Многим из нас знакомы строки стихотворения Александра Трифоновича Твардовского, посвящённые бойцу легендарной Первой штурмовой комсомольской инженерно-сапёрной бригады Резерва Верховного главнокомандования Ивану Громаку: «Москвы не видел, но ему Москва салютовала». После того боя под Смоленском матери Ивана пришла первая похоронка. Вторую она получила уже в начале 1945-го… Но наперекор всему герой выжил в горниле той страшной войны, однако годы спустя она всё же его настигла…
О необыкновенном ратном и жизненном пути Ивана Громака рассказывает новая книга лауреата литературной премии «Во славу Отечества».
1.0 – создание документа – Tibioka
© Бортников С.И., 2019
© ООО «Издательство „Вече“», 2019
© ООО «Издательство „Вече“», электронная версия, 2019
Моим братьям – украинцам, наследникам боевой славы Громаков, Насоновых, Браилко, Панченко, Рупчевых, Гавриленко, Коваленко и многих, многих других посвящается
И где только на необъятных просторах нашей великой Родины не оставил свой след отнюдь не самый многочисленный, но чрезвычайно мудрый и очень боевитый тюркский народец?
Постоянно принуждаемые властью империи к оседлому образу жизни кочевники-ногайцы (они же ногайские или, как ещё говорят, крымские степные татары) с давних пор предпочитали селиться по соседству с русскими племенами и даже охотно пополняли ряды априори полностью православных казачьих формирований, дав миру такие славные фамилии, как Черкесов, Турков, Юсупов, Сафаров…
Активно обосновывались они и в Приазовье.
Но в середине девятнадцатого века вдруг массово стали срываться с обжитых мест и возвращаться на прародину – Турцию.
А опустевшие территории доставались представителям казацкого рода. Тем, кто ещё не делил себя на русских и украинцев.
Правда, в некоторые аулы (Тулге, Караруге, Тазу, Аккермене, Улькон-Сасиктогуне, Сарларе, Алшин-Бадае, Калыгары, Шеклы-2 и Кичкине-Бескеклы) тогдашняя имперская верхушка надумала переселить братушек-болгар из недавно влившейся в состав российской империи Бессарабии.
Но на дружбу народов, мир, согласие в их непростых взаимоотношениях сие обстоятельство никакого значения, честно говоря, не возымело…
В год отмены крепостного права (1861-й – кто не помнит) на месте ногайского поселения Улькон-Бескеклы возникло село Новоалексеевка, в котором и родился наш главный герой – Иван Громак.
В начале 30-х годов XX века он – нескладный, худой и длинный, словно шпала, мальчишка девяти лет. Ещё даже не подросток.
Отец Ивана был шибко набожным человеком, практически не расстававшимся с толстенной древней книгой – Библией, унаследованной ещё от деда-прадеда. Он категорически отказался вступать в колхоз… За что и поплатился: был сослан вместе с братьями на стройку века – Беломорско-Балтийский канал имени Сталина.
Его братья – Никифор (причём по местной традиции с ударением на последнем слоге!) и Киндрат вернулись в родную деревню, а сам Гриша сгинул не за понюх табака, которого он, кстати, никогда не пробовал…
– Ванька! – вытирая об подол натруженные руки, ещё несколько секунд тому назад месившие тесто из нежданно свалившегося богатства – муки, небольшое количество которой выдали на дорогу братьям пропавшего мужа, гукнула[1] сына Елена Ивановна – высокая, худощавая казачка лет тридцати пяти из рода Круглик.
Её предки слыли зажиточными людьми, держали в селе конюшни, склады, фермы, но – любовь зла! – втрескалась Елена по уши в соседского голодранца и вот – на тебе – кара божья.
В тридцать лет осталась вдовой…
Шумная орава ребятишек в очередной раз пролетела мимо дома Громаков, обдав степной пылью деда Павла – отца Григория, Киндрата и Никифора, – грустившего на собственноручно срубленной деревянной скамейке. Именно он вместе с мукой доставил невестке лихую весть.
Заодно хотел повидаться с любимым внуком, а тот гоняет, словно чумной, вокруг да около и не соизволит даже поздоровкаться со своим знаменитым пращуром!
– Иван! – не выдержал Казак (так называли старика односельчане), грудью преграждая путь юному разбойнику, в очередной раз пролетавшему с друзьями по дороге, вытоптанной копытами некогда богатого колхозного стада (от которого давно ничего не осталось), и пролегавшей сразу за вереницей небольших крестьянских домиков из глины и соломы, фактически – мазанок, сооружаемых при помощи всей громады.
– А… Дид Павло! – притормаживая, как-то уж больно равнодушно обронил мальчуган, но уже спустя мгновение осознал свою ошибку и бросился в объятия своего старого, как он не раз говаривал, друга, слывшего в округе одним из лучших рассказчиков.
Особенно удавались ветерану были-небыли из далёкой молодости, которая пришлась на Русско-японскую войну 1904–1905 годов, – в ней он потерял одну ногу и теперь передвигал деревянную культю лишь при помощи палки, выструганной собственными руками, как уже упомянутая скамья, столы, табуретки и прочие необходимые в каждом доме вещи.
Обычно Ванюшка слушал эти байки с широко разинутым ртом. Может, именно тогда и зародилась в его душе непреодолимая тяга к воинской службе, причём – желательно – на флоте?!
– Пошли, внучек, до дому – мамка вже борщу насыпала, – приобнимая родную кровинку, сообщил долгожданную весть дед.
– А, может, я ещё один кружок дам? – неожиданно заупрямился тот. – Друзья всё-таки ждут!
– Успеешь… Никуда они не денутся. А деду мало уже осталось. Уважь старика – не так часто мы с тобой видимся в последнее время.
– Хорошо… Пошли…
Борщ был совсем без мяса.
Честно говоря, другим его никто уже и не помнил. Второй год в Приазовье – голод, как по всей Советской Украине. Как в Среднем Поволжье, на Урале и Северном Кавказе. Как в Казакской автономии РСФСР (статус союзной эта республика получит лишь после принятия новой советской Конституции, которую в народе сразу же нарекут Сталинской – 5 декабря 1936 года. Тогда же произойдёт и замена буквы «к» на «х» в середине слова).
В тарелке с похлёбкой помимо немногочисленной зелени, среди которой преобладала вездесущая лобода[2], плавали какие-то белые комочки. Иван раскусил один из них, затем второй, третий… Ничего – есть можно!
Однако понравившееся лакомство быстро закончилось.
– Мам, а мам… А нельзя ли ещё… – он даже забыл, как это называется.
– Чего? Галушек? – улыбнулась Елена Ивановна.
– Их… Наверное, – пожал плечами наш юный герой.
– Почему же нет, родной? Можно. Конечно, можно!
– Мне тоже. Две штучки, пожалуйста, – тихо прокряхтел скромняга Павел Иванович и, смущаясь, отпустил хозяйке лёгкий комплимент по поводу её кулинарных способностей: – Невероятно вкусная штука!
– Из вашей муки, отец. Спасибо.
– Не меня благодарить надобно, дочка, а Никифора с Киндратом.
– Они уже дома?! – восторженно воскликнул мальчишка, поблёскивая хитрыми глазёнками.
Ваня всегда знал: отца забрали вместе с братьями и резонно предположил, что тот тоже вернулся.
Но дед в одно мгновение обрушил его радужные мечты:
– Гриша остался на севере. Пока!..
Хлеб в доме закончился быстро.
И, как всегда, несвоевременно, ибо Украину накрыла очередная волна страшного голода. Может быть, даже более лютая, чем все предыдущие и потенциально более свирепая, чем прошлогодняя, которая, кстати, унесла жизни сразу двух маленьких Громаков – двойняшек Саши и Тани, родных брата и сестры нашего главного героя.
А ведь в семье имеются и другие дети!
Как избавить, уберечь их от печальной участи?
Отдать в детский дом, недавно открывшийся в соседнем селе?
Кого? Всех или, может, только одного-двух?
Коленька – совсем маленький, без родителей долго не протянет…
Серёга почти взрослый, ему скоро четырнадцать, может обеспечить себя сам…
Марии – двенадцать. Она – главная помощница матери, порядок держит в доме…
Остаётся… Ваня!
Но как оторвать от себя родную кровинку, как?
В силу различных обстоятельств, складывающихся в основном из-за постоянных реформ, резво осуществляемых молодой советской властью, деревня Новоспасовка то пребывала в одном административно-территориальном образовании с вотчиной Громаков, то вдруг оказывалась совсем в ином.
Первый раз Ногайский район был реформирован в декабре 1925 года. При этом одна часть населённых пунктов отошла к Коларовскому, а другая – к Бердянскому району Мариупольского округа Донецкой губернии.
А 15 сентября 1930 года его и вовсе ликвидировали.
Однако на судьбы наших персонажей это пока никак не повлияло…
В тот горячий июньский денёк девятилетний Ваня, только в прошлом году научившийся плавать, с раннего утра не вылазил из Лозоватки – речки-невелички, впадающей в Азовское море. Нет, он не просто развлекался – ловил по норам раков.
Какая ни какая, а еда, пища!
Так вот…
Выбравшись на берег в очередной раз, чтобы избавиться от добычи, временно замотанной под резинку семейных трусов, мальчишка заметил на горизонте долговязую фигуру тётки Фёклы (по-местному – Феньки) – младшей сестры матери, и, бросив членистоногих в плетёную кошёлку, дно которой было заранее устлано сочной и свежей крапивой, поспешил ей навстречу.
– Ванечка, родной… – не имевшая своих детей Фёкла Ивановна нежно прижала к себе голое и мокрое детское тельце и… разрыдалась.
– У нас что-то случилось? Опять кто-то умер? – подозрительно покосился на тётку малец.
– Нет, родненький… Пока – нет.
– Так чего же вы плачете? – удивился Ваня.
– Тебя жалею!
– Меня? Посмотрите, какой я сильный, какой ловкий – вон сколько «клешняков» налопатил: на всех хватит! – похвалился мальчуган.
– Вот и хорошо, родненький. Возьмёшь их с собой – в детдом, там есть столовая; отличные, опытные повара… Они раков сварят и раздадут детишкам!
– Какой детдом, тётя Фёкла? У меня семья! Мать-отец, всё как положено, – удивился Иван.
– Сгинул Гриша на чужой земле, так что папки у тебя нет больше нет – забудь! А Лена… Она сама попросила меня об одолжении. В доме не осталось ничего съестного, а там, хоть худо-бедно, но завтрак, обед, ужин… Режим! Поправишь здоровье – и вернёшься. Ненадолго это…
– Правда?
– Правда, сынок… В Новоспасовке, кстати, тоже есть река – Берда. Там всякой живности не меньше, чем в Лозоватке. Будет где заниматься тебе любимым делом.
– Что ж, если так нужно… – В глазах подозрительно защипало, но мальчуган крепился: немаленький уже, чай.
– Я тебя оставлю возле входа, а сама уйду, – продолжала тётка. – А ты скажешь, что остался один… Мол, все давно умерли от голода – спасите-помогите… Пройдёт совсем немного времени, и мы тебя заберём.
– Обещаете? – мальчуган пристально посмотрел на Фёклу Ивановну.
– Обещаю!
Иван отдал тётке кошёлку и следом за ней невесело поплёлся в Новоспасовку…
Через несколько лет, когда начнёт устанавливать свои знаменитые рекорды прославленная советская лётчица Полина Осипенко, (в девичестве – Дудник) об этой приазовской деревне узнает вся огромная страна. Да что там страна – целый белый свет! Ведь именно здесь ей суждено было родиться. В далёком уже 1907 году…
Но это случится потом. Пока же Новоспасовка была обычной, ничем не примечательной деревушкой…
Жизнь в детдоме как-то сразу не заладилась.
Вольнолюбивой натуре Ивана Громака претило всё: ранний подъём, обед по расписанию, отбой, надоедающие постоянными нравоучениями воспитатели, высокомерные девчонки, но более всего почему-то – экскурсии, совместные походы и прочие организованные мероприятия. На побережье Азовского моря, на Корсак-могилу[3] и даже в Махноград, как местные жители в разговорах между собой в шутку называли столицу анархистов Гуляй-поле, куда воспитанники добирались на новеньком автобусе, пожалованном именно для таких целей сочувствовавшим сиротам руководством недавно созданного районного автопредприятия.
Нет, интересно, конечно, всё это посмотреть, кто же спорит? Но только не тогда, когда идёшь строем, да ещё всё время слышишь от воспитателей: «Туда не ходи, сюда нельзя!»
Тьфу на вас, малохольные!!!
Единственными, кто хоть как-то согревал, радовал иногда его израненную детскую душу, оставались немногочисленные друзья-приятели. Такие же, как он сам, хулиганы-сорвиголовы.
Главными среди них были Васька Иванов и Охрим Терещенко. Первый – на год старше, второй – на год младше Громака, но это не помешало им всем вместе пойти 1 сентября в первый класс.
Правда, уже на следующий день неугомонная троица сбежала из, как они говорили, «дурдома», но на первой же железнодорожной станции мальчишек поймали и отправили обратно. Беспризорников в стране ещё и без них хватало.
Так будет продолжаться несколько лет подряд.
Побег – поимка; поимка – снова побег!
А вот в родительском доме Иван появится нескоро.
Спустя чуть ли не десяток лет.
Такова судьба, которую, как известно, не обманешь!
Однако…
Не будем торопиться.
Расскажем обо всём по порядку…
В отличие от своих новоявленных приятелей учился Громак хорошо. И, как это ни удивительно, – с явным удовольствием.
Первый класс окончил на одни «пятёрки».
Но на принятое решение зажить самостоятельной жизнью – без воспитателей и наставников – это никак не повлияло…
Очередную попытку «свалить на волю» друзья предприняли на летних каникулах – сразу после посещения уже упомянутой Корсак-могилы.
Казалось, уж этот-то побег непременно увенчается успехом, – готовились к нему долго и тщательно.
Ан нет…
На сей раз бдительные обходчики заметили их во время посадки в один из грузовых вагонов полупустого состава, следовавшего на погрузку в Донбасс. И немедленно просигнализировали куда следует, сообщив о нештатной ситуации сотрудникам железнодорожной милиции, несшим службу прямо на станции.
Подростков сняли с поезда и после короткого допроса передали в руки участкового, а тот уже с ветерком (на мотоцикле с коляской!) доставил неразлучную троицу в ненавистную Новоспасовку…
На следующее лето и в детдоме с харчами стало совсем плохо…
Поэтому хулиганов, разлагающе влияющих на всех остальных воспитанников заведения, решили временно спровадить подальше с глаз.
К местному попу – так сказать, на перевоспитание.
Ребята помогали священнику по дому и хозяйству, как могли: убирали во дворе и следили за роскошным садом, не забывая при первом удобном случае набить истосковавшиеся по «витаминам» желудки абрикосами, грушами, сливами и прочей созревшей плодовой мякотью, а также таскали за попадьёй огромные сумки – на рынок и обратно.
Чем она там приторговывает – никто не знал.
И задавать лишние вопросы – не пытался!
«Живёшь – живи и другим не мешай!» – такой нехитрый принцип царил в их среде, как, впрочем, и во многих других коллективах на просторах родимой неньки-Украины (впрочем, так повелось издавна. «Моя хата с краю – ничего не знаю». Удобно и без последствий)…
Однако «лафа» быстро закончилась.
Однажды Ванька на свою беду увидел у батюшки старинный золотой крест, едва помещавшийся на нехилой ладони божьего слуги, и загорелся желанием утащить церковную реликвию – мол, тогда на несколько лет безбедной жизни хватит всем троим!
Но при осуществлении злого замысла был он пойман за руку бдительным семейством священнослужителей и, как следствие, отправлен назад в детдом.
Вместе с остальными «подельниками».
Хорошо ещё, что так всё завершилось…
Нескоро, но всё же план побега увенчался успехом – произошло это аж в 1936 году. И тоже летом. Отважиться покинуть зимой хорошо отапливаемые помещения могли только абсолютно безмозглые личности, а назвать таковыми наших героев – язык не повернётся.
«Путешествовать» беглецам пришлось в вагоне, чуть ли не до краёв забитом какой-то необработанной рудой.
Куда несётся состав, мальчишки, естественно, не знали. И выяснили это лишь тогда, когда прибыли на конечную станцию.
Ташкент!
То ли в Узбекистане милиция откровенно бездействовала, то ли местный люд глядел сквозь пальцы на шалости всё новых и новых голодных орд, прибывающих на юг в поисках пропитания, но никто наших беглецов, как ни странно, задерживать не стал. Более того, сердобольные местные жители пристроили пацанов в каком-то заброшенном здании и даже подсобили с пропитанием…
Восточное гостеприимство никто не отменял!
Но долго задерживаться в этом хлебном, по утверждению писателя Неверова[4], городе, друзья всё равно не стали и с наступлением осени собрались в очередные «мандры»[5]. По маршруту «куда вывезет поезд».
К счастью, шёл он в Севастополь.
Город, о котором мечтает каждый настоящий моряк.
Ну или…
Хотя бы желающий стать им!
Обосновались беспризорники неподалёку от центрального или, как говорили коренные жители Севастополя, главного вокзала.
В разрушенной землетрясением десятилетней давности лачуге без света и отопления.
Но…
Зато во всех её помещениях сохранился грубый и поэтому исключительно тёплый деревянный пол.
А в одной из комнатушек даже уцелел кусочек крыши. В ней, по всей видимости, раньше уже кто-то жил (точнее – существовал): там лежали два свёрнутых в рулоны матраса – все в дырах и каких-то нездоровых вонючих подтёках – и повсюду валялись горы грязного тряпья.
Зима близится… Холодно?
Так это ничего.
Нас ведь трое – надышим!
На пропитание друзья зарабатывали в основном попрошайничеством, но ближе к зиме всё чаще стали промышлять откровенным воровством.
Риск? Да, конечно… Но и доход несоизмеримо больше! До поры, до времени, конечно…
Пока не повяжут «мусора».
Обязанности распределили согласно индивидуальным наклонностям и «творческому» потенциалу.
Мелкий и чрезвычайно шустрый Охрим обычно орудовал в тёмное время суток («сова» он и в Севастополе сова!): незаметно подкатывал к какой-нибудь хорошо одетой тётке и резал лезвием её сумку; нескладный, угловатый, но физически сильный Василий специализировался на чистке карманов перебравших с алкоголем мужиков, ну а застенчивый и совсем неопытный в новом для него амплуа Иван либо тырил то, что плохо лежит, у зазевавшихся торговок, либо просто стоял «на атасе».
Однако в новогоднюю ночь и ему захотелось отличиться – удивить приятелей необузданной прытью да лихой казацкой удалью.
Дабы продемонстрировать «высший пилотаж», объектом ограбления Громак избрал не какого-нибудь бездомного замухрышку, а настоящего флотского командира – статного красавца в реглане знаменитой московской швейной фабрики имени Клары Цеткин и чёрной шапке с кожаным верхом. Командир этот отнюдь не чеканной, а расхлябанной, неуверенной походкой ковылял в полупустой зал ожидания – прямиком из вокзального буфета, где он употребил энное количество казённой водки под разнообразную закуску, один вид которой вызвал у беспризорного мальчишки приступ обильного слюновыделения.
Примостившись на краю лавочки в первом ряду, военный снял своё роскошное пальто и положил его рядом – по левую руку, после чего окинул мутным взором почти безлюдное помещение и, уткнув подбородок в грудь, моментально засопел.
Кто же знал, что он нисколько не пьяный, а лишь сильно уставший?
Иван расположился сзади и, когда убедился, что мужик уснул, немедля полез в карман кожаного реглана.
В тот же миг крепкая рука легла на его запястье.
Громак попытался вырваться. Да где там?!
– Что, попался? – совершенно безобидным тоном тихо, но твёрдо произнёс незнакомец. – Думал, что дядька набрался вдрызг и поэтому легко позволит себя ограбить? Нет, братец, я как стекло, просто не спал две ночи подряд. А сто грамм для моряка – тьфу, пыль, понял?
– Отпустите меня, дяденька, будь ласочка…[6] Я больше не буду, – притворно захныкал неудачливый воришка.
– Отставить сопли! – насупился незнакомец. – Ты мужик али нет?
– Мужик, – надулся, несколько опешив, Иван и спросил, сердито глядя на флотского: – Разве не видно?
– Значит, должен отвечать за свои поступки. Ну чего молчишь, как будто воды в рот набрал?
– Виноват! Исправлюсь… – буркнул Громак.
– Где это ты нахватался таких старорежимных оборотов? В Красной армии и на флоте следует отвечать: «Есть, товарищ капитан второго ранга!». Повтори.
– Есть!
– Да, кстати, а есть ты будешь? – неожиданно поинтересовался незнакомец. – В смысле – кушать?
– Не откажусь, – опешил Громак. – Только нас трое…
– Что ж, давай, зови их сюда!
– Василь, Охрим! – на весь вокзал заорал Иван.
Далеко сзади, из-за угла зала ожидания одновременно выглянули две хитрые физиономии. Одна над другой: первая – чуть ниже, другая – выше.
– За мной – марш! – решительно распорядился военный и, перекинув через руку пальто, едва не ставшее объектом чужого посягательства, направился в противоположный конец помещения – туда, где из-за стойки выглядывал белоснежный головной убор, с виду напоминающий то ли поварский, то ли шутовской колпак.
Как оказалось, он прикрывал круглую, словно очерченную циркулем, головушку немолодой и чрезмерно пышной дамы – вокзальной буфетчицы тёти Тони, старавшейся не упускать ни одного свободного мгновения для того, чтобы немного, как она сама выражалась, покемарить.
Некоторые служащие, часто околачивающиеся в станционной курилке, у которой любил попрошайничать Иван, шёпотом поговаривали о тюремном прошлом тёти Тони, мол, у нашей буфетчицы не одна ходка за плечами, но это так – слухи, серьёзными государственными документами никто из них, естественно, не располагал.
– Так… Три ватрушки… – начал моряк.
– И три чая! – напускно пробасил Василий и так выглядевший значительно старше своих лет.
– Мне ещё, если, конечно, можно… Грамм двести любых конфет, – зарделся румянцем Охрим Терещенко, давно мечтавший набить брюхо загадочными кондитерскими изделиями.
(До этого момента в его недолгой жизни были отмечены лишь единичные случаи угощения сладостями из рук залётных богатеев, почему-то не очень часто попадавшихся на жизненном пути наших героев.)
Но новый знакомый, кажется, собрался переплюнуть их всех.
– Нет проблем, товарищ юнга, – он похлопал Охрима по плечу и повернул лицо к буфетчице: – Ну-ка, мадам, взвесьте полкило самых лучших, самых дорогих – шоколадных – для моих лучших друзей!
– Слушаюсь, товарищ капитан! – ухмыльнулась тётя Тоня.
– Да побыстрее…
– А волшебное слово? – пробормотала буфетчица, растягивая в улыбке и без того непомерно широкий рот, обрамлённый сочными мясистыми губами.
– Пожалуйста! – безхитростно и добродушно прищурился щедрый клиент.
– А вы, дяденька, и вправду капитан? – уметая за обе щеки вкуснейшую и свежайшую булочку с творожной начинкой, с плохо скрываемым восторгом в писклявом, ломающемся голосе поинтересовался Громак.
– Так точно. Капитан второго ранга Гущин. Алексей Матвеевич. Прошу любить и жаловать!
– Ух ты, – в унисон восторженно протянули пацаны.
– Направлен в Севастополь для дальнейшего прохождения службы после окончания Высшего военно-морского училища имени Михаила Васильевича Фрунзе! – лихо продолжил офицер и вдруг неожиданно спросил: – А вы, занимающиеся малопочтенными делами товарищи, не желаете ли послужить нашей Советской Родине?
Друзья озадаченно переглянулись. Но прямой вопрос требовал прямого же ответа.
– Желаем. Как пить дать, – за всех подписался старший из беспризорников – Василий.
Кавторанг ещё раз оглядел их с необидной усмешкой и подвёл итог разговору:
– Тогда милости прошу на наш корабль. «Красный Кавказ». Так он называется.
– Ур-ра!!! – неожиданно даже для самого себя выдал Громак.
История корабля, на котором предстояло жить и служить нашим героям, началась ещё до Первой мировой войны – это произошло 18 октября 1913 года.
Именно тогда в Николаеве состоялась закладка двух лёгких крейсеров. Одному из них, ставшему впоследствии «Красным Кавказом», изначально было присвоено наименование «Адмирал Лазарев». Сам корпус судна спустили на воду 8 июня 1916 года, однако полностью достроили его только спустя пятнадцать лет.
Ещё через год корабль прошёл наконец приёмную комиссию, а через два – отправился в свой первый зарубежный поход, нанеся дружеские визиты в порты Турции, Италии и Греции.
Теперь это была огромная махина водоизмещением свыше 9000 тонн при длине в 170 и ширине почти 16 метров; хорошо вооружённая, мощная – с четырьмя массивными орудийными установками весом в 120 тонн каждая, зенитками Лендера[7], пулемётами крупного калибра, 533-миллиметровыми (по другим данным 450-мм) торпедными аппаратами и даже с запускаемыми при помощи пневматической катапульты двумя гидропланами-разведчиками «КР-1» знаменитого немецкого концерна «Хенкель» на борту, прозванными на флоте «летающими лодками» (при необходимости они могли выполнять также функции пикирующих бомбардировщиков).
В экипаже корабля в то время было свыше 600 человек[8]. Как оказалось – хорошо обученных, дисциплинированных, отважных: командир «Красного Кавказа» Фёдор Иванович Кравченко, к которому Гущина прислали старшим помощником (как сейчас сказали бы – заместителем), прекрасно знал своё дело!
Впрочем, иных – бестолковых, неграмотных, беспринципных на руководящие посты тогда просто не назначали.
Хотя нет, бывали и исключения. Но они, как известно, имеются у каждого из правил…
В скором будущем Кравченко ожидало повышение, и кандидатура Алексея Матвеевича виделась командованию флота самой достойной из всех на освобождающуюся должность.
Вот Гущин и принялся, не теряя времени, изучать все нюансы предстоящей деятельности в новой для себя ипостаси: знакомился с личным составом, отрабатывал до автоматизма действия экипажа по команде: «Корабль к бою и походу приготовить», планировал и проводил стрельбы; короче, делал всё, что было предписано Уставом корабельной службы.
Времени для общения со свежеиспечёнными юнгами у него не оставалось совсем. Но подростки это понимали и не очень обижались на своего командира.
Тем более что они давно были расписаны по боевым постам и с утра до ночи занимались чрезвычайно важными и совсем недетскими делами: драили отсеки и палубу, помогали на камбузе, наводили марафет на орудия и приводили в порядок спасательные средства.
Нельзя сказать, что служба на корабле пришлась по душе всем троим.
Василий и Охрим, совершенно не помнящие своих родителей и с детства пристрастившиеся к «вольнице», без удовольствия переносили «тяжести воинской службы» и практически с первых дней стали помышлять о том, чтобы удрать «на гражданку»; а вот Ивану на корабле нравилось исключительно всё, но особенно… питание!
А что?
Завтрак-обед-ужин. Калорийно, сытно и строго по расписанию.
Чего ещё хотеть-то?
К тому же кок[9] – холостой сорокалетний сверхсрочник под два метра ростом, с широченной волосатой грудью, в жизни оказался очень мягким, светлым, чистым, душевным человеком, испытывавшим острую потребность постоянно о ком-нибудь заботиться, за кем-то ухаживать, кому-то помогать.
Короче, он стал для Громака вторым отцом.
Точнее – третьим.
Вторым всё же по праву оставался Алексей Матвеевич Гущин.
13 мая Ванька праздновал очередной день рождения. Ему исполнялось целых четырнадцать лет.
(Может, именно с того дня эти два следующих друг за дружкой числа – 13 и 14 – стали для Громака самими любимыми?)
Дядя Коля (так звали кока) изощрялся, как только мог.
Приготовил на первое любимый Иваном краснофлотский борщ, называемый на его родной Полтавщине просто буряковым[10]. На второе и вовсе – подал макароны по-флотски. А компота так вообще целую бадью сварганил! Из лучших сухофруктов: груш, яблок, слив.
Вдобавок испёк несколько противней пирогов. С творогом, горохом, картошкой, капустой и конечно же повидлом… Для юнг с позволения командира накрыли отдельный стол. И впервые не стали ограничивать для них время приёма пищи.
Кушайте, будущие красные моряки, на здоровье, сколько угодно!
День рождения не каждый день случается.
Похлёбывая ещё тёплый ароматный узвар[11], виновник торжества лениво покосился на запястье своего старшего товарища и вдруг обнаружил на нём умопомрачительный морской якорь, после чего сразу же воспылал страстным желанием и себе набить такую же наколку.
– А ну, Васёк, признавайся, кто тебе такую красу на гранке[12] навёл? – спросил он.
– Есть у нас в команде один ценный специалист… – соорудил на лице таинственную мину Василь.
– Как звать его, скажешь?
– Скажу, – кивнул головой приятель. – Виктор Андреевич.
– А, дядя Витя…
– Кому дядя, а кому – старшина Сорокин.
– Никогда бы не подумал, что у такого заныканного чмыря может обнаружиться хоть какой-то талант, – не стал скрывать своего удивления Громак.
– Будь повежливее и потише, это мой лучший кореш!
– Знатный мастер, спору нет, – не стал спорить Иван. Да ещё и добавил: – Проще сказать – золотые руки!
– Согласен, – удовлетворённо покивал Василий.
– Скажите, братцы, а меня он может осчастливить каким-нибудь похожим шедевром? – тут же поинтересовался Громак. – Например, нанести на запястье компас, штурвал или в худшем случае корабельный флаг на грот-мачте…[13]
– Нет. Только якорь. Ничего другого Сорокин не рисует.
– Небось попросту не умеет? – опрометчиво заявил Иван, и тут же услышал в ответ строгое:
– Но-но!..
– Хорошо, – заторопился Громак. – Согласен. Якорь – это тоже здорово. Замолвишь за меня слово?
– Лады… Только что мне за это будет? – многозначительно протянул Иванов, напуская важности на своё поправившееся в последнее время лицо с розовыми, как у поросёнка, щёчками.
– Пончик! – улыбнулся Громак.
– Слышь, друже… – неожиданно зло ощерился Василий. – Не держи меня за лоха, за базарную дешёвку!
Иван даже растерялся. Он посмотрел на упорно молчавшего Охрима и осторожно предложил:
– Тогда определись сам и скажи, что ты хочешь больше всего.
– Дай подумать… Немного… Ты ведь с коком дядей Колей корифанишься?[14]
– Ну да, – не стал отрицать очевидного Громак.
– Значит, соберёшь нам с Охримом жирный тормозок, когда придёт время.
– Вы так и не отказались от своих планов? – удивился Иван.
Василь отрицательно мотнул головой:
– Нет. – И спросил: – Пойдёшь с нами?
Громак недовольно посмотрел на приятеля и ответил сразу же:
– У каждого своя дорога, сколько можно повторять? Мне на корабле всё нравится… Порядок, форма…
– …Но особенно камбуз, то бишь кухня! – продолжил за него несложный логический ряд Охрим Терещенко, как всегда с неприкрытой издёвкой в не по-детски хриплом голосе.
– И что?… Люблю я после работы пожрать – что в этом плохого? – возмущённо спросил в ответ Громак.
– Волю на хавчик променял… – грустно вздохнул, подводя итог совсем недетской дискуссии Василий.
Он, прищурившись, посмотрел на Ивана и пригрозил:
– Смотри, хоть слово кому-то пикнешь, пожалеешь…
Громак ответил тихо, но весомо:
– Не пугай меня, Вася! Я давно пуганный. И за «базар» отвечать приучен…
– Знаю, – пошёл на попятную Иванов.
– При этом корешей не сдаю – ни за деньги, ни за прочие мирские блага. Так что спите спокойно, друзья-товарищи.
– Верю… – кивнул Охрим и тут же поправился: – Верим. – Помолчал немного и шепнул: – Мы поставим тебя в известность за сутки до того, как сделаем ноги. Управишься?
– Ещё бы. Но сначала – наколка.
– Хорошо, – пожал плечами Василий. – Пошли к Сорокину…
Вот так на тыльной стороне левой ладони нашего главного героя и появился якорь.
Ни дать ни взять настоящий морской волк!
Хоть и воевать на море ему пришлось недолго.
Однако мы опять опередили время…
«Час икс» пробил спустя несколько дней…
Накануне вечером Иван стащил-таки для друзей с камбуза массу провианта – им до краёв забили новейшей кожаный портфель, похищенный сорванцами в каюте командира корабля.
И всё! «Гуд бай, плавучая тюрьма», – как образно выразился в общем-то весьма ограниченный и довольно косноязычный Охрим.
Став на утреннюю вахту, Николай Фомич пропажу харчей, естественно, сразу заметил, но своему юному помощнику не то, что не сказал и слова – даже не посмотрел на него с подозрением.
(Суровая мужская дружба, как известно, не терпит голословных обвинений.)
И только после того, как Фёдор Иванович хватился недешёвого, в общем-то, и нужного атрибута, добродушный кок с явной укоризной в обычно ласковом взгляде посмотрел на Громака.
«Твоих рук дело?!» – повис в воздухе немой вопрос.
Тот всё понял и не отвёл глаз.
Мол, я – не я, и работа не моя!
Чья? Стало ясно уже через час, когда младшие командиры хватились своих юнг.
Но те, понятное дело, были уже далече!
Вскоре после разговора с коком Ваньку вызвал к себе Гущин. В новеньком, ладно пригнанном морском кителе с четырьмя средними золотистыми полосками на рукаве, он сидел за столом, на котором была разложена какая-то потёртая карта, но как только дверь в каюту скрипнула, приоткрываясь, поднялся во весь свой немалый рост и пошёл навстречу Громаку – как к равному среди равных не только по росту (у Ивана к тому времени тоже уже было почти метр и восемьдесят сантиметров), но и по положению.
Конечно же такое поведение командира очень льстило подростку!
Заметив, что юнга, как положено, собирается отрапортовать о своём прибытии, Алексей Матвеевич небрежно бросил: «Отставить», – и протянул ему руку.
– Как жизнь, сынок?
– Лучше всех! – разулыбался Иван.
– А что же, твоим друзьям – Василию и Охриму, служба на корабле пришлась не по душе?
– Не знаю… – пожал плечами Громак. – Это их дело…
– Темнишь ты, братец, по глазам вижу… Пришёл бы ко мне, мол, так и так, ребята просятся на берег, думаешь, мы бы с командиром стали возражать, препятствовать?
– Виноват, товарищ капитан второго ранга… – потупился Иван.
– Нехорошо как-то получилось… Мы с ними, как с порядочными взрослыми людьми, а они – портфель у Кравченко спёрли; хорошо хоть документы не тронули… Ну чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь в своё оправдание! – Гущин снял фуражку из чёрного сукна и запустил её в полёт – да так ловко, что головной убор лёг точно на самодельный крючок, ввинченный в переборку между каютами именно для таких целей.
– Виноват… – повторил Ванюшка, понурив голову. – Исправлюсь!
– Харчей бы им на дорогу дали. Денег немного. Мы ж не звери какие-нибудь, не бездушные животные. Обычные советские люди. Моряки. Не подлые, не продажные, верные, щедрые – сердцем и душой!
– Да я их отговаривал, товарищ командир, а они – ни в какую… Мол, воля жратвы дороже…
– Понял… Но впредь ничего подобного себе больше никогда не позволяй. – Гущин строго посмотрел на Ивана, у которого от сердца отлегло: вертелась в голове мыслишка, что за этот проступок и его могут с корабля… того…
Громак подтянулся и отчеканил:
– Есть!
– И если планируешь совершить нехороший, неправильный поступок… Либо тебе вдруг станет известно о лихих намерениях какого-либо иного лица – немедленно поставь в известность старших товарищей… Вразумел?
– Так точно…
– Никаким позором – стукачеством, доносительством, – такой поступок категорически считаться не будет. Мы ведь один экипаж, одна семья. Согласен?
– Да…
– Вот представь: завтра в бой, а половина личного состава разбежались, кто куда, – неторопливо продолжал Алексей Матвеевич. – Что тогда делать? Как противостоять дисциплинированному, хорошо организованному врагу?
– Не знаю, – честно признался подросток.
– Чем ты занят сегодня вечером? – резко поменяв «пластинку», Гущин миролюбиво положил крепкую ладонь на его плечо и повёл к столу. – В картах разбираешься?
– Только в игральных, – вздохнул Иван.
– Приходи перед отбоем. Покажу места, где я бывал в походах.
– Слушаюсь.
– Да и… Ты как к науке относишься?
– Положительно! – встрепенулся Громак.
– Школу посещал?
– Три года – в дур… детдоме.
– После лета определим тебя в четвёртый класс.
– Здесь, на борту?
– Да где ж я тебе на корабле столько учителей наберу? В Севастополе, сынок, на берегу! Исключительно в свободное от службы время.
– Но…
– Никаких «но»! Командиром, как я, как Кравченко – желаешь стать?
– Ещё как!
– Значит, надо продолжать учёбу!
– Есть!
– Читать умеешь?
– Конечно… – даже обиделся Иван.
– На вот – возьми, моя любимая, – Алексей Матвеевич подвёл мальчишку к шкафу, в котором хранилась его личная библиотека, и протянул ему немалой толщины томик.
– Алексей Силыч Новиков-Прибой… «Цусима», – прочёл с обложки Громак. – О чём здесь рассказывается, товарищ капитан второго ранга?
– О беспримерном героизме наших моряков в период Русско-японской войны. Слыхал про такую?
– А то! Мой дед Павло, между прочим, в той бойне самое активное участие принимал. Он даже ногу на фронте потерял.
– Вот как? Значит, тебе это произведение точно понравится, сынок!
– Как пить дать! – заранее согласился Иван.
– Тем более что его автор сам находился в гуще тех событий и знал о них не понаслышке.
– Здорово! – Глаза Громака загорелись. – А кем он был на корабле, товарищ командир: боцманом, канониром или, может?…
– Прочтёшь – узнаешь, – улыбнулся командир[15]. – И тогда возьмёшься за другую книгу. У меня, как ты, должно быть, заметил, их много.
– А можно?
– Конечно, можно! Да, кстати… Ты домой письма пишешь?
– Да как сказать… – замялся Иван.
– Честно.
– Пишу. Но не слишком часто. Последний раз мамку с Новым годом поздравлял.
– А отца?
– Я его почти не помню. Сгинул батя. Уехал на «Беломорканал» – и не вернулся.
– Прости…
Ванюшка нахмурился, но ответил твёрдо:
– Ничего. Я тёртый калач. К слезам, воплям, истерикам несклонный. Абсолютно!
– Вижу…
Любознательный паренёк «проглотил» роман за считанные дни. И с тех пор по праву стал главным посетителем частного командирского книгохранилища.
Алексей Толстой, Александр Грин, «импортные классики»: Жюль Верн, Рафаэль Сабатини, восходящая звезда французской литературы Антуан де Экзюпери, недавно с восторгом встреченный в Советском Союзе…
Однако более остальных поразил юнгу современный советский автор – Александр Беляев. Его научно-фантастический роман «Человек-амфибия» не просто привёл в восторг Громака, но и на долгие годы предоставил ему объект для обожания в лице главного героя книги – Ихтиандра.
Частенько Иван мечтал: вот бы самому, как «морскому дьяволу», научиться свободно жить в подводном мире, добывать драгоценные жемчужины, дабы, продав их, обеспечить безоблачное детство тысячам и тысячам таким же, как он, обездоленным мальчишкам и девчонкам.
Это вам не раков в Лозоватке гонять!
А ещё…
Теперь ему хотелось ещё быстрее стать взрослым, мужественным, сильным, чтобы ежедневно отстаивать идеалы добра и справедливости!
Что ж… Именно о таком тогда мечтали миллионы советских мальчишек и девчонок.
Тем временем из невзрачного, не очень пропорционального (длиннорукого и тощего) подростка Иван превратился в статного юношу. Этому в значительной степени способствовала флотская форма, всячески подчёркивавшая его достоинства: рост и выпуклые, окрепшие за лето мышцы.
Среди одноклассников (да и педагогов!) он мгновенно заработал непререкаемый авторитет.
Именно Громаку чаще прочих учащихся стали поручать самые важные, ответственные дела: организовывать сбор макулатуры и металлолома, выпускать стенгазету, защищать честь заведения на всевозможных школьных, а после и городских, соревнованиях.
И он никогда не подводил.
Стал первым «Ворошиловским стрелком».
И первым в своей возрастной группе получил значок «Готов к труду и обороне» наивысшей 1-й степени! А уже через год и вовсе заработал «Отличника ГТО».
Об этих «подвигах» Ивана регулярно сообщали корабельные «Молнии», вывешиваемые в красном уголке крейсера «Красный Кавказ»!
С руководством ВМФ в нашей стране в те годы творилось нечто неладное, непонятное и, прямо скажем, трудновообразимое – даже для видавшего виды офицерского состава.
Иногда очередному командующему советским (красным) флотом удавалось продержаться на своём месте всего несколько месяцев, как, например, в случаях с обоими Смирновыми – Петром Александровичем и Петром Ивановичем. Они друг за дружкой сменили начальника Морских сил РККА Михаила Владимировича Викторова, кстати, также наслаждавшегося высоким положением всего лишь чуть более ста дней – до ареста и последовавшего за ним расстрела.
Правда, их должность теперь называлась по-другому: Народный комиссар Военно-морского флота СССР.
Сразу после однофамильцев главным флотоводцем Страны Советов назначили Михаила Петровича Фриновского, но и он не дотянул на проклятом посту двух дней до полугода…
И только назначение Николая Герасимовича Кузнецова, состоявшееся в апреле 1939-го, наконец остановило эту кадровую чехарду.
На Чёрном море тоже происходили аналогичные процессы.
С 11 января 1935 года по 15 августа 1937 года тамошним Военно-морским флотом командовал Иван Кузьмич Кожанов, после него – до декабря того же года – уже упомянутый Пётр Иванович Смирнов-Светловский, а во времена описываемых автором событий – с января 1938 года – Иван Степанович Юмашев. Все трое – флагманы флота 2-го ранга, что примерно соответствует званию «контр-адмирал» в современной классификации. Применительно к сухопутным силам – нечто вроде командарма второго ранга в то время или генерал-полковника – генерала армии в нынешнее.
Последний из них задержится в должности аж до марта 1939 года и уступит своё место Филиппу Сергеевичу Октябрьскому (Иванову), в конечном итоге, как и Кузнецов, встретившему на своём посту Великую Отечественную войну. Но до этого эпохального события оставалось ещё несколько тревожных лет…
В августе 1939 года капитан второго ранга Кравченко со слезами на глазах попрощался с экипажем крейсера «Красный Кавказ», ненадолго, всего лишь на два месяца, передав бразды правления кораблём Юрию Константиновичу Зиновьеву. Гущин в то время находился в плановом отпуске на малой родине – деревне Федюшино Костромкой области – и возвратиться откуда, по договорённости с командованием ВМФ, должен был не в Севастополь, а в Николаев, где корабль проходил капитально-восстановительный ремонт на верфях завода имени Андре Марти – такое имя с недавних пор носило тамошнее судостроительное предприятие.
Дело в том, что Марти – бывший масон, а ныне высокопоставленный функционер компартии Франции – в 1918 году служил инженером-механиком на одном из боевых кораблей иностранной эскадры, направленной в Чёрное море для осуществления военной интервенции против России.
Там он поднял восстание – в знак солидарности с русскими рабочими, но был схвачен и приговорён к двадцати годам каторжных работ.
Правда, через пять лет французская власть Андре помиловала, и Советское правительство тут же приняло решение об организации его визита в Николаев – так сказать к местам боевой юности.
4 ноября 1924 года на эскадренном миноносце «Незаможник»[16] революционера доставили в славный черноморский город.
Обо всём этом Иван узнал из уст своего тёзки Ивана Прокофьевича Максименко, некогда чернорабочего Николаевской адмиралтейской верфи (тогда уже завод назывался «Наваль»), а ныне – одного из руководителей проекта реконструкции крейсера «Красный Кавказ».
Новый знакомый был старше Громака на сорок лет и поэтому относился к любознательному юноше, как к родному внуку. Баловал дешёвыми конфетами (горошком да подушечками), одаривал всякими мелкими безделушками, учил читать чертежи и собственными руками устранять мелкие технические неполадки.
Недаром же говорят, что стар и мал в любых обстоятельствах найдут общий язык!
Октябрь выдался чрезмерно холодным и… дождливым. Густые чёрные тучи, денно и нощно висящие над Бугским лиманом, беснуясь, иногда опускались чуть ли не на стрелки новеньких портальных кранов отечественного производства, в прошлом году смонтированных при помощи специалистов профильного предприятия – Новокраматорского машиностроительного завода, что в недавно образованной Сталинской области[17]. Тучи периодически разражались холодной влагой.
Капитан 2-го ранга Гущин вышел из поезда, накинул плащ-палатку и, расспросив дорогу у случайных попутчиков, коренных, как оказалось, николаевцев, пешком направился в сторону судостроительной верфи.
Он быстро утомился и на одной из остановок запрыгнул в проходящий мимо трамвай, о чём нисколько не пожалел, ибо ехать до конечной станции пришлось немало – километров семь-восемь.
Долго мурыжить его охрана завода не стала: на проходной был вывешен список офицерского состава с проходящих ремонт кораблей, временно находящихся в убытии (отпусках, командировках), и командир «Красного Кавказа», естественно, оказался в их числе.
Родной крейсер Алексей узнал издалека.
И не менее родного для него юнгу, под проливным дождём рванувшего ему навстречу, – тоже. Обнял паренька, укрыл плащом…
– Что, успел соскучиться, сынок?
– Так точно! – размазывая по лицу то ли сопли вперемешку со слезами, то ли капли неистового причерноморского дождя, бодро отрапортовал Иван.
– Что ж, давай, рассказывай, что сделано на борту, а что ещё предстоит.
– Докладываю, товарищ командир! Эти горе-ремонтники демонтировали корабельные катапульты, так что необходимость в бесполезных, по вашему мнению, гидропланах окончательно отпала… Зато теперь на палубе будет гораздо больше места. Просторней, свободней – хоть мяч гоняй.
– Ну, до футбола дело вряд ли дойдёт… – улыбнулся Гущин. – Ведь свято место пусто не бывает. Установят новые образцы вооружений, при теперешней обстановке лишними они не станут… Слыхал, небось, что в мире творится?
– Так, краем уха…
– Только погас конфликт на Халкин-голе, как немцы вторглись в Польшу. Чтобы защитить наших братьев – украинцев и белорусов, – Красной армии пришлось совершать освободительный поход на запад – до самого Львова. А тут ещё финские империалисты зашевелились. Хотят разжечь пожар у нашей границы. В таких условиях нам, братец, вряд ли удастся избежать реальной большой войны.
– Готов к труду и обороне! – бодро заявил Иван, не очень-то представлявший тогда, что-такое настоящая война.
– Молодец, – скупо улыбнулся Гущин. – Ну, пошли к Юрию Константиновичу, а то он уже заждался.
– Это точно. Каждый день интересуется, спрашивает, когда ж этот сучий сын вернётся… Ой! Простите за выражение, Алексей Матвеевич… – потупился Громак.
– Прощаю… Всё дело, сынок, в том, что капитана первого ранга Зиновьева…
– Второго…
– Уже первого… Назначили командиром нового крейсера, видел его на стапелях?
– «Молотов»?
– Ну да… Работы там – непочатый край, а меня всё нет и нет, – поднимаясь по трапу на борт, доходчиво пояснил ситуацию Гущин. – Вот и приходится ему метаться меж двух огней.
– А я-то думаю, чё он всё время как на иголках? – глубокомысленно изрёк наблюдательный и сметливый юнга. – Нервный стал, дёрганый…
– Ну вот, всё-то ты понимаешь… Так что веди меня, сынок, прямиком в командирскую каюту – будем принимать дела.
– Есть!
В декабре 1939 года лёгкий крейсер «Молотов» был спущен на воду и ушёл своим ходом в Севастополь.
Спустя несколько месяцев следом за ним отправился и «Красный Кавказ».
С 14 по 18 июня 1941 года они совместно с войсками Одесского военного округа принимали участие в крупных общефлотских учениях в северо-западном районе Чёрного моря.
В то время «Молотов» был единственным кораблём советского ВМФ, оснащённым опытным образцом отечественной радиолокационной станции «Редут-К», и с помощью её легко обнаруживал все воздушные цели, после чего они уничтожались шквальным огнём всех видов современного оружия.
Так что условному противнику снова не повезло!
А у экипажа «Красного Кавказа» были совсем иные задачи. И главной из них оставалась установка минных полей.
Кто мог знать, что советским морякам уже через несколько дней придётся применять в условиях реального морского боя приобретённые тяжким трудом навыки?
Однако мы снова опередили события!
Правда, в этот раз ненамного, можно сказать, совсем на чуть-чуть…
В мае 1941-го Ивану Громаку исполнилось семнадцать.
Приёмные отцы – Алексей Матвеевич и Николай Фомич – по такому поводу скинулись и купили ему наручные часы, мгновенно ставшие объектом белой зависти всех учеников старейшей в Севастополе школы имени Константина Дмитриевича Ушинского, посещать которую по возвращении из Николаева опять взялся Иван.
Впрочем, на носу были каникулы и долго дразнить сверстников ему не пришлось…
Лето!
Такое долгожданное, такое желанное!
Вода, солнце – что ещё надобно для счастливой жизни?
Ах да! Немного духовной пищи.
Её Громак, как и прежде, черпал в книгах из богатой библиотеки Алексея Матвеевича Гущина, которая, кстати, пополнялась свежими экземплярами после каждого очередного схода владельца-книголюба на берег.
Тогда-то и появились у юноши новые любимые писатели.
Как ни странно, непременно имевшие самое непосредственное отношение к Черноморскому региону.
Владимир Афанасьевич Обручев, с 1918 по 1919 год профессор Таврического университета в Симферополе; одесситы Илья Ильф и Евгений Петров; родившийся в Елисаветграде, но с 1902 года живший в той же южной Пальмире Юрий Карлович Олеша.
Оружейник Просперо и воздушный гимнаст Тибул[18], правда, не могли жить долго под водой, как беляевский Ихтиандр, но были очень похожи на него своими внутренними качествами: отчаянной смелостью, честностью, человечностью, бескомпромиссностью, извечным стремлением к справедливости…
А вот образ Остапа Бендера оставил в душе Громака двоякие, можно сказать противоречивые, чувства.
С одной стороны – наш человек: не жадный (даже, пожалуй, щедрый!), справедливый, дружелюбный, остроумный, шустрый, быстро отходчивый; а с другой – как не крути – жулик, авантюрист, мошенник!
Таким псевдогероям не должно быть места в передовой советской литературе!
Как такое только в печать могли пропустить?
Принято считать, что Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 года в четыре часа утра.
Но мало кто знает о том, что первые авиабомбы враг сбросил на Севастополь уже в 3 часа 13 минут. Досталось многим гражданским объектам, в том числе и родной школе Громака! Хорошо, что короткой летней ночью там никого не было.
Однако одна из бомб разорвалась в районе улицы Подгорной, убив 20 мирных жителей города…
Тогда же в акваторию бухты, где стоял в том числе и «Красный Кавказ», легли первые немецкие мины, имевшие целью воспрепятствовать выходу советской эскадры в открытое море.
Помимо прочего, как вскоре удалось выяснить нашим военным специалистам, противник применил и новый вид оружия: неконтактные донные магнитные мины, которые взрывались под воздействием проходивших над ними судов. Таким образом германское командование рассчитывало полностью закупорить главную базу Черноморского флота, а затем уничтожить все корабли ударами бомбардировочной авиации.
Но на каждый яд есть своё противоядие…
Его быстро нашли моряки из Дивизии охраны водного района. На большой скорости их катера проходили над местами, где было отмечено падение мин, и сбрасывали глубинные бомбы, от взрыва которых вражеские боеприпасы детонировали и взрывались.
Но и этот хитрый метод, к сожалению, не был абсолютно надежным.
Потери в технике и людях быстро росли.
Вечером 22 июня погиб буксир СП-12, через два дня – 25-тонный плавучий кран, затем – эсминец «Быстрый»…
Алексей Матвеевич прекрасно осознавал, что вскоре многих его подчинённых тоже ждёт тяжелейшая схватка со смертью, и всё чаще стал задумываться о том, как бы оградить от неё своего юного помощника.
В конце июня между ними состоялся серьёзный длительный разговор.
– Воспитанник экипажа крейсера «Красный Кавказ» Громак по вашему приказанию прибыл! – одним махом выпалил морячок (юнгами таких, как он, называли пока ещё неофициально, вне строгих уставных отношений).
– Как дела, Ванюшка? – поинтересовался Гущин.
Такое обращение не сулило ничего хорошего… Обычно командир называл его братцем или сынком в зависимости от настроения…
– Полный порядок! – натужно улыбнулся юнга, явно ожидавший какой-то пакости. И его худшие опасения начали моментально подтверждаться.
– Всё. Списываю тебя на берег! – Гущин рубанул ладонью воздух, тем самым демонстрируя свою неуверенность в правильности принимаемого решения.
– Это почему же? – возмутился Иван.
– Небось страшно погибать в семнадцать лет? Когда вся жизнь впереди…
Иван насупился:
– Это моё личное дело, когда отдавать концы, товарищ командир! Да и не собираюсь я отдавать богу свою душу, по крайней мере без боя.
– Ну твоего согласия он едва ли спросит… Хочешь не хочешь. Рано – не рано. Пришла беда – отворяй ворота, – непонятно ответил Алексей Матвеевич.
– Какие ворота? О чём вы, товарищ командир? – непонимающе посмотрел на него Громак.
– Так… Отставить. И не рассусоливать… вслух! Пакуй вещички – да бегом к мамке.
– Ну что вы понимаете, товарищ капитан второго ранга? – взмолился Иван. – Нельзя мне до дому, кровь из носу – нельзя! – И слукавил: – Не ждут меня там, даже на письма не отвечают.
– Отставить, товарищ воспитанник!
– А как же «одна семья»? Товарищ командир, отец родной, поймите же наконец: они меня в детдом специально сдали, чтоб не был обузой. Ни разу за три года не проведали…
– Время такое было. Голод.
Но Громак не собирался сдаваться:
– Как же теперь без вас, без Фомича, без экипажа? Оставьте меня на корабле, пожалуйста, в любой должности, на любом положении… Я верой-правдой Отечеству, вам лично…
– Знаю, сынок, ты не подведёшь. И поэтому доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было другому. Но поделать ничего не могу – ночью пришёл приказ наркома: всех воспитанников, возрастом до 18 лет, немедленно отправить по домам! – пояснил капитан.
И это была чистая правда!
– Батя… – пустил слезу Громак, пытаясь надавить на жалость.
И, как ни странно, у него получилось!
– Ладно, будем дожидаться разъяснений, – устало махнул рукой Гущин и, опустив её на голову Ванюшки, нежно потрепал густые волосы. – Останешься пока – на месяц; а дальше посмотрим…
– Есть, товарищ командир.
– Ну иди уже, иди, бесёнок, а то я передумаю!
– Спасибо, Алексей Матвеевич! Вам не придётся сожалеть о принятом решении. Никогда. Гарантирую!
– Кр-ругом! – улыбаясь во весь рот, «строго» рявкнул Гущин. – Шагом – марш!
Как мы уже знаем, в первые дни войны экипаж крейсера «Красный Кавказ» в основном был занят постановкой мин.
Часто – совместно с «Червонной Украиной», – кораблём, на котором держал флаг командир бригады крейсеров Черноморского флота капитан 1-го ранга Сергей Георгиевич Горшков.
Вскоре после того, как это задание было полностью выполнено, Военный Совет флота принял решение перебазировать часть эскадры в Новороссийск.
Вместе с уже упомянутыми кораблями на новую базу ушли эсминцы «Сообразительный», «Способный» и «Смышлёный».
Тем временем срок, отведённый Гущиным самому себе и подчинённым на ожидание разъяснений приказа народного комиссара Военно-морского флота СССР о немедленном списании на берег несовершеннолетних воспитанников экипажей кораблей, быстро подошёл к концу.
И вопрос, однажды уже поставленный ребром, встал с новой силой!
Никаких аргументов в пользу дальнейшего нахождения на флотской службе у Громака за прошедшее время так и не нашлось.
И командир в тот день был не очень сговорчив.
– Это не просьба, это приказ! – устало пробубнил он, в последний раз прижимая к себе юнгу. – Надеюсь, ещё свидимся, сынок…
Все составы: и пассажирские, и товарные – практически под завязку были забиты людьми, желающими отправиться куда угодно – лишь бы в восточном либо северном направлении.
Хотя ни о какой панике не могло быть и речи.
Только вонь, пот, крики, стоны, ругань…
Однако хорошо тренированного молодого человека, ранее не раз путешествовавшего зайцем по Стране Советов и прекрасно осведомлённого обо всех секретах железнодорожников, трудно завести в безвыходное положение.
В крайнем случае он и на крыше вагона уедет.
Теплынь! Лето!
Впрочем, ближе к ночи Ивану повезло: освободилась одна из верхних полок. Громак ловко подтянулся и забросил на неё свои ноги. После чего скрутился калачиком и мгновенно уснул.
А утром, проснувшись, обнаружил, что его давно опустевший вагон стоит на запасном пути станции Мелитополь и никуда дальше не идёт!
Неспешно собрав нехитрые пожитки, юноша вышел на перрон, потянулся, почесал нос и побрёл, куда глаза глядят.
Начинать жизнь с нуля для него было не впервой!
Обычное, можно сказать, дело…
У входа в военкомат толпилось несколько десятков ребят приблизительно одного с Иваном возраста. Нет, по правде сказать, девчонки среди них тоже попадались, но крайне редко, а вот мужчин старше сорока, да что там сорока – старше тридцати лет – практически не было.
Может быть, один-два.
«Хвост» этой странной очереди скрывался за ближайшим, как говорят в Украине, рогом, то есть углом, и Громак решил проверить, как далеко он протянулся.
Как выяснилось – не очень, лишь на несколько метров.
Крайним оказался прыщавый паренёк лет шестнадцати-семнадцати с полупустым «сидором»[19] за узкими, не слишком развитыми (хиловатыми – как отметил про себя отличник ГТО) плечами. Вчерашний юнга молча пристроился за ним и принялся жевать пироги (Николай Фомич, как всегда, не поскупился – хватило на всю неблизкую дорогу и ещё осталось!).
Юноша обернулся, смерил возможного конкурента пренебрежительным взглядом, и громко пробасил, пытаясь, видимо, таким образом, добавить себе веса и лет:
– Слышь, земеля, у тебя, часом[20], табачку не найдётся?
– Нет, – равнодушно бросил Иван. – Ни случайно, ни намеренно… Сам не балуюсь, и тебе, братец, не советую.
– Куренье – вред, куренье – яд, а я курю и очень рад, – философски заметил новый знакомый, протягивая тонкую, явно не знавшую тяжёлого физического труда ладошку. – Давай знакомиться: Коля. Заяц[21].
– Заяц?… – удивился Иван. – Погремуха или фамилия?
– Фамилия… – И полубопытствовал: – А погремуха – это кличка?
– Кличка у собаки, – скривился Громак. – Прозвище.
– Блатной? – прищурился новый знакомец.
– Нет, – признался Иван. – Так… Беспризорничал немного в одной полууголовной компании… Вот и поднахватался.
– А якорь на руке, тельняшка? – не отставал от него Коля.
– Это память о славной юности, прошедшей на советском военном флоте, – широко улыбнулся Громак.
– Бреши, да не завирайся! – не поверил ему парнишка.
– На вот, взгляни! – Лихой «мореман» торжественно развернул воинское предписание за подписью командира корабля.
– «Иван Громак, воспитанник экипажа», – без запинки прочитал неразборчивый текст Заяц. – Ух ты, да! Плавал, значит?
– Плавает дерьмо. А я ходил по морю, – значительно пояснил Иван.
– Списан на берег… Это что же, позавчера?
– Так точно!
– Выходит, ты и повоевать успел?
– Да. Участвовал в постановке минных полей с двадцать второго по двадцать девятое июня тысяча девятьсот сорок первого года.
– Вот это да! – Николай с нескрываемым уважением посмотрел на Ивана и попросил: – Можно, я тебя, Иван, держаться буду?
– Держись, Колян, – разрешил Громак и заверил: – Со мной не пропадёшь.
– Я это с первой секунды нашего знакомства почувствовал. Надёжный ты. Настоящий!
– А то! – задрал нос Иван.
Тяжёлая дверь военкомата распахнулась в тот момент, когда возле неё оставалось всего несколько человек во главе с нашими героями.
– Всё. На сегодня – последний! – устало обронил немолодой мужчина в красноармейской форме. – Фамилия?
– Заяц.
– Проходи. Остальные – завтра…
– Э, дяденька, мне одному никак нельзя! – неожиданно по-детски «запричитал» Николай, кивая на своего новоявленного приятеля. – Мы с Иваном – неразлейвода, два лепших друга, ещё с первого дня войны поклявшихся вместе бить фашистов…
– Ладно, – поморщился военный. – Не зареви часом… Кто там с тобой?
– Громак, товарищ сержант! – отчеканил Иван.
– Разбираешься в званиях?
– Так точно! Служил на флоте. Имею боевой опыт.
– Серьёзно? – похоже, не очень то и поверил ему военный.
– Серьёзней не бывает. Воспитанник экипажа крейсера «Красный Кавказ». Участвовал в переходе Военно-морских сил Черноморского флота из Севастополя в Новороссийск.
– Ого! Комсомолец?
– Комсорг класса.
– Похвально! Такие нам нужны. Проходи…
– А как же я, товарищ сержант?
Заяц с такой мольбой глядел в глаза работника военкомата, по всем приметам годящегося ему в отцы, что тот не выдержал и сжалился:
– Ладно. Давай… Определим тебя в резерв. Пока… Дело, как говорится, нужное. Если кто-то отпадёт по каким-либо показателям – будешь первым кандидатом в доблестные красные воины.
– Спасибо! – обрадовался Колян.
– Есть.
– Что «есть», товарищ сержант?
– Надо отвечать: «Есть!» Учись у своего кореша!
– У кого?
– Тьфу на вас, детвора!.. – махнул рукой сержант. – Давайте быстрее ко второму столу. Рабочий день заканчивается, а нам ещё бумаги до ночи писать…
Иван мечтал о фронте. Даже собирался исправить дату рождения в сопроводительных документах. Всего-то навсего одну – последнюю – цифру! Но и этого делать не пришлось, ибо в часть, формируемую в Мелитополе, набирали только малолетних мальчишек – по шестнадцать-семнадцать лет. Впрочем, бросать их сразу в бой никто не собирался. Пока…
38-й отдельный добровольческий инженерный комсомольский полк пытались сформировать сначала в Виннице, затем в Николаеве, где, как вы, должно быть, помните, крейсер «Красный Кавказ» проходил плановый ремонт, но враг – коварный, хорошо обученный, набравшийся опыта в Западной Европе, – слишком быстро двигался на восток, и дальнейший призыв новобранцев командование решило перенести в считавшуюся пока удалённой от фронта Запорожскую область.
А тут как раз и Громак вернулся в родные пенаты.
То ли на радость, то ли на свою беду.
Следующий этап набора добровольцев 1924–1925 годов рождения проходил на сборном пункте в городке Красноармейске Донецкой области, куда в начале сентября только из родной Новоалексеевки прибыло 38 лучших комсомольцев.
Многих из них Иван не смог даже узнать – столько лет прошло!
Но все были свои, родные люди!
Браилко, Коваленко, Панченко, Терещенко, Тараненко, Гавриленко, Лазаренко, Сидоренко и… Вот она – «русская экспансия»! – Усов. Кстати, тоже Иван!
С кем-то он ходил на рыбалку, с кем-то просто гонял по степи, играя то в салки, то в «казаков-разбойников», то в «войнушку»…
Всё, доигрались…
Теперь придётся воевать по-настоящему!
Однако парни не унывали. Ближайшее будущее виделось им не как многолетнее беспощадное кровавое месиво, а как небольшое героическое приключение, весьма прозаическое и обыденное.
Не может же наша победоносная Красная армия всё время отступать! Вот только соберётся с силами – и ка-ак даст!
Сметая всё на своём пути, страшный, наглый, жестокий враг рвался на Донбасс. Военная промышленность Третьего рейха испытывала растущую потребность в сырьевых ресурсах, которых практически не осталось в порабощённой Европе, а здесь добывалось 60 % угля и выплавлялось 50 % советской стали!
Естественно, фашисты мечтали захватить заводы и шахты в рабочем состоянии и поэтому не слишком усердствовали с авиабомбёжкой промышленных центров. Но, по сути дела, все важнейшие предприятия уже успели эвакуировать за Урал.
29 сентября войска группы армий Юг противника (17-я, 11-я, 3-я румынские армии, 4-й воздушный флот, 1-я танковая группа – чуть позже, с 6 октября, её начнут именовать 1-й танковой армией) под командованием прославившегося ещё в Первую мировую войну немолодого уже генерал-фельдмаршала Карла Рундштедта (десять месяцев назад ему исполнилось 65 лет) прорвали нашу оборону и, разбив красные войска в районе Бердянска (к тому времени уже переименованного в Осипенко – о рекордах советской лётчицы, уроженки здешних мест мы уже вспоминали), устремилась в направлении Ростова и Артёмовска.
Харцизск, в районе которого комсомольцы-добровольцы выполняли своё первое боевое задание по минированию местности, ещё держался. Падёт он только 23 октября 1941 года…
Командовал полком в ту пору Михаил Александрович Насонов, военный инженер, толковый, опытный специалист, отпраздновавший в начале 1941 года свой сорокалетний юбилей. Естественно, что мальчишки-бойцы за глаза называли старого служаку просто Батей.
Тот в ответ часто позволял себе обращаться к подчинённым не по званиям, как того требует Устав, а как к родным детям.
Фраза: «Ну-ка, поди сюда, сынок» – стала визитной карточкой подполковника. Заслышав её, каждый юный боец неизменно проникался глубокой симпатией и неподдельным уважением к своему командиру и старался в точности выполнить все его распоряжения и приказы.
А ещё…
Командование считало Насонова настоящим психологом, дипломатом. И на самом деле это был воистину мудрый, вежливый, хорошо образованный – и в техническом, и в гуманитарном плане – командир, лишённый вредных привычек. Он не пил и не курил; взвешивал каждое слово, до конца просчитывал последствия всех своих решений и в то же время оставался простым, доступным, справедливым, честным, – настоящим отцом-наставником для юных подчинённых. Батей. И одновременно старшим другом. Мужиком. Таким же, по сути, сорванцом, как и большинство парней в бригаде: сильным, отчаянным, всегда спортивным, подтянутым. А когда надо – и чутким, и романтичным, и даже немного сентиментальным.
Именно такого командира командование долго подыскивало для первой комсомольской!
И, как показали дальнейшие события, ничуть не ошиблось в своём выборе…
В начале октября новобранцев привели к присяге. После чего полк начал организованно отступать в направлении Горловка – Дебальцево – станица Кондрашовская.
И во время перехода впервые угодил под массированный авиаудар врага!
«У многих глаза слезами заливались, и мы шепотом вспоминали родных мам», – много лет спустя напишет участник тех событий, уже упомянутый Василий Иванович Панченко.
А Громак даже не станет прятаться!
Более того, опустившись на одно колено посреди голой степи, начнёт бить из винтовки по заходящему на очередной вираж самолёту с крестом на фюзеляже.
И при этом не получит ни одной царапины.
«Заговорённый, что ли?» – отметит про себя тогда ещё ротный – капитан Фёдор Наумович[22] Белоконь, тоже украинец (из Харькова), который в ближайшем будущем «вырастет» до командира батальона.
А пока…
Предав земле тела погибших товарищей, уставшие, потрёпанные войной юнцы продолжили свой унылый путь по вязкой осенней грязи в юго-восточном направлении, всё дальше и дальше удаляясь от родных мест…
Но история имеет свойство повторяться.
И они снова вернутся на Донбасс – в результате слаженных действий советских войск, вошедших в анналы военной науки под названием «Ростовская наступательная операция 1941 года».
Сколько мин будет обезврежено за это короткое время, сколько наведено мостов и переправ, сколько друзей навсегда потеряно…
В мае 1942 года, когда бойцы 38-го отдельного добровольческого инженерного комсомольского полка ещё дислоцировались на родной земле, к ним в гости нагрянул целый десант деятелей украинской культуры. Среди них были Петро Панч, Дмитро Косарик, Микола Нагнибеда, Михаил Тардов и уроженец Хмельничины, автор российского текста гимна Коминтерна Илья Френкель, ещё не написавший главной, пожалуй, песни своей жизни «О друзьях-товарищах», которую все мы знаем по первым словам куплета: «Давай закурим…»
Петро Панч, в то время главный редактор литературного отдела работающей в Москве радиостанции «Радянська Україна», сказал тогда комсомольцам:
– Все, что сделали вы для освобождения родной советской земли, никогда не забудет народ и в песнях, в летописях, в сказаниях унесет ваши имена в глубь веков, унесет как самое священное, что только может унести человек.
Уезжая, Френкель пообещал ребятам, что посвятит их полку целую поэму, и в конце концов слово своё сдержал!
Контрнаступление Южного фронта имело оглушительный, но всё же временный успех. И в конце февраля 1942 года 38-й отдельный добровольческий комсомольский инженерный полк, действовавший в полосе 18-й армии, был вынужден снова отступать под сокрушительными массированными ударами «превосходящих сил противника», как говорилось в с каждым днём всё более печальных сводках Информбюро.
На этот раз далеко позади остались не только Донбасс, родная Украина, но и Краснодарский край, и российский Кавказ. Только оказавшись в Грузии, ребятам, наконец-то, удалось перевести дыхание.
Там, вдали от цивилизации, в окружённом великолепными горными лесами кахетинском то ли городке, то ли посёлке, то ли селе Хашми, знаменитом своими фруктовыми садами и целебными травами, они проведут несколько прекрасных месяцев, насыщенных боевой и политической подготовкой, чтобы уже в конце 1942 года начать обратный путь.
Нет, покамест ещё, не к родному дому. Не на Украину.
А к сердцу великой Советской Родины – Москве.
Теперь уже под другим наименованием: 64-я комсомольская инженерно-сапёрная бригада РГК. Но ещё с прежним командным составом.
Опасность падения столицы СССР была снята с повестки дня. Причём – окончательно и бесповоротно. Ещё 5 декабря 1941 года войска Калининского (командующий генерал-полковник Иван Степанович Конев), Западного (Георгий Константинович Жуков, в то время генерал армии) и правого крыла Юго-Западного фронтов (маршал Семён Константинович Тимошенко) перешли в контрнаступление, нанося беспощадные удары по врагу в направлении Ельца, Тулы, Козельска, Калуги…
Страна Советов стала быстро приходить в себя, осознавая и переживая всю глубину случившейся трагедии и одновременно узнавая имена своих новых героев… Панфиловцев, Зои Космодемьянской…
Фамилия последней ещё никому ни о чём тогда не говорила.
Правда, 27 января 1942 года в главной партийной газете уже вышел очерк «Таня» – о неизвестной молодой москвичке, которая и перед лицом смерти не утратила стойкости и мужества. Мол, нас 170 миллионов; всех не перевешаете!
Об этом военспецкору «Правды» Петру Лидову, недавно наведавшемуся в освобождённые районы Московской области, рассказали местные жители.
Узнав из прессы о зверской казни комсомолки, советский вождь Иосиф Виссарионович Сталин так рассвирепел, что под горячую руку издал единственный в своём роде за всю войну приказ: солдат и офицеров 332-го полка 197-й пехотной дивизии вермахта под командованием подполковника Людвига Рюдерера, причастных к казни советской патриотки, в плен ни при каких обстоятельствах не брать!
Вскоре комиссия Московского городского комитета ВЛКСМ смогла установить имя героини. Как выяснилось, никакая она не Таня. Зоя. Зоя Космодемьянская.
Но фотографий расправы фашистов над партизанкой, могущих подтвердить правдивость этой истории, а также стать документальным свидетельством в деле обвинения оккупантов, в распоряжении наших органов по-прежнему не было.
Зачем я так подробно остановился на этом эпизоде Великой Отечественной войны? Да потому, что в уже недалёком будущем он будет иметь самое непосредственное отношение к нашему главному герою…
Туапсе – Сочи – Сухуми – Кутаиси – Тбилиси – Хашми…
И обратный путь только, как мы уже уточняли, не к дому, а к столице: через Прохладный, Невинномыск, Армавир, Сальск…
На этих фронтовых дорогах и встретил Иван своё девятнадцатилетие. Вроде бы можно теперь по возрасту идти в бой, а он уже два года как воюет!
Но не будем отвлекаться, тем более что никакого празднования не было: так, выпили на ходу по чарке – и снова в путь!
В июне 1943 года 64-я комсомольская инженерно-сапёрная бригада РГК была оперативно передислоцирована в Истринский район Московской области. Здесь, в доме отдыха имени Чехова (фактически на территории усадьбы Покровское-Рубцово), на её основе и была сформирована 1-я Комсомольская штурмовая инженерно-сапёрная бригада, позже ставшая Краснознамённой орденов Суворова и Кутузова Смоленской бригадой РВГК[23].
Только с недавних пор ей командовал уже не психолог Насонов, а полковник Петров. Иван Григорьевич – полный тёзка нашего главного героя. Был он немного прямолинейнее и чуть грубее своего предшественника, но общий язык с юными подчинёнными нашёл достаточно быстро.
Именно ему пришлось встречать корреспондента фронтовой газеты «За честь Родины» Илью Френкеля, теперь уже известного советского поэта, собравшегося отчитаться перед штурмовиками о работе, которую он проделал с момента последней встречи.
Оказалось, всё это время мастер не сидел сложа руки. Он успел написать о юных героях обещанную поэму, которую так и озаглавил: «Комсомольский сапёрный»…
Для презентации своего произведения Илья Львович избрал небольшую полянку на опушке леса рядом с Новым Иерусалимом. Так здесь все называли расположенный неподалёку – в посёлке Истринской МТС – старинный монастырь, сооружённый по образу и подобию храма Гроба Господня ещё в XVII веке, куда Френкель уговорил Белоконя привести свою роту на экскурсию.
Нет, к святым местам старый коммунист – член РКП(б) с 1919 года – был абсолютно равнодушен, но вот к высокому искусству – нет, а советская власть после революции открыла в Новом Иерусалиме шикарный художественный музей. Правда, фрицы большую часть коллекции растащили и вывезли в свой проклятый рейх, а минёры из дивизии СС «Райх» во время отступления не погнушались взорвать уникальнейшую Воскресенскую церковь, но и без неё там было что посмотреть.
К кому непосредственно по замыслу автора имели отношение эти нехитрые строки, никто из ребят не знал; поэтому каждый примерял их исключительно на себя. И Громак тоже.
Но были в поэме и реальные персонажи.
Зайченко, Король, рыжий Абрам…
А также – знакомые, родные названия больших и малых населённых пунктов. Городов и весей огромной, горячо любимой Родины. И малой – Украины. Николаев, Лутугино, Запорожье, Ворошиловград, Мелитополь…
При воспоминании о них у многих на глаза наворачивались слёзы…
Закончилась поэма предсказуемо пафосно, на высокой победной ноте:
Здесь, в Подмосковье, некоторые солдаты и офицеры 1-й Комсомольской штурмовой получили новое обмундирование, погоны, введённые в Красной армии всего несколько месяцев тому назад (большинству бойцов их вручили ещё 10 апреля), оружие (ППШ – пистолет-пулемёт Шпагина) и средства индивидуальной защиты СН-42 – стальные нагрудники, по сути, примитивные бронежилеты. С тех пор штурмовиков, когда с любовью, а когда и с откровенной издёвкой – в зависимости от ситуации, в войсках стали называть «панцирной пехотой».
Нехитрое приспособление спасло многие жизни, прекрасно зарекомендовав себя в условиях уличного боя, когда воины шли в атаку практически во весь рост; а вот в полевых условиях, когда большую часть времени солдатам приходилось ползти на брюхе, проку от него не было никакого.
Но в конечном итоге не оружие выигрывает войны. А люди.
И – главное для бойца, не то, что на груди!
Дух!
С ним-то как раз у добровольцев всё было в порядке. Особенно после разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом.
«Наш генерал говорил: „Давайте мне роту комсомольцев, пойду штурмовать любой населенный пункт“».
Это тоже из поэмы Френкеля!
Вот только с обмундированием случился небольшой конфуз. Большинство штанов и гимнастёрок пришлись юным героям не по размеру и смотрелись на тощих фигурках не лучше шмотья на огородных пугалах. Ребятам приходилось постоянно что-то перешивать, укорачивать, перекраивать… Многие не умели управляться с иголками и порой до крови искалывали себе пальцы.
Ещё хуже сложилась ситуация с обувью. Самые ходовые размеры в полку: тридцать седьмой – тридцать восьмой; а из центра прислали сапоги, в основном за сороковой… Хоть тут Громаку с его 44-м «растоптанным» повезло – было из чего выбрать.
Мастер на все руки дядя Боря, случайно затесавшийся в среду, как он сам говорил «малолеток» под видом оружейника, ранее специализировался на ремонте ружей, автоматов и пистолетов, а теперь был вынужден день и ночь ушивать сапоги, а то, не дай бог, слетит обувка во время боя – и капец: босым не шибко-то повоюешь!
Такое положение дел с хозяйственным обеспечением угнетающе действовало на полковника Петрова. В отличие от Насонова он с юности был не прочь ругнуться матом – качественно, искусно, крепко – и поэтому, не стесняясь, высказал нерадивым интендантам всё, что думает об их «достижениях».
Жаль, у нас нет никакой возможности воспроизвести в литературном произведении всю мощь командирского словца…
А жестокая война продолжалась. Родина узнавала новых героев, становились известны подробности подвигов, о которых уже слышали все – от мала до велика…
После того как комиссия Московского горкома ВЛКСМ установила личность погибшей героини, и её опознали многие товарищи, военспецкор Пётр Лидов написал новую статью, которая была опубликована в газете «Правда» под названием «Кто была Таня». Вышла она 18 февраля 1942 года, а за два дня до этого Зое Космодемьянской посмертно было присвоено самое высокое звание в стране – Герой Советского Союза. Первой, кстати, из советских женщин в той великой войне…
Как же она попала на фронт?
В октябре 1941 года, когда положение Москвы казалось совсем тревожным (если не сказать – критическим), советско-партийное руководство обратились ко всем жителям столицы и в основном конечно же молодёжи с призывом грудью стать на защиту Родины.
Откликаясь на это обращение, в последний день месяца в пункт сбора – кинотеатр «Колизей» – добровольно явились 2000 юношей и девушек, откуда их строем повели по улицам города в помещение, где недавно открылась диверсионная школа.
Обучение продолжалось совсем недолго, всего несколько дней.
И вот он – выпуск, последние напутствия перед уходом на фронт!
– У нас сегодня высокий гость, секретарь Московского городского комитета комсомола товарищ Шелепин[24], – сообщил председательствующий – рыжеволосый мальчишка 20 лет. – Он выступит с заключительной речью. Пожалуйста, уважаемый Александр Николаевич.
– Товарищи курсанты, комсомольцы! – начал выступающий, бывший всего на год-другой старше каждого из собравшихся (ему недавно исполнилось 23). – Близится очередная годовщина нашей великой революции. В другое – мирное – время этот светлый день обязательно стал бы одним из самых главных, самым торжественным в вашей пока ещё недолгой жизни.
Но сейчас, когда жестокий враг рвётся к столице нашей Родины Москве, отмечать ни вам, ни мне по большому счёту нечего…
Праздновать будем потом, после победы.
Доживут до неё далеко не все. Девяносто пять процентов из вас, к сожалению, погибнут, нет, я уверен – падут смертью храбрых. Кто не согласен с такой участью – может встать и добровольно уйти. Никто их преследовать не будет!
Шелепин взмахнул рукой и устремил свой пылкий взор навстречу тысячам горящих глаз.
Никто из комсомольцев не поднялся со своего места.
– Вскоре вы отправитесь на фронт, чтобы выполнить приказ нашего главнокомандующего товарища Сталина и выгнать оккупантов на мороз. Справитесь?
– Так точно, товарищ секретарь горкома комсомола! – дружно ответили собравшиеся.
О последовавших за этим событиях сейчас знают все. Ну или почти все…
Провал, арест, нечеловеческие пытки и казнь – через повешение, до исполнения которой уже с петлёй на шее Зоя успела произнести свою легендарную, очень короткую, но и очень ёмкую речь, впоследствии вошедшую во многие учебники истории:
– Русь! Советский Союз непобедим и никогда не будет побеждён! Сколько нас ни вешайте, всех не перевешаете, нас 170 миллионов. Но за меня вам наши товарищи отомстят! Будьте смелее, боритесь, бейте немцев, жгите, травите! Это – счастье умереть за свой народ…
В Подмосковье Громак получил «повышение», превратившись из рядового сапера в наводчика ПТР[25]; вторым номером в его расчёте стал Николай Заяц.
Июль… Жара… Третий год страшной, жестокой, кровавой бойни.
И победа, которая после Сталинграда с каждым днём кажется всё ближе и ближе, реальнее, ощутимее. Её запах уже витает в воздухе и вовсю дурманит головы чудесной советской молодёжи.
Вот-вот и бойцы Первой штурмовой примут участие не в поднадоевших оборонительных сражениях, а в полноценной наступательной операции, чтобы в кратчайший срок освободить матушку-Россию, неньку-Украину, точнее – все попавшие под фашистский сапог советские земли, которые тогда не делили на отдельные территории. А там и в Европу рвануть можно, чтобы добить ненавистного врага в его же логове.
Правда, до Берлина шагать и шагать, топать и топать, а порой – даже ползти на брюхе.
К тому же (что тоже немаловажно), не все дойдут, доползут, дотопают до столицы проклятого Третьего рейха…
Хоть и очень хочется!
Но это уже другая история.
А у нас?
…Заиграл баян. Несколько лихих запорожских казаков пустились в пляс, увлекая за собой остальную комсомольскую братию. Сначала под аплодисменты они выдали что-то вроде танцевальной композиции на тему Великой Отечественной войны, во время которой часто кувыркались с оружием в руках; затем – исполнили нечто напоминающее боевой гопак, чередуя высокие прыжки с разножками[26], ползунками[27] и прочими характерными для украинских народных танцев прибамбасами, после чего с чувством выполненного долга расселись обратно на лужайке.
И тогда любимец публики Владлен Рупчев, уроженец одного из этнических болгарских сёл Приазовья, затянул украинскую песню.
Владлена в полку считали чуть ли не главным эрудитом (во всяком случае, среди красноармейцев – так точно). А как же: отец – директор школы (а одно время даже главный редактор районной газеты); да и он сам – парень на загляденье: полиглот, книгочей, короче, хлопец хоть куда. Поэтому даже командиры часто обращались к солдату по отчеству – Кириллович.
Рупчев особо нос не задирал, а на показное уважение отвечал острым и точным словом, за которым никогда не лез в карман.
– Встать! – вдруг раздалась громогласная команда одного из младших офицеров, командира первого взвода, недавно получившего назначение в 1-ю Комсомольскую штурмовую сразу по окончании военного училища, точнее, ускоренных курсов.
Это Петров и Белоконь вздумали проинспектировать личный состав бригады.
– Отставить! – белозубо улыбаясь, поспешил дать отмашку Иван Григорьевич. – Как отдыхается, орлы?
– Отлично, товарищ полковник! – лихо отрапортовал за всех ребят всё тот же взводный.
– Зад не болит? Который месяц сидеть без дела.
– Никак нет! – прозвучало уже менее бодро.
– Что так тихо, неуверенно, братцы-кролики? Откуда такая нерешительность, неопределённость, какое-то непонятное уныние? Не узнаю я вас сегодня, милые мои, не узнаю! Почему не возражаете командиру, мол, мы не сидели, мы готовились – ты только прикажи, – и мы сразу сломя голову рванёмся в бой? Что случилось с лихими орлами, комсомольцами-добровольцами, а? Неужто никто из вас не мечтает перейти в наступление и одним ударом опрокинуть ненавистного врага за наш Днепро?
– Почему никто? – прищурившись, хитро улыбнулся в роскошные чёрные усы сержант Рзаев, азербайджанец, недавно назначенный командиром отделения. – Я за! Хоть сейчас!
– Молодец, сынок! – похвалил бойца полковник Петров. – Но я вас всех хочу обрадовать: нашему бездельничанию пришёл конец. Завтра выступаем!
– Ура! – разнеслось по округе.
5 августа на марше бригада отметила свой годовой праздник, а уже через день вступила в первый бой Смоленской наступательной операции, закодированной командованием под красноречивым, как говорят на Украине – промовистым, названием «Суворов».
Высота 233.3, что находится в районе деревни Гнездилово Спас-Деменского района Калужской области, многим казалась неприступной.
Несколько дней подряд красные авиация и артиллерия без особой пользы непрерывно утюжили с земли и воздуха мощные оборонительные укрепления вермахта, обойти которые не представлялось возможным… Но как только нашему высокому командованию в очередной раз начинало казаться, что уже всё и в адском огне не должен уцелеть никто из врагов, коварный противник моментально «оживал» и начинал поливать поднятую командирами в атаку советскую пехоту поистине ураганным огнём.
Причина такой небывалой живучести фашистов выяснится только тогда, когда высота будет взята.
Оказалось, что немцы, как кроты, изрыли холм норами, тоннелями, запутанными подземными ходами и выкурить их оттуда с наскоку не смогла бы ни одна армия в мире.
Кроме конечно же свежеиспечённого комбата Белоконя и его сорвиголов.
Молодые сапёры умели всё. Обезвредить любую мину – в одну секунду. Блокировать и взорвать дзот – пожалуйста, будь ласка. Преодолеть заграждения из колючей проволоки или противотанковые рвы – нет никаких проблем, для этих целей у штурмующих имелся целый арсенал лестниц, кошек, лопат и щитков.
Штурм высоты назначили 10 августа 1943 года на 21.00. Причём Фёдор Наумович настоял на том, чтобы он начался без предварительной артподготовки – эффект неожиданности превыше всего.
Пушки должны были накрыть огнём противника только тогда, когда «технический спецназ» Белоконя достигнет первой линии вражеских окопов.
Точно в назначенное время, освещая всё вокруг, в небо взвилась сигнальная ракета.
И понеслось…
То тут, то там как будто из-под земли в чистом поле вырастали чёрные тени и, словно муравьи, лезли на одинокий склон, стреляя из всех видов оружия.
Причём делали это нагло, не стесняясь, шли во весь рост, а ответный огонь почему-то на них никак не действовал.
В немецких рядах началась паника.
И тут по склону холма точечно ударила наша артиллерия!
Одновременно Громак засадил из своего ПТР по замаскированному в кустах танку.
Заяц только успевал подавать бронебойные патроны.
Первая линия немецкой обороны затрещала по всем швам.
Штурмовики дружно забросали траншею гранатами, выхватили ножи и пошли добивать оставшихся в живых фашистов.
Немецкий офицер, наполовину одетый – в кителе на исподнем белье и незастёгнутом галифе – выскочил из блиндажа и несколько раз пальнул в рядового Лазарева. А тому хоть бы хны! Бедный фриц упал на колени и поднял руки к небу, видимо, пытаясь таким образом, вымолить прощение своего бога, но тяжёлый приклад уже опустился ему на голову.
И в это время кто-то ударил сзади по нашим воинам длинной очередью.
– Ефрейтор Сотников! – зло сплюнул комбат, всегда шедший впереди своих мальчишек. – Убрать эту сволочь!
– Есть, товарищ майор!
Слов на ветер комсомольцы не бросают: спустя всего несколько минут огонь вражеского пулемёта окончательно затих.
А бравый ефрейтор уже присоединился к атакующим и следом за курсантом учебной роты Коваленко ворвался во вражеский блиндаж. Впрочем, делать там ему было уже нечего – Иван Лаврентьевич управился сам, в одиночку забросав врага гранатами и в упор застрелив какого-то отчаянного офицера, пытавшегося оказать ему сопротивление.
Бесполезно!
У каждого окопа, у каждой траншеи кипел жесточайший, кровавый бой. Из лощины выползли немецкие танки и самоходные пушки – их успешно уничтожили Громак с Зайцем. Один танк полз прямо на лейтенанта Балабасова; Николай умудрился развернуть немецкую пушку и с ходу вогнать снаряд в бронированное чудище.
Ефрейтор Григоренко из автомата в одиночку перебил весь расчёт немецкого миномёта. Старшина Аллахвердиев, шедший рядом с ним, сразу же открыл огонь по фрицам из их же оружия.
Штурмовик Танюшин, раненный в обе ноги, лёжа продолжал вести огонь из автомата. В зоне поражения доблестного советского воина валялись десятки трупов солдат и офицеров противника.
И таких примеров столько, сколько бойцов в штурмовой бригаде!
В 22.15 комсомольцы полностью овладели высотой.
А их командир мгновенно начал строить планы по её удержанию. Все знали – настоящий кошмар ждёт их впереди!
Первую попытку отбить сопку враг предпринял уже утром.
Затем подряд одна за другой – ещё три!
Но наши ребята каждый раз успешно отражали яростные атаки.
И таки дождались подкрепления…
За тот бой почти все штурмовики здесь же – на только что взятой высоте! – получили высокие государственные награды, а их командиры и вовсе были удостоены орденов Александра Невского.
К тому же многие солдаты и офицеры были представлены к очередному воинскому званию.
Так наш главный герой стал ефрейтором.
Иван Громак – отличный солдат, это известно всем!
Кто тут будет спорить?
И те, кто рядом с ним, – тоже не лыком шиты, хоть и молоды. Это отметил даже противник.
Обер-ефрейтор одной из вспомогательных служб абвера Рудольф Швайге, захваченный в плен во время боя, на допросе рассказал, что высоту 233.3 защищали отборные части «Ваффен СС», ранее никогда не знавшие поражений. Мол, и сейчас они бы задали врагу жару, если б не «какая-то новая и очень странная русская пехота, действовавшая стремительно, смело и дерзко без поддержки танков и при незначительной поддержке артиллерии».
Вечером комсомольцы опять пели, танцевали.
И почти все – писали стихи. Как Френкель (ну, почти) и как их первый Батя – бывший командир полка Насонов.
И всё же большинство нежных и чистых юношеских строк были посвящены мамам, девушкам, которых большинство из них ещё просто не знало, и любимой родине. Да-да, именно с малой буквы.
Родным херсонским плавням, азовскому взморью, главной киевской улице – Крещатику, Мелитополю, Запорожью, Николаеву…
Эх, взглянуть бы на родимый дом хоть бы одним глазом!
Одна высота, прикрывавшая дорогу на Смоленск, уже пала. Теперь на их пути возникла другая.
Не менее сложная для атакующих действий войск.
244.3… Возле деревни Потапово теперь уже Смоленской области…
За неё отчаянно цепляется 197-я пехотная дивизия вермахта, в составе которой был 332-й полк, принимавший участие в казни Зои Космодемьянской. Эти офицеры и солдаты – фактически военные преступники. Их надо судить, но вождь сказал: в плен гадов не брать!
Что ж, наше дело маленькое…
Приказ будет выполнен в точности и в срок!
– Фёдор Наумович, поди сюда…
– Слушаюсь, Иван Григорьевич.
– Получен приказ: завтра новый штурм.
– Я готов.
– Знаю. Хочу лишь довести до твоего ведома: против нас стоят истязатели и убийцы Зои Космодемьянской. Слыхал про такую?
– Обижаете, товарищ полковник?
– Никак нет – просто напоминаю, чтобы добавить тебе и твоим орлам ещё немного злости!
– Не волнуйтесь. Они и без того злые. У кого отец погиб, у кого мать. Братья-сёстры… А у некоторых и вовсе – всю семью истребили.
– Короче, сообщишь ребятам новость.
– Так точно!
– Батальонный комиссар Киселёв уже в курсе; ты же должен будешь оповестить тех, кто рангом пониже. Леопольда Кушкиса, секретаря комсомольской организации тоже, пожалуйста, не забудь. Пусть дойдут до каждого солдата! Чтоб все знали, с какой сволочью нам придётся сразиться в этот раз.
– Понял. Сделаю.
– Батальон сам поведёшь?
– Так точно.
– Всё. Свободен!
– Есть.
Фёдор Белоконь покинул штабной блиндаж и направился в сторону видневшейся на горизонте берёзовой рощицы, у которой разбили лагерь его штурмовики-добровольцы.
Ребята не теряли времени даром: натянули между двумя деревьями связанные между собой парашютные лямки и с азартом сражались в волейбол настоящим трофейным мячом. Отделение – на отделение. Причём с непременным выбыванием проигравших. А ну, кто продержится дольше остальных? А… Всё, как всегда… Где Громак – там победа!
– Ваня! – позвал разгорячённого игрой ефрейтора Белоконь.
– Я!
– Поди-ка сюда.
– Есть, товарищ майор! Ефрейтор Гро…
– Отставить. Присаживайся, разговор имеется…
– Слушаюсь!
– Да… Ребят своих позови. Всех.
– Владлен, Василий, Николай, Вадим, Иван – немедленно ко мне! – выкрикнул Громак.
– Эй, ты кто такой, чтоб нами командовать? – возмущённо удивился Рупчев, но вскоре «поймал в объектив» комбата и сразу успокоился. – Виноват, товарищ майор… По вашему прика…
– Присядьте, хлопцы. – Белоконь внимательно посмотрел на бойцов. – Кто из вас знает о подвиге Зои Космодемьянской?
– Я знаю, – натужно просипел простывший где-то Заяц. – Да вся страна в курсе, товарищ майор! Как-никак, первая девушка, получившая героя в Великой Отечественной войне…
– Она ведь практически одного возраста с вами, – сказал Белоконь.
– Ну да… Чуток старше, – согласился всезнайка Владлен. – Она с двадцать третьего, а мы почти все – с двадцать пятого. Что дела конечно же не меняет…
– Так вот, – спокойно продолжил комбат, время от времени переводя свой пытливый взор с одного юного лица на другое. – Завтра идём на новый штурм. Противник жесток и не знает пощады – именно эти фашисты казнили нашу Зою.
– Вот как? – сжал кулаки Громак. – Настал и для них, значит, час расплаты… Отомстим, братцы?
– Ещё как! – завёлся Заяц. – Это им не с бабами воевать. Верно я кажу, хлопцы? Накостыляем фрицам по самое куда не надо, так, чтоб мало не показалось!
– Правильно! Пора воздать должное каждому из них, – хищно блеснул карими глазами рядовой Панченко, вспоминая свою мамку, от которой давно не получал писем и меньшого братика Колю. – За отцов-матерей, за сестёр-братьев!
– Согласен… «Катюзи – по заслузи»[28], – соглашаясь с другом, припомнил расхожее украинское выражение Владлен Кириллович Рупчев.
– Пленных не брать! – подымаясь с земли, подытожил Фёдор Наумович. – Всех в расход. Без малейшей жалости! Сам товарищ Сталин приказал!
Тишина… Непривычная – и от того неприятно раздражающая каждого опытного бойца.
Как будет на сей раз? Кто кого?
И удастся ли выжить в очередной зверской мясорубке?
– Ну, пошли, ребятки! – Белоконь лично похлопал по плечу каждого из первых тридцати отважных воинов из взвода Ивана Блажко, под покровом быстро тающей ночи отправлявшихся в неизвестность навстречу смертельной опасности. – Громак!
– Я!
– Вы с Зайцем по сигналу к атаке должны из своего ПТР поразить стоящие в засаде бронированные машины противника, чтобы не дать им возможности открыть огонь и таким образом прижать следующих за вами бойцов к земле! – четко и жёстко обрисовал задачу комбат.
– Есть, товарищ майор!
– Удачи вам, братцы…
– Спасибо… За мной – вперёд! – тихо прошептал лейтенант и быстро скрылся в утренних сумерках.
Где-то совсем близко послышался гул мотора, который быстро нарастал, и вскоре из тумана вынырнуло дуло самоходной артиллерийской установки.
– Патрон! – в горячке распорядился Иван.
Но было поздно…
Снаряд разорвался совсем рядом.
Николая не задело совершенно, а вот его первому номеру немного досталось – осколок, точно злая оса, безжалостно ужалил плечо.
Другой же неуправляемый кусок железа и вовсе разорвал в клочья противотанковое ружьё!
Заяц зло выругался и посмотрел на Громака:
– Как говорил товарищ Чернышевский: «Что делать?»
– Как что? Ура! – заорал ефрейтор, бросая под гусеницу самоходки гранату и одновременно скатываясь во вражеский окоп.
А там на него в упор смотрели две пары горящих фашистских глаз.
Раздумывать было некогда.
Рука сама инстинктивно схватила лежащую на бруствере сапёрную лопату и опустилась сверху вниз на солдата вермахта. Голова немца раскололась, словно перезревший арбуз.
Однако фашистский офицер, ранее, казалось, оторопевший от неожиданности, успел прийти в себя и схватил русского за горло.
Не знал он, что «Громак живучий малый»!
Правда, одной рукой управиться с таким здоровяком Ивану было непросто. И всё же ему в очередной раз удалось выйти победителем из схватки со смертью! Аккуратно (и даже, как ни странно, бережно) опустив на дно траншеи обмякшее тело врага, он вырвал из его пока ещё цепких и тёплых рук командирский планшет и нацепил себе на шею. Порядок!
Но кто-то из немцев уже успел бросить ручную гранату.
И нашего героя снова накрыло осколками. (С тех пор на его спине не было ни одного свободного от шрамов места!)
Громак уже не слышал, как кто-то из подоспевших боевых товарищей звал на помощь санитаров, и не ощущал боли, когда его грузили на носилки. Не почувствовал, как Белоконь снял с его шеи планшет, из которого на землю выпал целый ворох чёрно-белых снимков…
Не простых снимков, а в подробностях запечатлевших последние минуты жизни славной дочери героического советского народа Зои Анатольевны Космодемьянской…
Вскоре после этого матери Ивана Громака пришла первая похоронка. Но он и не думал умирать.
Дурак, что ли?
Впереди вся жизнь!
Счастливая, вольная, светлая…
В себя Иван пришел на нарах – в медсанбате. И сразу хватился планшета. Подозвал врача батальона Клавдию Васильевну Панкратову и стал интересоваться, куда он делся.
– Забрали в штаб бригады, – пояснила та. – В нём оказались какие-то фотографии, шибко заинтересовавшие наше командование.
– Понял, – кивнул Громак и… опять потерял сознание.
Прошло два дня…
– Иван Самойлович, бегите быстрей сюда, наш герой в чувство пришёл! – позвала медсестра.
На её крик примчал хирург Гершензон, невысокий, чем-то похожий на гриб-сморчок. Именно он несколько часов подряд извлекал куски железа из Иванового тела.
– Как ваше самочувствие, товарищ красноармеец? – участливо спросил неожиданно густым басом хирург.
– Как всегда – отлично… – еле слышно ответил Громак.
– Вы помните, как попали сюда?
– Так точно… Участвовал во взятии высоты под Смоленском, был отброшен взрывной волной… Потерял сознание… Теперь вот – лечусь…
– Свои личные данные сообщить можете?
– А то? Ефрейтор Иван Громак.
– Где служили?
– Боец второй роты третьего отдельного штурмового инженерно-сапёрного батальона первой штурмовой комсомольской инженерно-сапёрной бригады резерва Главного командования… Фамилию повторить?
– Не надо, родной… Всё совпало! Так что лежите, отдыхайте – и ни о чём не беспокойтесь… Если и дальше дела пойдут с таким же успехом – через несколько месяцев поправитесь и встанете в строй.
– Быстрее бы… А то ребята сами до Гитлера доберутся.
– Ничего. Они управятся и без вас.
– Без меня, товарищ доктор, никак нельзя! – Иван согнул руки в локтях и немного приподнял туловище.
– Лежите, прошу вас, – возмущённо пробасил доктор, но «допрос» не прекратил: – Год рождения?
– Одна тысяча девятьсот двадцать четвёртый. Тринадцатого мая.
– Место?
– Тогда моё родное село находилось в составе Запорожской области Украины, а под кем оно сейчас – шут его знает, давненько я дома не бывал…
– Выходит, мы с тобой земляки? – почему-то удивился хирург. – Ваня, родной, как тебя по отчеству?
– Григорьевич.
– Давно на фронте?
– С первого дня.
– Значит, с шестнадцати лет воюешь?
– Так точно…
– Как же это так тебя угораздило, сынок?
– По доброй воле. – Громак облизал пересохшие губы. – Если не мы, кто сломает хребет фашистской гидре?
– Логично, – улыбнулся Гершензон.
– Так что вы, товарищ доктор, больше ерундой не занимайтесь и лишних вопросов не задавайте. Лечите меня как положено, быстро и качественно. Ясно?
– Так точно, товарищ ефрейтор, – широко улыбнулся хирург. – Так точно!
Гершензон хоть и был подполковником медицинской службы, возражать Ивану не стал.
И в самом деле, кто, как не эти мальчишки, уже остановил лютого врага и теперь, не давая передышки, гонит его на запад?
Пока они есть, пока живы – необъятная Страна Советов может спать спокойно!
24 октября 1943 года в газете «Правда» был опубликован очерк Петра Лидова о судьбе Зои Космодемьянской. Назывался он «Пять немецких фотографий».
«Проклятие и смерть гитлеровским палачам!
Фотографические снимки, которые помещены здесь, найдены у офицера германской армии, убитого советским бойцом под деревней Потапово, близ Смоленска. На них запечатлены минуты убийства Зои Анатольевны Космодемьянской („Тани“). Немцы её убили в полдень 29 ноября 1941 года.
Это имя широко известно среди свободолюбивых народов мира. В нём особенно ярко отразились черты героического молодого поколения советского народа, поколения, воспитанного великим Сталиным. Вряд ли в Советской стране есть теперь человек, который не хранит в своей памяти мученический образ Зои. И у всякого, кто взглянет на эти снимки, всплывут перед глазами зима 1941 года, первый снег, облетевшие леса Подмосковья и враг у ворот Москвы – сердца родины.
Два года прошло с тех пор. Путь, пройденный Зоей от классной скамьи до эшафота в Петрищеве, постепенно восстанавливался по дням и часам, стали известны новые, неоспоримые обстоятельства, связанные с её подвигом и гибелью. Лучезарный образ Героя Советского Союза Зои Анатольевны Космодемьянской рисуется нам теперь ещё более кристальным и героическим, ещё более поэтическим и возвышенным. Образ Зои Космодемьянской останется в народной памяти, как один из самых пленительных и любимых образов героев Великой Отечественной войны, ибо в нём воплощено всё лучшее, что отличает советское юношество.
Публикуемые сегодня в „Правде“ пять немецких снимков, показывающих различные моменты подлого убийства Зои Космодемьянской – документ исключительного значения. Они полностью подтверждают обстоятельства фашистского злодеяния, описанные в нашей печати ещё в январе-феврале 1942 года и отображенные в известной картине художников Кукрыниксы „Таня“. Гитлеровский прохвост, с садистским наслаждением снимавший все детали убийства Зои, запечатлел омерзительный, звериный облик банды немецко-фашистских палачей…
Никто, кроме немцев, не мог сделать подобных снимков.
Пусть же весь цивилизованный мир, увидев эти снимки, ещё больше возненавидит проклятых гитлеровских выродков, этот чудовищный позор человечества!
Раннее утро зимнего дня. Улица в Петрищеве пуста. Солдаты ещё только обходят дворы, сгоняя жителей к месту убийства русской девушки. Истерзанную пытками юную героиню, забывшуюся на зорьке, ещё только подняли с лавки, и петрищевская колхозница Прасковья Кулик осторожно натягивает чулки на её вздувшиеся и посиневшие ноги. А лейтенант с „кодаком“ уже тут как тут и деловито запечатлевает на плёнке только что поставленную виселицу. Этот снимок, очевидно, был им задуман, как наглядное пособие для строителей гнусного гитлеровского „нового порядка“, которым предстояло ещё немало потрудиться в области пыток и убийств.
И вот её выводят. На шею повешена доска с надписью „Поджигатель“. Она переступает с трудом. Каждый шаг причиняет ей страдания. Кулаки её сжаты. Её лицо нельзя описать словами. Когда художник напишет ей такою, какой она шла на смерть, и картину выставят в галерее, на неё будут глядеть часами, не отрывая глаз от этого лица, исполненного величия духа. Она не замечала ни толпы дикарей в зелёных мундирах, ни идущих по бокам её палачей с плотоядно поджатыми губами, ни пятящегося задом подлеца с „кодаком“. Где была она в эту минуту? Обнимала ли мысленно любимую мать? Рапортовала ли своему командиру? Или прощалась со Сталиным в Кремле?
Её подводят к виселице и надевают на неё сумку и противогаз, как доказательство её виновности. Гитлеровцы тесным кольцом, окружают место, где сейчас должно произойти убийство. Сколько мерзких, тупых и зверских рож глядит изо всех этих наушников, подшлемников, шарфов! Вот этот дегенерат, не он ли водил Зою босиком по снегу? Не этот ли долговязый павиан провел пилой по её спине? И не это ли усатое мурло поднесло лампу к её подбородку? Впрочем, не всё ли равно? Они все виновны, и для всех них придет грозный час возмездия.
Смотрите! Зоя оборачивается к ним и говорит. Палачи растерянно опустили руки и топчутся на месте, a она, откинув прядь со лба, глядит властно, гордо, величаво, – не как смертник, а как грозный судия, как совесть великого народа: „Вы меня сейчас повесите, но я не одна. Нас двести миллионов, всех не перевешаете!“
Болван-фотограф щёлкает затором камеры: он ничего не понимает в происходящем. Иначе бы он не увековечил картины, которая может служить символом безмерного позора Германии. Но он был не только садист, но и кретин. Он сохранил для нас ярчайшее свидетельство победы величия духа советского народа над немецко-фашистским зверьём.
Снимок номер четыре. Страшный снимок. Сейчас жизнь отлетит от Зои. Она сопротивляется палачу, затягивающему удавку на её горле. Она делает последнее усилие, чтобы на мгновение отсрочить развязку и крикнуть всем нам: „Прощайте, товарищи! С нами Сталин! Сталин придёт!..“
А напротив немецкий дикарь нагнулся, чтобы не прозевать: со сладострастной улыбкой ловит он мгновение её последней судороги.
…Смерть смежила её ясные очи. Она мертва, но лик её спокоен и светел. Она как живая. Она как святая.
Вот такою же прекрасной увидели мы её два месяца спустя и отерли иней с её высокого безмятежного чела и её смуглых, не утративших румянца щек. Но только замерзшее тело её носило уже тогда следы новых, отвратительных посмертных надругательств пьяных фашистских скотов…
Все улики в наших руках. Петрищево освобождено. Известен стоявший в нем полк, который сотворил гнусное дело. Он носит номер 332 и принадлежит к 197-й пехотной дивизии. Известно, где этот полк сейчас. Приговор вынесен, началась расплата.
Первым попался унтер-офицер Карл Бауэрлейн из 10-й роты. Он всё видел, он тоже скалил зубы из толпы зрителей, когда умирала юная русская героиня, он сам во всём признался.
Вторым получил пулю лейтенант, стрелявший в Зою из „кодака“ и как трофей носивший серию палаческих карточек.
Нигде не спрячется от страшной мести допрашивавший Зою подполковник Рюдеpep. Подполковник – не иголка, укрыть его не просто. Настанет и его черёд дать свои показания, провести последнюю ночь перед казнью и ощутить подбородком верёвку.
Физиономия палача, хладнокровно вдевавшего в петлю Зоину головку, – перед нами. Он изображен здесь анфас, в профиль и в три четверти. Большего не требуется, чтобы найти преступника. И если он уцелеет на войне, то не будет на земном шаре такого самого отдаленного острова, где он мог бы остаться неопознанным.
Хихикавших, ухмылявшихся, окружавших эшафот и приподнимавшихся на цыпочки, чтобы видеть мучения нашей Зои, – всех настигнет священная кара!
То, что мы имеем возможность продемонстрировать сегодня эти обличительные документы, не является делом случая или удачи. Такова логика вещей, таково неотвратимое течение событий. Это должно было случиться – немного раньше или немного позже. Дело идёт к расплате, и от неё гитлеровцам никуда не уйти.
Петрищевское злодеяние фашистов раскрыто до конца, как бы ни хотелось гитлеровцам скрыть его. Так же будет распутан чудовищный клубок преступлений гитлеровской клики и всех причастных к ним немцев. Все тайное становится явным. Мы знаем, кто громоздил многотысячные могильники в Краснодаре, Ставрополе, Харькове, Киеве, Ворошиловграде. Мы знаем, кто медленной смертью умерщвлял украинских девушек в Бремене, Мюнхене, Кельне. Мы знаем, кто вывозил фонтаны из Петергофа и кто на каких заводах строил душегубки в Берлине.
Расплата идёт, и залпы мести раздаются уже по ту сторону Днепра. Они прогремят ещё и в самой Германии.
Боец и офицер! Сохрани эти снимки. Быть может, тебе придется встретиться с палачами. А не встретишь этих – убей других, все фашистские изверги достойны кары. Убей их столько, сколько ты их насчитаешь вокруг этой виселицы. Убей их десять раз столько – во имя нашей Зои, во имя счастья на земле».
Жаль, сам Пётр Алексеевич Лидов никогда так и не узнает имени советского солдата, «снабдившего» его уникальными снимками: 21 июня 1944 года он погибнет под Полтавой (возле города Миргорода), где базировались американские «летающие крепости», во время немецкой бомбёжки.
А вот в каких словах, много лет спустя, мама Зои, Любовь Тимофеевна, в знаменитой книге «Повесть о Зое и Шуре» поведает миру о своих первых впечатлениях от этой публикации Лидова:
«Тот день принес мне новое испытание. В газете были помещены пять фотографий: их нашли у гитлеровского офицера, убитого советским бойцом под деревней Потапово, близ Смоленска. Фашист сфотографировал убийство Зои, ее последние минуты. Я увидела виселицу на снегу, увидела мою Зою, мою девочку среди гитлеровцев… доску с надписью „Поджигатель“ на её груди… – и тех, кто пытал и мучил её. С того часа, как я узнала о гибели моей девочки, я всегда, днём и ночью, неотступно мучилась одним: о чём думала она, когда шла в свой последний, страшный путь? Что чувствовала? О чём вспоминала?… Бессильная тоска охватывала меня: я не была с нею тогда, когда была ей, должно быть, всего нужнее; я не могла облегчить ей последние минуты ни словом, ни взглядом… И пять фотографий словно провели меня Зоиным смертным путем. Теперь я своими глазами видела, как её казнили, сама была при этом, но слишком поздно… Эти снимки, казалось, кричали: „Смотри, как её мучили! Смотри и будь молчаливым свидетелем её гибели, переживи снова всю боль, всю муку – её и свою…“ Вот идет она одна, истерзанная, безоружная, но сколько силы и гордости в её опущенной голове! Должно быть, в эти минуты она даже не замечает палачей вокруг. О чем она думает? Готовится умереть? Вспоминает всю свою короткую светлую жизнь?…
Я не могу говорить об этом… Пусть тот, кто прочтёт эту книгу, вспомнит страшный немецкий снимок, лицо Зои. И он увидит: Зоя – победительница. Её убийцы – ничто перед нею. С нею – всё высокое, прекрасное, святое, всё человеческое, вся правда и чистота мира. Это не умирает, не может умереть. А они – в них нет ничего человеческого. Они не люди. Они даже не звери – они фашисты. Они заживо мертвы. Сегодня, завтра, через тысячу лет их имена, самые их могилы будут ненавистны и омерзительны людям».
Вот так несколько чёрно-белых снимков, добытых в бою геройским советским парнем, удивили и изменили наш мир.
Правда, сам Громак узнал, кого убил на высоте 244.3, лишь двадцать два года спустя: рассказали боевые друзья, ранее считавшие Ивана погибшим. Оказалось, в штабных бумагах даже была сделана пометка о месте его захоронения – в братской могиле у деревни Потапово, где в августе 43-го героически сражались наши комсомольцы-добровольцы.
Давайте же вернёмся к ним.
Они это заслужили!
Пока Громак отлёживался в ХППГ[29] № 537, созданном год назад по приказу Главнокомандования для оказания срочной (и квалифицированной!) медицинской помощи раненым красноармейцам практически на местах сражений, родная комсомольская штурмовая, приросшая медико-санитарным взводом из 16 человек и ротой сапёров-кинологов с 72 служебными собаками, натасканными на обнаружение мин по запаху взрывного вещества, уходила всё дальше и дальше на запад, продолжая совершать подвиг за подвигом.
Особенно отличились её бойцы при строительстве моста через реку Зельвянку[30], несущую свои воды по территории братской Белоруссии.
Сначала ребята несколько ночей подряд таскали тяжеленные камни и укладывали их на илистое дно, затем – под непрерывным огнём вражеской артиллерии – по пояс в воде устанавливали рамные опоры…
И таки успели в отведённый срок.
А дальше была Польша: Покшивница[31], Варшава…
Следом за ней конечно же Германия, точнее, Западная Пруссия. И вольный город Данциг[32], где многие из комсомольцев-добровольцев встретили долгожданную Победу.
И даже Виттенберг[33], что на Эльбе.
Жаль, но больше в ту войну пути Громака с ними так ни разу и не пересеклись!
Но светлая память о боевых друзьях осталась в его широкой, щедрой душе навсегда.
И глубокая благодарность за их мужество и тяжёлый ратный труд – тоже.
Впрочем, не он один таков.
Генерал Насонов впоследствии напишет в своих воспоминаниях: «32 календарных года я был строевым командиром. Командовал многими инженерными подразделениями, частями и соединениями, но лучше или равных частей 38-му комсомольскому инженерному полку не было в моей практике…»
Библиотека в ХППГ была довольно приличной, и, как только дело пошло на поправку, Ваня начал налегать на художественную и – особенно – историческую литературу. Ох, сколько же всего он упустил за годы военного лихолетья!
Тем временем книгопечатные предприятия продолжали работать практически во всю мощь. Да и труженики советских издательств не сидели сложа руки. Переводили зарубежных авторов и своих не обижали – как маститых, так и начинающих. Огромное множество познавательных и увлекательных произведений было выпущено в новых сериях: «Искусство воевать», «История Гражданской войны в документах», «Смерть немецким оккупантам», «Великие борцы за русскую землю»…
«Кузьма Минин», «Дмитрий Пожарский», «Багратион», «Суворов» – эти книги пользовались среди раненых солдат бешенной популярностью. За ними становились в очередь, их берегли, лелеяли, чтобы не повредить-загрязнить, обложки обкладывали либо бумагой, либо тканью (перевязочного материала в госпитале хватало).
Дефицита яркого художественного слова в стране тоже не наблюдалось.
И хотя чуть ли не половина представителей творческого писательского цеха (1215 человек) ушли воевать на фронт, остальные не скупились на литературные шедевры. Михаил Шолохов и Константин Симонов, Эдуард Казакевич и Александр Твардовский – эти выдающиеся имена были у всех на слуху.
Последний из перечисленных уже написал стихотворение «Иван Громак», но наш главный герой, как говорилось, ещё ничего не знал о том, что он вошёл в историю…
Новый 1944 год в госпитале праздновали весьма бурно. Медработники втихаря глушили спирт, а после запускали в небо салюты из трофейных и отечественных ракетниц, а их пациенты довольствовались усиленным питанием и неограниченным количеством компота.
Рождество Христово тоже отмечали. Но не все. И в атмосфере ещё большей секретности.
Как, впрочем, и старый Новый год (Василия), и Крещение Господне…
После продолжительных зимних праздников Гершензон, совершавший традиционный утренний обход, надолго задержался у кровати Громака.
– Как ты, Ванюша? – поинтересовался он.
– Прекрасно, – отозвался ефрейтор и добавил: – В идеальной, можно сказать, форме!
– К бою готов?
– На все сто, товарищ военврач, – заверил Иван. – Вот только «Кочубея»[34] дочитаю – и вперёд в атаку!
– Увлекаешься историей? – полюбопытствовал хирург.
– Ну да… И Первенцева крепко уважаю. Как писателя, конечно.
– Хочу похвастаться, сынок: я лично с Аркадием Алексеевичем знаком…
– Ух ты! – широко распахнул глаза Громак. – Даже не верится… Завидно мне, Израиль Соломонович!
– Зависть – плохое качество, – улыбнулся Гершензон.
– Так ведь я по-белому… – серьёзно пояснил Иван.
– Это меняет дело… – И хирург пояснил: – Как спецкор «Известий», Аркадий Алексеевич приезжал к нам в госпиталь с целью написания статьи об одном геройском лётчике, но что-то у них пошло не так. Не сложилось, одним словом.
– Жаль… Как по мне, чем больше мы будем знать о наших героях, тем быстрее подойдёт конец этой проклятой войне.
Гершензон кивнул, а потом спросил:
– А тебе известно, что Первенцев – троюродный брат нашего великого поэта Владимира Владимировича Маяковского?
– Откуда?
– От верблюда! – пошутил хирург и неожиданно прочитал на память:
Немного помолчал и добавил:
– В своё время я всю поэму «Ленин» на память знал.
– Круто! – восхитился Иван и признался: – Но лично меня больше интересует другая литература. Проза… Аргументы, факты, история. Это куда важней разных сердечных воздыханий!
– Кому что, а курке – просо? – опять улыбнулся врач.
– Точно, – не сдавался Громак. – Всё это рифмование – не для моего ума. Может быть, не самого выдающегося, не шибко оригинального, но зато – точного, конкретного, не терпящего какого-либо фарисейства, двоезначности толкований или дешёвого рифмоплётства… По-моему, всё это: тьфу, чушь на постном масле. Пардон, Израиль Соломонович… Простите за выражение!
– Прощаю, – махнул рукой старый доктор, чьи уши за годы службы в госпиталях и не такое слыхали. А как иначе, скажите, реагировать нормальному русскому человеку (воину!), когда у него режут руку или ногу? – Это, Ваня, из-за твоего ограниченного словарного запаса. Будешь много читать…
– Куда уж больше? – удивился Громак.
– …Научишься выражать своё мнение и без крепких выражений. Чётко, взвешенно, аргументированно, серьёзно, – завершил свою мысль хирург. – И стихи полюбишь. Повзрослеешь немного, узнаешь, что такое настоящая любовь и…
– Ой, вряд ли… Як кажуть у нас на Украине: зарекалась свиня дерьмо есть!
Но Гершензон его словно не слышал и продолжал:
– Вот вернёшься домой – и напишешь книгу. Хорошую, правдивую, честную, одним словом – жизненную… О том, как отчаянная смелость и русская смекалка спасали нашего брата, казалось бы, в самых безвыходных ситуациях, как друг без страха и сомнений отдавал жизнь за друга, как горстки мальчишек шли на верную смерть, чтобы не пустить врага в родной дом!
Израиль Соломонович достал кусок марли с рваными краями и промокнул ставшие вдруг влажными глаза.
– У вас это лучше получится, – расчувствовался Громак и тоже чуть не пустил слезу. – Вам и карты в руки!
– У меня нет времени. Жить осталось максимум полгода, – тяжело вздохнул Израиль Соломонович. – Рак… Знаешь такую болячку?
– Слыхал краем уха… – осторожно ответил Иван.
– Ну вот… А так хочется до Победы дожить! Ладно… Хочу я, Ваня, кое-что отдать тебе, чтобы память обо мне сохранил. Правда, коммунистам и евреям таких оберегов иметь не полагается, но… – старый доктор ещё раз порылся в кармане халата и спустя мгновение повесил на шею юному солдату шнурок с крестиком.
– Не гневите Бога, Израиль Соломонович! – шутливо возмутился Иван. – Я же комсомолец…
– Ничего. – Гершензон был очень серьёзен. – Это ещё никому не помешало, поверь мне, хлопче…
– Где бы ты хотел служить, Ваня? – спросил напоследок Гершензон.
Громак даже удивился и ответил, не задумываясь:
– Ясный перец, в родной штурмовой бригаде – первой Комсомольской… У меня там куча друзей, Израиль Соломонович!
– Их тебе не догнать, они уже далече… – покачал головой хирург.
– И ничего поделать уже нельзя? – не поверил Иван.
– Нет… – Гершензон немного подумал, а потом предложил: – А знаешь что? Тут неподалёку танковая школа открылась, я с её командиром в очень хороших отношениях. Хочешь, поговорю, чтобы выучили тебя на механика-водителя?
Громак озадаченно поскрёб в затылке. Похоже, его судьба делала очередной неожиданный кульбит. Но лучше уж выбирать самому, чем подчиняться обстоятельствам. И он решительно сказал:
– Не возражаю.
– Вот и хорошо, – кивнул Израиль Соломонович. – Илья Борисович заедет сегодня в полдень… Вот тогда я вас и познакомлю.
Товарищ доктора Гершензона оказался ладным черноусым красавцем, без устали сыпавшим анекдотами, притчами и прибаутками из еврейской жизни, которыми он отвечал на любые, казалось бы, самые неподходящие для подшучивания, вопросы.
Так было и при знакомстве с Громаком.
– Вот это иконостас! – восторженно вырвалось из уст Ивана при виде широкой груди майора Вайнбрандта, щедро усеянной орденами и медалями, среди которых на почётном месте – недавно учреждённый орден «Славы». Сколько же подвигов нужно было совершить, чтобы получить такое несметное количество правительственных наград?
– О! Именно об этом мой следующий сказ… Из одной деревни ушли на фронт двое. Иванов и Рабинович. Прошёл месяц, и еврей получил из дому письмо: «Плохо ты воюешь, родной! – пишет жена Сарочка. – Вот Иван уже „За отвагу“ получил». Задело это Абрама, пошёл он к командиру и говорит: «Как можно заработать медаль?» – «Нет ничего проще! Идёшь за линию фронта, приводишь языка, и я сразу подаю представление!» А уже под утро Рабинович притащил связанного немца и, естественно, вскоре получил свою награду… Но тут новая оказия. Следующее письмо: «Плохо ты воюешь. Заработал только одну медальку. А у Ваньки уже орден». – «Командир, как стать орденоносцем?» – «Да очень просто… Поднимаешь бойцов в атаку, уничтожаешь взвод фашистов – и готово!» Утром Абрам с криками «Ура» сметает передовые укрепления противника, перебив при этом чуть ли не всех «героев вермахта»… И вот она – вожделенная «Красная Звезда» на грудь… А Сара всё не унимается: «Плохо ты воюешь! Иван уже Герой Советского Союза!» – «Что делать, командир?» – «Да очень просто… Идёшь в тыл врага, берёшь в плен полковника вместе со знаменем его подразделения – вот и вся музыка!» – «Понял!» Ушёл Рабинович… А под вечер явился, выполнив задание!
Тут командир и не выдержал. «Как только тебе, Абрам Моисеевич, это удаётся?» – «Да очень просто… Там тоже один наш окопался. Я ему языка, он – мне; я ему взвод автоматчиков – и он; я ему полковника и знамя – в ответ то же самое!» Ты хоть что-то понял, сынок? То-то же!
Держись за евреев, хлопче… С нами не пропадёшь!
Шутил майор Вайнбрандт, вернее – отшучивался. Не любил он рассказывать о том, за что и при каких обстоятельствах получил свои боевые награды. Считал это недостойным офицера.
А бесшабашная душа ефрейтора Громака была настроена на совершенно другую линию поведения – она требовала себе в кумиры героя.
И, как это часто бывает в жизни, объект для подражания быстро нашёлся!
Им стал старший лейтенант Подгорбунский, прозванный в войсках «гением разведки». В последний день зимы високосного 1944 года он лично прибыл в школу для того, чтобы подобрать новых механиков-водителей в свою танковую разведгруппу.
Невысокий, сутуловатый, но такая сила сквозила в его карих глазах!
На кителе офицера среди прочих наград ярко выблескивала новенькая звезда «Героя Советского Союза», от которой Иван долго не мог отвести взор.
Высшую награду Страны Советов Владимир Николаевич получил в день Красной армии – за целый ряд подвигов во время освобождения крупного железнодорожного узла Казатин, что находится в Винницкой области Украины. Тогда разведгруппа, которой командовал лейтенант Подгорбунский, всего-навсего на двух Т-34 с десантом из 29 человек (!) первой ворвалась в город, уничтожив при этом множество огневых точек противника и расстреляв подошедший под погрузку эшелон. После чего сапёры подорвали выходные стрелки и таким образом заблокировали врагу пути отхода.
Да, ещё…
В результате того лихого наскока Подгорбунский лично взял в плен немецкого гауляйтера фон Хабе и доставил его в штаб командующего 1-й танковой армией Михаила Ефимовича Катукова.
Выпускников школы выстроили на плацу.
Герой прошёл вдоль строя, заглянул каждому в глаза и, сложа руки на груди, неожиданно бросил:
– Ну, кто тут самый борзый?
Никто не отвечал.
Тогда старший лейтенант немного пошептался с майором Вайнбрандтом, и тот немедля указал на Громака:
– Вот. Лучшего парня не найти. Бери – не пожалеешь. Двоих фрицев голыми руками завалил!
– О!.. Такие нам нужны, – кивнул Подгорбунский.
Жизнь Владимира Николаевича Подгорбунского достойна не только нескольких глав нашего романа, а и полноценного отдельного произведения. Возможно, даже не одного.
Родился он ещё до революции – 25 апреля 1916 года в городе Чите. Между прочим – в учительской семье. Отец, воевавший за власть Советов в знаменитом отряде Лазо, погиб в Гражданскую войну, мать снова вышла замуж и переехала в Москву…
Сначала Володя просто скитался по огромной советской Родине; затем, вдоволь нагастролировавшись, воспитывался в Читинском детском доме № 1, носящем довольно странное, но зычное, неизбитое и запоминающееся название «Привет красным борцам».
Вам это не напоминает ещё чью-то биографию?
Да-да…
Но были и отличия.
На извилистом пути Ивана Громака вовремя появился капитан второго ранга Гущин, сумевший привить мальчишке правильные ценности, воспитать в нём твёрдость духа, самодисциплину и уважение к закону. А жизнь Подгорбунского стремительно и, казалось, бесповоротно катилась по наклонной плоскости! И к девятнадцати годам он уже имел несколько «ходок» за плечами по одной и той же статье. Кража имущества.
Причём за «колючкой» дерзкий юноша ни разу долго не задерживался – исправно сбегал!
Однако после долгих мытарств Господь соизволил и этой заблудшей душе ниспослать отца-наставника, способного направить грешника на истинный путь. На тот момент такого же заключённого, правда, с приставкой «полит». И опять же военного, полковника в отставке, который, по словам самого Подгорбунского, «рассказывал про армию и про танки, словно песню пел».
Мудрый старец вытребовал у молодого вора обещание, что впредь тот будет жить честно, и… благополучно отправился в иные миры.
Володя, конечно же как всегда, слово своё сдержал и спустя некоторое время написал письмецо на имя Всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина, в котором выразил желание порвать с преступным прошлым, чтобы – цитирую: «Встать на честный путь».
В 1936 году его освободили из мест лишения свободы и направили для прохождения службы в Рабоче-крестьянскую Красную армию, где сметливый паренёк прибрёл специальность «механик-водитель танка». В 1939 году он демобилизовался. Жил в городе Иванове, работал на одном из предприятий города.
Но тут грянула война.
В августе 1941 года Подгорбунского вновь призвали в армию. И за ряд подвигов, о некоторых из которых мы успели упомянуть в предыдущей главе, вскорости произвели в офицеры. И к тому же приняли в святая святых – ВКП(б), что вообще трудно вложить в головы некоторым людям, имеющим хоть какое-то представление о деятельности и кадровом ресурсе организации, призванной олицетворять «ум, честь и совесть нашей эпохи»!
Вот с каким легендарным человеком привередливая судьба свела комсомольца-добровольца с юго-восточной Украины.
Вот с кем плечом к плечу ему доведётся воевать ещё чуть более года.
Ежедневно, ежечасно, ежеминутно приближая великую Победу, встретить которую посчастливилось, как известно, далеко не всем…
Двое безбашенных… Да-да, именно так наших героев вскоре стали называть в танковой армии генерала Катукова.
Причём вкладывая в такое определение не только переносный, но и самый прямой смысл: Подгорбунский никогда не прятал своё тело в танке и командовал машиной, находясь слева на броне рядом с открытым по-походному люком механика-водителя, что вообще-то не рекомендовалось делать в обстановке реального боя.
Но, может быть, именно эта отчаянная храбрость и спасала ему доселе жизнь?
Экипажи танков гибли один за другим, а их командира неизменно отбрасывало в сторону под градом пуль и осколков. Об этом свидетельствовали 6 нашивок прямоугольной формы длиной 43 мм и шириной 5–6 миллиметров. Три – из тёмно-красного шёлка (за лёгкое ранение) и 3 – золотистого (за тяжёлое) цвета на правой стороне его гимнастёрки. Вместе с многочисленными орденами и медалями, включая Звезду Героя Советского Союза, с которыми Владимир, как и с погонами, не расставался даже во время самого жестокого боя, вопреки требованиям всех воинских уставов.
Бойся, враг! Бойся и трепещи!
Да, кстати, Член Военного Совета 1-й танковой армии Николай Кириллович Попель[35], некогда бригадный комиссар, политработник, а с 1942 года – генерал-майор РККА утверждал, что всего Подгорбунский был ранен во время войны 11 раз. Цитирую: «Если бы он носил все нашивки, на груди не хватило бы места!»
Именно вокруг фронтовых дел – главным образом распоряжений своего и вражеского командования (иногда правильных, толковых, иногда абсолютно бесполезных, а то и вообще вредных), и вертелся первый обстоятельный разговор, состоявшийся между Громаком и Подгорбунским ещё по пути из школы в воинскую часть.
Завязал его Иван, сгоравший от любопытства: мол, что это за гусь отобрал его из сотен курсантов и какие функции придётся выполнять новоявленному водителю-механику одной из лучших в мире боевых машин Т-34 в возглавляемом старшим лейтенантом подразделении?
Танковый разведвзвод – о таком чуде опытный и многое повидавший за годы войны солдат ещё и слыхом не слыхивал!
– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант? – спросил Горомак.
– Разрешаю. Только впредь больше так меня никогда не обзывай, ладно?! – недовольно покачал головой новый знакомый.
– А как тогда прикажете к вам обращаться? – удивлённо пролепетал теперь уже – после выпуска из школы – младший сержант Громак, ранее никогда не допускавший проявления хамства и панибратства в отношениях со старшими по званию.
– Володя. Или командир. Как тебе больше нравится?
– Честно говоря – мне до лампочки… – пожал плечами Иван. – Но всё же лучше действовать строго по Уставу, как положено в Красной армии, товарищ старший…
– Отставить! Вот представь: начинается смертельный бой, а мы с тобой, как два долбодятла: «Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант?» – «Так точно. Разрешаю, товарищ младший сержант!» – «Враг, товарищ старший лейтенант, справа по курсу на три часа… Расстояние – тысяча пятьсот метров, разрешите прицелиться?»… Да пока ты эту белиберду произнесёшь – нас расстреляют из всех стволов, понял?
– Да, – кивнул Громак.
– А надо так. Засёк врага – уничтожил и только тогда доложил. Понял?
– Да вроде бы…
– При этом мы с тобой, а с нами и весь танковый экипаж должны быть как одно целое. Понимать друг друга не то что с полуслова, а даже с полумига, понял?
– Так точно!
– Меньше текста, больше дела. А уже при начальстве – можешь закрутить по полной… Хоть: «Разрешите доложить, ваше высокоблагородие!»
– Слушаюсь, – наконец-то согласился Иван (оспорить такие доводы ему, не раз бывавшему в самом пекле тяжких сражений, было непросто) и, смущаясь, попросил: – Расскажите немного о себе… Пожалуйста!
– Да успокойся же наконец! И где только такие выкальщики берутся? – по инерции продолжал возмущаться старлей.
– Где-где… Там же, где и все остальные-прочие… – ответил Громак, в глубине своего юношеского подсознания понимая, что его командир ждёт именно такого неформального общения, свойственного простым советским людям.
– Ты русский или басурман какой-то? – наконец соизволил улыбнуться тот.
– Казак. Запорожский.
– Наш человек, – объявил Подгорбунский. – Значит, и общаться должен по-нашему. Крепкое слово любить и понимать. К старшим относиться с почтением, но без раболепия!
– Есть! – шутливо козырнул Громак.
– Да, кстати, ты какого года рождения? – спросил старший лейтенант.
– Двадцать четвёртого.
– О боже! На целых восемь лет младше меня… – покачал головой Подгорбунский. – Совсем пацан… На фронте давно?
– С первого дня войны, – не стал скрывать Громак.
– Ого! Погоди, это что же получается? С семнадцати лет, что ли? – удивился командир.
– Так точно!
– Документы подделал? – старший лейтенант с пониманием посмотрел на нового подчинённого.
– Нет. Ещё до войны служил на флоте. Воспитанником экипажа крейсера «Красный Кавказ»… – пояснил Громак. – После выхода приказа о списании на берег несовершеннолетних юнг пошёл добровольцем в первую комсомольскую штурмовую, тогда она называлась тридцать восьмым отдельным инженерно-сапёрным полком.
– И что, там все такие были? – поинтересовался Подгорбунский.
– Ну да. Двадцать четвёртого-двадцать пятого годов рождения.
Старший лейтенант присвистнул:
– Не слабо! Меня и то лишь в августе сорок первого призвали. Так что прими мою уважуху, братец!
– Принимаю, – кивнул довольный Иван.
– Да… Ещё… Выходит, со взрывным делом ты знаком не понаслышке? – думая о чём-то своём, поинтересовался Подгорбунский.
– Ещё бы. – Громак небрежно махнул рукой. – С любым типом мин управлюсь. Что с нашими, что с ихними.
– Молодца!.. Насчёт двоих голыми руками – тоже правда?
– Да. Так получилось… – Ивану почему-то не хотелось рассказывать о том бое, и теперь он понимал майора Вайнбрандта, предпочитавшего отделываться от таких вопросов шутками-прибаутками.
– А награды твои где? – не отставал Подгорбунский.
– Какие?
– Ордена, медали… Не за подвиг, так хотя бы за активное участие!
– Не знаю, – искренне признался бывший штурмовик, недоумённо пожимая при этом широкими плечами[36].
– Что за чушь? – удивился Подгорбунский. – Откуда такое напускное равнодушие, такое пренебрежительное отношение к боевым наградам, товарищ младший сержант?
– Не ради их служим…
– Одно другому не мешает. Иконостас Брандспойта видел?
– Какого ещё Брандспойта?
– Начальника танковой школы.
– А… Вайнбрандта, – наконец-то догадался Иван. – Видел. Илья Борисович мне даже анекдот на эту тему рассказал.
– «Там тоже один наш окопался?»
– Так точно.
– Вот… Бери пример с умных людей. «Каждое шевеление на фронте должно быть документально запротоколировано и соответствующим образом поощрено». Такова се ля ви, брат! – философски заметил Подгорбунский.
– Вы… Ты тоже таким путём заработал свои награды? – продолжал путаться в субординации младший сержант Громак.
– Обижаешь… И на Брандспойта зря грешишь, он от опасности никогда не прятался. А я свои награды потом и кровью добывал, личной, так сказать отчаянной храбростью.
– Вот видишь? У нас в детдоме за иной тип поведения могли и по харе съездить, – припомнил происходившее, казалось бы, в другой жизни Громак.
– У нас тоже. Постой… Ты что же – детдомовец? – удивился Подгорбунский.
– Ну да.
– Сирота?
– Практически. Без отца рос. А мать меня прокормить никак не могла.
– Вот и со мной жизнь так же обошлась… – пояснил Владимир, после чего спросил: – Мать-то давно видел?
– Последний раз лет шесть, а то и семь назад. – Иван на секундочку замешкался, мысленно складывая нехитрые числа. – Чёрт… Вот время летит! Летом уже восемь лет стукнет.
– Беспризорничал? – Владимир пробурил юнца пронизывающим взором и принялся скручивать очередную самокрутку.
– Ага, – не отвёл взгляда тот. – На южном направлении. Ташкент, Севастополь…
– Надо же так! – хмыкнул Подгорбунский. – Меня тоже заносило в те края. Может, и встречались мы где-то ненароком, а?
– Вряд ли…
– На киче ты, случайно, не парился?
– Не успел.
– А у меня – аж тридцать шесть лет стажу. Если сплюсовать все приговоры суда. Правда, по нашему законодательству сроки не суммируются, но всё же…
– За что, если не секрет? – подозрительно покосился на старлея Громак, наперёд зная, каким окажется его ответ.
И он не замедлил последовать, подтвердив тем самым логичность, последовательность, правильность умозаключений юного – и в то же время бывалого – бойца.
– Кражи. Между прочим, в нашем детдоме «Привет красным борцам» воровать научиться было легче, чем письму и чтению…
– Я тоже пару раз попадался. То крест золотой у батюшки стырить пытался, то в карман капитана второго ранга залез, – пошёл на откровение Громак, чуть ли не в первые в своей пока ещё не самой долгой жизни.
– И что, пронесло? – полюбопытствовал новый командир.
– Как видишь… Тот мореман в конечном итоге и дал мне путёвку в жизнь. Направил, можно сказать, на праведный путь…
– А меня – танкист. Полковник. Он у нас на лагере в политических ходил, но Родину любил всей душой.
– Бывает… – не стал развивать эту тему Иван.
А командира его уже заинтересовало другое.
– Ты конечно же комсомолец? – полуутведительно-полувопросительно произнёс он.
– Естественно.
– А я партийный. Уже больше года!
– Со столькими-то судимостями? – удивился Громак.
– Ну да… Значит, доверяет мне наш народ, не видит во мне врага советской власти…
– Здорово! – воскликнул Иван.
Старший лейтенант отбросил в сторону окурок, который уже прижигал его пальцы и неожиданно подмигнул новому подчинённому:
– Выходит, подружимся, сойдёмся, ёпсель-мопсель, характерами?
– Непременно, – широко улыбнулся Громак.
– Вот и замечательно… – неожиданно Подгорбунский сменил тему разговора и спросил: – Видишь на горизонте перелесок? – Он ткнул пальцем куда-то вдаль, туда, где виднелся длинный ряд стройных белоснежных берёзок, частично разбавленных какими-то хвойными деревьями.
Иван с недоумением посмотрел на своего командира:
– Конечно, вижу.
– Там когда-то проходила граница между нашими братскими республиками: Украиной и Россией, – пояснил Владимир.
– Это ж моя ненька! – захлебнулся восторгом Громак. – В ней воздух чище, вода прозрачней, сады зеленее!
– Ну, не скажи, брат, – несогласно покачал головой собеседник. – То ли дело у нас, в Сибири-матушке… Ширь, простор, раздолье! Эх, скорее бы весна… И конец войны… Победа!
– Боюсь, до неё мы ещё не по одной паре сапог стопчем, – вздохнул младший сержант.
– Возможно. Дойдём до Берлина – и повернём назад… Домой! Тайга, Байкал – лучше мест на земле нету. Кстати, ты бывал там когда-нибудь?
– Нет. Не приходилось.
– Вот глядишь на Байкал: вроде озеро, а по площади ненамного меньше иного моря. Краёв не видать!
– Серьёзно?
– Серьёзней не бывает! А рыбы-то, рыбы… Просто немерено! Косяками ходит… На голый крючок берёт.
– Не царское это дело – удочками махать… – отмахнулся Громак. – У нас, на Азове, всё гораздо проще: поставил сеточку – и дремлешь в лодчонке. Покемарил немного, зенки разул: там поплавок ушёл под воду, за ним – другой, третий! Кайф необыкновенный! Причём даже красненькая рыбка иногда попадалась, царская: осётр, белуга. Не говоря уже о чопе.
– Чоп… Что это ещё за ёпсель-мопсель? Никогда не слыхал, – признался старший лейтенант.
– Так у нас называют судака. Котлеты из него – пальчики оближешь… – даже причмокнул Иван.
– Наш народ больше рыбные пельмени предпочитает. Навалял, бросил в ледник – и ешь всю зиму!
– А ты откуда родом? – спросил Громак.
– Из Читы… Хоть и призывался с Иваново. Знаешь такой город?
– Слыхал. Ткацкая столица. Девчат там, говорят, – видимо-невидимо. Сила силенная, как говорят у нас на Украине.
– Да – немерено, – согласился, улыбнувшись, Подгорбунский. – Природа, между прочим, там тоже ничего. И рыбалка какая-никакая есть. Речка всё же знатная: Уводь – приток Клязьмы! Но до красоты таёжных потоков ей, конечно, далековато. Эх… Вот закончится война и рванём вместе за Урал, порыбачим, поохотимся… Отдохнём так, что мало не покажется!
– За Урал – так за Урал. А сейчас мы куда направляемся? Если это не военная тайна, конечно.
– Особого секрета нет, – ответил Подгорбунский. – На запад Украины. Наши орлы рванули так, что без скоростной техники за ними не угнаться. Вот-вот на границу выйдут!
– Ты им телеграммку, что ли, пошли, – хихикнул Громак. – Предупреди, чтоб последний и решительный штурм без нас не начинали.
– До последнего ещё далековато… Успеем!
– Как знать? – засомневался Иван. – Не дай бог, вздёрнут бесноватого без нашей помощи, что потом внукам скажем? Провтыкали! Прошлёпали! Только кто тогда уважать нас будет, а?
Старший лейтенант хлопнул его по плечу:
– Согласен. Так что жмём по полной, Ваня. Чтоб успеть к Победе!
Через несколько дней Подгорбунский и Громак наконец-то догнали уходящие на запад войска.
А там, в родной части, Володю уже ждал сюрприз.
Четвёртая по счёту звёздочка на плечи некогда хулигана и преступника, а теперь одного из самых успешных советских офицеров.
Капитан, это вам не ёпсель-мопсель, если выражаться слогом самого виновника торжества!
Откуда Подгорбунский подцепил это выражение, стало ясно из песни, которую разведчики исполнили сразу после дружеской попойки, венчавшей ритуал присвоения очередного воинского звания их командиру с обязательным окунанием звёздочек в самый популярный русский спиртной напиток и выплёвыванием их прямёхенько на новенький погон.
Младший состав подразделения при этом не присутствовал, а вот в «концерте художественной самодеятельности» участие, естественно, принимал.
Причём – с удовольствием.
В двадцатых числах марта 1944 года части Первой танковой армии генерала Катукова вышли к Днестру.
Эх, форсировать бы речку с ходу!
Да как?
Тылы ещё не подошли; сапёров тоже и близко не видать…
А что если?
Михаил Ефимович подозвал командира разведчиков, и они вдвоём пошли вниз по течению.
После блестящей операции по освобождению города Казятина легендарный полководец предпочитал не приказывать Владимиру, а по-человечески просить его об услуге, а то и об одолжении – неслыханный случай в истории Красной армии.
Вот, например, как он сам описывает своё общение с героем в послевоенных мемуарах:
«Встретились с ним на берегу Днестра. Коротко объяснил я, в чем суть дела, и по-дружески, не в порядке приказа, а именно по-дружески, попросил:
– Будь добр, товарищ Подгорбунский, уведи у немцев понтонный парк. Сослужи службу, век будем помнить. – И, шутя, добавил: – Учти, работа сдельная, за нами не пропадет.
Вижу, у Подгорбунского глаза загорелись. Знаю: необыкновенные дела для него любых радостей дороже.
Козырнул он: „Будет исполнено“. – И ушел к своим разведчикам»[38].
В тот же вечер Иван и ещё один закалённый в боях механик-водитель получили приказ командира взвода выступить вместе с ним в ночную разведку – всего лишь двумя боевыми машинами (те, по замыслу, были нужны для того, чтобы взять на буксир вражеские понтоны).
Глубокой ночью глухими тропами они провели свои танки сквозь боевое охранение противника и с тыла ворвались в деревню, в которой находился немецкий понтонный парк, словно снег на голову обрушившись на немногочисленный фашистский гарнизон.
Активная фаза атаки длилась недолго.
Заслышав треск пулеметов и автоматов, гитлеровцы, в последнее время сполна познавшие горечь поражений, быстренько разбежались в разные стороны. Геройским разведчикам ничего не оставалось, как фактически без боя взять немецкие понтоны и отбуксировать их на берег Днестра…
Подоспевшие армейские саперы при активном содействии неугомонного Громака быстро соорудили несколько паромов, по которым на правый берег Днестра вскоре перебросили колонну грузовых автомашин с горючим и боеприпасами.
Так Ваня получил своё первое боевое крещение уже в составе Первой танковой армии, которую в том числе и за этот, описанный нами подвиг, вскоре удостоят наименования Гвардейской…
Но об этом – чуть позже.
По поводу практически бескровного преодоления очередной водной преграды по пути на Запад разведчики закатили настоящий пир.
Пить было что – среди захваченного у врага имущества случайно оказалась целая 200-литровая бочка настоящего баварского пива. Вот только пиво без раков – это всё равно, что щи без капусты…
Подгорбунский, к тому времени не понаслышке знающий о выдающихся способностях Громака в деле ловли этих членистоногих, предложил Ивану поупражняться в Днестре, тем более что местные жители наперебой утверждали: «Тут цього добра, як гною»[39].
Поутру младший сержант отправился выполнять поставленную задачу. Для этого ему понадобился резиновый костюм, используемый бойцами подразделений ПХЗ[40].
Спросите: с какой-такой целью?
Отвечу…
Конец марта.
Температура воды никак не больше плюс пятнадцати градусов.
Голышом не шибко-то и разгуляешься!
Впрочем, раздобыть костюм (причём отличного качества – трофейный) для разведчиков не составило особого труда. Их полным-полно пылилось на складе бригады: захватили ещё во время освобождения Казятина.
«Клёв» был великолепный. Отменный.
В каждой норе – по раку.
К тому же многие из них уже с икрой под скрученным хвостом – так самки защищают своё потомство.
Прогуливаясь против течения по обрывистому берегу реки, следом за рыскающим по норам подчинённым, Владимир едва успевал ловить добычу, с периодичностью всего в несколько секунд вылетающую откуда-то снизу, и складывать её в наполненный речной водой котелок – между прочим самый большой из пребывающих «на вооружении» хозчасти.
Соль-перчик, молодая, только что зазеленевшая крапива – и на костёр.
«Раки любят, чтобы их варили живыми». Ещё Лев Толстой в романе «Воскресение» сформулировал эту (прямо скажем – не самую гуманную) житейскую мудрость!
Правда, Подгорбунский в отличие от книгочея Громака и слыхом не слыхивал о подобном высказывании великого русского писателя. Как, впрочем, и о самом его существовании.
Зачем?
Как неоднократно повторял Владимир Николаевич: «Я даже газет не читаю… А международное положение чувствую сердцем…»
Вечерело…
Пива было ещё много.
А раки уже подходили к концу, когда на тропинке, протоптанной сотнями пар солдатских сапог, в отблесках догорающего костра отразилась одинокая женская фигура – причём довольно стройная.
– Встать! – скомандовал Подгорбунский.
– Вольно! – озарила улыбкой тьму миловидная девушка в форме капитана РККА.
Это была Александра Самусенко, единственная в Советской армии женщина – командир танка. А с недавних пор и вовсе – заместитель командира 1-го батальона 1-й танковой армии…
За глаза её звали просто Шурочкой. А Подгорбунский по-свойски вообще – землячкой. Потому что во всех служебных документах местом её рождения значилась Чита. Правда, злые языки утверждали, что на самом деле родилась девчонка то ли в Белоруссии, то ли на Украине, то ли в европейской части России, но помехой для особых отношений, складывающихся обычно между уроженцами одного регионами, сие обстоятельство не стало.
– О! Землячка! Привет! – Володя хлопнул себя по бёдрам и, приплясывая, пошёл навстречу красавице. – Где ты пропадала? Откуда взялась?
– Прибыла из госпиталя для дальнейшего прохождения службы! – бодро отрапортовала Самусенко, хоть могла этого и не делать, ибо по званию была равна командиру разведчиков, а по должности и вовсе превосходила его.
– Присядешь с нами?
– Не могу. Сначала – в штаб и только потом…
– Потом суп с котом. Глянь, что у нас есть…
– Раки?! Мои любимые! – всплеснула руками Александра.
– Оне, родимые… – согласился Подгорбунский. – Ты иди, Шурочка, иди, но помни: через четверть часа от них останутся лишь рожки да ножки!
– А с чем вы их потребляете, братцы? Неужто с пивком?
– Так точно, товарищ капитан! С баварским-с. Ну идите, идите, штабисты вас уже заждались.
– Ты так, да? – Шурочка с укоризной посмотрела на дурачившегося капитана. – А ещё земляк называется! Наливай! Ох и вкуснотища… Где вы таких деликатесов набрали?
– Ясно, не на Читинском пивном заводе, – усмехнулся Владимир и пояснил: – Фашистов обездолили. Подцепили вместе с понтонами – и тю-тю, пока фрицы дремали.
– Ах, какая шейка… А икра – это же просто чудо! – продолжала восхищаться Александра. – Нет, раки точно не фашистские!
– Наши, – кивнул Подгорбунский. – Ванька по ним – первейший спец! В нору руку запустил – и тащит. То за усы, то за лапу, пардон – клешню… Только успевай подхватывать!
– Ну и где этот герой?!
– Я здесь… – покраснел, как свежевареный рак, ловкий истребитель речной живности, поднимаясь во весь свой немалый рост.
– Молодец! Красава, – с головы до пят окинув юношу беглым взглядом, быстро оценила Самсусенко. – От имени командования выношу тебе благодарность.
– Есть. Слушаюсь… Спасибо, – окончательно оробел храбрец, но быстро совладел с собой и закончил, как положено по новому Уставу: – Служу Советскому Союзу!
– Вольно… Имя у тебя есть?
– Так точно. Иван. То есть младший сержант Громак.
– Всего лишь младший? Това-арищ капитан, Владимир Николаевич, земляк… Немедленно устранить упущение, исправить удручающее положение дел! – нарочито строго произнесла Шурочка.
– Слушаюсь, Александра Григорьевна! – улыбнулся Подгорбунский.
– Значит, ты того, брал их голыми руками, Громак? – никак не унималась Самусенко.
– А как же иначе?! – даже удивился Иван. – У нас на Украине это называется «печеровать», то есть шарить по печерам. Пещерам – по-вашему.
– Да поняла я… Поняла…У самой ведь какие-никакие украинские корни имеются, впрочем, почти как у каждого человека на святой Русской земле… Не страшно было?
– Нет. – Громак с недоумением посмотрел на девушку. – Чего ж тут бояться?
– А если в норе вдруг крыса или, например, водная змея?
– Людей бояться надо, – хмыкнул Иван и пояснил: – Всякая тварь чует человека за сотни вёрст и бежит прочь так, что только пятки сверкают, если они, конечно, у этой твари имеются.
– А раки что, тебя не кусают? – продолжала настойчиво допытываться Александра.
– Ну почему же… Хватают иногда… Вот, взгляните, – Громак продемонстрировал свои израненные ладони. Правда, виноватыми в их плачевном состоянии были не столько панцирные чудища, сколько твёрдый, часто с большим содержанием известняка и мела грунт Днестровских берегов, в котором они рыли свои норы. (В мыслях Ваня метко назвал такую породу карстовой.) Изорвать, исцарапать до крови руки, ковыряясь в ней, – раз плюнуть!
Ситуацию разрулил Подгорбунский, сведя всё к пошловатой шутке:
– Женщины нас тоже, между прочим, покусывают… Время от времени, в перерывах между боевыми действиями, – заключил он под общий смешок. – Но мы их не избегаем. И охотно берём голыми руками, как вот Громак раков.
– Знаем мы вас! – махнула рукой танкистка. – Один трёп. А как дойдёт до дела…
– Тогда что? – одновременно нетерпеливо выдохнули десятки уст, давно, а то и никогда не знавших поцелуев.
– Тогда вы разводите руками и хлопаете ушами, – отрезала Самусенко и поставила на бочку свой пустой стакан. – Всё, как говорится, «приходите завтра»… Наловишь ещё, Ваня?
– Смотря как просить будете! – позволил себе немного вольности обычно предельно вежливый, учтивый и деликатный младший сержант Громак.
– Что, запала в душу? – грустно поинтересовался командир, когда силуэт девушки окончательно растворился в кромешной темноте.
– Да! – честно признался Громак. – Красивая…
– Она уже не одного парня свела с ума, – предупредил Владимир.
– И тебя тоже?
– Нет. Я, братец, – стойкий оловянный солдат. Кремень. Нельзя мне с ней. Ибо мы – родственные души.
– Классная девка… – вздохнул Иван.
– Какая она тебе девка? – строго посмотрел на него Подгорбунский. – Командир. Капитан Рабоче-крестьянской Красной армии.
– Если не секрет, сколько ей лет? – похоже, Громак его не слышал.
– Вот что чувства нежные с человеком делают! – рассмеялся Владимир. – Не прошло и двух минут с момента расставания с объектом зарождающейся страсти, а он уже стихами щебечет! Двадцать два, Ваня, двадцать два… А это, как известно, перебор…
– В каком смысле?
– В самом прямом, – пожал плечами капитан, – как в знаменитой карточной игре, называть которую в местах не столь отдалённых «очком» небезопасно для здоровья. Короче, наша Шура – тебе не по зубам. Не твоего полёта птица, понял?
– Это почему же? – насупился Громак.
– Высокое начальство на неё давно глазом косит – и то облом за обломом… Понял?
– Не очень…
– Мал ты ещё, – потрепал Ивана по плечу командир и посоветовал: – Повоюй немного. Наберись опыта. У тебя всё впереди.
– А если…
– Никаких если, товарищ младший сержант… Сказал ведь – родственные души. Я, ты, она… Шурка с двенадцати лет в Красной армии. Сначала воспитанницей была, затем курсантом танкового училища…
– Правда? – не поверил Иван.
– Истинная правда, – подтвердил Владимир. – Она на фронте с первого дня войны.
– Совсем как я… Вот почему «родственные души»! – догадался Громак.
– Точно. Мы с землячкой ещё с Воронежского фронта, с Курской дуги идём плечом к плечу. Она – мой боевой товарищ, а с товарищами… того… нельзя ни при каких обстоятельствах. Усёк?
– Так точно. Спасибо за науку, товарищ капитан.
– Не за что…
– Но, может, я всё-таки попытаюсь? – неожиданно даже для себя спросил Иван.
Подгорбунский тяжело вздохнул:
– Ох, и упрямый же ты козак! По-дружески советую: не стоит. Лучше я тебя как-нибудь с Машей познакомлю.
– Кто такая? – заинтересовался Громак.
– Лучшая подруга моей Анечки.
– Какой ещё Анечки? – не понял Иван.
– Ну всё-то ему знать нужно… – неизвестно кому пожаловался капитан, но всё же снизошёл до объяснения: – Они в банно-прачечном отряде вместе служат. Здесь, неподалёку…
– Договорились! – обрадовался Громак, но тут же наткнулся на строгий взгляд командира, который предупредил его негромко, но значительно:
– Только смотри – без шуток. Чтоб всё по-серьёзному, по-мужски.
Со своей ненаглядной – Анной Беляковой – Владимир Подгорбунский, тогда ещё не Герой Советского Союза и даже не капитан РККА, познакомился восемь месяцев тому назад – в кузове грузового автомобиля, в котором он возвращался в свою часть из госпиталя после очередного и не самого тяжёлого ранения.
Аня же стояла на обочине дороги и пыталась поймать попутку, чтобы добраться в только что освобождённый город Сумы.
Водитель остановил машину, Подгорбунский протянул руку и фактически затянул девчонку на борт.
Та окинула строгим взглядом своего случайного попутчика и сразу же обнаружила разошедшийся шов на его маскировочном халате. За что немедля сделала офицеру замечание! Мол, непорядочек!
Владимир, как ни странно, ничуть не рассердился. Напротив – сразу же проникся глубочайшим уважением к не терпящей беспорядка красотке. Уступил ей «козырное» место – на запаске – и пообещал устранить все замеченные недостатки.
Мол, сделаю, – и моментально доложу… Либо лично, либо в письме. Только черкни мне имя, фамилию и номер части.
– Мне пишут нечасто, – отрезала строптивица. – И имя моё не упоминают! А стоим мы между Верхней и Нижней Сыроваткой[41].
И попутчица, когда автомобиль в очередной раз притормозил, спрыгнула с кузова, чтобы исчезнуть в неизвестном направлении.
Проводив так понравившуюся ему незнакомку взглядом, Подгорбунский тяжело вздохнул. Неужели он потерпел фиаско?
Ага… Не был бы Владимир гением разведки!
Вернувшись с очередного задания, Володя быстро установил, как сейчас сказали бы, персональные данные приглянувшейся девицы и место её службы: 74-й отдельный банно-прачечный отряд.
С тех пор каждую свободную минутку он старался находиться рядом с любимой. И даже пообещал её подругам, что «в честь дружбы с Аней станет Героем Советского Союза». Те только рассмеялись в ответ: «Ну, какой ты герой? Портки с дырой!»
Однако держать слово Подгорбунский, как мы уже знаем, умел. И уже в начале весны 1944-го явился в, как он говорил, «бабское подразделение» с Золотой Звездой на своей широкой груди.
Останавливаться на достигнутом он, между прочим, не собирался!
Ни в бою, ни в карьере, ни в личной жизни.
– Выходи за меня замуж! – Владимир широко улыбнулся и… вдруг встал на колени перед всем строем.
Анечка, ясное дело, согласилась.
Но свадьбу они сыграют…
Стоп! Не будем опять торопить события.
Сладки юношеские грёзы!
Девушка мечты заходит в солдатскую палатку, выбирает именно ЕГО из нескольких десятков мирно посапывающих солдат, берёт за руку и уводит на залитую ярким утренним солнцем лесную поляну…
Чёрт, да это вовсе не сон!
– Тс-с, – прикладывает указательный палец к губам прекрасная фея, а в «миру» – капитан Самусенко.
«Что, забыл о нашем уговоре?» – спрашивают её горящие глаза.
«Я думал, вы шутите… насчёт наловить ещё», – так же, по междушевной линии связи, молча отвечает Громак.
«Какие шутки, боец? Бегом в воду! Начальство одобрило нашу затею!»
Иван быстренько выволок из кустов трофейный защитный костюм (как будто знал, что он ещё пригодится!) и следом за Александрой пошёл к воде, над которой висел густой молочный пар.
– Ты с Володей давно знаком? – включает звук, немного повышая голос, Самусенко, чем окончательно развеивает его утренние иллюзии.
– Нет. Чуть больше месяца.
– И как он тебе? – неожиданно спрашивает Александра.
– Отличный мужик, – убеждённо отвечает Иван. – Порядочный. Мы с ним, между прочим, – родственные души. Оба рано остались без отцов, беспризорничали, бродяжничали… В общем, пережили трудное детство.
– Я тоже.
Громак не видит лица девушки, но понимает, что сейчас на нём нет улыбки. Не зная, что сказать, он растерянно мямлит:
– Догадываюсь…
– Сам-то давно на фронте? – интересуется Самусенко.
– С первого дня. С двадцать второго июня сорок первого года.
– Выходит, по идее ты тоже не чужой для нас человек, – задумчиво роняет Александра.
Иван по-прежнему чувствует себя не в своей тарелке, поэтому произносит только:
– Так точно…
– А где служил?
– Сначала на корабле «Красный Кавказ». Как и ты – воспитанником.
– Наводил справки? – в глазах Самусенко загораются весёлые огоньки.
– Естественно… – пожимает плечами Громак и торопливо возвращается к теме своей военной службы: – Затем в первой штурмовой комсомольской… Между прочим, не одного гада в рукопашной положил… Под Смоленском, там мы брали высоту, которую удерживало зверьё, погубившее Зою Космодемьянскую…
Девушка остановилась и внимательно посмотрела на Ивана. Потом сказала:
– Я с её братом на фронте пару раз пересекалась. Саша его звать. Александр. Наш парень, танкист, закончил училище в Ульяновске.
– Вот как? А я и не знал…
– Да. Он на «КВ» воюет. Что означает «Клим Ворошилов»…
– Не учи учёного… – сердито буркнул Иван.
Но Самусенко не обратила на это внимание и продолжала:
– Отличная, между прочим, машина. Немецкие снаряды от её брони отскакивают, как горох от стенки.
– В курсе… – солидно откликнулся Громак. – Только вот, как говорят сведущие люди, некоторые «доблестные» командиры в первые дни войны использовали «КВ» не для ведения боевых действий, а для эвакуации с поля брани собственных драгоценных тел.
– Было дело, – вздохнула Шурочка. – Гады и сейчас порой встречаются… Но нас с Подгорбунским это не касается. Равно как и лейтенанта Космодемьянского. Кстати, на броне его танка надпись имеется… «За Зою!»
– Здорово! – Иван наклонился и, изловчившись, сорвал целую охапку разных – синих, жёлтых, розовых – луговых цветов; после чего вежливо поклонился и протянул букет своей очаровательной спутнице.
– Спасибо, – несколько растерянно улыбнулась та: видимо, не ожидала от юноши подобной прыти. Или нахальства?
Но она быстро пришла в себя и спокойно продолжила:
– Ты вот что… Командира своего береги. Таких отчаянных смельчаков раз в сто лет русская земля рожает. А иные земли и того не могут…
– Есть беречь, товарищ капитан, товарища капитана! – расплылся в широкой улыбке Громак, однако Самусенко строго посмотрела на него.
– Я не шучу. Как говорит Фёдор Петрович[42], представлявший, кстати, Володю к званию Героя, «в бою он – сущий дьявол. Такое иногда сотворит, что прямо не верится».
– Согласен! – подтвердил Иван.
– А знаешь, сколько фрицев товарищ Подгорбунский лично положил?
– Никак нет. Он как-то об этом не распространяется…
– Много! Только в одной недавней своей вылазке за линию фронта троих застрелил, а троих пришиб рукоятью пистолета. Младший сержант Никифоров всё это детально помнит и с радостью подтвердит, можешь поинтересоваться, если хочешь. Да, кстати… Он в том бою тоже отличился – четверых немцев положил.
– Никифоров – это тот, что вернулся недавно из госпиталя и теперь ждёт новую машину? – уточнил Громак.
– Ага!
– Ладно – спрошу, при первом удобном случае, раз уж вы так настаиваете!
– Кончай «выкать», – нахмурилась Александра, но неожиданно прыснула: – А, хочешь, расскажу, как Володька одному фрицу нос откусил?
– Валяй… те…
– Тоже занимательная история… Как-то раз отправились они в разведку на новеньком «виллисе». Володя, один его автоматчик и шофёр. Вдруг за пригорком – шестнадцать немецких сапёров. Минируют дорогу, с-суки… Ой, пардон… Я больше не буду.
– Ничего, мы люди привычные… – махнул рукой Громак.
Но Самусенко отрицательно покачала головой и пояснила:
– Не ругаюсь. И от других мата не потерплю.
– Понял, товарищ капитан. Учту, – пообещал Иван.
– Опять? – укоризненно посмотрела на него Александра. – Наедине – Шура. Или сестрица. Я, как и Володька, всякий официоз на дух не перевариваю.
– Усвоил. Честное слово! Рассказывай дальше.
– Видно, те фрицы тоже бывалые попались: пока наши зубами щёлкали, открыли огонь из пулемётов. Двоих убили, а Подгорбунского решили взять живьём. Рассчитывали на лёгкую добычу: Володя сгоряча все патроны расстрелял. Набросились четверо на одного, стали бить прикладами… Конец? Нет… Врешь – не возьмёшь! Он прыгнул на унтер-офицера и зубами вгрызся намертво в его нос…
– Старый уркаганский трюк, – со знанием дела отозвался Громак. – Так они поступают в безвыходных ситуациях. Когда третьего не дано: либо жизнь, либо смерть!
– Ты-то откуда знаешь? – удивилась Самусенко.
– Приходилось… – напуская на лицо побольше важности, припомнил наполненные бахвальством рассказы своих дружков по беспризорному детству Иван.
К счастью, Александра не стала развивать эту тему.
– В общем, откусил он тому немцу шнобель, – продолжила свой рассказ она. – Геть, на нет, совсем и полностью – так, кажется, говорят у вас на Украине?
– Возможно и так. Только у нас, на юго-востоке, такие выражения не в ходу, – пояснил Громак.
– …Затем выхватил у кого-то из нападавших винтовку – и добил бедного унтера. Второго кончил уже прикладом… Остальные двое решили сдаться. Домой Подгорбунский привёз их на том же «американце», я имею в виду «виллис». Вот такие дела, родственничек!
– Здорово, – признал Иван, но на всякий случай добавил: – Мы тоже не лыком шиты.
– Проверим… – пообещала Самусенко. – А пока суд да дело, послушай ещё одну байку…
– С удовольствием. Насчёт поговорить, как я погляжу, ты, сестрица, – мастерица!
Спорить Александра не стала и согласно кивнула:
– Это правда… Но рассказ мой опять о Володе будет. В канун прошлого наступления я лично разведчиков до линии фронта сопровождала. И потом ждала их в танке, с нашей стороны – на опушке рощи. Час нету, другой, третий… Всё, думаю, хана, не вернутся больше пацаны! Ан нет… Ровно в полночь Подгорбунский приволок-таки языка. Тот сообщил ценные сведения, которые впоследствии помогли избежать многих человеческих жертв… Оказалось, что немцы чересчур бдительно несли караульную службу, без дела за территорией не болтались, в сортир и то ходили парами… Вот и пришлось брать их прямо в блиндаже. А там, как в ресторане… Шнапс, музычка из патефона… Двоих наши прикончили финками на месте, а одного скрутили, сунули в рот салфетку и поволокли к роще. Подгорбунский тем временем один вернулся назад в блиндаж и аккуратно перевёл головку патефона на самый ободок пластинки. После чего оттуда ещё как минимум пять минут доносился веселый тирольский вальсок… Эй, ты где, Ванюшка?
– Да здесь, я… Здесь… Костюм напялить пытаюсь!
– Бросай это дело! – в голосе Александры звучала тревога. – Ч-чёрт!..
Громак обернулся.
Позади него в окончательно растаявших сумерках наблюдалась какая-то непонятная, как любил говорить его теперешний командир, «движуха».
Над головой что-то просвистело.
И вдруг – как рванёт, как бахнет!
Совсем рядом, где-то между ними и скопищем солдатских палаток.
После чего в тёмное ещё небо со стороны штаба ярко взвилась красная ракета.
– Похоже, оборвалась наша с тобой песня, товарищ сержант… – только и обронила Самусенко, бросаясь в сторону стоянки танков.
Как показалось Ивану – сказано это было с явными нотками сожаления в столь нежном, желанном, сладостно-певучем голосе…
В тот день на их участке фронта фашисты затеяли нечто непонятное, непредвиденное. По мнению капитана Подгорбунского – просто перепились и перепутали своё бегство на запад с подзабытым «дранг нах остен», что, как известно, в переводе на великий и могучий означает «натиск на восток». Так или иначе, планы врага удалось сорвать, попытку прорыва – пресечь.
А когда всё стихло, командование прислало за Володей посыльного. И уже в штабной землянке Фёдор Петрович Липатенков поставил перед ним новую задачу, мало чем отличавшуюся от предыдущих: «Разведать правый фланг в направлении на запад вплоть до города Бучач[43] и постараться захватить его».
Мол, «дело трудное, потому тебе и поручаем».
Да… Ещё… Будь осторожен: где-то там обретаются старые знакомые из танковой дивизии СС «Адольф Гитлер». Мы их с Курской дуги всё бьём-бьём, но никак добить не можем.
– Сделаем! – как всегда коротко ответил Владимир Николаевич и, вернувшись к себе, принялся анализировать карту местности.
«Чёрт… Далековато… И рельеф местности не самый идеальный: бесконечные холмы да овраги… Можно напороться на засаду!»
Но приказы, как известно, не обсуждают.
Их выполняют.
Поэтому уже в три часа ночи Подгорбунский поднял всех своих ребят.
– Вперёд, братцы! Идём двумя машинами. Командиры – Висконт и Васильченко. О задачах и целях предстоящей операции сообщу в пути…
Поначалу дела пошли как по маслу.
Разведчики по мощёной дороге без эксцессов добрались до затерянного в лесах, но очень аккуратного, ухоженного местечка. Расспросили тамошних жителей, те подтвердили, что ещё вчера немецкие танки находились в их городке.
Но вечером куда-то девались.
Короче: были – да сплыли!
– Далеко уйти они не могли, – решил Подгорбунский и скомандовал: – Давай-ка, Ваня, сворачивай с большака на просёлок.
Под прикрытием густого тумана Т-34 послушно съехал с шоссе и чуть ли не вслепую двинулся вперёд вдоль оставшейся справа основной трассы.
За ним на расстоянии в несколько десятков метров следовала вторая бронированная машина разведчиков.
И вдруг впереди что-то ярко полыхнуло.
Затем, спустя несколько мгновений – ещё раз.
«Враг слышит урчание нашего двигателя, вот и лупит наугад по основной трассе – догадался Владимир Николаевич. – И пускай его. А мы идём по безопасному маршруту слева от неё!»
– Коля, дай по вспышке! – приказал Подгорбунский.
– Есть! – откликнулся из башни лейтенант Васильченко.
«Бабах!»
Краснозвёздный танк содрогнулся, громко «выплюнул» снаряд и с ещё большим рвением пополз вперёд – прямо на горящий в раскрытой засаде «тигр», на стволе которого разведчики насчитали 18 колец: значит, столько наших танков погубили эсэсовцы до роковой встречи с парнями Подгорбунского…
В сумерках успели преодолеть ещё десяток километров.
А когда окончательно рассвело, пред разведчиками предстала запряжённая двумя лошадьми подвода, на которой в одном с ними направлении «путешествовали» пятеро немцев. Заметив вражеский танк, они бросились бежать в сторону реки по непролазной грязи пойменного луга.
Весеннюю распутицу никто не отменял!
И хотя всем известно, что танки грязи не боятся, – в таком болоте могли увязнуть даже вёрткие и чрезвычайно маневренные «тридцатьчетвёрки»!
Что делать?
Старший сержант Дмитрий Лукин предложил не париться и расстрелять убегающих из автоматов, но Володя, как известно, никогда не искал лёгких путей!
– Фёдоров, Жариков, Анциферов, Никитин, Мазуров – за мной! – громко распорядился и первым бросился вдогонку за фрицами.
Возвращаться из разведки без языка было не в правилах Подгорбунского.
Почувствовав, что удрать не удастся, фашисты открыли огонь по своим преследователям.
Мимо!
Наши пальнули пару раз в ответ и таки убили одного из гитлеровцев.
«Сделали начисто», – так доложит потом Подгорбунский.
Ещё одному немцу удалось бежать.
Остальных, как водится, взяли в плен.
Двое из них были в маскировочных халатах без опознавательных знаков, а третий – при полном параде, в офицерской фуражке с черепом и костями на околыше.
СС! Этих ни с кем не спутаешь!
– Фёдоров, поди сюда! – распорядился капитан.
(Этот восемнадцатилетний юноша из Подмосковья, только-только закончивший школу – на целый год младше Громака! – ходил у ротного в переводчиках.)
– Допроси старшего, – приказал капитан.
Немец, испуганно поглядывавший на советских бойцов, что-то многословно забормотал.
– Ну, что он там шваргочит? – поморщился Подгорбунский.
– Говорит, что, как и мы, – разведчик! Коллега… Это он, товарищ капитан, так выразился. Из дивизии «Адольф Гитлер». Просит не убивать… Говорит, что дома дети малые остались.
– А о наших детях он, гад, думал, когда сюда шёл? – скрипнул зубами Владимир.
– Спросить? – осведомился Фёдоров.
– Не надо, – махнул рукой капитан. – Что в Бучаче?
– Там, говорит, полным ходом идет эвакуация тылов дивизии. Войска и техника поспешно грузятся в эшелоны. Стоит заслон – два танка, четыре орудия и пехота.
– Та-ак… – Владимир задумался, а потом, поймав заискивающий взгляд немца, велел переводчику: – Скажи, если соврал – я лично ему башку откручу!
Побледнел эсэсовец, видимо, за годы войны научился понимать «великий и могучий», и начал на ломаном русском клясться, что сказал чистую правду.
Подгорбунский чуть ли не пинками затолкал пленных на один из танков, а его командиру – старшему лейтенанту Висконту – приказал:
– Доставишь их в разведку корпуса и догонишь меня на подступах к Бучачу.
– Есть! – козырнул тот.
– Смотри, Лёха, за фрицев отвечаешь головой…
– Да, понял я, командир, понял – не впервой ведь!
– И чтоб никаких несчастных случаев в пути с ними не случилось, ясно?
– Так точно!
– Сдашь пленных кому положено – и сразу возвращайся. В общем: одна нога там, а другая здесь.
– Не переживай… Будет сделано, товарищ капитан!
Теперь в распоряжении Подгорбунского остался только один танк. С одиннадцатью бойцами на броне и одним сапёром. Держа всё время большак под наблюдением, Громак продолжал вести машину по просёлкам и оврагам.
Но, когда на шоссе появлялись грузовики или подводы, Т-34 мгновенно выныривал из «зелёнки» и давил врага. Выживших добивали автоматчики.
Тех же, кому удавалось бежать, больше не догоняли. И не добивали. Господь им судья!
Километра за три до города сделали небольшой привал в лесной ложбинке, где и дождались Висконта, вскоре нашедшего товарищей по следу гусениц.
И оттуда же Подгорбунский отправил в пешую разведку лучших своих бойцов: Нырикова, Анциферова, Сидорова, Жарикова, Мазурова, Никитина (последние двое были земляками – из Курской области – и предпочитали всё время держаться вместе).
Ребята вернулись быстро и без потерь.
Местные жители подтвердили показания пленного эсэсовца: немцы эвакуируют войска и технику; их прикрывают два легких танка и четыре орудия…
Жариков даже пошутил по такому поводу: «Не тот эсэс нынче пошел, что в сорок первом… Того, бывало, хоть стреляй – никогда правду не скажет. А этот жидковат…»
Старший лейтенант Висконт привёз приказ командования: попытаться захватить город и удерживать его до подхода основных сил, чтобы не дать врагу разрушить единственную переправу через реку Стрыпу – левый приток Днестра.
Недолго раздумывая, Володя принял решение: на Т-34 под управлением Громака ворваться в Бучач…
Висконт же тем временем по его плану должен был сеять панику в стане врага, ведя шквальный огонь с разных позиций по кладбищу, где стояла немецкая артиллерия, – пусть думают, что город атакует целая бригада!..
Так и сделали.
Алексей быстро подавил ответный огонь немногочисленных орудий, а его партнёр Васильченко, танк которого вёл Громак, с ходу поджег оба легких панцерника врага.
После этого Иван погнал машину в сторону железнодорожной станции, надеясь перехватить и разгромить эшелон противника, но тот уже успел отправиться на запад.
Как заметил капитан Подгорбунский, крепко перед эти выругавшись: «Только хвост, паразит, показал!»
А вот переправа осталась целой и невредимой. Нет, немцы её, конечно, заминировали, но взорвать не успели. Володя выставил у моста караул, а сам «полетел» к зданию жандармерии: местные жители сообщили, что в его подвалах содержится не один десяток заключенных.
Деревянная дверь, за которой скрывались ведущие вниз ступеньки, была заперта, но в ней торчал ключ! Может, вход, не дай боже, тоже заминирован?…
– Ну-ка, взгляни, Иван…
Громаку для того, чтобы разобраться в ситуации, не потребовалось много времени:
– Чисто… Можешь открывать!
Володя резко рванул на себя ручку.
Подвал оказался полностью забит людьми, многие из которых, увидев своих спасителей, тут же рухнули без чувств на холодный пол.
То ли от радости, то ли от неожиданности, то ли от нежданно свалившегося счастья, но, скорее всего, из-за того, что в тесном помещении просто не было чем дышать…
– Выходи! – распорядился Подгорбунский.
Первыми на воздух выбрались человек тридцать и сразу начали обниматься со своими освободителями…
(Позже военкор Жуков, о котором мы расскажем ещё в этой книге, даже приведёт их фамилии: Серебровский, Грицан, Татамель, Коробовский, Крупец, Чековец, Канатеев, Шандурский, Орлова… Кто после такого скажет, что красные войска на западе Украине не ждали?)
Этим людям разведчики раздали брошенные гитлеровцами винтовки. Капитан сказал: «Теперь вы отвечаете перед советским командованием за порядок в городе, а комендантом у вас будет мой ординарец товарищ Власов».
Не прошло и пяти минут, как местное население собралось на многолюдный митинг в поддержку наступающих красных войск, и капитан Подгорбунский, символизировавший для бучачцев героя-освободителя, был призван держать речь. Он был немногословен:
– Всё! Кончились ваши беды! Проклятые гитлеровцы изгнаны навсегда… Отныне и навеки веков у вас теперь будет советская власть, – сказал Владимир.
А в конце добавил неизменное:
– Ёпсель-мопсель!
Позже, вспоминая эту историю, Подгорбунский неизменно улыбался:
– Вот бы сказали мне до войны, что я буду на митингах выступать… Ни за что бы ни поверил! Но чему только солдат на войне не научится?
Не успев полюбоваться красотами средневекового Бучача и шедеврами галицкого Микеланджело – Иоанна Пинзеля, украшавшими барельефы многих местных зданий, в том числе и городской ратуши, красные танкисты в спешном порядке повели свои машины дальше на запад – в направлении крупного западноукраинского города Станислав[44].
На реке Ворона[45] гитлеровцы возводили новый оборонительный рубеж: в засаде стояли два самоходных орудия, окапывалась пехота – числом около роты, рядом саперы минировали дорогу.
Подгорбунский и его орлы ловко обошли их с тыла, разбили оба самоходных орудия и разогнали пехотинцев.
Поле чего, не сбавляя ходу, продолжили свой стремительный рейд, устремившись на Тысменицу[46].
Вскоре, не встречая сопротивления противника, танк Громака вышел к железнодорожной станции, немного проехал по путям и повернул к переправе, находившейся всего в километре от Станислава.
Параллельным курсом по большаку летела в неизвестность еще одна тридцатьчетвёрка, – старшего лейтенанта Висконта. Вдруг откуда-то загремели выстрелы, и она вспыхнула…
Подгорбунский успел засечь момент вспышки и сразу определил, что огонь из засады ведут два танка противника: «тигр» и Т-4[47], судя по всему, прикрывавшие подступы к Станиславу.
На тот момент его отряд уже пребывал у них в тылу и начал разворот к бою. Фашисты заметили этот маневр и стали лихорадочно готовиться к отражению атаки. Но как только одна из машин – более современная – повернулась кормой к Т-34, Лисицкий скомандовал:
– Огонь!
В тот же миг «тигр» вспыхнул как спичка.
А вот Т-4 успел нырнуть в низину и оказался вне досягаемости для советского оружия.
Впрочем, и без того праздновать победу было рано: в засадах на окраине Станислава стояли еще два «тигра»; они открыли огонь по советскому танку.
Огонь, искры пламени, взрывы…
Попали-таки, сволочи!
Как образно и точно говорят на Украине: поцелили.
Причём, как выяснилось вскоре, довольно-таки неслабо!
Тяжёлая машина вздрогнула, заскрежетала, но пока ещё полностью подчинялась ловким рукам опытного механика-водителя.
Оглушенный взрывом, капитан скомандовал:
– Вперед, за домик…
И тут же его танк получил новый удар.
Лисицкому, который находился на броне рядом с Володей, оторвало голову и руку. У самого Подгорбунского из ушей пошла кровь: лопнули барабанные перепонки, и он ничего не слышал. В голове мутилось. Но, нагнувшись к люку водителя, капитан чётко повторил приказ:
– Вперед, за домик!..
Как это ни удивительно, но Т-34, принявший два прямых попадания, ещё повиновался управлению. Громак увел его из зоны обстрела; раненый командир опять вскочил на башню и оттуда привычно руководил огнём по немецким машинам… Те попятились к Станиславу.
Выжившие разведчики подобрали тело Лисицкого и положили его на броню. Отряд тронулся в обратный путь.
Подгорбунский соображал все хуже – в голове шумело, перед глазами плыли круги. Но он крепился, мысленно твердя: «Надо вывести ребят… Во что бы то ни стало!»
В Тысменице разведчики настигли четырёх гитлеровцев – это был экипаж разбитого Лисицким танка, того самого, который погубил Висконта. Завязалась перестрелка, во время которой три фашиста были убиты; четвёртый сдался в плен. Как оказалось, «тигр» принадлежал все той же дивизии «Адольф Гитлер»…
Но наконец-то этот тяжёлый рейд завершился – вот и Тлумач[48], где временно расположился штаб родной бригады.
Пошатываясь, Подгорбунский подошел к полковнику Липатенкову:
– Ваше задание выпо…
Фразу он не закончил – потерял сознание. Очнулся уже в госпитале. Без него похоронили и Анциферова, и Лисицкого – могила их находится в самом центре старого парка в Тлумаче.
А от Нырикова, разорванного снарядом, выпущенным в упор, так ничего и не нашли. Но в том месте, где он погиб, поставили обелиск, возле которого бросили немецкое орудие, расчёт которого уничтожили бойцы его отряда. На щите пушки написали:
СИЛЬНА СМЕРТЬ,
НО ВОЛЯ ГВАРДЕЙЦА К ПОБЕДЕ
СИЛЬНЕЕ!
Когда Иван пришёл навестить своего командира, отлёживающегося в отдельной палате ближайшего к фронту тылового стационарного госпиталя, где Подгорбунский поправлял здоровье бок о бок с каким-то подполковником ВВС РККА, там негде было яблоку упасть.
Самусенко, ещё две незнакомые девчонки в солдатской форме, несколько офицеров разных родов войск, один из которых оказался военкором «Комсомольской правды» Юрием Жуковым – ранее он не раз встречался с катуковцами и теперь чуть ли не в каждом номере газеты прославлял их подвиги.
– Это мой механик-водитель, младший сержант Громак… – превозмогая боль, прошептал раненый, представляя служителям пера своего геройского подчинённого. – Бойкий парень, с шестнадцати лет на войне – скоро три года тому исполнится… Но до сих пор почему-то без наград… Разберитесь, товарищи журналисты, сделайте, ёпсель-мопсель, всё, чтобы справедливость наконец восторжествовала…
– Ладненько! – пообещал Юрий Александрович. – Сколько тебе лет, парень?
– Двадцать! – рявкнул Иван.
– И то только в следующем месяце стукнет, – слабо улыбнувшись, подсказал Подгорбунский. – Тринадцатого мая.
– Помолчите, товарищ капитан! Вам трепыхаться противопоказано – ни шевелиться, ни разговаривать нельзя, – повысил голос Жуков.
– Не выдумывай. – Владимир недовольно нахмурился.
– До поры до времени… – пояснил журналист и спросил Громака: – Где служил, боец?
– Раньше?
– Ну да…
– Сначала – на флоте, воспитанником экипажа крейсера «Красный Кавказ»…
– Славная калоша!
– Затем – в Первой комсомольской штурмовой! – проигнорировал обидную реплику Громак.
– Украинец?
– Казак.
– Земеля, стало быть! – обрадовался Юрий Александрович.
– А вы откуда? – спросил Иван.
– Из Славяносербска…[49] Знаешь такой город?
– Естественно. Ежели напрямик – по карте, то это совсем рядом от моих мест. Мы из Новоалексеевки, что в Приазовье.
– Во как? Здорово…
– Встать! – внезапно выкрикнула красавица Самусенко.
Оказалось, что проведать героя прибыл сам командующий первой танковой армией Катуков, со вчерашнего дня – генерал-полковник танковых войск. Приехал он не один, а с огромной свитой, которую, впрочем, оставил в коридоре.
– Обмыть бы надо! – не очень вежливо намекнул Владимир, рассматривая шикарные новенькие погоны командарма.
– Успеем. Обмоем ещё. Когда Берлин возьмём, – обычно строгий Михаил Ефимович улыбнулся краешком губ и обвёл взглядом просторное помещение с высоким, чисто выбеленным, потолком, как бы наслаждаясь качеством недавно законченного ремонта. – А сейчас… Представь-ка мне лучше своих товарищей. Кроме товарища Жукова, конечно; мы с Юрием Александровичем с первых дней войны знакомы.
– Землячка… Шурочка… – начал Подгорбунский, но Катуков, с улыбкой глядя на девушку, прервал его:
– Давай дальше. Эту красотулю представлять не надо. Её весь фронт знает!
– Подполковник Военно-воздушных сил Сергеев. Ранен. Идёт на поправку. Скоро встанет в строй.
– Очень приятно… – промямлил с соседней койки «летун».
Осколок попал ему в лицо и что-то повредил, так что даже короткие слова давались теперь подполковнику с большим трудом.
– Громак Иван Григорьевич, механик-водитель, – неспешно продолжал Подгорбунский.
– Ах, вот ты, значит, каков, герой-комсомолец? – Катуков с интересом посмотрел на Ивана. – Можешь пришивать новые сержантские погоны.
– Служу…
– Отставить! И место для медали готовь – вчера мы подали списки, представленных к правительственным наградам; ты тоже в их числе!
– Слу…
– И опять отставить! – генерал-полковник повернулся к Подгорбунскому. – Ничего не скажешь: славного бойца ты в учебке подобрал, Владимир Николаевич. Так сказать, себе под стать!
– Он ещё под Смоленском отличился – двух фрицев голыми руками завалил. Причём – непростых, из той дивизии, мерзавцы которой казнили Зою Космодемьянскую, – пояснил Владимир.
– Постой, постой… Уж не тот ли ты Громак, которому Твардовский стихотворение посвятил? – оживился военкор.
– Никак нет. Однофамилец, наверное, – возразил Иван, ничего не знавший о том, что уже попал в славную когорту литературных персонажей. – Где я, а где Александр Трифонович…
– Что, нравится его творчество? – поинтересовался Катуков.
– Ещё бы! «Василий Тёркин» – лучшее из того, что мне приходилось читать об этой войне. По крайней мере, в стихах, – убеждённо ответил Громак.
– А читал много?
– Стараюсь… – солидно ответил Иван и пояснил: – Конечно, когда свободная минута выпадает.
– Что-нибудь по памяти воспроизвести можешь?
– Конечно, – даже обиделся Громак:
– Молодец! – похвалил Михаил Ефимович. – А я так думаю: пока в нашей армии есть такие парни, как Тёркин, – она непобедима.
– Точно! – согласился с командующим однофамилец самого известного советского полководца.
– Ладно… Вернёмся к нашим делам… – Катуков снова посмотрел на Подгорбунского: – Больше ты, Володя, в разведку ни ногой!
– Это почему же? – встрепенулся капитан.
– Не переживай: скучно не будет, – успокоил его командарм. – Я тебе новое место службы подыскал. Командиром танковой роты Восьмого отдельного мотоциклетного батальона. Пойдёшь?
– Нет!
– Это не просьба, это приказ, товарищ капитан. – В голосе Катукова появился металл.
– Чего тогда спрашиваете? – пробурчал Подгорбунский. – Приказ есть приказ…
– Молодец, – командующий армией встал с табуретки. – Готовься. Но не сейчас – чуть позже. Войдём в Польшу – тогда.
– А я, товарищ генерал-полковник, куда? – неожиданно подал голос Громак. – Нам с товарищем капитаном порознь никак нельзя… Родственные, как ни крути, души!
– Да? – Катуков посмотрел на Ивана, который даже побледнел от волнения, и уголки его губ дрогнули. – Ты отныне будешь закреплён за товарищем Подгорбунским, как земля за колхозом. Так, кажется, говорят у вас на Украине?
– Так точно! – вытянулся по стойке «смирно» Громак.
– Оставайся в госпитале. Считай, что я откомандировал тебя сюда для выполнения особой миссии по охране нашего героя. Соответствующие документы сегодня же привезёт мой помощник.
– Слушаюсь!
– Ну а выздоровеет капитан, вернётесь в расположение – не забудь доложить!
– Есть!
– И ещё… Долго не залеживайся, Владимир. Без тебя и твоих орлов мы как без рук!
Катуков ушёл, вслед за ним удалились очаровательная Александра Самусенко и журналисты. Громко шаркая в узком коридоре обутыми в тяжёлые сапоги ногами, за командующим последовали сопровождавшие его.
– Что ж, пришла пора представить вас друг другу, – заметно повеселел Владимир. – Это моя ненаглядная Анюта и её подруга Маша… Мария, стало быть… А это – Ваня, мой механик-водитель, геройский, как вы уже, наверное, поняли, парень.
Девчонки дружно кивнули.
– Очень приятно! – волнуясь, еле выдавил Громак.
– К тому же сержант Громак – большой любитель исторических приключений, научной фантастики и мемуарной литературы, – продолжал нахваливать своего подчинённого Подгорбунский. – А ещё – лучший раколов во всей Красной армии!
– Точно? – недоверчиво посмотрела на Ивана Маша.
– Точнее не бывает, – подтвердил капитан. – За полчаса самый большой в хозчасти казанок набил членистоногими до краёв. Причём изловил их голыми руками!
– Я так тоже умею, – фыркнула девушка.
– Да ну? – не поверил Громак.
– А что в этом особенного? – пожала плечами Маша и пояснила: – Дело в том, что через мой родной Бердичев течёт речка Гнилопять[50]. Там такие, как у нас говорят, клешняки водятся – мама не горюй! Десять штук поймал, бросил на весы – опачки! Целый килограмм. А, может быть, и больше.
– Клешняки… Точно! Мы в детстве тоже так раков называли, – пробасил Иван. – Как, ты говоришь, ту реку кличут?
– Гнилопять.
– Какое-то странное название… – удивился Громак.
– Ничего подобного – обычное, наше самое что ни есть родное!
– Ну, не скажи! Гнилопять…
– Говорят, когда река была судоходной, на ней промышляли бурлаки, чьи ноги, естественно, длительное время должны были находиться в воде, из-за чего постоянно гнили пятки. Вот и вся музыка!
– Хорошее объяснение, – похвалил Иван, не отводя взгляда от роскошной русой косы девушки.
– Древнерусские топонимы всегда отличаются необычностью, яркостью, красотой и редкостной оригинальностью, – назидательно сказала Маша. – Вот, например, Житомир, наш областной центр. «Жито», то есть рожь, – и мир. Классно, правда?
– Вообще-то города у нас на Украине есть разные. Херсон, например… – пробурчал Громак, совершенно не пытаясь подыграть своей землячке-украиночке. – И реки тоже. Вот по нашему району, к примеру, бежит Сосикулак…[51] Как растолковать столь странное названьице?
– Не знаю… – пожала плечами юная любительница топонимики. – Пока не знаю. Вот закончится война, выучусь и буду заниматься изучением происхождения различных географических терминов. Всю жизнь мечтала об этом!
– Я с тобой, можно? – неожиданно для себя спросил Иван.
Новая знакомая серьёзно посмотрела на него, но ответила весьма уклончиво:
– Живы будем – посмотрим…
Сержант Маляренко – Маша – была полной противоположностью Анечке Беляковой. Худышка худышкой. Но её глаза – синие, как небо, как гладь бездонного лесного озера, не могли оставить равнодушным никого из окружающих.
Вот только время, минувшее с момента их знакомства шло, а Громак всё не появлялся.
Оказывается, он лишь в точности исполнял приказ командарма. Сказано ведь: «Как земля за колхозом!»
Значит, быть всё время рядом с капитаном. Так что у Маши тоже не было выбора: и она находилась при Подгорбунском.
Первой не выдержала Анюта.
– Покиньте наконец нас хоть ненадолго, молодые люди! – нараспев протянула она и с мольбой уставилась в глаза подруги.
– Пошли! – понятливо распорядилась Мария и, схватив Ивана за руку, поволокла его в коридор.
Следом за ними еле поспевал подполковник Сергеев: пока он передвигался исключительно при помощи костылей и ещё не научился как следует орудовать ими.
Оставшись наконец-то наедине со своим возлюбленным, Белякова прильнула к нему и нежно пропела-прошептала на ушко:
– Я тебя люблю!
– Анютка, родная… – Подгорбунский попробовал приподняться, но тут же услышал строгое:
– Лежи и не шевелись, герой!
– Слушаюсь! – Капитан прижал к губам руку Беляковой, а потом пояснил: – Ты же знаешь, что долго шляться по госпиталям – не в моих правилах…
– Знаю, – улыбнулась девушка.
– Обещаю: как только меня выпишут – сразу оформим наши отношения, – серьёзно продолжил Владимир.
Хотя они давно уже обо всём договорились, Анюта к этой мысли ещё не привыкла и залилась румянцем.
– Ну, всё… Мне пора идти!
– Громака назад заверни… – попросил капитан. – А то смотрит на Машку, словно приворожённый. Глаз оторвать не может!
– Тебе-то что до этого? – удивилась Белякова.
– Как что? Как это что? Ещё влюбится чего доброго, начнёт стихи писать, ёпсель-мопсель, вздыхать, цветочки дарить… А кто мой танк водить будет? – засмеялся капитан.
25 апреля 1944 года приказом наркома обороны № 0016 «за умелое выполнение боевых задач по разгрому немецко-фашистских захватчиков, проявленные при этом мужество и героизм, стойкость и отвагу» 1-й танковой армии было присвоено наименование гвардейской.
И в этот же день Владимир Подгорбунский праздновал свой двадцать восьмой день рождения. Правда, чувствовал себя он неважно и об этом событии попросту забыл; даже тогда, когда в палату чуть ли не в полном составе нагрянула его разведгруппа, Володя ещё ни о чём не догадывался.
Бойцы тем временем выстроились в ряд вдоль стенки и стали дружно скандировать:
– Поздравляем! Поздравляем!
«Стоп… Откуда они, черти, пронюхали про нашу с Аней помолвку?» – удивился раненый офицер, но виду не подал.
Молча ждал, когда сослуживцы сами проговорятся насчёт повода для бурных празднеств.
И тут вспомнил: «Мать честная… У меня ведь сегодня день рождения!»
Кто-то тем временем открутил крышку своей фляги и поднёс её горлышко ко рту Подгорбунского. Капитан отхлебнул трофейного шнапса и одобрительно кивнул, после чего вытер полотенцем губы и указал на Громака, ёрзавшего на табурете:
– Ему тоже дайте.
Ваня прильнул к посудине с твёрдыми намерениями окончательно прикончить её содержимое, но до его ушей донёсся властный голос Подгорбунского:
– Э-э, хорош, парень! Не увлекайся. Оставь другим хоть немного. День рождения командира – праздник каждого бойца!
– Чёрт! Как я мог забыть? – хлопнул себя ладонью по лбу младший сержант Никифоров. – Прости нас, отец родной, но мы здесь по другому поводу!
– И какому же? – насторожился Владимир Николаевич.
– Наша танковая армия стала гвардейской!
– Вот это подарок! Что ж, тем более… Ведь решение главнокомандования касается не только всего коллектива, но и каждого из нас в отдельности. Поэтому гвардейскую ленту должны обмыть все… Громак!
– Я!
– Передай флягу по кругу.
– Есть!
«Значит, о предстоящей свадьбе ребятам пока ещё ничего не известно, – пришёл к верному выводу Владимир Николаевич. – Что ж, пожалуй, пора сообщить им о скорых переменах в личной жизни командира!»
– Друзья! – торжественно начал он. – Спешу уведомить вас о том, что в день моей выписки из госпиталя состоится ещё одно знаменательное событие, отметить которое вместе со мной я сегодня приглашаю всех вас. Какое? Проявите смекалку, угадайте с трёх раз…
– Ты, наверное, получишь вторую Звезду Героя? – хором предположили присутствующие.
О том, что командир бригады Липатенков сделал соответствующее представление за рейд в тыл врага под Станиславом, разведчики, естественно, знали.
Многие из них даже держали в руках наградной лист, в котором были отмечены в том числе и их заслуги:
«Тов. Подгорбунский 21.03.44 года по приказу командования бригады был назначен командиром разведывательной группы. За это время он проявил себя грамотным командиром, способным исключительно управлять боем, и при этом проявил мужество, отвагу и героизм.
21.03.44 года в районе Константиновый[52] разбил колонну из 6 автомашин, уничтожил 16 солдат и обоз – 8 повозок с продовольствием, снаряжением и обмундированием.
22.03.44 года в районе Скородино[53] разведгруппа уничтожила 19 повозок из 68 стрелковой дивизии, взято 500 лошадей, 24 пленных (солдат и офицеров), убито 46 немецких солдат и офицеров.
23.03.44 года в районе города Чертков[54] уничтожили и захватили в плен 50 грузовых и легковых автомашин, 2 бронетранспортёра, убито 67 солдат и офицеров, взято в плен 7 солдат и захватили полностью 3 склада.
24.03.44 года в районе города Бучач взято в плен 3 офицера из дивизии СС, заняли город Бучач. Уничтожили 40 автомашин, взято 6 складов, 3 тягача, 20 солдат и офицеров, 1 паровоз, 4 пушки, 8 понтонных лодок.
29.03.44 года в районе города Молмоч[55] уничтожил: 19 пушек, 3 зенитных пушки, 3 танка Т-4, 560 солдат и офицеров, в том числе одного подполковника, 1 полковника и 1 майора. Взято в плен 160 солдат и офицеров, 8 бронетранспортёров, захвачено 230 подвод.
29.03.44 года в районе Станислава сожжен 1 танк „тигр“ в районе переправы.
Тов. Подгорбунский В.Н. достоин правительственной награды Героя Советского Союза»[56].
Но вернёмся, однако, к разговору в больничной палате…
– Может быть, командование официально объявит о присвоении тебе очередного звания гвардии майор? – продолжали выдвигать свои варианты бойцы.
– И снова – мимо… Нет, милые мои. – Не дожидаясь оглашения очередной маловероятной версии развития событий, Подгорбунский обвёл хитрым взглядом всех своих бойцов и одним махом торжественно выпалил: – Я наконец женюсь!
После чего приподнялся в кровати и бросил на пол походную пилотку, которая лежала у изголовья на краю подушки. Похоже, капитан собирался подняться и на радостях сплясать что-то родное, русское, но резкая боль в боку вернула его тело в исходное положение.
– Ура! Ура! Ура! – дружно и слаженно поприветствовали разведчики неожиданное для них решение своего командира.
– Раз так, не будем зря терять время, братцы, – выразил общее мнение один из офицеров. – Сейчас же идём к главному врачу требовать твоей немедленной выписки. Не фиг сачковать и отращивать жирок на боках. Вставай – и под венец! А мы это дело, как следует отметим. Эх, давненько я на свадьбе не гулял!
– Вот те раз. Для меня – серьёзнейший вопрос, а ему лишь бы повеселиться. А ещё другом назывался! – возмущённо фыркнул Володя.
– Дружба дружбой, но в данном случае наши интересы разошлись. У тебя цель – жениться, а у нас – хорошо пожрать и напиться! Ясно? Так что нечего это дело откладывать.
– Точно! – зашумели остальные.
– Ну что ж вы за звери такие, а? – даже удивился такому единодушию Подгорбунский. – Хоть с виду и русские, вроде как люди… Дайте ж мне ещё хоть пару деньков подышать воздухом свободы. Нет, гонят почём зря в петлю без шансов на спасение. А ведь женитьба это не ёпсель-мопсель, это на всю жизнь!
– Да уж! Хороша тюрьма, но охотников мало! – подлил масла в огонь убеждённый холостяк с Урала Матвей Степанович Гуляев, недавно получивший старшинское звание. – Теперь ты не разведчик, командир, не самостоятельная боевая единица, а рядовой подкаблучник. Куда подол – туда и ты! Может, и вовсе в банно-прачечный отряд перейдёшь?
Конечно, это был перебор, и любой другой на месте Владимира мог бы вспылить после подобных шуток. Только не Подгорбунский. Он по жизни слыл добродушным, отходчивым, совершенно незлобивым, необидчивым человеком и своим поведением всегда подтверждал это реноме.
– Ладно, братва! Если уж такие мысли у вас появились, свадьба отменяется… – печально сообщил капитан, предпринимая очередную попытку встать на ноги и поднять пилотку. – Остаюсь с вами. К чёрту всю прекрасную половину! Никакой любви – только крепкая, проверенная временем мужская дружба.
– Э-э нет, мы так не договаривались! – выражая общее мнение, запротестовал Гуляев. – В кои-то веки собрались хорошенько выпить всем взводом – и на тебе, командир включает заднюю! Что скажем ему, братцы?
– Позор! – зашумели разведчики.
– Всё. Хошь не хошь, а свадьбе быть. Это окончательный вердикт! – под смех коллег закончил Матвей Степанович. – И попробуй только спрыгнуть!
– Что ж… Если такова воля коллектива – женюсь! – устало согласился капитан и широко улыбнулся.
10 мая Подгорбунского выписали из госпиталя. В тот же день Володя, как и обещал, подал рапорт командованию с просьбой сочетать его гражданским браком с гражданкой Беляковой Анной Константиновной, уроженкой посёлка Калашниково Тверской губернии РСФСР, 1922 года рождения.
Это и было сделано в полном соответствии с постановлением Народного комиссариата обороны СССР.
Правда, свидетельство о браке молодые получат только 12 июля. Точнее, даже не свидетельство, а обычный приказ по батальону, подписанный его командиром гвардии капитаном Музыкантовым и адъютантом гвардии лейтенантом Долговым.
Встречали Подгорбунского и его суженую, с недавних пор посвящавшую каждую свободную минутку своему дражайшему супругу, всей разведгруппой в составе восемнадцати человек.
Как положено, с цветами и музыкой.
В тот же день молодожёны прибыли в расположение части.
И… сразу расстались!
Ибо по приказу Катукова свежеиспечённый муж отправился принимать танковую роту 8-го гвардейского ОМБ, то есть Отдельного мотоциклетного батальона.
Забавно, но с тех пор любимое изречение практически исчезло из его лексикона. А как же – воспитатель, наставник молодёжи – и вдруг «ёксель-моксель»…
Зато стали проскакивать другие слова-паразиты, первейшим из которых стал «святой крест».
Это выражение Подгорбунский употреблял и когда клялся в правдивости своих рассказов, и когда восхищался чьим-то мужеством, и когда просто удивлялся.
Правда, всё время с разными интонациями.
А потом был день рождения Ивана Громака.
Двадцать лет – прекрасный возраст!
Жаль только – изрядно подпорченный войной.
Хотя… Кто знает?
Может, это были лучшие годы его лихой жизни?
Все, как выражался Подгорбунский, «любимые люди» остались с ним рядом, тоже перейдя в Отдельный мотоциклетный батальон.
Механик-водитель Громак, недавно получивший по совокупности за многочисленные рейды в тыл врага звание старшего сержанта, личный ординарец Александр Власов, подшефный Борис Прозоров – гвардии ефрейтор, воспитанник полка с первых дней войны. По документам он числился автоматчиком танковой роты 8-го гвардейского отдельного мотоциклетного батальона. Но слишком уж комедийно мелковатый даже для своих лет подросток смотрелся с ППШ – пришлось, вопреки инструкциям, выдать ему пистолет.
А тут ещё один «любимчик» появился – военный корреспондент Юрий Жуков. Мол, «прикомандирован по решению командующего фронтом, дабы наблюдать и описывать все ваши подвиги».
– Ну, смотрите… У нас здесь не курорт! – съязвил тогда Володя, но Юрий Александрович оказался мужиком отнюдь не робкого участка и впредь принимал самое активное участие в боях по освобождению Советской Родины, наравне со всеми остальными подчинёнными капитана Подгорбунского.
Вот как красочно известный столичный журналист, а впоследствии – знаменитый советский писатель сообщает о своих первых впечатлениях от бесед с нашими героями:
«Порой бывает трудно заставить разведчиков доставить в сохранности в тыл военнопленного. Захватишь эсэсовца целеньким, специально разъяснишь: „Обращайтесь с ним осторожнее, он полковнику Соболеву, начальнику разведотдела армии, вот как нужен!“ Спросишь: „Поняли?“ Ответят: „Поняли“, а потом докладывают: „Несчастный случай произошёл, упал эсэс на дороге и голову о камень разбил…“ Начнёшь проверять, оказывается, у конвойного эсэсовцы во время оккупации мать расстреляли или сестру изнасиловали и зарезали. За подобные случаи с военнопленными строжайше взыскивают вплоть до разжалования и отправки в штрафной батальон, но вот встречаются ещё такие истории…
Сам Подгорбунский тоже, видимо, небезгрешен: из своих рейдов он привозит не так уж много пленных.
– Вот в Лозовиках, говорят, вы уничтожили восемьдесят гитлеровцев, а в плен взяли только одного. Что так мало?
– Они руки не успели поднять, – отрезает командир разведчиков, и губы его твердеют, а в глазах опять зажигается недобрый огонёк»[57].
А ведь где-то параллельно с мотоциклетным батальоном шла на запад и н-ская хозяйственная часть с любимой женой Подгорбунского в составе; ей Владимиру тоже хотелось уделять внимание…
Каждый раз, когда командир роты собирался проведать законную супругу, Громак неизменно передавал с ним письмо для Маши. Та поначалу отвечала, но вскоре почему-то стала саботировать его пламенные послания… В чём дело – сам Иван не знал, а друзья не решались ему сказать, что сержант Маляренко погибла спустя месяц после их первой встречи…
Ну что тут скажешь?
Только спустя годы узнал Иван о том, что случилось с Машей. А тогда… Погрустил, погоревал сержант и переключился на другой объект внимания, – тоже фронтовичку, имя и фамилию которой он держал в строжайшей тайне… Ещё уведут. Дело-то молодое, житейское!
Материалы для своих статей, а впоследствии и книг, Юрий Жуков подыскивал в том числе и у ротного писаря Фоменкова.
Тот с первых дней войны скрупулёзно заносил все геройские подвиги своих товарищей в толстую трофейную тетрадь, которую он сам называл «Гроссбух»[59].
Так эти бесценные данные и стали достоянием будущих поколений.
«Итоги операций разведроты с 5.07.43 г.
1. Взято в плен с 5.7.43 г. по 30.8.43 г. 363 чел., в том числе офицеров 86 чел.
2. Взято в плен с 20.12.43 г. по 30.1.44 г. 809 чел., в том числе офицеров 26 чел.
3. Взято в плен с 21.3.44 г. по 10.5.44 г. 535 чел. в том числе 2 полковника, 2 подполковника и еще 202 офицера».
Впечатляет, не правда ли?
Если честно – ещё как!
Впрочем, что мы всё время о прошлом?
Впереди наших героев ждало тоже немало славных дел! Ведь до Победы было совсем неблизко.
Хоть сейчас я хотел сказать совсем не об этом…
Как уже говорилось, 12 июля 1944 года молодожёны получили на руки приказ № 118 по 8-му гвардейскому Отдельному мотоциклетному батальону, в котором значилось: «Считать отныне состоящими в гражданском браке Героя Советского Союза, капитана Подгорбунского В.Н. и старшего повара Белякову А.К., 1922 года рождения».
Да-да, к тому времени его Анечка пошла «на повышение» и теперь готовила всякую всячину для младшего состава РККА (у офицеров была своя кухня и свои кулинары).
Этот нехитрый документ придал новый импульс для Володиных подвигов.
Он и раньше дрался, «словно дьявол» (помните предельно точную характеристику Липатенкова?), а теперь и вовсе – как три, пять, а то и все сто чертей!
Сил добавляло ещё и то обстоятельство, что однажды, короткой июльской ночью, Анютка призналась ему, что ждёт ребёнка.
– Если будет девочка – назовёшь её Галиной, – попросил тогда Подгорбунский. – В честь моей двоюродной сестры, которая живёт в Москве.
– Мы теперь всё будем делать вместе, – сказала, как отрезала, супруга. – В том числе и давать имена детям!
– Посмотрим… – уклончиво ответил Володя.
Может, он уже что-то чувствовал?
Иначе как объяснить обречённость, что в последнее время частенько проскакивала в его речах?
«Шесть пуль меня пощадило, думаешь, и седьмая не возьмёт? Как бы не так!»
Многие сослуживцы в разных вариациях слышали от Владимира подобные выражения, но даже не подозревали, как их можно истолковать…
Советские войска полностью освободили Бучач только 21 июля 1944 года – спустя почти четыре месяца (!) после дерзкой вылазки разведчиков. Затем – 26-го – пришёл черёд Тлумача и Тысменицы, а 27-го – и Станислава.
И вот, наконец, родная земля, осталась позади.
Бойцы капитана Подгорбунского одними из первых подошли к Висле. Форсировав реку, они закрепились на крошечном плацдарме, вошедшем в историю под названием Сандомирский, и стойко удерживали его до подхода основных сил.
Во время тяжёлых боёв Володе оторвало ступню, плюс он получил тяжёлую контузию – частично оглох, начал заикаться – и в очередной раз оказался в госпитале. Врачи намеревались комиссовать 28-летнего офицера и отправить его домой вместе с беременной супругой.
Но не тут-то было!
Сам командир разведки корпуса подделал справку, с помощью которой бойцы вырвали своего командира из лап эскулапов и отправились вместе с ним на передовую, получив при этом прямой приказ командующего 8-м гвардейским механизированным корпусом генерала Ивана Фёдоровича Дрёмова: любой ценой пробиться к попавшей в сложное положение группе Бабаджаняна[60].
Конечно же супруга была против.
Но разве можно сдержать настоящего Героя, воина от Бога?
«Он сказал мне, что, если я не разрешу ему идти в разведку, он не пойдет. Но не могла я ему этого сказать… На прощанье он долго-долго махал мне рукой. Я его отпустила. Навсегда…» – и сейчас с горечью вспоминает Анна Константиновна Белякова-Подгорбунская.
А тогда…
Володя собрал ударный кулак из одного танка Т-34, девяти бронетранспортёров, одной противотанковой пушки и двух бронемашин. Ночным стремительным рывком, открыв огонь из всех имеющихся в наличии видов оружия, отряд посеял замешательство в стане врага.
При этом Громак танком раздавил несколько пушек, а бронетранспортёры скосили чуть ли не всю вражескую пехоту.
И понеслось!..
Сражаясь несколько дней в предельно узком коридоре, разведчики разрывали на части и уничтожали мелкие немецкие подразделения и таким образом объединяли, укрепляли, сплачивали дравшиеся порознь наши войска.
Вскоре приказ был выполнен.
И счастливый Бабаджанян дал Подгорбунскому новое задание: идти на соединение с войсками 3-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта генерал-полковника Василия Николаевича Гордова, если быть абсолютно точным – с 58-й её дивизией.
Однако в тесном проходе, проложенном между разными частями вермахта у селения Романувка-Нова[61], группа Подгорбунского напоролась на засаду: шесть тяжёлых танков и батальон пехоты открыли огонь по горстке бойцов нашего героического разведвзвода.
Головной бронетранспортёр был подбит первым же выстрелом; спустя несколько мгновений вспыхнули ещё несколько машин. Но лейтенант Каторнин, командир пушки, не растерялся: он успел отцепить орудие и показал немцам, что такое бой в ограниченном времени и пространстве – тремя точными выстрелами поджёг три фашистских танка.
Остальные позорно ретировались.
После этого Подгорбунский разделил отряд на две неравные части. Большую, с единственным танком, ведомым крепкой рукой Громака, и пушкой во главе с лейтенантом Дубининым, – послал пробиваться к Гордову, а сам с тридцатью бойцами и тремя бронетранспортёрами остался прикрывать их продвижение с севера.
Целый батальон вермахта атаковал один взвод доблестных советских воинов.
Но безуспешно.
– Рус, сдавайс! – кричали гитлеровцы, подобравшись к нашим воинам на расстояние броска гранаты.
Однако никто из них и не думал подымать руки! Бойцы Подгорбунского продолжали вести неравный бой, несмотря на то что ряды разведчиков быстро редели.
Двадцать пять, потом двадцать, пятнадцать, наконец двенадцать человек… Все были ранены, Володя – дважды. И всё же…
Время от времени они даже выходили в контрнаступление на чудом уцелевших бронетранспортёрах, расстреливали залегшие цепи немцев, и всё начиналось сначала.
Вечером, когда ребята наконец получили от Дубинина весточку о том, что он вышел к Висле и соединился с подразделением из армии Гордова, Подгорбунский пообещал своим бойцам, что, выполнив задание, сразу же вернётся в госпиталь:
– Вот только схожу ещё в одну атаку, самую последнюю, чтоб вам без меня не так трудно было.
Вылазку совершили без потерь…
Но, когда капитан, вернувшись с задания, обессиленный, прилёг на землю, рядом разорвалась шальная мина.
Опознали Володю только по Звезде Героя, которую он никогда не снимал…
Конечно же оставшиеся в живых бойцы не бросили тело своего командира на растерзание врагам – положили на плащ-палатку и понесли в сторону расположения наших войск.
Вот как, много лет спустя, описал этот эпизод в своей книге «Впереди Берлин» Николай Кириллович Попель:
«Навстречу нам по оврагу ползли шесть разведчиков. Они цепко держали края плащ-палатки, на которой лежала какая-то бесформенная груда. В переднем я узнал Сашу Власова, бессменного ординарца и лучшего друга Подгорбунского.
– Что это такое?
Из груди Власова вырвалось всхлипывание. Вместо ответа он протянул Золотую Звезду.
– Вот всё, что от командира осталось…
Мы смотрели на плащ-палатку и не могли понять, не могли поверить в случившееся. Саша по-своему понял мой взгляд.
– Всё собрали, товарищ генерал, всё до кусочка! Кто жив остался – все ползали, искали останки командира. Тут он, целиком. – И Власов зарыдал.
Не выдержал и я.
С чистым сердцем пришёл в партию Подгорбунский и отдал свою кровь, своё молодое счастье, как и его отец, за дело Ленина, за счастливую жизнь. В двадцать семь лет[62] погибли они оба – Николай и Владимир Подгорбунские, отец и сын. Первый погиб в армии Лазо, защищая Советскую республику, второй спасал её от гитлеровских варваров…»[63]
Друзья-разведчики и любимая супруга Анечка похоронили Героя на только что освобождённой от фашистов польской земле[64].
А вот Иван Громак, при всём своём желании, не мог присутствовать на похоронах своего командира.
Его танк продолжал героически сражаться на Сандомирском плацдарме в составе войск 3-й гвардейской армии Гордова…
После гибели любимого командира возвращаться в свою роту не имело никакого смысла. И Громак продолжил громить врага в составе 111-й танковой Новоград-Волынской Краснознаменной ордена Суворова 2-й степени бригаде 25 танкового Краснознаменного корпуса 3-й гвардейской армии Первого Украинского фронта, после освобождения Варшавы (17 января 1945 года), повернувшей на юг Польши.
28 января именно это соединение сыграло решающую роль в освобождении столицы Верхней Силезии – города Катовице.
Самого Ивана после прямого попадания вражеского снаряда в очередной раз взрывной волной выбросило из танка – через тот самый никогда не закрывавшийся в бою люк механика-водителя. Вот что значит школа!
После того боя мать солдата получила очередную – вторую по счёту – похоронку, а он… снова выжил. Только после тяжелейшей контузии потерял слух и речь.
Но главное-то – мозги – продолжали функционировать исправно.
Весну 1945-го Иван встретил в госпитале.
И там опять «отличился»!
В один из солнечных апрельских дней, отдыхая в тени какого-то буйно цветущего фруктового дерева, он заметил на поверхности госпитального пруда странную зыбь. То в одном, то в другом месте вода, словно закипая, начинала приходить в движение и вздыматься вверх непонятными фонтанчиками.
«Чёрт, да это же рыба ходит косяками! – сработала профессиональная „чуйка“. – Ищет место, где выбросить икру!»
– Эй, Стёпа, поди сюда… – нет, не сказал – промычал Громак. Мол, смотри, что здесь творится.
Высокий красноармеец без одной ноги, присев рядом с ним на скамейку, уставился в указанном направлении.
И сразу понял всё:
– Сейчас организуем, товарищ гвардии сержант!
Спустя несколько минут Степан вернулся уже в сопровождении друга, державшего в руках какой-то свёрток из обычной белой материи, – как выяснится чуть позже, в неё была завёрнута пара толовых шашек.
Как с ними обращаться – опытный сапёр Громак прекрасно знал. Вот только силу заряда он не учёл…
Шарахнуло так, что самих «браконьеров» словно ветром сдуло с госпитальной лавки, а в окнах медицинского учреждения и ещё десятке домов в округе мигом вылетели все стёкла.
Хорошо, хоть рамы остались…
Скандал был грандиозный!
Зато к Ивану вернулся слух.
Да и речь сразу восстановилась.
По крайней мере, выругался он, ко всеобщему удивлению, довольно чётко.
Боевые товарищи из Первой гвардейской танковой армии уходили один за другим. О гибели некоторых из них сообщалось в газетах, о смерти иных трезвонила народная молва.
В январе погиб Липатенков, а в начале марта не стало Александры Самусенко.
Странная, запутанная история…
По одной из версий, она погибла в бою, выполняя поручение командования. Мол, нарвалась на отступающих фашистов и те подожгли её машину. Шурка отстреливалась до конца, но – увы…
По другой – её смерть наступила в результате неосторожности, а то и откровенного разгильдяйства со стороны одного из наших механиков-водителей, задавившего Александру гусеницами танка в момент разворота, происходившего в кромешной темноте.
А вот с местом гибели путаницы не было и нет.
Деревня Цюльцефирц (ныне – Сулишевице) у города Лобез[65], теперь в Западно-Поморском воеводстве всё той же некогда дружественной Польши, земля которой обильно полита кровью лучших сынов и дочерей великой Советской Родины…
Погиб и однажды упомянутый брат Зои, гвардии старший лейтенант Александр Космодемьянский – это случилось 13 апреля 1945 года в Восточной Пруссии.
А наш герой – живучий малый – по-прежнему упрямо шёл на запад. На Берлин! К логову зверя… Плечом к плечу с другими бойцами 26-го танкового полка 40-й гвардейской Чертковской ордена Ленина Краснознаменной, ордена Суворова, Богдана Хмельницкого, Красной Звезды танковой дивизии, в состав которого он влился сразу после очередной выписки из госпиталя.
2 мая 1945 года войска Первого Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова, при содействии войск 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева, после упорных уличных боев завершили разгром Берлинской группы немецких войск и полностью овладели столицей Германии Берлином.
В этот замечательный день танк Громака подбили в очередной и, слава богу, – последний раз.
Было бы величайшей несправедливостью, если б он тогда не выжил – вы только представьте, каково погибнуть двадцатилетним в канун великой Победы, для которой столько сделал, приблизить которую пытался всеми своими мыслями и делами?
Обидно.
Но… Есть ведь Бог на свете!
Иван опять уцелел.
Только одежда его вся сгорела – геть, на нет, совсем и полностью, как говорила некогда милая Шурочка Самусенко.
Кто-то из друзей дал Ивану свой комбинезон. Сапоги же и ремень пришлось снимать с собственноручно убиенного немца – такого же, как он, парня, которому наверняка не было и двадцати лет от роду.
Не гулять же голым по европейской столице?
Пусть и разрушенной!
Громак так и позировал перед фотокамерой на фоне поверженного Берлина – в чужих сапогах и с бляхой «Гот мит унс»[66] на стягивающем и без того тощий живот ремне.
Уникальный снимок при первой возможности был отправлен домой.
Мать, уже и не надеявшаяся получить весточку от сына, впала в ступор, увидев его в такой непонятной форме.
А местные мужики, некоторые из которых тоже успели повоевать, потом ещё долго всем селом спорили, обсуждали: уж не переметнулся ль к врагу наш Иван Громак?
22 июня 1945 года, спустя ровно четыре года после начала Великой Отечественной войны, во всех центральных газетах Страны Советов был опубликован приказ Верховного главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР Иосифа Виссарионовича Сталина под номером 370:
«В ознаменование победы над Германией… назначаю 24 июня 1945 года в Москве на Красной площади парад войск Действующей армии, Военно-морского флота и Московского гарнизона…
Парад Победы принять моему заместителю Маршалу Советского Союза Жукову.
Командовать Парадом Победы Маршалу Советского Союза Рокоссовскому».
Именно с того времени привередливая судьба, казалось бы, стала помаленьку возвращать Ивану долги.
Началось всё с того, что ему выпала великая честь не просто принять участие в этом знаменательном событии, но в составе колонны бойцов, замыкавшей шествие сводных полков, пронести и швырнуть под барабанную дробь к подножию Мавзолея опущенное (и в прямом, и в переносном смысле!) знамя танковой дивизии СС «Великая Германия», с воинами которой ему приходилось не раз сталкиваться на фронтах Великой Отечественной войны.
И хотя за пятнадцать минут до начала парада в Москве пошёл дождь, настроения гвардии старшему сержанту Громаку, равно как и всем остальным участникам действа, в том числе собравшимся на трибуне Мавзолея руководителям партии и государства: Сталину, Калинину, Молотову, Ворошилову и другим, – это нисколько не испортило.
И даже когда моросящий дождь перешёл в ливень, Ваня гордо печатал шаг по лужам, покрывшим главную площадь страны.
А вечером, когда вдруг распогодилось, был салют.
В 23 часа в небо взвились 20 000 ракет.
Победа!!!
Вскоре после парада Победы Громак оказался… на Дальнем Востоке – в поселке Камень Рыболов, где на основе его полка формировалась 75-я Краснознаменная танковая бригада. Служил в должности механика-регулировщика средних танков…
Командование не раз предлагало ему поступать в военное училище – Иван отказался.
6 апреля 1948 года он уволился в запас, получил воинское предписание и отбыл на Украину, где не был столько лет.
Больше двух недель добирался Громак до ближайшей к родному селу железнодорожной станции, что находилась в Елизаветовке. А потом, через ещё не заколосившееся поле, долго шёл пешком в направлении отчего дома.
Весеннее солнце в тот год пекло нещадно, но разве могло это испортить радость от того, что он наконец-то вернулся в родные места?
Правда, всё вокруг изменилось, но с ориентированием на местности у него проблем не возникало – ведь всю Европу солдат без компаса обошёл-объехал!
Когда пёхом, когда на пузе, а когда и на танке.
Это уж как получалось!
При входе в Новоалексеевку вчерашнему воину, грудь которого украшали ордена боевого Красного Замени и Красной Звезды да четыре медали: «За оборону Кавказа», «За освобождение Варшавы», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» и «За взятие Берлина», вручённые ему на Дальнем Востоке в октябре 1947 года, встретился полуголый пацанёнок лет пяти, не более.
– А ну, сынок, покажи, где здесь живёт Елена Громак? – попросил Иван.
– Там, на другой стороне села, – махнул рукой тот и важно добавил: – Это, между прочим, моя бабушка, товарищ старшина!
– Разбираешься в званиях? – удивился Громак.
– Так точно! – Пацанёнок поднял на него блестящие глазёнки. – Ещё как!
– Похвально, сынок, похвально… – Иван вдруг почувствовал, что сердце его учащённо забилось, и попросил: – Что ж… Веди меня побыстрее к ней.
– Мне, дядя, взаправду некогда, – потупился мальчуган. – Сами найдёте. Только прямо, сворачивать никуда не надо! – пояснил малец и, как когда-то сам малолетний Ванька, помчался за друзьями в направлении молочной фермы, где работала его мать – тётка Мария, родная сестра вернувшегося с войны героя.
– Мама, мама, там какой-то дядька, спрашивает, где живёт бабушка Лена! – закричал он, едва появившись в дверях.
– Какой он из себя-то? – удивилась мать.
– Высокий и худой, – обрисовал незнакомца пацан, а потом, немного помявшись, добавил: – Страшный. Я таких, сколько живу, не видел!
Мария ласково потрепала сына по головёнке:
– Что ж, пошли, Сашок… Посмотрим, что это за дядька.
Мать сына не узнала.
Видимо, уже не надеялась увидеть его живым. После стольких-то жизненных передряг. После двух похоронок. И исторического фото из Берлина – с ремнём, на пряжке которого было начертано: «Гот мит унс».
Ваня это сразу почувствовал, немного растерялся и принялся придумывать на ходу, будто бы служил с Громаком в одной части и совсем недавно видел его живым – ну, чтобы не травмировать мамкину душу, постепенно вводя её в курс дела, подготавливая к возможному появлению себя самого.
Елена Ивановна жадно слушала заезжего гостя.
Не перебивая, но часто всхлипывая.
И тут дверь дома распахнулась, и на пороге застыла её дочь. Рядом топтался явно оробевший внук. Мария, не веря глазам всплеснула руками:
– Иван! Ты?
– Маруся!
Они обнялись.
– Ванюша!.. – Елена Ивановна приподнялась над табуретом и в тот же миг сползла на пол.
Пока родственники приводили женщину в чувство, старшина развязал свой вещмешок и вывалил его содержимое на стол, после чего неспешно порезал на большие куски буханку ржаного хлеба и расколол штык-ножом огромный сплошной кусок сахара.
Санька до сих пор помнит его вкус.
«Ничего лучше в жизни я не ел!» – рассказывает он…
В тот вечер в родительском доме Громаков собралось едва ли не всё взрослое население верхних улиц[67] Новоалексеевки.
Бабушки-дедушки.
Отцы-матери.
Дети, пришедшие с войны.
И дети не пришедших с неё же бойцов.
Вдовы, несбывшиеся невесты и жёны ещё служащих.
Честно говоря, Громак никогда особо не любил рассказывать. Тем более о себе.
Но тогда говорил долго. О себе – старался покороче. Больше вспоминал о земляках, с которыми сводили его фронтовые пути-дороги. О добровольцах-комсомольцах. О Насонове, Петрове, Белоконе. Конечно же о Подгорбунском, о Шурочке Самусенко. Одним словом – о войне.
«Всё. Конец. Отвоевались! Теперь заживём!» – таков был лейтмотив всех этих историй.
Спустя несколько дней, когда в Новоалексеевке несколько спал ажиотаж, вызванный неожиданным «воскресением» пережившего несколько смертей бойца – выдохся он, улёгся или, как говорят в здешних местах, окончательно сошёл на нет, – старшина Громак решил в спокойной обстановке поговорить с членами своей большой семьи о наболевшем; обсудить различные варианты налаживания на родной земле новой мирной жизни.
В старой покосившейся избе собрались мама Лена, её отец – Иван Владимирович, двое дядьёв по отцовской линии – уже упоминавшиеся Никифор и Киндрат, сестра Мария с двумя малыми детьми 1942-го и 1943-го годов рождения (одного из них наш главный герой встретил по дороге к дому) и даже сосед – Николай Павлович, с которым они вместе воевали в Первой комсомольской.
А вот двух родных братьев Ивана на семейном совете не оказалось. Старший из них, 1919 года рождения, Сергей пропал без вести ещё в первые дни войны (он защищал Брестскую крепость), а младший – Николай, которому недавно стукнуло 20, уехал на заработки в Запорожье.
И мужа Маруси тоже не было.
– Супруг твой где? – нахмурился фронтовик.
О том, что сестра вышла замуж, ему никто не сообщил. Но тогда возникал логичный вопрос: откуда дети? Вот в голову и стали закрадываться различные дурные мысли, первейшая из которых: «Неужто путалась с оккупантами, пока я кровь за Родину проливал»?
– Пал смертью храбрых, – жёстко отрезала Мария, чётко давая понять, что не желает разговаривать на эту тему.
А Дед Иван больно ткнул неучтивого «дембеля» в бок:
– Повесили его фрицы… На воротах Бухенвальда…
– Извини, сестрица, – понурился солдат. – Не знал… Не хотел тебя обидеть…
О том, как погиб ни разу не виденный Иваном швагро[68], ему в тот же вечер поведал заметно постаревший дядя, которого все члены дружного семейства по-прежнему называли на украинский манер Киндратом.
Вот что он рассказал…
По окончании Полтавского пединститута Семёна Путрю направили по распределению в Новоалексеевскую школу – преподавать немецкий язык. Здесь он и встретил свою любовь. Женился.
Как вдруг… Грянула война!
Путря почти сразу же добровольно явился в военкомат.
Но медики единогласно забраковали «интеллигента» – годом ранее кто-то из местных хулиганов выбил надоедливому, дотошному преподавателю из рогатки глаз. (Большинство земляков считали, что это произошло случайно, но слухи ходили разные…)
Вскоре фашисты добрались до азовских степей. «Навсегда» – так утверждали сами гитлеровцы и их холуи.
Но и в оккупации Семён не изменил своим жизненным принципам и изо всех сил боролся с коричневой чумой.
Пронюхав об этом, полицаи донесли на него в комендатуру, и Путрю товарным поездом вывезли в Германию. Нет, не на работу, как многих других украинцев. Сразу в концлагерь.
Однако и там героический учитель, часто выполнявший функции переводчика между истязателями и их жертвами, продолжал как мог вредить врагу. Не выдавал коммунистов, выгораживал допрашиваемых патриотов-соотечественников, в нужном ключе переводя их ответы.
Вскоре немцам стало известно о его делах.
В тот же день смельчака подвергли казни – причём самым жесточайшим образом. Так сказать, чтоб другим неповадно было…
Так Мария осталась вдовой, а их с Семёном сыновья стали сиротами.
А Иван Громак до конца своей жизни будет помогать племянникам, словно пытаясь загладить свою вину за то кривое слово…
…Черту под разговором в тот вечер, как обычно, подвела властная и расчётливая Елена Ивановна:
– Долго околачиваться без дела мы тебе, Ванюшка, не позволим. Ищи, сынок, работу.
– Слушаюсь, товарищ главнокомандующий! – по-военному согласился Громак, и сам прекрасно понимавший, что нужно искать путь в этой новой, мирной жизни.
– И по девкам особо шататься не дадим, – заявил кто-то из дядьёв. – Подберём тебе невесту. Знатную, красивую. – И лишь потом спросил скорее для проформы: – Надеюсь, ты не против?
– Сначала бы увидеть её надобно. А то подсунете какую-нибудь уродину, – отшутился боец.
22 июня 1948 года, ровно через семь лет после начала Великой Отечественной войны, Иван Громак впервые в своей жизни устроился на работу по гражданской специальности. Заготовителем. Если быть абсолютно точным – уполминзагом, то есть уполномоченным министерства заготовок в Ногайском районе Запорожской области УССР.
Вскоре он и женился.
А как же иначе? Мирно жить, не имея семьи, – как-то неправильно.
Посодействовала конечно же мама, познакомившая сына на одной из сельских вечеринок с Катюшей, – главной местной красавицей.
Вот только семейная жизнь у Громака как-то сразу не заладилась.
Почему?
Дело в том, что по долгу службы Ивану полагалось частенько бывать в командировках.
Но…
Как только он уезжал на заготовки, молодая супруга куда-то мгновенно исчезала из дома, «забив» на домашнее хозяйство, кухню и прочие бытовые проблемы.
Громак терпел-терпел, обижался, дулся… Ну а потом всё это ему надоело.
Никаких скандалов не устраивал. Просто забрал свои вещи – и ушёл.
Навсегда!
Решение далось непросто: к тому времени Екатерина уже родила ему сына Николая[69], в котором отец души не чаял.
Однако Иван чётко знал: семейные узлы лучше рубить сразу, одним махом, не дожидаясь, пока они стянут твоё горло так, что и дышать будет невозможно.
И где только он набрался такой житейской мудрости? Четверти ж века ещё на земле не прожил!
Теперь все знают, что после войны и всего того, что она неминуемо несёт с собой: смерть, ненависть, насилие, – солдату совсем непросто входить в мирную жизнь.
Людям, выжившим в жуткой схватке, как бы постоянно чего-то не хватает.
Может, бескорыстной мужской дружбы, фронтового братства, взаимовыручки, особых – честных, не ставящих во главу угла финансовую выгоду, отношений?
Вот и возникают у них нервные срывы, а то и хуже – припадки и прочие психические заболевания, вызывающие непреодолимое желание немедленно покончить с таким незавидным положением дел и сейчас же отправиться либо в петлю, либо на очередную бойню.
Отсюда ничем не спровоцированная жестокость, домашнее насилие, драки, ругань, беспорядочная пальба из огнестрельного оружия с причиной и без – после ДТП, уличной ссоры или даже косого взгляда, метание гранат в правоохранителей и соседей, с которыми не сложились отношения.
Но…
Как бы там ни было, я лично не помню случаев массового психоза и немотивированной агрессии среди ветеранов той – Великой Отечественной – войны.
Вот и Громак – даже не надавал тумаков своей неверной благоверной.
Просто молча съехал в соседнюю Инзовку…[70]
А, может быть, у тех, кто защищает свою Родину, подобный синдром вообще отсутствует напрочь, может, он априори у них и вовсе невозможен?
Как вы думаете, а?
Что-то в последнее время ваш автор всё больше убеждается в правильности именно такого вывода…
Судьба Валентины Талан, ставшей следующей избранницей Ивана Громака, и всей её ближайшей родни, как, впрочем, и многих других героев этого романа, достойна стать основой для отдельного произведения. С явным трагическим уклоном.
Саму девушку ещё в августе 1943-го оккупанты угнали в Германию, в село Брандлехт возле города Оснабрюк, что в земле Нижняя Саксония. Там Валюша и вкалывала как проклятая, – в «культурном» немецком сельском хозяйстве.
Хозяин попался злой (его сын погиб на Восточном фронте): он держал своих работников вместе со свиньями, за которыми они ухаживали, и кормил аналогичным образом – не лучше скотины.
«Вот какая судьба ждёт нашего брата в „цивилизованной Европе“», – горько улыбаясь, рассуждает сегодня сын Валентины и Ивана, живущий в Калининграде. Самому Валерию Громаку – капитану первого ранга в отставке, когда я пишу эти строки, уже исполнилось 65 лет…
Многое он повидал в своей жизни.
Но об этом – впереди!..
4 апреля 1945 года войска союзников освободили Нижнюю Саксонию, и будущую избранницу Ивана после непродолжительной проверки (фильтрационное дело № 22524) отправили в родную деревню.
А тут и война закончилась.
Пришла пора строить мирную семейную жизнь.
Недолго раздумывая, Валентина вышла замуж за вернувшегося с фронта земляка – Юрия Демьяненко и в 1948 году родила ему дочь – Светланку. Но в том же году супруг, не получивший ни одной царапины в боях с лютым ворогом, погиб в неравной схватке с бандитами: демобилизовавшись, он служил в родных местах участковым…
Рок?
Не знаю…
У Вали было четыре родных брата.
К старшему из них – Свириду, которого, по всей видимости, из-за несколько устаревшего имени, близкие люди почти всегда называли осовремененно Сергеем (чуть позже он примет версию родни и отразит её в официальных документах), привередливая судьба оказалась ещё более-менее благосклонной.
Член ВКП(б) с 1932 года, он заведовал районным отделом образования, а когда началась война, служил политработником в одной из авиадивизий, с которой и прошёл от начала до конца всё пекло Второй мировой, включая борьбу с японскими милитаристами в Китае. Дорос до подполковника, ушёл в отставку, но, хотя имел приличную пенсию, продолжал трудиться – руководил станцией спасения на водах. Не из-за денег, удовольствия ради…
Третий по старшинству из братьев Талан – Дмитрий, или на русский манер – Митя, не дожил до Победы, он погиб в 1943 году, оставив сиротами двух пацанов – Александра и Виктора.
Самый младший из братьев – Евгений – кадровый военный, лейтенант РККА, уже в начале войны (1 октября 1941 года), тяжело раненный угодил под Брянском в немецкий плен. Содержался в одном из концлагерей на территории Польши. И сразу после освобождения (в апреле 1945 года) помчался в Баку, где находился эвакогоспиталь, в котором работала его жена Мария. В конце сроковых они вместе вернулись на малую родину.
И тут жизнь наконец стала налаживаться. Или так только показалось?
В Ногайске Евгений сразу получил руководящую должность – председателя райпотребсоюза и, как водится в славянских семьях, начал помогать родне.
Первым делом забрал к себе сестру с племянницей.
Второй по старшинству после Свирида брат – Илья, тоже не остался в стороне: подыскал для Валюшки работу. Буфетчицей в Инзовке, где он трудился управляющим отделения местного совхоза «Вольный».
Илья, между прочим, тоже воевал. Не на танке, как Громак в последний год войны, – на тракторе.
Но тоже – геройски!
И не нужно улыбаться.
В приказе по артиллерийскому полку 414-й стрелковой Анапской Краснознаменной дивизии о награждении медалью «За отвагу» говорится:
«Тракторист 6-й батареи, младший сержант Талан Илья Сергеевич 8 и 9.5.44 года под сильным артиллерийско-миномётным огнем противника произвёл перемещение материальной части на новые огневые позиции и обеспечил своевременный подвоз боеприпасов».
Здесь уместно упомянуть, что чуть раньше – в сентябре 1943 года – Илья уже был отмечен наградой – медалью «За боевые заслуги».
Вот такие тогда были на Украине люди!
«Не то, что нынешнее племя», – сказал бы классик.
Впрочем, не будем отвлекаться и последуем дальше по жизненному пути нашего главного героя…
Так уж случилось, что в Инзовке проживал один из закадычных дружков Ивана по фамилии Анисимов (имя его, к сожалению, никто из ныне живущих не смог припомнить), с которым Громак всегда был не прочь опрокинуть при встрече чарочку-другую.
А то и третью, после которой, как известно, каждая встречная кажется писаной красавицей…
И тогда объектами повышенного внимания для суровых мужиков становятся кто?
Правильно, в первую очередь – буфетчицы, официантки, проводницы-продавщицы – то есть те, до кого в момент зарождающегося опьянения можно дотянуться рукой.
– Ты погляди, какая дивчина?! Валюшка её звать… Между прочим – вдова, – наконец-то после вчерашнего привёл в порядок «оптику» Анисимов. – Так что дерзай, друже!
Громак поперхнулся яблоком – единственной на тот момент закуской – и закашлялся.
Собутыльник плюнул себе на ладонь и от души хлопнул товарища по спине.
– О… Прошло! – крякнул Ваня. – Продолжим?
– А то? – удивился Анисимов и потребовал от буфетчицы: – Наливай!
– Всё, мужики. На сегодня вам хватит, – забирая стаканы со стола, сердито проворчала та. – Досыть[71], або годи[72], если по-русски не понимаете.
– Ты кто такая, чтобы героям войны норму устанавливать, а? – покрываясь красными пятнами в приступе нахлынувшего гнева, взвизгнул Анисимов – у него был очень высокий голос с резкими, пронизывающими переливами.
– Это кто здесь герой? – угрожающе упёрла руки в боки строгая сотрудница общепита.
Такая поза украинских женщин, особенно «казацкого рода», как известно, ничего хорошего не сулит, поэтому Анисимов поспешил объяснить:
– Мой друг Ванька… То бишь Иван Григорьевич…
– Я вас, алкашей, за версту чую, – непреклонно заявила буфетчица. – Уж коли за баб стали разговаривать, значит, своё на грудь уже взяли! Сказано: всё… Хватит… Больше ни капли!
…В тот же вечер Громак, гладко выбритый и трезвый, как стеклышко, наведался в совхозный буфет ещё раз. Перед самым закрытием. Извинился и предложил новой знакомой сходить вместе в кино.
Та не отказалась.
В клубе демонстрировали «Сердца четырёх». Комедию. С главными советскими звёздами в главных ролях: Валентиной Серовой и Людмилой Целиковской.
Картина старая[73], неоднократно просмотренная, но от этого не менее ценная, позволяет поближе познакомиться друг с другом.
«Что нам кино?… Лишь бы в зале было темно!»
Отношения между Иваном и Валентиной развивались по восходящей с невероятной скоростью.
Кино, прогулки, вечеринки, танцы…
Ахи-охи и прочие вздохи.
Конечно же – цветы. Как без них?
Большей частью – степные, дикорастущие (где взять другие?), но всё же!
И последовавшее за всеми этими знаками ухаживания признание в любви. Искреннее, честное, мужское.
Прошло всего несколько недель – и влюблённый по уши Громак переехал жить в Инзовку.
Снял комнатушку в небольшой хатке у болгар и привёл в неё свою ненаглядную с маленькой Светочкой на руках. Причём к последней он относился так трепетно и нежно, что единственный совместный с новой супругой сын – Валерий, появившийся на свет три года спустя (о нём мы уже упоминали), до службы в армии даже не мог подумать о том, что его любимая сестрёнка на самом деле не родная, а сводная.
Узаконивать свои отношения молодые не спешили. Мол, поживём пока так, под честное слово.
А слово своё Иван держать умел.
Как Подгорбунский, как Насонов, как…
Всех его боевых друзей, знавших цену мужскому слову, и не перечислить!
Жили скромно, но дружно.
В середине пятидесятых, поднатужившись, купили небольшой домик в соседних Партизанах, – большом, компактном и довольно-таки богатом по восточно-украинским меркам селе, расположенном в живописной местности – на правом берегу реки Обиточной, славящейся многочисленными лиманами и старицами, но в русле – глубокой, извилистой и чересчур коварной. В неё, кстати, и впадает тот самый Сосикулак, чьё оригинальное название в своё время озадачило юную поклонницу славянской топонимики сержанта Марусю Маляренко…
До войны та деревня называлась Новопавловкой[74].
Основали её 100 лет назад на месте двух ногайских поселений: Канда-Казлы и Канда-Тамголы, русские крестьяне из Бердянского уезда Таврической губернии.
Кто ж знал, что спустя век они станут украинцами?
Позже выяснится, что деньги на ту, оформленную на бабушку Мотю, хату, в которой жил Громак, дал Евгений – самый младший из братьев Таланов.
Кстати, с тех пор Матрёна Михайловна стала для Ивана не просто тёщей, но второй мамой! Она держала всё хозяйство, воспитывала детей и при этом никогда зятю не перечила.
Поэтому в 1972 году, когда Громак собрался перевезти семью в Приморск, вопрос брать с собой бабу Мотю или нет не возникал.
Конечно же – брать!
Их даже похоронили рядом.
Как двух самых родных людей!
Но мы снова бежим впереди паровоза…
Значение популярного английского словца «хобби» в Партизанах почти никому не было известно. За исключением разве что нескольких учителей, сельской библиотекарши и её любимого клиента – Ивана Громака, за несколько месяцев «проглотившего» содержание всех книг, имевшихся в мизерном библиотечном фонде.
Ну а хобби – это любимое занятие, увлечение.
Иван заезженное ныне «импортное» выражение толковал исключительно правильно, однако применял его не только к книгам, но и к другому, далёкому от литературы, зато с детства обожаемому им делу.
Речь конечно же идёт о рыбалке.
Плетение сетей Громак не доверял никому. Всё делал сам. И только грузы с шаматами[75] нанизывал (как говорят на Азове – сажал) на полотно сосед Ивана – Харлан Лукич.
Используя охан[76] в 120 миллиметров, ловили в основном калканов[77] – жирных, предельно сильных в своей стихии (шутка ли: до метра в окружности!), но и речной рыбкой не брезговали. В летний период тягали по Обиточной бредень до посинения. Брали всё: от бобырца[78] до щуки с судаком. Последние двое редко уживаются вместе, но здесь, – в водоёмах Приазовья – благословенном Богом месте, – даже отъявленные хищники, как оказалось, могут сосуществовать друг с другом вполне мирно…
А ещё Громак по-прежнему частенько ходил на речку печеровать – шарить по подводным пещерам в поисках раков. И часто-густо, как говорят на Украине, набивал полное ведро панцирных страшилищ. А то и два.
В начале шестидесятых, после того как в Советском Союзе прошла очередная денежная реформа, убравшая лишние ноли с банкнот, такой деликатес в буфете уходил по 10 копеек за штучку. 100 штук – 10 рублей. Страшные деньжища! Отличное подспорье семейному бюджету.
И, главное, – все довольны!
Особенно употребляющие раков под пиво местные «гурманы», которым вяленая рыба – таранька, честно говоря, давно поднадоела. Приелась.
Тут следует напомнить, что чуть ли не к каждой свежей бочке пенистого напитка практически во всех городах и весях необъятной Страны Советов в то время мгновенно вырастала огромная очередь, иногда не рассасывавшаяся до позднего вечера. Так что число желающих употребить деликатесную закуску зачастую превышало предложение.
А ещё членистоногих обожали дети.
Ради них летом, на выходных Громак был готов целыми днями не вылезать из Обиточной.
Сын-первенец Ивана – Коля – остался с мамой, и Громак, хотя и жил неподалёку, виделся с ним нечасто. Конечно, скучал. Передавал к праздникам обновки и сладости. Но, если быть честным, всё же большая часть истинной отцовской любви доставалась Светлане, которой в 1960 году исполнилось 12 лет. И конечно же восьмилетнему Валерке.
Тот рос настоящим сорванцом. Весь в папку. Но в школе учился хорошо. А Светка – так и вовсе слыла в деревне первой ученицей, отличницей.
Уроки делали при свете керосиновой лампы. (Электричество в Партизаны проведут лишь спустя несколько лет. И это станет для тамошних жителей едва ли не самым большим подарком от народной власти за весь двадцатый век; по такому поводу в селе даже устроят грандиозный праздник!)
Родители во всём помогали детям; дети – родителям. Забегая вперёд, сообщу, что Иван Григорьевич вместе с Валентиной Сергеевной даже умудрились получить аттестат о среднем образовании одновременно со своим сыном. И учились они в одной школе.
Однако по отношению к детям Громак бывал не только нежен, добродушен, но и предельно строг. Иногда – жесток.
Вот как он, например, отучил Валерку свистеть на море. Раз и навсегда.
Случилось сие где-то в середине шестидесятых, накануне празднования 20-летия великой Победы. В то утро они вышли в море на баркасе, позаимствованном у соседа Харлана Лукича, – подёргать бычка на куриный пупок.
Иван тогда находился под впечатлением от только что прочитанной книги «Человек и дельфин» знаменитого американского нейробиолога Джона Каннингема Лилли, недавно вышедшей в московском издательстве «Мир», специализировавшемся на переводной иностранной литературе. И тут – совсем неожиданно – огромная стая этих млекопитающих.
«К удаче!» – подумал Громак.
А Валера поначалу даже испугался:
– И откуда их столько принесло? Отродясь не видел одновременно такого огромного количества морских тварей!
– Не бойся, – успокоил сына Громак, наблюдая за поведением кружащих вокруг лодки животных. – Таким образом они демонстрируют своё дружелюбное отношение к нам.
– Что-то, батя, мне не верится в благородность их намерений. Ишь какие здоровенные… – засомневался сын.
– У дельфинов тоже мозг есть, – терпеливо объяснил Иван. – Между прочим, не меньше человеческого!
– Серьёзно?
– Ещё как! Так что никакого вреда они нам не причинят. А вот помочь могут – запросто. Знаешь, сколько таких случаев уже было в мировой истории?
– Не знаю. И знать не хочу… – надул щёки подросток. – Разгонят всю рыбу – потом ищи-свищи её по всему Азову! Нутром чую – останемся мы сегодня без юшки![79]
– Ничего страшного… – успокоил его отец. – Сойдём на сушу, возьмём волочок, часок потягаем у берега – всё без добычи не останемся. Кефалька нонче знатная идёт!
– А, может, лучше заскочим на Обиточную, а, батя? Ты ведь сам обещал научить меня ловить руками раков. Ещё в прошлом году обещал.
– Рано тебе таким опасным занятием промышлять, сынок, – отрицательно мотнул головой Иван. – Вдруг крыса окажется в норе или, не дай боже, змея?
– Ты же сам говорил: нет зверя страшнее человека.
– Это неоспоримо… – не стал возражать Громак и спросил: – Что, будем сматываться?
– Рано ещё, – не согласился Валерка. – Вдруг кто хороший клюнет?
– Ну, если так хочется, можешь посидеть ещё полчасика, а я пока покемарю, – решил Иван.
Время шло, но клёва не было. Постепенно Валерка перестал следить за натяжением шнура и вдруг от скуки начал насвистывать мелодию понравившейся ему песни «Чёрный кот», звучавшей в то время чуть ли не круглосуточно из каждой радиоточки.
– На море свистеть не рекомендуется! – строго предупредил отец.
– Это почему же? – спросил подросток.
– Старые люди говорят, что так ветер можно накликать, а то и бурю…
– Ну и что?
– Как что? Волна поднимется, лодку перекинет, снасти унесёт чёрт те куда…
– Да ну… Сказки всё это… «Жил да был чёрный кот за углом…»
– Кому сказал? – строго посмотрел на него отец.
Мальчишка как ни в чём не бывало продолжил насвистывать и… тут же схлопотал веслом по спине. Весьма ощутимо.
И наука пошла впрок.
С тех пор на море Валерка – ни-ни.
Ни звука, ни шороха!
До середины шестидесятых годов пышно праздновать Победу в СССР было не принято. Но со сменой руководства в Москве (как все мы знаем, в октябре 1964-го Первым секретарём ЦК КПСС вместо отправленного в отставку Никиты Сергеевича Хрущёва был избран Леонид Ильич Брежнев), отношение к ветеранам Великой Отечественной войны стало улучшаться с каждым днём.
И вот уже Громака приглашают в столицу на встречу с сослуживцами из Первой штурмовой бригады!
Сначала он сомневался: ехать не ехать, но местное руководство уговорило. И подсобило материально. Мол, вернёшься – отработаешь по части патриотического воспитания молодёжи. Расскажешь, как там и что.
Заодно и в нынешнем курсе партии-правительства поможешь разобраться.
Из центра-то виднее, что и как.
А дабы ты случайно не отбился от рук и не отчебучил какую-нибудь очередную выходку, отправим вместе с тобой в Москву супругу – Валентину Сергеевну. Чтобы жизнь мёдом не казалась.
– Есть! – по-военному ответил Иван.
Купил новый костюм, взял билеты на поезд – и в Первопрестольную, где не был целых 20 лет!
Изменения, произошедшие в советской столице конечно же впечатляли и вдохновляли.
О последствиях разрушительной войны здесь больше не напоминало ничего.
Красивая, мирная, счастливая жизнь, о которой так мечтали миллионы советских граждан!
По чистым, аккуратным мостовым летали новенькие современные автомобили, периодически останавливаясь либо по требованию празднично одетых милиционеров, регулирующих дорожное движение, либо реагируя на красный сигнал новеньких светофоров.
По ухоженным тротуарам порхали изящные барышни в лёгких платьицах из чистого хлопка и туфлях на каблуках в сопровождении респектабельных мужиков по большей части в белых рубашках и модных штанах – часто индивидуального, штучного изготовления.
А что? Можем позволить! Пошив брюк в ателье (при наличии собственной ткани), обходился тогда клиенту всего в шесть-семь, ну, от силы в десять рублей.
Немало, конечно (чуть ли не месячная плата за квартиру из трёх комнат!), но это не значит, что цена заказа была завышена, скорее коммуналка – занижена.
Однако более всего удивляли и умиляли Ивана масштабы строительства. На окраинах, да и в центре Москвы в то время чуть ли мгновенно вырастали целые микрорайоны. Жильё раздавалось трудящимся бесплатно. Не сразу, естественно, – после 10–15, а то и 20 лет напряжённого труда на одном из предприятий города, но и в этом вопросе (я имею в виду очередность получения жилплощади) ветераны войны получили существенные льготы.
Максимум десяток лет – и ты счастливый новосёл!
Сама встреча фронтовых друзей запомнилась супругам Громакам не столько до предела заорганизованной торжественной частью и не роскошным полуофициальным банкетом с чёрной икрой (о которой на Азове потихоньку стали забывать) и тропическими фруктами (апельсины так понравились нашему герою, что он, пользуясь высокими связями, купил их домой целую сетку), сколько многочисленными экскурсиями, крутившимися в основном вокруг главной площади страны – Красной.
Мавзолей, Кремль, Государственный исторический музей, где недавно открыли второй этаж… Руководил им тоже фронтовик – Василий Гаврилович Вержбицкий. В 1941 году он, уже будучи учёным секретарём этого заведения, ушёл защищать Москву в рядах ополчения да так разошёлся-развоевался, что был демобилизован только после Победы.
Дольше всего ветераны задержались в отделе оружия, сотрудники которого милостиво согласить продемонстрировать для них закрытую часть своего собрания.
Палаш молодого воеводы Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, изгнавшего из-под Москвы войска самозванца Лжедмитрия II; сабля походного есаула Донского казака Андрея Ешпрекова, пожалованная ему лично императрицей Екатериной II в 1777 году; золотая сабля героя Отечественной войны 1812 года генерал-майора Якова Петровича Кульнева с надписью за «Храбрость»; шпага генерал-майора Ивана Николаевича Дурново, на стыке XIX–XX веков возглавлявшего Комитет министров Российской империи; офицерская морская сабля князя Николая Сергеевича Щербатова, бывшего до революции директором Исторического музея, а с приходом советской власти разжалованного в завхозы; сабля императора Наполеона, жезл его маршала Луи Николы Даву, морской палаш короля Швеции Карла Юхана XIV, дуэльный набор генерала Виктора Леопольда Бертье…
Но Громака больше остальных впечатлил отдел книжного фонда.
«Да тут работы непочатый край! – прикидывал он. – Целых 200 тысяч томов… Жизни не хватит, чтобы прочитать».
Первые издания важнейших исторических документов; первые и прижизненные издания произведений выдающихся ученых и писателей; конфискованные и запрещённые издания; редкостные книги, напечатанные в небольшом количестве экземпляров… На многих из них экслибрисы[80] и пометки владельцев…
«Эх, нырнуть бы сюда хотя бы месяца на три!»
Иван так впечатлился, побывав в уникальном книгохранилище, что, покинув его, побежал в ближайший книжный магазин и купил подарки детям.
Валерке достались «Кортик» и «Бронзовая» птица Анатолия Рыбакова, между прочим, тоже уроженца Украины, из Черниговской губернии, а Светлане – «Честное комсомольское» великолепной Агнии Кузнецовой.
Не обделил Громак и себя.
Ранее он слышал немало отзывов, в том числе и нелестных, о романе «Тля» Ивана Швецова, командовавшего в годы войны разведывательно-диверсионным отрядом, и очень хотел составить о вызвавшем в обществе столько споров произведении собственное мнение.
И вот наконец удача.
Свежий томик издательства «Советская Россия».
Ура!
Но главный сюрприз ждал Ивана впереди.
Ночью…
Неизвестные «выкрали» его прямо из гостиницы «Россия». Супруга попробовала кричать, протестовать и размахивать руками – да где там!
Её аккуратно взяли под руки и усадили на койку.
– Прошу не возмущаться, гражданочка, таков приказ генерала, – внушительно произнёс один из непрошеных гостей, по всей видимости, главный в этой странной компании. – К утру вернём. В целости и сохранности.
Ивана усадили в такси и повезли в неизвестном направлении.
Поначалу он ничего не мог понять, но вдруг, приглядевшись, начал находить в лицах «похитителей» знакомые черты…
«Они или нет? Двадцать лет прошло! Но неужели, и я так изменился?»
– Что же ты, Иван, всё время с комсомольцами да с добровольцами, а нас, танкистов, игнорируешь, как будто за людей не считаешь? – повернувшись к Громаку, тем временем весело поинтересовался тот, что сидел впереди, – именно ему пришлось «успокаивать» Валентину Сергеевну.
Чёрт, это же Костя!
– Еле-еле нашли тебя, братец! – вторит сосед слева. Чёрт, да ведь это же Володька! – Сам заместитель командующего Забайкальским военным округом приказал доставить ему старшего сержанта…
– Старшину, – осваиваясь, подыграл боевым товарищам Иван.
– Старшину Громака, а тот как в воду канул… Мы всю «Прагу»[81] на уши поставили, а он с жёнкой в номере укрывается…
– Придётся немедленно провести с тобой воспитательную беседу! – открывая на ходу шампанское, пробурчал сосед справа – Павел. Это с ним вместе воевал Иван в последние дни войны – в танке с надписью «На Берлин!» – У тебя машина оборудована, товарищ таксист?
– Так точно, – улыбнулся тот, не отводя взгляда от дороги. – Всё как положено.
– Выдели-ка нам парочку гранёных.
– Увы, пары нету. Только один.
– Ничего. Справимся! Не подерёмся…
– Стоп, братцы, – неожиданно запротестовал «пленник». – Что вы там несли о Забайкалье?
– А… Докладываю, товарищ гвардии старшина: вас желает видеть первый заместитель командующего Забайкальским округом, генерал-лейтенант танковых войск, дважды герой Советского Союза товарищ Фомичёв. Всё ясно?
– Ты что? Сам Михаил Георгиевич, командир 63-й гвардейской танковой бригады?
– Ну да… Мы же с ним вместе Берлин брали, – напомнил Виктор.
– Какая честь, братцы, какая честь… – только и мог выдавить Громак, ровным, чуть ли не строевым, шагом направляясь к щедро сервированному ресторанному столу, во главе которого восседал настоящий (не свадебный, как это у нас часто бывает) генерал.
– Ваня, родной? И даже не седой! Сколько ж тебе лет, парень? – заключая бойца в крепкие объятия, спросил фронтовой комбриг.
– Сорок, – ответил Громак и честно пояснил: – Через три дня стукнет сорок один!
– Совсем ещё молодой. Даже завидно… Ну, садись, дорогой ты мой человек. Пей, закусывай… А помнишь?…
– Всё помню, товарищ генерал-лейтенант. От первого боя до последнего. Каждого погибшего товарища, каждый взятый город, каждого лично убиенного фрица.
– Штрафную герою… Ура, товарищи!
Кто выкрикнул эти слова? Да и так ли это важно? Ведь в ответ прозвучало дружное и искреннее:
– Ура!!!
Перепуганная Валя бодрствовала до полуночи. Ждала мужа. А потом – задремала у раскрытого гостиничного окна.
Она уже не видела, как в три часа ночи у отеля затормозила генеральская «Волга», и двое офицеров – майор и полковник – вывели из салона нетвёрдо стоявшего на ногах Ивана.
А ещё один – капитан – достал из багажника две корзины, одну – с цветами, другую – со всевозможными деликатесами: «Шампанским», шашлыками, икрой, фруктами – и заторопился на четвёртый этаж следом за старшими по званию товарищами.
Разбудил Валентину звонок в дверь.
Принимай героя!
Когда пришла пора прощаться, один из старых друзей – бывший житель славного города Николаева, перебравшийся недавно в столицу, увёл Громака из-под опеки на миг утратившей бдительность супруги и заговорщически прошептал:
– Слышь, старый, а ведь с тебя магарыч!
– За что?
– В историю попал – и ещё спрашиваешь! – округлил глаза бывший сослуживец.
– В какую историю? – не понял Иван.
– Великой Отечественной войны.
– А что, есть такая?
– Конечно. Ты разве книг не читаешь?
– Отчего же нет – читаю. Много читаю. Вот детям кое-что приобрёл. И себе «Тлю» взял.
– Шевцова?
– Ну да…
– Чушь полная… Стоящих вещей сейчас немало выходит, их и читай. – И вдруг громко и отчётливо произнёс: – «Иван Громак»!
Словно команду отдал.
– Я! – машинально подтянулся Иван.
– Отставить, – улыбнулся старый друг. – Так стихотворение называется. Александра Трифоновича Твардовского.
– Серьёзно? – опешил наш герой.
– Ещё как.
– Неужто раньше не слышал?
– Нет… – растерялся Громак и вдруг вспомнил давний уже разговор. – Вот, значит, на что Жуков намекал…
– Сам Георгий Константинович? – удивился бывший сослуживец.
– Нет. Юрий Александрович. Журналист, писатель он теперь… А я-то думаю, чего меня иногда подкалывают – даже незнакомые люди! Сколько у нас времени до отправки поезда?
– Полчаса осталось, – вздохнул старый товарищ, предчувствуя близкое (и долгое!) расставание.
– Где здесь ближайший книжный?
– Да рядом… За углом. Максимум – пять минут ходьбы.
– Поезд попридержи, если что.
– Как? – растерялся друг.
– Как хочешь. Хоть на рельсы ложись! Пока я из книжного не вернусь, он уйти не должен!
– Да ты что?
– Супруге моей дай указание, она баба бойкая, коня остановит на ходу…
– Ты серьёзно?
– Шучу я, братец, шучу… Совсем ты жарты[82] понимать разучился!
Иван Григорьевич оставил у ног приятеля сетку с апельсинами (другие, более ценные, гостинцы жена ему не доверила) и помчался в указанном направлении, чтобы спустя четверть часа вернуться на вокзал с полным собранием сочинений выдающегося советского поэта.
Громак даже не удосужился уточнить, если ли в нём интересующее его стихотворение.
К счастью, вскоре выяснилось, – есть!
Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.
Промаявшись несколько лет рядовой буфетчицей Рабочей кооперации совхоза «Вольный», Валентина Сергеевна оставила это «доходное место» и перешла на работу в Инзовскую больницу – кастеляншей. Но надолго в новой для себя должности не задержалась, и уже 21 мая 1954 года была назначена руководителем ларька Вячеславского СПО[83], а с 1 апреля 1957 года стала заведующей магазином в Партизанах.
После возвращения из Москвы и последовавшего за этим награждения знаком «Отличник потребительской кооперации» её замечательная трудовая карьера ещё круче пошла в гору. С 1967 года супруга нашего главного героя – завхоз Партизанской школы, а затем и вовсе – председатель сельского совета!
Не отставал от неё и Ваня, простите, теперь всё чаще – Иван Григорьевич.
В 1956 году он перешёл на новую работу, и целых три года трудился участковым инспектором налогов по Партизанскому и Лозановскому сельсоветам. После чего сменил род деятельности и в августе 1959-го был зачислен на должность участкового инспектора Госстраха. Прошло десять лет, и теперь он – старший инспектор Приморской инспекции Госстраха… В том же, 1969 году бывшего фронтовика наградили знаком «Отличник финансовой работы».
Сын Валерий как раз собирался в армию.
А дочь Светлана, бросившая Днепропетровский медицинский институт, в который она поступила ещё в 1966 году, с успехом грызла гранит науки в новой для себя альма-матер – Днепропетровском металлургическом институте. Пройдёт совсем немного времени и в семейную сокровищницу рядом с золотой медалью, полученной по окончании школы, ляжет её диплом об окончании этого престижного вуза… Естественно – красный!
Казалось бы, все складывается хорошо, но тут жизнь нашего главного героя снова дала трещину…
2 июня 1971 года Ивана Григорьевича неожиданно уволили по статье 17 пункт 3 основ трудового законодательства. Что это за пунктик и статья – автор разбираться не стал, но так записано в трудовой книжке Громака.
Однако наш «самый гуманный суд в мире» (Бердянский народный!) не оставил в беде ветерана и мгновенно восстановил статус кво!
Но так как Иван Григорьевич больше даже на формально руководящей должности (старшего инспектора!) не желал оставаться, его, по собственной же просьбе, перевели в обычные страховые агенты.
Но, боже, как он переживал, сколько нервных клеток извёл! Такое ощущение, что стал другим человеком…
Громак надолго замкнулся в себе.
Перестал читать книги.
И, в конце концов, оформив инвалидность, раньше положенного срока вышел на пенсию – 3 октября 1980 года.
На это тоже ушло немало сил.
Как физических, так и душевных.
Особенно раздражал ветерана произвол не знавших войны бюрократов в деле выдачи законных справок о былых боевых заслугах.
На все его запросы приходили ответы приблизительно одинакового содержания: «Госпиталь разбомбили, архивы сгорели»…
Даже принесшее Ивану литературную славу ранение от 28 августа 1943 года в районе г. Ельня на высоте 244.3, пришлось заверять подписями однополчан. К счастью, многие из них ещё были живы.
Вот их славные имена: бывший командир батальона, а в марте 1979 года генерал-лейтенант запаса Лев Иванович Панкратов, бывший врач батальона, капитан медицинской службы в отставке Клавдия Васильевна Панкратова, бывший командир батальона, в будущем дослужившийся до полковника инженерных войск Лев Владимирович Карпович, бывший помощник командира батальона по МТО (материально-техническому обеспечению) Давид Моисеевич Родин, бывшая санинструктор батальона Вера Федоровна Миончинская…
– Учись, сынок, у тех, кто все справочки о ранениях сохранил, – запомнил на всю жизнь тогдашние наставления отца Валерий Громак. – А мне в восемнадцать лет не до того было. Вышел из госпиталя, жив-здоров, – и вперед, на передовую…
Конечно же наследник боевой славы Ивана Григорьевича, к тому времени уже призванный на службу в Советскую армию, был неплохо осведомлён о всех казусах в жизни и трудовой деятельности отца – родители писали ему регулярно. Однако ничем не мог помочь…
Более того, сам едва не пострадал от действий руководства «органов», опрометчиво отправивших «компромат» командованию части, в которой Валерий проходил срочную службу.
А всё из-за того, что ранее он написал письмо в суд Приморска. Мол, так и так, мой батя – исключительно порядочный человек, так что разберитесь, сволочи – честно и непредвзято…
Вскоре пришёл ответ: Громак нарушил закон, и, хочешь не хочешь, мы его накажем.
Потом разобрались.
Отца полностью оправдали.
Но осадочек, как говорится, остался…
В Приморске Ивана Григорьевича оперативно поставили на квартирный учёт и уже в декабре 1972 года, как сообщил в письме секретарь райкома партии товарищ Тиховод, выделили для него трехкомнатную квартиру по улице Морской в доме 48, от которой Громак… отказался в пользу молодой семьи с тремя детьми.
И так поступали тогда многие фронтовики!
Сейчас трудно поверить в подобное, но тот же легендарный командир Первой штурмовой инженерно-сапёрной бригады Михаил Александрович Насонов, получив в подарок от Сталина автомобиль «Победа», сразу же передал его на баланс какой-то коммунальной организации, обеспечивавшей перевозку детей. Об этом автору поведала дочь героя…
В войну они никогда не прятались за спинами других и в мирное время стремились оставаться людьми, достойными уважения.
Кому же ещё, если не им, выжившим, победившим в жесточайшей схватке со смертельным врагом, быть носителями лучших качеств современного советского человека: жертвенности, честности, извечного стремления к добру, правде, справедливости?
Да… Ещё о жилплощади…
Больше её нашему герою ни разу никто не предложил. Ни власти стремительно разваливающегося Советского Союза, который он защищал, не щадя жизни, ни новые – «незалежные», по заявке – демократические, а на самом деле – продажные, никчёмные, чуждые трудовому народу и поэтому никак не желающие вникать в его проблемы…
Впрочем…
Разве можно было ждать от них иного отношения?
Теперь ведь на Украине другие герои!..
Однако мы снова опередили время…
Сразу после окончании школы Валерий Громак предпринял попытку поступить в военное училище. Киевское высшее военно-морское политическое училище – КВВМПУ[84]. Но жёсткая – казарменная – дисциплина, царившая в стенах этого учебного заведения, пришлась вольнолюбивому казаку не по душе, и он немедля отозвал документы.
Отец по такому поводу долго сокрушался.
И даже собирался устроить сыну «показательную порку», но быстро передумал.
Человек в семнадцать лет не просто должен – обязан принимать самостоятельные решения, которые хочешь не хочешь надо уважать.
Он сам в таком же возрасте добровольно вызвался проливать за Родину кровь и мнения родителей при этом не спрашивал…
Однако давайте вернёмся в начало семидесятых.
Не вышло служить двадцать пять лет, будешь служить два года. Призыв ведь никто не отменял.
Помните?
«Почётный долг, священная обязанность!»
Сначала Валерий попал в «учебку» ракетных войск стратегического назначения, располагавшуюся в небольшом местечке Поставы[85]. (В то время на его петлицах, равно как и нашивках всех остальных курсантов, были танки: секретность превыше всего!)
А через полгода, после окончания оной, Громак-младший заступил на боевое дежурство в стартовую батарею ракет 8К63 всё в той же Белоруссии, только в лесах у Боровухи[86].
Теперь на знаках различия, нашитых на его форму, красовались не танки, а… пушки, поэтому родные были уверены, что их чадо служит в артиллерии.
И вдруг, спустя год после призыва на службу, желание стать офицером неожиданно вернулось к Валерию.
Командир Громака не хотел отпускать: хватит уже, «напоступался».
Пришлось писать министру обороны. Тот дал добро. Но не на Киев, – на Львов. Тамошнее военно-политическое училище слыло одним из лучших в Советском Союзе. Конкурс – семнадцать человек на место.
Но Валерий, как ни странно, поступил!
Причём не на более-менее доступный для выходцев из малообеспеченных семей КПР[87] («культура прошла рядом» на курсантском жаргоне), а на самый престижный факультет – военной журналистики, попасть на который, не будучи кандидатом в члены партии или комсомольским вожаком, было в то время практически невозможно.
И уж тем более без предъявления целого ряда публикаций в прессе.
На службу в армию Валерий призывался из села Партизаны, а на первые за время учёбы в ЛВВПУ[88] каникулы, пришедшиеся на февраль 1973 года, прибыл уже в Приморск, куда к тому времени как раз переехали его родители.
Шут его знает, где теперь искать их дом?
Однако курсант не растерялся: зашёл к бате на работу и уже вместе с ним неспешно направился на окраину городка по хрустящему под новенькими сапогами снегу.
Поужинав и вдоволь наобнимавшись с самыми родными людьми, рано завалился спать.
А утром – проснулся под жуткое визжание свиньи (правда, оно вскоре прекратилось) и последовавший за ним громкий лай домашнего любимца – обычно молчаливого Пирата, много лет тому назад им же подобранной дворняги.
«Пора вставать… Похоже, батя решил заколоть к моему приезду кабанчика!» – понял отпускник.
Старший Громак был в этом деле дока. Сначала дружелюбно поглаживает мирно хрюкающую животину и вдруг – бац: уже повалил её на спину и точно вогнал в самое сердце переделанный специально для забития скота австрийский штык времён Первой мировой войны. Хрюшка ничего и почувствовать не успевает.
Чему-чему, а умению обращаться с холодным оружием учить Ивана Григорьевича не приходилось!
Обычно животное не успевало даже пискнуть, но вот сегодня что-то пошло не так. Впервые за долгую практику…
Дрогнула рука?
– Бог в помощь! – бросил Валерий, выходя на улицу в спортивных штанах и любимой матросской тельняшке – зима в тот год выдалась хоть и снежная, но мягкая.
– Спасибо! – протягивая сыну кружку с кровью, от которой исходил пар, обнажил зубы Иван Григорьевич. – Тёплая ещё. На вот, хлебни, здоровее будешь!
– Нут уж… Увольте, – скривился Валерий.
– Так-таки и не будешь?
– Нет, конечно…
– Тогда бери паяльную лампу и за работу!
– У тебя, батя, и без меня всё прекрасно получается…
– Пока – да… – вздохнул Громак-старший. – Пока. Но… На носу полтинник, как у нас говорят – полудень века. Силы, сын, уже не те, да и зрение не столь остро, как когда-то… Сегодня, можно сказать, промазал… А завтра… Будет только хуже.
– Ой, не прибедняйся!
– Устал я… – печально признался Иван Григорьевич. – Не дай бог, приболею, кто тогда даст раду[89] хозяйству? Только на тебя и надежда.
– Мне это ни к чему… Я, батя, в ближайшие четверть века – на гособеспечении. На государевой, как ты, должно быть, знаешь, службе.
– Зря ты губу раскатал… – возразил отец. – Пока семьи нет, голову и впрямь можешь не ломать. Кормят тебя, одевают, обувают, обеспечивают жильём… А женишься, наплодишь детишек – тогда и вспомнишь отца незлым тихим словом, как говорил наш классик Тарас Шевченко. Мол, научил, дал хлеб в руки… Так что не разглагольствуй – заправляй паяльную лампу: будем смолить тушку!
– Слушаюсь…
Вдвоём управились часа за полтора.
После этого Иван Григорьевич позвал на подмогу любимую супругу:
– Эй, Валя! Ты баняк[90] воды нагрела?
– Авжеж![91]
– Тащи его сюда быстрее! – распорядился Громак.
– Вань, сама я не управлюсь…
– Добрэ…[92] Сейчас пришлю Валерку… Только дай ему побольше марли.
– Одну минутку, родные… Что-то вы сегодня как никогда быстро… – удивилась Валентина Сергеевна.
– Это всё наш любимый сынок – трудяга, мастер. Любое дело в его руках спорится! Помог отцу…
– Слышь, батя… Перестань издеваться, а! – попросил Валерий.
– Да мы же любя… – Громак-старший потрепал сына по плечу. – Ладно, тащи воду и начинай мыть «жмура», а я пока мамке помогу завтрак приготовить…
– Ба-атя… Где ты таких выражений набрался?
– Повоюй с моё – не такое узнаешь! Печень будешь?
– И сердце тоже…
– Кому чего не хватает…
– Опять ты за своё!
– Что стыдно стало? Полгода мы с матерью писем не получали…
– Виноват – исправлюсь! – тяжело вздохнул Валерка, наперёд зная, что вряд ли сдержит своё слово.
Громак-младший, как и его отец, страсть как не любил писать письма.
С тех пор каждое прибытие домой на побывку сначала курсанта, а затем и кадрового офицера ВС СССР, ознаменовывалось одним и тем же ритуалом.
Впрочем, бывало, что кабана приходилось бить и внепланово – тогда, когда Валерий, например, получал очередное звание, повышение в должности или же просто успевал чрезмерно соскучиться по домашним деликатесам.
Тогда мать собирала ему посылку, до верху набивая её колбасой, сальтисонами, паштетами… Ну и сальцем, конечно, не брезговала – с палёной на соломе шкуркой.
Стоит ли говорить, что в те дни, когда младший Громак получал такие гостинцы, в военных редакциях, где он проходил службу, случался настоящий праздник?
Ничуть не хуже Пасхи или Рождества Христова!
А вот на свадьбу сына пришлось забивать уже две свиньи.
Женился Валерий в 1977-м – во время очередного краткосрочного отпуска.
О, это тоже удивительная история!
Попытаюсь вкратце рассказать о ней.
По окончании ЛВВПУ Громак единственный из всего выпуска получил распределение на… Северный флот ВМФ СССР. Впрочем, именно туда рвалась его душа, именно в тот суровый и не самый многолюдный край звала и толкала молодого офицера романтическая, даже, прямо скажем, несколько авантюрная сущность.
Вообще-то друзья давно держали для лейтенанта «тёплое местечко» в главном военном издании края – газете «На страже Заполярья», однако из-за выговора по партийной линии, занесённого в личное дело, сыну нашего главного героя пришлось начинать службу в гораздо более скромном СМИ. Он стал ответственным секретарём «Океанской вахты» – газеты третьей флотилии атомных подводных лодок, базировавшейся в поселке Гаджиево, куда в то время можно было добраться только по морю.
Теперь – немного истории.
Своё нынешнее название этот славный населённый пункт получил совсем недавно (в 1967 году) в память о подвигах командира 1-го дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитана 2-го ранга Магомеда Имадутдиновича Гаджиева – первого дагестанца, удостоенного высокого звания Героя Советского Союза.
Менее чем за год войны он потопил более 10 транспортников противника, а в последнем для себя бою (12 мая 1942 года), находясь в дизельной подводной лодкой К-23, вступил в бой сразу с тремя сторожевыми кораблями противника, прикрывавшими прохождение немецкого конвоя, но был атакован глубинными бомбами с большого охотника Uj 1109…
Валерий на всю жизнь запомнил слова мужественного кавказца: «Нигде нет такого равенства перед лицом смерти, как в экипаже подводной лодки, на которой либо все побеждают, либо все погибают».
Фраза оказалась пророческой.
Все 70 советских моряков погибли вместе со своим командиром – Магомедом Гаджиевым…
Раньше посёлок, в который прибыл на службу Громак-младший, носил название более привычное для здешних мест и куда более романтичное – Ягельная Губа.
Интересно, что в 1981 году его преобразуют в закрытый город Скалистый, но в открытых документах будут именовать Мурманск-130. А в 1999 году и вовсе вернут полюбившееся морякам название – Гаджиево.
Казалось бы, край света, дыра дырой, но ничего – там тоже живут люди. Да ещё и какие! Настоящие офицеры. Отважные подводники.
К тому же на карте нашей необъятной Родины при желании всегда можно найти места похуже.
Точнее, не хуже – просто более суровые и ещё дальше удалённые от благ цивилизации.
Например, остров Кильдин[93], куда командир третьей флотилии Лев Алексеевич Матушкин[94] грозился сослать молодого военкора, если вдруг выяснится, что тот сказал хоть слово неправды.
Всё дело в том, что в ноябре 1977 года получил повестку в армию двоюродный брат нашего героя – Николай, – и Валерию не терпелось погулять на его проводах.
Вот он и придумал «отмазку» со срочной женитьбой.
И хоть Матушкин говорил о Кильдине в шутливом тоне, Громак воспринял его угрозы всерьёз и, прибыв в Запорожье, сразу принялся искать себе пару.
Впрочем, нет – не сразу.
Сначала он встретился с одним из многочисленных приятелей – Сергеем Кошеленко (тот уже много лет подряд вместе с группой туристов – студентов ЗМИ[95] – летом наведывался в Приморск отдохнуть на Азовском море, там они и познакомились) и, изрядно приняв на грудь, стал жаловаться на своё командование. Мол, так и так: служу за Полярным кругом, а могу загреметь ещё дальше! Если вовремя не женюсь…
– Так в чём проблема? – удивился добрый товарищ. – В двух шагах отсюда – на проспекте Ленина – живёт моя одноклассница. Пошли познакомлю!
Сказано – сделано.
Сергей нажал кнопку звонка, вмонтированную в свежевыкрашенную стену у входа в одну из квартир элитной, как говорили в народе, – «обкомовской» – многоэтажки в центре города и, когда спустя мгновение в приоткрывшейся двери появилась вполне миловидная девушка, помахав ручкой, выпалил:
– Привет, Иришка!
– Добрый день, – приветливо улыбнулась та.
– Пойдёт! – кивнул вполне удовлетворённый Громак.
О чём договаривались приятели – девушка, естественно, даже не догадывалась.
Но когда обо всём узнала – противиться не стала.
И сразу дала принципиальное согласие на брак.
Ибо для неё случившееся было не просто заурядной встречей с товарищем одноклассника, а, как вскоре выяснилось… любовью с первого взгляда!
Уже на следующий день молодые люди подали заявление в загс, после чего Валерий спешно отбыл в Приморск, где сообщил семье о своём решении наладить семейную жизнь, – и оперативно умотал назад в Гаджиево.
А его родители, поверившие в сказку о большой и чистой любви, отправились в областной центр… знакомиться с роднёй невестки.
Собрали в кошёлку немного домашних копчёностей, всякого варенья (летом семейный сад щедро плодоносил), пару хорошо сохранившихся до зимы яблок (всё же Новый год на носу!) – и вперёд.
Запорожье… Город трудовой комсомольской славы. И его центр с одной из самых длинных в Европе улиц – проспектом Ленина[96], общей протяжённостью (от железнодорожного вокзала до Днепрогэса) в одиннадцать километров, а с учётом плотины – все тринадцать!
Именно здесь предпочитала селиться компартийная верхушка. Красные директора. Выдающиеся спортсмены. И конечно же передовики производства.
К какому «сословию» принадлежит родня их невестки, Громаки, естественно, не знали.
И были немало поражены, когда выяснилось, что Валеркин тесть – Олег Николаевич Штехно, на первый взгляд, простой и абсолютно добродушный мужчина, на самом деле занимает достаточно высокий пост на одном из местных гигантов социалистической индустрии, а именно – заместителя директора завода «Запорожсталь». Это градообразующее предприятие всегда слыло одним из лучших не только в регионе, но и во всей стране; здесь работали многие знакомые и даже близкие родственники наших героев.
Избранница сына тоже произвела на свежеиспечённых свекров самое благоприятное впечатление.
Умна, скромна, не балована… Что ещё нужно?
Матушкин долго вертел в руках справку из Запорожского загса.
– Ну и… Что дальше? – спросил, строго нахмурив брови.
– Дальше? Мне опять надо лететь на Украину… – придал своему лицу озабоченное выражение Громак-младший.
– Когда роспись?
– Шестнадцатого декабря… Там всё написано.
– Ладно. Даю тебе ещё пять суток.
– Не успею… Выпишите хотя бы десять!
– Ну ты и наглец… – даже восхитился Матушкин. – Сказал пять, значит – пять! Выполняйте!
– Есть!
– Магарыч не забудь привезти…
– Будет сделано, товарищ вице-адмирал!
Дальнейшие события происходили, как во сне.
15 декабря Валерий прилетел в Запорожье, 16-го – расписался.
В тот же день Ирине благодаря связям отца в паспортном столе (и не только) выдали новый паспорт на фамилию Громак (с другой её просто бы не пустили в закрытый городок).
А уже 17-го молодые сыграли свадьбу в Приморске. И на следующий день через Москву рванули в Заполярье.
Дисциплина превыше всего!
Приёмная дочь Ивана Григорьевича – Светлана – к тому времени тоже обзавелась семьёй.
Впрочем, колоть кабана в честь её замужества Громакам не пришлось: свадьба проходила в Краснодарском крае, а там свои правила и свои кулинарные изощрения: балыки, чёрная икра, а вы туда же со своей свининой!
Спустя несколько лет – в 1977 году – в молодой семье родился сын. Назвали его Валерием. В честь брата и в то же время крёстного отца. Понятно, что в одном лице.
За полярным кругом старались не отставать и тоже старательно трудились над увеличением состава молодой семьи. Но рожать Ирина неизменно выезжала в родное Запорожье.
Именно там 7 июля 1979 года появилась на свет Ольга, 6 марта 1987 года – Андрей.
В отличие от двоюродного брата практически всё их детство прошло за полярным кругом.
А вот маленький Валерка дневал и ночевал у деда с бабой. Конечно же старики в нём души не чаяли!
Однажды, когда Олечке уже исполнилось три года, в Гаджиево приехал её дед – Громак-старший.
Так сказать – с инспекторской проверкой.
Заглянул в каждый уголок Валеркиной «берлоги» и был немало удивлён, обнаружив в одном из них несколько коробок с форменной обувью.
– Эй, сынок, что это у тебя?
– Где? – отозвался Валерий из кухни, где он нарезал колбаску – перекусить с дороги никому не помешает.
– В кладовке.
– А… Туфли, ботинки.
– И на какой срок их выдают в нынешнее время?
– На полгода.
– Нормально. Должно хватать.
– Понятное дело…
– А раз понятное, почему тогда многие офицеры и мичманы ходят в стоптанной обуви? – не унимался Иван Григорьевич.
– Не знаю, батя. Не от меня это зависит.
– Но ты ведь политработник! – возмутился Громак-старший. – Военкор. Должен замечать непорядки и оперативно реагировать на них!
– Стараюсь… По мере возможности.
– Выходит, плохо стараешься! – не унимался отец. – Если государство со своими функциями справляется, значит, проблема в самих наших воинах. Так?
– Что ты хочешь этим сказать?
– Плохо ты воспитываешь своих подчинённых. Вот что.
– Это почему же? – обиженно спросил Валерий.
– А потому, что защитник Отечества всегда должен быть собранным, подтянутым, чисто и аккуратно одетым, другими словами – выглядеть с иголочки, чтобы не позорить наши родные армию и флот…
– Не бурчи, батя… Иди лучше ко мне, – позвал сын и предложил: – Примем по пятьдесят за встречу!
– Не откажусь, – согласился Иван Григорьевич. – Тем более в такой день!
– Какой день? – не понял Валерий. – Обычный выходной, воскресенье…
– Нет, не обычный. Сегодня исполнилось бы семьдесят шесть лет дорогому Леониду Ильичу.
– Точно. И что?
Но Громак-старший, не слушая продолжил:
– Уже ровно сорок дней, как Брежнева нет с нами. Вот-вот его светлая душа последний раз вернётся на грешную землю, облетит родные места и уйдёт в вечность.
– Ты, батя, ещё про ад-рай напой…
– А что? Могу!.. Давай-ка его помянем – по-русски, по-человечески! Добрый был человек…
Они выпили, не чокаясь, и принялись за закуску. Как вдруг младшего Громака потянуло на философию:
– Между нами говоря, особым авторитетом в войсках генсек никогда не пользовался… Правда, не из-за личных деловых качеств, о которых нам, между прочим, до сих пор ничего не известно, а из-за постоянного желания всяких, как говорят у нас на Украине, задолизов, создать из него образ великого полководца, крупного хозяйственника, деятеля международного масштаба… «Малая Земля», «Целина»… Если честно, батя, я всю эту белиберду конспектировать устал!
– Ничего, не умер? – с ехидцей осведомился Иван Григорьевич.
– Пока нет… – осторожно ответил сын.
– А, знаешь, сколько он для нас, ветеранов Великой Отечественной войны, хорошего сделал? – перешёл в атаку Громак-старший.
– Килограмм гречки ко Дню Победы дал?
– Зря ты сынок так, зря! – недовольно покачал головой отец.
– А-а… – махнул рукой Валерий. – Ты, кстати, знаешь, как должен был выглядеть герб Советского Союза в эпоху Брежнева?
– Что-то новое… Нет, не слыхал… – признался Иван Григорьевич.
– Двубровый орёл держит в руках Малую Землю.
– Не смешно, – отрезал Громак-старший.
Но сын не унимался:
– А вот ещё…
– И где ты только такого фольклора набрался, а? – спросил Иван Григорьевич.
– На флоте, отец, на Северном!
– Ну а я другое знаю, – сказал Громак-старший.
– Расскажи.
– Налей сначала. Надеюсь, одной стопкой мы не ограничимся?
– Нет. Но по-крупному гулять не будем. Выпьем по три – и остановимся. Компоту налить? – Валерий поднял глаза на отца.
Тот хмыкнул:
– Как я тебя учил?
– Напомни…
– Запивают только алкоголики, к числу которых мы с тобой, к счастью, не относимся.
– Понял! За тебя, батя.
– И за тебя. За нашу прекрасную семью. И за нашу великую страну. Чтоб цвела она и пахла, чтоб люди в ней булы вильни й заможни… Сподиваюсь, ты ще не забув ридну мову, сынку?[97]
– Ни… Нэ забув, батько![98] Как можно? Давай… Эх, хороша москальськая горилочка… Но наша – домашняя – всё равно лучше!
– Согласен… Цени! Так на чём мы остановились?… Ах, да – вспоминали Леонида Ильича.
– Не думал я, батя, что ты такой фанат товарища Брежнева, – удивлённо вскинул брови Валерий.
– Не Брежнева, сынок, а нашего рабоче-крестьянского государства, Страны Советов, как великой общности трудящихся разных национальностей, – терпеливо пояснил Громак-старший и спросил: – Понял?
– Не очень, – признался сын.
– Вижу, что не очень… Дай бог, чтобы жизнь не заставила тебя вспоминать этот наш разговор… – Иван Григорьевич повертел в пальцах пустую рюмку, поставил её на стол и распорядился: – Наливай по третьей. Выпью и пойду гулять с внученькой, уж больно я по ней соскучился. За нас, бо мы того варти![99]
Профессиональная карьера военного журналиста Громака, можно сказать, удалась, заладилась.
Валерия заметили, оценили и вскоре (в 1983 году) пригласили на работу в главный печатный орган КСФ[100], газету «На страже Заполярья» – начальником отдела комсомольской жизни.
Именно в таком качестве наш герой стал участником Всеармейского совещания секретарей комсомольских организаций, на котором познакомился и подружился с ребятами, исполнявшими интернациональный долг в соседнем Афганистане – Героем Советского Союза Игорем Плосконосом[101] и кавалером ордена Красного Знамени старшиной Владимиром Быстрицким[102].
Первый из них, уроженец Павлограда, что в Днепропетровской области, командовал знаменитой 3-й разведывательно-десантной ротой 783-го отдельного разведывательного батальона, принявшей участие в 52 войсковых операциях по разгрому бандформирований, и лично уничтожил 32 мятежника. Трижды был ранен, но ни разу не покинул поле боя.
Второй плечом к плечу с братом-близнецом Николаем, также впоследствии ставшим орденоносцем, служил в разведроте капитана Аушева. Спустя год после совещания братья Быстрицкие поступят в Минское высшее военно-политическое училище…
Пройдёт совсем немного времени, и Валерий посвятит Быстрицким статью «Первым подняться в атаку». Не останется без внимания и Плосконос. Материал, рассказывающий о многочисленных подвигах офицера, автор озаглавит «Юность, опаленная войной».
Вот так потихоньку Громак-младший превращался из заурядного, как он сам говорил, писаки, в настоящего – честного и неподкупного – служителя пера. Как сказали бы на «загнивающем западе» – акулу. Или – морского волка.
Любовь к путешествиям и русскому слову до сих пор живут в романтической душе Валерия Ивановича.
Однако продолжим…
В 1989 году Громак-младший побывал с визитом наших боевых кораблей в США[103]. И там – в Саргассовом море – ему вручил погоны капитана 2-го ранга вице-адмирал Игорь Касатонов (да-да, тот самый, что впоследствии спасёт Черноморский флот).
В том же году Валерий, как победитель конкурса на право полета журналиста в космос, побывал на Байконуре. Но что-то не срослось.
Может, просто не положено моряку в космос?
Слишком разные среды: всемирный океан и межзвёздное безвоздушное пространство!
К тому же космические программы великой страны, которую так рьяно защищало уже несколько поколений Громаков, неожиданно оказались под угрозой.
Как, впрочем, и сама Страна Советов…
Перестройка, затеянная очередным (и, как оказалось, последним) генсеком ЦК КПСС, потерпела фиаско – полный крах.
После целого ряда межэтнических конфликтов конца восьмидесятых уже в следующем десятилетии XX века в СССР начался парад суверенитетов…
Инициаторами и вдохновителями неизбежного процесса стали прибалтийские республики, населению которых при ненавистных Советах жилось чуть ли не лучше всех остальных.
Вообще-то народная мудрость утверждает: «От добра добра не ищут!» Однако в данном случае она почему-то не сработала…
Валерий Громак как раз перевёлся на Балтийский флот – старшим постоянным корреспондентом газеты «Красная звезда», и уже оттуда его на период с марта 1990 по август 1991 года прикомандировали к ЦК компартии Литвы (на платформе КПСС), так что наблюдать за всем этим «беспределом» он мог собственными глазами.
Валерий даже собрал материал для книги «Литовская революция глазами военного корреспондента», но кому был нужен сей благородный труд в эпоху всеобщей безысходности и неопределённости?
Вскоре объявила о своей независимости и его родная Украина…
А тут и календарный отпуск подоспел.
Конечно, можно было рвануть и в более экзотические места, но так уж устроен наш человек: родина для него превыше всего, всяких чужбин дороже!
Короче, Валерий Иванович собрал детишек – и в Приморск.
Там тоже море есть. Азовское и… зелёное, то есть огород, наравне с садом обеспечивающий какой-никакой достаток многочисленному семейству Громаков.
Смена занятий – лучший отдых!
Иван Григорьевич пребывал в угнетённом состоянии духа.
Страна разваливалась на глазах; пришедшие к власти бандитско-олигархические кланы даже не собирались вдаваться в интересы-чаяния простых людей и вовсю эксплуатировали трудящихся, выплачивая им лишь жалкие крохи, да и те мигом съедала инфляция.
Ещё большие страдания причиняло старику отношение власти к ветеранам, резко ухудшееся с обретением Украиной независимости, – их не только перестали приглашать на разные массовые мероприятия, но и всё реже звали выступать в школы, высшие учебные заведения, дома культуры и простые сельские клубы.
Как вдруг… Валерка! Армейский, точнее, флотский политработник. А, следовательно, чуть ли не главный виновник всех бед. По сути, изъясняясь русским словом, – козёл отпущения.
– Привет, батя! – весело поприветствовал отца отпускник, распахивая дверь сарая, за которой Иван Григорьевич приделывал к десятилитровым бутылям какие-то резиновые трубки-шланги.
– Ты чего такой радостный, сынок? – равнодушно пробормотал старик, не отрываясь от работы.
– Да вот… Прибыл на побывку. Всем семейством: с женой, с внуками.
– Что ж… Давай, обустраивайтесь.
– Ничего не понимаю… – Валерий внимательно посмотрел на отца. – Ты нам не рад?
Громак-старший поморщился.
– Вам рад… А вот тому, что вы натворили, – нет.
– Что же такого мы сделали? Где набедокурили? Чем согрешили? – недоумённо спросил сын.
– А сам ты не знаешь? Страну развалили. Первое в мире государство рабочих и крестьян.
– Мы здесь, батя, ни при чём, – попытался оправдаться Валерий. – Я ведь даже не кагэбист, а простой советский моряк.
– Уже не советский…
– Российский, не один хрен?
– Хрен один, размеры – разные… И не простой ты моряк, а офицер, флотский журналист, значит, в какой-то мере воспитатель молодёжи, как говорили в моё время, – комиссар. И зачем только я тебя в армию посылал, а?
– Родину защищать!
– Вот… И как? Защитил? Сберёг?
– Нет. Но…
– Никаких «но»… Такую страну потерять, не стыдно?!
– Честно говоря – нет.
– Совести у тебя, сын, нет… Ничего, жизнь вас накажет. Позже жалеть будешь, а поезд уже ушёл!
Валерий подошёл ближе, ломая голову над тем, как прекратить этот тяжёлый разговор. Ласково спросил:
– Ну чего ты распыхтелся, как тульский самовар? Давай, что ли, обнимемся в честь встречи.
– Не хочется.
– …Выпьем по чарке водки, как русским людям полагается.
– Теперь мы не русские, сынок. Нерусь… Поэтому всё у нас отныне будет по-иному! И традиции другие, и обычаи, и даже герои… И зачем я только кровь проливал?
Громак-младший понимал отца – ведь всё, во что он верил, исчезло в одночасье. Нужно отвлечь старика от тяжёлых мыслей. И он предложил:
– Тогда давай вина выпьем. Мать хвасталась, что ты новый сорт винограда вырастил.
– Да… – как-то равнодушно ответил Иван Григорьевич. – «Бако»[104] называется… Четыре чубука[105] я лично из Молдавии привёз.
– Так чего же мы ждём? Наливай!
– Не созрело оно ещё. Ждать нужно – до зимы…
Спустя несколько лет у Валерия появилась возможность перевестись на Черноморский флот, пребывавший тогда под крылом «незалежной» неньки.
Естественно, что прежде, чем принять столь важное решение, он решил посоветоваться с отцом.
Ответ последовал мгновенно.
Короткий и ясный: «Сюды, сынок, нэ идь. Тут ничого доброго нэ будэ. Краще служи там, дэ служиш…»[106]
Экономическая ситуация в «незалежной» продолжала резко ухудшаться. Промышленные предприятия, возводимые несколькими поколениями советских граждан, закрывались одно за другим; их новоявленные владельцы – корыстолюбивые нувориши – без малейшего сожаления пачками выбрасывали рабочий люд на улицы погрустневших городов и весей, а затем тупо резали на металлолом некогда ценное оборудование заводов и фабрик.
Кто-то из вчерашних шахтёров и сталеваров ещё пытался открыть свой бизнес, чаще всего либо на рынке, либо в «сфере общественных перевозок», как романтично стали называть работу водителей обычных и маршрутных такси, но быстро ломался под давлением коррумпированных чиновников и многочисленной орды ненасытных представителей разнообразных контролирующих «органов», первыми уяснивших суть «новых капиталистических ценностей», главной из которых является незаурядное умение «косить на ровном месте бабло». В итоге несостоявшийся бизнесмен, «забив» на собственное дело, сваливал куда-нибудь подальше: то в соседнюю Россию, то на вожделенный Запад. Золотой телец стал главным мерилом успешности для ещё вчера щедрых, добродушных, часто абсолютно бескорыстных русских людей, залогом их будущего «процветания», главным фактором зарождения дружеских отношений, а порой даже и любви.
Комментируя такую ситуацию, Иван Григорьевич любил повторять: «К сожалению, мы потеряли не только страну, но и советского человека. Светлого, чистого, душевного… Вот это и есть самое большое несчастье!»
Сам он ни на миг не предавал память о боевых товарищах. Более того, даже начал возводить рядом с домом бабы Моти ещё один – двухэтажный, куда собрался перенести… музей 1-й ШИСБр[107], доселе находившийся в местном техникуме.
Валерий и тут «попал» под раздачу.
Приказ был конкретен: бери лопату – копай!
Как в армии.
– Помилосердствуй, батя, у меня отпуск! – попытался возразить моряк, но ослушаться не посмел: схватил предложенный инструмент и вместе с ним прыгнул в яму, глубина которой на тот момент и так была где-то около двух метров – чуть больше его немалого роста.
– Физический труд ещё никому не помешал, – и дальше измывался над своим наследником старик, оставаясь наверху. – Именно он, как известно, сделал из обезьяны человека. Об обратных превращениях мне пока не известно ничего. Так что, сынок, трудись – жить будешь зашибись!
– А я что делаю? – огрызнулся Валерий.
– Обленился ты донельзя на своём море-океане, от земли оторвался, – продолжал Иван Григорьевич. – Давай, навёрстывай упущенное, восстанавливай родственные связи!
– С землёй?
– А с кем же ещё? С ней, матушкой.
– Успею… Рановато мне туда!
– Я имею в виду не просто грунт, почву, в которую неминуемо уйдёт каждый из нас, а всю планету в целом, – проигнорировав его реплику, продолжал разглагольствовать отец. – Землю. Природу-мать! Разве не видишь, как она истосковалась по молодым, крепким и умелым рукам?
– Нет. Не вижу…
– Значит, у тебя что-то со зрением! Надо бы провериться у офтальмолога.
– Э-э, потише… – попытался свести всё к шутке Громак-младший. – Я медкомиссию регулярно прохожу.
– Вступил в сговор с эскулапами, чтобы скрыть изъяны в своём здоровье?
– Слушай, батя, на фига нам такой глубокий и мощный фундамент? – преодолевая накатывающееся возмущение, являющееся причиной большинства словесных конфликтов во многих семьях, резко сменил тему Валерий. – Щебень… Какие-то гранитные глыбы… Зачем ты их столько приволок?
– На случай землетрясения, – неожиданно прозвучало в ответ, после чего Иван Григорьевич ещё и напомнил: – Севастополь в своё время вон как пострадал…
– Это единичное явление. Ничего подобного в наших краях не было, нет и, надеюсь, уже никогда не будет!
– При этой античеловеческой власти всё возможно.
– Согласен, – наконец-то принял доводы отца Валерий.
В то лето они все вместе, но главным образом, Валерий со своим двоюродным братом, профессиональным каменщиком Александром Путрей выгнали-таки коробку дома и успели перерыть её до начала сезонных дождей.
А потом…
Потом у Громаков закончились деньги.
Фронтовые друзья Ивана Григорьевича написали Президенту Украины, мол, так и так, доброе дело затеял ветеран…
Только кому это надо? Времена теперь другие!
В ответном письме главы Приморской РГА[108] Запорожской области товарища-господина В.А. Буцанова[109] сообщалось: «Для того чтобы закончить строительство, необходимо 15–20 тысяч гривен. У нас в бюджете такой суммы нет».
Так и стоит этот недостроенный дом до сих пор с забитыми окнами и дверьми…
Зачем я так подробно обо всём этом?
А затем, что именно равнодушие чиновников, их нежелание вникать в проблемы простых людей, много лет тому назад проливавших кровь за свою, теперь канувшую в небытие социалистическую Родину, и привело в конечном итоге к тем трагическим событиям, о которых мы расскажем чуть позже…
А пока – жизнь продолжается.
Всё идёт по плану.
Иван Громак ловит рыбу, копается в огороде, ухаживает за домашней скотиной.
Короче, спокойно готовится к предстоящему дню рождения.
Кстати, семидесятому по счёту.
Праздновали без помпы. В узком семейном кругу. Собрались все, кто мог, – перечислять нет надобности, с этими людьми мы уже не раз встречались на страницах нашей книги.
Конечно же примчал на празднество и Валерий, уже капитан первого ранга. И с недавних пор – моряк-балтиец. Как положено, – при полном параде, в новенькой форме с наградными колодками на широкой казацкой груди.
Вот старик и решил похвастаться сыном «пэрэд людьмы». Посадил его в «жигули» и повёз на местный рынок. Вроде как докупить недостающих продуктов.
Не всё же в саду-огороде растёт!
А там – очередной шабаш полууголовной шпаны, в те годы правящей бал во всех городах и весях некогда единого государства рабочих и крестьян. Сходняк, если по-ихнему, по-блатному.
К Громакам тут же подкатил какой-то мелкий жулик, состоявший на побегушках у «великого авторитета Н.». Мол, так и так, дядя Ваня, «вас просят зайти в кафе».
– Что ж, мы не робкого десятка, – пожал плечами Иван Григорьевич. – Пошли, сынок.
За щедро сервированным столом сидели десяток мужиков специфической внешности. Но следов агрессии на их разбитных лицах вошедшие не заметили. Напротив – радость и неуёмное желание угодить «дорогим гостям».
Об этом же свидетельствовал и тот факт, что приглашённых посадили во главу стола.
– Уважаемый Иван Григорьевич, разрешите поздравить вас с днём рождения! – поднявшись с места с полной стопкой руке, тихо, но очень твёрдо, я бы сказал – увесисто изрёк один из гоп-компании – невысокий, жилистый, начинающий седеть дядька.
– Ура!!! – трижды рявкнули его прихлебатели.
Они б ещё «Хэппи бёздэй» затянули…
Никого из бандюков Громаки не знали, однако отвергать приглашение не стали.
Нельзя отвечать хамством на уважение! Не по-человечески это.
– Спасибо, люди, – поклонился в пояс фронтовик, однако пить водку отказался наотрез.
Отговорился:
– Я за рулём.
А вот Валерий свои три чарки махнул.
И сразу ввязался в «дружескую беседу». Впрочем, надолго она не затянулась.
Объяснение опять же было логичным:
– Гости ждут!
– Извините, но мы будем закругляться. Пора. – Взглянув на часы, каперанг Громак поправил форму и напоследок решил задать мучивший его вопрос: – А как вы узнали, что у бати сегодня юбилей?
– Мы дяди Ванину биографию давно выучили назубок – ещё в колонии! – растянул до ушей беззубое «грызло»[110] бритоголовый увалень лет сорока. – Он у нас частый гость. Был.
выпучив и без того большие глаза, припомнил стихи Твардовского молодой мордоворот в популярной на Азовском море тельняшке, сидевший слева от Валерия.
– Так что дядя Ваня для нас, можно сказать, – непререкаемый авторитет, – согласился с ним сосед справа, одновременно предпринимая попытку прижать к себе сына дорогого гостя, но тот ловко отпрянул в сторону, побаиваясь за белоснежную, идеально выглаженную флотскую тужурку.
– Пардон, братва… Спасибо ещё раз. Но нам пора уходить! – Валерий Иванович схватил отца за руку и поволок за собой к выходу из кафе…
«За что я воевал?» Этот вопрос всё чаще и чаще волновал Ивана Громака. И ответа на него он никак не мог отыскать.
Мизерная пенсия, отсутствие бытовых удобств и даже невозможность за свои же деньги открыть музей боевой славы родной штурмовой бригады, между прочим, практически на сто процентов сформированной из его земляков-украинцев, – всё это тяжёлым бременем ложилось на некогда крепкие плечи.
Но ещё больше удручало старика отношение чиновников к ветеранам-фронтовикам.
– Никакого проку от такой власти нет, – не раз повторял Иван Григорьевич, – одна показуха.
Самопиар, как сказали бы наши с вами современники…
В начале 1994 года по указанию Леонида Макаровича Кравчука в стране был разработан памятный знак «50 років визволення України»[111]. Однако вручать его начали только осенью и уже под эгидой другого президента – Леонида Даниловича Кучмы. Одним из первых, кто получил высокую награду, стал гвардии старшина Громак.
А спустя 5 лет его подвиги решили отметить ещё раз, удостоив ордена «За мужність»[112].
Принимать эту «железку» Иван Григорьевич отказался категорически.
– Я свои награды на фронте заработал. Кровью! – решительно заявил ветеран.
Вот как это было…
Зная непростой нрав Ивана Григорьевича, украинские чиновники решили особо не афишировать предстоящее награждение. Мол, принесём домой, вручим, а дальше – трава не расти! Положили Указ в папочку, выписали удостоверение (между прочим, под сатанинским номером 6060, что тоже взбесило Громака) – и «вырушылы вшановуваты[113] героя»!
Всё как всегда:
– Дорогой Иван Григорьевич… Разрешите поздравить вас… От имени президента…
Тьфу на вас!
Громак взял в руки «орден» – и запустил его куда подальше. В чисто выполотый огород.
Да ещё и выматерил при этом всю чиновничью рать:
– Грош цена таким фитюлькам и тем, кто их распространяет! Вы даже торжественную церемонию вручения как следует организовать не можете, сволочи! За что я воевал, а?
Последний раз они свиделись летом 1999 года, когда Валерий приехал домой во внеочередной отпуск, вызванный опасениями за состояние здоровья отца: тот как раз лежал в больнице.
Условия содержания в палате для ветеранов Великой Отечественной войны по идее должны быть самыми благоприятными, но, как утверждается в известной пословице, «не так сталося, как гадалося»[114]. Пришлось покупать всё: лекарства, продукты, воду. Даже чистую постель сын принёс из дому.
«Это настоящее издевательство над ветеранами!» – поставил диагноз системе украинского здравоохранения Громак-старший. И попросил Валерку «немедленно забрать его из этого ада».
Тот, естественно, повиновался.
В родной хате бате немного полегчало. Домашний уход действует на человеческий организм похлеще любых казённых медпроцедур. А вот у остальных членов большой и дружной семьи напротив – проблем сразу прибавилось.
Будучи рьяным трудоголиком, Иван Григорьевич никому не давал спуску и начинал новое утро с того, что ставил перед каждым из домочадцев очередную задачу.
– Ты в свинарник…
– Ты в огород…
– Ты в сад…
Валерию на пару с Юрием – младшим братом супруги, присоединившимся на отдыхе к их семейству, достался «наряд» на выкорчёвку старых яблонь.
По две в сутки! Не меньше!
Ох, и намучились же парни!
Особенно много хлопот доставили им центральные корни деревьев, иногда уходящие в глубь почвы не на один метр.
Покрываясь с ног до головы солёным потом и во всю проклиная такой отдых, ребята внезапно вспомнили слова своего «мучителя» о том, что работу лучше начинать с самого утра, и, немедля, решили внести изменения в индивидуальный трудовой график.
С тех пор они вставали в четыре ноль-ноль, но «приказ» выполняли!
Спустя несколько дней гости разъехались.
И Громак решил исполнить своё давнее желание – спокойно посидеть с удочкой на берегу моря.
Да-да, в последнее время наш герой как-то позабыл о своём многолетнем увлечении. Может, затянувшая депрессия давала о себе знать, а, может, просто возраст? Как-никак, 75 стукнуло.
Проснувшись, как всегда, в четыре утра, Иван Григорьевич неспешно выпил два свежих яйца и, завернув в тетрадный листок небольшой шматок сала, стал собираться в неблизкий путь.
Отвязал Пирата и взял его с собой – пусть тоже порадуется жизни.
После этого собрал в охапку все свои самодельные снасти и, перебросив их через плечо, как когда-то в юности винтовку-трёхлинейку, неспешно побрёл в южном направлении.
Клёва не было. Вообще. Геть, на нет, совсем и полностью.
Похоже, в последнее время на его горячо любимой родине стало невыносимо жить не только людям, но и животным.
В море практически исчезли человеколюбивые дельфины, пропала камбала; даже бычок стал попадаться крайне редко.
В реках совсем не стало раков.
Куда-то девался любимый бобырец.
О судаке и говорить нечего…
Плевался Громак, клял на чём свет ненасытную буржуйскую власть, но что поделаешь? Смотал удочки и поплёлся назад домой.
В тот день в присутствии жены и дочки он впервые выдал странную фразу:
– Когда умру, сожгите моё тело, а прах развейте над Азовским морем…
– Ты что – с ума спятил? – возмутилась Валентина Сергеевна. – Какие наши годы? Вон… Нам с тобой ещё внуков на ноги поставить надо!
Но Дед (именно так Ивана Григорьевича с недавних пор стали называть все члены большого дружного семейства) лишь махнул горестно рукой и пошёл в спальню, где ещё долго в одиночестве перебирал свои боевые награды, вспоминал живых и павших товарищей, думая и размышляя над чем-то ведомым только ему…
Иван Громак достал из подполья десятилитровую бутыль наконец-то созревшего вина и поставил её на тяжёлый самодельный стол, занимавший чуть ли не половину тесной летней кухни.
А муж Светланы – Слава – мигом наполнил гранёные стаканы.
– Будьмо, пока никто не видит! – тихо процедил он, воровато оглядываясь по сторонам (побаивался не столько тёщи, сколько вездесущей супруги).
– За нас! – поддержал зятя Иван Григорьевич.
– Прекрасное вино, – прищёлкнул языком Слава. – Густое, насыщенное… Это тот самый бако, который вы так нахваливали намедни?
– Так точно, сынок… Наливай ещё… – И пояснил: – Руку менять – последнее дело!
– Согласен… Опять по полному, отец?
– Не опять, а снова… Как же иначе? По-другому нельзя.
– Может, лучше по половинке, а? – осторожно предложил зять.
– Ты что, краёв не видишь? – удивился Громак.
– Упьёмся, батя, как пить дать, упьёмся! Слишком высокий темп взяли…
– Ничего. Скорость употребления не всегда тождественна скорости опьянения. – Глава семейства поднял свой стакан: – Норок!
– Что ещё за нырок, Иван Григорьевич? – не понял Слава.
– Не нырок, а норок, – пояснил бывший гвардии старшина. – Будь здоров по-молдавски, откуда я этот сорт винограда привёз.
– А… Алаверды – норок. Понял… – Похоже, вино уже ударило зятю в голову, потому что он глубокомысленно заявил: – Здоровье – главное в жизни человека. Остальное купим. Верно я говорю, дедуля?
– Абсолютно правильно. А ещё важны согласие и дружба. Не только между отдельными индивидами, но и между народами. Человек ведь существо социальное… Поэтому, поверь мне, очень важно, чтобы рядом находились люди, разделяющие одинаковые с тобой ценности. Если этого не будет, начнёт литься кровь… Реками… Как в Приднестровье, как в Нагорном Карабахе.
– У нас в Украине такое вряд ли возможно! – возразил Слава. – Слишком мирный, толерантный, как сейчас говорят, народ – малоросы. И всегда были такими.
– Ну, не скажи, Вячеслав Сергеевич… Не скажи. Это ведь не от нас с тобой зависит. Как решит мировое правительство – так и будет.
– Вы приверженец теории заговора, отец?
– Конечно… Вот Союз – какой крепкий был? А развалили его буржуи, не поперхнувшись, – никто и глазом не успел моргнуть. По чьему-то высочайшему велению, на одной шестой части суши в одно мгновение появилась целая куча независимых, вроде как государств. А что толку? Хоть одно из них богаче стало? Нет… То-то же! Зачем тогда вся эта возня?
– Согласен… – мотнул головой Слава. – Мы от этой независимости ничего не выиграли… А знаете, какую территорию сегодня называют вильной Украиной? Тридцатикилометровую зону отчуждения вокруг Чернобыля.
– Молодец, – печально улыбнулся Иван Григорьевич. – Точно подметил.
– И так по всем постсоветским странам. Там – пенсии не платят, там – какие-то новоявленные баи появились, пожизненные правители… Да и в нашей хате во всю жирует кто? Не фронтовики, не дети войны, не рабочие-крестьяне, а отпетые мошенники. Новые хозяева жизни. А у нас с вами, пардон, – шиш в дырявом кармане. Вино, водку – и то должны в домашних условиях гнать. В магазинах ведь не накупишься! Цены в них теперь не просто кусаются! Грызут, глодают трудящегося человека так, что сверху одни голые кости остаются!
– Точно… – согласился Громак-старший. – Капитализм – это не сахар!.. Ладно, Слава… Давай ещё по одной – и будем закругляться. А то бабы нагрянут – нам обоим не поздоровится.
– За нас! – широко улыбнулся зять.
– Щоб у вас и нас всё было гаразд! А Союз нам ещё не раз икнётся, сынок. Кровью умоемся за то, что Родину предали, такую великую страну развалили…
– Мы то тут при чём, батя?
– Все в том повинны. И я, и ты, и Валерка, и Светка. Погодь немного… Скоро здесь такое начнётся, что мама не горюй. Я то всего этого видеть, конечно, уже не буду, а ты сможешь лицезреть последствия незалежности, как у нас говорят, «на власни очи»…
– Поживём – увидим, – уклончиво ответил зятёк, ещё ничего не подозревающий о событиях, которые спустя полтора десятка лет вспыхнут в ставшем для него родным Донецке, где Слава работал мастером на одном из предприятий.
Да и кому, признаемся честно, могло тогда взбрести в голову нечто подобное?
Собравшись навестить сельскохозяйственный техникум[115], перед учащимися которого ранее он не единожды выступал, Иван Григорьевич немного прогулялся по любимой Морской улице и, лишь вдоволь надышавшись целебным воздухом Азова, толкнул тяжёлую дверь.
Но та оказалась заперта.
Каникулы!
Громак развернулся, собираясь уходить, как вдруг изнутри помещения до его ушей донеслись какие-то звуки, усиливавшиеся с каждым мгновением.
Ещё несколько секунд – и за стеклом ближнего к двери окна появилась испещрённая глубокими морщинами физиономия немолодой женщины.
Уборщица. Для всех – тётя Нюши, а для него – просто Анютка.
Они воспитывались в одно время в одном детдоме.
Нет, близко не дружили, но друг к другу относились всегда с симпатией. И, что совсем немаловажно, – должным уважением.
Та тоже узнала своего давнего приятеля и растянула в улыбке рот.
– Это ты, Ваня?
– Так точно, сестрица.
– Погодь, сейчас открою… Чего пожаловал-то?
– Да вот… Хочу побыть напоследок с боевыми товарищами. Ещё раз вглядеться в их геройские лица. Хотя бы на фотографиях!
– Какой «последок», Иван Григорьевич? Ты что, помирать собрался?
– Ага!
– Смотри мне… А то как дам по башке шваброй – мигом из тебя всю дурь выбью, – рассердилась Анюта.
– Пора мне, милая… – Громак печально посмотрел на неё и признался: – Очи болят глядеть на эту, чуждую нам, капиталистическую действительность.
– Да уж… Были б живы наши братья – они бы такого точно не допустили, – понурилась женщина.
– Железно. Открой музей, попрощаюсь с хлопцами…
– Пойдём, провожу…
Старуха упёрла в угол черенок швабры и, переваливаясь с ноги на ногу, зашаркала впереди Громака по просторному коридору.
Однако до кабинета, где раньше располагалась комната-музей, она так и не дошла – отперла ключом небольшую кладовку.
– Вот здесь теперь всё твоё богатство!
– Ох… – не выдержал Иван Григорьевич и с возмущением спросил: – Что за бардак?
– Не волнуйся, Ваня, до первого сентября начальство всё приведёт в порядок. Хотя… Кому это надо в наше время?
– Мне. А книги где?
– Какие?
– Те, что я музею подарил. «Боевая комсомольская»[116] – нашего начштаба Гусарова Владимира Филипповича. «Перешагнувшие через юность» Ивана Захаровича Акимова[117], комиссара батальона дивизионной разведки 38-го отдельного комсомольского полка. С автографами авторов.
– Не знаю, – повела плечами тётя Нюша.
– А моя переписка с участником Гражданской войны Кириллом Рупчевым, отцом Владлена? Они в Луцке теперь живут…
– Спроси что-нибудь полегче!
– Да… Не ценит ветеранов наша молодёжь, не бережёт святые для нас реликвии… Выходит, зря мы прожили жизнь, Анютка? Напрасно строили, воевали, освобождали? Ну… раз это никому не нужно?
– Выходит… – обречённо вздохнула уборщица.
– Значит, так, – решительно объявил ветеран. – Сегодня же я перевезу домой все эти документы. Поможешь погрузить их в машину?
– Конечно.
– А тебе за это ничего не будет?
– Нет. Поверь мне, Ваня: никто о них даже не вспомнит…
Вернувшись домой, Громак первым делом позвонил сыну.
– Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга!
– А… Батя, привет! – зычно отозвался бодрый голос на другом конце провода.
– Срочно приезжай ко мне!
– Не могу сейчас. Новую квартиру получил. Ремонт затеял – закопался по самые уши.
– Ну, как знаешь… Уговор наш помнишь?
– Какой?
– Прах мой развей над морем.
– Э-э, батя… Не шути так! В августе буду… – заорал Валерий, но из трубки уже доносились короткие гудки…
В том, 2000 году сад плодоносил, как никогда ранее. Сочные, сладкие персики размером с теннисный мяч, радуя глаз старика, клонили чуть ли не до земли ветви низкорослых, тщательно ухоженных деревьев; разлогие сливы были сплошь увешаны чёрными и красными плодами; стройные груши тоже дали отменный урожай.
Иван Григорьевич присел на лавочку под черешней, посаженной ближе остальных к стене его «хатынки», и устремил грустный взгляд в бездонное синее небо, посреди которого, щедро расплескивая во все стороны свои «ласкави промэни»[118], дарящие надежду всему живому на Земле, сияло беспощадное южное солнце.
А он… Он больше не хотел жить.
Ни на что уже не надеялся и ничего хорошего впереди не ждал.
Решение проблем созрело давно.
Оно просто ждало удобного момента…
Громак не раз горел в танке и поэтому прекрасно знал, как поджечь себя так, чтобы не осталось ни одного шанса выжить.
Секунда – и заранее припасённый бензин (якобы для заправки стареньких «жигулей»), полностью пропитал добротную одежду.
Ещё миг – и вспыхнула спичка…
Горящий факел не метался по саду.
Нет.
Ярко полыхнул – и почти сразу обречённо затух.
Навсегда…
Словно понимая, что происходит, завыл совсем не по-собачьи, скорее по-человечески верный Пират.
Оборвал цепь, метнулся к хозяину – и замер рядом с неподвижным телом.
Поняв, что случилось непоправимое, причитая, вышла на крыльцо супруга.
Сбежались соседи.
Приехала «скорая»…
Но что это могло дать?
Последнюю волю отца Валерий выполнить не смог. Нет в Приморске крематория, а везти обгорелое тело свет за тридевять земель, чтобы окончательно превратить в горстку праха – тоже не выход.
Кроме того, это ещё одно тяжелейшее испытание для матери и без того не находящей себе места.
Да и не по-христиански это!
Впрочем, как и умерщвлять самого себя.
Недаром священники никогда не соглашаются отпевать самоубийц.
Но в тот раз и они решили отступить от нерушимых православных канонов.
– Это не он себя убил, – рассудительно заметил мудрый владыка. – Это война его убила!
Какую именно войну священнослужитель имел в виду, он не пояснил…
Затерявшись среди человеческих тел, где-то в середине огромной похоронной процессии плёлся и бедняга Пират.
Люди вскоре разойдутся.
А он так и останется лежать на могиле своего двуногого друга, чтобы вскорости почить рядом с ним…
Выходит, собаки преданнее нас?
«Чем больше я узнаю людей…»
Впрочем, эту мысль задолго до меня уже кто-то сформулировал…
Друзья!
Оглянитесь вокруг…
Может быть, именно сейчас где-то совсем рядом с вами втайне вынашивает свои последние планы очередной отчаявшийся Громак.
Фронтовик.
Герой.
Не дайте ему уйти.
Если б не эти люди, не было бы и нас!
Ещё при жизни Ивана Григорьевича в Приморске развернулась кампания по присвоению его имени одной из улиц города.
Её инициатором выступила депутат местного совета и в то же время начальник районного отдела культуры и туризма Надежда Николаевна Клименко. В последнее время она частенько проведывала стариков, всячески заботясь о них – не столько по долгу службы, сколько по велению сердца.
Может быть, дело в том что Надежда сама рано лишилась отца-матери и теперь нуждалась в том, чтобы одарить кого-то из ближних нерастраченной дочерней любовью и нежностью.
А Громаки для этого подходили, как нельзя лучше.
Сами Иван Григорьевич с Валентиной Сергеевной не чуждались такого внимания. Да что там не чуждались? Они полюбили Надю, как родную дочь!
Дошло до того, что на одном из дней рождения Громак объявил супруге:
– Ты даёшь по ведру орехов Свете и Валерке? Значит, с сегодняшнего дня давай и Надежде!
19 сентября 2003 года в день освобождения Приморска от немецко-фашистских захватчиков исполнительный комитет городского совета утвердил историческое решение: назвать одну из новых улиц именем (цитирую) «участника боевых действий в годы Великой Отечественной войны» Ивана Григорьевича Громака.
Официальный документ, подписанный городским головой Григорием Николаевичем Шаповалом и прочими ответственными лицами, при большом стечении народа торжественно вручили членам семьи героя.
Но…
Прошёл год, второй, третий, а воз и ныне там…
Улицы Громака как не было, так и нет!
Куда только ни писал Валерий Иванович, требуя воплотить в жизнь принятое горсоветом решение… И президенту Ющенко, и премьер-министру Тимошенко… Всё было напрасно, пока в бой не вступили его друзья из Всеукраинской ассоциации ветеранов-подводников!
В 2010 году они организовали социальную акцию «Победили вместе», венцом которой стал автопробег на личном транспорте по местам боевой Славы в честь 65-летия окончания Великой Отечественной войны, проведённый по маршруту Североморск – Санкт-Петербург – Москва – Киев – Харьков – Донецк – Мариуполь – Бердянск – Приморск – Севастополь – Николаев – Одесса – Измаил – Варна.
В Приморске участники пробега заночевали.
И устами первого заместителя председателя ассоциации Вадима Навроцкого выдвинули местной власти ультиматум: никуда отсюда не уедем, пока на карте города не появится улица Громака.
Подействовало!
А в 2017 году случилось ещё одно знаменательное событие.
Центральная улица Новоалексеевки, некогда носившая имя вождя мирового пролетариата, была переименована в честь нашего главного героя.
Так что память о подвигах советских воинов кое-где в Украине ещё жива…
Надолго ли?
Поживём – увидим!
Каждое моё произведение неизменно венчает длинный список помощников и консультантов. Вот и в работе над этой книгой мне оказывали содействие многие знакомые и незнакомые люди. В их числе: дочь Ивана Громака – Светлана Юрьевна Цветенко-Демьяненко (города Донецк-Алупка) – (умышленно не употребляю слово приёмная, чтобы не обидеть её!) и названая дочь, упомянутая в эпилоге, – Надежда Николаевна Клименко; кандидат исторических наук Евгений Григорьевич Горбуров (город Николаев); дочь командира полка М.А. Насонова Ирина Михайловна Решетова (город Харьков); Александр Шевцов из Киева; директор музея истории города Казятин Винницкой области Лилия Павловна Макаревич; заведующая музеем воинов-освободителей Казатинской школы-интерната-гимназии Татьяна Леонтьевна Москалевская; супруга В.Н. Подгорбунского и одна из героинь этой книги – Анна Константиновна, её дочь – Галина Владимировна Подгорбунская-Постникова (обе из посёлка Калашниково, что в Тверской области Российской Федерации) и внучка – Наталья Евгеньевна Митряева (город Тверь); сын О.Н. Штехно – Юрий Олегович (город Запорожье); блестящий молодой журналист из Москвы Артём Викторович Локалов…
Спасибо!
Правда, есть ещё один человек, назвать которого в этой ситуации рядовым помощником или просто консультантом не поворачивается язык – слишком велика его роль!
Это Валерий Иванович Громак (город Калининград). Военный журналист, капитан первого ранга в отставке и родной сын главного героя романа. По сути – он мой соавтор, взявший на себе всю тяжесть согласования текста с заинтересованными людьми в разных регионах необъятной России!
Низкий поклон тебе, дружэ!
А главные консультанты у меня прежние:
– по линии спецслужб – генерал-майор СБУ в отставке, председатель Волынского Совета ветеранов (город Луцк) Александр Александрович Булавин;
– по военной истории – доктор гуманистики, кандидат исторических наук Сергей Васильевич Ткачёв (город Тернополь).
Ещё раз благодарю вас всех, мои родные!
Гукаты (ударение на втором слоге) – звать (
Лобода (
Корсак-могила – шесть каменных выходов Приазовского кристаллического массива возрастом 1700–1800 миллионов лет. «Корсак» в переводе с татарского значит «лисица», но, скорее всего, правильнее всё же называть эту географическую памятку «Курсак-могила», то есть «Живот-гора». На равнине она действительно напоминает огромный человеческий живот.
Повесть «Ташкент – город хлебный» о бежавших от голода мальчишках Александр Сергеевич Неверов написал накануне своей смерти – в 1923 году; в 1926 она вошла в полное собрание его сочинений и стала, как сейчас бы сказали, бестселлером, выдержав до 1930 года пять изданий.
Мандры – путешествие (
Будь ласочка – производное от «будь ласка» – пожалуйста (
77-миллиметровая зенитная пушка образца 1914–1915 гг. – первое в России специальное орудие для подавления нападения с воздуха, способное также вести эффективный огонь по наземным и надводным целям.
К 1944 году численность членов экипажа крейсера возрастёт до 878 офицеров и матросов.
Корабельный повар.
Буряк – свекла (
Компот (
Гранка – рука (
Грот-мачта – обычно вторая мачта, если считать от носа судна.
Дружишь (
Непьющий Новиков-Прибой одно время отвечал на корабле за… спиртные напитки – матросам и офицерам тогда полагались порции в честь государственных и религиозных праздников; естественно, что Гущин не решился рассказывать юнге о таких «тонкостях» морской службы в царское время. –
Дословно «Бедняк» (
Сталино… Так в 1929–1961 годах назывался город Донецк, соответственно, и область в то время была Сталинской.
Главные герои самого знаменитого произведения Юрия Олеши – известной сказки «Три толстяка».
Так ласково в народе называли вещмешок образца 1889 года, взятый на снабжение РККА накануне ВОВ.
Часом (дословно: временем, по смыслу) – случайно (
На самом деле фамилия писалась на украинский манер – Заець; да простят меня наследники этого геройского парня, если что не так. –
По другим данным – Михайлович.
Резерва Верховного главного командования.
Да-да, именно тот товарищ Шелепин, который впоследствии «дорастёт» до члена Политбюро ЦК КПСС (16.11.1964-16.04.1975 гг.), пройдя через посты Председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР (25.12.1958-13.11.1961 гг.), Председателя Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совете министров СССР (23.11.1962-09.12.1965 гг.), Председателя ВЦСПС (11.07.1967-22. 05.1975 гг.).
Противотанковое ружьё.
«Разножка» – шпагат в прыжке, при котором ноги и руки одновременно разводятся в разные стороны.
«Ползунок» – это когда танцор в присядке опирается сзади на руки и выбрасывает ноги вперёд, таким образом перемещаясь по сцене.
Дословно: «Палачу – по заслуге» (
Хирургический полевой подвижный госпиталь.
Зельвянка – левый приток реки Неман.
Покшивница – сельская гмина (волость) в Пултуском повете Мазовецкого воеводства Польши.
Теперь – портовый город Гданьск в Республике Польша.
Город Мартина Лютера – Виттенберг (Лютерштадт-Виттенберг) в федеральной земле Саксония-Анхальт (Германия).
Подробно о судьбе самого Н.К. Попеля и его действиях на фронтах Великой Отечественной войны читайте в книгах С. Бортникова «Путь командарма», М.: Вече, 2013 и «Фриц и два Ивана», М.: Вече, 2015 (обе – в серии «Военные приключения»).
Награды найдут нашего героя только после войны. И не просто найдут – посыпятся, как из рога изобилия. Но об этом чуть позже. –
И какие только слова не накладывают на нехитрый песенный мотив некоторые современные исполнители! При этом установить, кто настоящий автор этого «хита» военных лет и когда состоялась его премьера – не представляется возможным. Впрочем, – это совсем не важно. Важно, что песня под названием «Новобранцы» действительно была на фронте очень популярна с самых первых дней войны.
«Здесь этого добра, как гноя» (
Противохимической защиты.
Населённые пункты с такими, не самыми оригинальными, названиями существовали тогда во многих областях как Украины, так и Советской Белоруссии (да и России наверняка тоже), так что разобраться: шутит Анна или её часть на самом деле располагается в указанном районе, Подгорбунскому было довольно сложно. На самом деле, Белякова говорила правду, а указанные сёла сих пор находятся в Сумском районе Сумской области Украины. –
Имеется в виду Ф.П. Липатенков, полковник РККА, командир 19-й гвардейской механизированной бригады 8-го гвардейского механизированного корпуса 1-й гвардейской танковой армии. Погиб 21 января 1945 года при освобождении Польши. Посмертно удостоен высокого звания Героя Советского Союза. Похоронен во Львове на Лычаковском кладбище – всего в 150 км от моего родного Луцка… Но по ходу повествования мы ещё не раз встретимся с ним. –
Старинный городок, в котором в 1672 году был заключён знаменитый Бучацкий мир между Речью Посполитой и Османской империей. Нынче – районный центр Тернопольской области Украины.
С 1962 года – Ивано-Франковск, областной центр одноимённой области Украины.
Правый приток Быстрицы-Надворнянской (бассейн Днестра).
Знаменитый своими шубами райцентр Ивано-Франковской области, через который и течёт река Ворона.
Самый массовый танк вермахта, выпускавшийся с 1937 по 1945 г. Всего немецкие промышленники произвели 8686 единиц Т-4.
Сейчас районный центр Ивано-Франковской области Украины.
Теперь в ЛНР (Луганской Народной Республике) или, как у нас говорят, на неподконтрольной нынешним властям Украины (и даже оккупированной!) территории Луганской области.
Гнилопять – правый приток реки Тетерев (бассейн Днепра).
Приток реки Обиточной.
Скорее всего, имеется в виду село Константиновка в Тернопольском районе Тернопольской области Украины. –
Возможно, село Скородинцы Чертковского района Тернопольской области.
Чертков – районный центр Тернопольской области.
Ну а что за диво-город Молмоч обнаружили на западе Украины составители этого уникального документа, я так и не понял. Подозреваю, что они имели в виду районный центр Тлумач (теперь в Ивано-Франковской области), о котором мы уже упоминали. –
Приведено с сохранением стиля и орфографии, но не с оригинала официального документа. Поэтому за подлинность дат и географических названий автор не ручается и ответственности, естественно, не несёт. –
Процитировано по книге Юрия Александровича Жукова «Люди сороковых годов. Записки военного корреспондента». М.: Советская Россия, 1969. Все данные о приключениях разведчиков во время освобождения Бучача, Тлумача и Станислава, автор также почерпнул на страницах этого замечательного произведения
Это великолепное стихотворение («Последняя колыбельная») принадлежат перу моего земляка, нашего с вами современника, лауреата самой престижной в Украине Шевченковской премии Василя Слапчука, в своё время воевавшего в Афганистане. «Німа зозуля» («Немая кукушка»), Дрогобыч, Відродження (Возрождение), 1994. Естественно, в оригинале оно написано на украинском языке. Я лишь дословно перевёл его на русский – без всяких литературных изощрений. –
Дословно – большая книга.
Амазасп Хачатурович Бабаджанян в то время командовал 20-м гвардейским механизированным корпусом; в будущем он дослужился до главного маршала Бронетанковых войск ВС СССР.
Сейчас в Свентокшиском воеводстве республики Польша.
Здесь, мне кажется, в мемуары видного политработника закралась маленькая неточность. Ибо, как мы знаем, Владимиру Николаевичу Подгорбунскому к тому времени уже исполнилось 28 лет; а вот точной даты гибели его отца мне установить не удалось. –
Первоначально Подгорбунский был похоронен в местечке Демба, но позже его прах перенесли на кладбище братских могил города Сандомира (братская могила № 218).
Позже А. Самусенко перезахоронили на центральной площади этого городка. Какова судьба могилы в нынешнее непростое время, автору, к сожалению, неизвестно…
«Бог с нами» (
В то время в Новоалексеевке насчитывалось более 12 000 жителей (!), и люди, живущие в районе, расположенном на «высоте» – близ бригады и коровников, знали далеко не всех жителей прилегающей к реке низины.
Швагро – шурин (
Старший сын нашего главного героя – Николай Иванович Громак – с семнадцати лет ходил в море механиком на гражданских судах, четыре года тому назад (в 2014 году) он умер; похоронен в Новороссийске.
Инзовка – одно из старейших болгарских сёл Северной Таврии; оно и сейчас находится в Приморском районе Запорожской области Украины.
Досыть – достаточно (
Годи – хватит (
Эта картина была снята режиссёром Константином Юдиным на киностудии «Мосфильм» ещё в начале 1941 года, но потом легла, как говорится, на полку. Дело в том, что выход столь «легкомысленной» ленты, в которой командир Красной армии был водевильным персонажем, в тяжелейшее для страны время сочли неуместным. Картину выпустили в прокат лишь 5 января 1945 года, когда разгром нацистов был уже делом времени.
В 2016 году Партизаны снова переименовали в Новопавловку. То ли в рамках кампании по возвращению исторических названий, то ли в процессе всеобщей декоммунизации, предполагающей уничтожение любых упоминаний о русских (имперских) или же советских героях, в том числе и имевших украинское происхождение. Так что под раздачу попали не только народные мстители, но и обычные трудящиеся. Во всяком случае, в моём родном Луцке, уже нет ни Пролетарской, ни Колхозной улиц… Ох, как печально всё это! –
Шаматы – так на родине Громаков называют поплавки на рыболовных сетях.
Охан – так на Азове (и не только) называют сеть для крупной рыбы с размером ячейки более, чем 100 мм.
Калкан – местное название камбалы. Впрочем, точно так же называют её и на Чёрном море.
Бобырец (калинка) – небольшая рыбёшка семейства карповых.
Юшкой на Украине называют рыбный суп, уху.
Экслибрис – ярлык с именем владельца, наклеиваемый на книгу.
Широко известный ресторан в Москве. Бойцы Первой комсомольской штурмовой инженерно-саперной бригады, прибывшие на встречу ветеранов Красной армии в честь двадцатилетия Победы со всех концов Советского Союза, столовались именно в том элитном заведении.
Жарты (ударение на первом слоге) – шутки (
Сельского потребительского общества.
При «незалежной» от народа власти это учебное заведение обозвали символом тоталитарного режима и прекратили его существование. Теперь на огромной территории, ранее принадлежащей КВВМПУ, располагается целый ряд государственных организаций и… Киево-Могилянская академия, которую в своё время, как известно, закончил гетман Мазепа… Параллели, параллели, как же без них? –
Поставы – тогда районный центр Витебской области в БССР, а ныне – в административной системе независимого государства – Республики Беларусь.
Боровуха – городской посёлок в Полоцком районе Витебской области Республики Беларусь.
КПР – факультет культурно-просветительской работы.
С 13 мая 2009 года – Академия сухопутных войск имени Петра Сагайдачного.
Дать раду – справиться (
Украинский чугунный или металлический (жестяной) горшок (котёл), в котором хранят собранную дождевую воду, вываривают бельё и варят еду для скотины.
Авжеж – а как же, конечно (
Добрэ – хорошо (
Остров в Баренцевом море в полутора километрах от берега Кольского полуострова. Отделён от материка Кильдинским проливом.
Матушкин Л.А. (1927–2014 гг.) – бывший фронтовик, с 1976 года – командующий третьей флотилией подводных лодок Краснознамённого Северного флота, вице-адмирал ВМФ СССР (1976 г.), Герой Советского Союза (1982 г.).
Запорожский машиностроительный институт, с 1994 года – Запорожский государственный технический университет.
С 2016 года – проспект Соборный.
Чтобы люди в ней были свободными и состоятельными. Надеюсь, ты ещё не забыл родной язык, сынок? (
Нет… Не забыл, отец (
«За нас, ибо (потому что) мы этого стоим!» – один из самых коротких и самых распространённых украинских тостов.
Краснознамённый Северный флот.
Игорь Николаевич Плосконос дослужился до генерал-майора Вооружённых сил Украины; умер на 55-м году жизни 8 июля 2013 года. Похоронен в Киеве.
А братья Быстрицкие до сих пор живут в родной Беларуси, где активно занимаются общественной деятельностью.
В рейде принимали участие крейсер «Маршал Устинов», эсминец «Отличный», танкер «Генрих Гасанов»
Бако (в народе – «Чёрный язык») – не самый распространённый сорт винограда, прекрасно подходящий для изготовления сока и особенно красных вин, но малопригодный в свежем виде.
Чубук – черенок годовалой плодоносящей виноградной лозы.
«Сюда, сынок, не едь… Здесь ничего хорошего не будет… Лучше служи там, где служишь…» (
Штурмовая инженерно-сапёрная бригада.
Районная государственная администрация.
Президент Украины (на тот момент уже П.А. Порошенко) освободил Валерия Афанасьевича от исполнения обязанностей только в 2014 году.
Грызло – рот (
«50 лет освобождения Украины» (
«За мужество» (
Отправились чествовать (
Не так получилось, как предполагалось (
Теперь Ногайский колледж Таврийского государственного агротехнического университета.
Ласковые лучи (