действия подчиненных, поддерживать их инициативу, подсказать и помогать им.

В районе деревни Лесуково нарастала стрельба. Комбат поспешил туда, на новый КП. Я с завистью посмотрел ему вслед. Хотелось и мне пойти вместе с ним, но я, как старший телефонист, должен был обеспечивать связью полковой КП. Решаю подождать командира и комиссара полка, которые переправлялись через реку с 1-м и 2-м батальонами.

Я вернулся на переправу. По ней противник изредка бил из орудий. Но на лодках и баркасах гребцы вовсю работали веслами. Теперь уж ничто не сможет остановить форсирования водной преграды!

На восточном берегу фельдшер перевязывал ногу красноармейцу. Рядом стонал другой раненый.

— Колчаковец, — пояснил фельдшер. — Его перевязывать?

— Обязательно!

Солдат не сразу поверил. Видно, наслушался брехни о зверствах большевиков. Но вот он прекратил стонать, с благодарностью взглянул на меня.

Встречаю бойцов с катушками. Это — связисты из 3-го и 1-го батальонов. Они тянут телефонный провод. Подошли командир и комиссар полка. Я проводил их в ту самую землянку, в которой еще недавно располагался командный пункт 2-го батальона. Теперь здесь будет КП полка.

С комбатом Горячевским телефонной связи не было. Но к нему вышел связной — работник штаба полка с двумя красноармейцами из комендантского взвода. Было условлено: как только батальон займет намеченный рубеж, он даст знать об этом красными ракетами.

1-й и 3-й батальоны встретили упорное сопротивление колчаковцев. Дело порой доходило до рукопашных схваток. Командир полка дал указание: не увлекаться штыковыми атаками, но в то же время делать все для того, чтобы сковать как можно больше вражеских сил. Это облегчит выход 2-го батальона в тыл врага.

КП 1-го и 2-го батальонов размещались в отвоеванных землянках. Потом они переместились в деревню Дугини и в село Корканское.

Проверяя работу связистов, я одновременно встречался с коммунистами, интересовался, как они действуют. Командиры батальонов и рот хвалили членов партии, кандидатов и сочувствующих. «Прочная опора в бою», — говорили они. Командир 8-й роты выделил Сашу Сидоровского: «Резвый парень, в атаку пулей мчится».

Пробираясь по переднему краю, расположенному на обратном скате бугра, я дошел и до Саши. Тем временем вражеские снаряды пронеслись над позицией, разорвались в овраге.

— Осторожней, — встревоженно произнес он.

Я засмеялся:

— Председателя партбюро бережет, а сам на пули бежать не боится.

— То ж в атаке, Дмитрий Иванович.

Мы сели на травку, поговорили. У парня, чувствую, боевой настрой. На прощание крепко жмем друг другу руки.

А в 7-й роте пришлось погоревать: в одной из атак погиб Шура Цветков. Обстановка не позволила расспросить подробности. Вспомнил, какое мужество и выносливость проявил Цветков в походах и боях.

Батальоны вгрызались в колчаковскую оборону, состоявшую из многих линий окопов. Взяв один рубеж, роты закреплялись, потом намечали новый. Все это держало врага в напряжении. Он лишен был возможности перебросить хотя бы одну роту против нашего 2-го батальона, настойчиво прокладывавшего дорогу во вражеский тыл.

И вот в тылу у колчаковцев взвились красные ракеты. Значит, батальон Горячевского прорвался, захватил важный рубеж.

Мы стали замечать, что противник дрогнул, попятился назад. Ротные доложили об этом комбатам, а те — командиру полка, который, не медля ни часу, приказал переходить в атаку. Красноармейцы выскочили из окопов с винтовками наперевес.

Уже в первый день мы продвинулись более чем на пять верст и соединились со 2-м батальоном. А как удивились, когда вдруг увидели солдат, одетых в английскую, американскую и японскую форму. Перед ними лежали сложенные винтовки. Оказывается, батальон не только захватил рубеж, но и пленных. Двести человек! Я подбежал к Горячевскому, крепко пожал руку:

— Поздравляю, Сережа!

Комиссар Бондарь тоже поздравлял. Он спросил:

— Вы близко знакомы?

— Очень! — ответил я. — Сергей Ефимович давал мне рекомендацию в партию.

— О, это самая прочная спайка! — заключил комиссар.

Рассказывая о том, как батальон пробивался по вражеским тылам, Горячевский выделял бойцов, которые увлекали людей на подвиг. Это — Александр Балашов, Илья Корзин, Андрей Попов, Сергей Беляев, Алексей Резанов, Иван Цикин, Василий Абанин, Николай Москалев, Константин Телегин, Алексей Евсеев, Николай Пономарев.

На следующий день, когда переправа была полностью завершена, наш полк в составе 2-й бригады развивал наступление. Одну за другой мы занимали деревни. Добрые вести дошли до нас и с других участков фронта. 51-я дивизия освободила Тобольск, после чего свернула на юг, взяв направление на город Ишим. 5-я армия сражалась на дальних подступах к Петропавловску.

Обстановка складывалась в нашу пользу. Красноармейские части вышли к реке Ишим, и, казалось, бои в междуречье шли к победному завершению. Но прижатые к Ишиму колчаковцы все чаще предпринимали отчаянные контратаки. Их не останавливали никакие потери.

Начались осенние дожди, шинели промокали насквозь. Те роты, которые на ночь уходили в деревни, успевали просушиться, а те, которые оставались на позициях, испытывали холод. Участились простудные заболевания.

Поврозь обходя позиции, мы с комиссаром по вечерам делились впечатлениями. Несмотря на трудности, настроение было повсюду боевым. Царила уверенность, что не сегодня завтра колчаковцев скинем в Ишим.

В те дни открылась общеармейская конференция, которую называли тогда коммунистическим съездом 3-й армии. От нашей полковой ячейки на нее отправились Андрей Михалев, Иван Соколов и Александр Медведев.

Каково же было наше удивление, когда делегаты раньше срока возвратились в полк. Они сообщили: в связи с переходом противника в наступление член Реввоенсовета армии Н. Н. Кузьмин предложил работу конференции прекратить.

Колчаковцы сосредоточили на флангах крупные силы и обрушили их на советские войска. Жесточайшие бои разгорелись вокруг Петропавловска и Тобольска. Резко обострилось положение и на нашем участке. Уже с первых дней населенные пункты начали переходить из рук в руки. То мы их возьмем, то колчаковцы.

Напряженные бои шли за Емуртло, Кашеир, Бердюгино, Армизонское, Кайнок, Истошинское, Шабалино, которые уж и не помню, сколько раз брали и сдавали. Мне пришлось немало поползать по-пластунски, восстанавливая телефонную связь батальонов с командным пунктом полка. Под дождем перебирался через лужи, густую и жидкую грязь. Часто провод пролегал по несжатой ниве, крупные колосья пшеницы низко склонились или были втоптаны в землю. Сердце ныло. Сколько людей России могло бы спастись от голодной смерти, если бы не Колчак! Не дал, злодей, завершить уборку. Сердце звало к мести, к очищению поруганной земли.

Вместе с ревкомом, созданным еще при первом освобождении Армизонского, собрали митинг сельчан. Несмотря на опасность обстрела, на митинг пришли все жители. Немногословный комиссар Бондарь откровенно сказал, что полк испытывает большую нужду в людях, и призвал молодежь пополнить наши ряды. Потом предоставил слово мне. («Давай погорячей», — шепнул мне комиссар.) Я, кажется, мобилизовал весь свой темперамент, стараясь ярче, доходчивее сказать о самоотверженности красноармейцев.

Свыше сотни армизонцев вступило в полк на этом митинге.

В связи с потерями мы провели заседание бюро партячейки, чтобы помочь комбатам и ротным выдвинуть на должность командиров отделений и взводов лучших красноармейцев. Были названы десятки достойных кандидатур.

На этом же заседании подобрали чтецов в отделениях, взводах и ротах на место выбывших. Командир 8-й роты сообщил, что в команде разведчиков любят слушать Сидоровского. Выразительно читает он статьи из газет. Я невольно улыбнулся: вырос парень на войне, стал настоящим юным коммунистом, действующим и словом, и делом.

Не успели мы разойтись с заседания бюро, как в штаб прибежал связной: на позиции, расположенные у озер, движутся какие-то странные цепи. Комиссар и я кинулись туда. Действительно, к нашим рубежам приближалось непонятное воинство. Мы привыкли видеть вражеских солдат в английской, французской и американской форме, а эти шли в черном.

— Спокойно! — ободрил красноармейцев Бондарь. — Пусть подойдут поближе. Будем бить наверняка!

С черной целью разделались в считанные минуты. Она, как выяснилось, принадлежала к так называемой «святой Воткинской дивизии», составленной из монахов, попов, псаломщиков и дьяконов еще в Воткинске во время контрреволюционного мятежа в 1918 году.

Обозленный враг бросил силы в обход села. Создалась опасность окружения. Волей-неволей мы вынуждены были снова оставить Армизонское.

Запомнилось село Шабалино. Бой за него длился более 20 часов, пришлось не раз восстанавливать связь. Налетали аэропланы, обстреливали и бомбили, сбрасывали листовки, в которых говорилось: «Сдавайтесь, красные, в плен, иначе всех перебьем». Листовки вызывали у красноармейцев сатирические реплики.

Боевую обстановку у села неплохо обрисовал Александр Балашов в своей книге «Отряд в огне». Приведу из нее отрывок:

Боевой настрой красноармейцев оставался высоким, и это несмотря на то что колчаковцы обрушивали на наши позиции артиллерийские снаряды, производили воздушные налеты.

Враг шел на любые хитрости и пакости. Запомнился, в частности, такой факт. В селе Медведкове располагался штаб 2-й бригады 29-й стрелковой дивизии. Псаломщик церкви Елонский, ведя наблюдение за штабом, установил распорядок его работы, а также систему охраны. Он пробрался к колчаковцам. Те воспользовались его данными, произвели ночной налет и захватили комбрига Н. П. Захарова и военкома А. А. Юдина. Страшными пытками пытались сломить их волю, получить от них нужные сведения. Ничего не добившись, повесили комбрига и комиссара в селе Мокроусово на телеграфных столбах.

Об этом трагическом случае политработники рассказали во всех частях 3-й армии, призвав командный состав и красноармейцев проявлять высокую бдительность.

Невзирая на большие потери, колчаковцы продолжали теснить наши войска, намереваясь отбросить нас за Тобол. До нее уже было недалеко. Все понимали, что переправа под вражеским обстрелом будет связана с потерями. Поэтому изо всех сил давали отпор белякам.

Наступил критический момент: полки нашей дивизии оказались на сравнительно неширокой приречной полосе. Дальше по суше отступать было уже некуда. В дивизию прибыл член Реввоенсовета армии Н. Н. Кузьмин — приземистый, в кожаной тужурке, в шлеме с красной матерчатой звездой. Он провел совещание в штабе дивизии, беседы в полках. Сказал:

— Колчак выдыхается, нужно во что бы то ни стало удержаться на восточном берегу.

Член РВС сослался на письмо Владимира Ильича Ленина по поводу победы над Колчаком, напомнил его слова о том, что враг далеко еще не уничтожен, даже не сломлен окончательно.

— В эти недели отступления мы особенно почувствовали правоту этих слов, — сказал Н. Н. Кузьмин.

Он конечно же знал о потерях войск. В нашем полку, к примеру, крайне мало осталось людей в батальонах: в 1-м — 230, во 2-м — 187, в 3-м — 191.

— Будет вам пополнение, товарищи, — говорил член РВС. — На том берегу уже проходят курс обучения добровольцы Урала и Сибири.

Наибольший урон понесли коммунисты, возглавляющие атаки, их сохранилось очень мало.

— Пока пополняйте партийные ряды за счет приема сочувствующих, — посоветовал Н. Н. Кузьмин, — а с приходом пополнений проведете «Партийную неделю».

Член Реввоенсовета армии порадовал нас еще одним сообщением: ЦК партии принял решение о введении политруков в каждой роте, батальоне, эскадроне, отдельной команде.

Н. Н. Кузьмин побывал на передовых позициях. Он смело и уверенно, без оглядки на противника, переходил от окопа к окопу (мы тогда не знали, что на Северной Двине он водил бойцов в атаки, за что был награжден орденом Красного Знамени).

Приезд в дивизию члена РВС армии положил начало добрым переменам. Неширокая в несколько сот метров полоса, на которой мы держались, набирала силы. Каждый день поступало пополнение. Это либо уральские рабочие, либо сибирские крестьяне, познавшие ярмо колчаковщины. 108 человек прибывших были из числа пленных, пожелавших сражаться на стороне Красной Армии. Так что через неделю потери в личном составе были восполнены. В батальонах появились комиссары — Э. А. Крафт, В. И. Коркин, Е. И. Лядов. Политруками рот стали А. А. Уродков, А. Ф. Аликин, У. А. Миткинец, И. Н. Павлинин, И. И. Вахрушев, Г. В. Решетов, М. И. Широхонов, Ф. И. Белюта и К. Ф. Телегин, который вырастет в крупного политработника, (в годы Великой Отечественной войны он станет генерал-лейтенантом, членом военных советов Московской зоны обороны, Донского, Центрального и 1-го Белорусского фронтов).

Всесторонне ознакомившись с пополнением, мы объявили «Партийную неделю». Начали с того, что на партийном собрании зачитали письмо ЦК партии, в котором определялись условия приема во время «Партийной недели» (временно отменялись все ограничения и требование двух письменных рекомендаций). Требовалось только желание, выраженное индивидуально или коллективно. При этом коммунисты должны были объяснить вступающим в партию, что принадлежность к РКП(б) не дает никаких выгод в то время как обязанности накладываются большие.

Затем состоялись красноармейские собрания в ротах. Опираясь на политруков, мы смогли в короткий срок провести огромную организационную работу. На красноармейских собраниях зачитывалось обращение Политуправления РККА, в котором были такие слова:

Тут же объявлялась запись, после чего мы рассматривали каждое заявление на партийном бюро полка, выносили решение.

Во время «Партийной недели» коммунисты провели немало бесед о партии большевиков, о ее роли в подготовке и проведении социалистической революции, о вожде партии и народа В. И. Ленине, стоящем во главе обороны Советского государства. По рекомендации комиссара докладчики (теперь ими были и комиссары батальонов, и политруки рот) зачитывали приветствие VIII съезда РКП(б) Красной Армии. Подчеркивали то место, где говорилось, что «коммунисты, действующие в Красной Армии, должны быть всегда на передовых постах, в самом ответственном и опасном месте»[62].

За неделю в нашем полку вступило в партию 107 красноармейцев. Вместе с сочувствующими партийная ячейка снова стала полнокровной. Так было и в других полках. Словом, герои красноармейцы, самоотверженные сторонники Советской власти пополнили ряды партии, придали ей новые силы. Пройдет немного времени, белогвардейские полчища будут разбиты, и вопрос о приеме в партию получит иное решение. В условиях победоносного завершения гражданской войны станет крайне важно оградить партию от проникновения мелкобуржуазных, карьеристских и прочих враждебных элементов. В декабре 1919 года на VIII партийной конференции В. И. Ленин скажет:

Партийная ячейка укрепляла свое влияние на личный состав полка. В ротах партийно-массовая работа приобретала планомерный характер. Ежедневно проводились политинформации, читки газет и книг, занятия по ликвидации неграмотности.

Должным вниманием мы окружили бывших пленных. На убедительных примерах показывали им принципиальное отличие Красной Армии от белой, силу ее дисциплины, основанной на сознательном выполнении долга защитника революции.

Знакомили бойцов с письмом В. И. Ленина по поводу победы над Колчаком. Из этого письма мы черпали ответы на вопросы новобранцев. Зачитывали:

Постепенно подводили людей к острому и чрезвычайно строгому ленинскому выводу:

«Кто не помогает всецело и беззаветно Красной Армии, не поддерживает изо всех сил порядка и дисциплины в ней, тот предатель и изменник, тот сторонник колчаковщины, того надо истреблять беспощадно.»[65]

Среди новобранцев проявилось недоверие к бывшим офицерам. В связи с этим мы проводили беседы о военспецах, перешедших на сторону революции, о роли военных комиссаров.

До меня дошли сведения, что один из без вести пропавших разведчиков вернулся в полк. Я решил, что это наверняка Саша Сидоровский, и поспешил в 8-ю роту. Увы, нет! Но вырвавшийся из плена красноармеец был в разведке с Сашей. Он рассказал, что их схватили беляки внезапно, допрашивали, били. Держали под охраной в сарае, из которого они решили бежать, сделав подкоп. Но Сашу вдруг увели: колчаковская контрразведка заинтересовалась его фотографией в морской форме, потребовала объяснить, где снимался, почему в матросской форме? Саша дерзко ответил: «Это секрет, не скажу».

Я мысленно ругал себя за то, что не подсказал парню не брать в разведку фотографию. Что с ним теперь могут сделать? Опечаленный, я зашел к комиссару полка. Бондарь аж чмокнул губами: неприятный случай! Мы уже располагали фактами о зверских расправах колчаковцев с пленными красноармейцами.

— Если найдется контрразведчик, знающий, что представлял собой линкор «Гангут», могут замучить парня, — сказал комиссар.

Участь Саши взбудоражила весь полк. Как вырвать из рук карателей славного разведчика-чтеца? Люди выражали нетерпение идти в бой, рассчитаться с колчаковцами за гибель тысяч товарищей.

И вот грянул гром советских орудий. 14 октября перешла в наступление 5-я армия, а четырьмя днями позже — 3-я. Наш полк нацелился на ту же долину вдоль речки Елмутра, по которой в августе — сентябре мы наступали и потом совершали отход.

Первые же часы показали, что и противник пополнил свои силы. Он встретил нас градом пуль. Но стремительным порывом мы быстро ворвались в первую линию обороны и сломили сопротивление. Часть колчаковцев сдалась в плен, а часть бежала на следующую линию.

Снова дрожала от взрывов земля междуречья, а несжатые поля пшеницы и ржи постепенно засыпались снегом.

Снова на пути те же населенные пункты, снова ожесточенные схватки за Шабалино, за Армизонское… Ночью сушились в деревнях, а у тех, что оставались в окопах, примерзали полы шинелей к стенкам.

В каждой освобожденной деревне мы наводили справки о Саше Сидоровском, расспрашивали пленных, количество которых все возрастало. Но никаких следов обнаружить не удавалось. Но однажды, едва вступили в деревню, к комиссару пришел взволнованный старик и рассказал, что с месяц назад колчаковский офицер на площади зверски изрубил красного бойца.

— Вот что подобрал я, — протянул он обрывок фотографии.

На обрывке была изображена часть головы в бескозырке с надписью «Гангут».

— Саша! — печально сказал я, не удержав слез.

С окровавленным кусочком фотографии в руках я вспоминал Сашу. Перед моим мысленным взором он представал то на тотемском книжном складе, то в Вологде перед отправкой, то на Каме, то в окопах междуречья.

Все чаще солдаты противника попадали в плен. Как-то нам сдалась большая группа. Пленные поведали историю, свидетельствующую о разложении колчаковского войска. Факт настолько примечателен, что Бондарь послал об этом специальное донесение. Я воспроизвожу его:

Боевой подъем советских войск рос, как говорится, на глазах. 22 октября 51-я дивизия вернула Тобольск, а через восемь дней 5-я армия освободила Петропавловск. Наша дивизия вышла к берегу реки Ишим. Теперь бойцы твердо верили, что колчаковцам не повторить контрнаступления: здорово мы их тряхнули.

Как и вся дивизия, наш полк интенсивно готовился к форсированию Ишима. Мы провели заседание партбюро, потом собрание коммунистов, на котором обсудили итоги недельного наступления и задачи, связанные с боями за Ишим.

Опыт форсирования рек у нас имелся немалый, так что Ишим — второй левый приток Иртыша — серьезной преграды не представлял. К тому же колчаковцы стали не те. В этом мы убедились, приступив к форсированию реки. Того ураганного огня, который пришлось испытать на Каме и Тоболе, здесь мы не встретили. Правда, за город Ишим схватка была жестокой. Из нашей дивизии в том бою участвовал лишь 2-й кавалерийский дивизион, отличившийся дерзкой отвагой. Командир дивизиона К. К. Рокоссовский за проявленный героизм был награжден орденом Красного Знамени. (Впоследствии военный талант маршала Рокоссовского во всем блеске раскроется на полях Великой Отечественной войны.)

Итак, закончилась наступательная операция в междуречье, продолжавшаяся почти два с половиной месяца. Несмотря на потери, у каждого из нас брало верх чувство гордости: мы сломали здесь хребет колчаковской армии. Ее потери были огромны. Лишь один наш полк пленил в междуречье 2517 солдат. Моральный урон противника был неисчислимым: солдатские массы потеряли веру в «верховного правителя».

Сожалею, что не сохранил в памяти названия той деревни, в которой произошла трагическая гибель Саши Сидоровского. Через шесть десятилетий меня тронула инициатива инженера-нефтяника В. А. Сидоровского. Внучатый племянник Саши, он во время отпуска предпринял поиск, объехал на своей машине много деревень с расспросами. Правда, точно установить место не удалось, поскольку стариков в живых осталось мало и к тому же колчаковцы чуть ли не в каждой деревне устраивали казни красноармейцев.

Кстати, скажу и о судьбе Валентина Сидоровского, славного преемника боевых традиций. В годы Великой Отечественной войны, лишившись родителей, пионер Валя стал сыном 665-го стрелкового полка. Вот что пишет о нем в своих воспоминаниях Герой Советского Союза, бывший командир 216-й стрелковой дивизии В. У. Воронов:

Мне остается добавить, что при освобождении Севастополя 7 мая 1944 года Валя был ранен. После войны Валентин Сидоровский получил высшее образование, стал инженером, кандидатом технических наук.

На очереди — Омск. О нем разговор давний. Как же! «Столица верховного правителя». Как-то он будет защищать ее после поражения в междуречье? Интерес к Омской операции был всеобщим. Красноармейцы бурно выражали желание схватить адмирала-разбойника.

Из политотдела пришла разнарядка на военную учебу. Надлежало выделить нескольких человек. Мы с комиссаром занимались подбором кандидатур. Речь шла о подготовке командиров из своей среды, чтобы они, пройдя обучение, стали не менее знающими, чем военспецы. И вот с добрыми напутствиями проводили Н. В. Ляпина, С. Ф. Беляева, других товарищей.

Неожиданно и мне пришлось попрощаться с малышевцами. Меня переводили в 267-й полк на ту же должность — председателя партийного бюро. Несколько озадаченный, отправился к новому месту службы без задержки. Комиссара на месте (в крестьянской избе) не оказалось. Встретил меня его помощник — большелобый, с резко очерченными губами. Широкие брови нависали на глаза и придавали серьезность выражению лица.

— Давайте знакомиться: Шутылев Михаил Ефимович.

Суховатый по виду, он оказался разговорчивым. Рассказал о потерях полка в последних боях, о прибывшем пополнении. Горячо заговорил о комиссаре.

— Замечательный человек!

Я кивнул в знак согласия. Шутылев, видно, принял это за сомнение, энергично продолжая характеризовать Кожевникова.

— Вот увидите, увидите!..

Шутылев что-то начал говорить и смолк: в дверях появился Кожевников.

— Митя! — воскликнул он, шагнув с протянутой рукой. — Пришел?

Губы бантиком, смеющиеся глаза (знакомая манера выражать удовлетворение). Я сразу понял, что мой перевод — дело его рук.

— Прийти-то пришел, Сергей Николаевич, но смысла не вижу. Какая разница?

— Разница большая, Дмитрий Иванович. Малышевский полк выводится в резерв, а наш пойдет передовым. Айда с людьми знакомиться!

Шутылев ворошил свои белесые волосы, испытывая смущение от того, что нахваливал мне давно знакомого комиссара.

С помощью политруков мы быстро произвели учет коммунистов. Накоротке провели собрание. На нем участники горячо выразили готовность смело идти на штурм Омска, отметить 2-ю годовщину Октября взятием колчаковской «столицы». Как всегда, пламенно говорил Кожевников, вселяя уверенность, что после междуречья Колчаку ни за какими речными преградами не удержаться.

— Крышка ему, крышка!

Выступали в возбужденном состоянии, словно не в наступление, а на праздник отправлялись. Нисколько не снижал боевого духа и мороз, ударивший накануне. Чересчур велика и заманчива была цель — достичь центрального пункта, откуда вырвался контрреволюционный смерч, долго угрожавший Стране Советов.

В этом наступлении мы сразу ощутили плоды своего сражения в междуречье. Враг был обескровлен настолько, что не везде отваживался даже на арьергардный бой. С юга, от Петропавловска, шла 27-я дивизия 5-й армии, с севера — 51-я, а в центре — наша 30-я.

Казалось, что отступающие колчаковские части и соединения поспешат к Омску, чтобы занять оборону по Иртышу и его правому притоку — Оми. На самом же деле побитые войска улепетывали в более отдаленные места. Они прошли Омск севернее и южнее, предоставляя возможность драться с красными омскому гарнизону.

Все наши трудности, как и летом, когда шли к Тоболу, состояли в совершении марша. Только тогда изнывали от жары, теперь страдали от зимней стужи. Валил снег и крепчал мороз. Особенно мерзли бойцы, шедшие в облегченной одежде. Холодно было и мне во фланелевой шинельке, а ноги мерзли в избитых сапогах. Мы спешили, совершая до 30 верст в сутки и отогреваясь в деревнях.

День 2-й годовщины Октября встречали в селе Покровском. Утром все три полка нашей 2-й бригады выстроились на площади. Состоялся короткий митинг. Поздравив личный состав с великим праздником, комиссар бригады Зологин призвал отметить праздник новыми ударами по колчаковцам.

Сразу после митинга вступили в бой. Красноармейцы дрались с повышенной отвагой. Три колчаковских полка были окружены и, увидев безвыходность своего положения, к вечеру сдались в плен.

— Хороший подарок преподнесли Октябрю! — обходя полки с поздравлением, говорил Зологин.

В боях за Омск отличился 242-й полк 27-й дивизии. Его командир С. С. Вострецов осуществил смелый прорыв к железнодорожному мосту через Иртыш, захватил его и у 776-й версты отрезал путь для отступления гарнизона. 14 ноября части 27-й дивизии первыми вступили в Омск. Вслед за ними вошли и мы. В городе стояла мертвая тишина. Здесь, как в капкане, оказались захлопнутыми 30 тысяч колчаковцев, которые предпочли сдаться в плен, чем держать оборону. Среди них было свыше тысячи офицеров и три генерала.

Такое количество пленных затрудняло деятельность советских войск. Следовало бы эвакуировать их в тыл, но железнодорожный транспорт не работал. Выход оставался один — рядовой состав, мобилизованный Колчаком, распустить по домам. Надо было видеть лица бывших колчаковцев, чтобы представить, насколько растрогало их великодушие советского командования.

Красноармейцы, естественно, проявили особый интерес к персоне адмирала, которого среди пленных не оказалось. Как он смог выскочить из кольца? Выяснилось: Колчак со своей свитой и золотым запасом сбежал из города за два дня до того, как был отрезан путь. Бойцы жалели, ругались, политработники поясняли:

— Никуда он от нас не денется. Догоним!

Богатые трофеи достались нам в Омске: 3 бронепоезда, 41 орудие, 100 пулеметов и около 19 миллионов патронов, 200 паровозов и около 3 тысяч вагонов с различным военным имуществом. Советские войска захватили свыше 30 тысяч пленных.

Посмеялись красноармейцы над тем, как бежали из Омска главы иностранных миссий, аккредитованные при «правительстве» Колчака. Жиденькие на расплату господа!

Вместе с сибирскими партизанами наши войска двинулись дальше, прошли несколько десятков верст, как было объявлено об окончании Омской операции. Колчаковская армия разваливалась. Как писал впоследствии М. Н. Тухачевский, «характер действий Восточного фронта более напоминал экспедицию, чем войну… Положение было таково, что не только наступала Красная Армия, но наступало и все сибирское крестьянство…» Ликвидация Колчака сопровождалась «социальным походом сибирского крестьянства против белогвардейщины под организующим началом Красной Армии»[68].

Еще до Омской операции начальником нашей дивизии назначили А. Я. Лапина (Лапинь, Лапиньш). Сначала это вызвало недоумение у воинов. Уж больно молод, ему всего 20 лет и — начдив! Но, когда познакомились с его биографией, пришли к выводу: геройский юноша! Сын латышского рабочего революционера, Лапин еще в предоктябрьские дни вступил в партию большевиков, был одним из организаторов Московского комсомола, секретарем комсомольской организации Лефортовского района.

В 1918 году Лапин добровольно ушел на фронт, занимал командные должности. Его заметил Тухачевский, стал учить искусству вождения войск. Во время боев за Челябинск Альберт Янович получил тяжелое ранение: пуля застряла в позвоночнике. Четыре месяца пролежал в госпитале. Но самое страшное было заключение врачебной комиссии: к военной службе не пригоден. И все же железная воля, стремление защищать революцию помогли ему отбросить недуг, остаться в строю.

Вот каков он, наш начдив!

Омская операция воочию показала, насколько колчаковцы ослаблены. В связи с этим дальнейшее преследование белогвардейцев было возложено на одну 5-ю армию под командованием Г. X. Эйхе (М. Н. Тухачевский был направлен на Южный фронт). Эта армия была усилена включением в ее состав 30-й и 51-й стрелковых дивизий, остальные части 3-й армии оставались в тылу.

Пройдут годы, и мы, бывшие участники операции, с волнением узнаем, что освобождение Омска станет традиционным праздником трудящихся города. В сорокалетний юбилей они заложат на берегу Иртыша памятник воинам-освободителям и разобьют большой парк в честь Победы.

Предполагалось, что от Омска 5-я армия двинется по железной дороге. Но этого не смог сделать даже штаб. Уже на станции Чулим выяснилось, что обе колеи магистрали до самого Новониколаевска (Новосибирска) забиты составами. Пробраться невозможно. Оставалось одно — воспользоваться старинным Сибирским трактом, пролегавшим параллельно с железной дорогой.

Наш 267-й полк левее тракта был направляющим. Впереди 2-й батальон, в который я пришел под вечер. Уже стемнело, когда достигли реки Омь. Надо было перейти по льду на тот берег, в село Сыропятское, где можно переночевать, обогреться. Два наших разведчика, вернувшиеся оттуда, ничего опасного не обнаружили. Мы спокойно шагнули на заснеженный лед, дошли почти до середины, как вдруг ударил пулемет, к нему подключились залпы из винтовок.

Как по команде, красноармейцы залегли в снегу. Несколько человек убило или ранило. Мы с комбатом пришли к выводу: поднимать людей нельзя — перебьют. Надо затаиться, усыпить бдительность противника.

Огонь вскоре прекратился. Вероятно, колчаковцы решили, что мы откатились назад. Связной помчался к командиру полка, чтоб доложить о случившемся.

Но на нас обрушился другой враг — мороз, крепчавший с каждым часом. Лежать на льду становилось невмоготу. В ознобе страшно долго тянулись минуты. Временами казалось, что этому не будет конца.

Под утро подошли остальные батальоны, и я поднялся на замерзшие до крайности ноги. С криком «Коммунисты, вперед!» бросился к берегу. Люди поднялись, побежали следом.

Враг не сразу опомнился, лишь через несколько минут открыл огонь. К этому времени большая группа бойцов, перегнавшая меня, выскочила на берег, лихим налетом захватила пулеметы, расставленные на берегу. И вот уже батальон за батальоном врываются в село. Колчаковцы сонные выскакивали из домов.

— Бросай оружие, сдавайся! — кричали мы.

Вскоре заметили — эти наши команды выполнялись. Утром перед нами лежали штабеля винтовок, толпились дрожавшие от холода и страха солдаты. Мы их успокаивали:

— Не бойтесь! Мы пленных не трогаем, по домам распускаем.

Бой за село постепенно затихал. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что тут было пять колчаковских полков. Они не выстояли против одного нашего.

За этот бой нашему полку было вручено Почетное революционное Красное Знамя.

На пути к Новониколаевску отличились и другие полки. Так, 265-й при освобождении села Ояш взял в плен до тысячи белогвардейцев, пленил штаб 3-й колчаковской армии, которая с этого времени закончила свое существование. А наш полк (несколько дней им командовал М. Д. Соломатин) овладел селом Тарышкино и разгромил кавалерийскую заставу. Однако на рассвете 13 декабря мы оказались в окружении четырех колчаковских полков, стремившихся пробиться к Сибирскому тракту. Положение создалось угрожающее. Требовалось неотложное решение. И оно было принято командиром 2-го батальона М. С. Зыковым. Он поднял бойцов в атаку, чтобы прорвать вражеское кольцо. Беляки не выдержали, обратились в бегство, многие сдались в плен. Полк благополучно вышел из окружения.

В то время как 27-я дивизия (командир ее В. К. Путна) наносила главный удар на Новониколаевск, 30-я дивизия шла севернее, на город Колывань. Оба города были взяты в один день — 14 декабря.

Чем дальше мы шли по Сибири, тем сильнее ощущали помощь партизан, которые уже давно взаимодействовали с 5-й армией. Их силы были немалые, в тылу врага действовала целая партизанская армия, возглавляемая А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкиным. В крупных городах они имели прочную опору — большевистское подполье.

Впервые мы взаимодействовали с партизанами при освобождении Томска. Будучи еще в Новониколаевске и Колывани, получили телеграмму: 16 декабря в Томске произошло восстание рабочих и солдат против колчаковщины. Власть перешла в руки революционного комитета. Красноармейцы двинулись на помощь восставшим. Был глубокий снег и мороз, а мы изо всех сил спешили, беспокоились, как бы контрреволюция не расправилась с восстанием.

К счастью, тревоги были напрасны. 20 декабря командир нашей 2-й бригады А. Н. Захаров, военком И. Н. Зологин и начальник штаба В. С. Русяев на тройке, впряженной в сани, в сопровождении эскадрона красной кавалерии ворвались в Томск, промчались по его улицам на главную площадь.

— Город окружен войсками Красной Армии, — объявил комбриг белогвардейцам. — Предлагаю всем частям сложить оружие, разойтись по своим казармам. Командирам частей явиться ко мне вечером с докладом.

Отдав приказание как своим подчиненным, Захаров обратился к собравшимся на площади жителям города, тепло поздравив их с успехом восстания, с освобождением.

Никогда не изгладится в моей памяти переполненный зал театра, где собрались горожане и воины Красной Армии. От рукоплесканий потолок готов был обрушиться. Преисполненные радости и гордости, собравшиеся аплодировали в честь нашей общей победы. После официальной части артисты театра дали спектакль.

Только командира бригады, комиссара и начштаба не было в театре. Всю ночь напролет они принимали пленных. Капитулировало более семидесяти колчаковских частей, отдельных подразделений и учреждений. Белогвардейские офицеры были злы на командующего 1-й армией А. Н. Пепеляева, который в одежде простого крестьянина сбежал из Томска.

Мы получили несколько дней для отдыха. Но у меня было горячее время. В соответствии с решением VIII Всероссийской конференции РКП(б), внесшей изменение в Устав, вводилась новая Инструкция: если до этого первичной партийной организацией являлась полковая ячейка, то теперь ею становилась и ротная ячейка. Институт сочувствующих упразднялся. Мы с комиссаром провели совещание политруков, проинструктировали их. Во всех ротах прошли собрания ячеек. Рота на деле становилась центром партийно-политической работы.

Стали известны подробности томского восстания, возникшего под влиянием успешного наступления Красной Армия. В городе по инициативе большевиков был создан ревком, на первом заседании которого, 15 декабря, решался вопрос о подготовке вооруженного восстания. Заседание проходило под охраной сербской роты. Другая группа интернационалистов — венгров и чехов, работавшая вместе с русскими в обозе колчаковских войск, получила задание добыть оружие. Она сумела захватить и доставить в ревком две подводы с винтовками и боеприпасами.

Мы покидали Томск. На некоторое время здесь оставался лишь 265-й полк, призванный помочь ревкому в поддержании общественного порядка в городе. Комиссаром этого полка стал М. Б. Шутылев, с которым я подружился, пока он был помощником Кожевникова. Прощаясь, мы, конечно, не думали, каким тяжким окажется наш дальнейший путь, какой страшный враг обрушится на нас…

Из числа капитулировавших в нашу дивизию влился 13-й егерский полк, который оказался зараженным сыпным тифом, уже давно свирепствовавшим в белой армии. Это выявилось в дороге. Весь медицинский персонал был брошен на борьбу с эпидемией.

Мы были свидетелями жутких картин. Около железнодорожных станций, в вагонах то и дело встречали штабеля трупов, брошенных колчаковцами при отступлении. Не исключено, что белогвардейцы преднамеренно сеяли заразу. Как мухи гибли их солдаты.

Возрастали потери от тифа и в наших рядах. Госпитали были переполнены. Смерть поджидала на каждом шагу. Эпидемия надвигалась и на другие фронты. Об этом со всей прямотой и откровенностью говорил В. И. Ленин на VII Всероссийском съезде Советов. Он огласил делегатам справку Наркомздрава Н. А. Семашко о том, что на фронт прибыло врачей 122, фельдшеров 467. Имеются основания ожидать, что к 15 декабря на фронт отправятся еще 800 врачей.

А наше наступление, несмотря на свирепствовавший тиф, продолжалось. Стояла задача — взять Красноярск. Красноармейцы спешили, совершая марш-броски. По ротам проходили собрания, подводившие итоги того или иного перехода.

Комиссар бригады Зологин привлекал меня для работы среди населения. Мы проводили собрания, создавали ревкомы, организовывали сдачу хлебных излишков. Теперь эта деятельность была опасной: в каждом селе находились тифозные больные без медицинского обслуживания. Наши врачи и фельдшера приходили на помощь, но им и в полках работы было невпроворот.

— Соблюдай осторожность на собраниях, Митя, — говорил мне Зологин. — Держись на ногах, не присаживайся, чтоб не подхватить насекомых.

По приказу командарма Г. X. Эйхе 30-я и 35-я дивизии отбросили противника к юго-востоку от железной дороги и овладели городом Мариинск. Наша дивизия развивала наступление на юго-восток, в сторону Ачинска, который надлежало взять 6 января 1920 года. На станции Боготол захватили 90 паровозов, 800 вагонов. Без задержки двинулись дальше. Впереди шла 1-я бригада под командованием И. К. Грязнова. Она на четыре дня раньше приблизилась к Ачинску. Комбриг применил военную хитрость: связался с начальником белогвардейского гарнизона по телефону, выдал себя за полковника и потребовал доклада, где и как обороняют город от красных. Тот выложил все данные, которыми Грязнов не преминул воспользоваться. Совместными усилиями советских войск и партизан город был взят.

Отличился 262-й стрелковый полк (командир М. Д. Соломатин), который в районе села Балахтинского принудил сдаться в плен две разложившиеся дивизии — 12 тысяч солдат!

Полки и бригады словно соревновались друг с другом в смелости и отваге. Южнее железной дороги 2-я бригада разоружила 20 тысяч солдат противника, захватила много обозов. 3-я бригада разоружила четыре колчаковские дивизии и заставила их сдаться.

6 января бригада Грязнова первой вступила в Красноярск. Наши войска вышли на Енисей. Колчаковская армия была разгромлена. Дальнейшее преследование ее остатков поручалось партизанским соединениям П. Е. Щетинкина.

Мы же получили отдых для приведения себя в порядок. Было много больных и обмороженных. Я собрал сведения из рот о передовой роли коммунистов, пригласил членов полкового бюро (от него нас осталось двое: я и Василий Бойцов), а также культурно-просветительную комиссию. Составили короткий отчет о проделанной работе, и я отправился с ним в политотдел.

Шел длинной улицей с деревянными домами. То и дело встречал радостно-возбужденных красноармейцев. А мне что-то было не по себе, еще во время совещания почувствовал недомогание. В политотделе совсем расстроился: узнал, что комиссара Зологина на подступах к Красноярску свалил тиф. «Заботился обо мне, а себя не сберег», — подумал я.

На обратном пути я почувствовал себя совсем плохо. Как пуля ранила мысль: тиф! Около калитки каждого дома — лавочки, и я шел от одной к другой, присаживаясь на отдых. Еле дотащился до штаба полка. Там Вася Бойцов подхватил меня на телегу и — в госпиталь. В нем все палаты были переполнены, положили в коридоре.

А дальше ничего не помню.

На три месяца свалил меня тиф, сначала сыпной, потом возвратный. Организм выдержал. Одни кости, обтянутые кожей, остались, но я почувствовал, что оживаю. Еда еще нейдет, а интерес к событиям пробудился. Первый вопрос о дивизии: где она? Узнал, что в Иркутске.

— Еду! — объявил врачу и тотчас поднялся с койки, но меня, как пьяного, качнуло в сторону, врач успел подхватить.

— Сначала поправимся, дорогой товарищ, — участливо сказал он, укладывая меня в постель. — Нам спешить теперь некуда: Колчак разбит и расстрелян.

Горько и обидно сознавать свою беспомощность.

Узнаю еще одну новость: получена директива — всех моряков-специалистов отправить в Москву в распоряжение штаба Военно-Морского Флота.

Страшно потянуло на флот. Лежал и думал: вот ведь какую силу притяжения он имеет, наш Красный Флот. Кажется, сроднился с пехотой — с нею по Уралу и Сибири прошагал, а первый же клич «На море!» необычайно взволновал. Служба на флоте была связана с революционными событиями, когда во всем существе твоем пылал страстный огонь.

Теперь прямо из госпиталя готов был отправиться на корабль. Впрочем, этот порыв я сдерживал. Сначала, безусловно, надо явиться в дивизию, в полк.

В поезде почувствовал, насколько еще слаб. С помощью добрых людей совершил это неблизкое путешествие (более тысячи километров) — они поили чаем, угощали домашней пищей.

Неуверенно вышел из вагона в Иркутске, покачиваясь. На мое счастье, на вокзале оказался Михаил Шутылев, увидал меня, подхватил под руку, устроил с жильем. Он по-прежнему был комиссаром полка.

От Шутылева узнал новости — о том, что 30-я дивизия награждена орденом Красного Знамени и получила наименование Иркутской; что ныне полки расположились по бурятским селениям, охраняют границы от банд атамана Семенова, а в свободное время помогают крестьянам в поле.

Михаил рассказал, как был схвачен еще до прихода Красной Армии Колчак и по решению Иркутского ревкома расстрелян вместе с «премьером» Пепеляевым. Трупы их бросили в прорубь Ангары.

— Вот какой он, конец колчаковщины.

— А золотой запас? — спросил я.

— «Золотой эшелон» взят и отправлен в Москву. Дивизия выделила батальон для охраны.

Не сразу сообщил Шутылев печальное — о многих, многих товарищах, скошенных тифом. Среди них был и мой любимец — комиссар бригады Зологин, одаренный оратор и смелый воин.

Я стал поправляться. С волнением выходил на Байкал, любовался его переменчивым нравом — то тихой безбрежной гладью, то крутыми волнами, не уступающими морским.

На берегу нередко заводил с красноармейцами песню о священном Байкале.

Вологжане вспоминали своего земляка Бабушкина, где-то здесь, в этих краях, сложившего голову. Глядя на здание ревкома, невольно думалось: может быть, в нем бывал Иван Васильевич Бабушкин, отсюда уходил на опасное задание. И мы вправе были гордиться тем, что продолжили дело, за которое боролся наш выдающийся земляк-революционер, за великое дело Ленина.

Не без помощи товарищей, в числе которых был и Сергей Николаевич Кожевников, исполнявший в это время должность комиссара дивизии, я постепенно окреп, хотя худоба еще резко обозначалась.

Пора в путь. Я все откладывал разговор с С. Н. Кожевниковым и вот теперь зашел к нему объясниться. Не успел вымолвить слова, как вдруг он спросил:

— А что, если тебя, Дмитрий Иванович, выдвинем комиссаром полка? Справишься? — И, не дожидаясь ответа, начал с присущим ему пылом убеждать, как важна партийно-политическая работа и теперь, в мирное время.

Я поблагодарил Сергея Николаевича за доверие и откровенно признался, что необычайно истосковался по флоту. Он понял и, как водится, пожелал большого плавания.

В тот же день ко мне подошел Петр Ягунов, мой сослуживец еще по Балтике.

— Здорово, братишка!

Мы обнялись, поздравили друг друга с тем, что дошла до Иркутска. Оказалось, Ягунов тоже рвется на флот.

— Поедем вместе, Митя!

Меня обрадовало, что буду иметь крепкого попутчика.

Мы попрощались с боевыми друзьями. Проводить нас вышли С. Н. Кожевников (он станет крупным политработником с четырьмя ромбами в петлицах), комиссар полка Шутылев.

В Москву я приехал один (Ягунов заехал домой) и, как мне подсказали, с вокзала на трамвае отправился на Никитскую улицу, где тогда размещался военно-морской штаб.

Часовой посмотрел мои документы, пропустил. У широкой лестницы, по которой предстояло подниматься, немного стушевался: вся в коврах, не затоптать бы их сапожищами. Сверху как раз спускался краснофлотец, скользнул по моей армейской одежде взглядом, а я, сделав несколько шагом, остановился, не веря глазам своим: передо мной находился мой однофамилец Федор, с которым на «Гангуте» обедала за одним столом. Поравнялся со мной, шагнул дальше.

— Федя, Федя! — закричал я. Он по голосу узнал меня, вернулся, схватил за плечи:

— Митя! Откуда взялся?

— Аж из Иркутска.

— Ого! — засмеялся вдруг. — Не ты ль адмирала в прорубь спустил? Здорово придумали!

Федор Иванов представил меня начальнику отдела. Тот с пониманием отнесся к моему стремлению служить на флоте, предложил поехать в Кронштадт.

— Как?! Я же хочу сражаться с Врангелем!

— Оттуда вам будет сподручней сражаться, — заявил он и, еще раз проглядев мои документы, добавил: — Сразу после тифа на корабль… Не выдержать.

Таких, как я, в штабе собралось немало. Кого на юг отправили, а вас, нескольких человек, — на Балтику.

В дороге я задумался над словами, сказанными в штабе, почему мое направление в отряд главного минера там связывают с борьбой против Врангеля. Неужели на погрузке мин придется работать?

Подъезжая к Петрограду, ребята вспоминали о службе на Балтике, говорили о своих кораблях, выражали желание побывать на них. Хотелось и мне поглядеть на свой линкор.

При выходе с вокзала на площадь я останавливал встречавшихся военных моряков, спрашивал их о «Гангуте». Но те только пожимали плечами. Но один помог. Наверно, потому что я обратился к нему по-матросски — «браток» — и назвал линкор родным.

— Шагай на Васильевский остров, там стоит твой «Гангут».

И вот я на набережной Васильевского. Действительно, стоит здесь линкор, с трепетом сердца смотрю на него, словно с родственником встречаюсь. Но не радуюсь, а хмурюсь. Уж больно непригляден он, наш бывший красавец. Некрашеный, запыленный, в копоти, а трубы не дымят. Поднимаюсь по трапу на безлюдную палубу, иду, гулко отдаются шаги. Заглядываю в кубрики — в один, другой, третий — ни души. Даже страшно становится, неужели заброшен?

Вдруг слышу голоса, поспешно, будто боясь, что они исчезнут, открываю дверь кубрика. Сидит группа краснофлотцев, все вскидывают на меня головы, один тут же поднимается:

— Куды прешь, гражданин? Не видишь — военный корабль?

— Военный корабль охраняют, браток! — шагнув, отвечаю я.

Тут второй стремительно вскакивает:

— Митя, вырядился как! По голосу только признал.

Узнал и я его. Это был Григорий Савченко, электрик. Обнялись, и он представил меня:

— Это тот самый Иванов, что в колокол бил, помните, про восстание я рассказывал?

Лица теплеют, рассматривают меня с интересом. Я шапку и полушубок снимаю.

— Ты что — в пехоту подался? — увидев мою красноармейскую форму, поразился Григорий.

— Было дело. А теперь в Кронштадт направляюсь. Как у вас-то?

— Вроде на забытом острове живем, — ответил Григорий. — Из старых я вот один остался, а новых, как видишь, кот наплакал.

Ребята сварили пшенную кашу, и за котелком завязался длинный разговор, то уходивший в воспоминания, то возвращавшийся к современности. Невеселые мысли высказывали бойцы… Голод, продовольственный и топливный, разруха, запустение. Я, как мог, успокаивал — говорил: самое главное свершили — революцию, из врагов один Врангель остался, неужто теперь отступим?

Ребята рассказали, как дрались с Юденичем, как Питер на волоске висел, отстояли.

— Вот видите, — подхватил я и поведал о Восточном фронте, о геройстве, с каким красноармейцы бились за Урал и Сибирь.

Заночевал я на «Гангуте» (в последний раз!). Утром опять ели пшенку, настроение вроде было получше, хотя Савченко при прощании потеребил душу.

— Скажи, Митя, только откровенно: не горько тебе видеть «Гангут» таким? — спросил он, указывая на линкор.

— Горько, Гриша, очень горько. Но будем верить: возродится его былая мощь и краса. Обязательно!

В Кронштадт отправился с уверенностью, что там попаду в иную обстановку, сходную с той, которая была в революционные дни 1917-го.

И вот она, Балтика! Стоя на палубе катера, я смотрел на серебрившуюся от солнца водную гладь с любопытством, почти как восемь лет назад, когда плыл сюда на службу. Только больше тогдашнего взволновался, увидев остров Котлин.

Едва причалили, зашагал по трапу на берег. Отряд минеров, как мне сказали на катере, размещался в бывшем здании школы юнг (учеников-баталеров). Это я живо вспомнил — недалеко от Петровского парка. Так и есть — вон тот желтый двухэтажный дом.

Во дворе дома встретил группу моряков. Они собрались в кружок, похоже, что-то делят между собой. Подошли ко мне, спросили, зачем пожаловал.

— На пополнение, братва. Служил я когда-то в Кронштадте.

Меня еще плотнее окружили, приняли за своего. Высокий парень, нос с горбинкой, дружески хлопал по плечу:

— Вступай в нашу семью, браток.

Наверно, моя одежда, особенно шапка лохматая, дали повод отнести меня к тем, кто бросает вызов порядку.

— В какую семью? — несколько настороженно спросил я.

— В семью, которая признает власть матросскую, — гордо ответил долговязый, отбросив рукой бескозырку на затылок.

«Э, тут духом анархизма пахнет», — сообразил я и суховато спросил:

— Где начальника найти?

— Вот он, начальник, — все мы, — указал на своих дружков тот же горбоносый, снова похлопывая меня по плечу.

— Нет, серьезно, — сказал я и, отстраняя плечо, пошел к двери.

Сзади послышались смешки:

— Ишь ты!

— Царским строем к ярму приученный.

Нет, не о такой встрече в Кронштадте я мечтал. Нахмуренным вошел к главному минеру Кронштадтского порта. Но, приложив руку к шапке, по форме доложил:

— Товарищ начальник! Матрос Иванов прибыл в ваше распоряжение.

Видно, отвыкший от воинского этикета, минер не сразу отреагировал на мое представление. Лишь спустя минуту поднялся с места, поздоровался, потом просмотрел мои документы и сказал, что отряд занимается изготовлением мин для фронта. «Вот почему в главном штабе сказали, что Врангеля можно бить и из Кронштадта», — подумал я.

Меня переодели, не в новое, правда, но в краснофлотское обмундирование, выдали рабочую одежду — холщовую робу (брюки и рубаху). Дежурный краснофлотец моего возраста привел меня в казарму, показал койку рядом со своей. У противоположной стены сидели на койках новобранцы, играли в карты. «Уж не те ли, что во дворе встретились?» — подумал я.

Вечером, когда укладывал вещички в рундук, ко мне подошла знакомая ватага. Долговязый воскликнул:

— Ба! Вот он где, и не узнать переодетого. А мы тебе койку держим. Переходи к нам, не прогадаешь.

— Мне и тут хорошо.

— Ишь ты… Чем это вы его завлекли? — повернулся долговязый к моим соседям. Те понуро отвели взгляды в сторону.

— Так ты твердо решил? — опять вопрос ко мне.

— Твердо!

— Смотри, пожалеешь, браток!

Они удалились. Я попытался расспросить о них.

— Поживешь, увидишь, — нехотя отвечали ребята. Еле добился от них, что долговязый — его фамилия Кнутюк — вожак тех, кто считает нормальной жизнь только без начальства.

— Чепуха какая! И чего ж вы боитесь?

Оказывается, в руках долговязого и его компании раздача хлеба-соли-табака.

— Попробуй супротив пойти, голодным и без курева останешься.

Стало ясно, что здесь орудуют анархисты. Но почему, на чем они держатся? Надо приглядеться к этим ястребкам-верховодам.

Утром одеваемся в робы и строем идем к месту работы. Ее производили в сарае с площадкой, выходившей к морю. Еще в казарме я расспросил ребят, что и как они делают, поскольку морские мины видел на войне лишь в готовом виде. Процесса сборки не представлял. Оказывается, это не сложно, во всяком случае то, что поручалось нам.

Оболочка шаровой мины — чугунный шар с отверстием, через которое мы осторожно наливали слегка разогретое взрывчатое вещество. Не знаю весь состав взрывчатки, но, судя по тому, что наши руки и даже лица желтели, можно заключить, что в нем была немалая доля тротила.

Мы были подсобной силой морского завода, на котором изготовляли чугунные шары и после нашей заливки производили дальнейшее снаряжение мин. Наши специалисты в еще неостывший тротил вставляли гнезда для запальных устройств, закрывали отверстия крышками с таким расчетом, чтобы на месте применения могли свободно ввинтить взрыватели и, таким образом, привести мины в полную готовность. Приготовленные мины укладывали в ящики и грузили на портовые суда, отплывавшие в Ораниенбаум, откуда их направляли уже по железной дороге.

Среди работающих я не увидел картежников и бузотеров, как их называли. Не увидел их и на обеде. Его получали тут же, на взморье, где стояли кухни. Я спросил у товарищей по работе, где же питается компания долговязого?

— Хлеб и воблу им выдает артельщик, а суп из воблы их не интересует.

В отряде выделялись люди, которым под сорок. Эти, как я заметил, в душе не одобряли разболтанных, но в споры с ними не вступали. Работали честно. На уме у них было одно: добросовестно отслужить и вернуться к семьям. Я привлек их внимание уже с момента отказа от переселения. Ребята стали расспрашивать, где и как служил. Я охотно рассказывал о себе, о «Гангуте», о 30-й дивизии. Около меня начали группироваться люди. Как-то подошла и группка Кнутюка. С усмешкой послушав мой рассказ, он безапелляционно заявил:

— Все правильно, браток. Скинула революция царских служак, а дальше что? Другие командуют, дисциплину вводят. Где же свобода, за которую боролись, где?

Дружки его закричали:

— Правильно! Свобода!

Выждав, когда те смолкли, я твердо сказал:

— Совершенно неправильно! Свобода, которую мы завоевали, может быть только при самой строгой дисциплине.

— Во, во! За царскую дубинку держишься, — перебил меня горбоносый, поддержанный компанией.

— Нет, — отрубил я. — Своя у нас свобода и своя дисциплина. Без нее мы не скинули бы Колчака в прорубь Ангары.

Горбоносый все еще разводил демагогию, но его уже не слушали. А я продолжал развивать мысль о сознательной дисциплине.

Кнутюк начал было разглагольствовать о коммунистах, которые-де поустроились на теплых местах и требуют подчиняться. Меня взорвала эта наглость, но я сдержался, чтобы избежать простой перебранки.

— Ты не видел атак на поле боя, потому и говоришь нелепость. Коммунисты под первую вражескую пулю бросались.

Я сослался на сражение в междуречье, привел примеры, как вели себя коммунисты на фронте, увлекавшие за собой красноармейцев.

— А сам-то, случаем, не коммунист? — перебил меня снова Кнутюк.

— Да, коммунист!

— А-а, понятно, — защитник. Чего ж молчал, сразу бы и сказал, — искусственно расхохотался он и осекся, заметив, что его поддерживает лишь жалкая группка.

— Сразу и говорю. Чего мне скрывать, горжусь этим.

Я понимал, что ярого анархиста не разубедишь, и продолжал спор лишь с целью развенчать его дутый авторитет.

— Э, знаем мы вас, — небрежно махнул рукой главарь и удалился. За ним поспешили и его прихвостни.

Петушиный вид анархиста произвел не то впечатление, на которое он рассчитывал. Уход с неоконченного спора был расценен как поражение, и люди явно радовались этому. Трое протянули мне руки.

— Молодец, — сказал первый. — Давай знакомиться: Суслов.

— Иевлев, — назвал свою фамилию второй.

— Логинов, — сказал третий. — Мы тоже коммунисты.

Обмениваясь рукопожатиями, я назвал свою фамилию. Спросил, обращались ли они к комиссару отряда, чтобы призвать к порядку дезорганизаторов, и получил ответ, что в этом нет смысла. Комиссар оторвался от людей, редко заглядывает в казарму.

И все же к комиссару пришлось обратиться. К этому вынудили обстоятельства. Дело в том, что после спора с анархистами я и товарищи, разделяющие мои взгляды, стали получать резко урезанные порции хлеба и сахара. Дележом продуктов занимался артельщик, избранный на собрании. Не знаю, кому пришло в голову учредить в отряде такую сугубо гражданскую должность. По всей видимости, начальство поддалось анархистам и вместо назначаемого старшины пошло на избрание артельщика, чтобы только оградиться от нападок горлопанов.

Вот и теперь на нашу жалобу артельщик ответил, что ничего предосудительного в этом нет, в спешке можно и ошибиться. Однако уменьшенные порции неизменно падали на нас, что не оставляло сомнений в преднамеренности.

— Артельщик в руках у Кнутюка, — говорили мы. Я предложил вскрыть это на собрании и пошел к комиссару. Тот флегматично выслушал (не то, что Кожевников и Бондарь!), не сразу согласился. Чувствуется, потерял веру в силу собраний, понимая, что на них берут верх крикуны.

В ходе подготовки к собранию родилось предложение — сменить артельщика. За это ухватились многие. Противники же рьяно кинулись в защиту артельщика, якобы безупречно, по совести ведущего дело. Еще громче, как ужаленные, закричали они, когда на должность артельщика была выдвинута моя кандидатура.

— Не знаем его, кота в мешке не хотим!

Комиссар предложил заслушать меня. Я кратко рассказал свою биографию и заключил тем, что мало еще знаю людей, поэтому лучше избрать бывалого.

— Правильно! — воспользовавшись этим, закричали анархисты. — Оставим испытанного артельщика.

Но за меня проголосовало большинство. Это было поражением крикунов. Я ввел строгую справедливость, чтобы кусочки хлеба, сахара и дольки табака были абсолютно одинаковыми. Взвешены, как в аптеке. Бери любой — тютелька в тютельку.

Прошло немного времени, и этот порядок вызвал протест у тех, кто привык к увеличенным порциям за счет других. Они потребовали созыва собрания, на котором якобы вскроют махинации нового артельщика. На сей раз роль главаря взял на себя эсер Муранов, поскольку Кнутюк потерял всякий авторитет. Звонкоголосый Муранов развел руками:

— Братцы, куда мы смотрим? Кому вручили главную сторону жизни — жратву?

И стал городить заранее сочиненную чушь. Будто бы я, получив продукты со склада, какую-то часть откладываю и затем играю в справедливца: нате вам одинаковые куски. Ловкость рук…

— Гнусная ложь! — выпалил Антон Суслов с места.

Эсерик невозмутимо обернулся в его сторону:

— А-а, дружка выгораживаешь!.. Выведем мы вас на чистую воду… Предлагаю создать комиссию, нехай сейчас же заглянет в каптерку и доложит нам результаты.

Меня передернуло (подглядели, сволочи!). В каптерке действительно лежало три или четыре порции. Я поднялся и дал справку, почему оставлены: товарищи ушли в санчасть и задержались. По возвращении они их получат.

Я подошел с ключом к двери каптерки и заявил:

— Пускай выступающий и все, кто пожелает, взглянут на оставшиеся порции, и, если кроме этих порций найдут хоть крошку, я готов нести ответственность.

Такой оборот не укладывался в разработанную схему лжецов. Эсер растерянно глядел по сторонам.

— Чего ж вы, прошу, — наступал я на него, распахнув дверь. Поняв, что номер не прошел, он завизжал:

— Подстроили! Подстроили! Нечего глядеть!

— Будет тебе трезвонить, — громко оборвал его Суслов. И, обращаясь к собранию, заявил: — Товарищи! Мы же видим: на обман идут! Давайте им прямо и скажем — тут вам не картежная игра.

— Правильно! — подхватили участники собрания.

— Предлагаю отвергнуть ложь и одобрить честную работу товарища Иванова, — закончил свое выступление Суслов.

Абсолютным большинством голосов это предложение было принято. Собрание показало, что здоровая часть коллектива объединяется вокруг группы коммунистов, состоящей из четырех человек, и это радовало. Но и на разгульную жизнь группки анархистов и эсеров нельзя было закрывать глаза. Гнев все больше овладевал мною: мы тысячи верст под пулями прошли, убитых и скошенных тифом не успевали хоронить, а эти распоясались. Подлецы! Все больше задумывался: почему?

Как же я обрадовался, когда узнал, что Пронский здесь, он комиссар Кронштадтской морской базы. При первой же возможности пошел к нему. С большой радостью встретились, закидывая друг друга вопросами.

— Каюсь, Константин, — засмеялся я. — Собирался к тебе на Северодвинскую флотилию. Колчак дорогу перешел.

— Ты оказался бы на флотилии как нельзя кстати…

Я поделился с другом тем, что меня волновало, — о беспорядках в отряде минеров. Серые глаза Пронского опечалились, тяжело вздохнув, он произнес:

— К сожалению, Митя, такое не только у вас, но и на кораблях наблюдается.

— Так в чем же дело? Где наш революционный Кронштадт?

— Поуходили те матросы на фронты, а сюда пришли всякие… Вот анархисты с эсерами и ловят рыбку в мутной воде.

— Но разве можно с этим мириться?!

— Нельзя, Митя. Я одобряю твои действия. Кстати, а с Санниковым ты встречался?

— Как, и Александр Герасимович здесь?

— Да, в особом отделе.

От Пронского поспешил прямо к Санникову. Последний раз виделись с ним здесь после того, как пробились сквозь льды из Гельсингфорса. Теперь он с пристрастием, как чекист, выслушал о происках анархистов и эсеров в нашем отряде.

— Помнишь, какой вред наносили эти демагоги революционному делу «Гангута»? — спросил Санников.

— Как не помнить! Полухин и Андрианов предостерегали нас…

— Не меньше вредят эсеры и теперь. В нашу партию стрелы пускают. Хуже открытых врагов.

Санников сказал, что отряд минеров непосредственно работает на фронт, для разгрома барона Врангеля, помпезно создавшего «правительство Юга России».

— Вот туда-то мне и хотелось бы.

— Не обязательно всем туда ехать. Ваши мины для Каспия и Черного моря предназначаются. Труд в отряде — это огневой удар по Врангелю.

Как и Пронский, Санников посоветовал организовывать людей на укрепление дисциплины и порядка, на борьбу с дезорганизаторами.

Политотдел вскоре назначил меня ответственным парторганизатором отряда главного минера. Я стал бывать на гарнизонных партийных собраниях, где не раз выступал Н. Н. Кузьмин, ставший теперь комиссаром Балтийского флота, другие руководители. Они призывали решительно бороться с расхлябанностью. Комиссар флота со страниц флотской газеты резко бичевал факты недисциплинированности. В статье «К порядку» он писал:

Другая его статья под названием «Долой расхлябанность!» относилась непосредственно к нам. В ней говорилось:

Наша партгруппа при поддержке начальника и комиссара направила удары по симулянтству, спекуляции, картежной игре, по всему тому, что мешало производству мин. На одном из собраний отряда был поставлен вопрос о лишении пайка тех, кто не выходит на работу, а их паек отдавать хорошо работающим, на плечи которых ложилась дополнительная нагрузка. Собрание нас поддержало.

Разгульная братия бушевала: «Не имеете права!», «Нарушаете свободу»… А мы твердили одно: «Кто не работает, тот не ест».

Принятые нами крутые меры возымели действие. Теперь бузотеры становились в общий строй и работали наравне со всеми.

…В конце мая по вызову я пришел к Пронскому, желая скорее узнать, по какому поводу понадобился.

— Важное событие, Дмитрий, — здороваясь, сказал он. — Волжско-Каспийская флотилия и Красный Флот Советского Азербайджана победно совершили налет на Энзели.

Я непонимающе взглянул на него: что такое Энзели?

— Это персидский порт, — пояснил Пронский. — С помощью Антанты белогвардейцы создали там базу, увели из советских портов до десятка вспомогательных крейсеров, плавбазу, торпедные катера и другие суда. Смелая операция наших моряков — и все суда возвращены Советской Республике. Каспий очищен!

Он передал мне газету «Правда»:

— Возьми, почитай передовицу людям. Скажи, что не зря трудитесь.

В отряд я вернулся с газетой. Вечером устроил громкую читку. Передовая статья называлась: «Каспийское море — советское море». В ней говорилось о белогвардейском разбое, творившемся на Каспии. Теперь море превращается в «честное советское море». И похвала флоту: «наш Красный Флот не отстает в своей доблести от нашей Красной Армии»[69].

Читки и беседы, проведенные по подразделениям, взволновали людей, помогли глубже осознать важность нашего труда. Мы не сомневались: вслед за Каспием наши мины сослужат пользу на Азовском и Черном морях.

Моральный дух минеров отряда был на подъеме. Подтверждением этого были и коммунистические субботники. В них участвовали все, в ком горело желание ускорить победу над новоявленным «правителем Юга».

После шести дней труда при плохом питании нелегко было без отдыха. Люди сильно изматывались, с нетерпением ждали выходного дня. И тем не менее поддерживали субботники. Первыми на построение выходили коммунисты. К нам присоединялись сотни человек, и колонна с революционными песнями трогалась в путь. Дружно занимали рабочие места. Краснофлотцы, казалось, забывали об усталости и недугах, старались изготовить как можно больше мин.

За свои годы я был участником многих коммунистических субботников, но тех, кронштадтских, желтые впалые щеки и горящие глаза людей, не забыть никогда.

Опыт партийной работы, приобретенный во фронтовой обстановке, пригодился мне. Я чувствовал, что люди верили мне. Верили потому, что слова не расходились с делом, что в труде был наравне со всеми. А доверие людей для партийного организатора превыше всего.

Вспоминая время от времени об отряде, я всякий раз задавался вопросом: какую же помощь советским морякам оказали мины, изготовленные нами? Терялся в догадках, где могут быть об этом архивные материалы и вообще есть ли они. Сожалел, что в многолетней переписке с И. С. Исаковым я не спросил его.

И вдруг спустя уже три года после кончины Ивана Степановича встречаю в журнале «Новый мир» его воспоминания «Каспий, 1920 год»[70]. И. С. Исаков воспроизвел в обработке свой дневник той поры, когда был командиром «Деятельного», а во время минирования на 12-футовом рейде как минер находился на «Карамыше». Автор не уточняет, где изготавливались мины (видимо, не знал), но в его дневнике фигурируют и шаровые. Возможно, наши. Не исключено, что именно на наших минах и подорвался белогвардейский крейсер…

Осенью 1920 года меня вызвали в политотдел. Уверенный, что разговор пойдет о делах отряда, я продумал, о чем и в какой последовательности доложить. Начальник же политотдела сообщил:

— Согласно приказу военкома Балтийского флота ты, товарищ Иванов, зачислен в Петроградский Красноармейский университет. Поздравляю! — И крепко пожал мне руку. От неожиданности я даже растерялся, не поблагодарил.

— Университет находится около Адмиралтейства, — вручая предписание, сказал начальник политотдела. — Найдешь?

Из политотдела я пошел к Пронскому, а от него — к Санникову. С кем же еще поделиться радостью, как не с ними. В разговоре понял, что они были осведомлены о моем отъезде. Наверно, не без их рекомендации военком Балтфлота зачислил меня в университет. Оказалось, Пронский и Санников тоже собираются выезжать из Кронштадта, получили новые назначения.

В тот же день прощался с отрядом, пожелал товарищам новых успехов в труде. На лицах людей видел сожаление, но бузотеры явно радовались. Кто-то из них в ответ на мои пожелания даже крикнул:

— А сам — в кусты!

На него шикнули, и он смолк (кто мог думать, что через полгода главари этих крикунов спровоцируют в городе мятеж, приведший к большим жертвам).

Кусочек хлеба, оставшийся от завтрака, я сжевал на катере, будучи уверен, что в университете пообедаю. В поезде поглядывал из окошка, думал о предстоящей жизни. Тяга к учению, возникшая с детства, в сто крат усилилась теперь.

Ускоренным шагом подошел к трехэтажному дому, образующему треугольник. У подъезда по бокам на пьедесталах два белокаменных льва, глядящих в адмиралтейский парк. Это — университет. В каком-то радужном вдохновении вошел в него. Довольно приветливо встретил меня товарищ, принимавший документы. Поздравил, спросил, где воевал.

— Что ж, устраивайтесь в общежитии. — И вроде бы виновато добавил: — На довольствие поставим с завтрашнего дня.

Крепко пожалел, что съел остаток хлеба. При одном воспоминании о нем меня замутило. Надо сказать, что и на следующий день я допустил просчет: проголодавшись, в завтрак съел весь кусок хлеба, а его, оказывается, выдают на четыре дня. Страшно медленно шло время. Еще одну дырку пришлось проколоть на ремне. И только жажда учения помогла выдержать: чувство голода отступило.

Нас познакомили с историей университета, созданного в начале 1920 года[71]. Ему присвоено имя Николая Гурьевича Толмачева, большевика с 1913 года, одного из руководителей борьбы за Советскую власть на Урале, политического комиссара 3-й армии, делегата VIII съезда партии.

Начальником университета был Сергей Иванович Ковалев, впоследствии видный советский ученый, доктор исторических наук, профессор, директор Музея истории религии и атеизма Академии наук СССР в Ленинграде.

Начальник университета объяснил задачу: по окончании учебы мы должны стать учителями и воспитателями красноармейцев и краснофлотцев. Он назвал предметы, которые будем изучать, подчеркнул их важность для военно-политического образования, перечислил факультеты.

Я оказался на факультете культурно-просветительной работы. Основными предметами у нас были: история революционного движения, военное дело, педагогика, психология, астрономия, математика, русский язык и литература.

Преподаватели имели высокую подготовку, глубоко знали свой предмет и потому строили уроки живо, непосредственно, так что мы, как говорится, слушали с открытыми ртами. Среди них были именитые, такие как И. П. Бородин — ботаник, имевший звание академика, профессора Ф. Ф. Зелинский, В. Н. Любименко, Г. Г. Якобсон, С. А. Боровик, Н. А. Колосовский, известный уже тогда писатель К. И. Чуковский (по литературе). Помню В. В. Бирюкова (курс русской истории), Е. В. Ковалеву и Е. И. Иорданскую, преподававших русский язык.

Лекции старались запоминать, так как записывать было не на чем: бумагой университет не располагал, и в магазинах ее не продавали. Между тем появились новые предметы и потребность в записях возрастала. Как-то мы с одним курсантом решили поискать бумагу на чердаке соседнего дома. Забрались туда, долго шарили и не напрасно — попались тетради, правда, исписанные, но, перелистав их, пришли к заключению, что они пригодны: можно писать между строк. Наш способ добычи бумаги подхватили другие — полезли по чердакам.

В октябре к продовольственным трудностям прибавились новые лишения: похолодало. Город не имел топлива. Наконец пришли платформы с дровами, а разгружать некому. Направили на разгрузку красноармейцев, а вслед за ними и курсантов. Нам, ослабшим, было нелегко.

Для наглядности поясню. Мы получали 3 фунта хлеба (1200 граммов) на четыре дня. Как правило, все съедали в первый же день, а трое суток были голодные, несмотря на то что получали «горячую пищу». Ставлю ее в кавычки, так как пищей она считалась лишь на кухне. В действительности подавали похлебку из полугнилой, почерневшей картошки, без капли жиров. Еда такой похлебки напоминала прием микстуры. Даже изголодавшись, хлебали закрыв глаза. Заставляли себя глотать, рассчитывая, что это хоть как-то поддержит силы.

Торжества по поводу трехлетия Великого Октября подняли настроение. А вслед за этим новый праздник: войска Красной Армии освободили Крым. К нам прибыл военком Н. Н. Кузьмин. Он произнес пламенную речь:

— Мы заглушили, товарищи, последний очаг контрреволюции. Широкий простор дает Республике завоеванный мир…

Кузьмин призвал нас учиться с той же энергией, с какой воевали, ибо армии и флоту позарез нужны культурные учителя и воспитатели. В университете царило возбуждение.

Однако 1921 год начался с резкого ухудшения нашей жизни и учебы. Крепчал мороз. Здание не отапливалось, чернила замерзали, на уроках сидели в шинелях. Меня выручал козлиный полушубок. В нем был и в аудитории, и в постели. (Ночью поверх него накидывал еще шинель и одеяло.) Мороз выводил из строя канализацию, а это добавило трудностей бытового порядка.

Недоедание приняло постоянный характер. День ото дня у меня падали силы. Если раньше свободно поднимался на третий этаж, то теперь делал три остановки на отдых. Возможно, сказывались последствия тифозной болезни или возраст (я был старше других слушателей на 7–10 лет). Но слабели все. И только тяга к учению сохраняла свою прежнюю силу. С затаенным дыханием слушали мы лекции, открывавшие нам доселе неведомый мир, овладевали методикой обучения и воспитания.

Под влиянием лекций росли и наши культурные запросы. В одно из воскресений мы с приятелем побывали в Мариинском театре и вернулись полные восторга. Музыка, пение, игра артистов покорили нас. Теперь опера стала для нас пристрастием. Нередко посещали ее и в будни.

Запомнился такой случай. Мы достали билеты на вечерний спектакль с участием Федора Ивановича Шаляпина. Но как успеть, если время, отведенное для отдыха, ничтожно мало? Мой приятель предложил вариант — выйти из казармы без шинелей, в одних гимнастерках. И вот, озябшие, мы явились в театр, который конечно же не отапливался. Согревало дыхание зрителей, бурные рукоплескания. Голос Шаляпина приводил нас в восторг.

Но в казарму к отбою мы не успели. Пришлось объясняться, принять справедливое замечание.

Незаметно вырабатывался вкус к красоте. Тело страдало от голода и холода, а душа тянулась к культуре. В выходные дни мы часто бывали в Доме литераторов. Однажды мне посчастливилось слушать выступление Алексея Максимовича Горького. Тихо лился его басовитый окающий говорок, я был в первом ряду, ловил каждое его слово. Чувствовал себя на седьмом небе.

В другой раз с восторгом слушал Александра Александровича Блока, читавшего поэму «Двенадцать». Навсегда врезались в память строки:

Понятно, что от встреч с такими людьми, как Шаляпин, Горький и Блок, легче становилось на душе, прибавлялись силы, чтобы преодолеть все невзгоды и лишения.

Положение в стране оставалось тяжелым. Острая нехватка топлива, неурожай, падеж скота, а также кулацкий мятеж в Сибири — все это отражалось на Петрограде. Немало рабочих выехало на Урал и в Сибирь, чтобы двинуть оттуда уголь, дрова, хлеб. Некоторые заводы пришлось временно закрыть. Используя трудности, зашевелились анархисты, эсеры и меньшевики. Они ринулись провоцировать рабочих, пустили в ход демагогию, клевету и обман. Кое-где им удавалось вызвать волнения.

В ночь на 3 марта (я только что уснул после возвращения со спектакля, пригревшись под полушубком) загудел сигнал тревоги. Курсанты повскакивали с кроватей, собрались в зале. Неужели волнения в Петрограде? Оказалось, еще хлеще. Начальник университета объявил: вспыхнул контрреволюционный мятеж в Кронштадте.

Как гром средь ясного неба поразило это сообщение. У меня взыграло чувство злости. Ведь столько доброго связано с этим островным городом! В сущности, в нем я начал школу революционной борьбы. Многое шло из него к нам в Гельсингфорс. Кронштадт был революционной столицей Балтийского флота… А теперь? Город-крепость, большевистская опора в Октябрьские дни, ныне поднял руку на рабоче-крестьянскую власть. Какой позор!

Я, конечно, знал, как резко изменился состав кронштадтских матросов за время гражданской войны. Революционные моряки в большинстве своем ушли на фронт. Вместо них на корабли пришло пополнение из деревни, сырое в политическом отношении, отражавшее недовольство крестьян продразверсткой.

Когда нам стали выдавать винтовки, я подумал: вот к чему привела эсеро-анархистская демагогия, которая давала о себе знать и в минном отряде. Теперь огнем придется прокладывать путь в Кронштадт.

Пока курсанты ожидали команды, несколько человек, в том числе и меня, направили в штаб 7-й армии. Часовой указал кабинет, куда нужно зайти. Нас встретил политический работник в кожанке (фамилию не помню). Он проинформировал о классовой сущности мятежа, о том, как он возник. Мятежники выбросили лозунги: «Советы без коммунистов», «Созыв Учредительного собрания», «Власть Советам, а не партиям», рассчитанные на обман масс. Контрреволюция пытается увлечь людей на уничтожение советского строя.

— Главари мятежа стремились связаться и с кораблями, стоящими в Петрограде, — сказал политработник. Меня потрясло его сообщение о том, что накануне мятежа кронштадтские подстрекатели побывали на «Гангуте», хотели заручиться доверием экипажа. Несколько матросов поддались было их речам, но общее собрание гангутцев отвергло демагогию.

Политработник сообщил, что на Якорной площади Кронштадта состоялся бурный митинг, на котором выступили Председатель ВЦИК М. И. Калинин и сопровождавший его помощник командующего по политчасти Балтфлота Н. Н. Кузьмин. Никакие слова на мятежников не подействовали, они пытались арестовать обоих, но, когда Кузьмин пригрозил, что за Всероссийского старосту виновники поплатятся головой, М. И. Калинина отпустили. Что стало с военкомом, неизвестно.

— Будем надеяться на скорое подавление мятежа, — сказал политработник.

Все мы тут же изъявили желание непосредственно участвовать в разгроме контрреволюции.

— Это хорошо, — одобряюще заметил политработник и добавил: — Однако вам на Кронштадт идти не придется. Вашей группе предстоит поработать в частях Петроградского гарнизона.

И он поставил перед курсантами конкретные задачи.

Наша группа направлялась в 97-й полк, который охранял оборонные заводы и советские учреждения, а также нес патрульную службу на улицах города. В полку, однако, заметно было эсеро-меньшевистское влияние.

В каждую роту полка посылалось по два курсанта университета. Как красноармейцы-фронтовики, мы несли службу наравне со всеми и одновременно вели большевистскую агитацию, устраивали громкие читки газет, отвечали на вопросы товарищей. Поводом для бесед часто служили письма, полученные то одним красноармейцем, то другим из деревни. Разговор шел по актуальным вопросам политики Коммунистической партии, о замене разверстки продовольственным налогом.

Как-то утром, после ночного патруля, я позавтракал «болтушкой», лег отдохнуть, но в роте разгорелся спор. Откуда-то появилась листовка, призывающая красноармейцев присоединиться к Кронштадту. Какой тут сон: контрреволюция ломится в казарму. Мой товарищ принес номер «Петроградской правды», в котором напечатано воззвание Комитета обороны Петрограда. Передал мне.

— Давайте почитаем-послушаем, кто интересуется, — сказал я. Красноармейцы заинтересовались. Сам заголовок привлек внимание: «Достукались. К обманутым кронштадтцам». Далее говорилось (привожу сокращенно):

Чтение закончилось. В казарме воцарилась тишина. А кое-кто из присутствующих опустил голову. Выждав, я заключил, что час подавления мятежа не за горами.

Доверие ко мне как агитатору росло, но были и такие красноармейцы, которые относились с предосторожностью. Впрочем, не надолго. Они убеждались, что я наравне с ними несу патрульную и караульную службу, мою полы в казарме, чищу раковины и уборную. А чтение газет — моя фронтовая привычка (я так об этом и говорил). Брал их с собой и в караульное помещение. Отстояв смену на посту, присаживался к столу, раскрывал газету. Некоторое время читал молча, вроде как бы для собственного интереса, но тут же слышал голос:

— Чего нового в газетах-то?

— Есть кое-что. Давайте послушаем.

И переходил на громкую читку. Вот информация о расширенном пленуме Петроградского Совета, на котором выступил М. И. Калинин, заявивший, что мятежники скоро будут разгромлены. Пленум принял резолюцию с требованием повести решительную борьбу с мятежниками, а также с теми, кто оказывает им помощь в любой форме. Выделяя последние слова, я сказал, что и нам, красноармейцам, нужно блюсти порядок в городе и в своей среде.

Другой раз прочитал сообщение о прибытии с Западного фронта М. Н. Тухачевского, что в подчинение ему переходили войска Петроградского округа и Балтфлота. Я рассказывал, что на Восточном фронте Тухачевский командовал 5-й армией. Бок о бок с нею шла наша 3-я.

С гордостью рассказывал и о П. Е. Дыбенко, которому поручено теперь командовать сводной дивизией, нацеленной на Котлин с юга. Теплое обращение направил он «К товарищам старым морякам Кронштадта». Чувствуется, морская революционная душа в нем говорила: «Товарищи моряки! Спасайте честь славного революционного имени балтийцев, опозоренное ныне предателями! Спасайте Красный Балтийский флот!» И подписался: «Старый моряк „Республики“, потом „Петропавловска“, ныне начальник дивизии П. Дыбенко».

Красноармейцы заспорили: одни говорили, что конечно же сдадутся, другие — нет. Тогда что?

— Откроются боевые действия, — отвечаю. — Так сказано в ультиматуме командования.

Все мы в тревоге ожидали развязки, я продолжал высказывать мнение о капитуляции без боя. Однако этого не произошло и 8 марта, в день открытия X съезда партии, войска пошли на штурм. Была уверенность, что он увенчается успехом, но штурмовать по льду под дулами корабельных орудий не просто. Понеся потери, красноармейцы вынуждены были отступить. Как же так? В роте заговорили. Вихрастый парень (вероятно, он был связан с меньшевиками) размахивал листовкой, бравшей под защиту мятежников. В роте появилась наглая листовка анархистов, без обиняков призывавшая: «Бросайте работу, выбирайте делегатов, посылайте в Кронштадт для того, чтобы совместным путем свергать самодержавных коммунистов».

На фоне неудач первого штурма Котлина эти листовки будоражили умы. Возобновились горячие споры. При нормальной обстановке в полку нам, присланным курсантам, следовало связаться с комиссаром, чтобы прекратить доступ контрреволюционной литературы в казарму. Но еще при инструктаже в штабе нас предупредили действовать самостоятельно, направляя все усилия на разоблачение врагов перед красноармейцами. Поэтому мы надеялись на свои силы.

Пожалуй, еще более острые разговоры вызывали письма, приходившие из деревни. Надо оговориться, что мы, курсанты, удовлетворительного ответа дать не могли.

Действенность нашей агитации резко возросла, как только начали публиковаться материалы X съезда партии. Вместе со всеми красноармейцами мы усваивали новые положения. Главное место среди съездовских материалов, конечно, занимали доклады и речи В. И. Ленина. Его прямота и откровенность вызывали живой отклик. Помню, как часто чтение прерывалось репликами: «Верно», «Сущая правда», «Вот здорово!». Именно так воспринимался доклад вождя о замене разверстки натуральным налогом.

Убедительно действовал ленинский разбор ошибок, допущенных отдельными руководителями и всей партией. До каждого доходило, что большевики ничего не скрывают от масс, открыто говорят о своих болезнях. Это резко отличает их от других партий. Помню одобрение, с каким было встречено заключительное слово по отчету ЦК РКП(б): «Выправлять линию партии имеет право всякий», «…В партии есть признаки болезни», «Давайте помогать эту болезнь лечить»[73].

Снова возвращался я к текстам ленинских речей и докладов, к тем местам, где он осуждал тех, кто вместо исправления ошибок бросает обвинения с кондачка, да еще тоном злорадства.

Постепенно деревенский вихрь в роте затихал. Но красноармейцев интересовали и другие острые вопросы, о которых говорилось на съезде партии, в том числе Кронштадт. Ленин вскрыл нутро контрреволюции, ее связи с капиталистическим миром.

Но вот наступил долгожданный день. 18 марта советские войска штурмом взяли город и форты. Ликовал Петроград. Спустя несколько дней открылось заседание Петроградского Совета. Безмолвным вставанием делегаты почтили память павших в боях за Кронштадт. Первое слово было предоставлено политработнику Н. Н. Кузьмину. Как радостно было услышать, что он остался жив! Оказывается, ему, как и другим арестованным, был объявлен приговор о расстреле, назначенный на утро 18 марта. Штурм сорвал зловещий заговор. Арестованные, находившиеся в тюрьме, восстали, Николай Николаевич Кузьмин в галошах (сапоги с него сняли) выскочил наружу, вырвал винтовку у охранника и включился в ряды штурмовавших.

Бурно аплодировали делегаты геройскому комиссару, отмеченному вторым орденом Красного Знамени.

Был награжден боевым орденом и Павел Ефимович Дыбенко, временно ставший военным комендантом Кронштадта. С гордостью я рассказывал красноармейцам об этом матросе-революционере, с которым сводила меня судьба.

По окончании заседания в Георгиевском зале Зимнего дворца состоялась гражданская панихида в честь погибших в боях за Кронштадт. Оттуда траурное шествие направилось к Александро-Невской лавре. Шли по Невскому проспекту, звучала траурная музыка, сердце щемило болью. Страшно горько было идти у гробов. Я думал: ведь эти люди пали теперь, когда завоеван мир. Пали из-за предателей.

После похорон мне довелось быть в составе конвоя, препровождавшего пленных мятежников в тюрьму. Тяжело было сдерживать себя, чтобы не броситься на этих жалких людишек, ежившихся под гневными взглядами петроградцев. То и дело слышались возгласы:

— Поганцы!

— К стенке их, а не в тюрьму!

Из колонны арестованных прохрипел голос:

— Обманули нас…

Все понимали, что пленники были обмануты, но от этого не легче. Вина их в том, что подняли руку на власть рабочих и крестьян, стреляли в воинов Красной Армии и Флота. Конечно, вызывало досаду, что главарям мятежа удалось сбежать в Финляндию. Вот тех бы давить, как мух, надо.

Как выяснилось позже, в Финляндию бежало до восьми тысяч мятежников. Рассчитывали, что их встретят там как героев, а их заключили в лагеря под охрану, из которых многие из них уже через месяц-другой стали убегать, пробираясь на родину. Явился с повинной и мичман Петриченко, один из главарей мятежа. Не удивило, что в числе активных контрреволюционеров был и барон Фитингоф. Нас отзывали в университет.

— Спасибо вам, чтецы-агитаторы, — услышали мы при прощании. — Уберегли нас от беды. — И вдруг спросили: — Ведь вы большевики, правда?

— Правда. Откуда вы узнали?

— Догадывались.

Красноармейская благодарность была наградой за наш труд. И для курсантов эти недели явились большой политической школой. Мы обогатились практикой партийно-массовой работы при весьма сложных обстоятельствах.

Ко мне в университет пришел Антон Суслов. Я стал расспрашивать его об отряде минеров. Оказалось, все те, кто так или иначе выражал недовольство революционными флотскими порядками, с первого часа примкнули к стану врага. Его, Суслова, и других коммунистов бросили в тюрьму, откуда они были освобождены советскими войсками. Отряд распался, людей отпускают по домам.

— Вспоминали мы тебя, Дмитрий Иванович. Вовремя уехал. А то под самосуд попал бы — анархисты не одного растерзали.

Мы по-братски распрощались.

Учеба в университете продолжалась. На лекциях мы ловили каждое слово, охотно обсуждали вопросы, которые выносились на классные занятия. А по вечерам и в выходные дни встречались с писателями, посещали картинные галереи и выставки. И конечно же участвовали в коммунистических субботниках.

Незаметно окончился учебный год. Трудный год, но интересный. Следующий, надеюсь, будет легче. Покончим с недоеданием, запасемся топливом, появятся учебники и тетради. Благодать!

Летние каникулы решаю провести в Тотьме. Хотелось повидать родных и друзей, принять участие в разъяснении новой экономической политики. Уже совсем собрался, как последовал вызов к начальнику университета. Захожу. С. И. Ковалев говорит о том, сколь необходима сейчас работа в деревне, сообщает, что Центральный Комитет направляет туда коммунистов. Университет получил разнарядку о выделении наиболее опытных товарищей, и по возрасту подходящих.

Поняв, что я один из кандидатов на отъезд, заявляю:

— Я давно уже привык идти по первому зову партии.

Начальник университета жмет мне руку и вручает брошюру, на обложке которой начертано: «Н. Ленин. О продовольственном налоге (значение новой политики и ее условия)».

— Это — руководство к действию, товарищ Иванов.

Не могу сказать, что расстался с армией без горечи и сожаления. Намек на возраст вызывал далеко не радужные чувства. Пошел уже 32-й год, несомненно, для военной службы уже не являюсь перспективным.

Попрощался с красноармейским университетом, который впоследствии вместе с Учительским институтом Красной Армии станут называть родоначальником Военно-политической академии имени В. И. Ленина. (Через пятьдесят лет ее начальник поздравит меня, как одного из первых слушателей, с юбилеем и попросит прислать фотографию и воспоминания для музея.)

На вокзале оформил билет и почувствовал, что мне чего-то не хватает. Тут же понял: непременно надо попрощаться с «Гангутом», тем более что до отхода поезда еще было время.

Отправился на Васильевский остров. Линкор по-прежнему стоял не крашенный, но служба на нем чувствовалась. Меня задержал часовой, молоденький краснофлотец. Вызвал дежурного. Пока ждали, я спросил о Григории Савченко.

— Уехал он домой недавно, — получил ответ.

Подошел дежурный, спросил о цели моего прибытия.

— Разрешите по палубам пройтись.

Дежурный вскинул голову от удивления:

— Не положено. Палуба — не место для прогулок.

— Знаю, но я проститься пришел. Служил я на «Гангуте».

Дежурный смягчился, но документы все же проверил.

В сопровождении дежурного я молча шел по палубе. Краснофлотцы, занимавшиеся своими делами, с любопытством посматривали на меня: мол, что этому пехотинцу тут понадобилось. Я был доволен, что дежурный проявлял такт, ни о чем не спрашивал, не мешал предаваться воспоминаниям. Только на баке, когда я остановился и стал оглядывать колокол, спросил:

— О чем-то напоминает?

— Да, — как сквозь сон ответил я и, помолчав, добавил: — Ночью в пятнадцатом году бил в него. Во время нашего восстания.

— Вон как! Интересно! Доложу комиссару, может, расскажете об этом морякам?

— К сожалению, не могу. На поезд опоздаю. Спасибо вам за содействие, товарищ дежурный. — Я взял под козырек, он пожал мне руку.

— Жаль… Извините за придирчивую проверку.

— Как раз этот порядок мне больше всего и понравился. Уезжаю с верой, что линкор полностью возродится.

Отдав честь кораблю, я быстро направился по трапу.

Не скрою: настроение у меня было неважное. Казалось, с военной службой прощаюсь навсегда. Что-то скребло на душе.

В вагоне забрался на верхнюю полку, принялся читать брошюру о продналоге. Она увлекла. Ленин оценивал строительство мирной жизни в условиях разрухи как самый тяжелый фронт. Значит, военный опыт пригодится, не место унынию, в пору засучивать рукава.

Война!.. Весть о ее начале застала меня в Москве, на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке[75]. Я сопровождал группу (сто человек) передовиков колхозного производства Пинской области. Возбужденные, мы вошли на территорию выставки, предвкушая, сколько всего увидим и узнаем за предстоящую неделю.

Увы, не довелось. Полюбовались лишь сказочными фонтанами да постояли у павильона сельхозтехники. Трансляция мажорной музыки вдруг оборвалась. На нас обрушилось сообщение о нападении фашистской Германии.

Домой возвращались в товарных вагонах. Поезд уходил от столицы все дальше на запад. Вот и узловая станция Лунинец. Это уже наша область. Еще немного, и мы будем в Пинске. Выйдя из вагонов, люди оживленно обсуждали предстоящие встречи с родными и близкими. Но в небе послышался нарастающий гул. Вскоре мы увидели немецкий самолет. Прежде чем успели о чем-то подумать, с него полетели воющие бомбы — одна, другая, третья… Сотрясая землю, они разорвались на путях. Вокруг все заволокло дымом.

Когда «юнкерс» скрылся, мы поднялись, но не все. Несколько человек оказались убитыми и раненными. Поблизости пылало какое-то деревянное строение.

Маршрут эшелона на этом закончился. Мои подопечные решили идти пешком — кто до Пинска, кто до своих деревень. У меня в кармане лежал военный билет с указанием звания: старший политрук запаса. Твердо говорю себе: пришел конец запасу! Прощаясь с уходящими в Пинск товарищами, попросил их зайти в облисполком и передать заведующему земельным отделом А. Е. Клещеву, что его заместитель отправился воевать. Пусть известит об этом мою жену.

В Луненецком горвоенкомате скопилась очередь, еле пробился к столу. Ответ получил короткий: по Указу Президиума Верховного Совета СССР мобилизации подлежат военнообязанные, родившиеся с 1905 по 1918 год. А мне уже было 52.

— Иду добровольцем, отправьте в Балтфлот!

— Этих вопросов мы не решаем, поезжайте в Смоленск, — услышал в ответ.

Вышел на улицу огорченным. А тут выясняется еще одна неприятность: телефонная связь с Пинском оборвалась. Задумался о жене. С четырьмя детьми она… Может, поспешить к ней на помощь? Успокаивал себя: если что — в беде не оставят.

Поезда не отправлялись, пришлось идти пешком. Не стану описывать всех мытарств, в пути случалось всякое — и под обстрел фашистских истребителей попадал, и в лапы лазутчиков чуть не угодил, и свои для установления личности задерживали. Наконец по дороге попалась попутная военная автомашина, подвезла.

В Смоленск прибыл, словно повидавший фронт. Оглядываю здание вокзала — как оно побито! Значит, и здесь свирепствовал воздушный противник. Не привлекательно выглядел и город. На его улицах — разбитые и обгорелые дома.

В горвоенкомате было множество людей с повестками в руках. К военкому не пробиться. Во дворе оказались и такие, как я, — добровольцы. Один из них предложил пойти в штаб Западного фронта, через него легче получить направление. Штаб размещался в доме, окруженном большим садом.

В глубине сада толпились люди около стола, за которым сидели работники штаба. Мы пристроились к очереди. Оформление шло быстро, тут же в саду происходила экипировка. Новобранцы становились в строй. Передо мной оставалось несколько человек, я уже держал наготове военный билет, как вдруг раздалась команда:

— Батальон, строиться!

Командиры, сидевшие за столом, поднялись и объявили:

— Остальным записаться у комбата.

Комбат записал наши фамилии, мы наскоро переоделись и встали в строй. Батальон двинулся через город на запад. Так в третий раз я стал добровольцем. При этом не назвал своего воинского звания, числился рядовым.

Батальон некоторое время держал оборону, потом вынужден был отходить. Помню, изнуренные отступлением, мы улеглись спать во дворах Ярцева, выставив охрану. Ночью нас подняли по тревоге. В город с грохотом ворвались немецкие танкетки. Они застрочили из пулеметов, а мы по ним стреляли из винтовок.

Танкетки на большой скорости носились по улицам, ослепляли фарами. Явно брали на испуг. Конечно, опыта борьбы с ними у нас еще не было. Дрались как могли, и в конце концов пришлось оставить город. Отходили измученные, усталые, унылые… Отступали тяжело. Ох как тяжело!

В Вязьме находился штаб 24-й армии. Я зашел в политотдел, представился. Работник политотдела, проверив мои документы, сказал:

— Цепляй на петлицу шпалу, старший политрук. Будешь комиссаром аэродромного батальона.

И вот я в Сухиничах Калужской области. Невдалеке от города батальон создавал полевой аэродром. Мы расчищали взлетно-посадочную полосу, рулежные дорожки, сооружали стоянки самолетов, землянки для хранения горюче-смазочных и других материалов.

Работали, что называется, не покладая рук, ложились отдыхать лишь на три-четыре часа в сутки. Всем хотелось ускорить строительство аэродрома с тем, чтобы красноармейцы смогли почувствовать поддержку краснозвездной авиации.

Используя минуты отдыха, я проводил политинформации и беседы, старался поднять у бойцов настроение.

А обстановка на фронте становилась все сложнее. К нам то и дело поступали сведения о продвижении противника на восток. Фашистские самолеты-разведчики все чаще и чаще появлялись над нами. «Пронюхали, гады!» — ругались бойцы-строители. Так оно и было. После воздушной разведки наш полевой аэродром, не успевший войти в строй, начали бомбить «юнкерсы».

В один из воздушных налетов врага осколок бомбы пропорол мне голень правой ноги. Попал я в эвакогоспиталь, размещавшийся в Сухиничах. Раненых в нем собралось немало, все негодовали, досадовали, что выбыли из строя, рассказывали о геройстве наших войск, застигнутых врасплох. При этом, конечно, доставалось и начальству: куда оно смотрело?!

В эти госпитальные недели в памяти невольно проплывали годы мирной жизни.

Вспомнился Тотемский уезд, где я после демобилизации работал уполномоченным по сбору продналога, потом инструктором уездного отделения потребкооперации. Часто ездил по селам и деревням, встречался с бедняками и середняками, организовывал общества потребкооперации. Моим неизменным спутником в поездках была ленинская брошюра о продналоге — подарок Петроградского красноармейского университета. Она помогала разъяснять крестьянам суть экономической политики партии, вести хлебозаготовки, организовывать отправку зерна голодавшему Поволжью, бороться со спекулянтами, стремившимися нажиться на голоде.

Крестьяне охотно объединялись в потребительскую кооперацию. Через нее они приобретали ситец, обувь, спички, соль, мыло, керосин, другие остро необходимые промышленные товары. Вместе с тем кооперативные формы позволяли сбывать сельскохозяйственную продукцию — молоко, яйца, масло, мясо, в которых нуждалось городское население. Крепла смычка города и деревни. Все это способствовало развитию коллективистских начал в жизни крестьянства.

Не могу не рассказать о незабываемой экскурсии на первую Сельскохозяйственную выставку. Это было в 1923 году. Меня премировали путевкой на нее как активиста кооперативного движения.

И вот мы, группа вологжан, в Москве, прошли мост через Москву-реку. Перед нами — поле и павильоны (примерно это территория нынешнего Парка культуры и отдыха имени А. М. Горького). Направо — экспонаты советской деревни, свидетельствующие о том, чего она добилась за два неполных года нэпа. Есть на что поглядеть. Тугие снопы пшеницы и ржи, толстые стебли кукурузы с початками, в мешках зерна крупяных, потом ряды овощей. Чего только нет — арбузы, дыни, помидоры, огурцы, капуста, картофель, лук, чеснок…

Осматривая все это, я невольно вспоминал красноармейский университет, где мы иногда прикидывали, сколько лет потребуется, чтобы покончить с недоеданием. И вот уже многие трудности позади. До чего ж мудро поступила партия, введя нэп!

Перешли на левую половину выставки, где представлена сельскохозяйственная техника: автомобили, тракторы, уборочные агрегаты — глаза разбегались. Но все это, к сожалению, произведено иностранными фирмами — японскими, германскими, французскими, итальянскими, американскими, английскими, австрийскими. Когда-то и у нас это будет…

При выходе к центру выставки заметили крытую машину, шедшую тихим ходом. Мы остановились, чтобы пропустить, а когда она поравнялась с нами, увидели (глазам своим не поверили) Владимира Ильича Ленина! Рядом с ним сидели две женщины (это были Надежда Константиновна и Мария Ильинична). Мы не сводили глаз с вождя, пока машина проплывала по людскому коридору. Рассмотреть как следует не успели, но болезненность лица заметили.

Все равно обрадовались. Ведь в печати сообщалось о болезни Владимира Ильича. Значит, он поправляется. Приехал посмотреть на первые достижения. Его лечащий врач отмечал:

Вспомнились события первой пятилетки: индустриализация страны, коллективизация сельского хозяйства… В то время я состоял членом правления Колхозсоюза Северного края (в состав края входили территории нынешних Архангельской и Вологодской областей и Коми АССР), работал в аппарате крайкома партии. Какие же это были годы! Идеи социализма все глубже проникали в умы и сердца людей, воплощались в большие дела. Советские патриоты — и молодежь, и ветераны, и мужчины, и женщины — ударным трудом крепили экономическое и оборонное могущество государства. Теперь-то всем ясно: без современной промышленной базы, без колхозов и совхозов было бы немыслимо одержать верх над таким сильным противником, как фашистская Германия.

Нам приходилось, что называется, одной рукой держаться за фабричный станок или плуг, а другой — за винтовку. Мы звали юношей и девушек в кружки Осоавиахима, но и сами работали в кружках, учились военному делу.

Какое-то время мне довелось быть комиссаром сбора допризывников, готовящихся к службе на кораблях Военно-Морского Флота. Ребята увлекались рассказами о «Гангуте», об участии моряков в Великой Октябрьской социалистической революции. Чувствовалось, хотят быть похожими на героев Октября. И тут я еще раз убедился: нам, ветеранам, растет прекрасная смена.

По завершении сбора меня ожидало заманчивое предложение — учиться во Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени К. А. Тимирязева. Задумался: тяга к знаниям сохранялась, но годы… Уже перевалило за сорок.

Впрочем, не зря же говорят, что учиться никогда не поздно. И я поехал в Москву.

Во время учебы был нештатным пропагандистом Октябрьского райкома партии столицы. Выступал на заводах, в учреждениях и учебных заведениях. Любил бывать в красноармейских казармах и лагерях. Обычно перед встречей бойцы исполняли песню о 30-й дивизии, а потом слушали меня, участника событий, о которых они пели.

Во второй половине 30-х годов (после окончания академии я работал в Омской области) мы трудились вроде бы спокойно: выращивали хлеб и технические культуры, загружали элеваторы, отправляли в центральные районы страны хлебные эшелоны, строили животноводческие фермы. Жизнь колхозников с каждым годом становилась все более обеспеченной. Но международная обстановка оставалась тревожной. Фашистская Германия и милитаристская Япония все более наглели.

И нас, ветеранов, время от времени призывали в армию. В период событий на озере Хасан меня вызвал облвоенком и объявил о назначении комиссаром питательного пункта на железнодорожной станции.

Питательный пункт был оборудован в Омске давно, он функционировал в периоды призывов и демобилизаций. Тут был продовольственный склад, кухня с шестью или восемью котлами, а также спальное помещение для обслуживающего персонала. Начальник пункта (офицер-танкист) ознакомил меня с личным составом — врачом, пропагандистами (их было трое), с красноармейцами-поварами, с музыкантами духового оркестра.

В связи с событиями на Хасане роль пункта возросла. Через Омск проходили воинские эшелоны. Мы их встречали с музыкой, без какой-либо задержки кормили горячей пищей, проводили политинформации.

Питательный пункт функционировал более четырех месяцев. Наш коллектив добросовестно выполнил свой воинский долг.

Вернулся на прежнюю работу в земельный отдел. Но не прошло и года, как опять вызывает облвоенком: поступило предписание об отправке меня в Хабаровск.

— Снова нас провоцируют японские империалисты, — пояснил военком.

Я чертыхнулся в адрес агрессоров и — домой.

— Ну, Клава, вынимай гимнастерку.

Жена ахнула: уж не война ли?

— Пока нет, но пахнет ею здорово, — ответил я и шутливо пояснил: — Не дошел в гражданскую до Дальнего Востока, теперь приходится компенсировать.

В Хабаровске представился комиссару Амурской Краснознаменной военной флотилии А. А. Матушкину. Тот побеседовал со мной, узнал про мою службу на флоте и предложил должность комиссара монитора «Ленин». Комиссар флотилии проинформировал меня об обстановке: японская армия вторглась в дружественную нам Монголию, захватила нижнее течение реки Халхин-Гол.

И вот я подошел к низкобортному кораблю с малой осадкой. Часовой у трапа задержал, окинул взглядом мою пехотинскую форму, вызвал дежурного.

Встретился с командиром. Капитан-лейтенант из молодых, подтянут, начищен. Заключив, что я призван из запаса, не знаю флота, начал объяснять условия службы на мониторе.

— Само слово «монитор» английское, — сказал он. — По-русски это значит — контролирующий. — Наш бронированный, имеет на вооружении три орудия. — И указал его данные.

— О, не ожидал такого крупного калибра, — вставил я.

— Выходит, вы служили на флоте, — немного смутившись, проговорил командир, — а я вам объяснять пустился.

— Ничего, не лишне напомнить.

Мне понравилось, что командир хорошо знал боевой путь корабля. Рассказал, как монитор громил белогвардейских мятежников в Благовещенске, семеновские банды в Забайкалье, калмыковцев на Уссурийском фронте, участвовал в штурме Волочаевской сопки. А осенью 1929 года в составе Амурской флотилии монитор участвовал в боях под Лахасусу и Фугдином. Вместе с красноармейцами 2-й Приамурской стрелковой дивизии моряки разгромили вражескую группировку войск и потопили чанкайшистскую Сунгарийскую флотилию. Настроение у личного состава монитора было боевое. На митинге, посвященном событиям, экипаж единодушно заявил:

— Захватчикам дали достойный отпор на Хасане, они получили его на Халхин-Голе. Получат и на Амуре — пусть только полезут.

В условиях полной боевой готовности проходила учеба личного состава. Находясь у орудий и пулеметов, моряки совершали походы по реке, проводили стрельбы, бдительно несли дозорную службу. Этому способствовала целеустремленная работа партийной и комсомольской организаций.

Личный состав внимательно следил за событиями на фронте, вначале с некоторой тревогой, а потом с радостью. Добрые сообщения вдохновляли нас. Люди буквально рвались в сражения, хотелось проучить самураев за наглые провокации, показать им, что Советский Союз — это не прежняя Россия, на которую они по-воровски нападали.

После разгрома японских вояк у Халхин-Гола напряженность некоторое время сохранялась, но постепенно боевая и политическая подготовка входила в нормальную колею. Поздней осенью 1939 года, когда Амур начало сковывать льдом, мне объявили о демобилизации. Вышел я к людям, поблагодарил за совместную службу и, не теряя времени, поспешил в Омск.

За месяцы, проведенные в отрыве, скопилось немало неотложных дел. Наметил поездки, связанные с подготовкой к посевной кампании, с дальнейшим укреплением колхозов. Но работать пришлось недолго. Вызвали в обком, сказали:

— Вы, товарищ Иванов, отобраны для работы в западных областях Украины и Белоруссии. Поезжайте в Москву, там получите назначение.

Я был направлен в Белоруссию. В ЦК КП(б) Белоруссии нас ознакомили с пятью вновь созданными западными областями. Мой выбор пал на Пинскую область. Согласился работать там, хотя должность и ниже той, что занимал в Омске, — заместитель заведующего земельным отделом облисполкома.

— Заведующий там Клещев Алексей Ефимович, — уважительно пояснили мне.

Я почему-то представил, что он моего возраста, а может, даже постарше, и немного удивился, когда увидел в кабинете еще молодого человека. Поднялся ко мне из-за стола с протянутой рукой:

— Давайте знакомиться.

Чувствуется, Клещев немного смущен. Наверно, не такого пожилого ожидал к себе в замы. Высокий, плечистый красавец — голубые глаза, белое лицо, большой лоб. Белорусы, с которыми мне приходилось общаться, были светловолосыми, а этот брюнет. Оказывается, у этого тридцатипятилетнего руководителя за плечами немалый опыт: возглавлял сельский Совет в Полесье, активно участвовал в коллективизации, был директором МТС.

Мы сразу нашли общий язык. Клещев сообщил, что весенне-посевная кампания прошла неплохо. Всходы зерновых повсеместно дружные, радующие.

— Жаль, маловато на полях бываю, — пожаловался он. — Текучка и бумаги к кабинету приковывают. Еще не всюду и колхозы созданы.

Мы условились большую часть времени проводить не в кабинете, а на местах, распределили между собой обязанности. Задумок было немало. Одна из них — осмыслить опыт колхозного строительства, опыт возделывания культур, накопленный передовыми хозяйствами страны и представленный на выставке в Москве. Но, как уже знает читатель, все наши планы оказались перечеркнутыми войной.

Жарким июльским днем наш госпиталь погрузили в эшелон. Значит, войска опять отступали. Было горько на душе. Ведь и до Москвы оставалось не так уж далеко. Примешивалось какое-то чувство вины: люди воюют, а ты на койке валяешься…

Нас привезли в город Горький, где окружили заботой, которую мы почувствовали уже на вокзале. К прибытию эшелона были поданы новенькие автобусы. В них доставили в госпитальное здание — добротное, с чистыми и светлыми палатами. Трогало чуткое отношение медицинского персонала — врачей, сестер, нянь… Оно, это отношение, помогало не хуже мази.

И все же рана моя заживала плохо — то ли возраст сказывался, то ли острые переживания. Поправился лишь к концу сентября.

По излечении группу политработников направили в Москву. В Главном политуправлении РККА нам сказали: «Будете в резерве» — и направили в общежитие на Донском проезде. Там уже находилось несколько сот политработников, большинство прибывших из госпиталей. Были и выходцы из окружения. Я поинтересовался внутренним распорядком.

— В любую минуту быть готовым — вот и весь распорядок, — ответили мне. — Днем и ночью могут вызвать.

В те дни начиналась битва под Москвой. В ожидании назначения мы участвовали в поддержании порядка в городе, несли патрульную службу, выполняли другие задания.

Однажды во время дежурства на улице меня кто-то окликнул: «Товарищ Иванов!» Обернулся в удивлении — бывший работник Пинского обкома партии. Хоть и мало мы с ним были знакомы, поздоровались тепло. Он ошеломил меня новостью: в Москве находится Клещев. Остановился в гостинице «Москва».

Я взволновался: крайне необходимо встретиться, быть может, он что-то знает о моей семье. Откладывать встречу не хотелось, особенно когда обкомовец сказал, что Клещев не сегодня завтра собирается уезжать.

— Идите немедля, — сказал старший нашей группы Парфенов. — Управимся без вас.

Как на крыльях влетел я в номер гостиницы, указанный администратором. Алексей Ефимович страшно удивился моему появлению. Мы обнялись. Конечно, первый вопрос задаю о семье. Он печально взглянул на меня, со вздохом ответил, что, к великому сожалению, ничего о ней не знает.

— Видите ли, обстановка в Пинске, как, впрочем, и во всей приграничной полосе, была крайне сложная и тяжелая. Партийно-советскому активу пришлось сразу же взяться за оружие, были сформированы боевые отряды.

Клещев рассказал, как вместе с частями Красной Армии эти отряды, одним из которых командовал он, защищали город. Бились на площадях и улицах, пока не оказались в окружении. Клещевский отряд прорвал вражеское кольцо, добрался до моста через Пину и сумел его заминировать, а потом и взорвать. Отряд насмерть бился с гитлеровцами, в живых остались единицы… Вдвоем они пробирались из тыла, потом Клещев остался один. Под Воронежем вышел к своим. Его доставили к командиру дивизии. Каково же было удивление, когда комдивом оказался тот, с кем отряд оборонял Пинск.

Помолчав, Клещев произнес:

— Мне кажется, семьи всех работников обкома и облисполкома успели эвакуировать. Через ребят постараюсь разузнать. Куда вам сообщить?

— Не знаю, Алексей Ефимович. Мы ведь сейчас, как в той матросской песенке: «Нынче здесь, завтра там».

— Да, это так. Откровенно говоря, Дмитрий Иванович, я из отдела партизанского движения Западного фронта мечтаю перебраться на Пинщину. По опыту знаю: огромный ущерб фашистам можно наносить с тыла. Огромный!

Клещев осуществил свой замысел. После войны я узнаю, что, став секретарем Пинского подпольного обкома партии, он явится организатором партизанской «шлюзовой войны». Один за другим его отряды взорвут шлюзы — Овзичский, Ляховичский, Радогощский, Дубовой и Переруб, лишая противника коммуникаций. За смелые партизанские действия генерал-майору Клещеву будет присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Потом он станет Председателем Совета Министров БССР.

В Москве, в Главном управлении канала Москва — Волга, работал гангутовец К. И. Пронский — тот, что командовал Северодвинской флотилией, а потом был комиссаром Кронштадтской морской базы. При первой же возможности я поехал к нему.

— Пронский добровольцем ушел в народное ополчение, — сказали его сослуживцы.

Что ж, узнаю характер гангутца. Пронским я и впрямь гордился. Старше меня на четыре года, он ушел добровольцем на фронт. (Позже станет известно, что Константин Иванович с честью сражался на войне около трех лет, был отмечен наградами и был демобилизован по инвалидности.)

Возвращаясь в общежитие, я глубоко задумался: сколько же можно находиться в резерве? Не проходит дня, чтобы кто-то из ожидавших не получал назначения. В резерв поступали новые люди, а меня словно забыли!

Нас подняли по тревоге вечером. Я подумал, что посылают на передовые позиции под Москвой. Но нас привели на… Ярославский вокзал. Здесь вручили железнодорожные билеты на Шадринск. Мы пожимали плечами.

— Командованию виднее, — сказал провожавший нас представитель управления кадров.

В Шадринске мы несколько месяцев учились на краткосрочных курсах переподготовки политработников и только в январе 1942 года снова возвратились в Москву.

На этот раз ожидать пришлось недолго. Нас подняли ночью, отвели на Ленинградский вокзал, посадили в товарные вагоны, и эшелон тронулся. Шел без остановок.

Миновали Калинин, Бологое, еще ряд станций. Наконец эшелон остановился в Малой Вишере (ее освободили в ноябре 1941 года в результате Тихвинской операции).

Встретивший на станции политработник привел нас в клуб. Здесь с нами беседовал генерал А. И. Запорожец — уполномоченный Ставки и член Военного совета Волховского фронта. Оперевшись ладонями о стол, он рассказал о положении дел в войсках, для укрепления которых мы и прибыли.

Меня сразу же направили в санитарное управление фронта. Военком управления Макаров предложил мне должность комиссара обсервационного пункта. Не хотелось разлучаться со своей группой, уходившей на передовые позиции. Об этом я и сказал военкому.

— Пункт — тоже передовая позиция, — пояснил Макаров.

— Неужели инфекционная эпидемия? — обеспокоенно спросил я.

— Нет, до этого не дошло. Но требуется обстоятельная профилактика.

Пришлось согласиться. Обсервационный пункт развертывался в местечке Парахино, недалеко от железнодорожной станции Окуловка. Начальника пункта еще не подобрали, и его обязанности в первое время легли на меня.

Пользуясь предоставленными правами, мы проверяли личный состав проходящих эшелонов — осматривали каждого воина, его гигиеническое состояние, измеряли температуру. В необходимых случаях всю одежду пропускали через газокамеру.

Невольно вспоминался колчаковский фронт, штабеля тифозных трупов. Как о страшном враге говорили мы тогда о вшивости. Ныне же у нас было немало средств борьбы. Но бдительность нужна. И коллектив обсервационного пункта это сознавал, трудился с большим напряжением. Врачи и санитары, начальники эшелонов спешили на фронт, а тут участились не только налеты фашистской авиации, но и медосмотры.

Прошли морозы, опасность тифа миновала. Солнце пригревало, хотя снег еще держался. Шел к станции и думал: обсервационный пункт закрывается, буду проситься на горячий участок. Мои думы прервал резкий гул самолетов. Тут же начали падать бомбы, воздушной волной меня бросило в снег. Показалось, что греюсь у печки, теплота приятно растекалась по телу.

Сколько лежал на снегу, не знаю, сознание покинуло меня. Уж потом фельдшер — комсомолец Коля Глазкин рассказывал, как подобрал меня, истекавшего кровью, и на повозке доставил в госпиталь. В пути делал перевязки, стараясь остановить кровотечение, и, так как это не удавалось, сильно засомневался, что я выживу.

После обработки ран мне вроде бы стало полегче, но не надолго. Вскоре появились дикие боли, от которых я стонал, временами теряя сознание. Врачи-хирурги обнаружили, что в правой ключице глубоко засел осколок, а еще один, небольшой, — в области почек.

Меня выходили. Пролежал, правда, более трех месяцев. Почувствовал, что могу вернуться в строй. Однако в августе ко мне привязалась паршивая хворь: все тело вдруг покрылось фурункулами. Перебинтовки лишь на короткое время давали облегчение. Ничего другого врачи не находили. Между тем все сроки пребывания в госпитале прошли. Объявил:

— Выписывайте! Неважно, что забинтованный!

Меня назначили комиссаром небольшого, на 200 человек, госпиталя № 1176. Начальником его был старший лейтенант медицинской службы Волков. В беседе со мной он сказал:

— Латинское слово «госпиталис» означает «гостеприимный». Вот такими хозяевами и надобно нам быть.

Раненым действительно создавались условия, хоть чем-то напоминавшие домашние. Я как мог тоже работал в этом ключе — ходил по палатам, подсаживался к тяжело раненным, успокаивал, помогал составлять письма на родину, справлялся, каков аппетит, хорошо ли сделаны перевязки.

По утрам обычно зачитывал в палатах сообщения Совинформбюро, отвечал на вопросы. Вечерами демонстрировались кинофильмы. В хлопотах и заботах забывал и о своих фурункулах, только к вечеру шел на перевязку.

Вскоре меня перевели в другой госпиталь (№ 1987), более крупный, вмещавший до двух тысяч коек.

Ежедневное поступление раненых и отправка их в тыл прибавляли забот. Но майор медицинской службы Григорий Ноевич Липниц, высокорослый, с умным взглядом серых глаз, управлял госпиталем уверенно.

Я подошел к госпиталю в тот момент, когда около него остановились две машины с ранеными. Майор, как мне показалось, небрежно подал мне руку, тут же отвернулся, обратив все внимание на раненых. Сразу определял степень ранения и в зависимости от этого отдавал распоряжения врачам и санитарам:

— Разместить на первом этаже!.. Этого можно повыше.

Тут же распоряжался, какую помощь оказать.

Спокойствие, неторопливость, четкость и знание дела чувствовались в каждом его жесте, указании. Лишь когда разгрузка была окончена, подошел ко мне, внимательно оглядел:

— Ну, давайте знакомиться, товарищ капитан.

Я назвал свою фамилию, имя, отчество.

— Так, так, Дмитрий Иванович. А почему в бинтах? Надо же, увидел: я их прятал, но из-под манжет проглянули.

— Давайте с перевязки и начнем знакомство, — улыбнувшись, сказал он и повел на осмотр. Пока осматривал и перевязывал, расспросил о моих двух ранениях, о фурункулах. Успокоил, заверив, что скоро все пройдет.

И тут же рассказал, какие задачи выполняет эвакуационный госпиталь. В него прибывают тяжелораненые и больные, получают медицинскую помощь и проходят подготовку к эвакуации в глубокий тыл на лечение. Обслуживающий персонал — врачи, медсестры, санитары, водителя автомашин — находится в постоянной готовности к приему и отправке.

Григорий Ноевич всюду успевал побывать — на приеме новой партии, на отправке тех, кому раны обработали, на всех этажах и в палатах, на совещании врачей и медсестер.

Прием и отправка шли как по конвейеру. Как правило, раненый находился в нашем эвакогоспитале 15–20 часов. Начальник строго требовал от врачей и медсестер в это короткое время произвести тщательную обработку ран, так, чтобы по пути в тыловой госпиталь не наступило ухудшение.

В дни ожесточенных боев люди госпиталя спали не более двух часов в сутки. Едва успевали отправить в тыл обработанных раненых, как поступала партия новых, за нею еще и еще. Мы боролись за жизнь буквально каждого воина. Это — наш долг, наша честь, не переставал напоминать начальник госпиталя.

В тяжелой борьбе за жизнь воинов мужал и сплачивался коллектив госпиталя. Фронтовые невзгоды сближали людей. У нас не было случаев пререканий или неуважительного отношения друг к другу. Ежедневно по утрам проводились планерки. Обычно я информировал о положении на фронте, а потом начальник ставил задачу на день. Его собранность и четкость проявлялись и здесь. Говорил коротко и конкретно, требовал оперативных действий. После планерки врачи и медсестры тотчас расходились по своим участкам, делали перевязки, начиналась погрузка раненых в санитарные машины.

Липниц старался взглянуть на каждого, лично убедиться, выдержит ли дорогу. Отправка происходила в точно установленное время.

Мне, как политработнику, не хватало времени. Приходилось проверять пищеблок, продсклад, кухню, а главное — быть среди раненых, поддерживать их настрой. Нелегкое это дело — доводить до людей сводки Совинформбюро. Положение на фронтах в то время оставалось тяжелым. О нас часто сообщалось лаконично: «На Волховском фронте без существенных перемен» или «Шли бои местного значения». Но раненые-то хорошо знали, что скрывалось за этими словами, — бои без жертв не бывают.

Раненые, как правило, крайне остро реагируют на все неполадки, особенно на потери в войсках. Бывает и так, что свою раздраженность переносят на политработника — дескать, рассуждать-то легко, а каково там, на передовой, Однажды во время моей беседы с койки раздался голос:

— Попробовали бы сами…

И второй поддержал:

— Вот именно!

Я задумался, как ответить. Ведь передо мной тяжелораненые, острое словцо им не бросишь. Выручил начальник госпиталя, появившийся на пороге. Он был в соседней палате, видно, услышал наш разговор. Григорий Ноевич молча обошел койки, проверил перевязки и, оказавшись на середине комнаты, вдруг сказал:

— Между прочим, товарищи, наш замполит вышел уже на третью войну. Добровольно. Дважды ранен фашистами. С него и сейчас еще не все повязки сняты.

И, заметив, как раненые повернули головы в мою сторону, неторопливо пошел в следующую палату. С минуту стояла тишина, потом послышались голоса:

— Извините, товарищ капитан!

— Сказать бы вам надо было самому…

В госпитале я встретил раненых, семьи которых оказались в районах, временно оккупированных врагом. Посочувствовал им, сказал, что и сам в таком же положении — жена и четверо детей остались в Пинске.

А что, если написать в Омск? Возможно, что семья вырвалась из Пинска и сочла разумным поехать в тот город, откуда выезжали в Белоруссию… Какова же была моя радость, когда недели через три я получил ответ от жены! Спаслись, но не без большой беды: в сутолоке эвакуации потерялся младший сынишка Толя.

Успехи наших войск под Сталинградом окрылили воинов. До чего ж радостно стало ждать сообщения Совинформбюро! Медперсонал аплодировал, раненые поднимались с коек, выкрикивали «ура». Всюду выражалось мнение, что гитлеровцам не вырваться из стального капкана, что вслед за успехом на Волге последует победа под Ленинградом… Кажется, и боли отступали, и раны быстрее заживали. При осмотрах и отправках раненые спрашивали:

— Скажите, доктор, буду в строю?

Липниц отвечал откровенно. Если видел надежду, говорил:

— Безусловно.

Если сомневался, объявлял:

— Все зависит от вашего организма. Выполняйте госпитальный режим.

Или:

— В тыловых частях сможете.

Привык я к людям в белых халатах, словно родными стали. Гордился причастностью к борьбе за сохранение жизни воинов. Конечно, было бы лучше, если бы я обладал медицинскими знаниями. Агроном по образованию, я знал лишь, как и чем лечить злаковые растения.

В марте 1943 года меня вызвали в политотдел тыла и объявили о назначении заместителем начальника по политчасти подвижного вещевого склада фронта. Я пожал плечами: мол, воля ваша. Начальник политотдела объяснил: дело связано с огромными материальными ценностями и мне, как бывшему работнику крайкома партии, имеющему опыт хозяйственной работы, оно будет по плечу.

Заехал в госпиталь, чтобы взять личные вещи и попрощаться. Г. Н. Липниц вручил мне боевую характеристику, в которой содержалось немало теплых слов. Мы крепко пожали друг другу руки. (Безмерно буду опечален, когда после войны узнаю, что Григорий Ноевич, вернувшись в родной Калинин, безвременно скончался. Сколько бойцов спас он от смерти!)

Склад размещался в тех же Боровичах, что и госпиталь. Его начальник, капитан административной службы Лазарев, показал мне складские помещения — длинные железнодорожные пакгаузы. В них еще хранилась зимняя одежда и обувь. Правда, уже не так много. Подходившее пополнение приходилось одевать в полушубки и валенки. (Хоть днем солнце и пригревало, ночи были морозные.)

Через несколько недель в складе началась горячая пора. Поступили вагоны с летним обмундированием. Надо было произвести его учет, сортировку, комплектование. На политинформациях шла речь об ответственности работников склада за сохранность вещей. Мы напоминали советские законы, карающие за расхищение государственной собственности.

Вопрос о сохранности имущества оставался в центре внимания и при сборе зимних вещей. Из частей на склад доставляли полушубки, телогрейки, фуфайки, шапки, валенки — в большинстве своем требовавшие большого или малого ремонта. К сожалению, находились лица, готовые поживиться народным добром. А кое-кто из военнослужащих считал, что теплое обмундирование теперь вообще ни к чему (дескать, до начала зимы война закончится), Понятно, что против этих настроений надлежало выступить прежде всего политработнику. Мы провели партийные и комсомольские собрания, развернули широкую разъяснительную работу.

Все вещи пропускали через дезинфекцию и химчистку, а потом приступали к починке. Из местных женщин были созданы ремонтные бригады, которые производили работы по нарядам. А в октябре теплое обмундирование снова выдавалось частям. Собственно, мы почти обошлись тем, что было восстановлено, запрашивать новое обмундирование с центрального склада не пришлось. Таким же путем ремонтировалось летнее обмундирование, доставленное на склад после выдачи зимнего.

Я вошел в курс всех дел и, откровенно говоря, поколебался, когда мне предложили ту же должность в продовольственном складе. Кадровики разъяснили, что это наиболее острый участок тыловой службы. Вскоре я убедился, что это действительно так. Ведь накормить воинов фронта нужно в любой обстановке. Продовольствие не то что вещевое хозяйство, где все более или менее стабильно. Тут же идет постоянный поток продуктов — днем и ночью прибывают вагоны или колонны машин.

Разгрузка, как правило, происходит на узловых станциях или на перекрестке шоссейных дорог. А эти пункты на примете у вражеской авиации. Стервятники рыскали в небе, швыряли бомбы. Грузчицы (это были девушки или молодые женщины) с визгом кидались в заранее отрытые щели. Переждав налет, выходили к вагонам, нередко, прежде чем продолжить разгрузку, тушили пожар.

Прием продуктов по накладным преимущественно осуществлял сам начальник склада майор Ятагин — очень опытный хозяйственник, приходилось выполнять эти обязанности и мне. Склад был оборудован в лесу и тщательно замаскирован. Его территорию обнесли проволочным заграждением, выставлялись часовые, и, кроме того, на привязи были две злые собаки. Одна из них, по кличке Джек, волку подобна. Кроме красноармейца-собаковода, кормившего ее, никого к себе не подпускала.

Нашей первейшей задачей был строгий учет продуктов. Прием и выдача в полном соответствии с накладными! Беседы с личным составом обязательно сопровождались призывом — бережно обращаться с продуктами, ни грамма потерь! Постоянные проверки состояния мешков, ящиков, банок, бутылей и прочего тоже служили этой цели.

Регулярно принимали предупредительные меры против хищений. Охотники запустить грязную руку в склад находились. Правда, не у нас. Мне пришлось присутствовать на заседаниях трибунала, когда разоблачались дельцы, проникшие в продовольственные склады. Двух приговорили к высшей мере наказания — расстрелу.

Я с гневом рассказывал работникам склада об этих позорных явлениях. Страна напрягает неимоверные усилия, чтобы удовлетворить все запросы защитников Родины, а прохиндеи, пытаются воровать, спекулировать продуктами. Чем они лучше фашистов?!

В отдельном погребе под охраной находились мины. Это на случай отступления, чтобы в критическую минуту взорвать склад, не оставить его врагу. Когда об этом заходила речь, мы с Ятагиным сходились на одном: сделаем прежде все возможное и невозможное, чтобы спасти, вывезти продукты, и только при безвыходном положении взорвать.

К великому счастью, прибегать к этому не пришлось. Пришел черед и нам идти в наступление. Еще в январе 1943 года войска двух фронтов — Ленинградского и Волховского при содействии Краснознаменного Балтийского флота прорвали блокаду Ленинграда. Теперь же, встретив новый, 1944 год, войска опять продвигались вперед. 20 января они освободили Новгород, а 27 января полностью сняли блокаду города Ленина. Небывалый подъем духа взметнулся в наших лесных краях. Нам, работникам тыловых органов, прибавилось хлопот. Надо было подтягиваться вслед за наступающими войсками. Едва мы располагались в одном пункте, как перебирались в другой. Словом, грузили и разгружали. Больно было глядеть на наших девушек-грузчиц, таскавших на своих хрупких плечах тяжелые мешки и ящики.

Лучше всякого отдыха действовали на девушек и женщин сообщения Совинформбюро об освобождении городов и населенных пунктов. Многие из них были ленинградками. С какой радостью встретили они слова о том, что и наш фронт будет отправлять продовольствие в изголодавшийся город. Все готовы были сутками работать на погрузке. К весне мы отправили в Ленинград немалое количество семенного картофеля.

Войска шли дальше. Наш фронт стал 3-м Прибалтийским. Складу все тяжелее становилось поспевать. Отставали и тыловые части армий и дивизий. В связи с этим Военный совет фронта выпустил листовку, экземпляр которой сохранился у меня. Воспроизвожу то, что непосредственно относилось к нам:

Итак, темпы продвижения войск неизмеримо повысили требования к погрузочно-разгрузочным работам. Между тем женщины выбивались из сил. Как быть? В тот же день я сходил в политотдел, доложил о трудностях, и вот командование направило к нам в качестве грузчиков пленных немцев. Мы смогли тем самым освободить от тяжелого труда женщин. Где вы теперь, славные труженицы фронта? На всю жизнь запомнил вашу стойкость, она восхищала не меньше, чем мужество, проявленное в открытом бою.

Несколько сот немцев помогли ускорить работу. Трудились они честно и, надо сказать, напряженно. Были покладисты. Для их охраны выставлялось лишь два красноармейца с автоматами.

В ожидании очередного эшелона я как-то завел пленных в пустовавший зал вокзала. Решил провести политбеседу с помощью переводчика. Сказал, как русские солдаты братались с немецкими на фронте в 1917 году.

— Нет ли из вас тех, кто воевал еще тогда?

Получил ответ: «Найн». Оказывается, они ничего не слыхали о нашей революции. На вопрос, почему раньше не сдавались, отвечали вразброд, хотя склонялись к одному: порядок в армии строгий, нарушить его невозможно. И потом им все время говорили, что Красная Армия расстреливает пленных. Боялись. А теперь убедились, что их обманывали.

Я сказал, что, будь другая армия, за одно только горе, принесенное Ленинграду, пленные отплатили бы смертью. Но Красная Армия воспитана в духе интернационализма, уважения к трудящимся любой национальности.

Неоднократные беседы расположили немцев к откровенности. Из их рассказов я понял, что все они с юношеских лет прошли антисоветскую школу. Фашистская пропаганда восхваляла поход «Нах остен», всячески порочила Страну Советов. Солдаты лихо распевали «Зовет нас фюрер на войну!» и подразумевали СССР.

Эти пленные были теперь довольны судьбой и с упорством трудились на погрузке. Характерно, что продвижение на запад их не огорчало, а радовало. Оживленно разговаривали о доме. Неважно, что возвращаются на родину не победителями, а под конвоем. Все-таки живы остались.

Войска героически ломали оборонительные рубежи в Прибалтике, безостановочно шли вперед. Освободили Вильнюс и Таллин. И наш склад не отставал, снабжая воинов продовольствием. Своевременно перебазировался он и в освобожденную столицу Советской Латвии. Вышел я было в город взглянуть на Рижский залив, вспомнить далекое прошлое, а за мной бежит красноармеец со склада: «Вас вызывают в Политуправление фронта». Выходит, теперь не до воспоминаний.

Движение войск на запад продолжалось. Надо было и дальше не отставать от них.

На заключительном этапе войны мне довелось послужить еще на одном участке тыловой службы — на полевом автохлебозаводе (ПАХ-11). О его существовании я знал на Волховском фронте. Наш госпиталь получал на этом заводе хлеб. Я тогда не интересовался, кто и как его выпекает. Хлебопеки — малозаметные люди, не то что, скажем, машинисты и комбайнеры или разведчики, танкисты и автоматчики.

Но уже первое знакомство с заводом изумило меня. Весь 1-й Прибалтийский фронт, куда его передали, он снабжал хлебом. Каждые сутки выпекал по 50 тонн. И это не в стационарной пекарне, а в полевых условиях. Если склады перебазировать нелегко, то ПАХ еще сложнее.

Я прибыл на завод ранним утром 1 января, намереваясь прежде всего поздравить личный состав с Новым, 1945 годом, который по всем признакам должен принести нам победу. Но собрать людей не пришлось. В широком, очень длинном сарае люди копошились, как муравьи. Кто тащил кирпичи, кто укладывал их, кто нес глину и песок, кто ведра с водой. Начальника завода капитана Н. И. Бадягина на месте не оказалось (он был вызван начальником тыла фронта), руководил работами помпотех капитан Д. Д. Голиков, худощавый, с уставшим лицом.

— Спешим выложить печи, — пояснил он и улыбнулся: — Новогодний каравай испечем — на весь фронт хватит!

Оказывается, пять печей уже выложили, в четырех посажены буханки, одна печь подсыхает, а эта, шестая, выкладывается. Вскоре в сарае запахло соблазнительным ароматом хлеба.

— Наверно, в обороне было полегче управляться? — спросил я у помпотеха.

— Не сказал бы, — ответил он.

Голиков поведал, что на Волхове завод располагался в добротных бараках. Но вражеская авиация разбомбила их. Тогда выбрали местечко в глухом лесу. Возвели печи, но и тут «юнкерсы» не давали покоя. Дело в том, что дым от печей расстилался широко, демаскируя завод. В печи, правда, бомбы не попадали, но несколько пекарей было убито и ранено.

— А вы бы по ночам затапливали, — вставил я.

Помпотех добродушно засмеялся над моей неосведомленностью. Объяснил: хлеб приходится сажать в печь 10–12 раз в сутки, а каждая выпечка продолжается около двух часов.

— Во время наступления тяжеловато, конечно, перебазироваться, — заключил он, — зато почти без бомбежек. Не до нас теперь воздушным пиратам.

Дмитрий Дмитриевич Голиков показал мне заводское хозяйство. Мы проходили мимо печей, пышущих жаром. Из двух солдаты-пекари ловко вынимали румяные буханки, другие печи уже были наготове к посадке.

В конце сарая находился автопоезд.

— Это наш походный хлебозавод, — доложил Голиков. — С двумя печами. Удобен летом. Переезжаем с одного места на другое, а тем временем в котлах киснет тесто, и выпечку можно производить. Целая технологическая линия. Автопоезд имеет два тестомеса. На автомашине установлена динамо-машина с движком. Единственный недостаток походного — это малая производительность. Всего пять тонн в сутки. Зимой в походном лишь заквашиваем и месим тесто.

Мы вернулись к печной кладке. Теперь около нее трудился всего лишь один пожилой солдат, забрызганный желтой глиной. Поджарый, с морщинистым усталым лицом, он то и дело заглядывал в печь, внимательно осматривал стенки и пошлепывал ладонью кладку, словно она была живой.

— Ну как тут, товарищ Яблоков? — спросил помпотех.

Солдат обернулся к нам, глаза его радостно сияли.

— Принимайте, товарищ капитан. Готова. Иду мыться и — на тесто.

— Без вас замесят, Иван Михайлович, — уважительно произнес помпотех. — После завтрака отдохните.

— Не до отдыха, товарищ капитан. Как накалим все шесть — им только подавай. — И он покрутил головой, еще раз оглядывая печь.

— Вижу — хороша, Иван Михайлович.

Неторопливо, с достоинством солдат пошел по сараю.

— Чудотворец наш, подлинный чудотворец! — восторженно произнес капитан и, пока шли в столовую, рассказывал о нем. — Он и плотник, и жестянщик, и печник, и пекарь, на все руки мастер. Не представляю, как мог бы без него действовать наш ПАХ. Нынче вот всю ночь печи клал, и так всегда при переездах.

В столовой собрались солдаты моего возраста.

— Неужели помоложе на эту трудную работу не присылают? — спросил я у помпотеха.

— Присылали, и не раз, — разъяснил мне Голиков. — Только не выдерживают у нас молодые. Говорят: «На передовой и то легче».

После завтрака все тщательно вымыли руки и пошли месить тесто. Помпотех тоже засучил рукава, пояснив, что в дни перебазирования завод испытывает особую напряженность. Я последовал его примеру, хотя капитан посоветовал поначалу приглядеться.

— Можно и в ходе работы приглядеться, — ответил я.

Месить без тренировки было нелегко. Заломило мускулы рук, пальцы вяло захватывали тесто. Еще тяжелее было у печей, куда мы вечером прошли с Голиковым. Там люди обливались потом.

Около двух недель завод находился в одном и том же месте, и жизнь вошла в свою колею. День и ночь горели печи, люди сажали и вынимали хлеб, строго по накладным отпускали его соединениям, стараясь ни минуты не задерживать прибывшие автомашины.

Но вот содрогнулась земля от гула орудий, взрывов снарядов и бомб. Войска пошли в наступление (известное ныне как Восточно-Прусская операция), продолжавшееся три о половиной месяца. Большим экзаменом явилось оно и для личного состава нашего ПАХ. Переезды стали так часты, что с кладкой печей, при всей самоотверженности Яблокова и его учеников, не управлялись.

Оставалось одно — использовать немецкие пекарни в городках в поселках. С этой целью начальник завода капитан Н. Я. Бадягин выезжая вперед, подыскивал нужную пекарню, в которой завод временно и размещался.

Около домов мы видели брошенные перины, одеяла, на скотных дворах ревели недоенные коровы. Жители, перепуганные фашистскими главарями, объявившими, что Красная Армия поголовно уничтожает всех немцев, уходили с отступавшими войсками.

Помню первый поселок, где облюбовали пекарню. В ожидании муки Иван Михайлович Яблоков со своим неизменным усердием осматривал печи. С виду они были хороши. Полез в первую и обнаружил там боеприпасы — патроны и взрывчатку.

— Принимай «гостинцы»! — крикнул он, подавая находку.

И в остальных печах также были обнаружены заложенные боеприпасы. Трудно сказать, почему гитлеровцы их не взорвали — то ли не успели, то ли специально оставили в расчете на нашу неосмотрительность.

Последующие дни показали, что фашисты специально устраивали ловушки в печах. В одном поселке мы обнаружили хорошую пекарню. Еще до прихода машин Яблоков начал проверку пяти печей. Заметил — несколько кирпичей завалили под. Осторожно убрал их, влез внутрь, а там — связка гранат. Что делать? Оставлять ее нельзя и брать опасно (средняя могла быть на взводе). Превозмогая страх, солдат поднял ее и стал вылезать, стараясь не стукнуть о кирпичные стены.

Пока возился, в пекарню зачем-то зашел проезжавший по дороге генерал. При виде бойца, вылезшего из печи со связкой гранат, он крикнул:

— Неси за дом, бросай в овраг!

Яблоков затаив дыхание на носках вышел из пекарни и кинул связку вниз. Оттуда грохнул взрыв.

Генерал спросил фамилию, имя, отчество бойца и номер части. И он крепко пожал солдату руку.

Яблоков заслуживал похвалы. Он и потом вынимал гранаты из печей, а однажды извлек мину из трубопровода.

Таков наш пекарь-чудотворец, колхозник из Горьковской области. Недаром после войны к нему проявил интерес писатель С. С. Смирнов, который в одной из своих передач по телевидению подробно рассказал о его подвиге.

По примеру Яблокова пекли вкусный хлеб и другие бойцы завода — Андрусенко, Яковенко, Приятелев, Городец, Коломиец, Булаха. Да разве всех перечислишь!

Немецкие печи были газовыми. Они позволяли довести выпечку хлеба до 16 раз в сутки! Конечно, это стоило огромного напряжения. Мне тоже приходилось становиться к тестомеске. Во время штурма Кенигсберга личный состав трое суток не отходил от печей и котлов. Чтобы поддержать бодрость, лили на себя воду из ведер.

Задание командования по выпечке хлеба было выполнено. Солдаты-пекари гордились этим.

Наступление в Восточной Пруссии продолжалось. Наш 1-й Прибалтийский фронт вместе с 3-м Белорусским фронтом участвовал в разгроме Земландской группировки противника. Бои носили ожесточенный характер и продолжались до 25 апреля. В орудийный гром сухопутных войск вливались залпы орудий кораблей Балтийского флота, оказывавшего содействие фронтам.

Солдаты ПАХ по-прежнему трудились неустанно. Многие были отмечены орденами и медалями.

И вот воцарилась тишина, от которой отвыкли. Бойцы хлебозавода выстроились перед печами и, когда был прочитан поздравительный приказ об окончании войны, дружно прокричали «ура». Гордостью и счастьем сияли их лица. Ведь в Победе была какая-то частица и нашего ратного труда. Хлеб давал силу воинам, значит, он действовал как оружие.

На коротком митинге бойцы заявили: испечем каравай Победы! И выдали 50 тонн.

Как и в войну, к заводу подходили за хлебом автомашины. Без него и в мирное время не обойтись. Личный состав, правда, вскоре сменился: пожилые отправлялись по домам, их место занимала молодежь. Печи не гасли.

Возвращение домой волновало всех. Впереди долгожданные встречи с родными и близкими, новые радости и надежды. За войну люди истосковались по мирному труду. Одних тянуло в деревню, на колхозные и совхозные поля, других — на родной завод, в шахту. Многие думали о том, как осуществить юношескую мечту — продолжить учебу.

А земля страдала от ран. Их надо залечивать как можно быстрее. И в этом мы видели свой первейший патриотический долг.

По возрасту демобилизовался и автор этих строк. За время войны я был всегда там, куда меня направляли, — рядовым, комиссаром аэродромного батальона, комиссаром госпиталя, заместителем начальника по политической части вещевого, затем продовольственного склада, замполитом полевого автоматизированного хлебозавода.

В атаках не участвовал, а два ранения получил. Был удостоен двух орденов. Не стыдно людям в глаза посмотреть: третий раз добровольно в ряды защитников социалистической Отчизны встал, все, что мог, отдал Родине, народу. Позади три войны… Два воинских звания имею: матрос исторического линкора «Гангут» и капитан Советской Армии. Сейчас, разумеется, в отставке, снят с учета в военкомате. Но сам себя я с учета не снимаю, нахожусь в строю ветеранов, активно ведущих военно-патриотическое воспитание молодежи. Остаюсь на вахте. И в этом вижу свое счастье.

Уволенные в запас и отставку офицеры получили право выбора города, где хотели бы жить. Я перебираю: Рига, Краснодар? А может, вернуться в Пинск? Жена качает головой — будет напоминать о страшных днях эвакуации. Останавливаемся на Львове. Наслышаны о нем, о его красоте и благоустроенности, что богат он историческими памятниками.

Еще во время войны, как только был освобожден Пинск, я послал с фронта письмо в городскую газету с просьбой опубликовать объявление: при эвакуации в сорок первом потерялся мальчик по имени Анатолий, двух с половиной лет. Через какое-то время пришел ответ: мальчик жив. Знавшая меня Мария Борисовна Селезнева писала, что они с мужем воспитывают Милю (так назвали его, не разобрав, как он произнес свое имя). При этом просила оставить его у них, сообщая о своей печали (перед освобождением города немцы убили единственного их сына).

Демобилизовавшись, я отправился в Пинск выразить тысячу благодарностей спасителям Толи и оказался в нелегком положении. Мария Борисовна с мужем были не очень-то рады моему приезду. Я понимал их состояние. Во время оккупации они подвергали себя большому риску: узнай фашисты, что Селезневы воспитывают сына коммуниста, несдобровать бы им. А теперь шестилетний Толя поднял плач, не хотел ехать с «дядей» к «чужой» маме. Вместе с ним плакали и его воспитатели.

Во Львове, едва поселились в гостинице, жене стало плохо. Положили ее в больницу. Новый, 1946 год, встречали без матери, а в январе она умерла. Большое горе пришло в дом. Я остался с двумя несовершеннолетними детьми (дочка Генриетта училась в седьмом классе, а Толя ходил в детсадик). Оба требовали внимания и заботы.

По приезде во Львов мне предложили должность инструктора обкома партии. Согласился. Понимал, конечно, что иду на нелегкий труд. И по возрасту уже не совсем подходящ, но надеялся на прежний опыт. Сердце звало к людям, больно полюбил я общение с ними. Потянуло в деревню. Там встретил трудолюбивых крестьян, аккуратных к земле, с мозолистыми руками.

Мой основной метод — откровенность. В кругу людей заводил разговор об артельном хозяйстве, где возможно применение машин, облегчающих труд. Рассказывал, как восстанавливаются в стране колхозы, разрушенные оккупантами. Слушали меня внимательно и все же, когда заводил речь об организации артели, беседа как-то затихала. Вроде люди были и не против, но что-то сдерживало их.

Причина была не простой. Дело в том, что в лесах орудовали банды ОУН (организация украинских националистов) и они угрожали расправой всем тем, кто вступит в колхоз.

Успешные действия красноармейских частей по очистке лесов незамедлительно сказывались на росте колхозов. Предметнее становились и разговоры на собраниях — крестьяне интересовались правами и обязанностями колхозников, условиями труда.

Но кое-где оуновцам все же удавались разбойничьи набеги. Они создали аварийную обстановку и для грузовой автомашины, в кузове которой я возвращался домой из Олесского района. В бессознательном состоянии меня вытащили из-под перевернутой машины, и я долго пролежал в больнице. Анне Викторовне, ставшей моей женой, я обязан сравнительно скорому выздоровлению. Она стойко несла дежурства в больнице и ухаживала за детьми.

В 1952 году меня избрали председателем Львовского областного комитета профсоюза рабочих и служащих совхозов. С помощью обкома партии и ЦК КП Украины нам удалось в короткий срок оживить профсоюзную работу. Были заключены коллективные договоры с администрацией совхозов, развернуто социалистическое соревнование, созданы пионерские лагеря, решены многие социально-бытовые вопросы.

Не стану вдаваться в подробности, скажу только, что за работу в профсоюзе я был награжден двумя Почетными грамотами ВЦСПС и почетным нагрудным знаком.

Не менее приятным явилось для меня письмо, поступившее от заместителя министра Морского флота Ивана Степановича Исакова. Короткое, но с него начнется наша 14-летняя дружба. Исаков сообщал, что он приступает к работе над монографией «Ледовый поход Балтийского флота 1918 года», и просил прислать свои воспоминания. Вот как! Значит, не зря сидел я ночами, восстанавливая события на Балтике. Сотни страниц своих рукописей без задержки отправил в Москву.

У нас установилась дружеская переписка. Мы сообщали друг другу о состояний здоровья. У меня оно было неважное, вынужден был уйти с работы, стал пенсионером. Исаков поддерживал меня, хотя сам был не могуч. Тоже давали себя знать раны. В одном письме сообщал: «Корчусь от болей в культе», в другом: «Ложусь в хирургическую клинику». Трогательно было его признание, сделанное в дни болезни: «Самое интересное (для меня) — Ваша автобиография: богатый материал, богатая жизнь…» Узнав о материальной нужде моей семьи, Иван Степанович начал посылать мне денежные переводы. Нужно ли говорить, как это растрогало меня!

Однажды, прочитав очередное письмо, я был приятно удивлен: Исаков приглашал меня в гости. Может, я напросился? Стал припоминать, о чем писал — вроде бы ничего навязчивого в моих письмах не содержалось. Снова перечитал присланное письмо и, ощутив в нем одну лишь искренность, задумался: знаменательный факт. Крупный военачальник, заместитель министра хочет у себя на квартире встретиться с бывшим матросом…

Без колебаний отправился в Москву (как раз наступил момент улучшения здоровья).

При встрече в квартире испытал было неловкость, но своим радушием Иван Степанович быстро развеял ее. Горячо здороваясь, спросил, как доехал, пригласил к столу. Потом предложил отдохнуть с дороги. Поскольку я жаждал беседы, он провел меня в кабинет и тепло сказал:

— Ваши воспоминания, Дмитрий Иванович, и меня заставили пошевелить мозгами. Мы ведь вместе бороздили седые воды Балтики.

В смущении я подумал: «Заместитель министра знает всю мою жизнь, а я о нем почти ничего». Признавшись, что стеснялся спросить в письмах о его службе, я попросил сделать это теперь.

Исаков охотно рассказал. Он — сын армянского дорожного техника Исаакяна, который давно русифицировал фамилию, с детских лет увлекся подвигами адмирала Макарова. Увлечение не ослабло и в юности. Во что бы то ни стало решил учиться морскому делу. С этой целью приехал в Петроград, поступил в отдельные гардемаринские классы. Окончил их в 1917-м, получив звание мичмана.

Служил на эсминце «Изяславль». Когда победил Октябрь, матросы назвали Исакова старшим офицером революционного «Изяславля».

— С той поры вот и стараюсь оправдывать звание, присвоенное матросами, — с улыбкой сказал Исаков.

Пока он говорил, я внимательно всматривался в его лицо. Большой смуглый лоб, узкие брови, умные с печалинкой глаза.

Скромный в письмах, скромный и в беседе: не сказал о своей революционной работе на эсминце. Неспроста матросы выдвинули его из своей среды.

Долго проговорили мы в тот апрельский день и вечер. Он предложил заночевать у него.

— Спасибо, Иван Степанович. И так много времени у вас отнял. Поеду в Люберцы, к дочери Анжелике.

Прихрамывая, он подошел к книжной полке, вынул книгу «Русские мореплаватели» и, присев к столу, написал на ней: «Старому большевику и старейшему матросу-балтийцу Д. И. Иванову в память о встрече 16 апреля 1954 года в Москве. Исаков». И протянул мне.

С чувством большой благодарности покидал я квартиру военачальника.

Тем временем происходили события в семье. Радовали дети. После окончания сельскохозяйственного института дочь Генриетта работала агрономом в Винниковской МТС. Когда раздался призыв партии об освоении целинных земель, она в числе первых по комсомольской путевке отправилась в Кустанайскую область, где по своей специальности стала работать в зерносовхозе «Киевский». Вслед за нею еще дальше — на Ангарскую ГЭС — поехал Роберт, после армии работавший во Львове. Прямо по стопам отца идут: добровольцы! Взволнованно провожал их.

— Приедешь в Иркутск, сынок, вспомни: сюда дошел отец-доброволец, сражаясь с Колчаком.

Меня часто приглашали на встречи с комсомольцами. Выступления перед ними доставляли мне большое удовольствие — бодрило внимание юных слушателей. Но И. С. Исаков напоминал, что главное у меня не устные выступления, а подготовка рукописи к изданию. Это он подчеркивал в ряде писем и даже в автографе отразил. Прислал мне свою книгу «Рассказы о флоте» с дарственной надписью:

В начале осени 1957 года я получил от Ивана Степановича бандероль — книгу «Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции» с трогательной надписью: «Гангутцу Иванову на память об этих днях в Гельсингфорсе — от изяславца Исакова».

Хороший подарок к 40-летию Октября!

Я получил приглашение на Октябрьский праздник в Ленинград, на крейсер «Аврора». Собрался по-военному. Пионеры устроили торжественные проводы — вышли на вокзал с цветами.

Приехал в Ленинград полон воспоминаний — ведь с 1921 года не бывал там. Вспомнились война, Волховский фронт, переживания за судьбу города на Неве. Еще глубже ушел в воспоминания на крейсере «Аврора», на который со всех концов страны съехались участники Октябрьского переворота в Петрограде. На палубе — горячие объятия, радостные возгласы.

Перед нами предстает панорама давно знакомых мест. Вот Зимний дворец, в котором когда-то укрывалось Временное правительство. Вот Николаевский мост (ныне мост лейтенанта Шмидта), где утром 25 октября стала на якорь «Аврора», а днем позже к ней присоединились эскадренные миноносцы «Забияка» и «Самсон», прибывшие из Гельсингфорса. А вот Петропавловская крепость, откуда поступил сигнал о начале штурма Зимнего, подхваченный «Авророй»…

На крейсере наше внимание привлекает носовое орудие, из которого матрос Е. П. Огнев произвел исторический выстрел.

— Да, после этого выстрела мы и ринулись на штурм, — говорит И. С. Круглов, старейший авроровец, член партии с 1905 года.

Его рассказ о штурме Зимнего дополняет энергичный ветеран с волевым лицом. Он называет Анатолия Железнякова, одним из первых прорвавшегося со своим отрядом в Зимний, Ивана Сладкова, отряд которого захватил военный порт и радиостанцию. Но кто же это говорит? По голосу узнаю — Н. А. Ховрин, когда-то член Гельсингфорсского комитета, делегат Апрельской конференции РСДРП(б) и II съезда Советов. Протягиваю ему руку:

— Николай Александрович, рад вас видеть! — Я напоминаю о себе, об общих знакомых, о совместной работе в Гельсингфорсе, и он крепко обнимает меня.

Н. А. Ховрин в канун Октября во главе отряда отправился в Петроград, участвовал в штурме Зимнего, стал членом военно-революционного комитета.

— Наш отряд прибыл в Петроград лишь двадцать шестого октября, опоздал к штурму Зимнего, — говорю я. — Доселе сожалеем.

— Сожалеть не о чем, — замечает Ховрин. — Наведение порядка в городе, защита революции требовали не меньших усилий, чем штурм. Об этом хорошо знает Иван Иванович Вахрамеев, в то время председатель нашего ВМРК. — И он ведет меня к человеку с белыми усами.

Мы по-военному приветствуем Вахрамеева.

— Молодцы! — шутливо произносит он. — Чувствуется, сохранили матросскую революционную дисциплину. — И, пожимая нам руки, говорит: — Да, дорогие товарищи, взятие Зимнего — это победное завершение восстания, но все же только начало великой революции. Вы же помните мятеж юнкеров в городе, наступление Краснова — Керенского. Ленин, как никто другой, видел опасность.

Вахрамеев рассказал, как вождь партии из Смольного перебрался в только что захваченный штаб Петроградского военного округа и взял военное руководство в свои руки. Медлить было нельзя. Краснов, Керенский захватили Гатчину и двинули войска на Петроград. В числе отправленных на борьбу с врагом пошли и моряки Кронштадта и Гельсингфорса. Ленин по прямому проводу вызывал на помощь новые силы.

— Он связывался по прямому проводу и с Гельсингфорсом, с тобой, Николай Федорович, вел разговор насчет присылки кораблей и продовольствия, — обращаясь к Измайлову, говорит Вахрамеев.

— Незабываемый разговор, — отзывается Измайлов. — Заверил я, что через восемнадцать часов корабли будут в Петрограде, и вдруг усомнился: а Ленин ли на проводе? Передаю: «Вы ли говорили? Скажите имя». На ленте выплыло слово: «Ленин».

Вахрамеев объясняет:

— Ленин вызвал нас в штаб округа и вместе с нами принялся разрабатывать диспозицию расстановки кораблей на Неве. Условились: два миноносца выдвинуть к селу Рыбацкое для охраны подступов к железной дороге Петроград — Москва, один корабль (им стал крейсер «Олег») вместе с «Авророй», находясь в районе Николаевского моста, станет охранять подступы к Петрограду.

— По распоряжению Владимира Ильича сводный отряд, комиссаром которого я стал, отправился на помощь революционной Москве, — добавляет Ховрин.

— В борьбе с революцией, — продолжает Вахрамеев, — буржуазия широко использовала подкуп всякого рода уголовных и несознательных элементов, совершавших грабежи, погромы продовольственных и особенно винных складов.

— Верно, верно, — подхватываем мы.

Бывший комиссар 2-го Балтийского флотского экипажа В. Н. Захаров напоминает Вахрамееву:

— Помню, вызвали вы меня в ВМРК и объявили: «Назначаем тебя помощником комиссара Зимнего дворца по охране. В его подвалах огромное количество дорогих вин, на которое слетается всякая мразь. Вот тебе удостоверение». В первую же ночь мы дали отпор вооруженным погромщикам, которые подъехали на автомобиле и пытались проникнуть в подвалы.

— Судя по всему, именно в эту ночь и нас, гангутцев, к вам на помощь направили, — говорю я. — Налетчики бросились бежать…

Беседуя, мы незаметно перенеслись в те далекие дни. Будто и Ленин по-прежнему находится в Смольном — штабе революции. Эту атмосферу создали Вахрамеев, Ховрин, Измайлов, другие товарищи, непосредственно получавшие от вождя указания и осуществлявшие его замыслы. Я волновался, испытывая чувство гордости от того, что видел тех, на кого опирался Ленин, и с кем мне довелось работать в Гельсингфорсе и Петрограде. Молодые были тогда, двадцати- и тридцатилетние. И теперь душой не постарели, вон какое воодушевление царит на «Авроре».

По давней своей привычке я вел дневниковую запись пребывания на празднике, в том числе и наших откровенных бесед. Прямая речь, конечно, воспроизводится не дословно, поскольку я не обладаю стенографией, но за смысловую точность ручаюсь, тем более что запись тщательно сверил с опубликованными документами.

Ленинградцы проявляли большой интерес к нам. Ведь участников Октябрьских событий осталось в живых очень мало и такой их сбор состоялся второй раз за всю историю. Первый, многолюдный, был давно, еще в период подготовки к 10-летию Октября. Тогда кинорежиссер С. М. Эйзенштейн снимал фильм «Октябрь», в котором играли не артисты, а те, кто штурмовал Зимний.

Мы получили огромное количество приглашений из школ, учебных заведений, с фабрик, заводов, из воинских частей и с кораблей. Приходилось выступать по нескольку раз в день. Выступали и по радио, и по телевидению.

Вместе с И. С. Кругловым мы были гостями ряда воинских частей и средней школы № 80. Он рассказывал, как, еще не совсем оправившись от раны, полученной в Моонзундском сражении, вел группу матросов на штурм Зимнего. «Вдоль Невы шли цепью, — свидетельствовал Круглов, — у Исаакиевского собора слились с другими группами. На Дворцовой площади и моряки, и красногвардейцы, и рабочие ждали сигнала. А когда грохнул выстрел „Авроры“, лавиной бросились вперед, по мраморной лестнице влетели во дворец, погруженный в темноту. После штурма моряки остались на охране двора, освещенного прожектором крейсера. Через большие окна этот свет освещал залы».

Несколько раз я выступал перед солдатами и рабочими вместе с В. Н. Захаровым. Его рассказы об охране Зимнего и Эрмитажа вызывали огромный интерес у слушателей. Беспокоясь о сохранности произведений искусства, к ним часто приезжал А. В. Луначарский. Захаров сопровождал его по залам. Анатолий Васильевич хвалил матросов за то, что бдительно стерегли все подходы к дворцу, не прикасались к винам, за которые, по его словам, шведское посольство предлагало нам 700 тысяч рублей золотом.

Захаров приводил случай с вином, происшедший во время проверки постов. Матрос, стоявший на посту, видимо, не устоял перед соблазном, прихватил бутылку и, увидев помощника комиссара, предложил: «Может, попробуете?» Захаров взял бутылку, тут же разбил ее об стену и сказал:

— Пить нам, морякам, — преступление перед революцией.

Ветераны выступали перед экскурсантами в Центральном военно-морском музее. На одном из стендов были экспонаты, отражающие гангутское восстание. Мне довелось рассказывать посетителям о мужестве и отваге матросов нашего линкора.

С волнением я задержался у материалов, показывающих боевые дела К. И. Пронского. Под стеклом экспонировался орден Красного Знамени, которым он был награжден за умелое руководство боевыми действиями Северодвинской флотилии. Документы свидетельствовали о том, как флотилия во взаимодействии с бригадой И. П. Уборевича наносила ощутимые удары по англо-американским интервентам.

Мы приняли участие в открытии Музея Великой Октябрьской социалистической революции в бывшем дворце Кшесинской, в праздничной демонстрации на Дворцовой площади. Вечером 7 ноября в салоне крейсера нас поздравил с праздником адмирал И. И. Байков и вручил Почетные грамоты участника Великого Октября. Областной совет депутатов трудящихся наградил нас медалями «В память 250-летия Ленинграда».

Перед отъездом мы обратились с письмом к командованию, в котором выразили сердечную благодарность за внимание, за теплые чувства, проявленные к нам, и заявили: «Эта встреча воодушевила нас, дала возможность вспомнить и восстановить в памяти дни незабываемого 1917 года».

Разъезжались мы довольные и радостные, хотя и чувствовали, что это — последняя наша встреча…

Богаты событиями были для меня шестидесятые годы. Началось с полного комплекта матросской формы, присланной из Москвы. Получая ее, вспомнил Эрнста Тельмана. В двадцатых годах вождь немецкого пролетариата побывал на «Гангуте», ему было присвоено звание почетного краснофлотца линкора и выдана морская форма, которую он, как стало известно, бережно хранил.

Матросской формой я дорожил. Тут же переставил на нее ордена и медали. Вскоре пришло приглашение на съемки фильма о 30-й стрелковой дивизии. Решаю ехать в матросской форме, ведь в ней уходил добровольцем на Восточный фронт.

В военном городке царило необыкновенное возбуждение. Собрались ветераны дивизии всех поколений — участники гражданской и Великой Отечественной войн. Из тех, кто сражался с Колчаком и Врангелем, осталось в живых совсем мало. Постаревшие, мы не сразу узнавали друг друга. Одного меня окликали: вспомнили матроса, пришедшего в дивизию на Восточном. Удивлялись, откуда у меня форма, шутили:

— Неужто сохранял ту?..

Фильм «В пламени и славе» снимала Центральная Краснознаменная студия документальных фильмов. Сценарист Микола Садкович и режиссер В. Бойков задались благородной целью — создать «биографию» нашей 30-й. Привлек их внимание и я, седоволосый, в тельняшке и бескозырке с надписью «Гангут». Кстати, захватил я свою фотографию 1915 года: она стала кадром фильма.

Создатели картины основательно помучили нас, но не напрасно. Неплохой, по моему мнению, фильм вышел на экраны. Показана преемственность боевых традиций. С первых кадров зритель почувствует это — с того момента, когда перед строем молодых воинов дивизии появляемся мы, старики, и раздается команда:

— Для встречи ветеранов гражданской и Великой Отечественной войны — смирно!

Потом личный состав дивизии всех поколений шагает с песней Михаила Светлова «В пламени и славе».

Мощно звучит припев:

Фильм отразил героический путь дивизии, окончившей Великую Отечественную войну в Берлине и Праге. Наряду с боевой показана и трудовая слава дивизии — ее личный состав участвовал в прокладке новых дорог, в сооружении заводов, строил Днепрогэс. Недаром на красном полотнище Боевого Знамени дивизии рядом с боевыми орденами красуются и награды за трудовую доблесть.

Как с работы, возвращались мы со съемок. А в часы отдыха много говорили о былом. Конечно же, добрым словом вспоминали своих военачальников — В. К. Блюхера, получившего орден Красного Знамени за № 1, Н. Д. Каширина, И. К. Грязнова, С. Н. Кожевникова. Не без гордости отмечали, что из нашей среды выросли генералы К. Ф. Телегин, Н, В. Ляпин, А. П. Сухановский, Ф. Ф. Расторгуев.

Съемки скрепили наши связи. Вскоре я побывал у многих однополчан. Тепло встретился с С. Ф. Беляевым, проживающим в Ленинграде. Гражданскую войну он закончил политруком, а в 41-м вступил в народное ополчение, героически защищал город на Неве. После войны Сергей Федорович стал кандидатом исторических наук, доцентом института, написал книгу о народном ополчении, создал до пятидесяти научных трудов.

Интересная встреча состоялась в Москве с Н. С. Худяковым, тем самым Колей Худяковым, разведчиком малышевского полка, который в боях потерял руку. Он долгое время был на комсомольской работе, возглавлял Вологодский губком РКСМ. Николай Степанович избирался делегатом трех съездов комсомола. Ему довелось слушать историческую речь В. И. Ленина «О задачах союзов молодежи». Много лет Худяков работал в научно-исследовательских институтах и центральном государственном аппарате.

Ветераны с пониманием отнеслись к замыслу подготовки воспоминаний о былых сражениях. С глубоким уважением мы говорили о героях, павших в боях. Тогда же было послано письмо в Армизонский райисполком Тюменской области по поводу ухода за братской могилой, в которой захоронены многие красноармейцы и командиры, погибшие в 1919 году. Заместитель председателя райисполкома прислал обстоятельный ответ. Он сообщил, что на могиле насыпан холм (10×15 метров), на котором воздвигнут памятник-обелиск и около которого ежегодно в День Победы проводятся митинги, пионеры принимают торжественное обещание. Здесь возлагаются венки, совершаются факельные шествия молодежи.

Что ж, низкий поклон вам, дорогие товарищи-сибиряки, за почести героям, павшим в ожесточенных боях междуречья!

Как сложились судьбы гангутцев? Где и как они сражались за Советскую власть? Жив ли кто из них? Все это по-прежнему волновало меня. Более того, теперь, когда одел бескозырку с дорогой мне надписью «Гангут», я почувствовал особую ответственность за память о товарищах по совместной борьбе. Начались поиски. В этом огромную помощь оказали телепередачи о «Гангуте».

Много лет мы переписываемся с поэтом Николаем Флёровым. Трогают его теплые письма. Он десятилетия на два позже меня нес службу на том же линкоре, носившем теперь другое имя — «Октябрьская революция». Как-то от него и поэта Виктора Урина, руководившего в то время самодеятельным театром при МГУ, получил приглашение приехать в Москву и принять участие в зрелищном мероприятии, посвященном 50-летию восстания на «Гангуте».

Урин радушно поселил меня в своей квартире, повел в Союз писателей, познакомил с Борисом Полевым, Леонидом Соболевым… Начались репетиции.

3 ноября зрительный зал был переполнен. Артисты самодеятельного театра воссоздали картины предреволюционных событий, в их исполнении со сцены звучали пламенные слова Владимира Ильича Ленина. Студенты декламировали стихи Н. А. Некрасова. Поэты комментировали исторические документы. Речевой ансамбль и группа пантомимы исполнили «Балладу о гвоздях» Николая Тихонова.

После этого в форме гангутца на сцену вышел я с Николаем Флёровым. Ведущий представил нас как однофлотчан. Я сказал о смелости восставшего экипажа в 1915 году, о Красном знамени, поднятом над кораблем в марте 1917-го, о мужестве личного состава в октябрьские дни.

Затем выступал Флёров, прочитавший свое стихотворение «Матросы революции». Запомнились строки о большой любви к морю и флоту, любви, которая повелевает!

Инсценировка эта транслировалась по телевидению. И это помогло розыску гангутцев.

И вот первая радость: нашелся И. П. Андрианов, бывший гальванерный унтер-офицер, мой прямой наставник по подполью. Из писем работников краеведческого музея Коми АССР, а потом в от самого Ивана Павловича узнаю о его жизни после Октября.

Посланный в Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар), он в мае 1918 года стал одним из основателей там партийной организации и руководил ею, боролся за установление Советской власти. Был начальником уездной милиции и ЧК. Организовал красноармейский отряд и повел его в бой с белогвардейцами на Печоре. После ранения лежал в госпитале, потом долечивался на родине, в селе Коробово Алексеевского района (тогда Воронежская, ныне Белгородская область).

Едва поднялся на ноги, как село заняли деникинцы. Андрианова схватили, в составе группы советских активистов вывели на расстрел. Раздалась команда: «Залпом, пли!»

Очнулся Андрианов на госпитальной койке. Оказывается, в тот момент, когда деникинцы начала добивать упавших, подоспел 113-й красноармейский московский полк, атаковавший беляков. Его бойцы среди трупов обнаружили одного с признаками жизни. Это был он, Иван Павлович.

По моему совету И. П. Андрианов принялся писать воспоминания. Я помогал ему восстановить в памяти имена людей, так как во время фашистской оккупации все его документы и материалы погибли. Смерть прервала его труд.

Поступило письмо из Ленинграда. Вскрываю конверт и вскрикиваю от радости: на газетной вырезке вижу фотографию Григория Ваганова, того самого, который, как и Франц Янцевич, был приговорен к расстрелу. Жив! Некто А. А. Свистунова (скорей всего, видела меня по телевидению) разыскала мой адрес, чтобы послать газетную вырезку: вдруг я ищу Ваганова?

Тысячу благодарностей ленинградке! Разглядываю фотографию, с жадностью читаю корреспонденцию. Оказывается, ленинградская студия документальных фильмов ведет съемки картины о бывшем кочегарном унтер-офицере. Григорий Степанович рассказывал:

— После ареста и суда в 1915 году я был отправлен в петроградскую пересыльную тюрьму, где более года находился в одиночной камере. Осужденный пожизненно, я, однако, был уверен, что меня освободит революция.

Так и вышло. До 1933 года он служил на Балтике, участвовал в первых заграничных походах советских кораблей. Потом уволился в запас, поселился в поселке Гастелло Калининградской области.

Я сразу же написал письмо в партийную организацию поселка с просьбой помочь связаться с другом. Две недели ожидания показались безмерно долгими, между тем письмо от парткома, а затем и от жены Ваганова Агриппины Павловны вызвали чувство глубокой скорби. Не поспело мое письмо, скончался Ваганов. Его с почестями похоронили моряки, поставили памятник.

Агриппина Павловна сообщила биографические данные Ваганова. Григорий Степанович родился в деревне Поздеиха Няндомского района Архангельской области. До призыва на флот работал на Путиловском и Обуховском заводах, участвовал в подпольной борьбе, несколько раз слушал Ленина.

Прощай, славный герой «Гангута»!

Завидна судьба нашего секретаря судового комитета С. И. Плеханова. После гражданской войны (сражался о Юденичем) он окончил Высшее военно-морское гидрографическое училище, участвовал в северных экспедициях. В 1925 году в Северном Ледовитом океане Плеханов открыл неизвестный остров, который потом был назван его именем.

Селиверст Иванович располагал большими материалами о революционной работе на «Гангуте», но, к сожалению, все утратил. Во время пожара в селе Наволок Селецкой волости Архангельской губернии сгорел его дом и все документы. «Матросское обмундирование в голодное время променял на продукты, а бескозырку износил сынишка Петя», — писал он мне.

Много десятилетий я ничего не знал о В. Г. Куликове, председателе судового комитета «Гангута». И вдруг выясняется: он работает в Кадиевке. Переписка наша с самого начала приняла деловой характер. Мы уточняли события периода Февральской и Октябрьской революций, происшедшие на линкоре.

Газета «Кадиевский рабочий» составила из этой переписки эпистолярный рассказ, напечатав его с продолжением в нескольких номерах. Во введении было сказано, что «содержащиеся в письмах описание фактов, оценка событий тех лет далеко выходят за пределы личных переживаний авторов и представляют общественный интерес».

Еще одна приятная весточка: в Краматорске нашелся сослуживец, участник восстания на линкоре Ф. И. Талалаев. Пятьдесят лет не виделись мы друг с другом. До ухода на пенсию он работал заместителем начальника цеха по ремонту металлургических печей, отмечен за труд орденом Ленина. По-видимому, Фрол Иванович рассказал о нашей переписке в парткоме, и там заинтересовались. Решили организовать встречу, меня пригласили на завод.

Как родные встретились с Талалаевым. Тут же пригласила нас в гости средняя школа № 22. Мы поведали ребятам о революционных подвигах балтийцев. Я подарил им свою книгу, а нам вручили памятные подарки и приняли обоих в почетные пионеры.

На следующий день мы встретились с металлургами завода имени В. В. Куйбышева. Рабочие окружили нас вниманием, слушали с заметным интересом. Тридцать три года проработал у них Фрол Иванович, а никто и не знал, что он участник революционного движения. Когда я рассказал об этом с трибуны, на него смотрели как на героя. Он в смущении выступил вслед за мной.

В ответном слове работник завода Носанев сказал:

— Коллектив нашего завода свято хранит и умножает революционные, боевые и трудовые традиции советского народа. Вам, представителям старшего поколения, мы сегодня докладываем: металлурги с честью выполняют свои социалистические обязательства.

Многотиражная газета «Краматорский металлург» напечатала воспоминания Ф. И. Талалаева «Балтийская легенда».

В письмах, которые я получил, говорилось о Г. М. Тимофееве, А. О. Черномысове, М. П. Посканном и многих других гангутцах, достойно выполнивших свой революционный и воинский долг.

И еще. В первых главах говорилось о лейтенанте П. А. Подобеде, служившем на «Гангуте». Выяснилось: Порфирий Артемьевич проживает в Москве. Я встретился с ним. Говорили о многом, вспомнили совместную поездку в Петроград, мой испуг, когда он, лейтенант, обнаружил вдруг запретную литературу, которую я получил от рабочих большевиков и принес в дом его родителей. Только теперь от меня узнал он, как были благодарны ему Полухин, Андрианов и Санников за либеральное отношение к подполью на корабле. Добавлю: П. А. Подобед остался верен своему народу, в последующем командовал кораблем. Он ушел из жизни осенью 1967 года.

Неожиданно получаю из Москвы письмо-предписание: по приказанию главкома ВМФ меня командируют на флоты. Предстоит встретиться с матросами… Охотно отправляюсь в путь.

Несколько дней провел я у балтийцев. Выступал на кораблях, в частях, подразделениях. И всегда кают-компании, кубрики, ленинские комнаты были до отказа заполнены людьми. С затаенным дыханием слушали офицеры, старшины, матросы рассказ о службе на Линейном корабле «Гангут», об участии моряков в Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войне.

^{После выступления перед воинами-связистами завязалась беседа}

Я показывал слушателям небольшой альбом, в котором были фотоснимки крейсера «Аврора», линкора «Гангут», портреты П. Е. Дыбенко, П. Д. Малькова, И. И. Вахрамеева, В. Ф. Полухина, Н. А. Ховрина, И. П. Андрианова и других балтийцев, репродукции документов, газетные вырезки, копии приказов.

На примерах и фактах люди воочию ощущали принципиальное отличие советского флота от царского, сознательной дисциплины от палочной, высокое назначение воинской службы в интересах защиты социалистического Отечества.

В Кронштадте я побывал в казарме, где когда-то начинал службу. Внешне она не изменилась — тот же красный кирпич. Но подошел к ней с содроганием сердца: как тут издевались над нашим братом матросом. В. И. Ленин писал:

«Казарма в России была сплошь да рядом хуже всякой тюрьмы; нигде так не давили и не угнетали личности, как в казарме; нигде не процветали в такой степени истязания, побои, надругательство над человеком. И эта казарма становится очагом революции»[77].

Да, наша казарма может служить подтверждением этих слов вождя. Из нее вышло немало революционеров, таких как А. Г. Железняков, о котором и поныне поется в песне, И. Д. Сладков, Н. Г. Маркин, В. Ф. Полухин, М. М. Мартынов, Т. И. Ульянцев. В свое время организатором подпольного кружка здесь был баталер 1-й статьи Алексей Новиков-Прибой, будущий писатель, автор «Цусимы».

Принципиально иная жизнь бьется ныне в казарме. Это можно ощутить уже при входе, где установлены бюсты прославленных героев Октября. С высоким художественным вкусом оформлена комната боевой славы. Тут портреты героев всех поколений, а рядом с ними фотографии отличников боевой и политической подготовки.

И все это сделано руками матросов. Ходил я по казарме, вспоминал жуткое время, как травили тут Двойнишникова, издевались надо мной и моими товарищами.

Завидовал я нынешним матросам, радовался за них. Для нас казарма вроде тюрьмы была, а для них — второй дом. Об этом я и сказал морякам, поклонился стенам — свидетелям моей далекой молодости, рассказал молодым матросам о революционных событиях, участником которых был, подарил им свою книгу. Хозяева, в свою очередь, подарили мне тельняшку и боцманскую дудку.

Пребывание в Таллине также вызвало рой воспоминаний. Живо представилось собрание в лесу в 1913 году, когда отмечали очередную годовщину восстания азовцев. Тепло встретили меня в Музее флота, среди экспонатов которого есть моя книга и фотография.

С волнением осмотрел обелиск-монумент, сооруженный в 1959 году в честь подвига балтийских моряков и таллинских рабочих во время Ледового похода. Авторы памятника архитектор Март Порт и скульптор Лембит Толли. 35-метровый четырехгранный обелиск, покрытый светлым доломитом, воздвигнут на берегу моря у перекрестка дорог. Подножие монумента украшено четырьмя бронзовыми барельефами. На одном из них изображена карта Финского залива, на которой указан маршрут Ледового похода: Таллин — Хельсинки — Кронштадт — Петроград. На втором и третьем барельефах — моряки и рабочие-красногвардейцы за подготовкой кораблей к походу, на четвертом — пояснительные тексты и эмблемы.

Обелиск далеко виден отовсюду — со стороны моря, из Кадриорга, с Тоомпеа, с полуострова Копли. С чувством гордости стоял я у подножия монумента и мысленно благодарил жителей Таллина за увековечение памяти легендарного похода.

До глубины души я был растроган вниманием родной Балтики: мне присвоено звание почетного матроса дважды Краснознаменного Балтийского флота.

А зимой состоялась поездка в Заполярье, где повсюду встречали меня не менее тепло и радушно. В кубрике эскадренного миноносца собрались все свободные от вахты матросы и старшины. Рассказав о революционном «Гангуте», я призвал североморцев хорошими, добрыми делами умножать славные революционные традиции партии в народа, боевые традиции Советских Вооруженных Сил.

К столу подошел матрос Юрий Георгиев и от имени комсомольцев корабля заверил, что эстафету, принятую от дедов и отцов, моряки достойно понесут вперед.

Командир корабля вручил мне грамоту и предложил избрать меня почетным матросом корабля, затем вручил подарок — бескозырку с ленточкой Краснознаменного Северного флота.

Растроганный, я поблагодарил командира и весь экипаж и преподнес им на память свои фотографии, сделанные в 1913 и 1915 годах, а также снимок линкора «Гангут».

Еще долго в кубрике продолжалась непринужденная беседа, в ходе которой я отвечал на вопросы моряков, а они — на мои. Хорошо это, когда матросы и старшины знают боевую историю флота. Они называли мне имена героев, рассказывали об их подвигах.

Не меньший интерес к истории флота проявляли подводники, авиаторы, строители Северного флота. Когда я покидал гостеприимных хозяев, на дворе уже поднималась пурга, но мне не было холодно, будто передавалось тепло молодых сердец.

Много радости принесла поездка на Краснознаменный Черноморский флот и Краснознаменную Каспийскую флотилию. В Симферополе меня ожидала волнующая встреча со старым другом гангутцем Степаном Васильевичем Пинчуком. Вместе отправились в Севастополь, обсуждая по дороге план ваших выступлений.

Встречи с матросами проходили горячо. В президиум собраний сажали нас, ветеранов, — Лычева Ивана Акимовича, участника восстания на броненосце «Потемкин» (с ним я был в переписке до его кончины), Пинчука и меня.

Много впечатлений вынес я из поездок, и самое сильное это — высокий моральный дух воинов, их любознательность.

На вахте памяти

А годы, словно морские волны, набегают чередой. Чем старше становишься, тем быстрее бежит время. И каждый год уносит с собой близких, дорогих товарищей. Не стало Вахрамеева, Круглова, Измайлова, Захарова, Ховрина…

Особенно тяжело перенес я смерть адмирала Исакова. Флотоводец, ученый, писатель, человек большого отзывчивого сердца, он был для меня умным советчиком, опорой в жизни. Завещанием стал его автограф на титульном листе книги.

Но голову вешать нельзя. При встрече на «Авроре» возникал разговор и на печальную тему (возраст-то у всех уже преклонный), однако вывод делали всегда один: остающиеся в строю продолжают великое дело до конца дней своих, как подобает солдатам революции.

Приятным сюрпризом явился для меня приезд работников телестудии «Юность» из города Приозерска Карагандинской области. Шутка ли — несколько тысяч верст отделяют эту область от Львова! Телекорреспонденты объяснили: по книге «Это было на Балтике» в Караганде знают меня. Учитывая мои обширнейшие связи с пионерами, они решили назвать телефильм «Пионерский дедушка». Приняв во внимание мою просьбу, в текст фильма внесли такие слова:

«Дмитрий Иванович просил рассказать о нем не как о герое, а просто как о человеке интересной судьбы, прошедшем долгую жизнь не зря, о человеке, каких немало в нашей стране.»

^{Пионерский салют}

У меня появилось много друзей. Это очень поддержало меня в период тяжелой утраты — смерти Анны Викторовны. В теплых письмах незнакомых людей находил я моральную поддержку.

Помогают мне прежде всего дети. Сын Анатолий (он тоже поработал на целине), архитектор, его жена Таисия, их дочки Люба, Лара и Лена, вместе с которыми я живу, облегчают мой быт. Не оставляет без внимания в второй сын Роберт, работающий в Липецке наладчиком автоматических линий. У него две дочки, Жанна и Оля. Вместе в ними он регулярно навещает меня. Приезжают из подмосковных Люберец дочь Анжелика, ее дети: Нина, архитектор, и Сергей, преподаватель института иностранных языков имени М. Тореза. Не забывает и дочь Генриетта, проживающая с семьей в Днепропетровске. Ее сын Виктор водил тепловозы, потом стал инженером железнодорожного транспорта, дочь Люба — преподаватель профтехучилища, а дочь Таня — работник почты.

По давней традиции в мой день рождения, как правило, все дети в внуки приезжают во Львов. Смотрю на них и не нарадуюсь. Они прибавляют мне силы.

За делами незаметно подошло 90-летие. Я испытал огромную радость, когда узнал, что Указом Президиума Верховного Совета СССР меня наградили орденом Октябрьской Революции.

Растроганный Указом и теплыми словами поздравлений, я даже забыл о своем возрасте. Выражая чувства благодарности, сказал:

— Быть всегда в строю — жизненный принцип ветерана партии. И я буду верен ему до конца.

Только за последнее время сотни раз выступал на призывных пунктах перед ребятами, уходящими служить в армию и на флот. Состою членом различных военно-морских клубов, молодежных клубов искателей и следопытов, отмечен Почетным знаком ДОСААФ. К 40-летию победы над фашистской Германией награжден орденом Отечественной войны I степени.

^{Участники республиканской военно-патриотической игры «Зарница»}

Меня увлекает военно-патриотическая работа в Музее истории войск Краснознаменного Прикарпатского военного округа. Майор И. В. Терещенко, другие сотрудники музея проявляют немало инициативы. Здесь систематически проводятся утренники и вечера допризывной молодежи. Только за последнее время состоялись вечера на темы: «Торжественное принятие военной присяги», «Героизм, рожденный Октябрем», «О боях, о подвигах, о службе», «Это было в семнадцатом»… Вместе с Героями Советского Союза Н. В. Исаевым и М. Л. Шевченко выступаю и я.

Запомнилось факельное шествие на Холм Славы комсомольцев и молодежи, организованное Львовским обкомом ЛКСМУ. На Холме Славы, где покоится прах воинов, павших в боях за Советскую Родину, были возложены венки из живых цветов. Мне выпала большая честь вместе с почетными людьми города зажечь здесь вечный огонь.

Я счастлив, что сквозь житейские бури и штормы, через войны достойно пронес высокое звание члена ленинской партии. Всю жизнь гордился и горжусь, что я матрос «Гангута»!

Волею судьбы ныне остался один из гангутцев, стою как на вахте, и книга эта — мой рапорт 70-летию Великого Октября, рассказ о моих друзьях-товарищах, гвардейцах революции, стойких, непоколебимых защитниках нашего социалистического Отечества.

Передо мной портрет автора воспоминаний Дмитрия Ивановича Иванова, написанный художником С. Б. Грузбергом и признанный лучшим произведением на одной из художественных выставок Украинской ССР. Лицо матроса мужественно и прекрасно.

Таков он и в жизни, матрос исторического корабля «Гангут». Хочется назвать его человеком из легенды. И думаю, это будет справедливо. Ведь его судьба и в самом деле необыкновенна. Д. И. Иванов принадлежит к славной плеяде тех, кто совершал Великую Октябрьскую социалистическую революцию, кто с оружием в руках сразу же встал на защиту социалистического Отечества.

Дмитрий Иванович участник — подумать только! — трех войн. В первую мировую он сражался матросом на Балтийском флоте, в гражданскую, будучи рядовым бойцом, возглавлял партийное бюро стрелкового полка на Восточном фронте. В первые дни Великой Отечественной войны Иванов, не задумываясь, добровольцем ушел на фронт, стал красноармейцем, потом — политработником, был дважды ранен. Он испытал и горечь отступления, и радость побед. Май сорок пятого его застал под Кенигсбергом.

Особое место в биографии Д. И. Иванова занимают революционные события, в которых он принимал активное участие: восстание на «Гангуте» в 1915 году, когда он чудом избежал ареста; бурные политические демонстрации и митинги в Гельсингфорсе; распространение большевистской газеты «Волна»; поддержка боевыми силами революционного Балтийского флота восставшего Петрограда. Невиданный подъем боевого духа! Матросов-балтийцев по праву называли в те дни гвардейцами Октября.

Среди тех, кто сразу же откликнулся на ленинский декрет «Социалистическое отечество в опасности!», был и матрос Иванов. Он и его товарищи — матросы революции оставались на боевых постах, готовые отразить натиск немецкого империализма. Зимой 1918 года балтийские моряки совершили знаменитый поход через толстый лед из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт. Благодаря этому походу Балтийский флот был спасен от захвата кайзеровской Германией и снова встал на защиту революции.

Беспредельная верность революции, готовность не щадя своей жизни биться за ее торжество, за социализм, за новую подлинно народную армию, отличающуюся сознательной дисциплиной ее бойцов, — таким представляется нам матрос «Гангута».

Воспоминания Д. И. Иванова о своей жизни, о тех больших событиях, очевидцем и участником которых он был, несомненно, представят интерес для широкого круга читателей. Повествует он искренне и правдиво, показывает я трудности, и ошибки, стремится обобщить положительный опыт. При этом речь идет не только (и не столько) о себе, а прежде всего о товарищах по борьбе, о коммунистах, о революционном творчестве широких масс солдат и матросов, рвущихся к новой жизни.

На протяжении многих лет автор воспоминаний вел записи о делах и людях линкора «Гангут» и 30-й стрелковой дивизии (ныне Гвардейская мотострелковая Иркутско-Пинская орденов Ленина и Октябрьской Революции, трижды Краснознаменная, ордена Суворова дивизия имени Верховного Совета РСФСР). Не полагаясь на свою память и дневниковые записи, он разыскивал адреса однополчан, завязывал с ними переписку, уточнял события, открывал новые имена героев. Немало времени ушло на сбор материалов о погибших воинах. В итоге поисков на столе у автора появились целые тома интереснейших материалов. На основе их и была создана эта книга.

Автор вносит немало нового в освещение исторических событий, раскрывает многогранную деятельность большевистских партийных организаций, называет новые или малоизвестные имена.

Всю жизнь Дмитрий Иванович испытывает благоговение перед теми, кто поднимал людей на подвиг. Они его гордость, его любовь. С особой теплотой пишет он о вожаках гангутского восстания Владимире Полухине, Иване Андрианове и Константине Пронском, о легендарных руководителях революционных матросских масс В. А. Антонове-Овсеенко и П. Е. Дыбенко, о славных начдивах Н. Д. Каширине и А. Я. Лапине (Лапинь), о героических комиссарах С. Н. Кожевникове и Н. Н. Кузьмине…

Несмотря на свой преклонный возраст, Дмитрий Иванович по-прежнему часто встречается с воинами, с молодежью и школьниками. Его живое слово о революции, о Ленине и партии, о героических традициях советского народа и его Вооруженных Сил глубоко волнует людей. Рассказывая о делах гангутцев и воинов 30-й дивизии, он обычно говорит:

— Это — наш коллективный подвиг!

В этих словах весь Д. И. Иванов, его скромность, его верность боевому товариществу.

Да, судьба гвардейца Октября поистине героическая. Для всех последующих поколений советских людей он останется примером высокого служения Отчизне, идеалам революции.

Вице-адмирал Н. Усенко, Герой Советского Союза

Фельдфебель — звание (чин) старшего унтер-офицера, помощника командира роты по административным и хозяйственным вопросам.

Какой страшный деспот!..

Линкор назван в честь первой крупной морской победы русского флота над шведской эскадрой 27 июля 1714 года около полуострова Гангут (Ханко).

Кондуктор — воинское звание. На флоте присваивалось старшим боцманам и другим специалистам.

Впервые манифест, написанный В. И. Лениным, был опубликован в газете «Социал-демократ» 1 ноября 1914 года.

Письмо Б. А. Лавренева хранится в личном архиве автора.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 48, с. 84.

Однофамилец унтер-офицера И. П. Андрианова и матроса Ф. Е. Андрианова.

Центральный государственный архив Военно-Морского Флота (ЦГАВМФ), ф. 407, оп. 1, д. 8141, л. 90–90а.

См.: История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1966, т. 2, с. 560.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю. М., 1958, с. 41.

Месяц указан ошибочно. Действия происходили не в ноябре, а в октябре.

Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю, с. 42–43.

См.: Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм. М., 1966.

Письмо Н. А. Ховрина хранится в личном архиве автора.

Балтийские моряки в подготовке и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. М.—Л., 1957, с. 15.

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции, с. 34.

Линкор «Император Павел I» после февральской революции был переименован в «Республику».

До апреля 1917-го линейный корабль «Гражданин» назывался «Цесаревич».

Центральный комитет Балтийского флота.

Цит. по: Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю, с. 81.

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции, с. 99.

История гражданской войны в СССР. М., 1938, т. 1, с. 229.

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции, с. 128.

Там же.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 32.

Там же.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 147.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 90.

Там же, с. 93.

Викторский — псевдоним А. Г. Железнякова, матроса машинной школы, впоследствии командира бронепоезда, героя гражданской войны.

См.: Советская Военная Энциклопедия. М., 1978, т. 5, с. 384.

Цит. по: Измайлов Н. Ф., Пухов А. С. Центробалт. Калининград, 1967, с. 120.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 278.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 383–384.

Цит. по: Дыбенко П. Б. Из недр царского флота к Великому Октябрю, с. 124.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 34, с. 446.

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции, с. 249.

Балтийские моряки в подготовке и проведении Великой Октябрьской социалистической революции, с. 262.

Там же, с. 258.

Цит. по: Дыбенко П. Е. Из недр царского флота к Великому Октябрю, с. 137.

Герои Октября. Л., 1967, т. 1, с. 62.

ЦГАВМФ, ф. Р-92, оп. 1, 1918, д. 380, л. 388.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 353.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 21.

Цит. по: Кровяков Н. С. «Ледовый поход» Балтийского флота в 1918 году. М., 1955, с. 101.

Цит. по: Кровяков Н. С. «Ледовый поход» Балтийского флота в 1918 году, с. 119.

См.: Советская Военная Энциклопедия. М., 1977, т. 4, с. 590–591.

История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1968, т. 3, кн. вторая, с. 290–291.

Ленин В. И. Поля. собр. соч., т. 38, с. 320.

Правда Севера, 1968, 1 нояб.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 51, с. 3.

Письмо Н. В. Ляпина хранится в личном архиве автора.

Восьмой съезд РКП(б), Протоколы. М., 1959, с. 417.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 42, с. 124.

Цит. по: История гражданской войны в СССР. М., 1959, т. 4, с. 133.

См.: История гражданской войны в СССР, т. 4, с, 128.

См.: Гражданская война в СССР, М., 1986, т. 2, с. 224.

Балашов А. Отряд в огне. М., 1931, с. 43.

Цит. по: Гражданская война и интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983, с. 435.

Там же.

Восьмой съезд РКП (б). Протоколы, с. 443.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 361.

Там же, с. 152.

Там же.

Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА), ф. 3574, оп. 1, ед. хр. 48, л. 14–17.

Тюменская правда, 1983, 13 дек.

Этапы большого пути. Воспоминания о гражданской войне. М., 1962, с. 64.

Правда, 1920, 23 мая.

Новый мир, 1970, № 7.

Предшественником Красноармейского университета был Учительский институт Красной Армии, открывшийся в Петрограде 1 ноября 1919 года.

Петроградская правда, 1921, 4 марта.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 43, с. 44, 43.

Там же, с. 50.

Ныне Выставка достижений народного хозяйства (ВДНХ).

Правда, 1983, 17 окт.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 12, с. 112.