21 декабря 1961 года Воркутинский городской исполнительный комитет (горисполком) принял решение, кардинально изменившее ландшафт одного из крупнейших арктических городов Советского Союза. В тот день горисполком постановил убрать памятник Сталину с его пьедестала на Московской площади, одной из центральных городских площадей (ил. 1). Когда эту бронзовую статую увезли, на ее место поставили памятник бывшему главе партийной организации Ленинграда Сергею Кирову, который ранее располагался на площади в нескольких кварталах оттуда1. Теперь памятник Кирову возвышался на площади на пересечении Московской улицы и улицы Горняков, в самом сердце города, посреди его архитектурных достопримечательностей – образцов сталинского неоклассического стиля. Почти двадцать лет Сталин царил над площадью, а теперь исчез из поля зрения. Его отправили на хранение на городской металлургический завод, чтобы впоследствии переплавить.

Решение убрать памятник Сталину не было неожиданным, и инициатива исходила не от местных жителей. Оно было принято в рамках десталинизации, проводившейся в правление сталинского преемника Никиты Хрущева. Памятник сняли после решений XXII съезда КПСС, проходившего в Москве в октябре 1961 года. На этом съезде Хрущев возобновил критику Сталина, начатую им пятью годами раньше в так называемом «секретном докладе» на ХХ съезде КПСС2. Тело Сталина вскоре удалили из мавзолея на Красной площади, где оно лежало рядом с Лениным с 1953 года, и похоронили невдалеке у Кремлевской стены. Хотя новая могила оставалась доступной для публики, это перезахоронение было явным ритуальным понижением в ранге. В последующие месяцы были переименованы улицы, заводы и даже целые города, названные в честь Сталина. Памятники вождю сносили по всей стране. Таким образом, замена Сталина на Кирова в Воркуте являлась местным проявлением общегосударственной кампании.

Ил. 1. Памятник Сталину на Московской площади в Воркуте, 1958 год. Публикуется с разрешения Воркутинского музейно-выставочного центра

Как возобновление хрущевской критики Сталина на XXII съезде партии должно было установить новый стабильный послесталинский порядок, так и удаление Сталина с его места на главной площади Воркуты должно было маркировать начало новой эпохи3. Несомненно, это событие выглядит важным историческим рубежом, разделяя два очень непохожих воплощения этого города. В своей первой жизни Воркута была одним из самых смертоносных лагерных управлений советского ГУЛАГа, системой тюрем, лагерей, колоний и спецпоселений, служивших неотъемлемой частью советской государственности4. Лагерь в Воркуте основали в начале тридцатых годов в качестве небольшого отдаленного форпоста на берегах реки Воркуты, что явилось первой попыткой систематической эксплуатации богатых залежей Печорского угольного бассейна – крупнейшего месторождения угля в Европейской России. В конце тридцатых и начале сороковых годов это место стало одним из самых быстрорастущих и самых гибельных лагерных комплексов в Советском Союзе. Воркутинский лагерь (более известный как Воркутлаг) и его близнец Речной лагерь (более известный как Речлаг) жили за счет неиссякаемого (как казалось) источника заключенных и ненасытной потребности в угле во время войны и послевоенного восстановления промышленности. К середине пятидесятых годов через их ворота прошло около полумиллиона заключенных. В Воркутинском лагерном комплексе содержали тех, кто считался самыми опасными преступниками в Советском Союзе, в условиях крайне суровых даже по меркам ГУЛАГа. Даже по собственным документам ГУЛАГа, которые обычно преуменьшают смертность, с 1942 по 1954 год там умерло как минимум 20 тысяч заключенных5.

Но Воркута была не только лагерным комплексом. Она стала и советским моногородом (company town). Город был официально образован в 1943 году, а через десять лет, к моменту смерти Сталина, в нем находилось примерно столько же человек, сколько в лагерном комплексе. В 1961 году, когда убрали памятник Сталину, в Воркуте жило уже больше 183 тысяч человек – это был крупнейший город в Коми АССР6. В число горожан входили не только бывшие заключенные и ссыльные, но и молодые наемные работники со всего СССР, обслуживавшие новый важный источник угля для Северо-Западной России. К 1965 году в угольных шахтах этого региона добывали чуть больше 12 миллионов тонн каменного угля в год7. В 1975 году закончили постройку крупнейшей угольной шахты в Европе, «Воргашорской», с планируемой производительной мощностью в 4,5 миллиона тонн угля в год8. К тому времени Воркута стала желанным местом для тех, кто стремился воспользоваться социальным лифтом, поскольку различные пособия и премии позволяли получить достойную пенсию после сравнительно небольшой выслуги лет. Сам город стал чем-то вроде витрины советского образа жизни: Воркута в качестве процветающего промышленного города в тундре была призвана воплощать поразительные достижения СССР в освоении Крайнего Севера.

Эти два воплощения Воркуты часто трактуют как отдельные сущности. Взять хотя бы «Энциклопедию Республики Коми» 2001 года, где «Воркута» и «Воркутинский лагерь НКВД – МВД СССР» описаны в двух отдельных, никак не пересекающихся статьях9. На некоторых уровнях такой подход вполне правомерен, поскольку город Воркута и лагерный комплекс были полностью отделены друг от друга, по крайней мере на бумаге – с разными «жителями» и разными учреждениями, – и занимали разные географические пространства10. Кроме того, два периода истории Воркуты отделялись друг от друга единовременными политическими, социальными и экономическими переменами. К этим переменам относились отказ от массового террора, освобождение миллионов узников ГУЛАГа и фундаментальная трансформация советской системы лагерей. Перенос памятника Сталину в 1961 году свидетельствовал о ряде перемен и реформ после смерти Сталина в 1953 году, значительно изменивших Воркуту. Город в 1961 году мало напоминал самого себя десятилетней давности.

Но между двумя сторонами Воркуты существовала и значительная преемственность. Люди, учреждения и практики связывали эти два периода и размыкали границы, казавшиеся непроницаемыми. Десятки тысяч заключенных покинули Воркуту после освобождения из лагерей в пятидесятых годах и никогда больше не возвращались, но тысячи других остались рабочими в новом моногороде. Многие осели в городе надолго. Даже к началу XXI века в Воркуте все еще проживала небольшая, но значимая группа бывших заключенных. Преемственность сохранялась и между учреждениями. Угледобывающий трест, управлявший воркутинскими шахтами с пятидесятых годов по девяностые, был создан в сороковых годах параллельно с лагерным комплексом. Хотя его организация, кадры и место внутри государственной бюрократической системы значительно изменились в пятидесятых годах, все-таки многое «на земле» продолжало работать как раньше. Многие социальные практики тоже преодолели водораздел реформ послесталинской эпохи. Структура семей, дворов и трудовых коллективов десятилетиями несла отпечаток влияния лагерного комплекса. Таким образом, Воркута и жизнь ее обитателей с тридцатых годов до конца советской эпохи в чем-то менялись, а в чем-то оставались неизменными.

В этой книге я исследую социальную и экономическую историю Воркуты от основания первого лагерного пункта на берегах реки Воркуты в начале тридцатых годов до первого десятилетия XXI века. Таким образом я пытаюсь пересобрать ее фрагментированную историю. Я изучаю жизненный опыт разных групп, входивших в состав населения города в течение восьмидесяти с лишним лет его существования, – заключенных, ссыльных, бывших заключенных, служащих ГУЛАГа, комсомольцев-добровольцев, демобилизованных солдат и вольных мигрантов. По возможности я стараюсь рассказать истории этих групп через индивидуальные биографии. Нарратив о Воркуте XX–XXI веков – это нарратив и о том, как Советский Союз (и постсоветская Россия) стремились использовать природные ресурсы своих обширных внутренних территорий. Проект превращения Печорского угольного бассейна в ведущий центр угледобычи начался как попытка внутренней колонизации, где заключенные и ссыльные служили принудительными колонистами11. Хотя стратегия развития в последующие десятилетия значительно изменилась, энтузиазм и стремление преобразовать одну из самых экстремальных природных зон России в современный советский город все же не угасли. Лишь распад Советского Союза в 1991 году и последующие экономические реформы поставили под вопрос дальнейший рост и само существование города.

Изучая историю СССР через историю одного конкретного лагерного комплекса и города, я показываю многие важнейшие процессы и преобразования советской эпохи с локальной точки зрения. У такого подхода есть и достоинства, и недостатки. Сосредоточив внимание на сравнительно небольшой географической области, можно позволить себе расширить хронологический охват и изучить Воркуту в широком контексте советской и постсоветской истории. В научных монографиях зачастую помещают 1953 год в начало или в конец нарратива о послесталинской или сталинской эре, но здесь смерть Сталина помещена в середину. Это позволяет внимательнее изучить то, как линии преемственности и перемен проникают сквозь рубеж между сталинской и послесталинской эпохами. Тем самым в этой работе я предлагаю новый взгляд на то, как значительно, многомерно и порой непредсказуемо смерть Сталина изменила или не изменила жизни советских граждан. Кроме того, локальная точка зрения позволяет рассмотреть явления и процессы, которые легко упустить, если изучать историю страны или региона. Лучший пример тому – анализ судьбы бывших заключенных после смерти Сталина. Сложно понять, как они адаптировались к жизни на свободе в Советском Союзе, без понимания пронизывавших местную жизнь социальных взаимосвязей и разнообразных неформальных социальных практик. Как показали локальные исследования таких историков, как Стивен Коткин и Кейт Браун, при изучении истории отдельного города или местности можно открыть важные истины о самой сути жизни в СССР12.

Конечно, объем знаний, которые можно извлечь из локальной истории, серьезно ограничен. В конце концов, Воркута была всего лишь одним из десятков тысяч советских городов. Кроме того, некоторые аспекты ее истории уникальны: отдаленное местоположение, экстремальная природная среда, тот факт, что ее заселение началось в сталинскую эпоху, и ее тесная историческая связь с развитием обширной системы принудительного труда. Очевидно, Воркуту нельзя считать типичным советским городом. Но благодаря некоторым чертам, придающим Воркуте исключительность, она также является очень ценным объектом исследования, потому что из‑за них определенные явления становятся заметнее и понятнее. Например, Воркуту построили глубоко в тундре, где никогда не было постоянного населения, – посреди огромной территории, по которой ненцы-оленеводы пасли свои стада во время летних перекочевок13. Благодаря такому местоположению Воркута – хороший пример того, как советские руководители стремились трансформировать пространство путем колонизации и принудительного труда; но это же демонстрирует и пределы возможностей государства на пути к этой цели. С одной стороны, история Воркуты – это история конкретного места. Но если правильно вписать ее в более широкий контекст советской истории, нам откроется немало таких сторон Советского Союза, которые легко упустить в более масштабных исследованиях.

В этой книге я не только проблематизирую хронологическую границу между сталинской и послесталинской эпохами, но и пытаюсь по-новому интерпретировать природу пространства и идентичности в Советском Союзе, особенно в тех многочисленных регионах Советского Союза, где важную роль играл ГУЛАГ. В этом отношении моя книга принадлежит к новому научному течению, утверждающему, что ГУЛАГ был куда теснее связан с советским обществом, чем предполагалось ранее. До девяностых годов большинство историков советского ГУЛАГа обычно следовали подходу Александра Солженицына, примененному им в эпохальной работе «Архипелаг ГУЛАГ». С его точки зрения, ГУЛАГ был другим миром, отделенным от остального Советского Союза рядом «заборов – гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград»14. Как только человек становился из свободного заключенным, переходил из одного мира в другой, он уже не имел возможности вернуться назад, по крайней мере до полного и окончательного освобождения. В некотором смысле это были две разные и непересекавшиеся реальности. Как видно из названия его грандиозного труда о ГУЛАГе, если не всегда из конкретных фактов, изложенных на его страницах, Солженицын определял отношение между ГУЛАГом и советским обществом через метафору архипелага: советские лагеря и спецпоселения были островами, отдельными от материка советского общества. Эта метафора ГУЛАГа как «архипелага» оказалась долгоживущей и послужила базовой предпосылкой многих работ о советском терроре и местах заключения15.

Но за последние двадцать лет новые подходы и новые источники заставили историков пересмотреть природу ГУЛАГа и его место в советском обществе. В конце восьмидесятых – начале девяностых годов доступ в советские архивы значительно упростился, и исследователи стали открывать о жизни в ГУЛАГе факты, ранее не столь очевидные. Например, из официальных статистических данных ГУЛАГа обнаружилось, что каждый год освобождалось 20–40% населения лагерей и колоний, даже на пике сталинского террора16. Это позволило исследовательнице Гольфо Алексопулос сделать вывод, что ГУЛАГ работал как система «вращающихся дверей» с частыми арестами и частыми освобождениями17. Открытие гигантской системы «спецпоселений» для раскулаченных крестьян заставило историков (например, Линн Виолу) расширить концептуальные границы системы, показав, что подобные поселения (которые Виола называет «другим архипелагом») были одним из ключевых ее институтов18. Широко используя новые типы источников, такие как личные дела заключенных и документы «культурно-просветительского отдела», Стивен Барнс утверждал, что ГУЛАГ был учреждением, глубоко проникнутым советской идеологией, которая считалась фундаментальным фактором в строительстве советской цивилизации. По его мнению, главнейшим назначением ГУЛАГа была не просто изоляция тех, кого считали врагами, и обеспечение экономики рабским трудом, а возвращение в общество как можно большего числа маргинальных личностей и исключение и уничтожение тех, кого определяли как не поддающихся перевоспитанию19. Уилсон Белл и я отметили, что в лагерных документах и мемуарах упоминаются частые контакты между заключенными и вольнонаемными, и пришли к выводу, что внешние границы ГУЛАГа были гораздо более проницаемыми, чем прежде считалось20.

В этой книге я доказываю, что ГУЛАГ был тесно связан с советским обществом в целом. По сути, я демонстрирую, что он был неотъемлемой частью этого общества. Я не рассматриваю лагерь и город как обособленные сущности, а исследую гулаговский город как единое целое, подчеркивая экономические связи и особенно социальные отношения. В большинстве работ о ГУЛАГе подчеркивается резкая граница между «зоной» и внешним миром, но в этой книге я ставлю под вопрос мнение, будто колючая проволока и другие барьеры пространственно отделяли мир города от мира лагеря21. Территории советских лагерей не всегда были изолированы. В частности, в ранние годы истории лагерных комплексов между зоной и внешним миром почти не было физических барьеров. Границы часто сдвигались, и участки земли легко переписывались из одной категории в другую. Даже прочно утвердившиеся и ясно обозначенные границы регулярно пересекались и заключенными, и вольнонаемными благодаря повседневным практикам ГУЛАГа и особым привилегиям некоторых заключенных. Таким образом, пространственные отношения в гулаговском городе были гораздо сложнее и нестабильнее, чем считалось раньше22.

То же самое можно сказать о социальных отношениях, статусе и идентичности. Негерметичные границы позволяли поддерживать через колючую проволоку личные отношения с товарищами по работе, друзьями, членами семьи и сексуальными партнерами. Хотя существовали и соблюдались правила, нацеленные на ограничение подобных связей, в действительности они были системной и неотъемлемой частью ГУЛАГа. Вслед за российским социологом Владимиром Ильиным я утверждаю, что население гулаговского города входило в сложную социальную иерархию, место в которой определялось обширным набором факторов23. Как и во всем советском обществе, социальный статус в значительной степени назначался государством24. Но другие факторы, включая неформальные социальные отношения и готовность местных властей обходить или игнорировать официальные правила, приводили к тому, что официальные иерархии в значительной мере расшатывались. На практике большинство вольнонаемных жителей Воркуты занимали в социальной иерархии положение, мало отличавшееся от положения большинства заключенных. Заключенные даже могли, хотя и редко, занимать в социальной иерархии более высокое положение, чем большинство вольнонаемных. В гулаговском городе, конечно, существовали иерархии политических, экономических и социальных статусов, и дистанция между верхними и нижними ступеньками иерархии была громадна. Но все-таки система социальных статусов была гораздо сложнее и богаче нюансами, чем простое деление на горожан и заключенных. Итак, в этой книге я стараюсь реконцептуализировать природу идентичности и статуса внутри ГУЛАГа и поселений вокруг лагерных комплексов.

Одна из предпосылок такого подхода к статусу и идентичности заключается в том, что прямолинейное разграничение между вольнонаемными рабочими и заключенными, часто встречающееся в архивных документах, мемуарах и большей части историографии ГУЛАГа, не способно отразить все тонкости социальной структуры лагерных комплексов и окрестных поселений. В этой книге я не делю население гулаговского города на «свободных» людей и заключенных, а стараюсь поместить индивидов и группы на непрерывной шкале статусов, от наибольшего уровня свободы передвижения и доступа к товарам и услугам до наименьшего25. Этот метод основывается на выводах историков Шейлы Фицпатрик и Дональда Фильцера, которые независимо друг от друга утверждают, что при Сталине, в частности с 1940 по 1953 год, практически не существовало «свободного» труда26. Поэтому я не делю в этой книге людей на «свободных» и «несвободных», а использую термины «заключенные» и «незаключенные». Даже эти категории слишком просты для описания невероятно сложной социальной структуры, поскольку индивиды и группы внутри этих категорий наделялись многообразными политическими, социальными и экономическими статусами. Но главная линия раздела внутри населения Воркуты проходила между лишенными свободы и сохраняющими ее.

В 1943 году, в разгар Второй мировой войны, начальник Воркутлага Михаил Мальцев инициировал процесс официального преобразования в город маленького поселения незаключенных, выросшего рядом с лагерем. Первоначально городское сообщество существовало скорее в теории, чем в физическом пространстве, но постепенно росло, сохраняя тесную связь с лагерным комплексом и сильную зависимость от него. Но в пятидесятых годах город начал обретать свои собственные политические и экономические институты, жилые дома и общественные пространства. В то же время лагерный комплекс значительно уменьшился, поскольку массовое освобождение заключенных и радикальный сдвиг в советской пенитенциарной политике оставили от Воркутлага лишь небольшую часть. Итак, на месте бывшего города ГУЛАГа вырос моногород. Во второй части этой книги я изучаю эту трансформацию, начавшуюся в пятидесятых годах, освещаю золотой век моногорода при позднем социализме, заканчиваю рассказ на том, как он почти прекратил свое существование в первые два десятилетия постсоветской России.

Что делало Воркуту советским моногородом? Как и ее аналоги в других частях Советского Союза и даже в США, она представляла собой утопический проект создания рационально спланированной среды, которая должна была исцелить недуги городской жизни и сделать горожан счастливыми и продуктивными27. Поэтому в пятидесятых годах много внимания уделяли перестройке города по рациональному плану, с широкими бульварами, уютными парками и функциональными современными зданиями. Но, как и с другими советскими моногородами, реализация этого амбициозного плана осложнялась хаосом, дефицитом и традиционной неэффективностью советской командной экономики28. Кроме того, новый город был построен рядом с остатками лагерей – колючей проволокой, сторожевыми вышками и вездесущими бараками, ветхими и приземистыми. Хотя планировалось заменить лагерные постройки новыми зданиями, построенными по самым современным методам и технологиям, в реальности лагерные бараки сороковых годов продолжали использовать до девяностых. Трудно было уйти от физического наследия лагерей.

То же можно сказать об институциональной структуре гулаговского города. Лагерные начальники и хозяйственники всех уровней политической иерархии Воркутлага десятилетиями пользовались почти неограниченной властью над заключенными и ссыльными. Повседневная жизнь в городе полнилась произволом, жестокостью и насилием. Сотрудники и их привычки не поменялись за один день, и многое в практике управления моногородом и обращения с горожанами испытало сильное влияние прецедентов, заложенных в тридцатых и сороковых годах. Еще в шестидесятых годах во всех главных городских учреждениях было много бывших сотрудников лагерей. Эта преемственность кадров укрепляла и усиливала многие тенденции типичного советского моногорода, отмеченные Уильямом Таубманом29. В городах, где преобладала мощная промышленность, заводские управленцы играли гипертрофированную роль в местной политике и зачастую стояли выше городского партийного комитета (горкома), который обычно руководил местными делами. То же было и в Воркуте, где угледобывающий комбинат «Воркутауголь» (КВУ), созданный в сороковых годах как подразделение лагерного комплекса, доминировал в местной политике еще в девяностых годах. Как показал Павел Гребенюк на примере Магадана, столицы Колымского региона в Северо-Восточной Сибири, наследие принудительного труда еще долго после смерти Сталина влияло на эволюцию городов и регионов, где ранее доминировал ГУЛАГ30.

Тот факт, что Воркута осталась моногородом, сыграл решающую роль и в судьбах большого количества бывших заключенных, оставшихся жить в городе. Поскольку производственные нужды по-прежнему считались главным приоритетом, этот нюанс сильно влиял на перспективы реинтеграции бывших заключенных в советское общество после освобождения. Бывшие заключенные в Воркуте, как и во всем Советском Союзе, сталкивались с юридическими проволочками, дискриминацией и предвзятостью31. Некоторые приобрели оппозиционное мировоззрение, которое значительно ухудшало их шансы на реинтеграцию. Конечно, трудно спорить с выводом Мириам Добсон: «Предполагалось, что бывшие заключенные станут законопослушными трудолюбивыми гражданами, но многие из них испытывали такие стеснения, что это было почти невозможно»32. Все же бывшие заключенные, начиная новую жизнь в Воркуте пятидесятых годов, пользовались преимуществами, которые позволяли лавировать между официальной дискриминацией и противоречивыми требованиями. После освобождения они могли по-прежнему пользоваться социальными связями, налаженными во время заключения, и с их помощью обеспечивать себе доступ к скудным ресурсам, таким как хорошая работа и жилье. На практике благодаря переменам в пенитенциарной политике после смерти Сталина тысячи заключенных действительно получили работу и жилье еще до освобождения. Кроме того, дефицит квалифицированной рабочей силы, создавшийся из‑за освобождения десятков тысяч заключенных, когда на шахтах и предприятиях Воркуты их надо было заменять незаключенными, фактически породил высокий спрос на бывших узников. Поэтому производственники стремились обойти официальную политику дискриминации, чтобы сохранить свои рабочие кадры. В этой книге показано, что моногорода типа Воркуты по сути были местами, где многие бывшие заключенные успешно реинтегрировались в советское общество. Таким образом, она корректирует историографию реинтеграции бывших заключенных, где в подавляющем большинстве работ утверждается, будто после Сталина бывшие заключенные оставались маргиналами советского общества.

Реконструируя в этой книге историю Воркуты как гулаговского города и моногорода, я опираюсь на многообразные опубликованные и неопубликованные источники. В первую очередь это материалы из бывших партийных и государственных архивов городского, республиканского и союзного уровня. Используя материалы, произведенные разнообразными лицами и учреждениями, я пытаюсь реконструировать сложные взаимоотношения между разными акторами, игравшими свои роли в воркутинской истории. Краеведческий музей Воркуты оказался ценным источником уникальных артефактов, фотографий и рукописей, которые помогли пролить свет на ряд проблем. Местные газеты, особенно «Заполярье» – городская газета, основанная в 1952 году, – позволяют проследить за строительством города и повседневными заботами граждан. По мере возможности я использовал личные нарративы, чтобы заполнить пробелы в архивных записях и сбалансировать государствоцентричную точку зрения, типичную для архивов. Таким образом, в этой книге широко используются опубликованные и неопубликованные мемуары заключенных и незаключенных, написанные на разных этапах советской и постсоветской истории. Наконец, мне посчастливилось собрать устные истории бывших заключенных, членов их семей и других воркутинцев. Этот материал особенно помог привнести человеческое измерение в историю, рассказанную в этой книге.

В первых трех главах излагается история развития Воркуты как города ГУЛАГа. В главе 1 исследуется рост воркутинского лагерного комплекса от первого открытия угля летом 1930 года до 1942 года, когда была номинально достроена железная дорога, соединившая Воркуту с Москвой, и Воркута стала важной частью советского тыла Второй мировой войны. Я изучаю, как Воркута в течение тридцатых годов превратилась из проекта внутренней колонизации в лагерь для самых опасных заключенных Советского Союза. К началу войны Воркута являлась одним из крупнейших лагерных комплексов Советского Союза, при этом ей угрожал массовый голод. В главе 2 я изучаю развитие гулаговского города в период его самого быстрого роста, с 1943 по 1947 год. В это время в лагере массово умирали люди, показатели смертности достигали самых высоких величин в его истории, но в то же время он скрывал в себе привилегии для малой части лагерного социума, поскольку начальник лагеря оказывал покровительство заключенным, обладавшим особо ценными специальностями. В разгар отчаянных военных усилий был основан город Воркута, заложены его первые общественные места и построены показательные архитектурные памятники. Таким образом, по мере расширения гулаговского комплекса закладывался фундамент будущего моногорода. В главе 3 я прослеживаю трансформацию Воркуты в эпоху позднего сталинизма, с 1947 по 1953 год. Этот период являлся самым напряженным хронологическим отрезком расширения лагеря, и местные власти пытались до некоторой степени «нормализовать» положение заключенных и незаключенных. Эта «нормализация» означала не только увеличение числа незаключенных, но и изоляцию самых опасных узников лагерного комплекса. Но рост конфликтов между лагерным и городским населением свидетельствовал о том, что ситуация все еще нестабильна, и положение в лагере только ухудшалось накануне смерти Сталина.

Главы 4–6 посвящены стремительному превращению Воркуты из гулаговского города в моногород. В главе 4 исследуется кризис, вызванный смертью Сталина, и последующие реформы в 1953–1955 годах. Особое внимание уделяется двум проявлениям кризиса: крупной забастовке заключенных, произошедшей летом 1953 года, и административной борьбе за контроль над Воркутой и ее угольными шахтами, порожденной попытками реформировать ГУЛАГ. Пока местные власти ждали решения судьбы ГУЛАГа в Москве, они пользовались новыми возможностями, позволив десяткам тысяч заключенных начать жить за пределами лагерной зоны. Тем самым они облегчили административный зажим и создали условия для найма заключенных после их освобождения из лагерей. В августе 1955 года власти решили, что на шахтах Воркуты будет использоваться в первую очередь труд незаключенных, и с этого момента всерьез началась трансформация Воркуты в моногород, исследуемая в главе 5. Эта трансформация включала наем тысяч новых рабочих на смену уехавшим заключенным, строительство городской инфраструктуры и жилых домов и перестройку множества местных шахт. Хотя это «второе рождение» города затянулось на гораздо более долгий срок, чем планировали, все-таки к середине шестидесятых годов установилось новое социальное и экономическое равновесие. Но горожанами стали не только новые наемные работники: в городе остались после освобождения десятки тысяч заключенных. В главе 6 я исследую судьбы этих бывших заключенных в Воркуте. На основе личных историй и данных кадрового учета я доказываю, что многие бывшие заключенные успешно реинтегрировались в городе. Вопреки многим трудностям, местные условия позволяли бывшим заключенным строить свою новую жизнь.

В эпилоге я пишу о том, как новое равновесие, установившееся при позднем социализме, было жестоко разрушено перестройкой и распадом СССР, когда Воркута стала одним из центров забастовочного движения за экономические и политические реформы. Реформы и разруха девяностых годов быстро превратили Воркуту из витрины советского успеха в дурной пример советского провала. Публичная мемориализация ГУЛАГа, ставшая наконец возможной во время перестройки, тоже переплелась с советским распадом и постсоветским кризисом. В эпилоге я показываю, что Воркута в постсоветскую эру находится на грани выживания и наследие ГУЛАГа по-прежнему влияет на город в XXI веке.

В целом цель этой работы – переосмыслить солженицынскую метафору «архипелага». Изучение советской системы принудительного труда важно само по себе, помимо того, что оно помогает почтить память пострадавших и погибших. Важно также понять, что ГУЛАГ существовал не в изоляции от остального советского общества. Как показали многие работы последнего времени, он представлял собой фундаментальную часть советской системы, связанную с ней политически, социально, экономически и идеологически. Изучение Воркуты как гулаговского города и моногорода помогает исследовать эти связи. Тем самым я выдвигаю в этой книге новые идеи о роли принудительного труда в советской системе при Сталине и о его наследии в послесталинскую и постсоветскую эпохи.

В августе 1930 года геолог Георгий Александрович Чернов, недавний выпускник Московского университета, совершил замечательное открытие. С небольшой партией геологов, направленных в летнюю экспедицию на поиски угля на крайнем севере России, он пробирался вверх по реке Воркуте. В конце долгого дня Чернов взобрался на берег реки. Там буквально у себя под ногами он нашел большой угольный пласт. До конца сезона он обнаружил в общей сложности пять мощных, легкодоступных пластов угля исключительно высокого качества33. Развивая это открытие, следующим летом Чернов вернулся с группой из тридцати девяти «горных инженеров из Ухты». В 1931 году эти люди начали строить первое постоянное поселение и первую угольную шахту на месте будущего города Воркуты, за Полярным кругом, в одном из самых отдаленных регионов Европейской России34.

Этот нарратив об открытии, изложенный в серии публикаций в начале тридцатых годов и затем развитый самим Черновым в мемуарах 1968 года, замалчивает самую важную деталь открытия угля на Воркуте: начиная с лета 1931 года развитие угледобычи и строительство поселений происходили в рамках процесса роста системы тюрем, лагерей, колоний и поселений, известной как ГУЛАГ. Тридцать девять «горных инженеров из Ухты», прибывших на Воркуту, в действительности были заключенными, присланными из Ухтинской экспедиции – лагеря, основанного в 1929 году для колонизации и эксплуатации ресурсов близ поселка Чибью (позже переименованного в Ухту). Это место заключения, которое впоследствии переименовали в Ухтинско-Печорский лагерь (Ухтпечлаг), вскоре превратилось в крупный лагерный комплекс, занимавший громадную территорию в северо-восточном углу Европейской России35. Так область вокруг новооткрытого угольного месторождения на берегах Воркуты стала местом тяжелого труда, страданий и смертей тысяч заключенных и ссыльных.

В этой главе я исследую Воркуту в первые десять лет после открытия угля и первой попытки организовать лагерный комплекс. Это история аванпоста, отдаленного поселения, находящегося в сотнях километров от городов и транспортных сетей. В течение тридцатых годов развитие этого региона и его угольных шахт происходило неравномерными рывками, а внимание и контроль со стороны Москвы то слабели, то усиливались. Воркута, подобно другим малонаселенным регионам Советского Союза, воспринималась Советским государством как территория потенциальной колонизации, особенно в начале тридцатых. Колонистами должны были стать по большей части заключенные с юга и запада. Под руководством Генриха Ягоды, который возглавлял органы госбезопасности в первой половине этого десятилетия, строились планы оставить колонистов на месте после окончания их сроков перевоспитанными и «перекованными» – новыми постоянными обитателями советских окраин.

Но после первоначального всплеска деятельности и капиталовложений в начале тридцатых годов лагерь почти не расширялся до осени 1936 года, когда прибыла большая волна заключенных. После убийства Сергея Кирова в 1934 году арестам подвергались все новые и новые бывшие оппозиционеры внутри Коммунистической партии, и Воркута наводнялась заключенными, осужденными за «контрреволюционные» преступления. Численность заключенных продолжала стремительно расти в 1937 и 1938 годах, когда лагеря по всему Советскому Союзу переполнялись жертвами «массовых операций» Большого террора. Маленький, но растущий лагерный комплекс в Воркуте испытал все прочие важные последствия этого террора: переполнение, ухудшение условий жизни, массовые казни с целью окончательного уничтожения предполагаемых врагов Советского государства и административную реорганизацию как результат кровавой чистки аппаратов ГУЛАГа и НКВД. К 1940 году Воркутлаг был не только отдельным лагерным комплексом, где содержались почти 30 тысяч заключенных. Он считался стратегически важным, поскольку Сталин и глава НКВД Лаврентий Берия предполагали, что этот лагерь скоро станет почти единственным источником угля для севера Европейской России. Когда в июне 1941 года началась война с Германией, лагерь стал опорой для страны в отчаянной тотальной войне, что имело страшные последствия для его заключенных.

Судьбоносная экспедиция Георгия Чернова, открывшего уголь на берегах реки Воркуты в августе 1930 года, не была счастливой случайностью. На самом деле она была лишь эпизодом многолетних поисков ценных природных ресурсов в регионе под названием Печорский край. После 1936 года эта область принадлежала по большей части Коми АССР (ныне Республика Коми), но прежде входила в обширную административную единицу под названием Северный край. Печорский край получил название благодаря реке Печоре, главной реке этой территории, покрытой тайгой и тундрой. До сороковых годов это была одна из самых малонаселенных областей Европейской России. Местные коренные народы – коми-ижемцы и ненцы – занимались охотой, земледелием и оленеводством. Русские экспедиции, нацеленные на изучение географии и геологии этого региона, а также на описание и классификацию коренных народов, начались в XIX веке; первая известная карта была опубликована в 1846 году36. Заинтересованность России в изучении и заселении этого региона несколько усилилась после открытия угольных месторождений в XIX веке, но регулярные экспедиции всерьез начались только в последнее десятилетие перед революцией. Первая группа русских появилась на собственно реке Воркуте еще до революции – это была экспедиция Московского университета, прошедшая летом 1913 года около 90 километров вверх по Воркуте для картографирования ее верховьев. Но эта экспедиция не сообщила ни о каких интересных открытиях37.

Систематическое исследование Печорского края началось только в двадцатых годах. Оно тесно связано с именем одного геолога, учившегося в Московском университете, – Александра Александровича Чернова, отца Георгия. Александр Чернов посещал этот край в 1902, 1904 и 1917–1918 годах и на основе своих и чужих открытий убедился, что в бассейне реки Печоры есть богатые залежи угля38. Начиная с 1921 года и в течение двадцатых и начала тридцатых годов Александр Чернов возглавлял ежегодные экспедиции в этот регион. На первых порах они были скромными: в них участвовали лишь несколько геологов и местные проводники39. Но в 1924 году их масштаб значительно увеличился благодаря финансированию от Геологического комитета – главного государственного агентства, занимавшегося геологическими исследованиями под руководством Высшего совета народного хозяйства, – и областного Исполнительного комитета. Во второй половине двадцатых годов небольшие разведывательные партии каждое лето прочесывали притоки реки Печоры в поисках угля. С каждым годом экспедиции заходили все дальше, во все более отдаленные и труднодоступные области. В нескольких местах они обнаружили богатые залежи угля, но не такого качества и объема, чтобы окупить масштабное освоение. Так было до лета 1930 года, когда сын Александра Чернова Георгий, участвовавший в экспедициях своего отца с 1923 года, обнаружил многообещающее месторождение угля на берегах реки Воркуты. Эта река, которая текла на запад и юг и впадала в реку Усу, была на всем протяжении почти непроходима для весельных лодок даже во время короткого летнего половодья. Но именно на ее берегах после почти ста лет теоретических спекуляций и десяти лет систематического изучения наконец открыли богатое месторождение высококачественного угля в Печорском крае40.

Перспективное месторождение угля на Воркуте открыли в разгар первой пятилетки, в атмосфере необычайно интенсивного развития промышленности и жестокой войны против деревни. Как отмечали другие историки, создание и стремительная экспансия системы ГУЛАГа были тесно связаны с индустриализацией и коллективизацией – парными процессами, которые создали и ненасытный спрос на рабочую силу, и в то же время источник потенциальных подневольных работников41. Именно в этом контексте высокопоставленные государственные и партийные чиновники начали обсуждать возможность эксплуатации принудительного труда для колонизации отдаленных регионов Советского Союза, таких как Печорский край. В июле 1929 года Совнарком принял резолюцию о создании исправительно-трудовых лагерей для содержания заключенных со сроками больше трех лет под руководством ОГПУ. Эта резолюция примечательна как минимум по трем причинам. Во-первых, в ней особо упоминается Ухта недалеко от Воркуты как место для нового «исправительно-трудового» лагеря. Это привело к учреждению так называемой Ухтинской экспедиции, вскоре переименованной в Ухтпечлаг. На протяжении большей части тридцатых годов Воркута была частью этого лагеря. Во-вторых, в резолюции прямо заявлялось, что новые лагеря будут создаваться «с целью колонизации» отдаленных регионов. В-третьих, цель колонизации связывалась с эксплуатацией природных ресурсов42. Идея использования подневольных работников-колонистов для эксплуатации природных ресурсов получила новое развитие в апреле 1930 года, когда Генрих Ягода, в то время глава ОГПУ (а впоследствии также НКВД), написал записку, доказывая, что заключенных и «кулаков» следует использовать для колонизации Севера43. Таким образом, Чернов открыл уголь на Воркуте в самый подходящий момент, когда идея колонизации с целью эксплуатации природных ресурсов была на уме у высших советских руководителей.

К весне 1931 года идея использования заключенных для колонизации Печорского края вошла в повестку Политбюро. 20 марта 1931 года Сталин приказал Высшему совету народного хозяйства изучить идею добычи угля в Печорском бассейне44. Вслед за тем 15 апреля Политбюро приняло резолюцию: начать в этом году систематическую добычу угля под руководством Северного краевого комитета ВПК(б) и ОГПУ45. Эта резолюция Политбюро представляет собой главный водораздел в истории Воркуты. Теперь государство должно было выделить значительные ресурсы для основания постоянного поселения на берегах реки Воркуты, чтобы добывать тамошний уголь. Тот факт, что руководство этим колонизационным проектом и ответственность за него были возложены на ОГПУ, оказал решающее влияние на будущее этого нового аванпоста. Он означал, что большинство «колонистов», которым предстояло заселить этот регион, будут заключенными и ссыльными. Таким образом, эта резолюция не только послужила катализатором основания будущего моногорода Воркуты, но и привела к созданию одного из самых печально известных лагерей советского ГУЛАГа.

Тем летом из Чибью (Ухты) прибыли первые 39 заключенных из Ухтинской экспедиции. Тяжелейший путь по реке и суше занял несколько недель46. Заключенные и материальные ресурсы шли постоянным потоком в течение всего короткого лета, так что к ноябрю прибыло уже 2009 заключенных47. Геологическая разведка, научное изучение и закладка шахты интенсивно велись в течение всего короткого арктического лета48. Продолжалось строительство постоянного поселения на берегах реки Воркуты, хотя его сильно тормозила нехватка строительных материалов, которые приходилось везти издалека. К сентябрю, когда закончился первый летний сезон, заключенные построили хлебопекарню, баню-прачечную и склад49. Они также начали строить кирпичную фабрику. На бумаге новая колония на берегах Воркуты теперь имела значительное количество заключенных, официальное географическое обозначение «Усинское отделение Ухтинской экспедиции» и административный центр под названием Рýдник. Но на практике колонисты были теперь полностью отрезаны от советского «материка» и боролись за выживание, и этой борьбе было суждено унести тысячи жизней

В свою первую зиму Воркута погрузилась в кризис, который так и продолжался почти до конца десятилетия. Материалов для строительства бараков или любых других постоянных убежищ не было, поэтому заключенные зимовали в землянках, которые отрыли в крутых речных берегах и покрыли дерном. Эта зима была особенно холодной: температура регулярно опускалась ниже −50° C. Продуктов хватило только до апреля50. В советских архивах, кажется, не сохранилось никаких официальных данных о смертности, но, без сомнения, сотни заключенных умерли в ту первую зиму от болезней, холода и голода. Здесь, на географической окраине обширной территории Советского Союза, зияющая пропасть между утопическими планами советских руководителей и реальными возможностями государства по исполнению этих планов стала очевидной и повлекла трагические последствия51.

Сталин и Политбюро, не зная о трагедии, разыгравшейся на берегах Воркуты, или относясь к ней безразлично, сохраняли энтузиазм в отношении перспектив угледобычи в этом регионе. В марте 1932 года Политбюро снова рассмотрело вопрос о добыче угля в Печорском бассейне «ввиду необходимости создания своей собственной угольной базы на Советском Севере»52. Заслушав отчет комиссии, которой было поручено изучить перспективы развития, Политбюро приняло другую резолюцию, где потребовало выделить ресурсы и задало плановые показатели по добыче угля. В этой резолюции отмечалась важность открытия угольных месторождений и требовалось вести добычу угля «в комплексе с развитием производительных сил Печорского района». К 1 октября 1932 года нужно было завершить геологическую разведку и заложить три шахты. Предполагалось, что к 1933 году Печорский край в целом (включая две другие шахты) произведет 300 тысяч тонн угля. Резолюция также требовала построить железную дорогу между реками Воркута и Уса, что позволило бы сплавлять уголь вниз по Печорской речной системе и доставлять в Архангельск53. Работа на Воркуте должна была идти теми же темпами, несмотря на тяжелейшее положение, в котором оказались колонисты.

К лету 1933 года местным и краевым властям было совершенно ясно, что исключительно тяжелые условия, сложившиеся зимой 1931/32 года, не улучшились. Безжалостная природная среда, хронический дефицит продуктов и строительных материалов и бездарное планирование ставили заключенных на грань выживания. Особенно резкий анализ ситуации сделал начальник Усинского отделения Даниловский в рапорте Якову Морозу, начальнику Ухтпечлага54. Из 2852 заключенных, «колонистов», незаключенных и ссыльных в Усинском отделении не менее двух третей, по оценке Даниловского, были непригодны к труду по состоянию здоровья. Официально лежали в больницах лишь треть заключенных, но только потому, что для них не хватало мест. Условия в больничных бараках были так плохи, что сотни заключенных предпочитали продолжать работу, лишь бы там не «лечиться». Цинга, которую Даниловский называл «бичом Усинского отделения», сеяла смерть среди людей, практически брошенных на произвол судьбы. Трудно было ждать, чтобы какой-либо заключенный долго выдержал в условиях Арктики, живя в палатке или землянке и не получая достаточного питания. В одном только 1933 году умерли 686 заключенных – почти каждый пятый в отделении55. Эта цифра, несомненно, не охватывает всех смертей, потому что в нее не входят ни заключенные, умершие во время перевозки в лагерь или из лагеря, ни освобожденные, умершие вскоре после выхода на свободу.

Из того же рапорта явствует, что даже выжившие заключенные проходили через следующий цикл: недолго работали, заболевали и отсылались куда-нибудь для «восстановления сил». Заключенные, которых объявляли достаточно здоровыми для работы в шахте, приезжали на Воркуту, две-три недели работали на износ под землей, а затем эвакуировались на юг. Учитывая, что путь в один конец от ближайшего поселения до Воркуты занимал 12–16 дней, заключенные обычно отсутствовали 3–5 месяцев, а затем возвращались на Воркуту, чтобы поработать еще несколько недель. Для восстановления сил заключенных посылали в два разных пункта: Адьзву (в 400 км) и Воркуту-Вом (в 200 км), и само по себе путешествие на лодке или пешком стоило огромных жертв. Заключенные часто прибывали на Воркуту уже ослабленными, без одежды и обуви, пригодной для выживания в экстремальных условиях Арктики. Примером служит одна группа, отправленная из Чибью (Ухты) в мае 1933 года. Из 141 заключенного в этапе пятеро замерзли насмерть в начале пути, а 26 человек оставили в другом отделении лагеря из‑за их ослабленного состояния. Из 105 заключенных, прибывших на место, лишь 20 были пригодны к физической работе56. Как правило, в течение двух месяцев контингент заключенных Воркуты полностью обновлялся из‑за смертей и переводов. Такая высокая текучесть кадров губительно сказывалась на производительности труда. В течение 1933 года шахты Воркуты выдали всего 6 тысяч тонн угля, лишь 2% от плана в 300 тысяч тонн, установленного Политбюро в прошлом году. На каждого погибшего в том году заключенного приходилось меньше 10 тонн угля. Контраст между мизерным объемом добытого угля и количеством людей, погибших ради его добычи, позволяет трезво взглянуть на результат.

Ужасные условия на Воркуте в начале тридцатых годов позволили начальнику Усинской секции Даниловскому сделать вывод, что с большинством заключенных обращаются как с расходными человеческими «отбросами»57. Это наблюдение прямо противоречило официальной советской пенитенциарной политике начала тридцатых, которая требовала «перековывать» заключенных при помощи исправительного труда. Советский публичный дискурс в начале тридцатых часто превозносил не только успехи, достигнутые трудом заключенных, – например, постройку новых заводов или инфраструктуры, – но и потенциал таких проектов для перевоспитания преступников и трансформации их в «новых советских людей». Квинтэссенцией такого подхода являлся проект Беломорканала, прославленного командой писателей в роскошно изданном томе под редакцией, помимо прочих, писателя Максима Горького58. Как показал Стивен Барнс, представление о ГУЛАГе как о месте «исправления маргиналов» советского общества важно для понимания как теории, так и практики лагерей59. Но, как видно по условиям на Воркуте в начале тридцатых годов, дефицит продуктов и других необходимых ресурсов, невыносимые условия труда и экстремальная природная среда зачастую лишали всякого смысла рассуждения об исправлении заключенных.

Параллельно с высокой смертностью у большинства заключенных, внутри лагеря образовалась иерархия привилегированных. В соответствии с политикой «колонизации» специалисты, чьи способности были особенно ценны для эксплуатации природных ресурсов, образовывали ядро группы колонистов. По статусу эта группа напоминала административно-ссыльных в том смысле, что их не охраняли, как обычных заключенных, хотя и не позволяли уезжать. Колонистам позволяли строить собственные дома отдельно от заключенных. Их настойчиво побуждали выписывать к себе семьи, и лагерь оплачивал этим семьям переезд, стоимость которого затем постепенно вычиталась из зарплат колонистов60. Колонисты составляли лишь небольшую долю в населении Усинского отделения, обычно меньше 5%. На 1 января 1933 года к этой категории принадлежали 79 человек; годом позже – 201; на 1 января 1935 года – 12261. К этой статусной группе принадлежало большинство элиты Усинского отделения, в том числе его начальник инженер А. Е. Некрасов62. Таким образом, колонисты представляли собой обособленную, элитную статусную группу среди контингента заключенных.

Помимо колонистов, в Усинском отделении были и другие категории относительно привилегированных людей. К лагерю было приписано небольшое количество «спецпоселенцев», вероятно «раскулаченных» крестьян, ставших жертвами репрессивного аппарата во время коллективизации. В начале 1934 года их было 72 человека, а в начале следующего года – 119. Незаключенных служащих лагеря, занимавших высшую ступень местной иерархии, в 1934 году было всего 76 человек. Повседневная жизнь этих служащих была, несомненно, комфортнее, чем у большинства заключенных, поскольку они получали пищу в первую очередь и не занимались тяжким и опасным физическим трудом в шахтах. Но все же границы между статусными категориями обитателей Воркуты в середине тридцатых годов были зыбкими и неопределенными. Хотя заключенные жили отдельно от других категорий жителей, между территориями заключенных и незаключенных не было границ и барьеров. В лагере было мало охранников для контроля над передвижениями заключенных, а тем более для предотвращения побегов. В течение 1934 года 472 узника попытались бежать из лагеря – больше 10% контингента заключенных. Хотя большинство беглецов позже вернули (419 человек), ясно, что администрация отделения не слишком заботилась об охране63. Рудник был настолько удален и изолирован, что не имело смысла тратить драгоценные ресурсы и людей на охрану заключенных, которым некуда было бежать.

Голод, болезни, непосильный труд, отсутствие нормального жилья, побеги и постоянные переводы людей в отделение и обратно приводили к тому, что количество заключенных на этом форпосте слабо выросло в середине тридцатых годов. По официальным документам лагеря, на 1 ноября 1931 года в Усинском отделении было 2009 заключенных64. Спустя четырнадцать месяцев, на 1 января 1933 года, в нем было 2936 заключенных. Годом позже, на 1 января 1934 года, это число выросло до 4408. Но в следующем году население снова сократилось – до 3309 на 1 января 1935 года, немногим больше, чем сразу после прибытия первой большой волны заключенных в ноябре 1931 года65. Очевидно, в этом отделении лагеря пытались поддерживать постоянную численность заключенных, и существенного их притока до 1936 года не было.

Крайняя отдаленность Усинского отделения создавала большие трудности для чиновников, ответственных за его снабжение продовольствием, стройматериалами, оборудованием и здоровыми заключенными. В лагерь вели только два пути, и оба были проезжими на всем протяжении только летом, когда реки наполнялись и вода стояла достаточно высоко. Существовал речной путь из Чибью (Ухты), редко используемый, поскольку поездка была особенно трудной и затратной по времени66. Предпочитали ездить морем из Архангельска, крупного города, хорошо интегрированного во всесоюзную транспортную сеть. Сначала товары (и людей) отправляли из Архангельска в Нарьян-Мар по Белому и Баренцеву морям. В Нарьян-Маре их перегружали на баржи, которые поднимались по реке Печоре до устья реки Усы. Поскольку Уса была мельче, товары снова перегружали на баржи меньшего размера. Последние 65 километров от устья реки Воркуты (Воркута-Вом) до штаба Усинского отделения в Руднике преодолевали по суше, поскольку по мелководной Воркуте можно было плыть только в весельных лодках. С июля 1933 по август 1934 года заключенные строили узкоколейную железную дорогу между Воркута-Вомом и Рудником, которая позволила значительно сократить время в пути. Но даже после завершения железной дороги поездка оставалась долгой и ненадежной, поскольку требовала, чтобы реки были полноводные и незамерзшие, а железная дорога очищена от снега и льда67. Федор Мочульский, незаключенный служащий, который в 1940 году совершил поездку из Москвы в Абезь, административный центр соседнего Севпечлага (Северо-Печорского лагеря), писал в мемуарах, что поездка заняла у него сорок пять дней – и сюда не входит последний отрезок от Усы до Воркуты68. Транспорт оставался самым узким местом в программе «колонизации» Воркуты еще в сороковых годах.

Несмотря на все внимание Политбюро к колонизации района вокруг Рудника и строительству там производительных угольных шахт, к 1935 году успели сделать немного. Усинское отделение оставалось самым удаленным и труднодоступным аванпостом на периферии разраставшейся системы Ухтпечлага. Шахты строились с черепашьей скоростью, и на юг отправляли совсем немного драгоценного угля. Население лагеря колебалось около отметки в 3 тысячи заключенных, примерно как в первую зиму 1931/32 года. Хотя каждое лето в лагерь присылали новых заключенных, их не хватало для замещения сотен узников, которые каждую зиму тяжело заболевали или умирали. Словом, Усинское отделение со всех сторон выглядело как очередной гулаговский проект тридцатых–сороковых годов, обреченный на закрытие и забвение69.

Когда началась русская революция, Михаилу Давидовичу Байтальскому исполнилось только четырнадцать лет. Это не помешало ему во время Гражданской войны сражаться под Одессой добровольцем Красной армии. Убежденный большевик, в 1920 году он вступил в комсомол, а в 1923‑м – в партию70. Работая журналистом в маленьком украинском городе Артемовске, он постепенно разочаровался в набиравшем силу Сталине и вступил в антисталинскую внутрипартийную оппозицию. В первый раз его арестовали за оппозиционную деятельность в 1929 году. Он отбыл короткий срок в харьковской тюрьме и был выпущен на свободу после того, как дал подписку о прекращении поддержки оппозиции71. Затем Байтальский вернулся к журналистской работе, сначала в Астрахани, потом в Москве. Но в 1936 году его снова арестовали и поместили в московскую Бутырскую тюрьму72. По окончании следствия его приговорили к пяти годам заключения в трудовом лагере за «контрреволюционную троцкистскую деятельность». Тем летом его перевели на Воркуту отбывать первый из двух долгих сроков лишения свободы73.

Михаил Байтальский был одним из тысяч заключенных, отправленных в Ухтпечлаг летом и осенью 1936 года. На 1 января 1936 года Ухтпечлаг насчитывал 21 750 заключенных, а к 1 января 1937 года эта цифра уже выросла до 31 035; к следующему году она снова выросла – до 54 792 заключенных74. Показательные процессы 1936 года в Москве повлекли за собой новую волну репрессий против подозрительных участников бывшей оппозиции75. Арестовали десятки тысяч человек, и многих из них, как Байтальского, приговорили к пяти годам за «контрреволюционную троцкистскую деятельность». Большинство их отправились в два лагеря – Ухтпечлаг в Коми АССР и Севвостлаг (Северо-Восточный лагерь) на Колыме76. Результатом стала растущая «политизация» Ухтпечлага – иными словами, возросла доля заключенных, получивших свой срок за «контрреволюцию», а не за обычные преступления. В первой половине тридцатых в этом лагере содержали сравнительно немного «контрреволюционеров», но к концу 1937 года они составляли почти половину (48,2%) контингента заключенных. Это было почти в три раза больше, чем в среднем по ГУЛАГу77. В Усинском отделении доля таких заключенных была особенно велика, поскольку географическая изоляция превращала его в самое подходящее место для тех, кого считали самыми опасными преступниками в Советском Союзе. Эта перемена в составе заключенных на Воркуте оказалась долгосрочной: в следующие двадцать лет состав заключенных во многом менялся, но присутствие значительной доли (если не большинства) заключенных-«контрреволюционеров» оставалось постоянным. Этим Усинское отделение отличалось от большинства лагерей, кроме немногих, специально предназначенных для самых опасных «контрреволюционеров».

Среди тысяч новых заключенных, отправленных на Воркуту начиная с 1936 года, были сотни открытых троцкистов вроде Байтальского, имевших сходную идеологическую ориентацию и настроенных против сталинского порядка. Многие считали себя «политическими» заключенными: эта категория признавалась в царских и ранних советских тюрьмах, но была отменена с принятием нового Уголовного кодекса в 1926 году78. Эти заключенные обычно концентрировались только в трех лагерных пунктах (включая Рудник), и они немедленно начали организованно выступать против условий их содержания. В начале октября 1936 года группа заключенных подала администрации официальное заявление с протестом. Его подписали семьдесят три узника. В заявлении подробно описывались условия жизни людей, назвавших себя «политзаключенными»: им выдавали голодные пайки, держали в переполненных грязных помещениях и требовали, чтобы все они исполняли тяжелую физическую работу, а не трудились по специальности. В сочетании с фактом их ссылки на Воркуту, «гиблое место даже для действительно здоровых людей», политзаключенные приходили к очевидному выводу что их шансы на выживание практически нулевые79. Заявление завершалось набором требований: нормальные пайки, разрешение работать каждому по специальности, восьмичасовой рабочий день, регулярные выходные, нормализация бытовых условий, включая изоляцию «политзаключенных» от остальных, сносная медицинская помощь и разрешение подписки на центральные издания. Если эти условия не будут созданы, заключенные угрожали начать голодовку в 10 утра 18 октября80. По сути, узники требовали, чтобы лагерная администрация признала за ними статус «политических» заключенных и создала для них особый режим, которым политзаключенные нередко пользовались в царских и ранних советских тюрьмах81.

Но воркутинская администрация категорически отказалась признать особый статус троцкистов. Заключенные решили не отступать и 18 октября начали голодовку, которая продлилась почти четыре месяца. Неизвестно, сколько заключенных участвовали в голодовке, но это была скоординированная акция с участием узников из как минимум трех разных пунктов Усинского отделения Ухтпечлага82. Вначале участников было 128, но к 28 октября их число выросло до 231 человека. Через три месяца, 1 февраля 1937 года, 148 заключенных все еще отказывались от пищи. Затем в первые две недели февраля количество голодающих быстро упало – с 95 человек на 6 февраля до 19 на 9 февраля. К 13 февраля 1937 года администрация уже считала, что голодовка закончилась83. Как можно заключить из продолжительности голодовки, никто из заключенных не отказывался от пищи на всем ее протяжении. Скорее они голодали по две-три недели за раз, очевидно следуя согласованному расписанию84. Лагерная администрация периодически переводила заключенных на лечение в лагерные больницы, при необходимости подвергая принудительному питанию через трубки. С учетом продолжительности голодовки, слабого здоровья многих участников и крайне тяжелых бытовых условий, в которых она проходила, для некоторых участников она должна была окончиться смертельным исходом, хотя точное число жертв неизвестно. На основе архивных документов и мемуаров можно подтвердить как минимум три смерти, но, вероятно, действительное число умерших было гораздо больше85.

Несмотря на героизм участников, такая голодовка имела мало шансов достигнуть целей, перечисленных в заявлении троцкистов на имя лагерной администрации в октябре 1936 года. Контингент Усинского отделения рос так быстро, что отказ от работы двух-трех сотен узников почти не влиял на его общие экономические планы. Кроме того, с 1926 года тюремные и политические власти последовательно отказывались признавать, что категория «политзаключенных» реально существует, и больше не наделяли их особыми привилегиями перед другими заключенными86. Таким образом, голодовка, очевидно, закончилась в феврале не потому, что администрация приняла требования узников, а потому, что «боевой дух» протестующих начал падать после такого долгого и мучительного испытания87. Может быть, им сделали какие-нибудь мелкие временные уступки88. В конечном счете голодовка не внесла серьезных помех в работу лагеря, и после ее окончания лагерное начальство отмечало лишь мелкие нарушения лагерного режима со стороны троцкистов89.

Крупные перемены в жизни заключенных произошли в 1937 году, но отнюдь не в результате той голодовки. Они стали следствием одной из крупнейших в истории Советского Союза операций госбезопасности. Так называемые массовые операции 1937–1938 годов начались с рассылки приказа № 00447 от 30 июля 1937 года. Приказ, санкционированный лично Сталиным и подписанный наркомом внутренних дел Николаем Ежовым, предписывал масштабные аресты различных «антисоветских элементов» внутри советского общества, включая бывших кулаков, бывших заключенных и ссыльных, членов оппозиционных политических партий и обычных преступников. Приказ устанавливал квоты на количество арестов для каждого региона Советского Союза, в том числе указывал, сколько людей следует приговорить к длительным срокам заключения и сколько расстрелять. Как указали историки, изучавшие «массовые операции», отличительной чертой этой операции была значительная автономия региональных и местных властей в части следствия, осуждения и наказания охваченных ею лиц. До и после Большого террора такой автономии у них обычно бывало меньше90. Хотя в приказе оговаривалось, что операцию следует завершить в течение четырех месяцев, она продолжалась больше года и окончилась только в ноябре 1938 года. Поскольку области и города с благословения и одобрения центра «перевыполнили» квоты, заданные в приказе № 00447, число жертв намного превысило оговоренные в приказе цифры. Эта «кулацкая операция» вкупе с «национальными операциями» против поляков, корейцев, этнических немцев и других национальных меньшинств позже стала называться Большим террором91.

«Массовые операции», инициированные приказом № 00447, привели к гигантскому росту населения лагерей и колоний. Из примерно 1,6 миллиона человек, арестованных в 1937–1938 годах, около половины казнили, а половину осудили на долгие сроки в лагерях92. По официальным данным, население всех лагерей ГУЛАГа выросло с 832 881 человека в начале 1937 года до 1 317 195 в начале 1939 года, то есть примерно на 40% за два года93. Усинское отделение Ухтпечлага не было исключением, и стремительный рост его контингента, начавшийся в 1936 году, продолжался. В среднем на протяжении первого квартала 1937 года в нем содержалось только 3866 заключенных, а к 1 октября 1937 года их было в отделении уже 654994. К началу апреля 1939 года, через шесть месяцев после завершения «массовых операций», во всем Воркутинском лагерном комплексе насчитывалось 16 096 заключенных95. Часть этого роста, несомненно, обусловлена реорганизацией Ухтпечлага, разделенного на несколько меньших единиц (см. ниже). Но все же ясно, что из‑за Большого террора контингент заключенных на Воркуте и в ее окрестностях увеличился в три-четыре раза.

Стремительный рост контингента заключенных вызвал соответствующее ухудшение бытовых условий в лагерях. Инфраструктура лагерей с трудом выдерживала стремительный наплыв новых узников, и высокий уровень болезней и смертности стал обыденностью96. Ухтпечлаг был одним из наихудших по материальному положению. Строительство бараков не поспевало за притоком новых осужденных, поэтому 40% контингента заключенных жили в палатках. Не хватало обуви и теплой одежды: в лагере имелась лишь половина от потребного количества того и другого. Инспекторы, посланные в лагерь зимой 1937/38 года, описали тамошние условия как «исключительно скверные». Согласно их рапорту, санитарные условия настолько ухудшились, что некоторые лаготделения стали «рассадниками инфекционных болезней и массовой смертности»97. Уже в 1936 году население лагеря значительно выросло, а сразу вслед за тем «массовые операции» 1937–1938 годов дали такой приток заключенных, что условия содержания по всему Ухтпечлагу упали до худшего уровня с начала тридцатых годов.

Большой террор также вызвал аресты и казни внутри Ухтпечлага, поскольку сами заключенные тоже были одной из целей «массовых операций». ГУЛАГ получил свою собственную квоту на аресты и казни в 10 тысяч человек, разверстанную по отдельным лагерям98. В Ухтпечлаге «массовые операции» начались после шифрованной телеграммы от 8 августа 1937 года, указывавшей, сколько людей нужно арестовать и допросить, и описывавшей порядок этого дела99. Первоначальная квота для Воркуты и Ухтпечлага неизвестна, но, по разумным оценкам, могла доходить до 2 тысяч человек100. Как бы то ни было, эта квота была многократно превышена в операциях, проводившихся до конца 1938 года. Всего «тройками» в Архангельске, назначенными решать судьбу подозреваемых заключенных, были осуждены (заочно) 2614 человек101. Операции в Ухтпечлаге не были нацелены только на «контрреволюционеров», поскольку они составляли лишь половину из осужденных согласно приказу № 00447102. Из первой группы в 597 узников, чьи дела были переданы в «тройку» 4 ноября 1937 года, только 105 обвинялись в «контрреволюционных» преступлениях103. Но по мере продолжения операции все больше обвинений выдвигалось именно против «контрреволюционеров». Похоже, местные власти использовали «массовые операции» как возможность разделаться с теми, кого подозревали в организации голодовки, закончившейся ранее в том году104.

После приговора «тройки» заключенных переводили в специальное штрафное отделение на лагерном пункте кирпичного завода, расположенном на берегах реки Юнь-Яга примерно в 30 километрах от Рудника. Из-за внезапного притока заключенных их приходилось держать в палатках105. Большинство казней были совершены в два дня, 1 и 30 марта 1938 года, когда расстреляли 524 заключенных106. Этими конкретными расправами руководил Е. И. Кашкетин, сотрудник НКВД, посланный на Воркуту в январе 1938 года с явным заданием разоблачить и уничтожить троцкистов среди воркутинского контингента заключенных107. Несомненно, многие (хотя не все) жертвы тогдашних казней были связаны с троцкистской оппозицией, в том числе бывший личный секретарь Троцкого И. Познанский108. Как позже рапортовал Кашкетин, заключенных отводили группами числом до 60 человек в назначенное место казни, где их расстреливали лагерные охранники. Затем «все ценное лагерное имущество», снятое с жертв, описывали, паковали и относили в лагерный пункт кирпичного завода для дальнейшего использования109. Непонятно, что делали с телами жертв. Их так и не нашли110. В целом по всему Ухтпечлагу в порядке «массовых операций» казнили около 2500 заключенных, из них 604 на Воркуте111. Хотя почти все арестованные по приказу № 00447 были расстреляны в отдаленных местах, слухи о происходившем на кирпичном заводе и в других местах казней разошлись среди заключенных, и в начале сороковых годов эти слухи повлекли за собой значительные последствия.

На фоне «массовых операций» Ухтпечлаг подвергся реорганизации, и это оказало серьезное долгосрочное влияние на развитие Воркуты и Коми АССР в целом. В 1937–1938 годах одновременно с расширением Ухтпечлага его разделили на географически обособленные фрагменты. По-видимому, это было сделано по предложению давнего начальника Ухтпечлага Якова Мороза. В рапорте своему начальству по ГУЛАГу от 2 ноября 1937 года Мороз заявил, что лагерь необходимо разделить на меньшие независимые единицы. На тот момент в нем было почти 60 тысяч заключенных, он занимал больше 700 тысяч квадратных километров, и было слишком сложно управлять им единой администрацией. Кроме того, лагерь участвовал в разных видах экономической деятельности, включая добычу угля, нефти, радия, асфальта, природного газа, а также строительство железных дорог и сельское хозяйство на вспомогательных фермах. Для Мороза, которого уже несколько месяцев подвергали критике, это, видимо, была последняя попытка спасти свою должность, пусть это и означало стать начальником меньшего по размеру лагеря112.

В разгар заметного роста контингента заключенных и когда еще шли «массовые операции», НКВД стал изучать предложение Мороза. 10 декабря 1937 года НКВД приказал начать процесс разделения лагерей на меньшие единицы и послал инспекторов в Ухтпечлаг113. Через шесть месяцев работы, 10 мая 1938 года, Ухтпечлаг разделили на четыре независимых лагеря. Одним из них стал Воркутинско-Печорский лагерь (Воркутпечлаг, позже Воркутлаг), организованный вокруг бывшего Усинского отделения. Этот новый лагерь должен был заниматься работами «по шахтному строительству, добыче угля и баржестроению на р. Печоре»114. Рудник, поселение на берегах Воркуты, стал теперь административным центром крупного лагерного комплекса, занимавшего северо-восточную часть Коми АССР. Как и тысячи заключенных, погибших в Ухтпечлаге во время Большого террора, Яков Мороз не дожил до конца реорганизации. Инспекторы, посланные в лагерь в январе 1938 года в связи с реорганизацией, «разоблачили» незаконную деятельность и ошибки в работе лагеря и использовали их как повод снять Мороза с должности115. 4 сентября 1938 года Мороза арестовали, а 20 или 21 января 1940 года расстреляли116. Он был одним из множества начальников лагерей, павших жертвами Большого террора117.

Несмотря на значительные перемены в 1936–1938 годах, многое в Воркутлаге оставалось таким же, как в первой половине тридцатых. Когда осенью 1938 года прибыли первый начальник Воркутлага Леонид Александрович Тарханов и его заместитель Василий Петрович Соколов, они были поражены тем, насколько мало там фактически было построено. Соколов сразу после приезда в октябре 1938 года описал лагерь так:

Эти несколько зданий вскоре стали центром одного из самых крупных и печально известных лагерных комплексов в Советском Союзе (см. ил. 2 и 3). К моменту приезда Соколова в Воркутпечлаге содержались около 16 тысяч заключенных, но они были рассеяны по большому географическому пространству и занимались самыми разными видами хозяйственной деятельности. Лишь несколько тысяч узников добывали уголь.

Новый Воркутлаг больше не являлся частью лагерного комплекса, занимавшего около 700 тысяч квадратных километров, но был по-прежнему обширен и хаотично разбросан. Большинство лагерных отделений располагалось на реках Усе (на протяжении более 500 км от ее впадения в Печору до впадения в нее Воркуты) и частично Печоре. Громадная территория простиралась на сотни километров. Зависимость от речных перевозок сохранялась, а потому юрисдикция Воркутлага был вытянута с запада на восток: Архангельск служил «материковым» городом, откуда в лагерь доставлялись товары и люди и куда они вывозились119. Все постоянные отделения строились вдоль этого маршрута, и на протяжении всего судоходного периода тысячи заключенных переводились с других работ (в том числе с добычи угля) для транспортировки грузов. Связь между отделениями осуществлялась по радио или через курьеров, но оба способы были ненадежны из‑за частой непогоды120. Воркутлаг был настолько разбросан географически, а связь между отделениями настолько медленная и ненадежная, что в течение этого периода его разделили на региональные единицы (райлаги)121. В итоге Воркутлаг к концу тридцатых годов оставался обширным, редко населенным лагерем, не игравшим заметной роли в экономике республики и страны.

Ил. 2. Улица в Руднике, около 1936 года. Публикуется с разрешения Воркутинского музейно-выставочного центра

Ил. 3. Вид на Рудник с другого берега реки Воркуты, около 1936–1937 годов. Публикуется с разрешения Воркутинского музейно-выставочного центра

Воркутлаг оставался географически разбросанным, и при этом мало что делалось для изоляции лаготделений от соседних поселений вольнонаемных. Многие части лагеря не были обнесены оградами для предотвращения побегов и для ограничения связей между заключенными и незаключенными. Говоря на официальном языке того времени, многие территории Воркутлага не были «зонированы», то есть внутренняя часть лагеря – «зона» – не отделялась от внешнего мира. По правилам ГУЛАГа, отделения должны были иметь прямоугольную форму и каким-нибудь забором отделяться от окружающей территории122. Но это конкретное правило не особенно соблюдалось в Воркутлаге. Летом 1939 года даже лагерь на Руднике, в административном центре Воркутлага, все еще не был огражден колючей проволокой, хотя зону окружали сторожевые вышки123. В 1940 году только двадцать из сорока лаготделений, составлявших разбросанную систему Воркутлага, были ограждены и «зонированы»124. Хотя медленный темп «зонирования» был обусловлен отчасти жестоким дефицитом колючей проволоки и других материалов, ясно, что лагерная администрация не придавала первостепенной важности отделению заключенных от незаключенных125. Кроме того, лагерь был слишком удален от жилых мест, и это делало успешный побег маловероятным.

Отсутствие барьеров между лаготделениями и поселениями незаключенных подтверждалось и тем, что по-прежнему не существовало отдельной «гражданской» администрации для управления незаключенными. В отличие от обычной советской практики управления через партийные и государственные учреждения, на Воркуте лагерное начальство имело власть над всем местным населением – заключенными и незаключенными, коммунистами и беспартийными. Членами партии руководил и управлял лагерный политотдел, а не городской или районный партийный комитет. Городские и районные власти, даже такие слабые, как в других отдаленных частях сталинского Советского Союза, на Воркуте совершенно отсутствовали. Хотя в мае 1938 года, когда воркутинские лагеря преобразовали в Воркутлаг, был организован гражданский строительный трест «Воркутстрой». Эта организация являлась не более чем эвфемизмом для собственно лагерной администрации126. В последующие годы отношения между лагерными и гражданскими учреждениями усложнились, но в конце тридцатых годов местная власть концентрировалась в руках администрации нового Воркутлага, которая подчинялась непосредственно Москве, а не Ухте, бывшему центру Ухтпечлага.

Весной 1940 года Леонид Тарханов, начальник Воркутлага, был вызван в Москву. Там он встретился лично со Сталиным, Берией и Вячеславом Молотовым, чтобы обсудить будущее Воркуты. По возвращении он объявил подчиненным: «Воркута теперь будет такой же стройкой, как Беломорканал, Норильск и другие. Прозябанье кончилось. Задачу дал сам товарищ Сталин»127. Сталин и Берия довели до сведения Тарханова, что Воркута скоро станет крупным угледобывающим центром, снабжающим весь северо-запад России, в том числе Ленинград и Северный флот. Два совместных указа Политбюро и Совнаркома, майский и июльский, требовали значительно увеличить капиталовложения в Воркутлаг и задавали соответствующие фантастические целевые показатели производства. К 1948 году Воркута должна была выдавать 25 миллионов тонн каменного угля128. Это было в сто раз больше, чем Воркута добыла в 1940 году, и составляло более 5% всей добычи каменного угля в Советском Союзе в 1940 году. Воркута и близко не подошла к этой фантастической цифре ни в сороковых, ни даже в восьмидесятых годах, когда добыча угля достигла пика129. Но все же из этих целевых показателей видно, что Сталин и его ближнее окружение хотели сделать Воркуту крупнейшим угледобывающим центром Европейской России. Такое внимание со стороны Москвы означало возрождение интереса к максимизации промышленного производства ГУЛАГа. Эта тенденция усилилась в феврале 1941 года, когда ответственность за хозяйственное управление многими лагерями передали от центральной администрации ГУЛАГа в его специализированные подразделения130. Воркутлаг как угледобывающий лагерь был подчинен Отделу топливной промышленности – подразделению, которое вскоре само включили в Главное управление лагерей железнодорожного строительства (ГУЛЖДС)131.

Специализация на добыче угля для обеспечения северо-запада России привела к усиленной географической концентрации комплекса и к дальнейшей реорганизации его региональных связей. В мае 1940 года верфь по строительству барж на реке Печоре, расположенная в нескольких сотнях километров от Рудника, была передана в Севпечлаг, новый лагерь, предназначенный в первую очередь для строительства железных дорог132. 17 ноября 1941 года строительство и добычу угля в Инте, небольшом угледобывающем районе к югу от Воркуты, выделили в очередной независимый лагерь (Интлаг). Тем самым угледобывающий район на Воркуте еще больше сузился к окрестностям Рудника133. Для упрощения структуры Воркутлага были также ликвидированы некоторые его региональные подразделения134. Комплекс Воркутлага все еще простирался на сотни километров, но его экономические и географические границы стали отчетливее. Кроме того, в октябре воркутинский «рабочий поселок», как официально назывались поселения незаключенных на Руднике и вокруг него, был передан в Коми АССР из Архангельской области135. Это решение было важным шагом на пути переориентации Воркуты в юго-западном направлении на Москву вместо западного направления на Архангельск и, вероятно, было связано с планированием будущих транспортных путей. Эта перемена также создала первые административные связи между Воркутой и столицей Коми Сыктывкаром, хотя на протяжении сороковых годов они оставались слабыми.

Неразвитость транспортных маршрутов между Воркутлагом и Архангельском оставалась узким местом, не позволявшим увеличить добычу угля. Морской, речной и узкоколейный железнодорожный путь из Архангельска по-прежнему был крайне ненадежным для доставки заключенных и припасов в лагерь и для вывоза угля из лагеря. В 1938 году началось строительство Северо-Печорской магистрали, которая должна была соединить Воркуту с общесоюзной железнодорожной сетью через Котлас136. Лагеря, основанные для строительства 1560-километровой линии, почти ничего не сделали к 1940 году. Но в мае 1940 года в связи с планируемым расширением Воркуты руководить ускоренной программой строительства был назначен Н. А. Френкель. Один из самых опытных (и печально известных) руководителей ГУЛАГа, Френкель играл важную роль в управлении несколькими лагерями и проектами, в том числе в строительстве Беломорканала и Байкало-Амурской магистрали137. НКВД приказал доставить 135 тысяч физически крепких заключенных в два лагеря, строивших Котласско-Воркутинский участок железной дороги, – Севпечлаг и Севжелдорлаг. Законченную магистраль планировали официально открыть в июле 1944 года, но ближайшая цель была «открыть временное движение поездов на всем протяжении магистрали в декабре 1941 года с тем, чтобы в 1942 году по железнодорожной магистрали вывезти не менее 2,0 млн тонн Воркутинского каменного угля в северо-западные и центральные районы Союза ССР»138. Северо-Печорская магистраль действительно открылась для временного движения в назначенное время, но крупномасштабные перевозки угля стали возможны только в 1943 году139.

Для исполнения нереалистичных требований Сталина и Берии Воркутлаг нуждался в большом количестве новых узников. Лагерный контингент значительно вырос в 1936–1939 годах, но в 1939–1940 годах его численность несколько снизилась – до 16 509 заключенных в начале 1940 года. Затем контингент начал довольно быстро расти: в начале 1941 года заключенных было 19 080 человек; на 1 июля – 27 393 человека; на 1 января 1942 года – 28 588 человек140. Таким образом, контингент заключенных почти удвоился за два года. Наибольший рост пришелся на первые шесть месяцев 1941 года, и большинство новых узников были польскими гражданами, арестованными после оккупации советскими войсками Восточной Польши в 1939 году141. Хотя 12 августа 1941 года, вскоре после нападения Германии на СССР, 7805 польских граждан были амнистированы, общая численность населения Воркутлага не снижалась из года в год, откуда следует, что амнистированных заключенных быстро заменяли другими142.

Срез лагерного контингента на 1 января 1942 года демонстрирует, что Воркутлаг несколько отличался от других лагерей и колоний. Тенденция, начавшаяся в 1936 году, продолжалась: среди узников Воркутлага было гораздо больше «контрреволюционеров», чем в среднем по ГУЛАГу, – 50,3% против 29,6%143. Начиная с 1936 года Воркутлаг был одним из тех лагерей, куда отправляли самых опасных преступников в стране. Лишь горстка заключенных отбывала срок меньше трех лет, несколько человек – больше десяти лет, а остальные делились поровну между приговоренными к 3–5 годам и приговоренными к 5–10 годам заключения144. Доля этнических русских в контингенте Воркутлага была близка к 60%, что почти совпадает со средней по ГУЛАГу, но доли некоторых национальных групп, в частности евреев и поляков, были выше среднего145. Скорее всего, так получилось вследствие присылки тысяч заключенных, депортированных из Восточной Польши в 1940 году. Многих в 1941 году амнистировали, чтобы включить в новую польскую национальную армию, формировавшуюся для войны с немцами (так называемую армию Андерса), но все же многие остались в лагере.

Количество незаключенных на Воркуте тоже быстро росло начиная с 1940 года. На 1 января численность незаключенных на Воркуте составляла около 2 тысяч, а к 1 января 1943 года возросла до 6500 человек146. Поскольку в этом регионе практически не было оседлого коренного населения, все эти незаключенные были так или иначе связаны с лагерным комплексом. Некоторые были служащими лагеря, откомандированными НКВД СССР из других регионов страны или прибывшими из других частей Коми АССР. Военизированная охрана лагеря насчитывала теперь несколько сот человек, которых часто переводили из других лагерей или вербовали в городах Центральной России147. Но, как и в тридцатых годах, большинство незаключенных в начале сороковых годов вышли из бывших заключенных.

Больше половины жителей Воркуты в начале сороковых годов ранее были узниками Воркутлага или одного из соседних лагерей148. Одним из таких бывших заключенных, поселившихся на Воркуте после освобождения, был Василий Васильевич Зубчанинов. Он был арестован в марте 1936 года и после в том же году отправлен на три года на Воркуту за «контрреволюционную деятельность»149. Во время заключения он работал в плановом отделе Воркутлага, в то время расположенном в урочище Воркута-Воме. В марте 1939 года его срок закончился, но он остался на Воркуте как «вольнонаемный» работник. Объясняя свое решение остаться на Воркуте, он писал: «В марте 1939 года я должен был освободиться. В этом не было большой радости. Домой [в Москву] ехать я не мог [из‑за паспортных ограничений]. К тому же в течение двух лет я не знал, что там делается, есть ли вообще этот „дом“. Рассчитывать на работу в других местах было трудно. Было очевидно, что еще по крайней мере на год надо будет остаться на Воркуте. Так я и сделал». Зубчанинов продолжал работать на той же должности, что и во время заключения, но перебрался в барак для незаключенных и стал питаться в отдельной столовой150. Следующие шесть лет он работал заместителем начальника планового отдела Воркутлага в Воркута-Воме, экономистом в Усть-Усинском районном подразделении Воркутлага и экономистом в главной лагерной администрации на Руднике. В 1945 году его снова арестовали и осудили на десять лет, обвинив в подготовке восстания против советской власти151.

Еще одним бывшим узником, оставшимся на Воркуте, был И. А. Дурицкий. Он прибыл на Воркуту с этапом заключенных 13 августа 1938 года152. Отработав два с половиной года на шахте № 1 («Капитальная»), в основном подрывником, он был освобожден 13 мая 1941 года153. После освобождения он продолжал работать на той же шахте в бригаде проходчиков. Дурицкий не только остался на Воркуте до выхода на пенсию в шестидесятых годах, но и вступил в Коммунистическую партию в 1942 году. В письме от 1968 года, адресованном Воркутинскому районному музею, он вспоминал, что в декабре 1942 года член партийного бюро шахты № 1 попросил его и двух других бывших заключенных вступить в партию. В ответ Дурицкий напомнил, что они бывшие заключенные, и был уверен, что на этом разговор окончится. Но ему сказали, что они все равно заслужили честь быть принятыми в партию благодаря тяжелому труду и самодисциплине. Дурицкий оставался членом партии еще долго после того, как вышел на пенсию и уехал из Воркуты154.

Некоторые заключенные, несомненно, могли после освобождения уехать и поселиться где угодно, но случаи Дурицкого и Зубчанинова являлись вполне обыкновенными155. В конце тридцатых и начале сороковых годов Воркутлаг активно нанимал бывших узников, чтобы они продолжали работать в нем после освобождения, особенно обладателей ценных специальностей. Например, 25 марта 1942 года начальник лагеря Тарханов подписал приказ об освобождении семнадцати заключенных из числа «лучших производственников и инженерно-технического персонала», показавших себя «инициативными работниками». В том же приказе говорилось, что все эти бывшие заключенные решили остаться «по вольному найму»156. Это была обычная для ГУЛАГа стратегия, и преемники Тарханова продолжали в том же духе. Лагерям вроде Воркутлага вечно не хватало квалифицированных специалистов, и они хватались за каждую возможность удержать ценных специалистов после освобождения.

Воркутлаг все больше концентрировался территориально, все больше колючей проволоки ограждало лаготделения, контингент незаключенных рос, и в начале сороковых годов Воркутлаг уже был четче отделен от соседних поселков, чем в тридцатых. Но хотя «зонирование» с конца тридцатых достигло некоторых успехов, к началу 1942 года этот процесс все еще не охватывал всех отделений лагеря. Заместитель главы НКВД Коми АССР в рапорте от февраля 1942 года писал: «Целый ряд лагерных подразделений совершенно не имеют зон. Сельхозы Медвежка, Харьяга с подкомандировками, Сивая Маска, подкомандировки сельхоза Новый Бор и другие, где заключенные вообще никогда не законвоировались»157. Поэтому значительная доля заключенных – 2743 человека, что составляло почти 10% от всего контингента Воркутлага в 28 588 человек, – жили вне лагерной зоны158. Большинство этих заключенных содержались в сельскохозяйственных отделениях в сотнях километров к югу от Рудника, и столь большое число узников за пределами колючей проволоки явно беспокоило чиновников в Сыктывкаре и Москве.

Инструкции ГУЛАГа в то время допускали некоторые исключения из общей политики строгой изоляции заключенных от незаключенных. Заключенным могли разрешать выход из лагерной зоны без вооруженного конвоя. Эту категорию узников часто называли на лагерном жаргоне «бесконвойными»159. Некоторым другим заключенным разрешали не только выходить из зоны без конвоя, но и жить за ее пределами. Таких заключенных в последующие десятилетия называли «зазонниками»160. С августа 1939 года действовали строгие правила, лимитирующие количество той и другой категории. Их разрешалось назначать только по производственной необходимости и только при надлежащем соблюдении охранных мер. Например, бесконвойным заключенным разрешалось передвигаться только по конкретным маршрутам на работу и с нее, а зазонникам запрещалось жить вблизи населенных пунктов. Заключенные, осужденные за «контрреволюционные» преступления, не могли быть зазонниками, и лишь немногие специфические категории имели право быть бесконвойными161. Из этих правил понятно, что исключения делались лишь в самых крайних случаях.

Реальная ситуация в Воркутлаге в начале сороковых годов показывает совсем другую картину. К началу 1942 года около 10 тысяч заключенных – примерно треть контингента – были бесконвойными или зазонниками, зачастую в прямом противоречии с правилами. Очевидно, такими привилегиями наделяли гораздо чаще, чем разрешали правила. Более того, многие из этих заключенных принадлежали к группам, которым категорически запрещалось выходить без конвоя или жить вне зоны. Больше 4500 бесконвойных – почти половина этой группы в Воркутлаге – были осуждены за «контрреволюционные» преступления162. Откровенно пренебрегали правилами даже на Руднике, в административном центре лагерного комплекса, где граница между заключенными и незаключенными должна была быть особенно строгой и непроницаемой. Там вне зоны жили 116 заключенных, что составляло менее 3% контингента этого лагерного отделения (4286 человек). Из этих зазонников почти половина (57) были осуждены за «контрреволюционные» преступления, в том числе шпионаж и терроризм. Подавляющее большинство из них получили этот статус не из «производственной необходимости», а как привилегию, сопутствующую службе в лагерной администрации. Из числа зазонников на Руднике были «только 3–4 человека производственника, 2 работника ЦЭС [центральной электростанции], живущие в зоне ЦЭС, и 1 работник шахты»163. Таким образом, в Воркутлаге при Тарханове не только нарушали правила ГУЛАГа об ограждении лагерных отделений, но и пренебрегали строгими ограничениями на численность бесконвойных и зазонников.

Из-за такого небрежения к безопасности и невнимания к изоляции заключенных общение между заключенными и незаключенными в начале сороковых годов все еще было обычным делом. Как пример близких отношений между лагерными служащими и узниками часто приводят феномен прислуги из заключенных. Практика использования заключенных как слуг была официально запрещена центральной администрацией ГУЛАГа самое позднее в июле 1939 года164. Лагерная администрация Воркуты пресекла несколько случаев особенно тесных отношений между незаключенными и их слугами, но эта практика оставалась широко распространенной165. В действительности она была столь обычной, что начальник лагеря Тарханов в феврале 1942 года выпустил правила касательно того, какие заключенные могут работать прислугой и какая оплата им полагается166. Большинство высших руководителей лагерной администрации не только держали у себя дома женскую прислугу, но и часто брали на эту роль узниц, крайне подозрительных с точки зрения советского режима. Например, один начальник лагпункта нанял заключенную, которая обвинялась в шпионаже в пользу Германии и была приговорена к восьми годам заключения. Служащий, ответственный за продовольственное обеспечение лагеря, нанял венгерскую беженку, осужденную за незаконный переход государственной границы. Заместитель начальника партийной организации лагеря (политотдела) нанял заключенного немца, осужденного за контрреволюционную троцкистскую деятельность. Все они следовали примеру начальника лагеря Тарханова, который сам нанял заключенную, осужденную на восемь лет как «член семьи изменника родины». В целом из 139 заключенных, работавших в феврале 1942 года домашней прислугой, 88 были осуждены за «контрреволюционные» преступления167. Таким образом, в одних и тех же домах на Руднике жили элита лагерной администрации и узники, считавшиеся самыми опасными преступниками в государстве.

Широкое использование заключенных-контрреволюционеров в роли прислуги у элиты воркутлаговской администрации – лишь самый яркий пример тесного общения между заключенными и незаключенными. В письме исполняющего обязанности начальника Воркутлага всем начальникам лаготделений от 9 мая 1940 года говорится: «Нет достаточной революционной бдительности. Зафиксированы факты сожительства вольнонаемного состава с заключенными, бытовой связи, совместные пьянки и другие нарушения»168. Незаконные отношения между заключенными и незаключенными часто отмечались и критиковались и в крайних случаях могли привести к увольнению или уголовному преследованию лагерных служащих. Но они оставались обыденностью в лагерном комплексе и его окрестностях. Из-за сурового климата, отдаленности Воркуты от жилых мест и отсутствия надежных транспортных связей с «материком» побег был маловероятен, и постоянной слежке за узниками уделялось сравнительно мало внимания. Кроме того, неторопливый ход «зонирования», вызванный, видимо, в равной степени нерасторопностью лагерной администрации и дефицитом колючей проволоки, древесины и других материалов, говорит о небрежном отношении лагерной администрации к правилам изоляции заключенных – особенно к тем правилам, которые требовали держать «контрреволюционеров» подальше от гражданского населения и служащих лагеря. Хотя администрация регулярно критиковала небрежную охрану лагеря, практически ничего не делалось для ее улучшения.

Из-за принятого в 1940 году решения существенно увеличить добычу угля на Воркуте и ускорить строительство железной дороги до лагеря давление на заключенных и незаключенных Воркутлага возросло непомерно. Для исполнения нереалистично высоких показателей, заданных Сталиным и Берией, в лагерь прислали тысячи новых узников. Те «счастливчики», чьи сроки заканчивались в начале сороковых, скорее всего, остались на Воркуте как незаключенные работники. Воркутлаг стал географически компактнее, изоляции заключенных от незаключенных стали уделять больше внимания, и вокруг многих лагерных отделений воздвиглись проволочные ограды. Но ничто из этого не остановило выдачу разрешений тысячам узников жить более-менее свободно за пределами зоны. Заключенные и незаключенные продолжали повседневно общаться, в том числе с нарушением официальных правил, и это вызывало некоторую тревогу как у местных властей, так и у служащих центральной администрации ГУЛАГа, ответственных за соблюдение всех правил в лагерях. Культура и практики лагеря менялись, но многое в повседневной жизни заключенных и незаключенных оставалось таким же, как во второй половине тридцатых годов.

Война Германии с СССР, начавшаяся 22 июня 1941 года, продолжала трансформировать Воркутлаг. Давление, принуждавшее лагерную администрацию и заключенных радикально наращивать производство, стало еще отчаяннее почти сразу после того, как лагеря достигло известие о нападении немцев. По словам Николая Петровича Волкова – заключенного, прибывшего с волной так называемых «троцкистов» в 1936 году, – жизнь узников сразу же стала гораздо тяжелее. Он писал:

Хотя в первые шесть месяцев войны охрана оставалась на удивление небрежной, к началу 1942 года вооруженное восстание в одном отдаленном лагпункте Воркутлага заставило администрацию строже охранять заключенных и усилить их изоляцию от незаключенных.

Разработка Печорского угольного бассейна стала оборонным приоритетом после встречи Тарханова со Сталиным и Берией весной 1940 года, но только после начала реальной войны нужда в воркутинском угле стала острой. За первые месяцы войны Советский Союз в короткий срок потерял свои западные территории, захваченные немецкой армией, и из‑за этого воркутинский уголь приобрел критическое значение. К концу 1941 года немецкая армия оккупировала почти всю Украину, тем самым лишив СССР примерно половины угледобывающей промышленности170. Добыча угля в первые шесть месяцев 1942 года составила лишь треть от добычи за тот же период 1941 года. Дефицит угля обострялся еще и тем, что количество грузовых вагонов тоже сократилось до трети от довоенной цифры171. После потери Донбасса на Украине и Московского угольного бассейна Воркута стала ближайшим источником угля для Ленинграда, который был почти полностью блокирован с сентября 1941 до января 1944 года. Кроме того, воркутинский уголь был необходим для снабжения союзных кораблей, прибывавших в Мурманск для доставки помощи по программе ленд-лиза172. Общий дефицит угля в Советском Союзе, особенно экстремальный в Ленинграде, заставлял в авральном режиме выполнять планы по расширению воркутинского угледобывающего комплекса.

Одновременно с внезапным увеличением спроса на уголь начали резко падать поставки продуктов и других необходимых ресурсов. В первый год войны продовольствие поставлялось вполне стабильно, вероятно, потому, что лагерь имел оборонное значение. В 1942 году умерли сорок семь заключенных на тысячу, что примерно вдвое превышало общую смертность советского населения в тыловых областях, но было в пять раз меньше общей смертности по ГУЛАГу173. Однако уже зимой 1942/43 года в Воркутлаге возник критический дефицит продовольствия. С октября по декабрь 1942 года Воркутлаг получил лишь четверть от объема провизии, выделенного ему по центральному плану. Это создало ситуацию, которую начальник лагеря Тарханов описал как «почти катастрофическое состояние с питанием з/к». В ежегодном отчете начальству он писал:

Этот дефицит почти сразу же сказался на здоровье заключенных: за последние три месяца 1942 года умерло почти столько же узников, сколько за первые девять175. Но худшие последствия наступили в следующем году. В течение 1943 года умерло втрое больше узников, чем в 1942 году, – почти 15% от всего контингента заключенных.

В лагере нарастало отчаяние, вызванное трудностями военного времени, растущими требованиями по добыче угля и уменьшением снабжения, и оно еще усилилось из‑за приказов прекратить освобождение некоторых категорий заключенных. Несколько тысяч польских солдат и офицеров освободили из Воркутлага в 1941 году, чтобы призвать их в армию Андерса, но для остальных заключенных, большинство которых составляли «контрреволюционеры», перспективы выйти на свободу сильно ухудшились. В день нападения немцев, 22 июня 1941 года, по всем лагерям телеграфом разослали циркуляр НКВД с приказом «прекратить освобождение из лагерей, тюрем и колоний контрреволюционеров, бандитов, рецидивистов и других опасных преступников»176. 29 апреля 1942 года к заключенным, не подлежащим освобождению, были причислены граждане и жители государств – противников СССР (независимо от статьи), «члены антисоветских политпартий и участники буржуазно-националистических контрреволюционных организаций», граждане СССР, принадлежащие к национальностям государств – противников СССР (включая Литву, Латвию и Эстонию), и иммигранты из Бессарабии, осужденные за контрреволюционные преступления177. Самые «опасные» из заключенных, чьи сроки заканчивались во время войны, оставались в местах лишения свободы178. Таким образом, в течение войны около тысячи узников Воркутлага оставались в лагере после окончания сроков их заключения179. Менее «опасные» заключенные после окончания сроков могли покинуть зону, но должны были оставаться в ее окрестностях на положении ссыльных, чего раньше не было180. К концу войны в Воркуте было около 3 тысяч таких ссыльных181. Эта политика предотвращала не только возвращение подозрительных элементов на советский «материк», но и отъезд значительной доли воркутинской рабочей силы в то время, когда в ней остро нуждались для выполнения непосильных задач, поставленных правительством.

Растущее напряжение между заключенными и незаключенными достигло пика 24 января 1942 года, когда произошло нечто беспрецедентное и неожиданное: в одной из отдаленных частей лагеря вспыхнуло вооруженное восстание. В 4 часа дня Марк Андреевич Ретюнин, начальник Лесорейда, маленького лесозаготовительного аванпоста в сотнях километров от центра Воркутлага близ впадения Усы в Печору, приказал охранникам вымыться в местной бане. Воспользовавшись их отсутствием, Ретюнин и небольшая группа заключенных напали на оставшихся в карауле четырех охранников и разоружили их, причем одного убили, а другого ранили. Завладев оружием из небольшого арсенала охраны, повстанцы вывели остальных охранников из бани и заперли в овощехранилище182. Затем Ретюнин и его сообщники открыли ворота в лагерную зону и призвали остальных заключенных присоединиться к ним. Около половины из примерно двухсот узников этого лагпункта согласились. Тогда повстанцы вскрыли лагерные склады и забрали хранившиеся там продукты, инструменты и теплую одежду183. Так началась одна из самых известных акций сопротивления в истории ГУЛАГа – хорошо спланированное вооруженное восстание184.

Повстанцы немедленно направились в соседний городок Усть-Усу – районный центр и важную станцию на речном транспортном пути в Воркутлаг и Севпечлаг. Теперь их было около восьмидесяти человек, и они попытались захватить город185. Перерезав ведущие в город телефонные линии, они разделились на меньшие группы, чтобы атаковать несколько городских районов. Повстанцам удалось захватить тюрьму, порт и отделение связи, но вскоре они завязли в перестрелках с местными жителями. Удача в бою явно отвернулась от повстанцев, когда из соседнего Поля-Курьинского лагпункта Севпечлага прибыли пятнадцать бойцов вооруженной охраны с ручными пулеметами и выдавили мятежников из Усть-Усы186. В первом крупном столкновении с правительственными войсками повстанцы понесли серьезные потери: девять человек были убиты, один ранен, сорок взяты в плен и еще двадцать один сдался. Из жителей Усть-Усы и охранников, вступивших в бой с повстанцами, четырнадцать человек были убиты и одиннадцать ранены, в том числе один пятилетний ребенок шальной пулей187. Количество повстанцев существенно уменьшилось. Оставшиеся в числе сорока одного человека скрылись из Усть-Усы на санях.

Повстанцы направились на юг, вверх по реке Печоре, явно стремясь добраться до Кожвы, ближайшей станции на Северо-Печорской магистрали. Они остановились по дороге набрать припасов на вспомогательном воркутлаговском лагпункте (подкомандировке) Кызразди. Тамошний начальник Мурмилло, тоже бывший заключенный, как и Ретюнин, согласился помочь повстанцам, но сам отказался присоединиться к ним188. Затем они остановились в деревне Акись и там напали на конвой, перевозивший оружие в Воркутлаг. Так они добыли немало огнестрельного оружия и боеприпасов189. Затем повстанцы направились в деревню Усть-Лыжу примерно в 40 километрах от Усть-Усы. Там они разоружили местного милиционера, добыли себе еще припасов и оставили расписку за все продукты и товары, взятые на местном складе190. Подслушав телефонный разговор в местном почтовом отделении, повстанцы узнали, что их преследуют правительственные войска, поэтому попытка добраться до железной дороги в Кожве не приведет к успеху191. Тогда повстанцы направились на запад по оленьим тропам вблизи реки Лыжи, надеясь избежать пленения192.

К тому времени мятежников преследовали крупные отряды, мобилизованные в соседних лагпунктах. Во время нападения на Усть-Усу 24 января портовая радиостанция успела сообщить о мятеже в управление НКВД Коми АССР в Сыктывкаре. Республиканские власти предупредили о восстании все лаготделения и оленеводческие совхозы и приказали им оказывать содействие в его подавлении. Контроль над операцией был поручен офицерам высокого ранга. К 27 января Берия разослал всем начальникам лагерей Советского Союза телеграмму с предупреждением о восстании и послал в Сыктывкар приказ немедленно его подавить193. На перехват повстанцев выдвинулось сто двадцать пять охранников, мобилизованных в ближайших лагпунктах, и 28 января стороны вступили в неравный бой на реке Лыже примерно в 70 километрах западнее Усть-Лыжи. Повстанцы победили в этом бою. Хотя потери были примерно равны с обеих сторон, охранникам пришлось отступить, потому что почти половина их начала страдать от обморожений194. Затем повстанцы разделились на несколько меньших групп и рассеялись в разных направлениях.

28 января прибыло начальство из Сыктывкара, чтобы возглавить операцию против восставших, и с этого момента удача сопутствовала правительственным силам, хотя пришлось еще некоторое время вылавливать рассеянные группы повстанцев195. Главную группу из одиннадцати мятежников во главе с Ретюниным правительственные войска атаковали вечером 1 февраля в 175 километрах от Усть-Лыжи на реке Малый Тереховей, притоке Лыжи. Бой между повстанцами и правительственными войсками длился почти двадцать четыре часа, и только днем 2 февраля правительственные войска объявили о победе. Убили трех повстанцев и захватили двух. Оставшиеся шесть, включая Ретюнина, покончили с собой, чтобы не попасть в плен196. После гибели и пленения большинства повстанцев, включая их лидеров, восстание сочли «ликвидированным». 12 февраля заместитель наркома внутренних дел Коми АССР В. А. Симаков отрапортовал Берии, что вооруженный мятеж подавлен и все мятежники пойманы197. Но 3–4 марта 1942 года НКВД узнал о существовании еще двух банд вооруженных повстанцев. Вскоре обе группы были нейтрализованы. После захвата этих последних групп объявили, что лесорейдовскому восстанию положен конец. В течение прошедших шести недель были убиты почти пятьдесят заключенных и более тридцати бойцов вооруженной охраны, встретившихся им на пути198.

В этом восстании примечательно не только то, что оно было вооруженным, но и то, что это было восстание лагеря, а не в лагере. Фактически его возглавляла административная элита Лесорейда. Явным лидером был начальник подразделения Марк Андреевич Ретюнин, сам бывший заключенный. В 1929 году он был осужден за бандитизм и приговорен к десяти годам лишения свободы за участие в ограблении банка. После окончания срока его наняли на должность начальника лагпункта199. Нередко важные должности в администрации Воркутлага занимали бывшие заключенные, потому что квалифицированных кадров не хватало, и на тот момент Ретюнин был одним из четырех бывших узников, руководивших лагпунктами200. Он имел отличную репутацию как способный и лояльный служащий, отработавший свой срок в воркутинских шахтах201. Даже во время восстания начальник Воркутлага Тарханов не верил, что такой человек мог возглавить его, и по-прежнему характеризовал Ретюнина с положительной стороны202. Ретюнин был не единственным участником восстания из бывших заключенных: его заместитель Афанасий Иванович Яшкин тоже был недавно освобожден после отбытия срока за бандитизм.

Другие предводители восстания были заключенными, служившими в администрации Лесорейда. Один из них, Алексей Трофимович Макеев, бывший директор крупного деревообрабатывающего комбината в Коми, был арестован в 1938 году по делу, жертвами которого стала почти вся политическая элита Коми АССР203. Два других, Иван Матвеевич Зверев и Михаил Васильевич Дунаев, ранее служили кадровыми военными204. И. С. Рыков, видимо ответственный у повстанцев за снабжение, был в 1938 году осужден за «контрреволюционную деятельность» и приговорен к восьми годам заключения205. Все руководители, кроме Ретюнина и Яшкина, были осуждены за «контрреволюционные» преступления; им было от тридцати до сорока лет. По меньшей мере половина были членами Коммунистической партии, и все занимали относительно высокие посты в сталинском обществе. Нескольким еще оставалось отбывать долгий срок, но большинству предстояло освобождение в ближайший год, либо их срок уже истек, но их оставили в лагере из‑за отмеченных выше ограничений военного времени206. Как показало расследование НКВД, восстание планировали и возглавляли руководители лагпункта, и между ними не было разногласий.

Заговорщики соблюдали секретность при планировании восстания, поэтому маловероятно, чтобы многие из остальных двухсот заключенных лагпункта знали о намечавшихся действиях. Но после того как 24 января руководители восстания разоружили охранников и открыли ворота лагеря, к ним присоединилось не меньше половины рядовых узников. Как показало расследование НКВД, около половины этих участников были «бытовиками» (осужденными за «бытовые» преступления), а остальные – «контрреволюционерами». Но размах восстания быстро уменьшился после того, как многие рядовые заключенные покинули его вслед за неудачей с захватом Усть-Усы. К тому времени, как повстанцы отступили из Усть-Усы в сторону Кожвы, у них оставался только сорок один человек, и тридцать пять из них – «контрреволюционеры». Вдобавок к раненым, убитым и взятым в плен в ходе провалившегося нападения многие покинули восстание, особенно бытовики. Сроки у таких заключенных обычно были короче, а потому, продолжая участие в восстании, они рисковали гораздо большим.

О лидерах и участниках восстания известно немало, но очень трудно выяснить, какой мотив подтолкнул их взяться за оружие. Уголовное дело против повстанцев основано главным образом на признаниях их единственного лидера, взятого живым, – Афанасия Ивановича Яшкина. Согласно материалам дела, мятежники стремились поднять восстание заключенных по всему Крайнему Северу, чтобы помочь Германии в войне207. Этим показаниям вряд ли можно верить, учитывая как условия их получения (скорее всего, они были сфабрикованы или выбиты), так и фантастическое содержание яшкинских «признаний». Например, он показал, что одной из главных целей повстанцев было «немедленное развитие частной собственности во всех отраслях экономики, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве» и присоединение захваченных территорий к Германии или Финляндии208. Немцы действительно высаживали десантников на северо-востоке Коми АССР в 1943 году в попытке поднять восстание заключенных для срыва транспортировки угля по Северо-Печорской магистрали. Но представляется совершенно невероятным, чтобы кто-нибудь внедрился в руководство отдаленного лагпункта для разжигания беспорядков в первую зиму войны209. Описанный план помощи Германии в войне типичен для «заговоров», «раскрытых» НКВД в военное время210.

С другой стороны, трудно поверить и тем объяснениям, которые дают бывшие узники в своих мемуарах. Никто из заключенных-свидетелей не выжил, поэтому рассказы о мятеже в мемуарных источниках основаны по большой части на слухах, ходивших по лагерям того региона. Л. Городин, заключенный, переведенный с Лесорейда на Кожву перед самым восстанием, утверждал, будто повстанцы хотели захватить поезд и поехать на фронт воевать против Германии211. Нужно заметить, что эта версия зеркально отражает ту, что изложена в уголовном деле. Зубчанинов, бывший заключенный, служивший в плановом отделе Воркутлага на Руднике и хорошо знакомый с некоторыми лидерами мятежа, писал, будто повстанцы хотели набрать армию из заключенных и «спецпоселенцев», чтобы освободить всех из заключения и ссылки212. Из обеих этих версий видно, что действия Ретюнина и других повстанцев стали романтизировать сразу же, как только слухи о восстании распространились по Воркутлагу и окрестностям. Неудивительно, что история этого восстания распространилась между узниками в форме легенды о трагическом героизме. Пока подавляющее большинство заключенных и незаключенных могли только с безмолвным отчаянием терпеть ухудшение условий жизни в лагерях, горстка людей отважилась на поступок, пусть и безнадежный213.

Вероятнее всего, восставшими двигало нарастающее отчаяние. Было очевидно, что во время войны условия жизни будут быстро ухудшаться для всех заключенных, но руководители Лесорейда имели особую причину для беспокойства. Ретюнин и его сообщники, несомненно, знали о планах ликвидировать лагпункт на Лесорейде и перевести заключенных и служащих на Кожву и в другие части Воркутлага. После окончания строительства железной дороги те лагпункты, что располагались вдоль рек, должны были ликвидировать в пользу тех, что располагались вдоль нового железнодорожного пути. Заключенные и незаключенные, возглавлявшие восстание, занимали привилегированное положение по меркам Воркутлага военного времени: у них были отдельные бараки, усиленные пайки, а по данным расследования НКВД по итогам восстания, они часто выпивали и играли в карты214. Если бы этот лагпункт ликвидировали, то вряд ли у кого-либо из административной группы, включая Ретюнина, сохранились бы на том же уровне привилегии, власть и независимость. Вероятно, предводители восстания полагали также, что в лагере готовятся провести новую серию массовых расстрелов, таких же, как в 1937–1938 годах, о которых они знали по лагерным слухам215. В страхе перед общим ухудшением условий в Воркутлаге, утратой своих привилегий на Лесорейде и, возможно, массовыми расстрелами Ретюнин и его сообщники решили, что лучше сразятся за свою свободу и, может быть, погибнут, чем будут ждать голодной смерти, расстрела или работы до смерти. Во многом повстанцы действовали как типичные бандиты, сопротивляясь расширению центральной власти, а в их случае – установлению более тесного контроля со стороны центральной лагерной администрации на Руднике216.

Вооруженное восстание на Лесорейде отозвалось по всему ГУЛАГу военного времени. Узнав о восстании 27 января 1942 года, Берия разослал телеграммы всем начальникам лагерей и главам республиканских, областных и городских управлений НКВД. Он кратко рассказал о восстании и приказал значительно усилить охрану217. Немедленно было начато расследование заговора, стоявшего за восстанием. Следствие завершили к 16 сентября 1942 года. В различных преступлениях обвинили восемьдесят шесть заключенных, и пятидесяти из них вынесли смертный приговор218. Помимо этого следствия по уголовному делу, НКВД Коми АССР поручили выяснить обстоятельства, приведшие к восстанию. Расследование выявило систематические нарушения целого ряда правил ГУЛАГа, особенно тех, что требовали строго отделять заключенных от незаключенных, и были немедленно приняты меры для исправления ситуации. Лагерную охрану перевели в состояние «полной боевой готовности», и оружие стали усиленно охранять. Начальников лагпунктов и командировок из числа бывших заключенных, осужденных за контрреволюционные преступления и бандитизм, уволили с их постов. По всем лагпунктам, которые еще не были зонированы, разослали приказ установить ограждения к февралю 1942 года. В апреле нескольких служащих Воркутлага и окрестных лагерей уволили за халатность и некомпетентность, в том числе такую крупную фигуру, как А. И. Захламин, начальник политотдела Воркутлага. Кажется, только одного служащего Воркутлага осудили в связи с восстанием – оперативника НКВД, который служил на Лесорейде всего за несколько месяцев до восстания. Он обвинялся в том, что игнорировал информацию от осведомителей о готовящемся мятеже219.

Начальник Воркутлага Тарханов был наказан на удивление легко – «постановкой на вид», что было лишь немногим хуже выговора220. Но все же было понятно, что его дни во главе Воркутлага сочтены. Тот факт, что восстание началось у Тарханова под носом и возглавлялось начальником лагпункта, которого он лично назначил, служил очередной черной меткой для человека, чей кредит доверия стремительно сокращался. Хотя производство угля более чем удвоилось между 1941 и 1942 годами, Воркутлаг не выполнил своего плана на 1942 год221. Воркута считалась слишком важной для ведения войны, чтобы и дальше терпеть эту неспособность выполнять плановые задания. В начале 1943 года Тарханова сняли с должности начальника лагерного комплекса.

Примерно тогда же, когда восстание на Лесорейде подавили грубой силой, шло сочинение другой версии истории основания Воркуты. Этот альтернативный нарратив был таким: воркутинский уголь открыл не Георгий Чернов в 1930 году, а местный охотник, коми по национальности, Виктор Яковлевич Попов десятью годами раньше. Как писал сам Попов в письме члену Политбюро Лазарю Кагановичу в августе 1940 года, он обнаружил черные камни на берегах реки Воркуты в 1921 году, задолго до приезда Чернова или еще кого-нибудь из Москвы. Заметив, что камни хорошо горят в костре, он послал целый мешок в Москву, в Кремль. Хотя письмо Кагановичу, кажется, не достигло адресата, история Попова привлекла внимание гулаговских властей. Они выяснили, что утверждения Попова имеют под собой почву (неизвестно, на каком основании), и передали письмо в Совнарком Коми АССР, который наградил охотника 1000 рублями222. Кроме того, версия Попова стала официальной историей основания Воркуты. В 1946 году на первой странице «Правды» появилась статья «Сияние севера» об истории Воркуты, согласно которой открытие Печорского угольного бассейна началось с мешка угля от Попова, полученного Сталиным в Кремле в 1919 году (а не в 1921‑м, как писал сам Попов)223.

У нас нет документов с ясным объяснением, почему поповскую историю внезапно сочли более убедительной, чем черновскую, но нетрудно догадаться, почему она понравилась властям. Если уголь открыли в 1921 или 1919, а не в 1930 году, этот факт добавлял дополнительное десятилетие и новый мифологический пласт о периоде между открытием угля и строительством трудового лагеря на берегах Воркуты. Давно прошли времена начала тридцатых, когда советская печать открыто писала о трудовых лагерях и даже хвасталась ими как образцами для всего мира, как в случае Беломорканала, увековеченного в посвященной ему книге224. Лагеря теперь окружала секретность, особенно после начала войны с Германией225. История Попова подкупала еще и тем, что описывала открытие угля как местное, национальное открытие народа коми. В этом отношении она хорошо вписывалась в антиимпериалистическую риторику советской империи и сочеталась с идеей, будто большевики не подавляют нерусские народы, а позволяют им достичь истинной национальной самореализации внутри советской системы226. Черновская версия событий, возможно, просто казалась слишком колониальной, особенно с учетом того, что экспедиция Чернова была частью программы исследования региона, начатой до 1917 года, в скверные стародавние времена Российской империи.

Во многих важных аспектах подмена одного мифа об открытии другим символизирует трансформацию, пережитую Воркутой с 1930 по 1942 год. Решение послать туда заключенных для строительства угледобывающего поселения в 1931 году воспринималось как откровенно колониальный проект многими высшими руководителями советского партийного государства, особенно Генрихом Ягодой. В начале тридцатых Воркуту публично и приватно называли колонией, а некоторые ее заключенные официально относились к категории «колонистов»227. Но в 1936 году все это полностью изменилось. Не только перестали на какое-то время публично обсуждать Воркуту, но и сама идея использовать ГУЛАГ как прямой, откровенный инструмент колонизации была забыта. Воркута стала теперь важным фронтом в войне режима против тех, кого он считал своими политическими врагами, – местом заключения тысяч «контрреволюционеров», переполнивших систему ГУЛАГа в середине десятилетия. После кровавой вакханалии Большого террора, когда сотни заключенных на Воркуте были расстреляны в массовых казнях, Воркутлаг выделили в отдельную административную единицу. В 1940 году Сталин и Берия решили, что уголь в этом регионе имеет большое стратегическое значение, и началась новая волна экспансии, связанная с ростом добычи угля. После начала войны с Германией в июне 1941 года добыча угля на Воркуте стала неотъемлемой частью политики военного времени. Воркута считалась уже не колонией, а важным элементом советского тыла, которому вскоре предстояло ценой тысяч жизней соединиться с общесоюзной железнодорожной сетью через Северо-Печорскую магистраль.

В ходе этих событий Воркутлаг пережил грандиозную трансформацию. Первую маленькую группу заключенных привезли летом 1931 года, но в течение десяти лет из нее вырос обширный лагерный комплекс, вмещавший около 30 тысяч узников. На протяжении большей части тридцатых он был частью огромного комплекса Ухтпечлага, но теперь стал отдельным лагерем со своей собственной администрацией. Воркутинский лагерный комплекс постепенно концентрировался территориально в окрестностях угольных шахт на Руднике. К началу сороковых годов многие вспомогательные предприятия, например фермы и транспортные стоянки, были переданы другим лагерям. Возможно, важнее всего было то, что граница между лагерным комплексом и окрестными поселениями со временем становилась все четче. В первой половине тридцатых практически не было четких границ между территорией лагеря и местами жительства незаключенных, но к началу сороковых годов почти все отделения Воркутлага были ограждены колючей проволокой, создававшей зримую пространственную границу между мирами «внутри» и «вне». Как мы увидим в следующих главах, подобные границы ни в коей мере не являлись непроницаемыми, но сам факт их существования означал серьезные перемены в сравнении с началом тридцатых годов.

Вооруженное восстание на лагпункте Лесорейд в начале 1942 года было во многих аспектах последним феноменом существования Воркуты как аванпоста. Какие бы цели ни приписывали повстанцам следователи, мемуаристы и историки, ясно, что те сопротивлялись переменам, которые трансформировали лагерь и в результате – их повседневную жизнь. Тот факт, что восстание началось на удаленном вспомогательном лагпункте и возглавлялось его элитой, включая и заключенных, и незаключенных, означает, что оно было реакцией на возросшие тяготы военного времени и на грядущие перемены, которые многим внушали страх. Усиленная охрана, усилившаяся территориальная концентрация и четче определенные границы – все это полагало конец многим аспектам сравнительно привилегированной жизни некоторых заключенных и незаключенных, которую они вели в тридцатых и начале сороковых годов. В этом плане восстание было попыткой людей с периферии лагеря воспротивиться усилению контроля со стороны административного центра. Но война с Германией не затухала, условия в Воркутлаге продолжали ухудшаться, численность заключенных росла, а их страдания усугублялись.

7 августа 1943 года прошла «демонстрация рабочих Воркуты» в честь одного экстраординарного события: Воркута отправляла поезд с углем для блокадного Ленинграда, как «подарок рабочим города Ленина». После того как разные работники шахт произнесли свои речи, заместитель начальника политотдела Сухин «зачитал письмо от горняков Заполярья рабочим города Ленина, которое было единодушно принято и подписано делегациями всех предприятий Воркутстроя»228. К августу 1943 года заканчивался уже второй год страшной блокады Ленинграда, города, почти отрезанного от остального СССР немецкой армией. Но в январе 1943 года блокада Ленинграда была частично прорвана Красной армией, и кое-какие припасы можно было доставлять в город по железной дороге229. Воркутлаг теперь играл ключевую роль в снабжении города, потому что Печорский угольный бассейн был ближайшим источником угля, не оккупированным и не разрушенным немцами. Рассказ об августовской демонстрации, опубликованный в газете политотдела Воркутлага «Заполярная кочегарка», был наполнен очевидными эвфемизмами. Ораторы были незаключенными, но большинство «горняков», которых они якобы представляли, были узниками и добывали уголь по принуждению. Вместо «Воркутлаг» теперь использовали название «Воркутстрой» – так называлось номинально независимое предприятие по строительству угольных шахт в этих местах, как будто уголь добывала некая гражданская организация, а не гулаговское предприятие. Уголь не мог быть принесен в дар, потому что «дарители» не имели свободы выбора230. В действительности заключенные Воркутлага страдали и умирали в беспрецедентных количествах, чтобы обеспечивать топливом Ленинград.

Публичная демонстрация и отправка угля в Ленинград имела важное символическое значение. Как и во всем Советском Союзе, общественные демонстрации и их описания в прессе играли важную роль для определения надлежащих позиций индивидов, групп и местностей в советском космосе смыслов231. Через две недели в «Правде» появилась короткая новостная заметка о прибытии груза, и это означало, что происходит нечто важное232. На символическом уровне Воркута уже больше не была отдаленным форпостом, слабо связанным с советским «материком». Благодаря связи с Ленинградом теперь у нее было свое место в массовом представлении о советской географии. Но вклад Воркуты в войну и в оборону Ленинграда не только стал определять этот город символически. Он привел к конкретным преобразованиям Воркутлага, оказавшим существенное влияние на жизнь тысяч людей – и кратковременное, и долгосрочное. Вторая мировая война и участие в ней Воркуты преобразили лагерный комплекс.

В этой главе рассматривается Воркутлаг с 1943 года, когда Печорский угольный бассейн стал неотъемлемой частью советской военной машины, до 1947 года, когда пролег водораздел между периодом послевоенной реконструкции и попытками «вернуться к нормальности» во всем Советском Союзе233. В этой главе я изучаю важные перемены, последовавшие за интеграцией Воркуты в военную экономику. Я исследую то, как изменила война контингент заключенных и его повседневную жизнь. Не только стремительно выросло количество заключенных, но и изменился их состав. Мощный бум строительства, равного которому город больше не знал до шестидесятых–семидесятых годов, вкупе с порожденным войной дефицитом продуктов и материалов создал едва ли не самые суровые условия во всей истории советского принудительного труда. Десяткам тысяч новых заключенных, посланных в Воркуту с 1943 по 1947 год, было все труднее сохранять здоровье и выживать из‑за непосильного труда, болезней и голода.

Война не только принесла с собой резкое увеличение контингента, рост строительства и производства, но и положила начало фундаментальному сдвигу в конфигурации пространства и идентичности в Воркуте. Всего через несколько месяцев после триумфальной отправки угля из Воркутлага в Ленинград был официально основан отдельный город Воркута. Новый начальник лагеря Михаил Митрофанович Мальцев, пришедший на смену Тарханову в марте 1943 года, руководил первыми шагами в политике номинально независимого гражданского поселения. Мальцев управлял Воркутлагом и Воркутой по-военному, но в то же время был типичным советским патроном. Поддерживая патрон-клиентские отношения с некоторыми представителями художественной и технической интеллигенции из числа заключенных и незаключенных, он курировал строительство общественных зданий и монументальных архитектурных ансамблей нового города. В период отчаянного дефицита и лишений новый начальник тратил ценные ресурсы на свои личные проекты. Война также дала новому городу население: Воркута наполнилась тысячами освобожденных узников, ссыльных и представителей неблагонадежных национальностей.

По крайней мере, в теории теперь существовали две Воркуты. Был мир лагеря, где заключенные страдали от лишений и жестокостей. Но был и мир города, демонстрировавшего свой парк, бульвары и удивительную неоклассическую архитектуру. Колючая проволока и сторожевые вышки отделяли друг от друга эти миры. Но все же граница между лагерем и городом, между заключенными и незаключенными оставалась спорной и неоднозначной. Рубежи между зоной и внешним миром были по-прежнему проходимыми. Социальная иерархия, в которой теоретически все незаключенные стояли выше заключенных, оставалась сложной и подчас противоречивой. Эта неопределенность границ между пространствами и статусами была особенно очевидной в случае Воркутинского музыкально-драматического театра, который будет описан в последнем разделе этой главы. Этот театр был основан Мальцевым в 1943 году ради эскапистских развлечений незаключенной элиты. Сама его суть, его труппа и его представления оспаривали существование четкой границы между лагерем и внешним миром.

Эдуард Буца прибыл в Воркутлаг в конце 1945 года. Он был поляком, сражавшимся во время войны и против Германии, и против СССР. Его приговорили к двадцати годам исправительных работ за покушение на убийство одного польского коммуниста. За тридцать три дня его довезли от Львова до окраины Воркутлага. В своих мемуарах он так описал увиденное: «Когда мы остановились тем утром, я увидел сквозь наше крошечное окошко сцену, которая немного напомнила мне угледобывающий район в польской Силезии: деревянные вышки над шахтами, кучи угля и шлака между ними, административные здания и штабеля бревен. Дальше были холмы, и только деревянные вышки указывали, что там тоже есть шахты. Снег покрывал все крыши»234. Тем первым утром Буца увидел обширный, стремительно растущий угледобывающий комплекс. Он еще не разглядел колючей проволоки, сторожевых вышек, бараков и охранников, но вскоре ему предстояло слишком хорошо с ними познакомиться. Как и десятки тысяч других заключенных, прибывших на поездах в Воркуту с 1943 по 1947 год, он заплатил свою цену за вклад Воркуты в тотальную войну.

Масштабное расширение Воркутлага и рост его контингента заключенных вызывались как острой потребностью в угле, так и увеличением притока осужденных. Лагерь, ныне подчиненный ГУЛГМП (Главному управлению лагерей горно-металлургических предприятий), получил задание обеспечить отчаянно нуждавшуюся в угле экономику Советского Союза и особенно Ленинграда. Это привело к масштабному расширению угледобычи235. В 1943 году в Воркутлаге работали шесть шахт, но скоро их стало гораздо больше. Согласно планам Государственного комитета обороны, в 1944 году нужно было заложить еще десять шахт236. К началу 1948 года форсированное строительство начало приносить результаты: полностью функционировали двенадцать шахт, и еще одиннадцать находились на разных этапах строительства237. За тот же период времени добыча угля утроилась – с 1,5 до 4,6 миллиона тонн в год238. Несомненно, уголь Воркутлага был жизненно важен для Ленинграда. В 1943–1944 годах Воркута давала большую часть угля, потребляемого в Ленинграде, и осталась одним из его главных поставщиков и после войны239. Быстрый рост добычи означал также, что Воркутлаг стал источником угля всесоюзного значения. В 1940 году он выдавал менее 0,2% годового объема каменного угля в Советском Союзе, а к 1945 году его доля в национальном производстве выросла до почти 3%240.

Спрос на уголь рос, росло и количество заключенных, посылаемых на работу в шахтах. После победы в Сталинграде в феврале 1943 года Красная армия начала отвоевывать территории и продвигаться на запад и в ходе наступления отправляла все новые группы людей в ссылку и заключение. В ГУЛАГе оказались многие бывшие советские военнопленные, гражданские лица, подозреваемые в сотрудничестве с немцами, и повстанцы, осужденные за сопротивление советским войскам при завоевании западных территорий241. Именно представители этих новых категорий заключенных, осужденные чаще всего за измену и военные преступления, составили большинство в сильно возросшем населении Воркутлага242. Рост контингента заключенных в Воркуте с 1943 по 1947 год был и вправду умопомрачительным. В конце 1943 года заключенных фиксировалось немногим больше 25 тысяч человек, а к началу 1947 года это число более чем удвоилось и превысило 60 тысяч243. Скорость прироста особенно впечатляет, если вспомнить, что пока в Воркуту привозили десятки тысяч узников, там сохранялся высокий уровень смертности, освобождений и перемещений заключенных за пределы лагеря. За эти три года в Воркуту прибыли больше 75 тысяч заключенных, а около 42 тысяч человек выехали (таблица 1). Это значит, что не только численность заключенных более чем удвоилась, но и состав их полностью обновился.

Конечно, ни выросший спрос на уголь, ни усилившийся приток заключенных не могли бы вызвать такой взрывной рост Воркуты, если бы не имелось надежной транспортной связи с главными городами Советского Союза. Северо-Печорская магистраль, достроенная в начале войны ценой многих тысяч жизней, наконец позволила перевозить людей, уголь и припасы в лагерь и из лагеря круглый год. В 1943 году оборот товаров и людей достиг новых вершин: больше 30 тысяч заключенных въехали в лагерь и выехали из него по железной дороге и более миллиона тонн угля доставили потребителям244.

Таблица 1. Изменение численности заключенных Воркутлага, 1943–1947 годы

Источники: ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Ч. 2. Д. 400. Л. 6; Д. 416. Л. 5–6; Д. 434. Л. 5–5a; Ч. 2. Д. 450. Л. 5–6; Оп. 1. Д. 1280. Л. 5–6.

Новые заключенные, приехавшие по железной дороге, отличались от своих предшественников. Резко контрастируя с тенденциями 1930‑х, они в большинстве своем принадлежали к нерусским национальностям. Подобно Эдуарду Буце, большинство новых узников были родом с западных приграничных территорий Советского Союза – с Украины, из стран Балтии, Белоруссии и Польши. В одном только 1944 году количество украинцев в Воркутлаге выросло с 11 до 27% контингента. Примечателен также рост числа заключенных литовцев – от 167 человек (0,4%) на 1 января 1945 года до примерно 6 тысяч (11,6%) годом позже245. К началу 1946 года русские составляли меньше половины контингента заключенных, и такое положение сохранялось в следующее десятилетие. Подавляющее большинство новых узников были осуждены за измену, и к началу 1948 года больше 35 тысяч заключенных Воркутлага (56,96%) отбывали наказание по этой статье246. Их сроки тоже были дольше, чем у предшественников. Все чаще узники отбывали сроки в десять и пятнадцать лет247. Если в 1942 году среднестатистический заключенный был русским, осужденным на пять лет за «антисоветскую агитацию», то в 1946 году этот социальный профиль сменился на украинца, осужденного на пятнадцать лет за измену.

Из-за резко возросшей потребности в угле вкупе с увеличившимся притоком узников жизнь каждого заключенного Воркутлага стоила все «дешевле». Почти каждый день прибывали поезда, набитые заключенными, Москва требовала добывать все больше и больше угля, и потому не было особых причин заботиться о том, чтобы узники сохраняли трудоспособность да и вообще выживали. Даже новый начальник лагеря Мальцев откровенно сознался в этом Леониду Аграновичу, сценаристу, посетившему Воркуту в 1946 году с целью сбора материалов для своего сценария. По рассказу Аграновича, при его первой встрече с Мальцевым состоялась такая беседа:

Если Мальцев действительно так сказал, это была на удивление адекватная оценка деятельности лагеря, хотя уничтожение людей там происходило вовсе не «медленно». В 1943 году умерли 147 заключенных на тысячу – больше чем каждый десятый. В сравнении с предыдущим годом смертность почти утроилась – мрачное отражение совершенно неадекватных условий жизни и труда. Смертность оставалась высокой до конца войны: в 1944 году она упала до 97 на тысячу, а в 1945‑м – до 86 на тысячу. В 1946 году она стабилизировалась, упав до 28 на тысячу. Смертность заключенных Воркутлага все еще была вдвое выше, чем в среднем по Советскому Союзу, но худшее время войны осталось позади249.

Почему смертность была настолько высокой? Условия труда на Воркутлаге, несомненно, были одним из факторов. Эдуард Буца, работавший в 1945 году в бригаде копателей, рассказывает, насколько суровы были условия. Шестеро мужчин работали в стволе шахты ломами и кувалдами, углубляя квадратный ствол шириной 4 метра до глубины примерно 50 метров. Для разрушения слоев камня вызывали подрывника, а эти шестеро должны были прокапываться сквозь вечную мерзлоту, песок и сланец. По словам Буцы, после десятичасовой смены обычно удавалось проделать только восемнадцать отверстий в мерзлой земле. При такой скорости ствол для сравнительно неглубокой шахты удавалось вырыть за несколько месяцев250. Заключенные вроде Буцы нередко часами работали зимой под открытым небом без теплой одежды, рискуя обморозиться251. Те, кто работал под землей в шахтах, как Елена Маркова, чей срок на Воркуте начался летом 1944 года, сталкивались с другими рисками. Она вспоминала:

Такие суровые условия труда быстро приводили к физическому и умственному истощению заключенных.

Дефицит продуктов в военное время тоже сильно влиял на рост смертности в Воркутлаге. Как и во всем Советском Союзе, официальные нормы питания и пайки во время войны урезали, поскольку сельскохозяйственное производство сократилось и много продовольствия уходило на снабжение Красной армии253. Запасы продовольствия в Воркутлаге достигли минимума зимой 1942/43 года, когда резко снизились его поставки извне. В 1943 и 1944 годах Воркутлаг стал получать больше продуктов, но большинство заключенных все равно балансировали на грани голода254. В 1944 году начальник лагеря Мальцев написал в своем годовом отчете: «Были дни, когда Воркута имела запас муки буквально на один день, несколько раз в течение 5–6 дней всему населению хлеб выдавался по сокращенной норме <…> и выпекался только из одних примесей – овсяной и кукурузной муки, по несколько недель в питании лаг-населения вовсе отсутствовали жиры, мясо»255. Даже для тех заключенных, которые обычно получали достаточно пищи для выживания, последствия дефицита были налицо. Маркова описывает типичное питание лета 1944 года: «кашу „размазуху“, баланду с турнепсом и рыбными головами, несколько штучек отварной мойвы и хлеб». Ни мяса, ни жиров, ни молочных продуктов она не получала по крайней мере до 1947 года256.

Одной из причин столь катастрофической ситуации с продуктами в Воркутлаге было то, что этот лагерь, как и остальной советский тыл, недостаточно снабжался продовольствием через центральную распределительную сеть257. Во всем СССР советские граждане должны были полагаться на местные источники продовольствия, чтобы восполнить разницу между пайком и потребностью в пище, – подшефные хозяйства предприятий, городские огороды и приусадебные хозяйства колхозников258. Но в Арктике из‑за бедных почв, редких дождей и крайне короткого сезона вегетации Воркутлаг не мог полагаться на местные источники продовольствия, чтобы восполнить разницу в питании между заключенными и незаключенными. Хотя на местных огородах в 1943 году вырастили почти 9 тысяч тонн овощей и корнеплодов – почти втрое больше, чем в прошлом году, – этого не хватило, чтобы предотвратить в Воркутлаге недоедание, голод и резкий рост заболеваний259. Среди перманентно ослабленного контингента заключенных свирепствовали как инфекционные болезни вроде тифа, так и болезни, вызванные недостатком витаминов, такие как цинга.

Нельзя забывать, что некоторые группы заключенных больше других рисковали своими шансами на выживание. Женщины, составлявшие в эти годы от 5 до 15% контингента заключенных, часто становились жертвами сексуального насилия со стороны сотрудников лагеря260. Подневольные люди в Воркутлаге настолько зависели от представителей начальства, что отказ в ответ на их домогательства мог стоить узнице жизни. Елена Маркова рассказывает, как в 1946 году начальник учетно-распределительной части выбрал ее в группе новоприбывших женщин-заключенных и вызвал из колонны. Вскоре затем охранник привел ее в контору начальника. Беседа началась достаточно невинно: молодой начальник отметил, что оба они родом из одного города (Киева), и потому он решил не отправлять Маркову на работу в шахту. Затем он пригласил ее в соседнюю комнату «пообедать». Беседа приняла неприятный оборот, когда начальник велел Марковой раздеться, а она сначала смутилась, потом попыталась убежать. Она писала:

Маркову действительно тут же отправили на самую тяжелую работу в шахте: таскать бревна для крепления свода261. На этом ярком примере видно, как лагерные служащие жестоко издевались над женщинами-заключенными262.

Резкий рост смертности узников был вызван не только дефицитом пищи, непосильным трудом, сексуальным насилием и общим пренебрежением к их судьбе. Он был и следствием сознательного стремления ужесточить наказание для заключенных, которых считали виновными в самых гнусных преступлениях. В апреле 1943 года в советской правоохранительной системе ужесточили режим для «немецко-фашистских преступников, шпионов, предателей и их пособников». Если заключенного находили виновным в преступлениях, за которые обычно полагалась смертная казнь, его могли вместо этого приговорить к десяти–двадцати годам заключения по новому усиленному режиму263. Таких заключенных содержали в особых бараках с зарешеченными окнами, которые запирали на ночь и размещали отдельно от остальной лагерной зоны. Их переписка с внешним миром строго ограничивалась. Каторжан ставили только на самые тяжелые работы, и рабочий день продолжался на час дольше, чем у остальных заключенных. Особенно печальную известность получило то, что эти узники должны были носить номера на одежде264. Этот новый режим заключения стал называться «каторгой», что имело особый смысл, потому что так назывался в царское время самый ненавистный режим тяжелого труда265.

Каторга не была широко распространена в ГУЛАГе266. Приговоренных к ней отправляли всего в четыре лагеря, одним из которых был Воркутлаг. Первоначально к строительству новых угольных шахт и другим подземным работам должны были привлечь 10 тысяч каторжан, но реальное число вскоре превысило эту квоту и достигло 18 158 человек в 1946, 24 663 в 1947 и 27 402 в 1950 году267. Последняя цифра превышала треть всех заключенных Воркутинского лагерного комплекса, то есть каторжники были обычным делом среди узников Воркуты. Это было необычно для ГУЛАГа в целом, и, по оценке одного историка, около половины всех каторжан в Советском Союзе отбывали срок в Воркуте268. Каторжане составляли высокую долю среди заключенных в Воркуте до начала пятидесятых годов, тем самым подтверждая роль этого лагерного комплекса как места заключения самых опасных преступников Советского Союза.

С каторжанами обращались хуже, чем с другими заключенными, поэтому и смертность среди них была гораздо выше. В 1944 году умерло больше трети узников на этом режиме – смертность совершенно экстремальная. В таких условиях многие заключенные пребывали в полном отчаянии. Елена Маркова в мемуарах пишет о своей жизни на каторге: «Действительность была настолько страшной, что казалось, нельзя вынести ни одного дня. А мне предстоял срок в пятнадцать лет»269. Лагерные администраторы, ответственные за поддержание нового режима, тоже это понимали. Даже один из высших служащих ГУЛАГа, заместитель наркома внутренних дел В. В. Чернышев, признал в 1945 году: «Опыт работы с каторжниками в Воркутинском угольном лагере показывает, что осужденные к каторжным работам на 15–20 лет, в условиях специального режима для каторжников, теряют перспективу выдержать до конца срока – 15–20 лет – режим и условия каторжных работ»270. В социальной иерархии Воркутлага военного времени эти заключенные занимали низшую позицию, а потому были самыми уязвимыми и имели наименьшие шансы пережить этот период быстрого роста и постоянного дефицита.

Жизнь в Воркутлаге времен войны, несомненно, стала еще суровее из‑за жесткой политики его начальника Михаила Митрофановича Мальцева. Глава НКВД Лаврентий Берия лично поставил Мальцева во главе Воркуты после того, как тот отличился, командуя инженерными войсками в битве под Сталинградом271. Военный опыт Мальцева импонировал его начальству по НКВД, которое считало воркутинский уголь жизненно важным для ведения войны. Кроме того, благодаря инженерному опыту у Мальцева были практические знания, которых явно не хватало его предшественникам. С марта 1943 года он возглавлял административную иерархию в Воркуте, служа одновременно начальником Воркутлага и начальником местного промышленного треста «Воркутстрой», а затем его преемника – комбината «Воркутауголь» (КВУ)272. Почти четыре года он играл главную роль в жизни десятков тысяч заключенных и незаключенных. По сути, Мальцев наложил отпечаток своей личности практически на все стороны их жизни.

Несомненно, Мальцев принес с собой повышенное внимание к дисциплине, обусловленное его военным прошлым и ситуацией, в которой он оказался, – необходимостью управлять лагерным комплексом во время тотальной войны. Мальцев приехал в апреле и, не теряя времени, приступил к реформам для повышения эффективности Воркутлага как части советской военной машины273. Одним из первых своих приказов как начальника лагеря (3 мая 1943 года) он запретил всем начальникам отделов и их заместителям покидать кабинеты в рабочее время без его личного разрешения274. За этим сравнительно мелким нововведением последовали другие, более важные приказы. Владимир Васильевич Зубчанинов, бывший заключенный, работавший в тесном контакте с Мальцевым, писал:

Военная дисциплина распространилась и на заключенных. Перевыполнявших план награждали, а уходивших от ответственности наказывали. Награды и наказания охватывали весь спектр от досрочного освобождения до казни. Мальцевские приказы всегда зачитывались по лагерному радио в пример для всех276. По всем воспоминаниям, Мальцев пользовался общим уважением заключенных и незаключенных.

Но не все шло как по писаному. Мальцев, несомненно, уделял много времени и тратил много усилий, насаждая воинскую дисциплину в лагере, делая упор на формальные, вертикальные властные отношения как внутри лагерной администрации, так и между заключенными и незаключенными. Но он участвовал и в качественно иных взаимоотношениях с теми и другими. Незначительное меньшинство узников в то время пользовались повышенными привилегиями и потому жили совсем не так, как большинство, балансировавшее на грани жизни и смерти. На фундаменте неформальных связей между Мальцевым и его подчиненными сложилась хорошо развитая система патронажа. Может показаться парадоксальным, что начальник, столь усердно насаждавший воинскую дисциплину, полагался в управлении лагерем на неформальные отношения. Но Мальцев действенно применял патронаж для достижения целей, которые было бы гораздо сложнее осуществить через формальную иерархию. В правление Мальцева привилегии и дисциплина в Воркутлаге, как правило, мирно сосуществовали.

Алексей Яковлевич Каплер, отбывавший заключение в Воркутлаге с 1943 по 1948 год, жил совершенно другой жизнью, чем описано в мемуарах таких заключенных, как Эдуард Буца и Елена Маркова. Он был, несомненно, самым знаменитым узником Воркутлага. Каплер был звездой советской киноиндустрии, автором сценариев двух исключительно успешных фильмов конца тридцатых – «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году»277. История того, как он попал в Воркутлаг, необычна. В начале сороковых годов он начал ухаживать за юной дочерью Сталина Светланой Аллилуевой. Советский вождь высказал недовольство тем, что Каплер встречается с его дочерью, будучи гораздо старше ее (да к тому же евреем), но отношения продолжались. Сталин решал свои личные проблемы в той же манере, что и вопросы государственной важности. В начале 1943 года Каплер был арестован и отправлен на пять лет в Воркутлаг278. Но Мальцев решил, что Каплер не должен проводить время за работой в угольных шахтах. Его назначили официальным фотографом города и лагерного комплекса и поселили в подсобной комнате фотоателье в центре поселения незаключенных279. Каплеру поручили ежедневно документировать строительство лагеря и города, а также компилировать официальные публикации о Воркуте для мальцевского начальства280. Он также обслуживал в качестве фотографа незаключенных жителей, фотографируя их на заказ. В обмен на это он вел образ жизни куда более комфортабельный, чем у тех, кто жил за колючей проволокой. Каплер не мог уехать из Воркуты, но его не конвоировали, и он мог делать что хочет. Под протекцией могущественного покровителя он, несомненно, имел возможность дожить до конца срока своего заключения.

Мальцев был не просто покровителем отдельных заключенных-знаменитостей вроде Каплера. Он также играл роль патрона целых учреждений. Например, он активно поддерживал Воркутинский музыкально-драматический театр, который сам основал в августе 1943 года, вскоре после приезда. Начальник лагеря установил особые отношения с Борисом Аркадьевичем Мордвиновым, который до ареста в 1940 году работал главным режиссером Большого театра. Мордвинов написал Мальцеву письмо, где предложил создать лагерную театральную труппу, и начальник охотно поддержал это предложение281. Мордвинов стал первым художественным руководителем труппы и, подобно Каплеру, конвертировал свой статус знаменитости в относительно привилегированный образ жизни. Мальцев наделил привилегиями не только Мордвинова, но и всю труппу. К началу ноября 1947 года она насчитывала как минимум 150 человек и состояла на две трети из заключенных, а на треть из незаключенных, в основном представителей художественной интеллигенции Москвы и Ленинграда282. Мальцев поставил таланты этих узников на службу эскапистским развлечениям лагерной и городской элиты, которой в такое время и в таком месте особенно хотелось развеяться. Теперь он мог соревноваться с другими начальниками лагерей, многие из которых тоже основали собственные лагерные театры283. Этот театр также был одним из немногих в городе мест для культурного досуга и потому играл важную роль для Мальцева в его стремлении создать город с общественными местами. За это заключенные из театральной труппы были освобождены от физического труда. Большинству из них выдали пропуска, позволявшие без конвоя перемещаться между театром и лагерными зонами, где они обитали. Иными словами, участие в лагерной театральной труппе позволяло некоторым заключенным избегать жестокости и дисциплинарного режима Воркутлага и жить сравнительно привилегированной жизнью.

Партнеры в патрон-клиентских отношениях по определению неравны. Отношения Мальцева с Алексеем Каплером, Борисом Мордвиновым и членами лагерной театральной труппы были жестко иерархичными даже по советским меркам. Пропасть между социальными, политическими и экономическими статусами двух сторон создает, по крайней мере на первый взгляд, такое впечатление, будто происходившее вообще мало напоминало двусторонние отношения патрона и клиентов. Но все же эти отношения включали в себя взаимовыгодный обмен. Нетрудно видеть, что клиенты Мальцева выигрывали от своих отношений с начальником. Как заключенные и незаключенные в Воркутлаге военного времени, они находились в исключительно уязвимом положении284. Когда тысячи людей умирали от голода, болезней, холода и непосильного труда, патронаж со стороны начальника лагеря хотя бы обеспечивал выживание. Клиенты избегали изнурительного и потенциально смертельного физического труда в шахтах285. У многих была возможность заняться чем-то сверх ежедневной борьбы за выживание и делать нечто осмысленное. Они часто получали доступ к дефицитным ресурсам, таким как деньги, пища и одежда, которые Мальцев любил выдавать в награду за хорошую работу286. Награды часто выдавались натурой, например в декабре 1946 года по приказу Мальцева сотрудникам планового отдела Воркутлага выдали «американские подарки», полученные по ленд-лизу, – пальто, костюмы, платья и обувь287. Другими материальными благами были улучшенные жилищные условия и более длительные отпуска.

В порядке обмена Мальцев часто даровал и такую привилегию, как свобода перемещения. Для заключенных и незаключенных, чьи перемещения строго контролировались, это представляло огромную ценность. Многие узники-клиенты получали пропуска, позволявшие ходить из лагерной зоны в город без конвоя288. Большинству бесконвойных заключенных разрешалось ходить только по заданному маршруту, но все-таки отсутствие стражи означало важное исключение из нормального лагерного порядка. Самые привилегированные получали статус зазонника, то есть могли жить и работать полностью вне зоны. Одним из таких был Каплер, которому разрешалось жить и работать в трехкомнатном фотоателье на бульваре Победы в центре нового города. Особые жилищные условия тоже часто даровались как привилегия, например клиентам из театральной труппы, которым разрешалось жить в особых бараках – не таких переполненных и с более обособленными помещениями289.

Вполне очевидно, что выигрывали протеже от отношений с патроном, но сложнее определить, что получал патрон290. Мальцев получал многое. Патронаж позволял ему использовать особые таланты, знания и умения его клиентов, бывшие в дефиците в Воркутлаге. Официальная организация труда в ГУЛАГе, по которой заключенным назначалась та или иная работа в зависимости от их физического состояния и статьи Уголовного кодекса, не позволяла реализоваться специальным знаниям и талантам. Патронаж помогал Мальцеву в его стремлении внести вклад в войну, поскольку позволял ему конструктивнее использовать умения заключенных. Кроме того, таланты знаменитых протеже Мальцева помогали ему осуществлять советскую «цивилизующую миссию» в отдаленном уголке Севера, куда он был направлен291. Наконец, креатуры Мальцева давали «неосязаемые» блага, которые начальнику лагеря было бы трудно заполучить иным путем. Как писала Шейла Фицпатрик о патрон-клиентских отношениях между советскими чиновниками и представителями «творческой интеллигенции», патроны приобретали «престиж и статус, связанные со способностью к патронированию; сознание верности принципу noblesse oblige или удовлетворение желания играть роль большого человека в ее традиционном понимании, чувствовать себя добрым и великодушным; лесть и благодарность клиентов»292. В этом отношении Мальцев просто следовал обычаям советских бюрократов и играл роль могущественного и благосклонного советского администратора, пусть даже в малопригодном для этого контексте лагерного комплекса.

Есть немало свидетельств тому, что Мальцев, несмотря на свое военное прошлое, очень заботился о том, как он выглядит со стороны. Если вернуться к беседе, описанной Леонидом Аграновичем, когда Мальцев якобы сказал, что он руководит «медленным убийством людей», из нее видно: начальник лагеря отлично понимал, что другие люди склонны воспринимать его в негативном свете. Но при чтении мемуаров людей, знавших Мальцева, поражает преимущественно положительное освещение его личности. Даже Александр Солженицын, который по очевидным причинам крайне редко хвалил лагерную администрацию, выделяет Мальцева как одного из немногих потенциально «хороших людей» в администрации лагерей. По словам Солженицына,

Солженицын, конечно, имел все основания для скепсиса: если посмотреть на то, как Мальцев в общем и целом исполнял обязанности начальника лагеря, то позитивные воспоминания о нем можно объяснить только тем, что они исходили от людей, обязанных ему покровительством. По сути, солженицынские комментарии подтверждают, что Мальцев весьма результативно применял патрон-клиентские отношения. Они не только позволяли реализовать мальцевскую программу развития города, но и легитимизировали его работу как начальника лагеря в глазах тех представителей технической и художественной интеллигенции, чьего одобрения он, несомненно, жаждал.

Конечно, официальные иерархические отношения и воинская дисциплина, которую поддерживал Мальцев, вступали в конфликт с неформальным миром патронажа и привилегий. Это ясно видно из одного доноса на Мальцева, посланного его начальству каким-то анонимным подчиненным. В 1946 году некий работник Воркутлага пожаловался в ГУЛГМП на незаконные привилегии некоторых заключенных. Доносчик рассказывал об узнике по фамилии Бондарь, который жил со своей семьей в отдельной квартире вне лагеря. Несмотря на свой двадцатилетний срок, он держал домашнюю прислугу, ездил на лагерной лошади и часто устраивал у себя дома посиделки с незаключенными специалистами. Другой заключенный по фамилии Шибаев, отбывавший пятнадцатилетний срок, жил со своей семьей вне зоны, часто бывал в лагерном театре и закупался в лавках для незаключенных сотрудников294. В подобных случаях и неизвестный доносчик, и служащие ГУЛГМП, к которым он адресовался, беспокоились не только из‑за того, что заключенным дают привилегии в явном противоречии с правилами ГУЛАГа. Их возмущал тот факт, что эти узники пользуются привилегиями, недоступными в Воркуте не только большинству заключенных, но и большинству незаключенных. Эти узники жили вне зоны в отдельных квартирах, тогда как подавляющее большинство незаключенных Воркуты жили в убогих бараках. Они на равных общались с незаключенными. Что хуже всего, один заключенный нанял незаключенную в услужение. В подобных случаях привилегии, дарованные заключенным в рамках мальцевской системы патронажа, размывали границу между заключенными и незаключенными и фактически переворачивали социальную иерархию.

Но все же нет прямого противоречия между этими типами формальных и неформальных отношений. По сути, они часто дополняли друг друга. Как и в остальном советском обществе, опытные начальники вроде Мальцева смешивали свои официальные роли с патронажем, чтобы добиваться требуемых результатов. В сущности, и то и другое было необходимо, чтобы начальник успешно исполнял свои обязанности. Конечно, когда патронаж явно переходил границы дозволенного, на него доносили как на проявление коррупции, как в доносе 1946 года, о котором сказано выше. В целом мальцевская техника управления показывает, что начальник лагеря вел себя во многом подобно другим начальникам по всему Советскому Союзу, сочетая для достижения своих целей официальную власть с менее формальной деятельностью типа патронажа. При этом начальники лагерей вроде Мальцева могли нарушать социальную иерархию или пространственные границы, но, коль скоро это не выглядело в глазах начальства как нечто систематическое, они могли достаточно свободно наделять привилегиями заключенных в обмен на какие-нибудь ценные услуги с их стороны.

Вторая мировая война привела не только к расширению лагерного комплекса и росту численности заключенных. Она также дала возможность основать город Воркуту, номинально отдельное гражданское поселение. Вокруг Воркутлага всегда были места жительства незаключенных, не принадлежавшие лагерю, но к началу сороковых годов не существовало даже замысла отдельного поселения, не говоря о реальности. В тридцатых годах поселок Рудник на правом берегу реки Воркуты служил не более чем административным центром комплекса. К началу сороковых основное строительство велось на левом берегу, в маленьком воркутинском «рабочем поселке». К 1943 году эта территория была по сути гигантской стройплощадкой, заполненной лагерными зонами и беспорядочными скоплениями ветхих бараков, где жили незаключенные. В то время там жили лишь около 5500 незаключенных295. Но 26 ноября Верховный Совет СССР официально присвоил Воркуте статус города. К 1947 году этот город мог похвастаться бульварами, парками, центральной площадью, несколькими большими «общественными» зданиями в сталинском неоклассическом архитектурном стиле и населением более 35 тысяч человек.

Основание, строительство и заселение Воркуты в то время, когда Воркутлаг якобы всецело служил максимально возможному обеспечению потребностей тотальной войны, нуждаются в объяснении. Если работа Воркутлага действительно была частью советских военных усилий, почему выделялись ресурсы на проект, ничуть не влиявший на то, сколько угля добывают и поставляют потребителям? Одна из причин, несомненно, была связана с символической ролью Воркутлага в войне, как сказано в начале этой главы. Основание города Воркуты как минимум на риторическом уровне означало, что источник угля для Ленинграда публично обсуждается и прославляется. Хотя в прошлом был период, когда СМИ громко трубили о советских лагерях и их успехах, как в случае Беломорканала и других ранних гулаговских проектов, к началу Второй мировой войны мир ГУЛАГа в советском публичном дискурсе стал явной фигурой умолчания. Если требовалось рекламировать крупные достижения воркутлаговских угольных шахт, то город был для этого подходящим средством. И потому мы видим, как на страницах «Правды» с 1943 года начали упоминать место под названием Воркута, и это продолжилось в послевоенный период.

Основание города также стало в значительной мере результатом инициативы начальника лагеря Мальцева. Мальцев не только покровительствовал отдельным лицам вроде Алексея Каплера и учреждениям вроде Воркутинского музыкально-драматического театра. В должности начальника лагеря он также сделался патроном самой Воркуты. Когда в августе 1943 года Мальцев приказал плановому отделу Воркутлага начать готовить документы для официального учреждения города, он, возможно, просто следовал приказам вышестоящих инстанций. Но основание Воркуты явно носит отпечаток его деятельности в качестве покровителя296. Он поручил подготовку документов группе из трех заключенных и трех незаключенных297. К 26 ноября усилия команды планировщиков принесли результат, и Воркута официально стала городом298. Но Мальцев не просто создал город на бумаге. Он добился того, чтобы Воркута приобрела многие черты типичного советского города – парки, площади и внушительные неоклассические здания. Чтобы совершить эту метаморфозу, он не просто следовал приказам начальства. Мальцев использовал свою систему патрон-клиентских отношений с заключенными и незаключенными, которые могли помочь реализации его программы развития города.

Сразу же после формального основания города Мальцев пошел дальше. Первым в программе начальника лагеря стояло создание общественных пространств. Один бывший заключенный, живший в Воркуте в то время, вспоминает: «[Мальцев] говорил – скоро Воркута будет город, а какой город без бульвара»299. Бульвар Победы был проложен в 1943–1944 годах в ознаменование грядущей советской победы во Второй мировой войне. Его провели через болото между Шахтной улицей и железнодорожной веткой к шахте № 1300. Как и следовало ожидать, большую часть работ по строительству бульвара выполняли заключенные, хотя кое-что делали и незаключенные на «добровольных» началах в нерабочее время. Из-за близости железной дороги несколько облегчался подвоз песка, грунта и дерна (из тундры) для преобразования ландшафта. Высадили также березы и сосны. Со временем на бульваре и в парке появилось множество павильонов, арок, оркестровая раковина и даже фонтан, но первым делом на бульваре построили детскую площадку (ил. 4)301. Может показаться, что это не очень-то подходящая постройка для центра гигантского трудового лагеря, но такой выбор подчеркивает ощущение городской нормальности, которое Мальцев намеревался создать. Альбомы с фотографиями крупных лагерных комплексов, выпущенные НКВД во время войны (разумеется, только для служебного пользования), создают впечатление, что парки и бульвары считались неотъемлемыми элементами лагерных городов302.

Ил. 4. Детская площадка на бульваре Победы, около 1945 года. Публикуется с разрешения Воркутинского музейно-выставочного центра

После окончания обустройства бульвара началась работа на центральной площади нового города. Ее проект снова разработал плановый отдел Воркутлага. Согласно плану, предполагалось не только построить площадь, назвав ее именем ленинградского партийного руководителя Сергея Кирова, но и поставить ему памятник. Площадь Кирова должна была играть в Воркуте значительную символическую роль, указывая на важность ее связей с Ленинградом. Этот памятник, вероятно разработанный и отлитый в Ленинграде, закончили и привезли в Воркуту в феврале 1946 года303. К лету 1946 года, через год работы, завершилось строительство самой площади.

Проектирование этого общественного пространства и нескольких важных зданий было поручено человеку, ставшему одним из самых важных протеже Мальцева, – Всеволоду Лунёву, выпускнику Московского архитектурного института. В 1941 году он был взят в плен немцами в бою, в 1942 году сумел бежать и вновь вступил в Красную армию. Как и многие бывшие военнопленные, он оказался в «проверочно-фильтрационном лагере» близ Подольска. В 1943 году он прибыл в Воркуту в составе группы из тысячи бывших военнопленных (так называемых окруженцев), которых Мальцев потребовал прислать в Воркуту (см. ниже). Как и прочие в его группе, Лунёв имел амбивалентный социальный статус. Формально он не был заключенным, но на первых порах конвоировался и жил в зоне. Поначалу в Воркуте он занимался физическим трудом на строительстве шахты № 7, но вскоре начальство узнало о его архитектурной специальности, и в 1944 году он начал работать в плановом отделе лагеря304. До 1960 года, когда Лунёв уехал из Воркуты, он спроектировал некоторые из важнейших зданий в городе и сыграл главную роль в городском планировании.

Ил. 5. Воркутинский музыкально-драматический театр, около 1946 года. Публикуется с разрешения Воркутинского музейно-выставочного центра

Лунёв не только помогал проектировать бульвар Победы и площадь Кирова, но и был главным архитектором, ответственным за реализацию планов Мальцева по застройке городского центра. Его первым большим архитектурным проектом был Дом партпросвещения, построенный за пятьдесят шесть дней зимой 1945/46 года. Но позже Лунёв писал, что больше всего гордится своим вторым большим архитектурным проектом – музыкально-драматическим театром. Он был достроен в 1946 году. Вдоль его фасада располагались четырнадцать белых колонн, имитировавших кирпич и камень, хотя в действительности они были изготовлены целиком из дерева (см. ил. 5)305. Это здание на десять с лишним лет стало домом для воркутинской театральной группы, пока не сгорело в 1957 году306. Хотя архитектурный ансамбль старого центра Воркуты достроили только в начале пятидесятых годов, эти здания – неоклассические результаты мальцевского покровительства и лунёвских идей – еще несколько десятилетий доминировали в символическом центре Воркуты.

Но проектирование и строительство монументальных сооружений и новых общественных пространств – это лишь часть истории основания Воркуты. Парки, площади и красивые здания составляли лишь небольшую часть пространства, где обитали незаключенные горожане. Кроме того, в них жила в основном лагерная элита. Повседневные пространства, где обычные незаключенные проводили большую часть времени, имели гораздо более скромное и практическое происхождение. Основным способом создания городских пространств было переоборудование некоторых частей Воркутлага под гражданское применение. Это особенно касалось жилых домов. Например, 20 сентября 1945 года Мальцев приказал полностью переоборудовать для незаключенных лагерное отделение № 1, обслуживавшее строительство и эксплуатацию шахты № 1 «Капитальная». Бараки заключенных переоборудовали в многоквартирные дома, а чаще в общежития. Кое-что строили с нуля, но большинство зданий будущего города, такие как кинотеатр, больница, прачечная, столовые и магазины, были переделаны из лагерных зданий, исполнявших ранее другие функции. Несмотря на амбициозную программу строительства образцов красивой и сложной архитектуры, на практике первые жилые здания Воркуты достались ей в наследство от Воркутлага307. Эта тенденция, связанная с переоборудованием лагерных жилых зданий в гражданские, продолжалась и в следующие двадцать лет и достигла пика во время масштабной реорганизации Воркутлага и Воркуты в середине пятидесятых годов. Вследствие этого, по иронии судьбы, жилье у многих незаключенных было гораздо хуже лагерных бараков, потому что переоборудованию подвергались в основном старые и ветхие бараки308.

В Воркуте также не было институциональных структур, характерных для многих городов. Обычно местное управление делилось между городским советом (горисполкомом) и городским партийным комитетом (горкомом). Первый был государственным учреждением, второй – партийным. Как правило, именно горком был реальным центром местной власти, где служащие работали над исполнением спущенных им решений областного партийного комитета (обкома) из столицы области. Но учреждения Воркуты были организованы необычно. Там имелся регулярно собиравшийся городской совет, но его полномочия были ограничены еще сильнее обычного, поскольку начальник лагеря имел слишком много прямой власти. В городе вовсе не было городского партийного комитета, поскольку за управление местными членами партии отвечал политический отдел Воркутлага. Наконец, Воркута была крайне слабо связана со столицей Коми АССР Сыктывкаром, который располагался в сотнях километров от нее и не имел прямого железнодорожного сообщения. Поэтому даже с институциональной точки зрения город функционировал как феодальная вотчина начальника лагеря, который по большинству вопросов отвечал только перед своим начальством в НКВД в Москве. Только в начале пятидесятых годов город начал обрастать типичными советскими органами городского управления.

В городе, его общественных пространствах и монументальных зданиях, несомненно, прослеживались некие соцреалистические черты, и Мальцев со своими клиентами усердно работал над их воплощением. С одной стороны, эти пространства и элиты, жившие и общавшиеся внутри них, располагались в мире привилегий и комфорта, далекого от мира заключенных с его колючей проволокой и жестоким принудительным трудом. Но большинство простых жителей Воркуты жили в мире, вероятно, гораздо больше похожем на мир заключенных. Как мы увидим, до недавнего времени образ жизни большинства почти не отличался от образа жизни заключенных, и они продолжали жить в тех же бараках на тех же улицах. Колючую проволоку отодвинули, но она все еще была в поле зрения, подчеркивая двойственность и неопределенность положения горожан в быстрорастущем космосе Воркуты. Мальцев много сделал для создания Воркуты, но этот процесс был настолько стихийным, хаотическим и непривычным, что лишь годы спустя улицы Воркуты наполнились обычной повседневной жизнью типичного советского города.

Городам необходимы не только здания, улицы и пространства. Им нужны жители. В ноябре 1943 года, когда Воркуту официально основали, в ней было совсем мало жителей (воркутян, как их стали вскоре называть). В то время за пределами колючей проволоки жили лишь около 5500 мужчин, женщин и детей. Хотя не существует подробного анализа, кем были эти люди, но, скорее всего, большинство из них составляли лагерные охранники и служащие, ссыльные, освобожденные узники и их семьи. Но за следующие несколько лет население города стремительно выросло. Уже к началу 1945 года в городе жили почти 25 тысяч незаключенных, а к 1947 году это число превысило 35 тысяч309. Иными словами, численность незаключенных выросла в семь раз и меньше чем за четыре года – даже быстрее, чем численность заключенных. Что обеспечило такой стремительный рост? Кто были новые жители Воркуты?

И снова причиной стремительного роста населения послужила война. Подобно тому как продвижение Советской армии на запад обеспечило Воркутлаг десятками тысяч новых заключенных, деятельность и политические меры советского правительства во второй половине войны привели в Воркуту десятки тысяч незаключенных. Эти мужчины и женщины составили основную массу воркутян, первых жителей нового города. Большинство из них приехали в город не по своей воле. Они даже не были действительно приезжими в город, чьими «горожанами» стали. Подавляющее большинство из 30 с лишним тысяч человек, ставших «горожанами», были в прошлом узниками Воркутлага. Как лагерные постройки переделывались в городские, так же и их обитатели превращались в горожан. И хотя большинство незаключенных постепенно приобретали более высокий социальный статус и лучшие бытовые условия, чем большинство заключенных, на первых порах никакой разницы между ними не было.

Можно выделить несколько больших групп людей по критерию того, каким образом они трансформировались в горожан. Первой группой являлись «мобилизованные» в так называемую трудовую армию этнические немцы, которые начали прибывать в Воркуту в мае 1943 года310. Это были советские граждане немецкой национальности, которых еще в 1941 году депортировали в Казахстан и Сибирь, а теперь распределяли на разные производства по всему Советскому Союзу311. К началу 1944 года в Воркуту депортировали почти 7 тысяч таких подневольных работников. Немцы-трудармейцы жили примерно в таких же условиях, что и заключенные. Хотя их места жительства формально отделялись от лагерных зон, трудармейский жилищный фонд представлял собой такие же ветхие бараки, огражденные колючей проволокой. Их заставляли трудиться на тех же работах, что и заключенных, поскольку большинство работали в шахтах. В 1944 году умерли почти четыреста трудармейцев, откуда следует, что выжить в таких условиях было непросто312. Но статус «мобилизованных» немцев радикально изменился в ноябре 1945 года, когда НКВД приказал больше не держать их в зонах. Эта реформа освободила немцев от самых драконовских условий, то есть жизни и работы под вооруженным конвоем. В Воркуте и других местах они превратились из эрзац-заключенных в ссыльнопоселенцев без права покидать место жительства313. Они больше не были частью огромной армии несвободных работников, а стали жителями нового мальцевского города. Такой же статус имели более восьмисот ссыльных «кулаков», которых «мобилизовали» и перевезли в Воркуту во время войны, а после ее окончания перевели в разряд незаключенных314.

Другая группа ссыльных, так называемые окруженцы, прошли подобный же путь. Это были красноармейцы, захваченные в плен немцами, но недавно освобожденные Советской армией по мере ее наступления на запад. В июне 1943 года тысячу этих бывших военнопленных прислали в Воркуту, вероятно по личной просьбе Мальцева315. Как и «трудмобилизованные» немцы, они жили и работали на равных условиях с заключенными, хотя их полагалось содержать в строгой изоляции от последних. Но в июле 1944 года особый лагерь, где их держали, ликвидировали и военнопленные стали «постоянными кадрами» КВУ316. Хотя эта реформа означала улучшение бытовых условий, по сути заключение превратилось в спецссылку.

В течение всей войны бывших советских военнопленных, как и советских граждан, заподозренных в активном сотрудничестве с немцами, подвергали «проверке и фильтрации», чтобы установить, можно ли позволить им вернуться в советское общество317. В первой половине 1945 года больше 10 тысяч «репатриантов» отправили в Воркуту для проведения этой процедуры318. С «контингентами подлежащих фильтрации» обращались примерно так же, как с этническими немцами и окруженцами. Они жили и работали отдельно от заключенных, но содержались под строгой охраной в зонах, где изучали их дела. До конца 1946 года, когда судьбы этих мужчин и женщин были решены, их труд эксплуатировался в интересах быстрорастущего угледобывающего комплекса. Лишь около трехсот арестовали и приговорили к разным срокам в собственно Воркутлаге319. Около половины освободили после того, как следствие установило их невиновность. Большинство оставшихся «репатриантов» сочли подозрительными и приговорили к ссылке в отдаленные места Советского Союза. Из них примерно 2 тысячам приказали поселиться в Воркуте. Теперь они жили вне зоны и пополнили собой ряды незаключенных жителей Воркуты320. Даже у тех, кого освободили после фильтрации, были дополнительные мотивы остаться в Воркуте, поскольку бывших красноармейцев, свободных от подозрений, активно вербовали на службу в лагерную охрану Воркутлага321.

В совокупности эти категории труд-, а затем спецпоселенцев увеличили численность незаключенных в Воркуте с 1943 по 1947 год почти на 16 тысяч. Но, как сказано выше, общая численность населения Воркуты выросла за этот период почти на 30 тысяч человек. Кто были остальные жители Воркуты? Большинство из них в прошлом были узниками самого Воркутлага. Подобно другим лагерям ГУЛАГа, Воркутлаг работал как «вращающаяся дверь»: освобождение и перевод заключенных из лагеря в лагерь были почти так же обычны, как прибытие вновь осужденных, особенно после войны322. С 1943 по 1947 год из Воркутлага освободили больше 34 тысяч заключенных – гораздо больше, чем можно было бы ожидать. Почти треть из них освободили в 1945 году, когда объявили амнистию в честь победы СССР над Германией323. Как обычно в ГУЛАГе, чаще всего освобождали заключенных с короткими сроками, женщин, стариков, несовершеннолетних и инвалидов324. Некоторых узников с большими сроками, осужденных за контрреволюционные преступления, освободили лишь потому, что их сроки закончились. Но освобождение из лагеря не всегда давало возможность покинуть Воркуту. Например, в последний год войны Мальцеву позволили оставлять в городе всех освобожденных заключенных, даже если они подлежали призыву в Красную армию. Это было лишь одно из многих потенциальных ограничений географической мобильности бывших заключенных325. Таким образом, освобожденные узники составляли существенную часть населения города.

Подавляющее большинство населения Воркуты происходило изнутри зоны за колючей проволокой, и этот факт многое говорит о текучести социальных категорий и иерархий в Воркуте и Воркутлаге. Мы привыкли считать, что в мире ГУЛАГа каждому индивиду присваивалось особое место в неизменной социальной иерархии, но реальность социальных отношений в лагерях ГУЛАГа и окружающих их сообществах была не столь однозначна и проста. Для основной массы жителей Воркуты социальный статус человека и соответствующее пространство, к которому он приписывался (лагерь или город), менялись одним росчерком пера в Москве. Но не только официальные приказы влияли на положение в социальной иерархии. Неформальные отношения тоже играли важную роль при определении социального статуса. Патрон-клиентские отношения функционировали и среди заключенных, и среди незаключенных, обеспечивая их привилегиями, которые не всегда соответствовали официальному месту человека в социальной иерархии. Как результат, социальная вселенная города и лагеря, взятых вместе, была изменчива и полна кажущихся противоречий.

Существование и жизненный опыт многих жителей Воркуты постоянно испытывали на прочность социальные иерархии и хрупкие границы между лагерем и городом. Например, после окончания войны все больше незаключенных ехали в Воркуту, чтобы поселиться рядом с родными, заключенными в лагере, и тем самым создавали смешанные семьи заключенных и незаключенных. Подобные ситуации бросали вызов и пространственным границам, и социальной иерархии. Двенадцатилетняя Ирина Скаковская в августе 1946 года приехала в Воркуту со своей тетей, чтобы жить поближе к своей матери – одной из множества узниц, которые отбыли весь свой срок в Воркутлаге, но продолжали содержаться в лагере из‑за правил военного времени, запрещавших освобождение некоторых категорий заключенных326. Хотя мать Скаковской получила пропуск, позволявший ей свободно перемещаться по городу, она все еще была заключенной и должна была возвращаться ночевать в зону. Мать и дочь виделись нечасто, хотя жили практически по соседству. Скаковская пишет в мемуарах: «Наш путь в школу проходил мимо лагерной зоны, и мама иногда по утрам видела нас через колючую проволоку»327. Поскольку семья была разделена ограждением зоны, друзья ее матери, сами бывшие заключенные, высказывали опасения и скепсис: какое место займет Ирина в здешней социальной иерархии. «Что она будет здесь делать? – спрашивали они у ее матери. – Станет любовницей какого-нибудь лагерного начальника?»328 Но хотя Ирина была отделена от матери, жила рядом с лагерем и имела непонятный социальный статус, она жила в Воркуте сравнительно благополучно. Она отлично училась в школе, и, когда ее мать освободили в 1947 году, семья воссоединилась и стала жить вне зоны. Но до освобождения матери семья не имела определенного места в социальной иерархии.

Изменчивость и противоречивость социальных и пространственных отношений в городе особенно ясно проявились во многих представлениях на сцене Воркутинского музыкально-драматического театра. Труппа, состоящая в основном из заключенных, ставила сотни спектаклей в год для незаключенной публики329. Социальная близость двух групп, которым не полагалось сближаться, была источником беспокойства для обеих сторон. До какой степени незаключенным зрителям позволялось благодарить заключенных актеров? Хотя многие из публики сами были недавно освобожденными узниками и ссыльными, слишком бурные аплодисменты могли означать слишком сильное восхищение заключенными и даже инверсию принятой социальной иерархии330. Многие на сцене и за сценой тоже испытывали моральный дискомфорт, устраивая спектакль для тех, кто стоял на более высокой ступеньке социальной лестницы. Бывший заключенный Э. Котляр вспоминает, как однажды спорил о том, морально ли работать в этом театре, с режиссером Борисом Мордвиновым и сценаристом Алексеем Каплером. Он пишет:

На этот острый вопрос Мордвинов ответил, что ставит свои спектакли для освобождения людей «второго, третьего сорта», бывших заключенных и других маргиналов, которые действительно ценят эти спектакли331. Как бы ни адаптировались к ситуации обе стороны – сдерживая аплодисменты или играя для менее привилегированной части публики, – театральные представления неизбежно несли в себе потенциал разрушения социальных иерархий и пространственных границ. Эти спектакли, происходившие в центре города, вовлекали в себя все группы населения Воркуты и Воркутлага: заключенных, ссыльных, охранников и сотрудников лагерной администрации. По самой своей природе театр демонстрировал, как многообразно охранялись и испытывались на прочность пространственные и социальные границы.

Вторая мировая война занимает особое место в мифологии Воркуты. В советской истории города никакой другой период не освещался с такой гордостью. В 1959 году выпустили юбилейный сборник, где писали, что в Ленинград с 1943 по 1954 год пришел 591 состав воркутинского угля, и это была «одна из самых славных страниц в истории Воркуты»332. В современной Воркуте вклад города в войну по-прежнему восхваляют как величайшее достижение333. Такое увековечение роли Воркуты в войне вполне типично. Как указывали многие историки, Вторая мировая война играла важную роль в легитимации советского режима, и эта роль только возрастала со временем334. В данном случае довольно просто отследить сознательное конструирование мифа о Воркуте и о ее роли в войне. Как сказано в начале этой главы, вхождение Воркуты в публичный дискурс в 1943 году было отмечено демонстрацией в честь отгрузки угля для блокадного Ленинграда. Эта демонстрация, восславленная воркутинской лагерной газетой и кратко упомянутая в «Правде», представляла собой появление города Воркуты в символическом пространстве, отдельном от Воркутлага.

К 1946 году конструирование мифа о Воркуте и самоотверженных жертвах ее «рабочих» в помощь Ленинграду находилось в самом разгаре. В «Сиянии севера», статье в четырех частях, вышедшей в «Правде» в 1946 году, доставка угля в Ленинград во время войны трактовалась как центральное событие в истории города335. Год спустя, в ноябре 1947 года, о Воркуте написал популярный советский журнал «Огонек». Фотомонтаж на две страницы под заголовком «Город за полярным кругом» (ил. 6) изображал горожан Воркуты за работой и отдыхом, но уголь и угольные шахты присутствовали только на одной фотографии железнодорожного состава с углем. Особое внимание уделялось зданиям и уличным панорамам Воркуты с несколькими образцами сталинской неоклассической архитектуры. В центре фотомонтажа располагалась карта северной части Советского Союза с ясно выделенным названием «Воркута»336. Городская география Воркуты была теперь официальной частью советской публичной культуры, а сам город обрел место на карте Советского Союза. Эти две публикации рассказывали в прозе и фотографиях о том, как война преобразила Воркуту.

Но эти рассказы о Воркуте и их последующие пересказы в советском и постсоветском публичном дискурсе содержали значительные лакуны. Война заставила интегрировать Воркутлаг в советскую программу тотальной войны, и последствия этой перемены повлияли на жизнь тысяч мужчин и женщин, которым не повезло оказаться в этом городе. Непрекращающаяся потребность в угле и казавшийся бесконечным поток заключенных из западных приграничных регионов Советского Союза привели не только к масштабному расширению лагеря и угледобывающего комплекса. Сочетание этих факторов также «удешевило» жизнь заключенных в глазах начальства, которое решало, жить им или умереть. Не случайно момент величайшей «славы» Воркуты совпал с периодом самых тяжелых условий жизни и самой высокой смертности в истории лагерного комплекса. Война показала Воркуту на карте Советского Союза миллионам советских граждан, но тем из них, кому не посчастливилось самим оказаться в Воркутлаге, пришлось на собственном опыте познать трагическую реальность так называемых самоотверженных жертв во имя победы.

Ил. 6. Опубликованные фотографии Воркуты. Источник: Евграфов В. Город за полярным кругом // Огонек. 1947. № 45

Война привела не только к расширению лагерного комплекса, но и к основанию города, который по крайней мере теоретически был от него отделен. Вначале город Воркута имел лишь несколько тысяч жителей и существовал почти исключительно на бумаге. Но в следующие несколько лет Мальцев руководил строительством зданий и организацией публичных пространств, номинально отдельных от лагерного комплекса. Он действовал не только в рамках своих официальных полномочий начальника лагеря, но и неофициально в роли покровителя архитекторов и планировщиков, поскольку стремился построить город, отражающий его представление о себе как о благодетельном и просвещенном местном магнате. Но до массовых перемещений людей во время войны Воркута оставалась городом без жителей. «Мобилизованные» этнические немцы-трудармейцы, бывшие советские военнопленные, советские граждане, побывавшие под немецкой оккупацией, и бывшие заключенные вскоре составили основную массу воркутян. Все они начали свою жизнь в Воркуте за колючей проволокой, но к 1947 году почти все получили статус вечных ссыльнопоселенцев. Это было странное городское население, составленное по большей части из людей, которые прибыли в город против своей воли и не могли уехать.

Создание отдельного города и его населения означало, что границы между лагерем и городом, зоной и внешним миром стали прочерчивать отчетливее. Но недостаточно было просто создать площади, парки и театры. Повседневная жизнь тысяч заключенных и незаключенных свидетельствует об иной реальности, где между ними постоянно шло общение, а позиции в социальной иерархии размывались. Эта двусмысленность идентичности и пространства проявлялась на ежевечерних спектаклях Воркутинского музыкально-драматического театра, где труппа из заключенных и незаключенных играла для лагерного начальства, охранников, бывших узников, ссыльных и их семей. Этот театр, созданный начальником лагеря Мальцевым и заключенным Мордвиновым ради эскапистских развлечений во время тягот войны, парадоксально демонстрировал как дистанцию между миром лагеря и миром города, так и близость и тесный контакт этих миров и их обитателей. Очевидно, отношение между Воркутлагом и городом Воркутой все еще не определилось. В период послевоенного сталинизма оно продолжало развиваться непредсказуемо.

Зимой 1946/47 года городского архитектора Всеволода Лунёва командировали из Воркуты в Москву по официальным делам лагеря. Лунёв пять дней путешествовал по Северо-Печорской магистрали, а затем несколько дней изучал закрытый бассейн, построенный в Сокольническом районе. Покровитель Лунёва, начальник лагеря Михаил Мальцев, поручил ему спроектировать подобное же здание в Воркуте. Если бы бассейн построили, он занял бы самое почетное место в городе – на Московской площади, где пересекались улицы Московская и Горняков, за памятником Сталину. Но этот амбициозный проект вскоре похоронили, и бассейн в Воркуте построили только через десять лет337. В Москве Лунёв узнал, что Мальцев – яркий человек, руководивший стремительным развитием Воркуты во время войны, – отправлен в отставку.

У мальцевского преемника Алексея Кухтикова были другие планы. Он скептически отнесся к планам строительства бассейна и предложил построить на этом месте другое здание: детскую больницу338. Итак, Лунёву поручили проектировать строительство первой воркутинской детской больницы, а не первого бассейна. Задача была нетривиальна из‑за сложного грунта на месте строительства. Лунёвский проект следовал неоклассическому стилю его же музыкально-драматического театра и включал в себя три разных типа фундамента339. В 1950 году, когда здание достроили, оно считалось архитектурной достопримечательностью и занимало центральное место на главной площади Воркуты (см. ил. 7). Оно больше не используется как детская больница, но стоит на том же месте спустя более семидесяти лет.

Ил. 7. Воркутинская детская больница. Фотография автора, 17 мая 2003 года. Отметим, что памятник Сталину (см. ил. 1 на с. 19) располагался на этом месте до 21 декабря 1961 года, когда его заменили памятником Кирову, ранее стоявшим на соседней площади

На примере этой больницы, истории ее проектирования и строительства видны как преемственность, так и разрыв между военным и послевоенным периодами. Детская больница во многих отношениях напоминала проекты военного времени: она тоже была построена по прихоти всемогущего начальника и спроектирована членом его группы сети патронажа. Сам Лунёв был типичным жителем Воркуты военного времени: его прислали туда против воли, и, хотя формально он никогда не был заключенным, все же провел несколько месяцев за колючей проволокой. Теперь он имел несколько двусмысленный статус ссыльнопоселенца и мог свободно перемещаться по городу Воркуте, но не мог больше никуда уехать на постоянное жительство. Самым очевидным примером преемственности с военным периодом служил факт постройки больницы заключенными, которых каждый день после работы на стройке в центре города отводили обратно за колючую проволоку под вооруженным конвоем. Но детская больница отличалась от прежних проектов как в символическом, так и в практическом отношении. В ней воплотилось представление о том, что Воркута сравнялась в «нормальности» с другими советскими городами, заботившимися об удобствах гражданского населения, особенно детей. Эта больница также служила практическим потребностям города, находившегося на пике послевоенного всплеска рождаемости. С 1948 по 1952 год в Воркуте родились больше 13 тысяч детей, и возникла сильнейшая потребность в новых здравоохранительных учреждениях для них340. Поэтому строительство больницы указывает на происходившую демографическую трансформацию. Кроме того, заключенные, строившие больницу, жили и работали совсем в других условиях, чем узники военных лет. Продовольственное снабжение радикально улучшилось, и смертность значительно снизилась в сравнении с военным временем.

В этой главе я изучаю Воркуту в период между окончанием послевоенной реконструкции и смертью Сталина. Я утверждаю, что город и лагерный комплекс пережили нечто вроде «возврата к нормальности», типичного для городов и сел по всему Советскому Союзу. Как показали многие историки, 1947–1948 годы были важным поворотным пунктом для послевоенного советского общества – началом периода «позднего», или «послевоенного», сталинизма. Демобилизация сошла на нет, голод 1946–1947 годов закончился, карточную систему отменили, и промышленное производство вернулось к довоенному уровню341. Согласно Елене Зубковой, эти перемены сопровождались трансформацией «общественного сознания» советских граждан: на смену жертвенной атмосфере военных лет приходила жажда стабильности мирного времени342. Но, несмотря на все перемены в период позднего сталинизма, «возвращение к нормальности» оставалось отчасти эфемерным, отчасти осязаемым эмпирически. Как утверждает Шейла Фицпатрик, идея возвращения к обычной жизни выглядела трудноосуществимой ввиду постоянного террора после войны и того факта, что жизнь в тридцатых годах вряд ли хоть сколько-нибудь походила на нормальность, к которой общество могло бы вернуться343. Оба этих аргумента особенно верны в случае Воркуты, города и лагерного комплекса, порожденных террором и массовыми репрессиями. Явно не было никакого «нормального» состояния, к которому могли бы вернуться Воркута и ее жители. Но это ничуть не мешало попыткам конструирования «нормальности» в Воркуте при позднем сталинизме.

Строительство детской больницы для обслуживания растущего населения было лишь одной из таких попыток. После увеличения выдачи продовольствия и введения кое-каких поощрений, нацеленных на улучшение бытовых условий заключенных в лагерном комплексе, смертность резко сократилась. В то же время около половины узников лагерного комплекса были переведены на новый режим заключения, нацеленный на усиленную изоляцию и наказание некоторых групп заключенных. В городе благодаря растущей миграции и естественному приросту населения численность незаключенных с 1947 по 1953 год почти удвоилась, и начались первые попытки найма незаключенных на работу в Воркуте. Власти учредили несколько важных организаций, чтобы обслуживать растущее население Воркуты и усилить обособление города от лагерного комплекса, по крайней мере в теории. Хотя в первые годы эти организации не были достаточно независимыми и влиятельными, в долгосрочной перспективе они заложили фундамент для роста Воркуты как моногорода. Наконец, много сил уделяли созданию и поддержанию границ между городом и лагерным комплексом и между заключенными и незаключенными. Такие попытки изолировать мир города от мира лагеря во многих важных аспектах были успешными. Несомненно, при позднем сталинизме эти миры были сильнее обособлены друг от друга, чем когда-либо за предыдущие двадцать лет. Но, как следует из эпиграфа к данной главе, повседневное взаимодействие этих двух миров продолжалось и по-прежнему вызывало тревогу властей. Продолжение связей и столкновений между ними выявляло пределы «нормальности» и социальные конфликты, зарождавшиеся по мере роста моногорода рядом с лагерным комплексом. Все это предвещало кризис, разразившийся после смерти Сталина в 1953 году.

Михаил Байтальский отбывал заключение в Воркутлаге с 1936 по 1941 год. В 1950 году он вернулся в лагерный комплекс и поразился, насколько тот вырос за прошедшие десять лет. Он саркастически отметил в своих мемуарах: «Да это большой город! Какой она стала, наша Воркута! Сколько шахт и терриконов вокруг! А строителей и шахтеров! А людей! А хозяев!»344Население лагерного комплекса, куда Байтальский вернулся не по своей воле, недавно достигло 77 700 заключенных345. Эти узники работали на ряде шахт и вспомогательных предприятий, большинство которых построили во время Второй мировой войны. К 1950 году имелось восемнадцать функционирующих угольных шахт и семь строящихся; в совокупности они выдавали почти 7 миллионов тонн угля в год346. После стремительного роста в годы войны и послевоенной реконструкции Воркута стала одним из крупнейших лагерных комплексов Советского Союза и важным поставщиком угля для северо-запада России.

Но стремительное расширение лагерного комплекса остановилось после окончания первой фазы послевоенной реконструкции. В 1948 году вынашивались амбициозные планы строительства более двадцати новых шахт для снабжения нового сталелитейного завода в Череповце на реке Волге, но фактически за время управления Алексея Кухтикова, с января 1947 по апрель 1952 года, заработала только одна шахта347. Благодаря восстановлению Донбасса и существенному прогрессу в послевоенном возрождении угольной промышленности дорогостоящий воркутинский уголь казался все менее конкурентоспособным348. Ранее главными силами, определявшими повседневную жизнь заключенных, были война, вызванный ею дефицит продуктов и других необходимых ресурсов и неизбывная потребность в угле. В послевоенных же условиях улучшение снабжения продовольствием и попытки повысить производительность труда узников путем поощрений привели к заметной стабилизации жизни и значительно повысили шансы на выживание.

В ГУЛАГе военного времени дефицит продовольствия привел к высочайшей смертности в истории советского принудительного труда, особенно в отчаянные зимы 1942 и 1943 годов349. Но после короткого всплеска 1947 года, вызванного голодом, смертность в ГУЛАГе с 1948 по 1953 год постоянно снижалась350. Воркутинский лагерный комплекс не был исключением. Смертность снизилась почти в двадцать раз – с пикового значения в 147 смертей на тысячу заключенных в 1943 до 7,5 на тысячу в 1953 году351. Важнейшей причиной этого падения смертности было стабильное улучшение продовольственного снабжения в лагерях352. К концу сороковых годов ежегодные отчеты начальника лагеря московскому руководству больше не содержали эмоциональных просьб о дополнительном продовольствии, как в 1942–1943 годах. Теперь в этих отчетах говорилось о серьезном, но не катастрофическом дефиците таких продуктов, как сахар и молоко353. Воркутлаг мог по-прежнему, как в годы войны, закупать продукты непосредственно в соседних регионах, и это составляло значительную долю в его продовольственном снабжении. Например, в 1948 году лагерь потратил на такие покупки более 22 миллионов рублей, закупив 12 тысяч тонн картофеля и овощей – около двух третей своего тогдашнего годового потребления354. Рацион заключенных оставался во многом недостаточным, но большинство получали достаточно питательных веществ, чтобы выжить.

В начале пятидесятых годов заключенные Воркутинского лагерного комплекса не только получали обычные пайки, но и имели дополнительные возможности потреблять драгоценные калории. Чтобы увеличить производительность труда узников и сделать систему принудительного труда более «прибыльной», в ГУЛАГе ввели зарплаты для заключенных355. С июля 1950 по январь 1952 года все заключенные в Воркутинском комплексе стали получать зарплату за свой труд356. По плану зарплаты узников были значительно ниже, чем у незаключенных, даже до вычета расходов на их содержание. Как видно из таблицы 2, зарплаты заключенных по лагерному комплексу сильно варьировались. Около 23% узников получали меньше 75 рублей в месяц, что равнялось 10% гражданской зарплаты (эффективного минимума), тогда как, с другой стороны, около 13% заключенных зарабатывали больше 300 рублей в месяц. Для сравнения: в гражданском секторе экономики средний шахтер во втором квартале 1953 года получал 1465 рублей в месяц357. Хотя заключенным платили значительно меньше, чем в гражданском секторе за ту же работу, все-таки это были заметные суммы. Фактически зарплаты узников в Воркуте были одними из самых высоких в ГУЛАГе, поскольку большинство работали в высокооплачиваемом секторе экономики (добыче угля) в отдаленном регионе (Арктике), а эти факторы повышали зарплату в системе ГУЛАГа, как и во всем СССР358. Лагерное начальство считало зарплатную реформу успешной, поскольку она улучшила производительность труда, общее финансовое состояние лагерей и физическое состояние заключенных359.

Таблица 2. Распределение зарплат заключенных Воркутлага, июль–декабрь 1950 года

Источник: ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Ч. 2. Д. 151. Л. 73.

Но вычислить, насколько зарплатная реформа улучшила жизнь заключенных, не так просто, как определить размер их зарплат. В этой таблице показаны только официальные цифры распределения зарплат по лагерю. Была и неофициальная система, неформально распределявшая между заключенными большую часть этих денег. Поскольку зарплатная реформа увеличила объем денежного оборота в лагерях, среди узников распространилась дача взяток, или «лап»360. Оплата наличными сопровождала многие расчеты в лагере и была необходима для завоевания благосклонности или получения услуг других заключенных, занимавших более высокие позиции в лагерной иерархии. Чтобы получить выгодную работу или округлить цифру показателей дневного труда чьей-нибудь бригады, обычно требовалось заплатить «лапу». Бывший заключенный Александр Клейн рассказывает:

Когда Клейн смог заполучить себе сравнительно легкую работу истопника и дезинсектора в бане, он получал 56 рублей в месяц, из которых платил старшему 25 рублей. Затем его повысили до водоноса, и он получал 150 рублей в месяц, из которых платил старшему 70 рублей361. Таким образом, формальная система зарплат подтачивалась неформальными лагерными практиками. Деньги, текшие наверх по иерархии лагерного хозяйства, только увеличивали неравенство доходов среди лагерного контингента, поскольку занимающие верхние позиции в социальной структуре лагеря обычно получали и более высокие зарплаты, и больше взяток «на лапу».

На покупательную способность заключенных влияло не только неофициальное распределение зарплат. Например, существовал лимит на то, сколько узник может потратить внутри лагеря: 300 рублей в месяц в обычных лагерях и 100 рублей в месяц в «особых» (см. ниже)362. Кроме того, полезность зарплат часто определялась не наличием денег, а наличием товаров за пределами колючей проволоки. Хотя по всему лагерю располагались ларьки, где заключенные могли потратить свои деньги, выбор товаров обычно оставлял желать лучшего. Йозеф Шолмер, заключенный немец из Речлага, описывает ситуацию так: «Теперь в лагере можно купить еду, но только в ограниченном количестве. Запасы лавок состоят в основном из варенья, консервированной рыбы, сахара, маргарина и дешевого текстиля. Поставки приходят нерегулярно. Иногда месяцами невозможно достать сахара. Кроме того, городские власти обычно отпускают в эти лавки только те товары, которые слишком дороги для „свободного“ населения. Например, можно купить коробку шоколада по 40 рублей [sic] за кило»363. Поэтому зачастую у заключенных не было выбора, кроме как тратить заработки на ненужные или нежеланные товары, хотя иногда они могли обменять их на другие товары, более желанные. Еще важнее для заключенных было открытие дополнительных столовых, где они могли купить еду для пополнения своего обычного рациона. Хотя не было особой разницы между тем, что подавали в этих столовых, и их обычными пайками, все-таки столовые сильно помогали увеличить калорийность диеты. Хорошо зарабатывавшие узники обычно ели каждый день и в «бесплатных», и в «платных» столовых364. Поэтому, несмотря на отсутствие разнообразия в доступном для заключенных ассортименте товаров, введение зарплатной системы значительно способствовало улучшению физического здоровья узников.

Другие новые поощрения, несомненно, улучшили психологическое состояние некоторых категорий заключенных. Система «зачета рабочих дней», введенная в Воркутлаге в сентябре 1950 года, заметно сократила сроки осужденных за незначительные преступления365. По этой системе хорошо работавшие заключенные могли получить от одного до трех дней сокращения срока за каждый день работы. В результате узники, перевыполнявшие свои нормы, могли сократить свои сроки в два–четыре раза. К концу 1950 года больше половины заключенных Воркутлага пользовались зачетом рабочих дней, что заметно сокращало их сроки366. Система зачета рабочих дней привела к значительному росту числа освобождений из Воркутлага: доля освобождаемых заключенных подскочила с 8,5% в 1950 до 18,4% в 1951 году367. После смерти Сталина в марте 1953 года эта система еще сильнее увеличила долю освобождаемых.

Материальные поощрения и улучшение в снабжении пищей означали, что к 1948 году завершился один из самых гибельных периодов в истории Воркуты. Но это относительное улучшение условий не означало, что заключенным больше не приходилось каждый день бороться за выживание. Даже узники, занимавшие сравнительно привилегированные позиции в лагерной иерархии, такие как специалист по безопасности в шахте Александр Угримов, слишком хорошо понимали, что каждый день может принести им смерть. Угримов писал в мемуарах:

Как писал Угримов, смертность в лагерях была высока; болезни и аварии в шахтах регулярно приводили к летальным исходам. Но настоящего голода уже почти не было, и стало возможно «стараться не замечать» умерших заключенных. Психологическая атмосфера в лагерном комплексе явно переменилась.

В 1950 году, когда Михаил Байтальский снова приехал заключенным в Воркуту, он увидел, что лагерный комплекс не только расширился, но и качественно изменился. Он вспоминает в мемуарах: «Караульных вышек стало во много раз больше, а на бушлатах „людей“ расцвели номера»369. Байтальский говорил о том, что введение поощрений было не единственной качественной переменой в жизни заключенных в период позднего сталинизма. Многие узники воркутинского лагерного комплекса также испытали на себе другое, явно противоположное по смыслу изменение условий их существования: создание особого лагеря (особлага). Приказом МВД от 27 августа 1948 года рядом с Воркутлагом был основан новый лагерь, первоначально рассчитанный на 10 тысяч заключенных370. Этот новый лагерь, названный Речлагом (Речным лагерем), был особым – лагерем нового типа для содержания некоторых групп заключенных в режиме более строгой изоляции. В этих особых лагерях, созданных указом Сталина от февраля 1948 года, должны были содержать лиц (их список был весьма внушительным), сочтенных самыми опасными врагами Советского государства: «шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и участников других антисоветских организаций и групп и лиц, представляющих опасность по своим антисоветским связям и вражеской деятельности»371. Первоначальный приказ требовал построить в СССР пять лагерей на 100 тысяч заключенных, но количество лагерей и численность узников в них быстро превзошли первоначальные квоты. К октябрю 1950 года руководство ГУЛАГа создало девять особлагов номинальной вместимостью 250 тысяч человек372. Речлаг был шестым и вскоре стал одним из крупнейших особлагов: к началу 1952 года в нем содержалось около 35 тысяч заключенных373.

По сути, «особлагерная» реформа распространила режим каторги, применявшийся с 1943 года, на гораздо более обширную массу заключенных374. Фактически каторга не исчезла после введения особлагов, и в Воркутлаге и Речлаге продолжали существовать отдельные секции для каторжан. Подобно каторге, особлаги имели основной целью строже изолировать тех, кого считали самыми опасными преступниками, от остального лагерного контингента и от общества в целом. Поэтому многое в «особлагерном» режиме было направлено на усиление этой изоляции. Заключенных особлагов помещали в бараках с зарешеченными окнами, запирали на ночь и содержали куда теснее, чем в обычных лагерях (как ни трудно такое вообразить). Переписка с внешним миром была строго ограничена: заключенным позволялось отправлять только четыре письма в год, а получать письма только от членов семьи. Узникам особлагов нельзя было ни работать вместе с заключенными обычных лагерей, ни как либо контактировать на рабочем месте с незаключенными375.

Особлаги служили не только для изоляции, но и для наказания. Заключенные особлагов, если они были здоровы, могли использоваться только для тяжелой физической работы под вооруженной охраной. Для заключенных особлагов был установлен десятичасовой рабочий день, в отличие от стандартного девятичасового376. Им категорически запрещалось сокращать срок за хорошее поведение или ударный труд, а поначалу – и выдавать любые вознаграждения, хотя зимой 1951 года им все же начали выплачивать зарплату. Наконец, как сказано выше, заключенные особлагов носили ярлыки с номерами на своих форменных бушлатах. К ним должны были обращаться по номерам, а не по именам. Введение номеров для узников особлагов было еще одним средством расчеловечить и наказать определенные группы заключенных.

Речлаг строился не с нуля. Некоторые отделения были переданы в юрисдикцию Речлага из Воркутлага после небольших изменений под новые правила. К 1951 году Речлаг принял на себя многие из экономических задач Воркутлага; в частности, в него были переведены некоторые крупнейшие воркутлаговские шахты и стройки377. Все лагерные отделения располагались на восточном и северном участках Воркутинского угольного месторождения. Несмотря на требование изолировать узников Речлага от «обычных» заключенных и от незаключенных, некоторые пункты Воркутлага и Речлага перемежались между собой; еще удивительнее то, что многие лагерные отделения, переданные в Речлаг, располагались в тесном соседстве с городом. Заключенные Речлага даже работали на городских стройках, то есть их ежедневно водили под вооруженным конвоем по улицам города. Из Воркутлага в новый лагерь перевели не только некоторые отделения, но и заключенных. Согласно указу о создании особлагов от февраля 1948 года, все лагеря и тюрьмы в Советском Союзе должны были проверить списки своих заключенных и определить, кого из них послать в новые лагеря378. Процент «контрреволюционеров» и каторжников в Воркутлаге был высок, и немалую долю его заключенных определили к переводу в Речлаг. По одной оценке, к началу 1950 года больше 70% узников Речлага были переведены в него из Воркутлага379. Таким образом, создание особлага в Воркуте представляло собой скорее реклассификацию заключенных и пространств, чем основание принципиально нового лагеря.

Для администрации лагерного комплекса эта реорганизация создала свой набор проблем. С экономической точки зрения перетасовка людей и пространств была откровенно вредной. Шахта № 1, первой переданная в Речлаг в конце 1948 года, недовыполнила свой годовой план на 10%, и исполняющий обязанности начальника Речлага Фадеев прямо назвал это следствием создания этого лагеря380. Для нового лагеря потребовалось учредить отдельную администрацию, которая оттягивала кадры из лагерного комплекса, и так постоянно страдавшего от нехватки сотрудников. Как всякая бюрократическая система, Воркутлаг неохотно делился ресурсами с новорожденным Речлагом, что еще больше затрудняло реорганизацию. Воркутлаг всячески тянул с передачей кадров Речлагу, а когда все же передавал, то пользовался шансом избавиться от самых недисциплинированных работников381. Нежелание администраторов Воркутлага передавать Речлагу жилые помещения (которые уже и так были в дефиците) привело к «большому жилищному кризису» у новых сотрудников Речлага382. Более строгие требования к охране особлагов требовали большего числа охранников, которых было особенно сложно найти, поскольку Воркутлаг уже и так был вынужден поручать тысячам заключенных охрану друг друга. Возможно, именно по этой причине у Речлага был свой собственный начальник только в первый год его существования. В апреле 1950 года Кухтиков, который уже был начальником Воркутлага и Воркутаугля, получил также и эту должность383. Итак, в краткосрочном периоде создание Речлага потребовало трудной и разрушительной реорганизации.

Более строгий режим особлагов, как и каторги, создавал усиленное психологическое давление на заключенных. Запирание бараков на ночь, ограничение переписки с внешним миром, номера на одежде – все это, несомненно, отрицательно сказывалось на десятках тысяч узников Речлага. Елена Маркова, отбывавшая срок в отделении Речлага, где содержали много матерей с новорожденными детьми, вспоминает, сколько страдания и страхов породило требование запирать матерей на ночь в их бараках отдельно от младенцев384. Психологическое давление усиливалось и практикой назначать заключенных особлагов только на самые тяжелые и рискованные работы. Как минимум в теории узники особлагов не должны были занимать должности, считающиеся привилегированными, не требовавшими физической нагрузки, например специалистов и инженеров. Но на практике узники особлагов не были полностью отстранены от таких должностей и лишь ненамного чаще обычных заключенных работали в шахтах385. Как бы то ни было, проводилась целенаправленная политика поддержания в Речлаге особо тягостной психологической атмосферы.

Таблица 3. Абсолютные и относительные количества заключенных, освобожденных из Воркутлага и Речлага, 1949–1953 годы

Источники: ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Ч. 2. Д. 472; Д. 479; Д. 485; Д. 495; Д. 500.

Чувство безнадежности еще более усугублялось тем фактором, который сильнее всего отличал Воркутлаг от Речлага: вероятностью освобождения. Как видно из таблицы 3, из Воркутлага заключенных освобождали гораздо чаще, чем из Речлага. По сути, разница между этими лагерями только нарастала со временем. Это создавало у некоторых узников Речлага ощущение, что они вряд ли когда-либо выйдут на свободу. Хотя заключенные обоих лагерей отбывали сроки до двадцати пяти лет, между ними имелось три важных различия, из‑за которых вероятность освободиться из Воркутлага была гораздо выше. Во-первых, в Воркутлаге обычно содержалось несколько тысяч заключенных со сроками меньше пяти лет, а в Речлаге их было максимум лишь несколько сотен386. Во-вторых, узники особлагов, как и вообще «контрреволюционеры», обычно категорически исключались из списков регулярных амнистий, при которых из послевоенного ГУЛАГа освобождали большие массы заключенных387. В-третьих, заключенным особлагов не полагался зачет рабочих дней, отчего было гораздо вероятнее, что им придется отбыть срок полностью.

Горстка заключенных, освобождавшихся каждый год из Речлага, сталкивалась с мрачной перспективой невозможности вернуться домой. В феврале 1948 года все узники, освобожденные из особлагов, были приговорены к ссылке в отдаленные части Советского Союза – на Колыму, в Новосибирскую область, Красноярский край и некоторые области Казахстана388. Перспектива вечной ссылки, по сути, сводила на нет малейший шанс вернуться домой и зажить сравнительно нормальной жизнью. Для горстки заключенных, освободившихся из Речлага в первый год его существования, приговор к ссылке был особенно суров, так как бывшим узникам пришлось покинуть Воркуту, где они обзавелись хоть какими-то социальными связями, способными помочь в трудном переходе к гражданской жизни. Но к маю 1949 года районы Коми АССР к востоку от Ухты, в том числе Воркута, были добавлены к списку мест, куда можно было ссылать освобожденных узников особлагов389. И все же перспектива освобождения в вечную ссылку не сулила заключенным особлага больших надежд.

Несмотря на явную безнадежность положения заключенных Речлага, это не всегда означало снижение шансов на физическое выживание. По официальной статистике, с 1949 по 1954 год (когда Речлаг перестал существовать) смертность его узников была примерно такой же, а иногда и ниже, чем у заключенных Воркутлага. Смертность среди заключенных Речлага в этот период достигла высшей точки в 1949 (11,31 смерти на тысячу человек), а низшей в 1951 году (5,87 смерти на тысячу человек). В Воркутлаге смертность составляла 11,64 на тысячу в 1949 и 9,50 на тысячу в 1951 году. Смертность в обоих лагерях была примерно такая же, как средняя по ГУЛАГу, которая варьировалась от 12,10 на тысячу в 1949 и 6,70 на тысячу в 1953 году390. Если сравнить смертность заключенных в Воркутинском комплексе в этот период с военными и первыми послевоенными годами, то мы увидим весьма убедительное свидетельство того, что к 1949 году ситуация с продовольствием в Воркуте во многом стабилизировалась и здоровье заключенных в общем и целом значительно улучшилось391.

«Особлагерная» реформа ставила целью изоляцию отдельных групп заключенных, но важным и, возможно, непредвиденным ее следствием стала концентрация в особлагах определенных категорий заключенных. Взять хотя бы преступления, в которых обвинялись заключенные. К 1950 году 93% узников Речлага были осуждены за «контрреволюционные» преступления, в отличие от 59% узников Воркутлага392. Обе цифры были значительно выше средних по ГУЛАГу, но в отделениях Речлага теперь содержались почти исключительно заключенные, осужденные за «контрреволюционные» преступления. Еще удивительнее концентрация в Речлаге заключенных определенных национальностей. В 1950 году только 16% заключенных Речлага были русскими, в отличие от 48% в Воркутлаге. Среди узников Речлага 40% составляли украинцы, 5% – латыши, 12% – литовцы, 5% – эстонцы; в Воркутлаге соответствующие цифры составляли 22, 1, 3 и 2%393. Таким образом, в лагерных отделениях Речлага русские были в заметном меньшинстве сравнительно с другими национальностями, особенно из западных приграничных областей Советского Союза.

Также в период позднего сталинизма в Речлаг и Воркутлаг привезли много иностранных подданных, особенно граждан Германии. К 1950 году в этом комплексе содержалось 4370 немцев – около 5,6% всего контингента394. Большинство составляли пленные, осужденные в 1949−1950 годах советскими военными трибуналами за военные преступления против советских граждан395. Большинство немецких и других военнопленных к 1949 году репатриировали, но осужденные за военные преступления вернулись домой намного позже396. Те, кого оставили в ГУЛАГе, были сконцентрированы в небольшом числе лагерей и колоний, включая Воркутлаг и Речлаг397. Некоторые военнопленные содержались в изоляции от остальных заключенных, в том числе около трехсот человек на отдельном лагпункте Безымянка, который формально принадлежал 7‑му отделению Речлага398. В этом 7‑м отделении содержались только женщины, но Безымянка располагалась на другом берегу реки, и там содержались только мужчины, охарактеризованные в переписке МВД как «немецко-фашистские злодеи». По словам Елены Марковой, которой поручили провести санитарную инспекцию этого пункта зимой 1950 года, многие заключенные были истощены и серьезно больны399. Многие другие немецкие военнопленные – вероятно, большинство из них – были разбросаны по всему Воркутлагу и Речлагу. Немец-заключенный Йозеф Шолмер встречал много соотечественников в 6‑м и 4‑м отделениях Речлага, где отбывал свой срок400. Шолмер, бывший член Коммунистической партии Германии, встретил там эсэсовцев, служивших в концлагере Заксенхаузен. Это были нераскаявшиеся нацисты, которые при встрече с заключенными-евреями говорили: «Этого мы пропустили – в газовую камеру его!»401 Он встретил и нескольких высокопоставленных офицеров немецкой армии402. Немецким узникам запрещалось получать продуктовые посылки и письма из дома, из‑за чего они повсеместно страдали от голода и депрессии403.

Концентрация крупных групп национальных меньшинств в особлаге привела к важным переменам в социуме заключенных. Соплеменники начали объединяться в организации взаимопомощи, чтобы оказывать друг другу протекцию и помогать выживать. Йозеф Шолмер писал о них:

Важно, что некоторые из этих заключенных активно сражались против установления советской власти в рядах партизанских организаций, таких как Организация украинских националистов (ОУН) и Украинская повстанческая армия (УПА). Благодаря этому они имели опыт сопротивления советской власти, а также активный опыт создания подпольных организаций405. Из обширного материала мемуаристов и историков видно, что эти национальные организации взаимопомощи были широко распространены по всему ГУЛАГу, особенно в системе особлагов406.

Эти организации обеспечивали обмен информацией между заключенными, бараками, отделениями и лагерными комплексами. Узники, имевшие доступ к этой сети, могли пользоваться гораздо более надежным, с их точки зрения, источником информации, чем обычные лагерные слухи («параша»). Доступ к достоверной информации был необходим для выживания в лагере. Эти организации также функционировали как общества взаимопомощи, делясь ресурсами и благами ради улучшения шансов на выживание каждого в группе. Эти сети работали и на то, чтобы прекратить инфильтрацию осведомителей и тайных агентов в среду заключенных. Те, кого подозревали в работе на администрацию, часто подвергались угрозам и насилию. К началу 1950 года стало понятно, что эти организации во многом достигли успеха, в частности разрушили сети осведомителей. Администраторы в Воркуте постоянно жаловались, как трудно им поддерживать эти сети и пресекать насилие среди заключенных. Хотя попытки проникнуть в эти организации и различными способами нивелировать их влияние продолжались, в 1951 году начальник лагеря Кухтиков был вынужден признать, что насилие в лагерях не убывает, а возрастает407. Администрация лагеря, похоже, полностью утратила способность сдерживать эти подпольные националистические организации.

Несмотря на повсеместность этих организаций, примечательно, что открытого массового сопротивления заключенных в Воркутлаге и Речлаге в поздний сталинский период не было. Хотя в начале пятидесятых годов было несколько документированных случаев восстаний заключенных, националистические организации в Воркуте по-прежнему действовали подпольно, ограничивая свои задачи улучшением условий жизни соплеменников408. Но важно отметить, что уже в поздний сталинский период они стали хорошо организованными и повсеместными. Летом 1953 года, после смерти Сталина и падения Берии, большая группа заключенных Речлага участвовала в одной из крупнейших лагерных забастовок в истории ГУЛАГа. Этот протест вряд ли стал бы возможным, если бы не смерть верховного руководителя Советского Союза и арест одного из его вероятных преемников. Но организации заключенных, которые координировали забастовку и руководили ею, были порождением позднесталинского ГУЛАГа.

Улучшение продовольственного снабжения, введение поощрений для заключенных и «особлагерная» реформа в совокупности представляют собой попытку «нормализовать» лагерную систему после потрясений военных лет. Восстановить «нормальность» системы означало повысить ее экономическую эффективность, обеспечив заключенным необходимый минимум питания и адекватное вознаграждение за труд. Это означало также установить надлежащие правила изоляции и наказаний для новых групп узников, якобы представлявших угрозу советскому обществу, в том числе повстанцев-националистов из западных приграничных областей и бывших красноармейцев, которые во время войны занимались чем-то подозрительным с точки зрения режима. Но сочетание общего улучшения бытовых условий с концентрацией определенных групп заключенных в особых лагерях не создавало нормальность, как планировалось, а подрывало даже ее видимость. Администраторы ГУЛАГа столкнулись с тем, что заключенные становились все организованнее и непокорнее. Как убедительно показали Олег Хлевнюк и Йорам Горлицкий, сотрудники ГУЛАГа все яснее осознавали, что «кумулятивное влияние сталинской пенитенциарной политики угрожает раздуть масштаб ГУЛАГа до потери управляемости им»409. Но радикальные реформы для преодоления кризиса системы ГУЛАГа были невозможны при жизни Сталина.

В период послевоенного сталинизма город Воркуту пытались «нормализовать» еще сильнее, чем Воркутлаг и Речлаг. В разгар Второй мировой войны Мальцев основал город и развивал его через покровительство над заключенными и незаключенными. В 1947–1948 годах Воркута состояла из горстки монументальных зданий, парка, бульвара и множества хаотично разбросанных пространств и домов, изначально построенных для лагерей. То же можно было сказать и о городском населении. Война привела в город тысячи незаключенных – служащих лагеря, бывших узников и разнообразных ссыльных, – которые в совокупности насчитывали к началу 1948 года немногим более 30 тысяч человек. Большинство этих «горожан» были присланы в город в составе разных волн военных и послевоенных репрессий и начали жизнь в Воркуте в лагерных зонах за колючей проволокой. Но их статус изменился, колючую проволоку убрали от их домов, и они стали жителями нового города. Словом, в начале 1948 года пространство, население и учреждения Воркуты мало походили на «нормальные». Но в следующие пять лет Кухтиков и его гулаговское начальство стремились нормализовать структуры, пространства и поселения города. Тем самым они закладывали основу для нового советского моногорода.

Воркутинская детская больница, достроенная в 1950 году, ознаменовала собой важнейший переходный этап в планировании и строительстве города. В ее планировании и строительстве видна преемственность между стратегиями Мальцева и Кухтикова как покровителей Воркуты. Это было монументальное здание, спроектированное одним из «клиентов» Мальцева, построенное заключенными и расположенное на городской площади, которая служила центром внимания с момента основания города в 1943 году. Но в других аспектах детская больница не напоминала ничего из построенного раньше. В отличие от других окрестных монументальных зданий она обслуживала практические нужды растущего населения Воркуты, предоставляя медицинскую помощь тысячам детей в городе. Больница была прямой инвестицией в будущее города, особенно в физическое здоровье его граждан. Детская больница являла собой смену приоритетов и практик в городе. Воркута все больше ориентировалась на обслуживание потребностей своих граждан, а не на эксклюзивные развлечения лагерной элиты с ее заключенными и незаключенными клиентами.

Эта смена приоритетов, ознаменованная строительством больницы, продолжалась и после его завершения. Впервые были составлены долгосрочные планы развития города. Систематическая геологическая разведка на территории города выявила большой участок незамерзшего грунта как раз к востоку от того места, где уже началось строительство городских зданий на Московской площади. Этот участок, ограниченный с трех сторон двумя оврагами и рекой Воркутой, обладал грунтом значительно более пригодным для строительства, поскольку был лишен вечной мерзлоты. Строительство на вечной мерзлоте требовало сложного и дорогостоящего проектирования, чтобы грунт не оттаивал от тепла здания и тем самым не деформировал его. Строить на незамерзшем грунте было гораздо быстрее и дешевле. Поэтому, когда городской архитектор Лунёв и заключенный Л. Е. Райкин приступили к составлению первого Генерального плана долгосрочного строительства, они выбрали для будущего расширения города этот незамерзший участок410. Когда в июле 1951 года черновик их Генерального плана был одобрен Советом министров Коми АССР, городские и республиканские власти приняли совершенно новый подход к будущему развитию Воркуты как города. Они представляли, что к 1965 году Воркута будет уже не странным смешением архитектурных достопримечательностей и бывших лагерных бараков, а отдельным городом с населением не меньше 100 тысяч человек411. Лунёв и Райкин предлагали построить город по трехлучевой композиции в стиле больших мировых столиц, таких как Рим и Санкт-Петербург, с тремя улицами, расходящимися от памятника, который предлагалось воздвигнуть на месте первой воркутинской шахты на Руднике412.

Неудивительно, что город, выстроенный в следующие пятьдесят лет, мало напоминал красочные модели, о которых писал Лунёв. Планировщики города по мере его расширения тоже не следовали изначально запланированной трехлучевой схеме. Но все же характер строительства города с начала пятидесятых годов изменился сообразно новому плану. После достройки больницы строительные бригады заключенных переместились в открытую тундру и выстроили простые двухэтажные деревянные жилые дома на новой улице, названной в честь Ленина413. Некоторые из этих зданий до сих пор стоят во дворах на одной из главных воркутинских транспортных артерий. Эти постройки не отличались скромностью и служили жильем для административной элиты лагеря и города. Но все-таки они были первыми образцами целенаправленного строительства гражданских жилых домов в городе. Подавляющее большинство жителей Воркуты до конца шестидесятых годов продолжали жить в ветхих бараках, изначально построенных для лагеря. Но жилищное строительство с начала пятидесятых годов было частью усилий по «нормализации» жизни обитателей Воркуты.

Перемены в строительной политике в начале пятидесятых годов сопровождались другой важной реформой, заложившей основу моногорода: расширением городских учреждений, номинально независимых от лагерного комплекса. Самым важным из этих учреждений был городской комитет КПСС, или горком, созданный в ноябре 1951 года414. В советских городах горком обычно исполнял два набора функций. Во-первых, он отвечал за контроль над идеологической жизнью членов партии в городе. Во-вторых, что еще важнее, в качестве самого влиятельного учреждения местной администрации он обычно играл роль «супермэра»415. В теории горком действовал параллельно с государственными учреждениями, такими как горисполком, созданный в 1943 году, но в рамках общей советской практики подчинения государственных учреждений партийным горком обычно являлся сосредоточением высшей власти в городе. Воркутинский горком при своем создании был несколько аномален, поскольку его способность исполнять обе эти функции была сильно ограничена. Он отвечал только за 435 членов партии и кандидатов416. Остальные 1770 членов были подчинены политотделам Воркутлага и Речлага417. Не имел горком и никакой заметной власти в местной администрации, которая по-прежнему полностью подчинялась Кухтикову как начальнику. Но все же, организовав более «нормальную» структуру принятия решений, как в других советских городах, власти создали главный элемент институциональной структуры для моногорода.

Другим важным нововведением стало основание городской газеты. Хотя в предыдущие десять лет в лагерном комплексе выпускали ряд газет, таких как «Шахтер» и «Заполярная кочегарка», они выходили под контролем лагерного политотдела и распространялись строго внутри лагеря418. Первый выпуск новой газеты «Заполярье», официального органа горкома, вышел 3 августа 1952 года. Газета «Заполярье» начиналась весьма скромно – это была газета на двух полосах, выходившая только дважды в неделю. Она не обладала ни редакционным помещением, ни даже своей типографией и потому печаталась на типографском оборудовании лагерного комплекса419. Несмотря на все ограничения, появление «Заполярья» было важной вехой в создании моногорода. Оно означало, что в городе есть теперь читающая публика, готовая покупать газету. В отличие от лагерной прессы, адресованной заключенным и служащим лагеря, «Заполярье» являлось первой газетой, адресованной жителям Воркуты как горожанам и представителям читающей публики. Тем самым она служила важной частью политики «нормализации» в Воркуте420.

Ни одна из институциональных реформ начала пятидесятых годов не уменьшила реальной власти Кухтикова как начальника КВУ, Воркутлага и Речлага. Они и не преследовали эти цели, поскольку проводились с одобрения самого Кухтикова. Реформы являлись не только попыткой «нормализовать» город, но и признанием того, что городское население стало достаточно большим и сложным и потому требует собственной системы органов управления и администрации. Численность городского населения в позднесталинский период резко выросла – с 30 127 человек в декабре 1947 до 68 553 в январе 1953 года421. Во время войны и сразу после нее городское население росло преимущественно за счет масштабных принудительных переселений людей из других частей Советского Союза, но с 1948 по 1953 год население Воркуты выросло больше чем вдвое благодаря новым факторам. Этими факторами являлись резкое увеличение рождаемости, рост «добровольной» миграции и наем квалифицированных рабочих вне города. Из-за важных перемен в государственной политике и в характере естественного роста населения демографическая структура Воркуты в 1953 году сильно отличалась от 1947 года, что вынуждало ко многим институциональным реформам, описанным выше.

Большую часть этого значительного роста населения обеспечили бывшие заключенные, освобожденные из Воркутлага. Как отметила Гольфо Алексопулос, в каждый год жизни Сталина из лагерей ГУЛАГа освобождали на удивление много узников, и Воркута не была исключением из этого правила422. С 1 января 1949 по 31 декабря 1952 года около 22 тысяч узников освободили из Воркутлага и 2300 – из Речлага423. Учитывая печально известные строгие ограничения мобильности бывших заключенных при Сталине, большинство освобожденных узников, скорее всего, остались в Воркуте. Почти каждый год большинство новых жителей города – не менее двух третей поселявшихся в нем – составляли освобожденные узники.

В условиях строгих ограничений, накладываемых на мобильность бывших заключенных, большинство из них просто должны были остаться в Воркуте после освобождения. Но в начале пятидесятых годов произошла важная перемена, задавшая рамки для местной вербовочной политики на следующие десять лет. Впервые бывших узников, чья специальность считалась ценной для КВУ, стали активно побуждать к тому, чтобы они остались в городе. Местный техникум, выпустивший в 1948 году свою первую группу из семидесяти одного техника для работы в шахтах, с начала 1951 года стал расширяться424. Ссыльных и бывших заключенных особо склоняли к тому, чтобы они стали студентами или сотрудниками этого техникума425. Квалифицированным бывшим узникам также предлагали денежные поощрения, чтобы они остались работать в Воркуте426. Таким образом, еще при жизни Сталина бывших заключенных, чьи специальности считались важными для КВУ, материально стимулировали остаться после освобождения. Как мы увидим, эта тенденция только усилилась после смерти Сталина.

Хотя большинство новых воркутян в период послевоенного сталинизма были освобожденными заключенными, примерно треть новых горожан не являлись таковыми. Миграция в город из других частей Советского Союза, несомненно, представляла собой другой важный источник роста населения. Такие мигранты принадлежали к двум обширным категориям. Прежде всего, это были «добровольные» мигранты, которые по индивидуальным или семейным обстоятельствам решили переехать в город. Причины для переезда в Воркуту были разнообразны. Некоторые приехали в город, чтобы быть поближе к членам семьи, которые отбывали заключение или не могли покинуть город из‑за своего статуса бывших заключенных. Хотя КВУ было официально запрещено нанимать членов семей заключенных, это правило часто нарушали. В начале 1952 года начальник политотдела Воркутлага Опаленко признал, что КВУ берет на работу членов семей заключенных, несмотря на этот запрет. По его словам, «люди принимаются на работу без спецпроверки. Имеют место и такие факты, что в лагере устраиваются люди, родственники которых сидят в воркутском [sic] лагере»427. Так было с семьей Долгополовых: отец был заключенным и жил в зоне, мать и дочь жили вне зоны в городе428. Хотя подобные «смешанные семьи» редко бывали гармоничными, многие все-таки считали, что приехать в Воркуту поближе к заключенному члену семьи будет не худшим из возможных вариантов429.

Другие приезжали в Воркуту из деревень и «спецпоселений», особенно внутри Коми АССР, в поисках лучших экономических возможностей. После опустошений, вызванных Второй мировой войной и послевоенным голодом, жизнь была особенно тяжела для колхозников, и многие крестьяне со всего Советского Союза ехали в города, чтобы вырваться из деревенской бедности430. В Воркуте был большой спрос на незаключенных, и, несмотря на суровые условия жизни, она давала и мужчинам, и женщинам широкие возможности хорошо заработать и сделать карьеру. Тот факт, что большинству новоприбывших приходилось жить в бывших лагерных бараках, вряд ли отпугивал тех, кто прежде жил в суровых условиях «спецпоселений» Коми АССР. Миграция незаключенных всякого рода в город и из города стала к 1950 году столь масштабной, что начальник лагеря Кухтиков запросил увеличения числа поездов из Москвы в Воркуту: до трех скоростных поездов в неделю в обоих направлениях431.

Но рост населения Воркуты, и особенно квалифицированных работников, был слишком важен, чтобы отдать его на волю случая. МВД признало, что освобожденных заключенных и «добровольных» мигрантов не хватит для обеспечения КВУ достаточно квалифицированной рабочей силой, и стало предпринимать сознательные усилия, чтобы доставить в город больше рабочих путем переводов, поощрений и найма. Попытки такого рода начались в 1951 году, когда Совет Министров СССР принял резолюцию, направленную на «создание <…> постоянных кадров» посредством перевода и найма сотрудников с дефицитными в Воркуте специальностями и навыками. Согласно этому постановлению, Министерство угольной промышленности должно было присылать горных инженеров на руководящие должности в КВУ, Министерство здравоохранения – врачей с соответствующей специализацией, а областные управления МВД – до 2 тысяч специалистов. Вдобавок к этому целевому найму и переводам Совмин приказал всем министерствам переводить на работу в Печорский угольный бассейн всех, кто изъявлял желание там работать432. Таким образом, МВД искало квалифицированных специалистов для города и внутри, и вне системы.

Чтобы сделать Воркуту привлекательнее и удержать тех, кто уже в ней работал, Совмин в этой резолюции потребовал произвести в городе значительные улучшения. Он молчаливо признал, что жилищные условия в городе плачевны, и приказал выстроить в 1951 году 25 тысяч квадратных метров постоянной жилплощади. Меблированные квартиры следовало выделить руководящему составу шахт, включая начальников, главных инженеров, главных механиков, главных маркшейдеров и начальников участков шахт. Это постановление совпало по времени с принятием первого Генерального плана города и переброской ресурсов с немногочисленных дорогостоящих знаковых проектов на Московской площади на строительство большого количества более скромных зданий на новой улице Ленина. Также выделили деньги на платные отпуска в санаториях для незаключенных. Профсоюзам выделили 10 миллионов рублей на обустройство домов культуры, клубов, библиотек и спортивных залов. Несомненно, для тех, кто решал, ехать ли в Воркуту, важнее было то, что на приехавших специалистов распространялись разнообразные материальные поощрения, действовавшие в других частях Советского Союза433. Таким образом, немало сил прилагалось к тому, чтобы сделать Воркуту привлекательнее для квалифицированных специалистов. Немаловажно было и то, что подобные перемены происходили по приказам Совмина: как и создание горкома и городской газеты, они означали, что управление городом больше не принадлежит всецело МВД и его местным представителям.

Результаты этой политики, особенно краткосрочные, были провальными. Власти набрали гораздо меньше специалистов, чем требовала резолюция, а удержание квалифицированных специалистов еще много лет оставалось острой проблемой434. Но если оставить в стороне краткосрочные результаты, видно, что эта новая политика найма и удержания все же была важна, хотя скорее с точки зрения желаемого, а не достигнутого. Она составляла часть важных реформ управления ГУЛАГом в начале пятидесятых годов. Внимание властей переключилось на повышение производительности и экономической прибыльности системы принудительного труда, и потому сложилась важная стратегическая тенденция все больше использовать труд незаключенных в проектах ГУЛАГа. Как указал Олег Хлевнюк, «несмотря на явные достоинства неограниченного контроля над заключенными, власти все больше предпочитали иметь дело с относительно свободными работниками, которые работали продуктивнее и не требовали хорошо отлаженной системы охранников и надсмотрщиков»435. В Воркуте переход к эксплуатации незаключенных представлял собой более важный этап более долгосрочного процесса создания моногорода рядом с лагерным комплексом. Эксплицитное признание выгодности труда незаключенных, особенно на должностях управленцев и специалистов, лишь подстегивало попытки увеличить население города, расширить и улучшить его среду.

Крупнейшим индикатором поворота к «нормальности» в Воркуте был послевоенный всплеск рождаемости, внесший значительный вклад в рост населения. Пока население этих мест состояло в подавляющем большинстве из заключенных и ссыльных, содержавшихся в зонах, рождаемость была обычно очень невелика. Хотя достаточно строгое отделение мужчин от женщин, тяжелые условия труда и плохое питание не могли полностью предотвратить беременности и рождения, все равно сотни детей, рождавшихся в лагере каждый год, не особенно увеличивали местное население, потому что в ГУЛАГе обычно отправляли детей заключенных в детские дома, как только им исполнялось два года436. Но с 1948 года рождаемость в городе впервые стала оказывать заметное влияние на численность и структуру местного населения. Воркута, как и другие советские города, после войны испытала гигантский рост рождаемости. С начала 1948 до конца 1952 года в ней родилось больше 13 тысяч детей. В одном только 1949 году родилось почти 3 тысячи детей, и уровень рождаемости достиг показателя в 61,7 рождения на тысячу человек437. Такая рождаемость была почти в два раза выше, чем средняя по городам РСФСР, которая в 1949 году достигла пика в 33,4 рождения на тысячу человек438. Улучшение медицинских услуг (например, постройка детской больницы) и более обильное снабжение продовольствием также снизили смертность незаключенных – с 13,58 смерти на тысячу человек в 1948 году до 8,22 в 1952‑м. С 1948 до конца 1952 года естественный рост населения составлял в среднем почти 5% в год. В целом население увеличилось более чем на 10 тысяч человек439. Таким образом, родилось первое поколение коренных воркутян – важнейший зримый признак «нормализации» в Воркуте.

Во многих важных аспектах период послевоенного сталинизма заложил долгосрочные тенденции, характерные для города и его населения вплоть до конца восьмидесятых годов. Борьба за наем квалифицированных рабочих вне города и за удержание уже работавших в городе (включая бывших заключенных) все это время оставалась постоянной проблемой для Воркуты и ее жителей. Эхо первых систематических попыток, относящихся к 1951 году, создать в городе «постоянные кадры» чувствовалось на протяжении всех пятидесятых годов и позже. Высокий уровень миграции еще подрос в пятидесятых и шестидесятых годах, а потом постепенно вышел на плато. Рождаемость в городе никогда больше не достигала уровня послевоенного всплеска, но сохранялась на высоком уровне на протяжении следующих десятилетий, пока население Воркуты оставалось молодым и фертильным. Таким образом, демографическая политика и тенденции начала пятидесятых годов, наряду с городским планированием, строительством и учреждением институтов, создали условия для трансформации Воркуты в моногород после смерти Сталина.

Усилия по «нормализации» города и лагерного комплекса по самой своей сути были противоречивы и недостаточны. В лагерном комплексе «нормализация» означала общее улучшение бытовых условий заключенных, а также попытки ввести трудовые поощрения и усилить наказания и изоляцию определенных групп узников. В городе она означала стремление создать спланированный моногород с его собственной системой учреждений и растущим населением из квалифицированных и продуктивных работников. Для Воркуты в целом «нормализация» означала усиление и поддержание строгих границ между городом и лагерным комплексом. Этот процесс создания двух Воркут как обособленных параллельных миров начался еще во время Второй мировой войны и значительно ускорился в период послевоенного сталинизма. В теории существовали обособленные группы заключенных и горожан, которым не давали взаимодействовать друг с другом, в основном потому, что места их обитания были пространственно обособлены. Эта теория максимально приблизилась к воплощению в реальность при позднем сталинизме, но все-таки она оставалась идеализированной концепцией, полной внутренних противоречий. Отделить лагерь от города и соблюдать их границы пытались настолько усердно, что, когда два мира встречались друг с другом, последствия бывали особенно жестокими и разрушительными.

Одна из систем отношений, подрывавших обособленность города от лагерного комплекса, с необходимостью порождалась тем, что они оставались экономически взаимозависимы. Пока на шахтах и предприятиях Воркуты продолжали использовать труд заключенных и незаключенных, было невозможно поддерживать строгую обособленность между этими двумя социальными стратами населения. Это особенно касалось шахт, где заключенные и незаключенные работали вместе вдали от надзора лагерных охранников. Шахтеры некоторых специальностей, например запальщики, которые занимались закладкой взрывчатых веществ для расчистки новых штолен или для разрыхления угля, были преимущественно незаключенными440. Чтобы работа в шахте была безопасной и эффективной, незаключенные запальщики должны были постоянно поддерживать связь с бригадами заключенных. Под землей бригады заключенных непосредственно подчинялись незаключенным работникам, которые не входили в лагерную администрацию. Начальники шахт, инженеры, механики, геологи и маркшейдеры – и это лишь часть специалистов, работавших в шахте, – постоянно и непосредственно поддерживали связь с бригадирами и начальниками участков, которые обычно были заключенными. Эти повседневные контакты создавали близость и даже некоторую степень дружбы и доверия. Один узник Речлага, Александр Александрович Угримов, даже вспоминал, как пожилая незаключенная женщина, работавшая с ним на электрической подстанции шахты, учила его вязать441. От сотрудничества заключенных и незаключенных зависело, сможет ли шахта выполнить свой месячный план, а этот нюанс создавал взаимный экономический интерес в обеих группах. При опасных операциях в шахте доверие между заключенными и незаключенными становилось вопросом жизни и смерти442.

Даже на земле экономическая взаимозависимость лагерного комплекса и города приводила к тому, что строгая демаркация пространства постоянно нарушалась. Поскольку моногород строился заключенными, они ежедневно передвигались по городу, пусть и под конвоем. Фактически при позднем сталинизме большую часть строительных работ выполняли узники Речлага – те самые, кого полагалось строже всего изолировать от незаключенных и их пространств. Йозеф Шолмер, узник Речлага, трудившийся в городской строительной бригаде, вспоминает, как каждое утро ходил через самый центр города – Московскую площадь. Он пишет: «Каждое утро мы проходили через большую площадь в центре города, где стояла бронзовая статуя Сталина в натуральную величину»443. Таких заключенных строго охраняли и не позволяли общаться с горожанами. Но все-таки заключенные могли наблюдать жизнь горожан, и наоборот. Однажды бригада Шолмера работала в ночную смену, и он вспоминает, как наблюдал домашнюю жизнь семей незаключенных сквозь окна их домов. Он пишет:

Итак, любопытные взгляды заключенных нарушали «нормальность» города, вторгаясь в домашнюю жизнь семей незаключенных. Конечно, само присутствие узников особлага на городских улицах нарушало изоляцию лагеря от моногорода.

Другие общепринятые практики подрывали разницу статусов между заключенными и незаключенными. Незаконные связи между заключенными и служащими лагеря по-прежнему являлись обычным делом при позднем сталинизме, даже при строгом режиме Речлага. Бывали случаи, когда заключенные подкупали охранников, когда в лагерь контрабандой проносили продукты и водку, а из лагеря выносили посылки и письма445. В 1952 году некоторые охранники даже позволяли заключенным встречаться с членами семьи на рабочих местах, где их должны были строго конвоировать446. Такие нарушения лагерного режима происходили так часто, что администраторы высокого ранга постоянно ссылались на них как на серьезные проблемы, настоятельно требующие решения447. Заключенные и охранники часто курили вместе, особенно после введения зарплат для заключенных, когда у них появился собственный табак или хотя бы деньги на его покупку448. Реже, но все равно регулярно случались совместные пьянки заключенных и охранников449. По словам Йозефа Шолмера, такое непозволительное общение между заключенными и охранниками часто происходило на основании национальной принадлежности или землячества: охранники помогали заключенным родом из тех же районов Советского Союза450. Подобное общение подтачивало социальную иерархию и подрывало все усилия администрации предотвратить сближение между заключенными и незаключенными.

Сексуальные отношения между заключенными и незаключенными, кажется, оставались обычным делом даже в Речлаге, как это всегда и было в Воркуте. В ноябре 1951 года на партийной конференции КВУ начальник местного управления МГБ Тырин отметил: «Необходимо усилить борьбу со связью вольнонаемных с заключенными, значительная часть, особенно из женского состава, работающих в Речлаге, вступают в связь с заключенными». Тырин привел много примеров таких отношений, в частности между инженером по подготовке кадров Кузнецовой и заключенным Бутлером. В большинстве подобных случаев, таких как у медсестры Кирьян и заключенного Ширякова, предполагалось, что эти отношения в основе своей сексуальные. По словам Тырина, «близкие связи с заключенными создают обстановку для деятельности иностранной разведки у нас в Воркуте»451. Еще важнее то, что подобные связи нарушали политические и социальные табу.

Но не только нелегальные практики подрывали усилия по поддержанию «нормальности». Удивляет, до какой степени некоторые правила ГУЛАГа позволяли размывать социальные границы. Например, в конце сороковых и начале пятидесятых годов в Воркутлаге (но не в Речлаге) широко распространилась практика «самоохраны», то есть использования некоторых категорий заключенных в качестве охранников452. В 1948 году в военизированной охране служили 1352 заключенных – около 28% всех охранников в лагере453. Хотя начальник лагеря Кухтиков писал своему начальству, что эта ситуация «необычна» и вызвана необходимостью, на самом деле самоохрана стала стандартной практикой в Воркуте454. По сути, она применялась настолько регулярно, что размывала статусные границы между заключенными и незаключенными. В декабре 1952 года один работник прокуратуры рапортовал Генеральному прокурору СССР: «Широкое использование самоохраны проводит к тому, что командный состав теряет чувство грани между расконвоированными заключенными-самоохранниками и вольнонаемными солдатами, не контролирует самоохрану и представляет заключенным полную свободу»455. Судя по данным из Воркуты, опасения прокуратуры были вполне обоснованными. Например, 30 июня 1951 года заключенный, служивший охранником, вывел шесть заключенных из зоны в город Воркуту. Там эта компания напилась, и в пьяном виде охранник-заключенный выстрелил в трех заключенных, серьезно ранив одного из них456. Таким образом, официальные практики типа самоохраны облегчали общение между заключенными и незаключенными и размывали границу между этими двумя категориями.

Каждодневное общение между заключенными и незаключенными непрерывно нарушало «нормальность» по мелочам, но периодические выплески насилия из лагеря в город грозили совершенно уничтожить ее. В городе были теперь общественные пространства, в том числе парк и бульвар Победы, площади Кирова и Московская, музыкальный театр, два кинотеатра и гостиница с рестораном, и появлялось все больше возможностей отдохнуть и расслабиться в общественных местах. Но существование таких мест имело и позитивный, и негативный аспект: с одной стороны, они обеспечивали возможность прилично и культурно отдохнуть, с другой – создавали немалую опасность для незаключенных. Новые городские пространства служили точками сбора лагерных служащих в увольнении, где они «расслаблялись» в свободное время. Зачастую это «расслабление» сопровождалось обильными алкогольными возлияниями вооруженных людей.

В единственном городском ресторане «Север» нередко наблюдались последствия опасной комбинации употребления алкоголя и использования огнестрельного оружия. Особенно яркий случай произошел вечером 24 августа 1952 года. Тем вечером Виктор Иванович Цыганов, командир отделения охраны, пришел в ресторан «Север» развеяться. Согласно протоколу местной милиции, в тот вечер Цыганов напился, «нарушал общественный порядок и вел себя непристойно». Вступив в перепалку с метрдотелем, Цыганов вытащил свой пистолет, зарядил его и воскликнул: «Я тебя поведу на расстрел». Метрдотель убежал в кабинет директора и позвонил в милицию, а Цыганов побежал за ним в вестибюль. Там он сделал два выстрела, а потом на место происшествия явились два милиционера и задержали его457. Этот инцидент был зрелищным, но не слишком из ряда вон выходящим. Всего за одну неделю в апреле 1952 года не менее четырех высокопоставленных служащих лагеря и КВУ были арестованы за пьянство и дебоши в этом ресторане458. Таким образом, «нормализацию» подрывало не только общение между заключенными и незаключенными, но и поведение лагерных служащих и охранников, приносивших с собой насилие из лагеря в моногород.

Наверное, события воскресного вечера 22 июня 1952 года ярче всего иллюстрируют непростое сосуществование лагеря и моногорода. Тем вечером произошла массовая драка между пьяными лагерными охранниками в увольнении и жителями Воркуты, в основном студентами местного профессионально-технического училища (ПТУ). По данным следствия, драка началась с того, что несколько солдат в увольнении без явного повода избили студента горного техникума на местной танцплощадке. Пьяный прохожий майор Чикалев, служивший в городском военкомате, попытался схватить одного из солдат и позвал на помощь двенадцать студентов ПТУ, которые там присутствовали. Они погнались за солдатом до бульвара Победы, где встретили более многочисленную группу пьяных солдат в увольнении, и тогда уже солдаты погнались за студентами. Под одобрительные крики другого пьяного прохожего, Героя Советского Союза и члена партии А. А. Шестакова, солдаты сняли ремни и принялись избивать всех студентов, которые им попадались. Судя по милицейскому протоколу, битва была далеко не равна: «Юноши <…> не были способны не только вступать в полноценную драку с солдатами, но и выручать попавших в беду своих товарищей». Восемь студентов ПТУ получили серьезные травмы, а некоторые на месте потеряли сознание. Избили и двух прохожих, не имевших никакого отношения к инциденту, в том числе мужчину, который совершал вечернюю прогулку с женой и маленьким ребенком459.

Но худшее было впереди. На место происшествия прибыл лагерный патруль и вместо того, чтобы остановить насилие, вывел его на новый уровень. Патрульные постреляли в воздух из пистолетов и винтовок и задержали шестнадцать ни в чем не повинных прохожих, в основном студентов. Среди задержанных был секретарь комсомольской организации ПТУ, которого затем жестоко избили. Согласно его показаниям, «первый раз меня ударили кулаком по лицу и разбили нос до крови, я в это время полой шинели закрыл голову, чтобы не разбили череп. Они продолжали наносить мне удары по голове и шее, когда я осел в углу, то они продолжали избивать меня ногами по бокам и другим частям тела»460. Избив задержанных, патрульные стали им угрожать: «вас застрелить мало», каждому «гарантировано по 25 лет заключения»461. Вскоре около местного отделения милиции, где заперли задержанных, собралась толпа в 200–250 человек и стала требовать освободить их. К десяти утра следующего дня студентов освободили, но восемь из них были избиты до такой степени, что им требовалась серьезная медицинская помощь462.

Партийные и комсомольские функционеры, расследовавшие эту драку, признали, что существует опасный конфликт между молодыми воркутинскими студентами и солдатами военизированной охраны. Поэтому после расследования и наказания тех, кого сочли виновными, они приняли меры по налаживанию отношений между этими двумя группами463. Но этот инцидент выявил не только вражду между студентами и охранниками ВОХР. Спровоцированная алкоголем драка 22 июня 1952 года свидетельствовала о гораздо более серьезной проблеме, стоявшей перед Воркутой в конце сороковых и начале пятидесятых годов. Вопреки общим усилиям по «нормализации» внутри лагеря и моногорода, эти миры все еще были столь близки, а границы между ними столь проницаемы, что практически невозможно было изолировать их друг от друга. Мир произвольного насилия, царившего в жизни Воркутлага и Речлага, должен был закончиться, как только человек покидал лагерную зону и вступал в культурный, законопослушный мир советского города. Но, судя по тому, как систематически учиняли в городе безобразия лагерные служащие и охранники, поддерживать обособленность двух миров было сложнее, чем отделить заключенных от незаключенных. Хотя «нормальность» и обрела более устойчивые очертания, чем прежде, но заключенные и незаключенные продолжали социальное взаимодействие, а лагерные служащие творили насилие в городе, и все это с очевидностью доказывало, насколько эта «нормальность» неустойчива. Рост напряжения между городом и лагерем в период послевоенного сталинизма, как мы увидим, привел к социальному взрыву после смерти Сталина.

При позднем сталинизме в Воркуте, Воркутлаге и Речлаге установился новый статус-кво. В городе создали ряд новых учреждений для администрирования и обслуживания стремительно растущей социальной группы незаключенных. Делались попытки, хотя и не особенно результативные, вербовать и удерживать незаключенных, обладавших особенно ценными навыками и специальностями. Внутри лагерей уделяли много внимания тому, чтобы поощрять труд продуктивных заключенных и в то же время усиливать изоляцию и наказание тех узников, в которых видели серьезную угрозу Советскому государству и обществу. Эти реформы имели непредвиденные последствия, которые оказались особенно важными в последующие годы. В городе был в основном заложен фундамент для превращения в моногород, эксплуатировавший преимущественно труд незаключенных. В лагерях повышенная концентрация определенных категорий заключенных, особенно из западных приграничных областей Советского Союза, создала условия для массового сопротивления узников. Но по-настоящему кризис в Воркуте разразился только после смерти Сталина в марте 1953 года.

25 июля 1953 года Александр Федорович Засядько, министр угольной промышленности СССР, написал письмо Георгию Маленкову, председателю Совета Министров СССР. Этим письмом он информировал Маленкова, на тот момент фактического правителя Советского Союза, о серьезной ситуации, сложившейся в Воркуте. По словам Засядько, трудовая дисциплина заключенных Речлага «продолжает резко падать», что ведет к соответствующему снижению добычи угля. Кроме того, министр только что узнал, чти последние три дня заключенные, приписанные к шахте № 7, вовсе прекратили работу, из‑за чего шахта простаивает. Узники открыто требовали, чтобы кто-нибудь из высшего руководства приехал в Воркуту и выслушал их требования. В конце письма Засядько просил, чтобы Маленков приказал МВД принять «самые срочные меры к восстановлению дисциплины среди спецконтингентов Речного лагеря»464. Вскоре работа остановилась в почти половине отделений Речлага. К концу июля бастовало больше 15 тысяч заключенных. Это была одна из крупнейших акций массового сопротивления в истории ГУЛАГа.

Летом 1953 года Советский Союз переживал разгар глубокого кризиса. С момента смерти Сталина на его даче вечером 5 марта 1953 года напряженная атмосфера послевоенной «нормальности» сошла на нет. Сама эта смерть вызвала немало болезненных переживаний и повлекла за собой недели коллективного траура. Даже похороны Сталина в Москве закончились трагедией – множество людей, спешивших посмотреть на тело, были задавлены насмерть465. Сразу после смерти Сталина его ближайшие советники вступили в борьбу за наследство. Эта борьба заняла месяцы, и неизвестность относительно личности будущего верховного вождя дестабилизировала политическую систему, которая четверть века основывалась на диктатуре Сталина. В разгар своих интриг и закулисных сделок сталинские преемники пытались провести реформы для решения давно назревших структурных проблем, а в краткосрочной перспективе – для завоевания общественной поддержки правительства. Как показала недавно исследовательница Мириам Добсон, к концу 1953 года эти стремительные перемены спровоцировали ощущение «коллективной тревоги» как у государственных служащих, так и у простых граждан466.

Письмо Засядько иллюстрирует одно конкретное проявление послесталинского кризиса в Воркуте. Одной из реформ, проведенных сталинскими преемниками в первые недели после его смерти, являлась грандиозная ревизия ГУЛАГа с целью радикально снизить численность заключенных и улучшить повседневное функционирование лагерной системы. Как мы увидим, сюда входила не только массовая амнистия заключенных, но и попытка реорганизовать администрацию лагерей и производств, прикрепленных к ним. В краткосрочной перспективе эти реформы были глубоко разрушительны. Амнистия была плохо спланирована и прошла хаотично. Она посеяла среди незаключенных беспокойство, а среди части заключенных – завышенные ожидания. Контингент заключенных стало гораздо труднее контролировать, и стали учащаться акты открытого неповиновения. В то же время реорганизация ГУЛАГа внесла бюрократическую путаницу и создала почву для конфликтов между служащими, ответственными за управление лагерями и связанными производствами. Стало трудно вести даже рутинные дела, и многие гулаговские управленцы утратили уверенность467. Заключенные почувствовали, что у них появились какие-то возможности для протеста, а власти оказались неожиданно недееспособными, и этот фактор впервые значительно повысил вероятность массового сопротивления заключенных. Так сложились условия для массовой забастовки узников Речлага в июле–августе 1953 года. Это выступление стало лишь самым острым симптомом кризиса, охватившего Воркуту после смерти Сталина.

Местные шахтные, лагерные и городские власти являлись не только пассивными участниками конфликта. Хотя большинство из них первоначально впали в оцепенение из‑за социального катаклизма 1953 года, к лету 1954 года ситуация на местах более-менее стабилизировалась. Несмотря на то что конфликт из‑за контроля над Воркутой и ее ресурсами все еще не был улажен в Москве, местные власти искали ориентиры в той новой реальности, с которой они столкнулись. Они приспосабливались к пересмотренным лагерным правилам, введенным летом 1954 года, и изобретали новые методы эксплуатации труда заключенных в шахтах, которые были бы выгодны и для начальников лагерных отделений, и для управляющих шахтами. Одна из стратегий состояла в том, чтобы дать тысячам заключенных право свободно ходить вне лагеря без конвоя. Другая мера, все чаще применявшаяся в 1955–1957 годах, − возможность тысячам заключенных вообще жить вне лагеря. Власти надеялись, что обе стратегии позволят решить проблемы, породившие забастовку заключенных в 1953 году. Реализация этих неформальных договоренностей и вправду повлекла за собой не только краткосрочные последствия. Разрешения заключенным жить вне зоны, массово предоставлявшиеся в 1955–1957 годах, трансформировали идентичность тысяч узников, наделив их статусом, очень похожим на статус многих незаключенных. По ходу дела многие лагерные пространства были преобразованы в городские районы. В спешке придумывая меры борьбы с кризисом, вызванным смертью Сталина в 1953 году и проявившимся при забастовке в Речлаге, местные власти невольно ускоряли превращение Воркуты из лагерного комплекса в моногород.

Когда о смерти Сталина объявили в газете и через репродукторы в Воркуте, Воркутлаге и Речлаге, заключенные и незаключенные испытали широкий спектр разнообразных эмоций468. Многие оплакивали утрату вождя, иногда даже вопреки своим личным трагедиям, пережитым в его правление. Согласно местной лагерной газете «Заполярная кочегарка», во время похорон Сталина 9 марта улицы города наполнились жителями, слушавшими через репродукторы столичные новости469. Даже внутри Воркутлага и Речлага некоторые открыто плакали470. Но не всегда это были слезы скорби471. Многие заключенные и незаключенные тихо радовались, как автор эпиграфа к этой главе Арман Малумян, франко-армянский узник Речлага. Независимо от реакции, все понимали, что происходит нечто очень значительное.

Когда в последние недели марта объявили о реформах в системе ГУЛАГа, стало очевидным, что началась новая эра. Основные обрабатывающие, добывающие и строительные производства центральные власти отобрали у МВД и передали в соответствующие гражданские министерства472. Заморозили несколько крупных строительных проектов ГУЛАГа, в том числе постройку железной дороги Чум – Салехард – Игарка, которая должна была связать Воркуту с другими лагерными комплексами к востоку от Уральских гор473. 27 марта Верховный Совет объявил широкую амнистию, освободившую из ГУЛАГа больше миллиона заключенных474. Не следующий день контроль над большинством лагерей (кроме особлагов типа Речлага) передали из МВД Министерству юстиции475. Эти реформы были начаты в основном по инициативе Берии, который с конца 1938 года отвечал за большую часть государственного репрессивного аппарата и за систему лагерей476. Хотя в стране давно ощущалась необходимость в реформировании системы принудительного труда, при Сталине такие радикальные перемены были невозможны477. Теперь, когда вождь умер, его бывшие соратники получили возможность осуществить перемены, о которых уже давно подумывали. Бериевские реформы радикально повлияли на Воркуту.

Из этих реформ самый быстрый и решительный эффект произвела амнистия 27 марта 1953 года. Эта амнистия, известная в народе как «бериевская» или «ворошиловская», была крупнейшей в истории принудительного труда в Советском Союзе478. Ее охват был всеобщим: за исключением некоторых категорий заключенных, все, чьи сроки не превышали пяти лет, попросту освобождались, а сроки остальных узников сокращались вдвое. Освобождались беременные женщины и матери детей младше десяти лет; освобождались подростки, мужчины старше пятидесяти пяти, женщины старше пятидесяти и смертельно больные инвалиды. Но амнистия касалась не всех заключенных. Из нее исключались осужденные за крупную кражу, бандитизм, покушение на убийство и большинство «контрреволюционных» преступлений. Категории освобождаемых заключенных в основном сохранялись от сталинского времени, и это неудивительно, поскольку архитектор амнистии 1953 года Берия руководил и прежними амнистиями479. Но с точки зрения масштаба амнистия 1953 года была беспрецедентной: в течение нескольких месяцев освободили 1,2 миллиона человек – половину из 2,4 миллиона узников советской системы лагерей и колоний480.

Амнистия сказалась на Воркуте не так сильно, как на других лагерях, но все-таки заметно. Поскольку в Воркутлаге и Речлаге был нехарактерно высок процент заключенных из категорий, на которых амнистия не распространялась, из них освободили гораздо меньше узников, чем из других лагерей. На свободу вышло только 7123 заключенных – около 10% контингента481. При амнистии 1945 года по случаю победы СССР над гитлеровской Германией вышли на волю значительно больше людей в процентном отношении. Но все-таки потеря 10% заключенных серьезно уменьшила количество рабочих рук. Особенно негативным образом подействовало освобождение множества заключенных, осужденных за мелкие преступления. Их часто привлекали к самоохране, когда заключенным с короткими сроками позволялось конвоировать заключенных, считавшихся более опасными. По амнистии освободили столько узников, служивших охранниками, что многие бригады стало невозможно конвоировать на рабочие места482. Амнистия также сказалась на количестве и качестве информации, которую лагерная администрация собирала через свою сеть заключенных осведомителей. Многие агенты были амнистированы, и администрация частично потеряла возможность инфильтрации в подпольные организации заключенных483. Итак, численность узников, освобожденных из Воркутлага и Речлага, была значительно ниже средней по ГУЛАГу, но все же амнистия повлекла дефицит ключевых категорий заключенных, на которых обычно опиралась лагерная администрация.

У примерно 60 тысяч заключенных, оставшихся в Воркутлаге и Речлаге, амнистия породила и разочарование, и надежду. Заключенные отлично знали о проведении амнистии и ее условиях, поскольку факт амнистирования широко объявили публично. Большинство заключенных Воркутлага и Речлага принадлежали к категориям, не подлежавшим массовому освобождению, и потому критически восприняли амнистию, казавшуюся им ограниченной. Начальник Речлага А. А. Деревянко впоследствии отметил негативную реакцию подавляющего большинства заключенных: «С момента опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР об амнистии заключенных в лагерных подразделениях Речлага <…> возникло резкое недовольство»484. Но объявление такой широкой амнистии пробудило также и надежду у многих узников лагерей. Хотя они не попали под амнистию, сам факт ее объявления был истолкован как позитивный сигнал. Раз меньше чем через месяц после смерти Сталина объявили такое массовое освобождение, возможно, что скоро последуют и другие шаги. Открывая новые возможности для перемен, амнистия после смерти Сталина создала среди заключенных кризис завышенных ожиданий. Новые надежды и разочарования, порожденные амнистией, сыграли главную роль в забастовке заключенных, начавшейся в июле.

Амнистия повлияла не только на узников, оставшихся в Воркутлаге и Речлаге. Она также прямо или косвенно сказалась на жизни примерно 68 тысяч незаключенных жителей Воркуты. Многие из них являлись ссыльными спецпоселенцами или бывшими заключенными, которые надеялись на освобождение из спецссылки. Поэтому многие разделяли с заключенными их разочарования и надежды. Но амнистия также возбудила тревогу и страх среди многих незаключенных, особенно когда они увидели, каким образом она проводится. 15 апреля 1953 года освободили первую группу заключенных, и сразу начался хаос и насилие. Эту группу из 853 заключенных привели в центр города, в железнодорожное депо, и оставили ждать выезда из города. Хотя их привели туда ночью, чтобы отправить рано утром, отправка задержалась на шесть часов из‑за оформления бумаг. Тем временем сотни амнистированных рассеялись по городу, стали напиваться и устраивать беспорядки. Началась драка, и к моменту отхода поезда после долгой задержки семь человек были госпитализированы с серьезными травмами485. Хотя был отдан ясный приказ отделить мужчин от женщин, почти ничего не было сделано для защиты вторых от сексуального насилия со стороны первых. В одном поезде, отправлявшемся из Сейды, южного аванпоста Воркутлага, две женщины стали жертвами группового изнасилования мужчинами-заключенными, ехавшими в том же вагоне. Как минимум в одном случае женщин изнасиловали и затем выбросили из поезда на рельсы486. Слухи о бесчинствах амнистированных заключенных циркулировали по Воркуте, усиливая атмосферу тревоги на грани паники487.

Но жестокое насилие, связанное с амнистированием первой группы заключенных, – лишь часть картины того, как эта амнистия проводилась. Вскоре власти приняли ряд мер, чтобы предотвратить повторение таких проблем: строго отделили заключенных мужчин от женщин, запретили продажу алкоголя вблизи транспортных узлов и приставили вооруженную охрану к отправлявшимся поездам с заключенными488. Благодаря этим мерам бесчинства, подобные событиям 15 апреля, уже не повторялись при освобождении следующих групп. Многие амнистированные вообще не стали уезжать из города, а решили остаться и дальше работать в шахтах. Подавляющее большинство этих заключенных спокойно перешли к гражданской жизни. Хотя происходили ссоры и иногда даже драки между амнистированными заключенными и другими местными жителями, особенно лагерными охранниками, как правило, они случались в результате агрессии против амнистированных, а не наоборот489. Но ощущение опасности, исходившей от амнистированных заключенных, сохранялось. Те, кто видел беспорядки 15 апреля или слышал о них, считали, что лагерная администрация утратила контроль над недисциплинированными заключенными и их освобождение угрожает незаключенным. Как и во всем Советском Союзе, амнистированные совершали преступления в основном против других бывших узников. Но из‑за хаоса, связанного с амнистией, широко распространилось мнение, будто под угрозой оказались мирные советские граждане490. Таким образом, амнистия сыграла важную роль в подрыве неустойчивой «нормальности», характерной для Воркуты в период послевоенного сталинизма, возбудив тревогу и недовольство как у заключенных, так и у незаключенных.

Как ни драматична была амнистия, в долгосрочном плане она имела, вероятно, меньше значимых последствий для Воркуты, чем некоторые другие реформы Берии от марта 1953 года. Заботясь об улучшении показателей ГУЛАГа как экономической империи и пенитенциарной системы, он провел глубокую реорганизацию его административной структуры. Администрация ГУЛАГа и большинства лагерей и колоний Советского Союза была переведена из МВД в подчинение Минюста. Центральное руководство рассчитывало, что Минюст сможет лучше обеспечивать охрану и поддерживать условия, способствующие реабилитации заключенных. Итак, Минюст получил в свое ведение почти все лагеря и колонии в Советском Союзе, за примечательным исключением особлагов, которые остались в ведении МВД. Ради улучшения экономической эффективности обширной экономической империи ГУЛАГа контроль над его производствами и предприятиями был передан соответствующим гражданским министерствам. Предполагалось, что они смогут обеспечить более эффективное управление и выполнение годовых производственных планов. Экономические «главки», организованные при НКВД в 1940–1941 годах для управления группами производств и занимавшие промежуточный административный уровень между высшим руководством ГУЛАГа и отдельными лагерями, были ликвидированы491. Таким образом, производства, прикрепленные к лагерям, больше не подчинялись ни главкам, ни ГУЛАГу, ни МВД. В результате этой реорганизации шахты и лагеря Воркуты перешли в ведение трех министерств: МВД, которое прежде отвечало за шахты и оба лагеря, отвечало теперь только за Речлаг, Минюст получил контроль над Воркутлагом, а МУП (Министерство угольной промышленности) стало ответственным за «Воркутауголь» и его угольные шахты. Раньше верховная власть над Воркутой принадлежала только одному министерству, а теперь контроль над лагерями и шахтами распределялся между тремя ведомствами.

Это означало резкое окончание эпохи «единоначалия» в Воркуте492. С самого создания Воркутлага в 1938 году локальный контроль над производствами и лагерями Воркуты находился в руках одного начальника. Хотя с образованием города Воркуты в 1943, и затем с учреждением горкома в 1951 году и появилась возможность создания альтернативных центров власти, на практике такие люди, как Тарханов, Мальцев и Кухтиков, обладали громадной властью и отвечали только перед своим начальством в МВД. Теперь эту власть разделили между тремя разными должностями. Степан Иванович Дёгтев, ставший в апреле 1952 года начальником Воркутлага, Речлага и КВУ, лишился двух из этих должностей. Он остался главой КВУ, в то время как его обязанности как начальника лагерей были тем летом переданы двум другим чиновникам – Г. М. Прокопьеву (Воркутлаг) и А. А. Деревянко (Речлаг)493. На первых порах независимость Воркутлага и Речлага была чисто номинальной, поскольку Деревянко и, вероятно, Прокопьев работали в прошлом заместителями Дёгтева. Но все же эта реформа являлась важной вехой: местный начальник больше не обладал фактически неограниченной властью. Три самые важные организации в Воркуте управлялись теперь разными лицами и подчинялись разным министерствам. Появился значительный потенциал для конкуренции и конфликтов.

Самые серьезные трения и конфликты между этими тремя министерствами и их местными представителями развернулись вокруг проблемы труда заключенных. Согласно прежнему порядку, Воркутлаг и Речлаг как поставщики труда узников были тесно связаны с шахтами КВУ, основного эксплуататора труда узников. Шахты и лагерные отделения управлялись разными группами служащих, но все они подчинялись одному начальнику. Теперь их разделили на совершенно независимые иерархии в составе разных министерств494. Две стороны заключали друг с другом договоры, чтобы можно было по-прежнему обеспечивать предприятия рабочей силой из лагерей. Такие договоры устанавливали расценки, по которым предприятия компенсировали лагерям труд заключенных, задавали базовые правила безопасности труда, изоляции и охраны и ставили целью для обеих сторон улучшение производительности труда заключенных495. В теории эта реформа была значительным улучшением в сравнении с прежней системой. Две группы служащих отвечали за две разных стороны жизни заключенных, пенитенциарную и производственную, и это разделение должно было обеспечить удовлетворительное исполнение обеих задач. Договоры должны были облегчить сотрудничество поставщика и потребителя труда заключенных ради достижения обеими организациями поставленных перед ними целей.

Но на практике новая организация была неудобна и плохо справлялась с тем, что в прошлом являлось рутинными бюрократическими операциями. Взять хотя бы проблему, возникшую летом 1953 года. КВУ испытывал отчаянный дефицит деревянных крепей для штолен. Такая проблема возникала постоянно, потому что в ближайших окрестностях Воркуты леса не было. Нехватка древесины в то время объяснялась крайним дефицитом рабочей силы на одном отдаленном вспомогательном лагпункте Воркутлага, где заготавливали древесину для шахт. В прошлом проблема дефицита рабочих рук решалась одним приказом начальника лагеря – перевести больше заключенных в этот лагпункт. Но теперь это требовало согласования между тремя министерствами и их местными воркутинскими представителями. КВУ нуждался в крепях и потому хотел, чтобы Воркутлаг отправил больше людей на их производство. Из-за недавней амнистии Воркутлаг не имел достаточно заключенных, чтобы полностью обеспечить кадрами лагпункт, где они производились. В Речлаге содержалось достаточно заключенных, но он подчинялся другому министерству. Решение этой простой проблемы потребовало переписки между тремя группами местных служащих и их начальников в Москве, которая дошла до заместителя министра угольной промышленности и министра внутренних дел. В конце концов Речлаг согласился временно передать Воркутлагу пятьсот заключенных женщин для производства необходимого количества древесины496. Если решение такого простого вопроса потребовало сложных и долгих переговоров, как могли местные и центральные власти справиться с настоящим кризисом?

Бюрократические конфликты между тремя министерствами, ответственными за Воркуту, дошли даже до спора о том, кто теперь будет обеспечивать служащих униформой. Несколько офицеров, переведенных из МВД в МУП летом 1953 года, в письмах своему новому начальству пожаловались, что их лишили привилегии получать каждый год новую униформу офицеров МВД. Эти жалобы в конце концов дошли до заместителя министра угольной промышленности А. М. Лалаянца, который вступился за своих новых подчиненных. В письме министру внутренних дел С. Н. Круглову Лалаянц заявил, что они имеют право по-прежнему получать униформу, поскольку Совмин своей резолюцией передал промышленность ГУЛАГа в гражданское управление и постановил, чтобы переведенные сотрудники до конца 1953 года пользовались всеми привилегиями и правами по своим прежним должностям. Заместитель министра внутренних дел И. А. Серов ответил кратко и однозначно: только действующие офицеры МВД имеют право носить униформу МВД, а переведенные в МУП потеряли это право, поэтому МВД не может обеспечить их униформой497. Эта переписка о снабжении униформой не только была типична для аппаратной грызни между министерствами, которая теперь не прекращалась, но и показывала, что вывод служащих из подчинения МВД не ограничивался для них лишь сменой начальника, должности и должностной инструкции. Он также влек за собой перемену статуса и потенциальную утрату престижа у тех, кого переводили из органов правопорядка в гражданское министерство. Униформа офицера МВД символически много значила в Воркуте, и эти служащие неохотно расставались с символом своего привилегированного статуса.

К лету 1953 года разгорелся открытый конфликт между МУП с одной стороны и МВД и Минюстом с другой. В регулярных письмах высшим руководителям государства, вроде описанного в начале этой главы, министр угольной промышленности Засядько ругал безобразную дисциплину среди заключенных, работавших в шахтах. По его описанию, корень проблемы заключался в том, что лагерные служащие теперь совершенно сняли с себя ответственность за производительность труда заключенных и выработку угля. Поэтому в июне 1953 года Засядько в письме к Берии попросил, чтобы до конца 1954 года ради повышения производительности временно восстановили единоначалие. Он предложил подчинить лагерных служащих служащим КВУ, работавшим под началом МУП498. Глава ГУЛАГа И. И. Долгих и его начальник, министр юстиции К. П. Горшенин, резко раскритиковали предложение Засядько, решительно отвергли его обвинения в снижении производительности и заявили, что отделение экономических функций от пенитенциарных – именно то, что нужно для налаживания работы лагерей и шахт должным образом499. В тот момент аргументы Долгих и Горшенина пересилили оппонентов. Этот спор был не просто теоретическим разногласием по вопросу о том, как обеспечить одновременно экономическую эффективность и надлежащую охрану, а элементом нарастающей аппаратной борьбы МУП против Минюста и МВД за контроль над данной конкретной частью бывшей гулаговской империи.

Главный арбитр в этом конфликте, Лаврентий Берия, не дожил до его разрешения. 10 июля 1953 года публично объявили, что Берия арестован и смещен со всех своих государственных и партийных должностей500. Его арест произвел эффект разорвавшейся бомбы и еще сильнее дестабилизировал город и лагерный комплекс, которые и так уже переживали кризис. Амнистия внесла смуту в среду заключенных и незаключенных, а арест ее архитектора сделал будущее ГУЛАГа еще менее предсказуемым. Для местных служащих и их начальства в московских министерствах вертикальные и горизонтальные властные связи стали еще запутаннее. Как справедливо указал историк Владимир Козлов, летом 1953 года чиновники на всех уровнях боялись потерять работу501. В советской политической системе умение считывать сигналы было важнее всего, но в новом контексте послесталинского периода стало трудно не только считывать сигналы, но и понимать, кто их посылает. К лету 1953 года администрации шахт и лагерного комплекса были практически парализованы.

Именно в таком контексте началась забастовка 1953 года в Речлаге. 19 июля 1953 года, всего через девять дней после известия о смещении Берии, 350 заключенных 2‑го отделения Речлага отказались выходить на работу. Когда охранники пришли выводить их на утреннюю перекличку, заключенные остались в бараках и потребовали, чтобы к ним пришли начальник лагеря и прокурор. Когда некоторое время спустя эти два чиновника пришли, заключенные заявили, что у них есть требования и жалобы, с которыми может разобраться только ЦК КПСС. Пока не приедет представитель этого органа, они не станут работать и не позволят перевести себя в другое отделение лагеря502. Так началось одно из самых примечательных событий в истории ГУЛАГа. Вскоре забастовка распространилась на большую часть Речлага. К 29 июля, когда забастовка достигла апогея, бастовали 15 604 узника – около 40% контингента Речлага. Хотя эта забастовка окончилась ко 2 августа, она стала одним из крупнейших известных актов массового сопротивления в истории ГУЛАГа наряду с забастовками в Горлаге (Норильск) и Степлаге (Кенгир) в 1953–1954 годах.

Историки справедливо отметили, что эти забастовки были кульминацией некоторых тенденций в ГУЛАГе послевоенного периода. Уже давно среди гулаговской администрации нарастало ощущение кризиса, особенно в плане экономической прибыльности системы, которая явно снижалась. По сути, реформы Берии в марте 1953 года были во многом реакцией на эту озабоченность503. Также с конца Второй мировой войны в лагерях усиливалось сопротивление заключенных. В особых лагерях содержали многих бывших повстанцев-националистов, активно боровшихся против советизации их территорий. Ветераны Красной армии также составляли значительную долю контингента этих лагерей. Обе эти группы были гораздо менее пассивны, чем их довоенные предшественники, и хорошо подготовлены к организации разных форм сопротивления лагерной администрации. Итак, перемены в составе узников способствовали сопротивлению и значительно затрудняли лагерной администрации управление заключенными504. Обе эти послевоенные тенденции важны для объяснения скрытых причин забастовки. Но для понимания произошедшего принципиально важен и специфический контекст 1953 года505. Смерть Сталина и перемены сразу после нее подтачивали авторитет лагерных властей и усиливали среди заключенных ощущение того, что сопротивление поможет достичь конкретных результатов. Реформы ГУЛАГа поставили труд заключенных в эпицентр конфликта между министерствами, боровшимися за контроль над Воркутой и другими лагерями. Когда руководители забастовки решили прекратить работу ради улучшения своей участи, они (возможно, не зная того) нанесли местной администрации удар в одно из самых уязвимых мест. Таким образом, забастовка заключенных Речлага в 1953 году была не только кульминацией послевоенного кризиса ГУЛАГа и растущего сопротивления заключенных. Она являла собой составную часть многоуровневой борьбы за то, чтобы выработать условия послесталинского порядка и найти в нем место каждому участнику. С этой точки зрения забастовка выглядит не простым конфликтом между двумя противостоящими сторонами, а сложным событием, выявившим глубокие противоречия внутри сообществ заключенных и незаключенных.

350 заключенных, отказавшихся выйти на работу 19 июля 1953 года, были новичками в Речлаге. Они принадлежали к группе, переведенной из Песчанлага близ Караганды в попытке положить конец тамошней волне беспорядков, произошедших в 1952 году506. В такой переброске «смутьянов» между лагерями не было ничего необычного – такова была стандартная практика. Членов организаций заключенных переводили из лагеря в лагерь, чтобы пресечь их подпольную деятельность. Не было ничего необычного и в том факте, что так называемых «песчанлаговцев» после их прибытия в Речлаг три недели держали в «карантине», то есть в сравнительно изолированной секции 2‑го лагерного отделения, и не выводили на работу. Необычным было то, что, когда им назначили работу в шахте № 7, вся эта группа заключенных отказалась выходить на перекличку.

Начальник Речлага Деревянко, который встретился с этими заключенными в первый день забастовки, с опаской отреагировал на их требование организовать визит члена ЦК КПСС. Как опытный чиновник, он имел для этого веские причины507. Меньше двух недель назад объявили о снятии Берии, и только что закончилась забастовка заключенных в Горлаге, о которой Деревянко, конечно, знал508. Кроме того, ранее он сталкивался с актами сопротивления, но подобные массовые отказы от работы все еще случались относительно редко509. На встрече с заключенными Деревянко сразу занял примирительную позицию, а не стал угрожать суровыми мерами. Затем он связался со своим начальством и другими руководителями и попросил совета, как ему лучше всего действовать. Начальник Речлага послал телеграмму своему высокопоставленному руководителю, министру внутренних дел СССР Круглову, и запросил инструкций: как реагировать на требования заключенных. Деревянко связался с соответствующим республиканским органом – МВД Коми АССР, и проинформировал его о происходившем в лагере. Деревянко также обсудил ситуацию с секретарем обкома Коми АССР Г. И. Осиповым, который в этот момент по случайности находился в Воркуте. Осипов в свою очередь послал телеграмму председателю Совмина Георгию Маленкову, фактическому руководителю СССР после отставки Берии510. Телеграмма Осипова была, видимо, первым известием о забастовке, достигшим высшего руководства. Почти сразу же забастовка перестала быть внутренним делом Речлага, и множество чиновников оказались вовлечены в дискуссию о том, как эффективнее всего реагировать на нее.

Ответ Москвы задержался. Круглов, министр внутренних дел СССР, ответил на запрос Деревянко об инструкциях только через пять дней. Тем временем 350 песчанлаговцев продолжали забастовку. Остальные заключенные 2‑го лагерного отделения поначалу не прекращали работать, но вскоре и это изменилось. Узник Речлага Александр Александрович Угримов вспоминал о том времени: «Весь лагерь кипел как котел». Когда заключенные увидели, что лагерная администрация не реагирует решительно на забастовку новоприбывших арестантов, 22 июля она охватила все лагерное отделение. Тем утром по баракам пробежали связные, призывая заключенных не выходить на работу511. Около 1500 заключенных из двух смен отказались работать и повторили прежнее требование: прислать с ревизией члена ЦК. На следующий день, 23 июля, бастовали почти 3 тысячи заключенных – большинство контингента 2‑го лагерного отделения512. Деревянко на тот момент все еще не получил ответа Круглова.

Реакция центральных властей наконец последовала 24 июля, на шестой день забастовки. Круглов сообщил, что откомандировал из Москвы в Воркуту «оперативную группу», и поручил Деревянко сделать кое-какие уступки заключенным, чтобы их утихомирить513. В частности, он предложил сократить рабочий день с десяти часов до девяти и убрать номера с одежды. Кроме того, заключенным теперь разрешалось получать одно письмо в месяц, посылать деньги своим семьям, тратить в лагере до 300 рублей в месяц и встречаться с родственниками514. Эти реформы привели к ликвидации самых жестоких и ненавистных сторон «особого режима», действовавшего с основания Речлага в 1948 году515. Но уступки не дали эффекта, и заключенные во 2‑м лагерном отделении продолжали бастовать.

На самом деле уступки скорее способствовали выходу забастовки за пределы 2‑го лагерного отделения. Начальство объявило их не только забастовщикам, но и всему Речлагу, рассчитывая этим шагом пресечь дальнейшие беспорядки. Но объявление об уступках не столько удовлетворило желание заключенных улучшить бытовые условия, сколько создало у них ощущение, будто лагерная администрация слаба и можно добиться большего. Почти сразу же к забастовке присоединились заключенные из 3‑го и 6‑го лагерных отделений. Число бастующих дошло до 8700. Остановились шахты № 7, 12, 14, 16, и прекратилось строительство электростанции ТЭЦ-2. На следующий день, 25 июля, забастовало и 10‑е лагерное отделение. 28 июля забастовка перекинулась на 13‑е отделение, а 29 июля – на 4‑е516. Бастующие отделения концентрировались на северном сегменте кольца воркутинских шахт вблизи поселков Промышленный, Северный и Октябрьский, скорее всего, потому, что соседним лагерным отделениям было проще всего связываться друг с другом и координировать протест. Единственным исключением было 6‑е лагерное отделение, расположенное вблизи самой Воркуты. По официальной оценке, через десять дней с начала забастовки бастовало 15 604 заключенных Речлага в шести отделениях из семнадцати517. Стратегия уступок явно достигла обратного эффекта.

По мере выхода воркутинских событий из-под контроля забастовка превращалась в пункт разногласий в аппаратной борьбе МУП против МВД и Минюста. Как раз во время начала забастовки МУП активно добивалось у Маленкова радикального увеличения капиталовложений в шахты Воркуты и перевода лагерного комплекса и заключенных в подчинение КВУ518. Министр угольной промышленности Засядько быстро узнал о начавшейся забастовке от директора КВУ Дёгтева и воспользовался этим шансом для критики МВД и Минюста перед Маленковым. По словам Засядько, забастовка стала очередным проявлением хронической неспособности МВД обеспечить шахты КВУ рабочей силой. Засядько просил, чтобы правительство приказало МВД принять срочные меры по восстановлению дисциплины. Круглов из МВД и Горшенин из Минюста ответили на это встречными обвинениями: происходящие в лагерях беспорядки – следствие плохой организации труда и негодного состояния жилплощади, предоставленной КВУ, а потому в конечном счете – вина МУП519. Маленков ответил тем, что позволил МВД уладить ситуацию по своему усмотрению, но все же поручил Президиуму ЦК КПСС обсудить этим летом будущее особлагов520. Борьба за контроль над Воркутой, сама по себе симптом нарастающего кризиса власти, явно способствовала медленной и нерешительной реакции на забастовку.

Несомненно, власть была поставлена в тупик не только самим фактом массового сопротивления заключенных. Форма сопротивления тоже сыграла крайне важную роль. Тот факт, что заключенные решили отказаться от работы и тем самым поставили под угрозу добычу угля, поднял ставки и увеличил число организаций, заинтересованных в благополучном прекращении забастовки. Возможно, сами того не зная, заключенные отказали властям в том, вокруг чего уже несколько месяцев тянулся административный конфликт в Воркуте. В этом смысле забастовка послужила средством воздействия, поразившим местные власти и центральные министерства, которым они подчинялись, в самое уязвимое место. Предводители заключенных, может быть, не догадывались о ведомственном противостоянии в Москве, но они интерпретировали вялую и примирительную реакцию на свою забастовку как признак того, что к этой конкретной форме сопротивления можно с успехом прибегать и дальше. Чем дольше забастовка встречала вялую реакцию властей, тем выше казались потенциальные результаты. Забастовка эксплуатировала кризис власти в Воркуте и в то же время завышала ожидания заключенных.

Казалось, это восстание выявило противоречия внутри воркутинского общества. Ни в какой иной момент заключенные не были настолько отчетливо отделены от незаключенных (прежде всего лагерной администрации и охраны). Дерзкий отказ узников от работы и требования уступок от администрации ставили их, по крайней мере теоретически, в жесткую оппозицию лагерю, городу и администрации шахт. На первый взгляд, мемуары заключенных и официальные отчеты склонны подчеркивать характер забастовки как противостояния между открыто враждебными сторонами. Но при более внимательном анализе источников картина линий социального разлома, созданных забастовкой, становится гораздо более сложной и нюансированной. По сути, забастовка показала, что взаимодействия и отношения между заключенными и незаключенными остались в основном такими же, как прежде. Хотя забастовка и предшествовавший ей хаос усилили социальное напряжение и тревогу, лагерь и город оставались тесно связанными между собой. Заключенные и лагерная администрация действительно оказались в позиции противостояния, но фактически на протяжении всей забастовки существовала значительная кооперация между бастующими узниками, лагерной администрацией и служащими шахт. Это особенно ясно видно из того факта, что некоторые заключенные шахтеры во время восстания продолжали работать, несмотря на то что многие из них открыто выражали солидарность с забастовщиками. Остановка угольных шахт Воркуты даже на несколько дней могла привести к катастрофе, которая угрожала бы жизни множества людей и прервала бы добычу угля на месяцы. Если бы отключили откачку воды, многие части шахт были бы затоплены, и их пришлось бы забросить. Вентиляционные системы должны были продолжать работу, чтобы под землей не скапливались опасные углекислый газ и метан. Чтобы не случилось катастрофы, некоторые заключенные в каждом бастующем лагерном отделении должны были работать как всегда.

Во 2‑м лагерном отделении представители заключенных и лагерной администрации сразу договорились сотрудничать ради обеспечения безопасности в шахтах. Александр Угримов, который управлял электрической подстанцией на шахте № 7 на протяжении большей части забастовки, позже вспоминал в мемуарах: «В отношении производства – руководство забастовкой приняло мудрое решение. Было сказано, что шахту и оборудование необходимо сохранить в нормальном состоянии, поэтому люди, несущие за это ответственность, должны выходить и – по желанию – оставаться там или возвращаться обратно. Конечно, такие решения могли приниматься только по договоренности с лагерным начальством»521. Обе стороны согласились позволять заключенным, которые обслуживали жизненно важные системы безопасности, ходить во время забастовки в шахту и обратно. Определенный уровень сотрудничества между бастующими заключенными и лагерной администрацией присутствовал во все время забастовки почти во всех отделениях, поскольку обе стороны считали безопасность главным приоритетом522. Готовность к сотрудничеству показывает, что многие из акторов по обе стороны колючей проволоки не ставили задачу добиться самых радикальных целей любыми способами. Ввиду непростой политической ситуации в стране ни одна из сторон не хотела слишком высоко поднимать ставки в этом конфликте. Это соображение особенно касалось заключенных. Если бы они нарушили технику безопасности и допустили аварию, этот факт дискредитировал бы аргументацию их представителей, будто бы забастовка – акция лояльных советских граждан во имя интересов законности.

По сути, ни одна из сторон конфликта не была настолько монолитна, как ее руководители хотели бы внушить другой стороне. Подавляющее большинство заключенных в шести бастующих лагерных отделениях поддерживало забастовку, но некоторые предпочли покинуть зону, чтобы не участвовать в ней. Каждый день лагерная администрация уговаривала заключенных, которые не поддерживали забастовку, покинуть зону. Забастовщики, не желая иметь в своих рядах несогласных, обычно позволяли этим людям уйти. Судя по мемуарам заключенных, у них имелось много причин не участвовать в забастовке. Угримов пишет: «На этот призыв отозвалось немало зэков, начальников производства, людей, держащихся прежде всего за свои теплые места, стукачей и просто шкурников и трусов. Может быть, и те, которые твердо были уверены, что все это – провокация со стороны лагерной администрации, которая обязательно кончится жестокими репрессиями; а также и те, которые не связаны были с товарищеским рабочим коллективом бригады»523. Итак, существовал целый ряд людей, которым было что терять при участии в забастовке, – привилегированные, начальники, осведомители и просто те, кто считал забастовку ошибочной. Угримов также выделил тех, кто не чувствовал солидарности с другими заключенными, потому что не работал бок о бок с ними. Несмотря на то что солидарность узников в общем выросла в особых лагерях из‑за повышенной концентрации определенных категорий заключенных и повышения шанса на выживание, контингент заключенных все еще делился на разные группы по национальности, роду занятий и позиции в лагерной иерархии. Подобные деления часто подрывали единство во время забастовки.

Даже среди заключенных, оставшихся в зоне, не все поддерживали забастовку. Оперативники МВД в Речлаге по-прежнему получали регулярные рапорты о забастовке от заключенных-осведомителей. Типичное донесение анонимного агента от 25 июля начиналось так: «Инициаторами событий во 2‑м лаготделении являются заключенные, прибывшие из Караганды. „Штабом“ саботажа является 41 барак, а главой саботажа – польский полковник Кендзерский»524. Подобные донесения позволяли лагерной администрации отслеживать ситуацию в лагере и выявлять зачинщиков. Их достоверность, очевидно, сомнительна, но сам факт того, что заключенные-агенты продолжали посылать донесения оперативному отделу во время забастовки, свидетельствует о том, что заключенные были далеки от полной солидарности.

Незаключенные со своей стороны тоже не были едины в своем противостоянии забастовке. Это и неудивительно, учитывая разнородность городского населения Воркуты. В городе жили тысячи служащих шахт и лагерей, существовавших за счет эксплуатации труда заключенных, но жили и тысячи бывших узников, бывших военнопленных и спецпоселенцев, которые некогда содержались за колючей проволокой. Из донесений осведомителей, написанных во время забастовки, несмотря на их проблематичную природу, видно, что отношение к забастовке варьировалось от резкого неприятия до полной поддержки525. Часто встречались эмоциональные высказывания против забастовки, даже среди групп, от которых можно было ожидать симпатии к заключенным. Один этнический немец-спецпоселенец, по словам осведомителя, сказал: «Пусть они даже неправильно осуждены, но устраивать забастовку – это недостойно советских людей, надо организаторов забастовок просто повесить». Другой бывший заключенный сказал: «Забастовка – преступление. Думаю, что с ними будет так же, как в свое время было с троцкистами: выведут всех на кирпичный [завод, место расстрелов в 1938 году] и расстреляют». Некоторые критиковали местную администрацию за мягкую реакцию на забастовку. Один инженер-спецпоселенец якобы сказал: «Большая вина в этом произошедшем на местном руководстве, которое не сумело вовремя и быстро локализовать появление недовольства и изъять зачинщиков»526. Некоторые явно опасались, что заключенные могут вырваться из зоны и напасть на незаключенных. Один бывший заключенный сказал: «В городе страшнее стало жить. Вдруг каторжане [sic] силой вырвутся из зоны и нападут на мирное население»527. Таким образом, многие бывшие узники высказывались резко против забастовки.

Но другие незаключенные демонстрировали явную симпатию к бастующим заключенным. Таков был общий вывод рапорта, подготовленного заместителем министра внутренних дел Коми АССР Николаем Ногиновым, одним из первых посторонних чиновников, прибывших в конце июля на место событий. Ногинов отметил, что «большинство жителей из числа бывших заключенных и спецконтингента к действиям лагерников относятся сочувственно». Один бывший заключенный с Западной Украины якобы сказал: «Собственно успехов нет, есть только небольшие послабления в вопросах быта. Но „хомут“ остается хомутом. Правда, во всем этом имеется выгода, видимо, выигрыш, заключающийся в том, что практически мы видим нашу силу в единении и вынужденность властей поступиться перед этим». Для этого бывшего узника забастовка была решающим событием, которое могло показать заключенным, чего они смогут добиться коллективными действиями. В поддержку заключенных особенно часто высказывались в городских районах с повышенной концентрацией бывших узников. Некоторые сотрудники местного управления МВД боялись, что жители одного района (Рудника) настолько озлоблены против солдат и офицеров охраны лагеря, часто их задиравших и провоцировавших драки, что могут воспользоваться забастовкой для сведения личных счетов528. Скорее всего, готовность незаключенных вынести забастовку за пределы зоны преувеличивалась, но все же видно, насколько забастовка усилила во всей Воркуте социальное напряжение, которое и раньше периодически прорывалось во вспышках насилия.

Другие незаключенные демонстрировали поддержку протеста, но не всегда в активной форме. По отчетам милиции, некоторые шахтеры указывали на то, что другие шахты уже закрылись, и призывали своих заключенных товарищей по работе бастовать. Другие сами пытались покинуть рабочие места из солидарности с забастовщиками, но городские власти запрещали подобное529. Впрочем, симпатия к забастовщикам редко переходила в активную поддержку. Многие незаключенные просто передавали сведения о ситуации на других шахтах и в других частях лагеря, и эта коммуникация способствовала распространению забастовки на другие лагерные отделения530. Другие компенсировали пьянством свободное время, образовавшееся у них из‑за простоя шахт и предприятий. Местные власти критиковали такое поведение, но следует с осторожностью приписывать ему политический смысл. В целом случаи активной поддержки среди незаключенных, похоже, бывали редки.

Общей реакцией незаключенных на забастовку была тревога. Воркута, как и другие города и поселки по всему Советскому Союзу, с весны 1953 года была охвачена неуверенностью в завтрашнем дне. Смерть Сталина, реформы Берии и его арест – все это глубоко влияло на жизнь обитателей Воркуты. Забастовка только усилила напряжение и неуверенность и сделала «нормальность» еще более призрачной. Несколько шахт фактически остановились, что означало потерю дохода для тысяч незаключенных. Она нарушила функционирование лагерей, чем еще сильнее подорвала гарантированную занятость работников Воркутлага и Речлага. Потенциально она даже ставила под вопрос статус бывших заключенных в городе: многие из них считали, что тоже пострадают от разгона забастовки. По докладу осведомителя, один амнистированный заключенный, служивший в плановом отделе, якобы сказал: «Только что стало легче, а тут каторжане [sic] не работают, делают только себе хуже, да и как бы на других не обрушилось (имея в виду амнистированных)»531. Хотя заключенные и незаключенные смотрели на забастовку с разных точек зрения, все они ощущали атмосферу неопределенности, охватившую Воркуту летом 1953 года.

Хотя абсолютного единства не наблюдалось, быстрое распространение забастовки по всему Речлагу показывает, насколько хорошо она была организована и скоординирована. В каждом отделении неформальное правительство заключенных координировало их действия, обменивалось информацией внутри лагерного отделения и высказывало требования. Фундаментом для лидерства в среде заключенных служили подпольные националистические организации, чье влияние в послевоенном ГУЛАГе все возрастало. Такие организации, обычно созданные по национальному признаку в послевоенный период, тайно действовали во многих лагерях, помогая заключенным выживать и защищая от врагов: жестоких лагерных служащих, заключенных-осведомителей, преступных группировок и других националистических организаций. В Речлаге такие структуры существовали давно, хотя редко выступали координаторами открытого массового сопротивления. В контексте экстраординарных событий лета 1953 года руководители этих организаций выступили во главе забастовки. Участник забастовки Йозеф Шолмер вспоминал: «Конечно, забастовка стала возможной только потому, что уже существовали подпольные группы сопротивления. <…> Они предоставляли кадры и необходимый технический фундамент для наступательных действий всякого рода <…>. На протест работал тщательно выстроенный механизм, и можно было положиться на его бесперебойную работу»532. Хотя организациям заключенных пришлось спешно адаптироваться к управлению забастовками, их опорная конструкция существовала уже не первый год.

Многие черты этих организаций остались неизменными вопреки новым условиям, в которых они теперь действовали. Руководство на протяжении всей забастовки по-прежнему соблюдало конспирацию и секретность. Многие участники не знали, кто на самом деле руководит забастовкой. Например, Александр Угримов признается в своих мемуарах, что в начале восстания имел лишь смутное представление о том, кто стоит во главе протестной акции. Он утверждал: «Наших руководителей я так никогда всех и не увидел. Говорили, что в центр входили представители различных национальностей, что главным был какой-то полковник-поляк из того этапа [из Песчанлага]»533. Подпольные руководители не обращались к заключенным напрямую, а назначили связных, которые распространяли их приказы по всему лагерному отделению534. Но было одно важное отличие от работы комитетов, о которых говорилось в цитате выше: руководство забастовкой не состояло из представителей одной национальности, а обычно инкорпорировало участников разных национальных организаций. Так подпольные организации взаимопомощи адаптировались к новым условиям.

По мере развития забастовки комитетам становилось все труднее балансировать приоритеты: во-первых, советоваться и принимать решения о том, как должна развиваться забастовка; во-вторых, доводить решения до массы заключенных и убеждать их следовать этим решениям; в-третьих, соблюдать секретность среди лидеров подпольных организаций, чтобы лагерная администрация не узнала о них слишком многого. Эти приоритеты вступили между собой в конфликт, особенно с тех пор, как заключенные начали активные переговоры с начальством. Если бы реальные руководители забастовки вступили в переговоры, они бы раскрыли себя и свои подпольные организации, строившиеся годами. В некоторых случаях забастовщики были готовы взять на себя этот риск. Например, в 10‑м лагерном отделении одного из важных «подпольных» лидеров забастовки Эдуарда Буцу убедили раскрыть себя в качестве лидера забастовки и представлять заключенных на переговорах535. Но чаще для представительства на переговорах назначали отдельный «официальный» стачечный комитет. Эти комитеты обычно составлялись из лиц, готовых демонстрировать полную лояльность советской системе, а не из более радикальных заключенных-националистов. Например, в 3‑м лагерном отделении стачечный комитет возглавлял В. Д. Колесников, бывший офицер госбезопасности, осужденный весной 1953 года и просидевший в лагере до начала забастовки только двадцать семь дней. Заключенные считали его бывшим полковником ВВС, и благодаря своей репутации он был избран в главы стачечного комитета вопреки собственным возражениям536. Колесников вел переговоры с властями, а истинные лидеры забастовки оставались в подполье.

Подобная стратегия отражала прагматизм лидеров забастовки. «Официальный» комитет позволял националистическим организациям соблюдать некоторую степень секретности. Но в такой стратегии существовали свои риски. Назначая умеренных по взглядам заключенных в «официальный» комитет, подпольные руководители создавали среди узников альтернативный центр власти. Со временем между двумя комитетами нарастал конфликт. Историк Владимир Козлов точно описал управление заключенными как «двоецентрие»537. Вообще говоря, подпольные лидеры обычно подталкивали забастовку в более радикальную сторону, тогда как официальные стачечные комитеты были умереннее и уступчивее. Такая ситуация отражала не только сложность организаций заключенных, но и разнообразие взглядов в их среде.

«Официальные» стачечные комитеты заключенных были созданы в основном в последние дни июля, когда с заключенными начали встречаться представители Москвы. Хотя заключенные настойчиво требовали, чтобы в Воркуту на переговоры с ними приехал член ЦК, к ним прислали группу, состоявшую в основном из сотрудников МВД. Так называемую московскую комиссию возглавлял генерал армии Иван Иванович Масленников, долгое время занимавший должность заместителя министра внутренних дел СССР. Из двенадцати членов комиссии восемь были сравнительно высокопоставленными служащими МВД СССР, в частности начальник Тюремного управления МВД М. В. Кузнецов, ранее возглавлявший комиссию, которая встречалась с заключенными во время стачки в Горлаге. Другими членами комиссии были представитель Прокуратуры СССР М. Д. Самохин, замминистра внутренних дел Коми АССР Ногинов, начальник Речлага Деревянко и командир местного подразделения военизированной охраны Миронов538. Хотя в комиссии присутствовал один представитель Прокуратуры СССР (органа, предназначенного в первую очередь для контроля над соблюдением законности), она состояла в подавляющем большинстве из чиновников МВД и ГУЛАГа. Этот факт означал, что ее создали не для серьезного расследования жалоб заключенных, а для того, чтобы быстро и решительно покончить с забастовкой.

В течение двух дней 29–30 июля, когда эта комиссия встречалась с заключенными, в каждом отделении разыгрывался примерно один и тот же сценарий. Масленников и члены комиссии входили в зону и просили заключенных высказать свои жалобы. После того как заключенные собирались на открытом пространстве, комиссия зачитывала им подготовленную речь. Она объявляла, что прислана из Москвы и ей «поручено разобраться на месте со сложившейся обстановкой и решить все вопросы, затрагиваемые заключенными Речного лагеря». Затем комиссия предлагала заключенным немедленно вернуться к работе и «прекратить саботаж», чтобы их требования смогли удовлетворить в надлежащее время. В речи вновь перечислялись уступки, уже сделанные заключенным, и добавлялись еще три, ожидавшие утверждения в Москве: убрать решетки с окон бараков, оставлять бараки открытыми на ночь и распространить зачеты рабочих дней на заключенных Речлага. Заключенным предлагали вернуться к работе на следующий день, иначе комиссия не сможет решить интересующие их вопросы. Затем предводителям забастовки давали возможность обратиться к комиссии539.

Деятельность московской комиссии позволяет сделать ряд наблюдений. Прежде всего, удивительна тональность ее речи в адрес заключенных. Хотя Масленников ясно говорил, что забастовка считается «саботажем» и потому незаконна, его речь была в целом примирительной540. Вновь первым шагом в диалоге с заключенными было предложение небольших улучшений лагерного режима в виде уступок. Эта манера была совсем непохожа на то, как власти ГУЛАГа реагировали на акты сопротивления заключенных при жизни Сталина. С другой стороны, видно, что эта комиссия имела весьма ограниченные полномочия в переговорах с заключенными. Хотя ей поручили выслушать требования и жалобы заключенных, она была уполномочена лишь предложить список уступок, привезенный из Москвы. Кроме того, реальных переговоров и не было. Предложив уступки и выслушав жалобы заключенных, комиссия затем выдвигала каждому отделению ультиматум: начиная с 31 июля вернуться к работе, или с забастовкой будет покончено силой.

Получив наконец возможность высказаться перед чиновниками из Москвы, представители «официальных» стачечных комитетов каждого лагерного отделения обратились к комиссии. В архивах ГУЛАГа и в мемуарах участников забастовки сохранилось небольшое количество речей, где прослеживается ряд важных тем. В частности, периодически повторялся тезис, что большинство заключенных вовсе не «враги народа», не преступники, упорно сопротивлявшиеся партийной и государственной власти. Представители заключенных всеми способами старались доказать, какие они лояльные советские граждане. Владимир Левандо, участник группы песчанлаговцев, начавших забастовку во 2‑м лагерном отделении, сказал Масленникову: «Большинство из нас являются ровесниками Советской власти или лицами, десятилетия <…> живущими при Советской власти, руководимой нашей могучей Коммунистической партией». Левандо и другие руководители протеста всячески уверяли, что большинство заключенных – продукты советской системы, просто ставшие жертвами обстоятельств во время Второй мировой войны. Поэтому: «Среди нас почти нет лиц, которые были бы подвержены репрессиям советскими органами до Великой Отечественной войны, и только война явилась причиной наших заключений»541. Предводители забастовки последовательно изображали ее как акцию лояльных советских граждан.

Заключенные в своих обращениях также уделяли, как правило, основное внимание проблеме законности. Анатолий Мусаевич Князев, другой руководитель забастовки во 2‑м лагерном отделении, пространно перечислял множество нарушений закона охранниками и служащими Речлага при Деревянко. Сюда входило намеренно жестокое обращение с больными и увечными заключенными, махинации с бухгалтерией и варварское беспричинное избиение заключенных542. Таким образом, некоторые предводители заключенных упирали на противозаконное обращение с узниками лагеря. Другие, подобно Левандо, подчеркивали несправедливость осуждения некоторых заключенных. Тем самым Левандо старался привлечь внимание не к местной коррупции, а к систематическому злоупотреблению властью и извращению советской законности органами МВД и МГБ543. Видимо, самое общее обвинение системы содержалось в письменном заявлении, приписанном «заключенным 10‑го лагерного отделения». Авторы этого документа утверждали, что вся система мест лишения свободы ущербна и коррумпирована. Они требовали освободить из лагерей всех «политических заключенных», позволить иностранцам вернуться домой и гарантировать, что никто из забастовщиков не будет наказан544. В целом авторы речей и заявлений стремились легитимизировать забастовку как законный протест против различных противозаконных практик местных властей и центральных правоохранительных органов.

Представители заключенных, говоря от их имени, не стеснялись выдвигать обвинения против конкретных людей. Деревянко оказался главным местным злодеем, ответственным за то, что разрешал и поощрял издевательства над заключенными. Согласно некоторым обращениям, противозаконные практики в лагере были одобрены им, зачастую без ведома московского руководства. Таким образом, некоторые лидеры забастовки применяли проверенный временем советский риторический прием, возможно еще дореволюционного происхождения: призыв к могущественной и непогрешимой высшей силе (партии) вмешаться и наказать коррумпированных местных чиновников545. Но другие лидеры утверждали, будто начальник Речлага действовал не один, а служил лишь местным представителем более высокопоставленного злодея – недавно арестованного Лаврентия Берии. В речах, воспроизводивших выражения советской прессы, Берию называли «агентом мирового империализма, авантюристом, карьеристом-палачом»546. Помимо того, что Берия был законной мишенью гнева заключенных, он явно служил и удобным козлом отпущения, поскольку публично обвинялся в ряде преступлений против Советского государства. Привязывая свои местные проблемы к падению Берии, представители заключенных старались вписать свой протест в более широкий советский дискурс. Князев зашел в своей речи дальше всего, противопоставив преступления Берии достойному руководству Сталина547. По сути, риторическая стратегия заключенных была примерно такая же, что и у многих простых советских граждан, которые летом 1953 года писали письма руководителям, воспроизводя язык «Правды» и связывая Берию с теми несправедливостями, от которых лично пострадали548.

Это указывает на самый, наверное, удивительный аспект восстания (как и предшествовавшего ему восстания в Горлаге и последующего в Степлаге): представители заключенных в общении с местными и центральными властями по большей части «разговаривали по-большевистски»549. Лидеры заключенных описывали свою забастовку на удивительно советском языке и изображали себя лояльными советскими гражданами, а не изгоями. Это кажется странным в свете того факта, что большинство узников Речлага происходили из западных приграничных областей Советского Союза. Многие из них сформировались вне советской системы и потому лишь недавно научились «разговаривать по-большевистски». Некоторые даже участвовали в партизанской войне против советских войск во время Второй мировой войны и в первые послевоенные годы, чтобы не допустить советизации своей родины. Возможны разные толкования этих изъявлений лояльности заключенными и усвоения ими советского языка и риторических приемов. Один подход – принять этот дискурс за чистую монету и счесть язык заключенных доказательством их полной советизации550. Другой подход – противоположный: истолковать демонстрации лояльности как чисто прагматическое усвоение советского дискурса с целью замаскировать глубоко антисоветские мотивы551. Стивен Барнс в своем анализе восстания в Степлаге в 1954 году отверг обе эти позиции и предложил более нюансированную альтернативу. Многие сидевшие в лагерях ветераны Красной армии были ревностно лояльны советской системе и настроены на исправление ее пороков; их изъявления лояльности были искренними552. Но что касается бывших повстанцев-националистов, их «разговоры по-большевистски» лишь демонстрировали то, что во время заключения в ГУЛАГе они научились принятой в СССР манере публичной речи. По словам Барнса, «они начали петь с голоса» советского дискурса, но неискренне, и инструментализировали его553. Таким образом, в этих речах использовался мощный и гибкий дискурс, позволявший высказывать лояльность системе, в то же время критикуя действия отдельных чиновников вроде Деревянко и Берии.

Выслушав жалобы и требования заключенных, московская комиссия быстро принялась за ликвидацию забастовки. 30 июля министр внутренних дел Круглов утвердил план, составленный членами комиссии Масленниковым и Кузнецовым554. На следующее утро, 31 июля, в 10:00 комиссия начала действия по прекращению забастовки там, где она началась, – во 2‑м лагерном отделении. Через репродукторы на караульных вышках вокруг зоны объявили ультиматум заключенным с требованием вернуться к работе555. Угримов отметил, что пулеметы, установленные на вышках, ранее частично скрытые, теперь демонстрировались открыто. Этот шаг можно считать первым решительным ультиматумом со стороны властей, и, столкнувшись с ним, комитет заключенных решил сотрудничать. Связные разнесли по всей зоне приказ сдаться, чтобы не допустить кровопролития556. Затем узники 2‑го лагерного отделения добровольно покинули зону. Снаружи их поделили на группы по сто человек и повели под конвоем в тундру. По плану, утвержденному Кругловым, зачинщиков забастовки отделили и увели куда-то в другое место. Остальных заключенных вернули в зону, разделили на трудовые бригады и отправили на работу557. Итак, первые, кто вышел на забастовку, первыми ее и закончили.

Забастовка охватила лагерь из‑за нерешительности местных, республиканских и центральных властей, но, когда они взялись за дело решительно, она быстро прекратилась. По Речлагу быстро разлетелась весть о прекращении забастовки во 2‑м лагерном отделении. По словам Шолмера, московская комиссия объявила, что во 2‑м отделении забастовка закончилась, чтобы побудить остальных тоже сдаться. Хотя вначале заключенные не поверили этим заявлениям, их убедил вид наполненных углем вагонов, проезжавших мимо их отделений558. В следующие два дня заключенные в 3‑м, 4‑м и 13‑м отделениях вернулись к работе по собственному решению559. В этих трех отделениях предполагаемых зачинщиков арестовали по дороге к месту работы. В 16‑м отделении заключенные тоже вернулись к работе и, кажется, выдали лидеров забастовки властям560. Почти во всех остальных случаях забастовка окончилась мирно: заключенные решили, что лучше возобновить работу, чем рисковать силовым столкновением с властями.

Но в 10‑м лагерном отделении события пошли иначе и имели трагические последствия. 1 августа московская комиссия начала там действовать так же, как днем раньше во 2‑м отделении: объявила заключенным ультиматум и открыла ворота лагеря, чтобы те могли выйти. Но в отличие от 2‑го отделения стачечный комитет приказал заключенным оставаться в лагере. Ультиматум вскоре повторили через репродукторы, но безрезультатно. С этого момента в лагерной зоне начался хаос. Некоторые узники попытались покинуть зону и закончить забастовку, но их остановила большая толпа из примерно 350–400 заключенных, которые были твердо намерены сопротивляться и образовали живую стену561. В зону послали пятьдесят невооруженных охранников на помощь тем, кто хотел уйти, но масса заключенных оттеснила их. Затем открыли главные ворота, и в зону въехала пожарная машина, чтобы разогнать забастовщиков брандспойтами. Но бригаду пожарных тоже оттеснили. Тогда власти решили открыть по заключенным огонь, и применение оружия положило конец забастовке562. По официальным подсчетам, были убиты 42 заключенных и ранены 135, из которых по меньшей мере 11 впоследствии умерли от ран563. Подавляющее большинство убитых были выходцами из Украины и из балтийских стран, из чего следует их важная роль в забастовке564. Кровавая расправа над заключенными в 10‑м лагерном отделении завершила забастовку в Речлаге.

Непонятно, почему протест в 10‑м отделении окончился расстрелом, тогда как в остальных пяти бастовавших отделениях все уладилось без особого насилия. Лагерное начальство действовало во всех отделениях одинаково и старалось как можно точнее следовать подготовленному сценарию, где применение силы рассматривалось как последнее средство. Почему заключенные в 10‑м отделении решили продолжать забастовку вопреки предъявленным ультиматумам? Может быть, лидеры не верили, что в других местах забастовка уже окончилась. Они не могли получить независимые подтверждения того, что в других отделениях лагеря забастовка окончилась накануне. Возможно, они подозревали, что московская комиссия лжет им, будто другие заключенные вернулись к работе. Но, видимо, важнее было то, что большинство «подпольных» лидеров 10‑го отделения ранее решили выступить официальными представителями заключенных вместо того, чтобы остаться в тени. Вероятно, из‑за этого своего решения лидеры были менее склонны к уступкам: после того как они уже обнаружили себя в качестве руководителей подпольных националистических организаций заключенных, не было надежды, что эти организации после окончания забастовки смогут «выжить, чтобы вступить в схватку потом». Раскрыв личности своих лидеров, заключенные существенно подняли ставки забастовки. Поэтому при угрозе они решили не возвращаться к работе добровольно. Конечно, я не хочу сказать, что лидеры забастовки в 10‑м отделении были как-то ответственны за гибель своих товарищей. Если бы у московской комиссии было желание отложить или отменить стрельбу по заключенным, забастовка могла и не завершиться кровавой расправой.

После усмирения всех отделений Деревянко принял меры по изоляции тех, в ком подозревали лидеров забастовки. Двадцать девять заключенных, идентифицированных как организаторы забастовки, были заключены в тюрьму особого режима в Воркуте в ожидании суда565. Как минимум четырнадцать из них были осуждены по статьям 58-14 и 58-11 Уголовного кодекса РСФСР и получили сроки от десяти до двадцати пяти лет566. Помимо небольшой группы организаторов, значительно большее количество «активных участников» также были дополнительно наказаны и изолированы. Двести восемьдесят заключенных перевели на год в тюрьмы особого режима вне Воркуты. Почти девятьсот других заключенных перевели в новые отделения Речлага, где содержали в условиях усиленной изоляции от остального лагерного контингента. Из примерно 15 600 участников забастовки чуть больше 90% вернулись к своему прежнему статусу567. Гулаговское начальство, несомненно, вынесло из забастовки важный урок: перевод большой группы «смутьянов» в другой лагерь, как в случае песчанлаговцев, только способствует распространению беспорядков.

Конец забастовки не означал окончания кризиса в Воркуте. Хотя московская комиссия в своем рапорте хвалилась, будто Речлаг к началу августа вернулся к обычной жизни, среди заключенных продолжались беспорядки меньшего масштаба568. Министр угольной промышленности Засядько в письме председателю Совмина Маленкову от 21 января 1954 года жаловался: «Не прекращаются массовые случаи преждевременного выхода из шахт, прямых отказов от выполнения работ, а также скрытого сопротивления и саботажа со стороны спецконтингентов»569. Высокопоставленные чиновники министерств, боровшихся за контроль над Воркутой, и их местные воркутинские представители продолжали обмениваться письменными обвинениями, сваливая друг на друга ответственность за непрерывное падение трудовой дисциплины570. Забастовка только усилила конфликты внутри МВД, поскольку центральные и местные начальники старались снять с себя вину за непрекращавшееся сопротивление заключенных. Например, на совещании начальников особлагов в Москве в марте 1954 года Деревянко заявил, будто беспорядки не прекращаются из‑за того, что обещания московской комиссии от июля 1953 года не выполнены571. Комиссия в своем рапорте резко критиковала начальника Речлага, и теперь ему представился шанс свести счеты. Продолжавшиеся беспорядки среди заключенных и постоянные взаимные обвинения ясно показывают, что два главных фактора, обусловившие забастовку, – завышенные ожидания заключенных и дисфункция администрации – действовали и после нее.

Хотя в 1954 году было кое-что сделано для распутывания воркутинского клубка противоречий между министерствами, этого было недостаточно. В 1954 году прошла новая структурная реформа ГУЛАГа, частично отменившая многие экспериментальные реформы Берии. 21 января 1954 года Совмин вернул все лагеря и колонии из ведения Минюста в МВД. Теперь Речлаг и Воркутлаг снова подчинялись одному министерству572. Новые реформы пошли даже дальше: особые лагеря полностью ликвидировались, и потому 26 мая МВД приказало расформировать Речлаг и слить его с Воркутлагом. Деревянко был снят с должности, а начальник Воркутлага Прокопьев получил под свое управление весь лагерный комплекс, снова объединенный573. Бериевское решение от марта 1953 года – отделить экономические функции ГУЛАГа от пенитенциарных – в течение 1954 года тоже было пересмотрено, и многие гулаговские производства вернулись из-под управления гражданских министерств обратно в МВД574. Но вернулись не все. КВУ остался в подчинении МУП, а Воркутлаг – в подчинении МВД. Поэтому система договорного труда осталась без изменений575. Не совсем понятно, почему МУП сохранило контроль над шахтами; вероятно, потому, что уже существовали планы перевести КВУ и Печорский угольный бассейн на преимущественно вольнонаемный труд. Но конкретные меры в рамках этой реформы начали предпринимать только в 1955 году, а пока Воркута застряла между двумя хозяевами.

Местному начальству шахт и лагерей забастовка преподала важный урок. Отделение шахт от лагерей сделало одних чиновников полностью ответственными за производственный аспект жизни заключенных, а других – за пенитенциарный. Но забастовка показала, что эти аспекты тесно переплетены и нарушения в одном неизбежно означают нарушения в другом. К лету 1954 года служащие КВУ и Воркутлага были наконец готовы работать сообща, насколько позволяла аппаратная борьба, продолжавшаяся в Москве. Важной предпосылкой этого сотрудничества стала первая в пятидесятых годах крупная внутренняя реорганизация лагерной системы. 10 июля 1954 года Совет Министров СССР утвердил «Положение об исправительно-трудовых лагерях и колониях Министерства внутренних дел СССР». Оно содержало обширный, полный набор правил для руководства многими сторонами жизни лагерей, от медицинского обслуживания до организации труда и политико-просветительской работы среди заключенных576. Помимо прочего, это новое положение было направлено на рационализацию режима содержания заключенных. Новые правила дифференцировали три разных режима содержания: строгий, общий и облегченный. Их разработали с целью изолировать и наказать действительно опасных и нераскаявшихся преступников и вознаградить тех, кто не представлял угрозы и был на пути к реабилитации577. Именно в этих правилах начальники лагерей и директора шахт нашли способы сотрудничать к общей выгоде.

Облегченный режим, предназначавшийся для тех заключенных, которые отбыли по крайней мере треть своего срока, строго соблюдали лагерные правила и усердно трудились, заключал в себе интригующие возможности как для уменьшения беспорядков среди заключенных, так и для улучшения производительности. Заключенные в таких лагерях охранялись не так строго и пользовались разными благами, которые раньше не были им доступны, например могли проводить выходные вне лагеря. Облегченный режим был особенно привлекателен для воркутинского начальства благодаря двум своим аспектам. Во-первых, он отменил многие действовавшие ограничения для бесконвойных заключенных: в частности, им стали выдавать пропуска для выхода из зоны без конвоя. «Положение» также вернуло возможность давать заключенным разрешение жить вне лагерной зоны. Хотя в истории ГУЛАГа было обычным делом переводить заключенных в разряд зазонников, с 1947 года эта льгота была запрещена578. Теперь же заключенным, «доказавшим своим поведением и отношением к труду, что они не нуждаются в дальнейшем содержании под стражей», разрешалось жить вне зоны до конца срока. Разрешение жить вне зоны прямо называлось в «Положении» широко применимой «мерой поощрения» за труд, тогда как до 1947 года это была неформальная практика, применявшаяся там, где зон не было, или в виде привилегии для отдельных заключенных. Кроме того, зазонникам теперь разрешалось выписывать к себе семьи и жить с ними. Им полагалось платить по полной ставке, в большинстве случаев наравне с незаключенными работниками. Хотя они должны были «регулярно» являться к лагерному начальству для «регистрации», им могли давать временные отпуска с мест жительства579. Во многих важных отношениях их статус был примерно таким же, как у «колонистов» начала тридцатых годов.

Предоставление заключенным права свободно выходить из зоны или жить вне ее устраивало и Воркутлаг, и КВУ. Оно давало выгоды обеим сторонам, не заставляя их делиться властью или возлагать на себя новую ответственность. Бесконвойные заключенные и зазонники меньше потребляли ограниченных ресурсов лагеря, чем жившие внутри зоны. Ни тех ни других не требовалось доставлять на работу под конвоем, что было очень выгодно лагерным отделениям, страдавшим от жестокого дефицита охранников с конца сороковых годов. К 1953–1955 годам дефицит стал таким жестоким, что каждый день сотни заключенных не могли работать в шахтах лишь потому, что не хватало охранников для их конвоирования на место работы и обратно580. Зазонники также не питались в лагерных столовых, а покупали себе еду за свой счет. Они жили вне лагеря, чем облегчали хроническую переполненность лагерных бараков и позволяли лагерному начальству хвастаться в годовых отчетах, будто жилищные условия заключенных улучшаются. Но, видимо, важнее всего то, что заключенные, жившие вне зоны или имевшие пропуска для свободного перемещения, с гораздо меньшей вероятностью могли участвовать в организованных актах массового сопротивления и тем самым предотвращали новую забастовку заключенных. Все перечисленное не требовало фундаментальной перемены в отношениях между Воркутлагом и КВУ и могло быть достигнуто без существенных уступок полномочий или принятия на себя дополнительной ответственности за добычу угля.

Управляющие шахтами, со своей стороны, восприняли наделение заключенных пропусками или правом жить вне зоны как способ усилить контроль над своей рабочей силой – а именно его Засядько добивался с 1953 года. Бесконвойные уже не зависели от того, хватает ли охранников для их конвоирования: они сами добирались до шахт. Зазонники могли жить в тех же поселках, что и незаключенные, и пользоваться уже имевшимся общественным транспортом. Таким образом, производственники пришли к выводу, что, если наделить заключенных привилегией свободно перемещаться или жить вне зоны, они будут регулярнее приходить на работу. Предполагалось, что в шахтах такие заключенные, скорее всего, будут работать производительнее, поскольку будут получать почти такую же зарплату, что и незаключенные581. Как и лагерное начальство, производственники тоже считали, что заключенные, наделенные этими привилегиями, вряд ли станут бунтовать, и это поможет укрепить трудовую дисциплину. Таким образом, производственники тоже увидели здесь шанс обратить вспять тенденцию к падению производительности труда в шахтах и предотвратить очередную забастовку заключенных.

В 1954 году администрация Воркутлага, не теряя времени, принялась раздавать пропуска и разрешения жить вне зоны. На первых порах гораздо чаще выдавали пропуска. Олег Боровский, узник Речлага с 1949 года, в 1954 году получил пропуск, чтобы изготовить рентгеновский аппарат в другом лагерном отделении. Летом 1954 года он впервые вышел из лагерной зоны один и без конвоя. Он очень эмоционально описывает свои впечатления:

Ему позволили находиться вне лагеря каждый день с 6 утра до полуночи. Хотя официально Боровскому разрешалось перемещаться только между 1‑м и 10‑м лаготделениями, он пользовался этим обстоятельством, чтобы вести более или менее совместную жизнь со своей женой Мирой, бывшей заключенной, которая жила в Воркуте. Но однажды офицер из лагерной администрации заметил, как он садится на поезд ехать к жене, и аннулировал его пропуск583. На 1 января 1955 года был уже 7781 бесконвойный заключенный – больше 10% контингента584. Таким образом, на первых порах спор между Воркутлагом и КВУ за труд заключенных решался путем выдачи узникам пропусков.

Численность зазонников вначале была весьма небольшой, но вскоре намного превысила численность бесконвойных. 7 августа, меньше чем через месяц после того, как «Положение» вступило в силу, начальник Воркутлага Прокопьев утвердил первый список из 45 заключенных для вывода из зоны. Его приказ, включая список заключенных, был оглашен по лагерному радио Воркутлага, так, чтобы новые зазонники послужили примером того, к чему стремиться остальным узникам585. На стол Прокопьеву ложились все новые списки заключенных, получающих право на выход из зоны, и во второй половине 1954 года их количество быстро возрастало. На 1 января 1955 года в Воркуте было уже 2102 зазонника (таблица 4)586. В 1955 году количество зазонников росло еще быстрее. С января по август около 7 тысяч заключенных получили разрешение жить за пределами колючей проволоки. Как видно из таблицы 5, помесячная численность сильно варьировалась, от минимума в 379 человек в марте до максимума в 2646 человек в апреле. Теперь лагерная администрация выдавала заключенным в среднем 10–30 разрешений в день жить вне зоны. Абсолютная и относительная численность зазонников достигла максимума в марте 1956 года, когда вне зоны жили больше 13 тысяч заключенных – почти треть всего контингента Воркутлага. Хотя фактическое число зазонников в течение 1956 года снижалось благодаря массовым освобождениям, их было еще много в середине 1957 года: вне зоны жили больше 6 тысяч человек, немного более 13% лагерного контингента. К 1960 году эта практика почти сошла на нет: вне зоны жили только 320 человек, около 2% контингента заключенных.

Росла доля зазонников, росли и утвержденные списки заключенных. Например, 10 ноября 1955 года одновременно получили разрешения жить вне зоны 750 заключенных из 10‑го лагерного отделения587. Есть убедительные свидетельства того, что к 1955 году жить вне зоны разрешали вовсе не в соответствии с «Положением» 1954 года, то есть не в виде привилегии для горстки заключенных, демонстрировавших хорошее поведение. Когда одновременно выдают разрешения сотням узников, решения не могли быть основаны на тщательном изучении каждого личного дела. В действительности разрешения выдавались по другим причинам. Иногда отдельные узники просили и получали разрешения на том основании, что они хотели жить с членами своих семей, ранее уже приехавшими в Воркуту588. Но чаще всего заключенных наделяли этой привилегией по инициативе шахт и других предприятий, которые Воркутлаг снабжал рабочей силой по договорам. Во многих длинных списках заключенных, поданных на утверждение начальнику Воркутлага Прокопьеву, единственной характеристикой каждого заключенного служила его профессия589. Заключенных включали в списки зазонников не потому, что они хорошо себя вели или отбыли по меньшей мере треть своего срока, а благодаря их квалификации и экономической значимости для шахт и заводов, где они работали. В некоторых случаях выпускали из зоны целые бригады по запросам шахт и предприятий, к которым те были приписаны. В других случаях выводили из зоны целые лагерные отделения (как правило, приписанные к шахтам)590. Понятно, что лагерное начальство и руководство предприятий считали, что выпускать из зоны тысячи заключенных выгодно обеим сторонам, и таким образом развивали сотрудничество друг с другом в разгар аппаратной борьбы между МУП и МВД591.

Таблица 4. Абсолютная и относительная численность зазонников в Воркутлаге в 1955–1960 годах (избранные даты)

Источники: ГУРК НАРК 2. Ф. 1875. Оп. 1. Д. 176. Л. 57; ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1307. Оп. 1. Д. 520. Л. 1; Д. 531. Л. 3; Д. 539. Л. 9; Д. 75. Л. 25; Д. 543. Л. 1; ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 32. Д. 6566. Л. 6–7.

Таблица 5. Численность заключенных, получивших статус зазонников в Воркутлаге, январь–август 1956 года

Источник: ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1307. Оп. 1. Д. 531. Л. 40.

Тот факт, что местные власти обходят правила, был отлично известен прокуратуре Коми АССР, чьи представители доносили о грубых нарушениях официальной политики. Некоторые зазонники еще не отбыли необходимую треть срока, а другие были осуждены по статьям, исключавшим вывод из зоны592. В сентябре 1956 года в одном отделении Воркутлага больше 40% зазонников не имели законного права на эту привилегию593. Служащие прокуратуры прекрасно знали, что разрешения дают не в награду за хорошее поведение, а ради улучшения экономических показателей тех производств, которые Воркутлаг снабжал рабочей силой. В одном рапорте говорилось: «Администрация лагерей переводит значительное количество заключенных <…> проживать вне зон ИТЛ не в качестве меры поощрения, а по мотивам производственной необходимости»594. Но прокурорская критика, похоже, мало что меняла, потому что в результате этих замечаний почти никого из заключенных не возвращали в зону595. В Воркутлаге продолжали беспрепятственно наделять статусом зазонников большие группы заключенных, несомненно, с молчаливого разрешения МВД СССР596.

Вывод из зоны десятков тысяч заключенных был удобен для КВУ и Воркутлага тем, что предотвращал конфликты из‑за труда узников. С любой практической стороны эта мера восстанавливала власть начальства шахт над их рабочими, но и позволяла начальству лагерных отделений сохранять власть над заключенными, которые все еще жили в зонах. Таким образом, местные власти нашли способ смягчить административный кризис, разгоревшийся после смерти Сталина, по крайней мере в одном важном аспекте. Но это решение не слишком помогло скорректировать завышенные ожидания заключенных. Непрерывный поток заключенных, переселявшихся из лагерей в окрестные поселки, кажется, породил среди узников всеобщее ожидание, что им всем разрешат жить вне зоны. Заключенные вроде Михаила Байтальского, который месяцами ждал статуса зазонника даже после того, как его жена уже приехала в Воркуту, конечно, были недовольны отсутствием логики в этом процессе597. Когда в июле 1955 года в 5‑м и 15‑м лаготделениях вспыхнула короткая забастовка заключенных, на этот раз насчитывавшая около 1200 участников и продолжавшаяся меньше недели, одним из главных требований было разрешить всем «контрреволюционерам» жить вне зоны598. Вопреки надеждам администраторов лагерей и шахт, новые улучшения и поощрения только усиливали недовольство заключенных.

К 1956 году стало ясно, что практика выдачи пропусков и разрешений жить вне зоны вышла далеко за пределы временной меры. Это станет очевидным, если обратиться к самой острой проблеме, порожденной выпуском из зоны сотен, а затем тысяч заключенных: вопросу их проживания. Согласно «Положению» 1954 года, за предоставление жилья вне зоны этим заключенным отвечал Воркутлаг. Но Воркута и окрестные шахтерские поселки страдали от отчаянного дефицита жилья, царившего в этом регионе с тридцатых годов599. Стремительный рост численности зазонников слишком перегружал и без того недостаточный фонд жилплощади, так что служащим лагерей и шахт едва удавалось выискивать им места для размещения. Иногда заключенные сами должны были искать себе съемные комнаты600. В других случаях лагерному начальству удавалось договориться с окрестными поселками о выделении жилья заключенным601. Но обеспечение их жилплощадью порой становилось такой проблемой, что лагерная администрация аннулировала разрешения жить вне зоны, поскольку жить там было попросту негде602.

Производственники вскоре стали изобретать импровизированные решения по обеспечению жильем тех, кого они хотели перевести из лагеря. Одна из их стратегий заключалась в выделении потенциальным зазонникам земли, стройматериалов и времени, чтобы они сами строили себе дома. После завершения строительства начальство лагеря или шахты просило разрешения жить в нем заключенным, работавшим на стройке603. Но этот метод не мог широко применяться из‑за дефицита стройматериалов. В конечном счете единственным способом разместить тысячи заключенных, отпущенных из зоны, являлось искусственное передвижение границы самой зоны. Забор и колючую проволоку, ограждавшие территорию лагеря, просто переставляли, и бараки, ранее находившиеся внутри зоны, теперь оказывались вне ее. Как отметил один служащий прокуратуры Воркутлага, «заключенные, проживающие за зоной, размещены в основном в тех же бараках, в которых они проживали до вывода, только теперь эти бараки выгорожены за зону»604. Передвижение границ зоны для превращения лагерных строений в гражданские практиковали как минимум с начала сороковых годов, и большинство жилых домов в городе Воркуте представляли собой бывшие лагерные бараки. Но в данном случае заключенные продолжали жить в тех же самых бараках, только теперь они больше не находились в лагере и назывались «общежитиями».

Ил. 8. Бывшая заключенная Анна Шишко (Anna Szyszko) в тундре рядом с лагерной зоной, около 1955–1957 годов. Публикуется с разрешения Фонда центра KARTA (KARTA Center Foundation), Варшава

Именно здесь мы видим, как импровизированные решения руководителей лагерей и шахт трансформировались в нечто большее, чем экстренные меры по стабилизации поставок рабочей силы. К 1956–1957 годам стратегия Воркутлага и КВУ – позволять заключенным жить вне зоны – стала частью процесса превращения пространств лагерного комплекса в районы моногорода. Колючая проволока отступала, и целые лагерные отделения переходили во «внешний мир», из лагеря в город. Уже не заключенных перемещали из зоны, а сжималась сама зона. Благодаря подобной импровизации в поиске путей решения конфликта и устранения недовольства заключенных, КВУ и Воркутлаг вышли за пределы сиюминутных трудовых вопросов и встали перед долгосрочной задачей преобразования лагерного комплекса в город. Широкое распространение зазонников трансформировало ландшафт Воркуты (ил. 8).

Практика выдачи тысячам заключенных разрешений жить вне зоны также оказала глубокое влияние на их статус и идентичность. Было по-прежнему очевидно, что зазонники – все еще заключенные, но на практике они по своим правам и привилегиям очень походили на многих живших в городе освобожденных заключенных и спецпоселенцев. Они получали такие же зарплаты, как незаключенные рабочие, и жили в домах за пределами зоны. Многие выписали свои семьи к себе в Воркуту. Некоторым даже разрешали совершать дальние поездки по Советскому Союзу605. Короче говоря, зазонники еще до окончания своего срока успевали пройти важные этапы в процессе превращения из заключенных в незаключенных. Подобная метаморфоза была выгодна не только заключенным, но и их работодателям. Производственники предвидели, что в скором времени тысячи надежных и квалифицированных работников освободятся из лагерей. Не будет гарантий, что они останутся в Воркуте без принуждения. Возможно, получится убедить их остаться, если они уже будут иметь работу и жилье и жить со своими семьями. Таким образом, вывод тысяч заключенных из зоны стал частью долгосрочной стратегии подготовки квалифицированной и надежной рабочей силы из заключенных путем их «привязывания» к предприятиям. И бывшие заключенные, и историки считают, что это была попытка превратить «рабов в крепостных»606. Применение обеих этих категорий к заключенным в Воркуте проблематично, но все же такая характеристика подчеркивает, что статус десятков тысяч узников приблизился к статусу ссыльных, а не заключенных. С какой бы целью это ни делалось, не приходится сомневаться, что этот процесс помог десяткам тысяч заключенных совершить трудный переход от лагеря к свободе.

Эксплуатация труда заключенных по договорам между лагерями и шахтами, как и труда зазонников и бесконвойных, значительно снизилась во второй половине пятидесятых годов. Два взаимосвязанных события вызвали эту фундаментальную перемену. Во-первых, волны массовых освобождений из ГУЛАГа, начавшиеся с амнистии 27 марта 1953 года, наконец стали оказывать значимое влияние на контингент Воркутлага. С 1955 по 1958 год из Воркутлага освободились десятки тысяч заключенных, и к 1958 году численность узников сократилась до менее чем 40 тысяч человек. Таким образом, потенциальный источник подневольной рабочей силы заметно иссяк. Во-вторых, министр угольной промышленности Засядько наконец добился полного контроля и над шахтами Воркуты, и над ее рабочей силой. В августе 1955 года Совет Министров принял детальное постановление о будущем Печорского угольного бассейна, объявив, что с 1958 года под землей в шахтах будут работать только «постоянные кадры» (незаключенные). Ни то ни другое событие не покончило с лагерями в Воркуте, а тем более с эксплуатацией подневольного труда по договорам с предприятиями. В крупных проектах по строительству разных объектов, от школ до шахт, труд заключенных по-прежнему использовался до восьмидесятых годов. Но эти перемены способствовали разрешению кризиса, начавшегося в 1953 году. После резкого сокращения использования труда заключенных по договорам между шахтами и предприятиями закончилась и аппаратная борьба между МУП и МВД. С освобождением десятков тысяч заключенных из Воркутлага исполнились надежды множества узников, хотя, как мы увидим, дарованная им свобода имела свои ограничения. Решение о радикальном сокращении размера Воркутлага и применении в шахтах только труда незаключенных по большей части положило конец неопределенности, порожденной событиями 1953 года.

Но вышеозначенные факторы не покончили с неурядицами и переменами в Воркуте. В следующие пятнадцать лет на смену административной неопределенности пришли новые проблемы. Как и кризисы 1953–1955 годов, они вращались вокруг вопроса о труде. Численность заключенных резко сократилась, а с 1958 года требовалось заполнить все рабочие места незаключенными, и МУП столкнулось с необходимостью где-то найти десятки тысяч новых рабочих на смену заключенным. Рабочих из других регионов Советского Союза активно вербовали или заманивали переехать в Воркуту различными поощрениями. В то же время бывшие заключенные и спецпоселенцы по-прежнему составляли значительную долю среди работников шахт. Именно из этих наемных рабочих со стороны, заключенных и ссыльных состояла социальная ткань моногорода, которым Воркута оставалась до конца советского периода.

5 июня 1956 года вокзал Воркуты был переполнен возбужденной толпой. Приезжала важная делегация. Местная газета «Заполярье» описала эту сцену так:

Первую речь произнес секретарь комсомольской организации строительного отдела, где предстояло работать добровольцам, следующую – семнадцатилетний представитель новоприбывших рабочих. Затем двадцать четыре молодых человека были с песнями препровождены в их новые квартиры в поселке Горняцкий. Это прибыла первая группа комсомольцев-добровольцев из Сыктывкара, столицы Коми АССР. В Воркуте их, рабочих-строителей, ждали трудности и новые возможности.

Тринадцатью годами раньше на том же вокзале прошел митинг в честь отправки первого поезда с углем в Ленинград. В 1943 году, в разгар войны, этот митинг прославлял вклад нового города в военные усилия и ритуально подчеркивал его связь со всесоюзной транспортной сетью. Хотя июньский митинг 1956 года был посвящен перемещению людей, а не грузов, причем в противоположном направлении, между ними есть удивительное сходство. Прибытие комсомольцев-добровольцев знаменовало важный этап трансформации Воркуты из гулаговского города в моногород. На смену принудительному труду заключенных на воркутинских шахтах, стройках и заводах шел труд молодых добровольцев-энтузиастов. Вскоре колючую проволоку лагерей и неуклюжие бараки должно было сменить новое практичное и комфортабельное жилье.

В соответствии с новой политикой хрущевского правительства практики набора рабочей силы становились, по крайней мере теоретически, менее принудительными, чем во время войны и сразу после нее. В попытках оживить советскую систему и вновь возродить энтузиазм населения в отношении коммунистических идеалов Хрущев и его ближайшие советники предприняли фундаментальную реформу вербовки рабочей силы, положив в основу принцип добровольности, а не принуждения. Прибытие комсомольцев-добровольцев в июне 1956 года и сопутствующие торжества публично продемонстрировали, что для Воркуты наступают новые времена и новые правила. С одной стороны, такая вербовочная политика неизбежно следовала из отказа Хрущева от массовых репрессий как инструмента управления населением. По всему Советскому Союзу освободили миллионы заключенных и спецпоселенцев, и их необходимо было заменить новой рабочей силой. В одной Воркуте с 1953 по 1958 год освободили больше 105 тысяч заключенных. Но новые вербовочные кампании пятидесятых годов не просто заменяли одних людей на других. Молодые добровольцы, которых вербовали в Воркуту, воспринимались как инструмент для преобразования всего городского сообщества. Власти намеревались трансформировать городской социум в самой его основе, заменив заключенных и ссыльных на молодых, полных энтузиазма, законопослушных граждан. Новая молодежь, придя на место заключенных с темным прошлым и сомнительными политическими идеями, должна была очистить общественные и частные пространства и стереть противоречивое прошлое города.

Наем новых рабочих был ключевым аспектом системообразующей политики преобразования Воркуты в моногород. Требовалось не просто привезти в город достаточно людей на смену уезжавшим заключенным и ссыльным; на этом пути имелись и другие препятствия. Как большинство советских городов, Воркута не имела надлежащей инфраструктуры для размещения тысяч новых работников. Но структурный дефицит жилья и прочей городской инфраструктуры, обычный для послевоенного Советского Союза, только усугублялся окраинным положением Воркуты, экстремальными природными условиями и наследием гулаговского лагуправления, куда входили не только полуразвалившиеся бараки. Таким образом, ключевым элементом трансформации Воркуты была борьба местных властей за улучшение условий жизни работников. Другим ключевым элементом была программа полной перестройки воркутинских шахт для соответствия международным стандартам того времени, начатая в 1959 году. Местные производственники и их московские начальники больше не могли полагаться на принудительный труд, источники которого казались неисчерпаемыми. Теперь им приходилось думать о повышении доходности шахт, чтобы компенсировать новые расходы на более высокие зарплаты и инвестиции в инфраструктуру. Кроме того, незаключенные работники придавали гораздо больше значения технике безопасности и охране труда. Программа реконструкции шахт затянулась на десятилетия, но привела к глубокой трансформации трудового быта воркутян.

Как подсказывает эпиграф к этой главе, попытки трансформировать город и его население во второй половине пятидесятых и начале шестидесятых годов породили также глубокую тревожность. Этот период был отмечен постоянным беспокойством об интеграции новых работников и о том, насколько они способны преобразовать Воркуту в идеальное советское сообщество. Хотя были свидетельства того, что новые работники действительно меняют характер мест труда и отдыха, местные руководители также с беспокойством отмечали, что столь же часто новоприбывшие работники, наоборот, поддаются влиянию бывших заключенных и ссыльных, рядом с которыми живут и работают. Итак, попытки преобразовать Воркуту в советский моногород демонстрируют не только глубокий оптимизм новой эпохи, но и глубокую тревогу, вышедшую на поверхность в результате попыток трансформации советского общества после Сталина608.

Ил. 9. Вид на шахты № 9−10 и их окрестности, около 1955–1957 годов. Публикуется с разрешения Фонда центра KARTA (KARTA Center Foundation), Варшава

К моменту прибытия в июне 1956 года первой группы комсомольцев-добровольцев из Сыктывкара власти уже некоторое время вели крупномасштабную вербовку рабочих вне города. Местные власти Воркуты и центральные в Москве уже с первых недель после смерти Сталина боролись за привлечение рабочей силы. Хотя в то время в Воркутлаге все еще содержалось почти 50 тысяч заключенных, за три предшествовавших года больше 50 тысяч человек были освобождены. В августе 1955 года МУП и его местные представители получили недвусмысленное указание, что вскоре придется заменить подавляющее большинство заключенных работников незаключенными. В постановлении под названием «О мерах неотложной помощи Печорскому угольному бассейну» Совет Министров СССР указал, что шахты Воркуты должны перейти на вольнонаемный труд. Согласно этому постановлению, ответственность за обеспечение подземных работ рабочей силой теперь лежала только на МУП609. Хотя заключенных собирались и дальше привлекать к работе, особенно на строительстве шахт, работники, ответственные за функционирование шахт КВУ, теперь должны были набираться из «постоянных кадров» – эвфемизм для незаключенных.

Постановление Совмина от 1955 года определило трудную задачу администраторам КВУ. В следующие два с половиной года им пришлось искать специалистов и рабочих на смену более чем 20 тысячам заключенных, трудившихся в шахтах и составлявших почти 70% работников610. И это вдобавок к замене тысяч спецпоселенцев, которым предстояло вскоре получить право покинуть Воркуту по условиям различных амнистий. Многие рабочие места можно было заполнить бывшими заключенными и спецпоселенцами, которые решили бы остаться в городе после освобождения. Но администраторы КВУ не могли рассчитывать только на бывших заключенных в плане замены труда подневольных работников, которым они пользовались по договорам. Имелось много способов уговорить бывших заключенных остаться, но было понятно, что многие предпочтут уехать, как только смогут. Кроме того, эти бывшие заключенные были во многих отношениях проблемными людьми с сомнительными биографиями и политическими взглядами. Поэтому найти новое кадровое пополнение для города было не только необходимо, но и желательно.

Фактически МУП уже некоторое время вербовало незаключенных на работу в шахты. Как только МУП в конце марта 1953 года получило в свое ведение КВУ, оно приступило к вербовке рабочих в город. Следующие два года КВУ опирался в основном на систему, известную как «организованный набор» (оргнабор), которая применялась с тридцатых годов для найма сельских и городских жителей на некоторые производства. В рамках этой системы вербовщики разъезжали по селам и городам и зазывали крестьян и рабочих подписывать трудовые договоры на фиксированные сроки с предприятиями, от лица которых выступали. Хотя КВУ был мало знаком с этой системой, МУП давно привыкло набирать рабочих таким путем. Например, в 1950 году на работу в угольных шахтах МУП по всему Советскому Союзу по оргнабору наняли больше 100 тысяч человек611.

Недостатки системы оргнабора были хорошо известны, и они сразу проявились и в Воркуте612. Начиная еще с тридцатых годов обещания наемным работникам сильно расходились с реальностью, в которой они оказывались по прибытии. Выделенное им жилье пребывало в жалком состоянии, если вообще существовало. Депутат местного совета из поселка Заполярный спрашивал на заседании горисполкома в марте 1954 года: «Почему мы вербовали людей, когда прекрасно знали, что нет у нас условий?»613 На том же заседании начальник милиции жаловался, что ему велят наказывать сбегающих рабочих, тогда как настоящие виновники, по его мнению, – это лживые вербовщики614. Другой вечной проблемой оргнабора являлось сомнительное качество нанятых работников, многие из которых явно больше любили отдыхать, чем трудиться. В начале 1955 года секретарь партийной организации шахты № 4 Григоренко жаловался: «Из 100 человек [завербованных по оргнабору] у нас сейчас работает всего 32 человека, а остальные пьянствуют и не ходят на работу»615. Некоторые нанятые работники просто уезжали из города вскоре после приезда, а многих других увольняли за пьянство и прогулы616. В 1955 году по оргнабору в КВУ наняли 2906 человек, но, похоже, лишь немногие из них стали продуктивными работниками617.

Когда после постановления от августа 1955 года КВУ всерьез занялся вербовкой рабочих, от оргнабора уже успели почти полностью отказаться. Эта перемена соответствовала смене вербовочной политики во всем Советском Союзе: от сталинских методов вербовки отказывались в пользу методов, более эффективно эксплуатировавших энтузиазм советской молодежи618. Одним из важных приемов середины пятидесятых годов была вербовка демобилизованных солдат на сельскохозяйственные и промышленные проекты, нуждавшиеся в быстром привлечении большого количества рабочей силы. Хрущев инициировал массовое сокращение вооруженных сил, которые с 1955 по 1958 год уменьшились на миллион с лишним человек. Из-за этого образовалась масса свободных рабочих рук619. В то же время новый руководитель СССР готовился реализовать новаторские масштабные проекты, в частности освоение так называемой целины в Казахстане. Хотя пресса уделяла гораздо больше внимания вербовке демобилизованных солдат на любимые проекты Хрущева, на самом деле многих бывших солдат вербовали в бывшие гулаговские города типа Воркуты. Как видно из таблицы 6, с 1955 по 1960 год в Воркуту власти завербовали больше 15 тысяч тысяч бывших солдат, причем на пике в 1956–1958 годах ежегодно приезжали около 4 тысяч человек620. Из-за этого демобилизованные военнослужащие составляли большинство среди работников, активно вербовавшихся КВУ вне Воркуты во второй половине пятидесятых годов.

Другим методом вербовки, введенным при Хрущеве, был так называемый «общественный призыв». Он был организован во многом по образцу успешных акций по вербовке молодежи на целину и объявлен как общенародная кампания 16 мая 1956 года621. «Призыв» адресовался всей советской молодежи и побуждал ее «направить своих лучших товарищей на строительство электростанций, металлургических, химических, нефтеперерабатывающих и машиностроительных заводов, рудников, угольных шахт, железных дорог, предприятий по производству цемента и сборного железобетона в восточных и северных районах страны и в Донбассе»622. Публично заявлялось, что этот наем добровольцев нацелен на восполнение падавшей отдачи от оргнабора. В частном порядке чиновники признавали, что многие из завербованных молодых людей заменят собой заключенных и ссыльных, освобождаемых из ГУЛАГа623. Хотя Воркута не была целью всесоюзной кампании, туда зазывали в рамках республиканского общественного призыва, направляя тысячи молодых добровольцев на промышленные проекты по всей Коми АССР, многие из которых в прошлом принадлежали ГУЛАГу. Первые комсомольцы-добровольцы приехали 5 июня 1956 года, и их приток в город продолжался следующие несколько лет624.

Таблица 6. Наем в КВУ из армии, 1955–1967 годы

Источники: ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1675. Оп. 1. Д. 2281. Л. 22 об.; Заполярье. 1957. 3 декабря; ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1675. Оп. 1. Д. 2281. Л. 12–15, 19–21; Д. 2305. Л. 1–1 об.; Д. 2312. Л. 1–1 об.; Д. 2324. Л. 1–2; Д. 2346. Л. 1; Д. 2366. Л. 1, 4, 43; Д. 1719. Л. 136, 142–43, 156.

^a Данные в этой строке только по шахтам.

Предпринимались также согласованные усилия по вербовке в город специалистов-горняков, выпускников высших учебных заведений и техникумов. С тридцатых годов большинство выпускников таких учебных заведений получали назначения на рабочие места, куда обязаны были ехать после выпуска («по распределению»). Эта практика продолжалась в эпоху Хрущева и нацеливалась на распределение необходимого числа специалистов по всем регионам Советского Союза, особенно по самым отдаленным и периферийным. Воркута как часть ГУЛАГа почти не получала специалистов-горняков по этой системе625. Но в 1953 году, когда шахты Воркуты перешли в ведение МУП, это министерство начало посылать выпускников своих учебных заведений в Печорский угольный бассейн. С этого времени сотни специалистов каждый год посылали в город для занятия важных должностей как «инженерно-технических работников» (ИТР). Численность специалистов, направленных по распределению, достигла максимума в 1958 году (455 человек), а затем сократилась до минимума в 1964‑м (163 человека; см. таблицу 7). Хотя общая численность специалистов, приезжавших в Воркуту, со временем увеличивалась, численность приезжавших по распределению значительно снизилась к середине шестидесятых годов.

Таблица 7. Специалисты, направленные в КВУ по распределению, 1954–1967 годы

Источники: ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1675. Оп. 1. Д. 1780. Л. 38; Д. 1709. Л. 16; Д. 1710. Л. 2; Д. 1711. Л. 2; Д. 1712. Л. 3; Д. 1713. Л. 3; Д. 1714, Л. 32; Д. 1715. Л. 4; Д. 1716. Л. 2; Д. 1717. Л. 9; Д. 1718. Л. 7.

Но в конечном счете работники, присланные в рамках всесоюзных и республиканских кампаний и программ, не могли удовлетворить острой потребности в рабочей силе. КВУ искал другие пути для привлечения незаключенных в состав своих работников. С 1955 по 1958 год согласованными усилиями старались привлечь больше женщин трудоспособного возраста, особенно в угольные шахты. Хотя среди контингента ГУЛАГа и в окраинных городах типа Воркуты, где преобладали мужские производства, женщин обычно работало меньше, чем мужчин, но численность женщин трудоспособного возраста довольно быстро росла во второй половине сороковых и первой половине пятидесятых годов. Если брать и заключенных, и незаключенных, доля женщин в общем населении Воркуты выросла от всего 17% в 1947 году до 27% в 1954‑м. Среди незаключенных гендерный баланс был ровнее: женщины составляли 36% незаключенных в 1947 году и 45% в 1954‑м626. Часть этого роста приходится на женщин, освободившихся из заключения или спецссылки, но основными его причинами был подъем рождаемости и рост миграции в город в поисках удачи. Впрочем, количественное равенство мужчин и женщин было достигнуто только в 1969 году627.

Женщины работали в шахтах Воркуты с середины тридцатых. Эта практика была повсеместно распространена в Советском Союзе как минимум со времен первой пятилетки628. Например, К. Пластинина, одна из первых выпускниц нефтяного техникума в Чибью (Ухте), будучи незаключенной, прошла путь от шахтерки в 1936 году до директора шахты в 1954–1957 годах. Она продолжала работать в КВУ до 1973 года, в основном на должности начальницы отдела кадров629. В 1955 году участились массовые освобождения и возросла потребность в найме женщин для стабилизации рабочей силы. Например, женщины составляли значительную долю работников на шахте № 40, одной из самых крупных и продуктивных в Воркуте. В июле 1958 года под землей трудились 129 женщин, что составляло до 10% всех подземных работников. Большинство из них были незамужними, бездетными, младше 30 лет, с образованием не выше среднего, хотя довольно значительное меньшинство являлись замужними и имели детей. Только 6% из них были в прошлом заключенными. Некоторые работали под землей больше пяти лет, но большинство были новыми работницами: медианный стаж в июле 1958 года составлял всего двенадцать месяцев630. Таким образом, производственники из КВУ явно полагались на молодых женщин как важную часть рабочей силы в процессе перехода от лагерного труда по договорам к труду незаключенных.

Наем женщин на работу в шахтах являлся частью целенаправленной и длительной местной кампании. С 1955 по 1958 год в воркутинской городской газете часто публиковали редакционные статьи и биографические очерки о женщинах Воркуты, подчеркивая важную роль женщин-шахтерок, особенно по случаю символических дат – Международного женского дня (8 марта) и Дня шахтера (29 августа). В номере от 28 августа 1955 года вышла биография Марии Кирилловны Марченко, которая за двенадцать лет в Воркуте прошла путь от дежурной до главного инженера шахты № 12 и начальницы производственного отдела «Западугля», организации, ведавшей половиной шахт Воркуты631. Ее история важна не только тем, что в ней подчеркивается работа Марченко под землей, но и тем, что она формирует нарратив о женской социальной мобильности: женщина тоже может сделать типичную мужскую карьеру от шахтера до инженера.

Но к шестидесятым годам публичная кампания прославления женщин, трудившихся в шахтах, прекратилась. Женщины-шахтерки исчезли из Воркуты навсегда. В 1957 году был принят всесоюзный закон в защиту женщин, запретивший им работать в шахтах под землей, за некоторыми редкими исключениями632. Этот закон преследовал как минимум две цели: во-первых, защитить здоровье и безопасность женщин-рабочих, которые чаще мужчин становились жертвами смертельных аварий; во-вторых, вновь сделать добычу угля чисто мужским занятием. Женщины играли все большую роль в работе шахт, особенно со времен Второй мировой войны, когда их нанимали из‑за дефицита квалифицированных работников-мужчин. Но из данных, собранных государством, следовало, что шахтеры-мужчины гораздо продуктивнее женщин, и потому союзное правительство вмешалось и вновь сделало добычу угля преимущественно мужской работой633. Хотя производственники из КВУ оттягивали исполнение закона сколько могли, к 1960‑м годам женщин, работавших под землей, практически не осталось634. Управляющие шахтами потеряли важный источник рабочей силы, а женщины – самые престижные и высокооплачиваемые рабочие места в городе. В шестидесятых годах предпринималось много попыток создать рабочие места для растущего женского населения города, но в итоге создали только ничтожное количество плохо оплачиваемых рабочих мест635. В течение шестидесятых годов местные женщины добивались, чтобы им вернули право работать в шахтах, но безрезультатно636.

К 1960 году почти прекратились попытки нанимать женщин на подземные работы, но первые признаки грядущих изменений обозначились вне рамок официальных вербовочных кампаний по увеличению численности рабочих в Воркуте. В октябре 1959 года Хрущев произнес речь во Владивостоке, где пообещал в начале 1960 года принять законодательство о новой вербовочной политике637. Одной из реформ стало уменьшение заманчивых надбавок к зарплатам, взамен которых увеличили инвестиции в улучшение бытовых условий. Советские экономисты ранее пришли к выводу, что это поможет удерживать работников638. Одновременно с уменьшением надбавок к зарплате отменили требование подписания рабочими договора для получения северных надбавок639. Теперь бывшие заключенные и те, кто мигрировал в города Севера и Сибири без вербовки, тоже получали эти надбавки640. Отменив главный стимул для подписания договора, эти реформы фактически упразднили вербовочную систему, действовавшую последние пять лет. В конце концов от политики массовых вербовочных кампаний, характерной для периода с 1955 по 1960 год, в основном отказались. После 1960 года КВУ нанял незначительное количество демобилизованных солдат. К тому времени практически иссяк и поток добровольцев, приезжавших в город по «комсомольским путевкам». Миграция, основанная на вербовке и договорах, не говоря о публичных кампаниях, уступила место более «спонтанному» перемещению рабочих. Один из великих социальных экспериментов хрущевской эпохи – попытка опереться на вербовочные кампании – в основном пришел к своему концу. Теперь режим решил положиться на относительно нерегулируемую миграцию индивидуальных семей в поисках лучшей жизни.

До середины пятидесятых годов в Воркуту редко приезжали по доброй воле. Большинство «жителей» Воркуты доставили туда под конвоем – пешком, на баржах или в товарных вагонах, – и даже незаключенные часто приезжали в Воркуту по принуждению. Осознавая этот контекст, можно лишь удивиться тому странному факту, что тысячи людей добровольно решали переехать в Воркуту. Не говоря о лагерях, по климатическим условиям Воркута является одним из самых тяжелых для жизни городов мира. Температура достигает −50° C, а солнце зимой не восходит неделями подряд. Но все же десятки тысяч человек решили приехать в этот город. В середине пятидесятых годов было много разных «отталкивающих» факторов, которые побуждали людей покидать насиженные места и отправляться на поиски лучшей жизни, и Воркута была одним из множества потенциальных направлений. Несмотря на суровый климат и еще более суровую историю, Воркута предлагала новым работникам много возможностей – или создавала видимость этого предложения. Эти возможности служили факторами, которые «притягивали» в город потенциальных работников. Грубо говоря, именно сочетание «отталкивающих» и «притягивающих» факторов могло заставить тысячи людей попытать счастья и попробовать начать новую жизнь в Воркуте.

В подавляющем большинстве случаев «отталкивающим» фактором служила бедность. Многие солдаты, демобилизованные из армии в середине пятидесятых годов, происходили из колхозов с нищенскими условиями жизни641. Вербовщикам, которые приезжали в воинские части с предложениями работы и жилья в городах, было несложно убедить молодых людей, выросших в голодные военные и послевоенные годы, что им предлагается альтернатива получше деревенской жизни. Степан Петрович Сирош, приехавший в Воркуту из армии в 1957 году, объяснял:

Сироша, как и многих других завербованных из армии на всевозможные хозяйственные проекты по всему Советскому Союзу, не прельщала перспектива вернуться домой в почти гарантированную бедность.

То же соображение верно и для многих комсомольцев-добровольцев, завербованных внутри Коми АССР. Этот регион был малонаселенным и преимущественно сельским, за исключением нескольких городов, выросших вокруг лагерных комплексов. В 1959 году плотность населения в нем составляла два человека на квадратный километр – наименьшее значение среди регионов Европейской России, гораздо ниже средней по РСФСР цифры в 6,9 человека на квадратный километр643. Несмотря на низкую плотность населения, уровень урбанизации в Коми был довольно высок: в 1959 году 59% жителей республики жили в больших и малых городах. Эта статистика урбанизации тем более удивительна, что двадцатью годами раньше, в 1939 году, в городах жили только 9% населения644. Коми АССР, очевидно, переживала стремительную урбанизацию, и большинство ее жителей концентрировались всего в нескольких городских центрах. Все они, кроме столичного Сыктывкара, развились из лагерных комплексов. Таким образом, шанс переехать из деревни в город и вообще подняться по общественной лестнице обычно был связан с переездом в один из этих городов. Воркута как самый крупный и быстрорастущий город Коми АССР привлекала многих молодых людей, желавших выбраться из деревенской бедности и найти работу в промышленности.

Но что могли предложить вербовщики, чтобы привлечь людей именно в Воркуту? Первейшим из «притягивающих» факторов был так называемый длинный рубль: рабочие, завербованные в Воркуту, получали существенные денежные поощрения, которые только возрастали по мере роста стажа. Советское государство давно практиковало политику выплаты северных надбавок тем, кто подписывал договор на работу в определенных районах645. Власти обещали добавлять 10% к зарплате через каждые шесть месяцев непрерывной работы на Севере каждому, кто подписывал договор с каким-нибудь предприятием. Первая надбавка выплачивалась через шесть месяцев, и они накапливались, доходя до 100% номинальной зарплаты. Таким образом, через два с половиной года работы надбавка достигала 50% зарплаты, а через пять лет зарплата, по сути, удваивалась. Те, кто работал в шахтах Воркуты, получали сверх северной надбавки дополнительное денежное вознаграждение. С 1945 по 1955 год зарплаты рабочих КВУ индексировались в 1,5 раза выше зарплат рабочих Донбасса – это был «районный коэффициент» для компенсации более тяжелых условий работы и стоимости жизни. После 1955 года этот зарплатный множитель был повышен до 1,8646. Районный коэффициент действовал вместе с северными надбавками, так что человек, проработавший в воркутинских шахтах пять лет, должен был (по крайней мере, теоретически) получать в 3,6 раза больше, чем шахтер в Донбассе. Реальные зарплаты обычно бывали ниже гарантированных законом, но дифференциация зарплат все равно оставалась действенным стимулом к миграции в город. Эти зарплатные надбавки несколько снизились в начале шестидесятых годов: теперь северные надбавки накапливались в два раза медленнее, не могли превышать 80% зарплаты и при их исчислении не брался в расчет районный коэффициент647. Но даже эти урезанные надбавки были весьма привлекательны, а кроме того, система надбавок, существовавшая до 1960 года, была в основном восстановлена в 1967 году648.

Помимо зарплат, рабочие на Севере пользовались другими материальными и нематериальными благами. Отпуска у них были значительно дольше, и выше социально-страховые выплаты в случае травм. Кроме того, каждый год работы на Севере засчитывался за два при получении государственной пенсии – и это вдобавок к значительным пенсионным льготам для работавших под землей. По дороге к новому месту работы проезд и командировочные оплачивались в двукратном размере. Вдвое выше была и одноразовая премия, выдававшаяся всем новым работникам649. Итак, работникам, которые подписывали договор с КВУ, предлагались и краткосрочные, и долгосрочные стимулы.

Важность «притягивающего» фактора высокой зарплаты подчеркивалась не только в мемуарах, но и в публичном дискурсе того времени. Например, 30 апреля 1958 года стенгазета шахты № 1 «За уголь» опубликовала переписку между бывшими однополчанами, где те обсуждали, стоит ли приезжать в Воркуту650. В ответ на вопросы друзей, которые размышляли над переездом, воркутяне много писали о своих заработках, а также о своих знакомствах. В одном письме автор пишет бывшему однополчанину: «Я работаю помощником комбайнера, в месяц заработок составляет 2700. Саша Вороник работает проходчиком, его заработок в месяц составляет 1500 рублей <…> Виктор Амельченко [зарабатывает] по 2800, а то и по 3000 рублей в месяц»651. В газетных статьях вроде этой Воркута изображалась как советский город на пике экономического бума – место, где работящий человек способен разбогатеть.

Но заманчивый «длинный рубль» служил не единственным мотивом для новых работников – как в описаниях советской прессы, так и при личных решениях. В публичной риторике часто выделялся другой важный «притягивающий» фактор Воркуты: возможность активно поспособствовать достижению великих целей Советского государства, участвуя в строительстве нового города. В тексте «общественного призыва» 1956 года проводилась прямая связь между личным участием и всенародным достижением целей, только что поставленных XX съездом КПСС. Также новые строительные проекты связывались с проектами тридцатых годов: «Вспомните героических строителей Комсомольска-на-Амуре – города юности на Дальнем Востоке»652. Для поколения молодежи, не участвовавшей ни во Второй мировой войне, ни в монументальных преобразованиях тридцатых годов, приезд в Воркуту был шансом вписать свое имя в великий нарратив советского строительства. Хрущевский режим охотно эксплуатировал этот энтузиазм.

«Общественный призыв» явно находил благодарного слушателя в некоторых добровольцах, таких как Юрий Терехов из Сыктывкара. Они были захвачены блестящими возможностями, которые обещал этот призыв. Терехов писал в «Заполярье» вскоре после приезда в июле 1956 года: «Через десять дней [после публикации «призыва»] путевка комсомола находилась у меня в руках. Волнующие, незабываемые дни. Радостно и тревожно перед неизвестным будущим, перед большой новой жизнью на стройках шестой пятилетки». Раньше он работал шофером, а теперь каменщиком, строителем домов. Его гордость ощущалась почти физически: «Приятно сознавать, что дом построен при твоем участии, что там есть кирпичи, уложенные твоими руками»653. Отсюда несложно увидеть, каким образом всесоюзные вербовочные кампании могли апеллировать к индивидуальным чувствам.

Другие мотивы для переезда в Воркуту не всегда отражались в официальных документах. Некоторые завербованные приезжали в Воркуту из‑за ее более свободной, как им казалось, атмосферы. Одним из них был Михаил Т., приехавший в город молодым человеком в 1962 году. После окончания Новочеркасского политехнического института он обнаружил, что жить в Южной России очень тяжело. Он вспоминает: «Там был такой антисемитизм, страшный. Я хотел уехать куда угодно, только бы не оставаться там, в Ростовской области». Двоюродный брат Михаила в Воркуте, чьи родители были в прошлом заключенными, пригласил его к себе. Михаил обнаружил: «Климат оказался совершенно другим». Бытовой антисемитизм, может, и существовал, но не наблюдалось никакой дискриминации евреев в карьерном плане. Михаил объяснил это высоким процентом евреев на руководящих должностях в КВУ654. Антисемитизм и его слабое распространение в Воркуте послужили в этом случае и «отталкивающим», и «притягивающим» фактором.

Анализируя мотивы работников, важно помнить, что они имели ограниченный доступ к информации о городе, и даже эта ограниченная информация зачастую была сомнительного качества. Вербовщики печально славились тем, что вводили в заблуждение или просто лгали потенциальным работникам655. Советская пресса отнюдь не была надежным источником сведений о жизни в Воркуте. В центральной прессе редко публиковали статьи о городе, а когда они выходили, то выпуски были посвящены промышленным успехам656. Те статьи, где сообщались подробности о жизни в городе, обычно романтизировали ее экзотические стороны, а не отражали тот уровень трудностей, с которыми сталкивались воркутяне657. Конечно, в таких статьях утверждалось, будто город построили комсомольцы-добровольцы, а не заключенные и спецпоселенцы. Потенциальные работники, желавшие получить более достоверную картину, должны были опираться на рассказы жителей города или, гораздо чаще, на слухи. Хотя неофициальные источники информации иногда помогали некоторым людям, таким как Михаил Т., принять обдуманное решение о переезде в Воркуту, в большинстве случаев такая информация не могла подготовить их к тому, с чем им предстояло столкнуться после прибытия.

Наконец, необходимо подчеркнуть, что люди и семьи, которые желали переехать в поисках лучшей жизни, сталкивались с тем, что им разрешалось жить не везде. Хотя от многих откровенно принудительных практик позднесталинской эпохи отказались, внутренняя миграция шестидесятых и семидесятых годов управлялась все более сложной и строгой системой так называемой «территориальной стратификации» (термин Виктора Заславского). Города и села Советского Союза делились на три категории: «село, открытый город и закрытый город»658. Система прописки, позволявшая местным властям определять, кто может селиться в каждом городе, а также строгий контроль поступления в образовательные учреждения плотнее контролировали миграцию в закрытые города. Эти города, в число которых входили «все столицы советских национальных республик, почти все города с населением свыше 500 000 человек и некоторые меньшие города и регионы, по разным причинам особенно привлекательные для мигрантов», стояли на вершине системы территориальной иерархии, а их жители, соответственно, – на вершине социальной иерархии Советского Союза659. Эта система стратификации была менее принудительной, чем сталинская трудовая политика, но все же ограничивала возможности социальной мобильности, особенно для мигрантов из советской деревни.

Воркута как открытый город занимала среднюю ступень в этой схеме. Для желавших поселиться в ней административных барьеров почти не было; об этом ясно свидетельствуют тысячи бывших заключенных, оставшихся в городе после освобождения. Но из тысяч открытых городов Советского Союза Воркута была, несомненно, одним из самых желанных мест для мигрантов. Несмотря на убогие бытовые условия и суровый климат, все же высокие зарплаты, множество рабочих мест (по крайней мере, для мужчин) и возможность приобрести ценную специальность в растущей сети образовательных учреждений – совокупность этих факторов создавала отличные шансы для социальной мобильности советских граждан из середины или низа территориальной иерархии. Как мы увидим, это одно из важных объяснений того факта, что отток рабочей силы из КВУ начал серьезно сокращаться после того, как от вербовочных кампаний в начале шестидесятых годов почти отказались в пользу контролируемой миграции. Попросту говоря, эти факторы представляли собой более действенное средство обеспечить надлежащий приток рабочей силы.

Чтобы преобразовать Воркуту в моногород, властям было необходимо в первую очередь привлечь в нее десятки тысяч завербованных работников. Но этот этап репопуляции города оказался сравнительно простым и был успешно пройден. Гораздо сложнее оказалась проблема интеграции этих новых работников в социумы города, окрестных поселков и местных предприятий. 25 сентября 1956 года новый директор КВУ Н. В. Шерстнев в речи на пленуме городского комитета партии поставил это главной целью для всех руководителей в Воркуте. Говоря о низких показателях производства за первые девять месяцев 1956 года, он пожаловался: «Причины провала ясны. <…> По собственной нашей вине мы повторяем ошибки прошлого года. При досрочном освобождении заключенных в этом году мы не позаботились о своевременном пополнении кадров и их обучении. <…> В настоящее время мы можем принять демобилизованных из армии, которые уже поступают, и принять их должным образом, разместить, обучить и послать их на уголь – вот задача всех наших организаций»660. Будучи директором самой важной и могущественной экономической организации в растущем моногороде, Шерстнев признавал, что город будет в долгосрочной перспективе успешным лишь в том случае, если удастся удержать в нем достаточное количество работников и обучить их работать продуктивно.

Но чтобы интегрировать завербованных работников, мало было поддерживать должный приток квалифицированных рабочих. Городское, партийное и производственное начальство стремилось также сформировать граждан и рабочих особого типа. В частности, они заботились о том, чтобы защитить новых работников от потенциально негативного влияния множества бывших заключенных и ссыльных, остававшихся в городе. Поэтому, когда Шерстнев говорил, что работников нужно интегрировать «должным образом», он имел в виду не только создать хорошие условия и тем побудить остаться в городе. Они должны были влиться в правильные социалистические коллективы и избегать тлетворных влияний, которые все еще сильно ощущались в Воркуте.

Социальная интеграция, по крайней мере в теории, начиналась с прибытия работников на вокзал. Как показывает пример первых комсомольцев-добровольцев, о которых говорилось в начале этой главы, во встрече новых работников был ярко выраженный ритуализированный элемент как со стороны встречающих, так и со стороны встречаемых. Представители города принимали новоприбывших торжественно и церемониально, а те высказывали свое желание влиться в трудовые, комсомольские и городские коллективы. Во встречах на вокзале был и важный практический элемент. Работники прибывали в новый и незнакомый город, часто в разгар зимы, на вокзал в нескольких километрах от шахт и строек. Большинство их приезжали, не имея даже отдаленного представления, где они будут работать и жить. Если бы их не встретили, новоприбывшие мигранты пропали бы. Газета «Заполярье» указывала: «Дело чести комсомольских организаций и хозяйственников – встретить их с достоинством и с первых дней окружить всеобщим вниманием»661.

Но 9 июня 1956 года, всего через четыре дня после такой торжественной встречи первой группы комсомольцев-добровольцев из Сыктывкара, второй поезд с молодыми рабочими вообще был проигнорирован официальными лицами. В передовице местной газеты потом ругались: «Не будем гадать, по чьей вине, но их на вокзале никто не встретил. И только после звонка одного из вновь прибывших в горком комсомола на вокзал срочно были поданы автомашины»662. Вопреки официальной риторике и редким разрекламированным историям успеха, интеграция новых работников была крайне затруднена из‑за недостатка ресурсов и внимания (если не открытого пренебрежения) со стороны местных властей, якобы ответственных за нее.

Большинство завербованных работников и мигрантов не приезжали в составе официальных делегаций, а сходили из поезда по одному, со своими семьями или в составе малых групп однополчан. Для этих мужчин и женщин жизненно важно было иметь в городе знакомых, которые бы их встретили. А. Гриник, приехавший в Воркуту после демобилизации из армии в конце 1956 года, благодаря своим личным знакомствам в городе был встречен значительно лучше, чем большинство приезжавших. Он вспоминал: «Мне повезло: на поселке Заполярный в войсках внутренней службы служили два моих друга из нашего села. Они-то и встретили, обогрели, накормили, обустроили в хорошее общежитие, что сняло практически все бытовые проблемы»663. Другому бывшему солдату, Н. П. Нижегородцеву, хватило того, что в Воркуте жил родственник его армейского сержанта. Он и четверо его однополчан написали родственнику сержанта в Воркуту. Тот встретил их и нашел временное жилье, пока те не нашли постоянного жилья664. Люди, которых кто-нибудь ждал, скорее получали хорошее впечатление по приезде и потому скорее оставались на долгий срок.

Следующим шагом для новичков являлось обеспечение себе рабочего места в городе. Для многих из них получение работы было самой простой частью переезда. В конце концов, шахты и другие предприятия постоянно нуждались в рабочей силе. Кроме того, большинство новоприбывших активно вербовались конкретными шахтами и предприятиями, и это по крайней мере теоретически означало, что рабочее место их ждет. Для многих поиски работы проходили без малейшего затруднения, и газеты в 1956 году часто писали, что найти работу можно, почти не прилагая усилий. Согласно одной статье, в 1956 году три друга, демобилизованные из армии, прибыли в Воркуту и выслушали в отделе кадров КВУ такую напутственную речь: «Наши шахты нуждаются в горняцких кадрах. Как вы смотрите на то, если мы вам дадим направление на одно из старейших угольных предприятий – на „Капитальную“ [шахту № 1]?» Приняв это назначение, три новичка вскоре обучились на проходчиков: сначала прошли десятидневный «технический минимум», а затем завершили обучение у инструкторов на рабочем месте. Когда под землей они сталкивались с проблемами, опытные коллеги давали им советы и показывали примеры. Как гордо гласил заголовок в «Заполярье», они очень скоро «стали шахтерами»665.

Но, несмотря на хронический дефицит рабочих рук, многим завербованным было сложно найти в городе работу. В октябре 1956 года четыре демобилизованных военнослужащих пожаловались в «Заполярье», что поиск работы совсем не прост. Они писали: «С первого же дня по приезду в Воркуту нам пришлось испытать немало мытарств, пока нас, наконец, определили на работу»666. Нередко демобилизованные солдаты совершали долгую поездку на шахту, куда их якобы наняли, и обнаруживали, что вакансии для них нет. Демобилизованный солдат Гридасов, приехавший на шахту № 25 в 1956 году, три дня ходил за главным инженером и директором, чтобы получить обещанную работу, но оба ему отказывали. Кроме того, его ругали: «Зачем он сюда приехал и кто его послал?»667 Многие работники, которым обещали конкретную работу на конкретной шахте, днями и неделями слонялись от шахты к шахте в поисках работы.

Новоприбывшие с трудом находили работу не только из‑за неподготовленности. Похоже, что некоторые производственники были активно настроены против новичков. На городской партийной конференции в апреле 1959 года один чиновник сказал: «Совершенно непонятно, откуда у наших руководителей такая нелюбовь к молодежи»668. Для некоторых причина этой «нелюбви» была очевидна: бывшие заключенные в городе неохотно принимали в свой круг работников со стороны. Один комсомольский функционер на совещании 30 марта 1956 года заявил: «Начальники цехов и мастера большинство бывшие судимые, поэтому они заинтересованы только в квалифицированных, из числа заключенных работников, а от молодежи стараются отделаться»669. Конечно, дело было не только в том, что бывшие заключенные предпочитали нанимать других бывших заключенных. Многие производственники, которые сами не были в прошлом узниками, тоже предпочитали нанимать бывших заключенных, а не людей, приехавших по вербовочным кампаниям пятидесятых годов. На заселение и обучение завербованных приходилось тратить больше скудных ресурсов. Новички были меньше связаны с местной средой и потому чаще уезжали, проработав недолгое время. Поэтому некоторые производственники обращались с завербованными работниками как с непрошеными гостями нового моногорода.

Получив работу, многие обнаруживали, что зарплата и условия труда не соответствуют обещаниям. В газетных статьях периодически писали, будто шахтеры зарабатывают до 3 тысяч рублей в месяц, но простые рабочие редко зарабатывали так много670. В действительности средняя зарплата рабочего в шахте КВУ в 1956 году составляла всего 1660 рублей в месяц. Несмотря на «районный коэффициент», который требовал платить рабочим Воркуты в 1,8 раза больше, чем рабочим Донбасса, на самом деле соотношение средних зарплат составляло меньше 1,5. Хроническое невыполнение производственного плана вело к тому, что зарплаты простых шахтеров оставались сравнительно низкими. Существовала резкая диспропорция в зарплате между простыми шахтерами, ИТР и руководителями: люди из двух последних групп получали в среднем заманчивые суммы в 3945 и 6200 рублей соответственно671. Обещания высоких зарплат были важным «притягивающим» фактором для вербовки работников, но суммы, которые они получали на руки, вызывали разочарование и столь же легко побуждали их уехать из города.

Постоянно работники жаловались и на условия труда. Городские и партийные функционеры часто критиковали производственников за то, что те обращаются с новыми работниками как раньше с заключенными и ссыльными, и подобное отношение вызывает понятное недовольство. 20 октября 1956 года один рабочий из шахты № 1 отметил в речи на городской комсомольской конференции, что с завербованными работниками обращаются как с заключенными. Несмотря на переход к вольнонаемному труду, «методы работы остаются старыми, те, которые работали при МВД: мат, угрозы, авралы»672. Комсомольцы-добровольцы из Ярославской области, направленные на реконструкцию Северо-Печорской магистрали под Воркутой, тоже жаловались на дурное обращение. Секретарь Коми обкома комсомола объяснял «грубость» производственников тем фактом, что многие из них привыкли работать с заключенными673. Таким образом, многие новые работники столкнулись с тем, что их зарплаты гораздо ниже, а условия труда тяжелее, чем было обещано.

В отличие от многих бывших заключенных, нанятых КВУ в пятидесятых и шестидесятых годах, большинство завербованных работников не умели работать безопасно и продуктивно. Большинство прибыли прямиком из армии и из колхозов, и потому лишь очень немногие имели хоть какой-то опыт, который подготовил бы их к работе в Воркуте. Поэтому обучение было особенно важно для интеграции. Прежде всего, индивидуальные зарплаты и оценка работы шахты зависели в первую очередь от объема добычи. Плохо обученные рабочие добывали мало угля, а при высокой степени разделения труда и взаимозависимости в угольной шахте один плохо обученный рабочий тормозил не только свою бригаду, но и всю смену. Обучение было не только вопросом денег, потому что оно было тесно связано с соблюдением безопасности в шахтах и на конвейерах. Плохо обученный рабочий представлял смертельную опасность не только для самого себя, но и для всех вокруг. Аварии портили показатели отдельных бригад, а в худшем случае могли привести к остановке всей шахты.

При широкомасштабном найме и высокой текучести кадров обучение новых работников зачастую бывало крайне поверхностным. Подземные рабочие должны были пройти десятидневное обучение основам техники безопасности, так называемый технический минимум. Этот курс, который требовалось проходить и заключенным, должен был дать начальное понимание того, какую опасность представляют углекислый газ и метан, как обращаться с шахтерской лампой и как применять кислородную маску. Но десятидневного обучения было явно недостаточно даже для базового знакомства с шахтерской специальностью. Один опытный шахтер жаловался в письме в местную газету в конце 1956 года: «Но их [демобилизованных солдат] мечты [стать опытными шахтерами] пока не сбылись. Нужно прямо сказать, что ни руководители шахты, ни профсоюзная и комсомольская организации должным образом не заботятся о молодом горняцком пополнении. Сейчас на шахте по-настоящему не работает ни один курс производственного обучения»674. Недостаточность обучения отражалась в высокой аварийности: в одном только 1957 году в шахтах Воркуты произошло больше 5 тысяч аварий675. Конечно, не все они случились из‑за неопытности, но низкое качество обучения новых работников, безусловно, не улучшало ситуацию.

Хотя вначале было трудно дать завербованным работникам надлежащую подготовку, все же местные власти со временем достигли успехов в этом деле. В течение семилетки 1959–1965 годов КВУ провел количественную и качественную реформу в области обучения своих рабочих, особенно завербованных. Некоторые шахты расширили свои учебные заведения или построили новые. В 1959 году существовало 790 учебных мест для рабочих, а к 1965 году их количество почти удвоилось – до 1389676. За эти семь лет (1958–1965) громадное количество новых рабочих – более 33 тысяч человек – обучились шахтерским специальностям (см. таблицу 8). Хотя после 1960 года образование получали значительно меньше новых рабочих, похоже, что это было следствием снижения числа ежегодно нанимаемых рабочих, а не сокращения масштабов обучения. Судя по тому, что росло количество рабочих, повышавших квалификацию, обучение оставалось в приоритете и после 1960 года. Качество такого обучения было, несомненно, неровным, но похоже, что ситуация с техникой безопасности в итоге наладилась. К 1963 году в КВУ происходило в среднем 2 тысячи аварий в год, в два с лишним раза меньше, чем в 1957 году677. Этим цифрам аварий, видимо, не всегда можно верить, но они все-таки указывают на долгосрочную тенденцию к снижению.

Таблица 8. Обучение и переобучение в КВУ, 1958–1965 годы

Источник: ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1675. Оп. 1. Д. 1716. Л. 152–153.

Городские учебные заведения в это время тоже значительно расширились, создав условия для профессиональной и социальной мобильности тысяч завербованных работников. Горный техникум, основанный в 1944 году для обучения техников шахт, в пятидесятых и шестидесятых годах расширил свою программу и увеличил численность студентов. К 1962 году 744 студента проходили очное и вечернее обучение в главном корпусе и в новом филиале, открытом в поселке Комсомольском. Первое и единственное высшее учебное заведение в Воркуте открылось в 1959 году – это был филиал Ленинградского горного института. Этот институт обучал рабочих и специалистов в городе множеству разных специальностей. В 1962–1963 годах там было всего 50 студентов-очников, но более 1000 студентов обучались по вечерней форме. Техникум и местный филиал Горного института создавали маршрут социальной мобильности для жителей Воркуты, играя важную роль в обеспечении производства квалифицированными кадрами и в снижении текучести кадров678.

Успешная интеграция завербованных работников в Воркуте означала не просто обеспечение воркутинских шахт и заводов свежей рабочей силой из незаключенных. Руководители, ответственные за переход к вольнонаемному труду, выполняли и другую, столь же важную задачу: оберегали новых работников от тлетворного влияния бывших заключенных и ссыльных, оставшихся в городе. С точки зрения этих руководителей, наемные работники сулили и большие возможности, и большие риски. С одной стороны, они могли служить авангардом преобразования города из бывшего лагерного комплекса в идеальный советский моногород. С другой стороны, казался вполне реальным риск разложения завербованных работников тысячами бывших заключенных и ссыльных, живших в городе, и этот фактор добавлял дополнительное измерение в борьбе за вербовку и удержание рабочих.

Тревога по поводу потенциально негативного влияния бывших заключенных на завербованных работников часто высказывалась на городских партийных конференциях, особенно в конце пятидесятых годов. Первый секретарь горкома Попов, один из самых влиятельных руководителей города, периодически предупреждал, что опасно позволять новым работникам смешиваться с бывшими заключенными. 3 июня 1958 года в своем выступлении на пленуме горкома он заявил: «Состав населения очень сложный, и это на нас накладывает ответственность – оградить приехавшую к нам молодежь от этого зла». В особенности он тревожился из‑за контактов завербованных работников «с судимыми в прошлом украинскими националистами и другими лицами, отбывшими наказания за политические преступления». Результатами этих контактов бывали высказывания неортодоксальных мнений и «резкие антисоветские выпады»679. Попов, видимо, лучше других понимал «опасность», исходившую от бывших заключенных: на протяжении большей части пятидесятых годов он служил начальником политотдела лагеря. На этом посту он привык иметь дело со строптивыми и непокорными заключенными, особенно из западных приграничных регионов; многие из них остались в Воркуте после освобождения, потому что не могли вернуться домой.

Страх перед разложением новых работников достиг пика в 1958–1959 годах и примерно совпал по времени с массовой чисткой рядов местных специалистов от бывших заключенных. Этот страх высказал, например, начальник шахты № 1 на партийном пленуме 28 апреля 1959 года. По его словам, «если мы не будем вести работу по воспитанию молодежи, то они попадут под влияние чуждых нам людей, чуждой нам идеологии»680. Местные сотрудники КГБ и партийные функционеры ссылались на ряд случаев, когда бывшие или нынешние заключенные оказывали негативное влияние на завербованных работников. Например, одна восемнадцатилетняя завербованная работница вступила в «связь» с одним заключенным и показала подругам его тетрадь «с записями контрреволюционного характера»681. Еще опаснее было поведение Загородникова, демобилизованного солдата, который поступил на работу в шахту № 14 в ноябре 1957 года в возрасте двадцати двух лет. Попав «в среду заключенных и в прошлом судимых», он делал антисоветские заявления. Потом, разочарованный низкой зарплатой шахтера, он подбил других демобилизованных солдат к тому, что первый секретарь горкома Попов назвал «забастовкой». Загородников привел группу из пяти демобилизованных солдат к управлению КВУ, и они потребовали повысить зарплату. С этими пятью обошлись мягко: их обвинили только в прогуле и, вероятно, наказали в административном порядке682. Но власти явно были озабочены тем, что новые работники высказываются в антисоветском духе благодаря общению с бывшими заключенными.

Вопреки всем трудностям на пути успешной интеграции новых работников и всем тревогам по поводу разлагающего влияния бывших заключенных, местные руководители могли похвастаться множеством историй успеха. Новички вроде демобилизованного солдата Бориса Федоровича Бойцова нередко получали руководящие должности в шахтах вскоре после прибытия. Бойцов, руководитель «комсомольской молодежной бригады» на шахте № 5, вступил в «социалистическое соревнование» со знаменитым в то время донбасским шахтером Николаем Мамаем и взял обязательство, что его бригада в 1958 году будет каждый день выдавать 2 тонны угля сверх плана683. В начале шестидесятых годов первый секретарь Воркутинского горкома Аверин похвалялся тем, сколь многие завербованные работники, приехавшие в город во второй половине пятидесятых годов, достигли успехов. В 1963 году он похвалил в своем выступлении отдельных успешных работников, таких как Сергей Антонович Милосердный. Биография Милосердного была типична: в 1957 году он демобилизовался и приехал на шахту № 7, не имея никакой серьезной квалификации. Он окончил курсы электромехаников и начал работать в шахте. Но Милосердного не удовлетворило полученное образование. Он поступил в горный техникум и окончил его в 1962 году684. Устроить жизнь в Воркуте было нелегко, но многие завербованные работники и мигранты справились с трудностями и стали полноценными участниками трудовых коллективов.

Раздобыть нормальное жилье в Воркуте было одной из самых неразрешимых проблем, стоявших перед мигрантами и завербованными работниками в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов. Предприятие, нанимавшее работника, теоретически должно было предоставить ему удобное жилье. Если вернуться к истории первых комсомольцев-добровольцев, с которой началась эта глава, мы увидим, что некоторым из них повезло устроиться в удобных, хотя далеко не роскошных условиях специально построенных общежитий. Один из приехавших вспоминал:

Через год с небольшим корреспондент газеты (и бывший заключенный) Александр Клейн посетил общежитие и подтвердил, что, несмотря на неважный уход за зданием (большинство лампочек в коридорах перегорели), в общежитии все еще «светло, чисто, уютно»686.

Но такие бытовые условия были далеко не типичными для завербованных работников. Во второй половине пятидесятых и первой половине шестидесятых годов страницы местной газеты полнились постоянными жалобами на убогое состояние жилья по всему городу, особенно у новоиспеченных горожан. Автор одного из типичных писем, опубликованного в феврале 1957 года под заголовком «Разве это общежития?», жаловался, что за общежития выдают «ветхие бараки»687. Старожил города, приехавший как завербованный работник в 1957 году, так описывает барак, куда его поселили: «Система отопления была разморожена, металлические кровати без постельных принадлежностей наполовину вмерзли в лед. И мы с декабря месяца почти до весны спали на голых металлических сетках. Матрасы нам выдали только в марте, а в мае – одеяла и подушки. Воды не было. Вечером принесешь воды, а через два часа она замерзает»688. В таком духе писали жалобу за жалобой, подчеркивая крайне плачевное состояние большей части жилого фонда города, нехватку топлива для надлежащего отопления бараков и отчаянный дефицит мебели и постельного белья.

Как обычно в СССР, к ответу за неудовлетворительные условия в домах рабочих призывали производственников, партийных функционеров и представителей профсоюзов. Партийные функционеры однозначно связывали плохие жилищные условия с большим притоком завербованных работников689. Но проблема была не столько в халатности чиновников, назначенных козлами отпущения за жилищный кризис, сколько в дефиците ресурсов и инфраструктуры. Большую часть жилья в городе построили не как общежития для рабочих, а как бараки для заключенных. Их строили некачественно, зачастую пренебрегая условиями вечной мерзлоты, так что здания деформировались и перекашивались по мере оттаивания грунта. Бараки не только были старыми и убогими, но и строились с целью уместить как можно больше заключенных на многоярусных нарах. Зачастую не было ни времени, ни материалов, чтобы должным образом «переоборудовать» такие бараки для незаключенных рабочих. Но, даже несмотря на ветхое состояние бывших лагерных бараков, рабочие все равно добивались заселения в них, особенно если бараки были поделены на индивидуальные комнаты690. Альтернативы переоборудованным лагерным баракам были еще хуже, потому что практически все свободное пространство в городе было переориентировано под размещение завербованных работников, включая клубы, склады и надворные постройки691.

В 1955–1958 годах лихорадочно строились новые, разделенные на комнаты деревянные бараки для заселения новых работников, но вскоре на смену им пришел новый, более перспективный путь решения жилищного кризиса692. В 1958 году в городе запретили строительство деревянных бараков и присоединились к хрущевской всесоюзной кампании жилищного строительства693. В 1957 году Хрущев официально объявил новую инициативу, нацеленную на ликвидацию хронического недостатка жилья в СССР в течение всего двенадцати лет. После нескольких лет непубличных обсуждений и споров авторы этой идеи решили, что в долгосрочной перспективе проблему жилья нужно решать путем постройки четырех- и пятиэтажных домов с отдельными семейными квартирами, с применением новейших технологий панельного строительства. Хотя цели кампании были безнадежно утопичны и нереалистичны, с ее реализацией началось существенное преображение жилого фонда Советского Союза, которое длилось следующие тридцать лет694. Дефицит квартир никогда не исчезал, а дома строились некачественно, но все-таки бум жилищного строительства позволил большинству советских граждан жить в их собственных отдельных квартирах. Для общества, десятилетиями жившего в бараках, общежитиях и коммуналках, это означало фундаментальную перемену в повседневной жизни695.

В 1959 году в Воркуте начали выполнять долгосрочные планы массового жилищного строительства: указом постановили построить к 1965 году почти 1 миллион квадратных метров нового жилья в Воркуте и расположенном к югу от нее городе Инта696. Большинство новых домов должны были построить быстрым способом из панельных блоков, изготовленных на фабрике бетона в Воркуте – в 1959–1960 годах ту переоборудовали под их производство697. Панельное строительство, лежавшее в основе всесоюзной жилищной кампании, во многих отношениях хорошо подходило Воркуте, потому что большинство видов сырья для панелей можно было добыть на месте, а дерево, из которого обычно строили раньше, приходилось привозить по железной дороге. Но резкая перемена в строительной технологии не обошлась без заминок. Фабрика начала производить панели весной 1960 года, но сложить из них пригодный для жизни дом оказалось проблемой, которую решали еще два года. Труднее всего строителям было подготовить фундамент, пригодный для арктического грунта. Строители работали в основном на вечной мерзлоте, и оказалось, что требуется четыре месяца только для подготовки фундамента698. После длительной работы в мае 1962 года наконец достроили первый панельный дом вблизи перекрестка улиц Московской и Ленина – трехэтажный дом на двадцать четыре квартиры, фактически на границе между старым и новым городским центром. Это здание, построенное с огромным опозданием против плана, ознаменовало собой новую эру строительства. Оно располагалось неподалеку от детской больницы на противоположном конце Московской улицы и символизировало радикальную смену приоритетов, строительных технологий и рабочей силы. Раньше заключенные строили дорогие и декоративные архитектурные образцы, а теперь строительные бригады незаключенных возводили простые, но функциональные жилые дома для массового потребителя.

Пока строители пытались понять, как адаптировать новые технологии строительства к арктическим условиям, городские планировщики пересматривали проект моногорода. Первоначальный генеральный план Лунёва и Райкина, составленный в начале пятидесятых годов, не учитывал ни новых технологий строительства, ни роста населения после массового освобождения заключенных. Но к 1962 году уже имелся новый план Воркуты. В этом плане, опубликованном в авторитетном специальном журнале «Архитектура СССР», особо учитывались уникальные вызовы городскому строительству в Арктике. Предполагалось построить в городе три микрорайона вокруг центра города по обе стороны от улицы Ленина. Двух- и трехэтажные деревянные дома, построенные в конце сороковых и начале пятидесятых годов для высших администраторов лагерей и шахт, планировалось реконструировать, но основное внимание уделялось новому строительству. Восточнее, в районе с более удобным грунтом, планировали построить крупные жилые комплексы с четырех- и пятиэтажными зданиями из кирпича, бетонных блоков и бетонных же панелей – жилые дома, школы, детские сады и магазины. Учитывая необычные климатические условия Воркуты, особое внимание уделялось защите внутренних пространств от ветров и метелей. Из-за этого фактора здания, обращенные в сторону преобладающего направления ветра, в Воркуте требовалось строить более широкими, чем обычно699.

К концу шестидесятых годов новый генплан города уже был в процессе реализации. Например, в 1966–1968 годах каждый год сдавали около 30 тысяч квадратных метров нового жилья в панельных домах. При таких темпах строительства удалось пройти заметную часть пути до цели – обеспечить каждую семью в Воркуте отдельной квартирой, – но для выполнения грандиозных задач, поставленных в 1959 году, строительство все еще шло слишком медленно700. В семидесятых и восьмидесятых годах начали осуществлять еще более дерзкие планы жилищного строительства с новыми проектами более высоких жилых зданий701. Но, несмотря на уверенный темп, процесс постройки постоянного жилья улучшенного качества в городе и окрестных поселках затянулся на десятилетия и не слишком облегчил хронический дефицит, от которого завербованные работники страдали с пятидесятых годов. Отдельные квартиры в новых панельных домах можно было получить только по блату или после долгого ожидания в очереди. Лишь после значительного падения численности населения в девяностых годах проблема дефицита жилья действительно разрешилась.

Постановление от августа 1955 года «О мерах неотложной помощи Печорскому угольному бассейну» определило программу, как устранить кризис дефицита рабочей силы и покончить с многолетними бюрократическими трениями между министерствами, ответственными за Воркуту. В постановлении говорилось о создании в Воркуте «постоянных кадров». Это выражение имело как буквальный, так и переносный смысл. В буквальном смысле цель была создать постоянный источник рабочей силы, чтобы КВУ и другие предприятия могли гарантированно в любое время набрать необходимое им количество обученных работников. В переносном смысле идея состояла в том, чтобы покончить с зависимостью КВУ от труда заключенных. Для достижения этих целей во второй половине пятидесятых годов проходили массовые мобилизационные кампании по вербовке тысяч молодых крестьян, рабочих и солдат. На их вербовку власти затрачивали много ресурсов и энергии. После приезда наемных работников в Воркуту боролись за то, чтобы «должным образом» интегрировать их в трудовую и повседневную жизнь города. Насколько успешны были эти кампании вербовки и интеграции?

С точки зрения замещения заключенных незаключенными вербовочная политика имела определенный успех. Неудивительно, что замену не успели завершить к назначенной дате – в конце 1957 года. В 1958 году некоторые шахты все еще в ограниченной мере применяли труд заключенных. Например, на шахтах № 30 и 32 под землей работали 173 заключенных из 11‑го лагерного отделения702. Но к 1960 году КВУ уже почти не использовал труд заключенных. Этот нюанс контрастировал с ситуацией пятилетней давности, когда в КВУ трудились больше 60 тысяч заключенных, составляя почти 60% его работников703. Конечно, и после 1960 года в Воркуте еще содержались заключенные и их труд по-прежнему играл некоторую роль в экономике города. В 1965 году во всем городе работали около 2 тысяч заключенных, но почти все – на строительстве, и никто из них не участвовал в добыче угля704. К 1960 году вербовка вкупе с активной политикой удержания бывших заключенных и ссыльных в городе практически покончила с потребностью в труде заключенных по договорам с лагерями.

Сложнее оценить степень успеха вербовочной политики с точки зрения формирования в городе постоянной рабочей силы. Судя по документам кадрового учета, текучесть кадров во время вербовочной кампании была весьма высока, особенно в ее первые годы. По имеющимся данным, в 1955–1958 годах почти 60% всех шахтеров уходили с работы в течение одного года (таблица 9). У строителей цифры были еще выше: коэффициент текучести в 1958 году доходил до 75%, а в 1960‑м – до 81%. Таким образом, в те годы, когда вербовочные кампании, особенно среди демобилизованных солдат, достигли максимального размаха, достигла пика и текучесть кадров. Как и следовало ожидать, исходя из сказанного выше о сложностях интеграции, массовая вербовка весьма успешно привлекала в город достаточное количество иногородних работников, но лишь малая доля из них действительно оставалась. И все-таки эти показатели текучести кадров даже близко не достигали цифр тридцатых годов, когда в советской промышленности она обычно превышала 100% даже по официальной статистике705.

Коэффициенты текучки кадров начали снижаться с 1959 года и стабильно уменьшались в течение почти всех шестидесятых годов. В 1959–1962 годах суммарная цифра колебалась около 40%, а потом упала до стабильного уровня около 30%, на котором оставалась с 1963 по 1967 год. Трудно с определенностью установить причины снижения текучести – вероятно, факторов было множество. Во-первых, условия жизни и труда большинства рабочих несколько улучшились, что снизило вероятность их ухода. Во-вторых, в моногороде складывалась некоторая социальная сплоченность по мере того, как бывшие заключенные и новые работники учились жить и работать вместе. В-третьих, значительно выросла доля женщин в местном населении, из‑за чего работники стали чаще создавать семьи и укореняться в городе706. Наконец, около 1960 года сама по себе массовая вербовка постепенно сменилась контролируемой миграцией. Вероятно, это изменение снизило текучесть кадров, потому что люди, приезжавшие в город, перестали быть жертвами обещаний вербовщиков и, видимо, лучше представляли себе, что их ждет. Частота прогулов, выражавшаяся в пятидесятых годах астрономическими цифрами, в общем и целом тоже сокращалась с конца пятидесятых до конца шестидесятых, и это подтверждает картину, сложившуюся по данным о текучести кадров707.

Таблица 9. Текучесть кадров по секторам в КВУ, 1955 и 1958–1967 годы (только рабочие)

Источники: ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1675. Оп. 1. Д. 2281. Л. 12–15, 19–22 об.; Д. 2305. Л. 1–1 об.; Д. 2312. Л. 1–1 об.; Д. 2324. Л. 1–2; Д. 2346. Л. 1; Д. 2366. Л. 1, 4, 43; Д. 1719. Л. 136, 142–143, 156.

Текучесть кадров среди ИТР следовала другим тенденциям. В целом она была гораздо ниже, чем у простых рабочих. Максимального значения за период 1953–1967 годов – почти 24% – она достигла в 1954 году708. Минимального за этот период значения она достигла в 1956 году (чуть меньше 14%), в то самое время, когда текучка среди рядовых рабочих была максимальной709. Вообще говоря, специалисты в Воркуте увольнялись гораздо реже, потому что, в отличие от многих рабочих, получали очень высокую зарплату (обычно в два с лишним раза больше средней зарплаты рабочих). Кроме того, специалисты обычно получали лучшее жилье и другие нематериальные вознаграждения типа оплачиваемых отпусков. Хотя руководство КВУ по-прежнему жаловалось, как трудно ему удерживать ценных специалистов, на самом деле удержать их было гораздо проще, чем простых рабочих.

Пока Воркута успешно переходила к полностью вольнонаемной рабочей силе, сотрудники КВУ и МУП, отвечавшие за долгосрочное планирование угледобычи в Печорском угольном бассейне, столкнулись с другой проблемой: как сделать инвестиции в добычу угля в Воркуте выгодными в совершенно изменившейся политической и экономической ситуации. Среди рабочих больше не преобладали заключенные и ссыльные, чей труд казался дешевым или бесплатным. Теперь рабочие требовали высокой оплаты труда и иных благ, таких как достаточно хорошее жилье и оплаченные отпуска в санаториях юга. Поэтому труд стал гораздо дороже стоить угледобывающему комбинату. Высокая стоимость труда заставляла повышать производительность, чтобы не разбрасываться дорогостоящими человеческими ресурсами. Планировщики понимали, что улучшение производительности требует не только материальных поощрений и пропаганды. Нужно было улучшить порядок работы шахт, чтобы механизировать все, что можно, и урезать бесполезные затраты. Кроме того, уголь стал доступным ресурсом в Советском Союзе. В отличие от военных и послевоенных лет, когда уголь из Воркуты был необходим для удовлетворения стратегических нужд, а цена не играла роли, теперь он казался непомерно дорогим – даже по внутренним оценкам без учета заоблачной стоимости содержания большого города за Полярным кругом. В пятидесятых годах этими проблемами не занимались, потому что местным производственникам в первую очередь требовалось просто обеспечить достаточное количество рабочих на смену освобождаемым заключенным. Но к началу шестидесятых годов вопрос рабочей силы был в основном решен, и администраторам КВУ и МУП пришлось столкнуться с реальностью: шахты в этом регионе добывали дорогой уголь, не пользовавшийся большим спросом. Чтобы продолжать наращивать производство в шестидесятых годах и позже, они должны были сражаться на два фронта и доказывать, что уголь можно добывать дешевле и что спрос достаточен для оправдания новых инвестиций.

Новый долгосрочный план угледобычи сложился в конце пятидесятых годов в рамках амбициозного хрущевского семилетнего плана (1959–1965). Совмин РСФСР и Бюро ЦК в ответ на энергичное лоббирование со стороны МУП приняли совместное постановление – реализовать широкомасштабную программу реконструкции шахт к середине шестидесятых годов. Семь маленьких старых шахт Воркуты нужно было объединить в три большие, эффективные и современные. Еще шесть шахт за этот период нужно было достроить или построить с нуля. Наконец, еще на шести шахтах нужно было вырыть новые стволы и открыть новые горизонты710. Этот грандиозный план, явно следовавший успешному французскому образцу, был не чем иным, как попыткой полностью перестроить шахты КВУ под соответствие современным международным стандартам711. Местная пресса прославляла этот план как «второе рождение» Печорского угольного бассейна. Он был ключевым элементом превращения Воркуты из лагерного комплекса в моногород712. Теперь, когда город в основном перешел на вольнонаемный труд и стартовал амбициозный проект панельной жилой застройки, пришло время и для соответствующего обновления городской промышленности.

План перестройки шахт от 1959 года давал МУП и КВУ как минимум теоретическую возможность продемонстрировать, что шахты могут успешно функционировать в политическом и экономическом контексте новой эпохи. Но чтобы оправдать затраты времени и денег на перестройку угледобывающего комплекса, нужно было еще и найти новых покупателей дорогого, но высококачественного воркутинского угля. В августе 1959 года директор КВУ Шерстнев в статье в газете «Советская Россия» указал на то, что покупатели угля из Воркуты используют его расточительно. Хотя почти треть угля, добываемого в Печорском угольном бассейне, по качеству годилась для коксования, только шестнадцатую его часть реально использовали в металлургии. Большую часть угля из шахт применяли для отопления и генерации электричества, что было абсурдно, поскольку для тех же целей годился более дешевый уголь713. Решение состояло в том, чтобы использовать уголь в растущей советской сталелитейной промышленности, и действительно, с шестидесятых годов главным покупателем воркутинского угля стал Череповецкий металлургический комбинат – огромный сталелитейный комплекс, построенный в сороковых и пятидесятых годах для производства стали и сопутствующих продуктов. Он использовал железную руду с Кольского полуострова и коксующийся уголь из Воркуты. Коксующийся уголь также отгружали на заводы в Москве, Липецке, Челябинске и Нижнем Тагиле714. Хотя значительную долю угля по-прежнему применяли для генерации тепла и электричества, связи, налаженные в шестидесятых и семидесятых годах, сделали Воркуту необходимым звеном в цепочке производства стали в Советском Союзе715. Система шахт, которая в 1960 году казалась убыточной, в следующие пятнадцать лет трансформировалась и укрепила raison d’être Воркуты в новые времена.

Во второй половине пятидесятых и в шестидесятых годах город Воркута напоминал гигантский социальный эксперимент. Воркута проходила один из самых напряженных этапов превращения из гулаговского города в моногород. Политический, социальный и экономический ландшафт стремительно трансформировался. Производственники, которым требовалось заместить десятки тысяч заключенных и добиться того, чтобы в шахтах использовался только вольнонаемный труд, нанимали тысячи людей из постоянно разраставшегося источника рабочей силы. Демобилизованные солдаты, комсомольцы-добровольцы, молодые женщины, выпускники ПТУ и техникумов, бывшие заключенные и ссыльные – все вливались в ее состав. Режим Хрущева пытался заменить сталинскую вербовочную политику другими, гораздо менее принудительными мерами и направить в нужное русло энтузиазм тысяч молодых людей, чтобы заместить ими уезжавших заключенных. Многие завербованные уезжали из города всего через несколько дней, недель или месяцев, разочарованные зарплатами и жилищными условиями, вовсе не соответствовавшими обещаниям. Но тысячи людей предпочитали остаться, и к началу шестидесятых годов население города и численность работников в шахтах стали стабилизироваться, а кадры теперь набирали почти исключительно за счет «спонтанной» миграции. Привыкнуть к жизни в Воркуте было непросто, и некоторым работникам пришлось претерпеть немало тягот, чтобы стать постоянными жителями.

Отношения между разными группами людей, нанятых на смену заключенным, не всегда были гармоничны, но все же в начале шестидесятых годов местные власти могли гордиться значительными успехами в интеграции новых работников, особенно в трудовых коллективах. Поощряя создание новых трудовых коллективов, таких как «комсомольско-молодежные бригады», они не только эксплуатировали энтузиазм новоиспеченных граждан Воркуты. Когда люди разного происхождения и с разными мотивами объединялись в бригады, чей конечный успех зависел от кооперации, они учились работать вместе, невзирая на различия. Михаил Т., о котором писалось выше, – специалист, переехавший в Воркуту из‑за антисемитизма, свирепствовавшего в Южной России, – назвал странную смесь людей в Воркуте начала шестидесятых годов «человеческим компотом». По его словам, «коммунисты, комсомольцы, вербованные из армии и заключенные – это все создавало такой конгломерат людской <…> и такие людские отношения. <…> Тогда мне казалось, что это в порядке вещей, нормально». Люди разного происхождения преследовали совершенно разные личные цели: одни хотели стать инженерами, другие – сделать карьеру, третьи – заработать денег и вернуться домой, а четвертые рассчитывали на полную реабилитацию. Но достижение всех этих целей зависело лишь от одного: добычи угля. Моногород Воркута был в конечном счете территорией больших возможностей, и этот фактор объединял людей независимо от их происхождения и жизненных целей716.

В ретроспективе видно, что массовая вербовка была неэффективным решением проблемы рабочей силы, которая угрожала парализовать шахты Воркуты вслед за послесталинскими реформами. Массовая вербовка работала, особенно с 1955 по 1958 год, как вращающаяся дверь: выбрасывала почти столько же людей, сколько принимала. Это вызывало недовольство и у завербованных, и у местных жителей. Но, по крайней мере, в краткосрочной перспективе она привлекла в город достаточно работников физического труда и специалистов, чтобы шахты могли функционировать и после того, как их источник принудительного труда удивительно быстро иссяк. Бывшие заключенные во второй половине пятидесятых годов составляли кадровую основу, но новые работники служили основным сырьем, из которого формировалась остальная рабочая сила. В этом смысле вербовка была успешна как неотложная временная мера.

Массовая вербовка имела и другие, в основном непредвиденные последствия. Во-первых, в конце пятидесятых годов благодаря вливанию новых работников город стал необычайно молодым – этот демографический фактор глубоко повлиял на него в шестидесятых годах и позже. К 1960 году средний возраст жителя Воркуты составлял всего двадцать шесть лет, снизившись с тридцати двух лет в 1948 году717. Во-вторых, высокая текучка кадров среди новых работников фактически укрепляла позиции бывших заключенных в социальной структуре Воркуты. Производственники воспринимали бывших заключенных как более квалифицированных, опытных и надежных работников в сравнении с новичками, и это улучшало их положение, сглаживая препоны, порожденные формальной дискриминацией. Возможно, важнее всего было то, что присадка нового поколения молодежи в социальную ткань Воркуты создала странную новую социальную структуру, в которой бывшие заключенные смешивались во всех областях жизни с амбициозной приезжей молодежью. Потенциальные последствия этого смешения вызывали немалый трепет у местных властей, особенно тех, кто боялся, что неисправимые бывшие заключенные развратят идеологически невинных советских граждан. Но, вопреки этим страхам, социальные и политические девиации никогда по-настоящему не угрожали вырасти в доминирующую силу в городе. Бывшие заключенные и завербованные работники совместными усилиями сформировали сообщество, резко отличавшееся от лагерных комплексов прежних времен.

К шестидесятым годам в Воркуте сложился новый социальный, политический и экономический порядок, основанный на возобновлении центральных инвестиций в угледобычу, городскую инфраструктуру и обеспечение социальной мобильности через привлекательные зарплаты и поощрения для шахтеров. Для крестьян и выходцев из маленьких городков, не говоря о бывших заключенных и ссыльных, стаж в двадцать пять или тридцать лет в Воркуте означал значительное улучшение экономического и социального статуса семьи. После такого рабочего стажа можно было благодаря сбережениям обеспечить себе комфортную жизнь на пенсии в Центральной России или дать своим детям хорошее образование в любой части страны. Социолог Владимир Ильин описывает эту практику как «традиционную воркутинскую стратегию»: новичок «приехал, заработал приличные деньги и уехал в более теплые края для продолжения жизни в хорошем доме, при хорошей машине и пенсии»718. Город считался местом, где можно хорошо заработать и рано выйти на пенсию, и эта совокупность факторов означала, что многие шахтеры и другие работники не оставались жить в нем, а переезжали со своими семьями, когда достигали раннего пенсионного возраста (обычно 50 или 55 лет у мужчин, 45 или 50 лет у женщин)719. Квартиру в Воркуте можно было оставить детям, чтобы они вместо родителей остались вить свое собственное гнездо. Или можно было обменять квартиру на жилье в другом городе, потому что в Воркуту всегда ехало много людей, желавших попытать там счастья720. Итак, к шестидесятым годам Воркута радикально преобразилась. Прежде она была местом жестко зафиксированных социальных статусов, где жили в основном заключенные и ссыльные; теперь же стала советским моногородом, где каждый год тысячи мигрантов получали шанс на успешную жизнь. Хотя наследие лагерного комплекса сохранялось, бывшие заключенные и мигранты совместно участвовали в глубокой и радикальной трансформации Воркуты.

25 декабря 1954 года в Воркуту приехал молодой инженер Леонид Павлович Маркизов. Он не впервые оказался в этом городе – с 1951 по 1954 год отбывал там заключение. В октябре 1954 года Маркизова условно-досрочно освободили и предложили на выбор несколько мест жительства в Советском Союзе. Он выбрал Чкаловскую (Оренбургскую) область на целинных землях, куда его жена и дети уже успели переехать в том же году. Маркизов воссоединился со своей семьей, но условия жизни в совхозе были настолько плохи, что он даже не стал оставаться надолго для поиска работы. Он пишет: «Словом, мы все встретились и решили, что поедем в Воркуту, где обеспечена работа». Меньше чем через два месяца после освобождения из Воркуты он вернулся туда, где провел три долгих года за колючей проволокой. В Воркуте его взяли на должность начальника отдела шахтостроительного управления, и эта должность привела его в элитную категорию инженеров. Семья воссоединилась с ним в марте следующего года. Маркизовы жили в Воркуте до 1972 года, когда переехали в Сыктывкар, потому что Леонид Павлович получил ученую степень и нашел в столице Коми АССР работу получше721.

На первый взгляд история Маркизова может показаться несообразной. Почему бывший узник одного из самых печально известных лагерных комплексов в Советском Союзе решил вернуться туда вскоре после освобождения? После нескольких лет борьбы за выживание в экстремальном арктическом климате и жестоких условиях послевоенного ГУЛАГа как мог человек вернуться туда по собственному выбору, а тем более пригласить семью поселиться с ним? Можно было бы отбросить эту историю как уникальный случай, но тысячи бывших заключенных принимали сходные решения. Невозможно точно подсчитать, сколько бывших заключенных в пятидесятых годах предпочитали поселиться в Воркуте после освобождения, но, по самым надежным оценкам, в конце пятидесятых бывшие узники и их семьи составляли не менее трети из 175-тысячного населения города722. Эти бывшие заключенные и десятки тысяч завербованных работников, приехавших во второй половине пятидесятых и в шестидесятых годах, глубоко повлияли на характер растущего моногорода.

Воркута, как и другие большие и малые города и деревни послесталинского Советского Союза, не была комфортным прибежищем для бывших заключенных. Там, как и везде, они сталкивались с серьезными препонами в попытках наладить новую жизнь за пределами колючей проволоки. Им мешали юридическая дискриминация, надзор органов милиции, недоверие соседей и официальная дискриминация в приеме на работу. Юридическая, политическая и социальная структура, в рамках которой бывшие заключенные пытались вновь вписаться в советское общество, не способствовала плавному переходу. Историки, изучающие проблему бывших заключенных в советском обществе после Сталина, почти единодушны в том, что в большинстве случаев те оставались социальными маргиналами723. Но переход экономики с принудительного труда на вольнонаемный в Воркуте и других городах значительно повышал вероятность их успешной интеграции. Многие бывшие заключенные еще до освобождения обеспечили себе рабочие места и жилье в городе, как тысячи зазонников, которым после смерти Сталина позволили жить вне лагерной зоны. Другие могли воспользоваться знакомствами, заведенными еще в лагере, чтобы обеспечить работу и жилье себе и своим семьям. Из-за освобождения десятков тысяч заключенных за такое короткое время и перехода шахт Воркуты к вольнонаемному труду возник гигантский спрос на рабочих, особенно квалифицированных и опытных. Разнообразные вербовочные схемы, привлекавшие в город новых рабочих, приводили к высокой текучести кадров, и потому надежные бывшие заключенные приобрели ценность в глазах управленцев и начальников. В итоге десятки тысяч бывших узников смогли построить для себя в Воркуте относительно благополучную, нормальную советскую жизнь.

Бывшие заключенные играли главную роль в превращении Воркуты из лагерного комплекса в моногород. Хотя их дискриминировали, а партийные функционеры и оперативники КГБ, не говоря о соседях и товарищах по работе, нередко смотрели на них с подозрением, все же острая нужда в их труде вела к тому, что они продолжали играть видную роль годами и десятилетиями после смерти Сталина. Тысячи бывших заключенных являлись вовсе не маргиналами в социальной и экономической жизни города, а незаменимыми участниками общества, как сказано в эпиграфе к этой главе. Как ни старались власти создать идеальный советский моногород с совершенно новыми гражданами, учреждениями и культурой, бывшие заключенные глубоко влияли на ход развития Воркуты. Все задействованные акторы постоянно боролись за реинтеграцию, но советское общество оказалось на удивление хорошо подготовленным к тому, чтобы принять заключенных обратно в свои ряды, особенно в городах вроде Воркуты, где принудительный труд в прошлом играл такую важную роль в местной экономике.

В первые годы после смерти Сталина население ГУЛАГа значительно сократилось. Начиная с радикального единовременного освобождения примерно половины из 2,4 миллиона советских заключенных по амнистии от 27 марта 1953 года, за пять лет после смерти Сталина в марте 1953 года были выпущены на волю более 4,1 миллиона заключенных724. Широкомасштабные освобождения были характерны для ГУЛАГа как института с начала тридцатых годов: на протяжении большей части правления Сталина каждый год освобождали 20–40% заключенных725. Эта систематическая тенденция вдохновила исследовательницу Гольфо Алексопулос назвать ГУЛАГ системой с «вращающейся дверью»726. Но никогда раньше не случалось такой продолжительной череды широкомасштабных массовых освобождений. Хотя в систему продолжали поступать новые заключенные, иногда в очень больших количествах, к концу пятидесятых годов от советской системы принудительного труда осталась лишь малая толика ее прежнего размера727. Это не было «роспуском», «крахом» или «концом» ГУЛАГа, как обычно изображается в историографии, но все же знаменовало радикальную количественную и качественную трансформацию ГУЛАГа как института.

Численность заключенных воркутинского лагерного комплекса радикально снизилась с 1953 по 1960 год. Например, неизбирательные амнистии привели к освобождению больше 10 тысяч узников. По амнистии от 27 марта 1953 года из Воркутлага и Речлага освободили немногим более 7 тысяч человек728. Последствия этой амнистии для Воркуты, по крайней мере с количественной точки зрения, были далеко не такими драматичными, как в других местах, поскольку освободили лишь около 10% заключенных. Но вскоре последовали другие амнистии, нацеленные на конкретные категории заключенных, зачастую «контрреволюционеров», которых больше не считали социально опасными. 17 сентября 1955 года Президиум Верховного Совета СССР объявил амнистию осужденным за коллаборационизм во время войны. По этой амнистии освободили больше 6 тысяч заключенных Воркутлага729. В Воркуте содержали некоторых немецких и японских военных преступников, которые оставались в ГУЛАГе еще много лет после освобождения и репатриации их соотечественников. Их выпустили по амнистиям соответственно в сентябре 1955 и декабре 1956 года730. Других заключенных освобождали по амнистиям для подростков, стариков, беременных женщин и матерей младенцев, например в сентябре 1955 и ноябре 1957 года731.

Помимо амнистий, существовал другой важный метод пересмотра дел и досрочного освобождения заключенных – через комиссии. Первые из них появились 4 мая 1954 года, когда ЦК КПСС утвердил предложение создать комиссии по «пересмотру дел осужденных за „контрреволюционные преступления“», содержащихся в лагерях, колониях, тюрьмах МВД СССР и находящихся в ссылке на поселении»732. Уголовные дела большинства заключенных, осужденных за «контрреволюционные» преступления, следовало пересмотреть в центральных или региональных комиссиях, смотря где и каким органом заключенный был осужден733. В 1955 году решения этих комиссий привели к освобождению почти 11 тысяч заключенных из Воркутлага734. На смену этим комиссиям пришли другие, учрежденные 19 марта 1956 года для изучения дел людей, отбывавших заключение «за политические, должностные и хозяйственные преступления». В отличие от прежних бюрократических структур, действовавших на центральном и региональном уровне, эти новые комиссии должны были рассматривать дела на местах – в лагерях, колониях и тюрьмах735. Воркутлаговская комиссия за три месяца своей работы с 15 мая по 15 августа 1956 года выпустила больше 5 тысяч заключенных и сократила сроки еще как минимум 2 тысячам человек736.

Но процесс массового освобождения из Воркутлага не полностью контролировался центром и его представителями. Например, местные власти имели сильное влияние на условно-досрочное освобождение (УДО). Этот институт, упраздненный в 1939 году, был вновь введен в июле 1954 года737. Заключенных, отличившихся «честным отношением к труду, высокими производительными показателями и отличным поведением в лагере», теперь можно было освобождать после отбытия двух третей срока. Кандидаты на УДО отбирались лагерной администрацией, затем их дела обсуждались культсоветами лагерного отделения и наконец решались в лагерном суде738. С 1954 по 1957 год из Воркутлага таким образом освободили около 7400 заключенных, подавляющее большинство из них – в 1955 году739. Еще 4500 заключенных освободили из Воркутлага в 1954–1955 годах по причине психических или хронических заболеваний740. Подобным же образом лагерной администрации разрешалось освобождать людей, осужденных в несовершеннолетнем возрасте и отбывших как минимум треть своего срока741. В 1954–1955 годах таким способом были освобождены более 3000 заключенных742. Таким образом, УДО и связанные с ним меры позволяли местным властям влиять на решения, кого следует освободить.

Мы привыкли думать, что массовые освобождения середины пятидесятых годов были результатом массовых амнистий и сходных процедур, но в действительности в 1953–1960 годах лишь около половины заключенных, освобожденных из воркутинского лагерного комплекса, вышли по амнистиям, комиссиям и УДО. Остальные просто отбыли свои сроки743. Многие, такие как Рифат Хабибулович Гизатулин или Евдокия Ивановна Чернета-Гизатулина, были приговорены к десяти годам во время войны, и потому их сроки закончились в первой половине пятидесятых годов744. Другие воспользовались тем, что комиссии или совещания по УДО сократили их сроки, хотя приговоры и не были отменены. Многие получили досрочное освобождение по системе зачета рабочих дней, согласно которой за каждый день ударного труда полагалось до трех дней сокращения срока. Эта система, введенная для большинства заключенных Воркутлага в сентябре 1950 года и распространенная на всех узников по новым правилам от июля 1954 года, позволяла сокращать сроки на месяцы и годы. Например, Олег Боровский, приговоренный в 1949 году к десяти годам, фактически был освобожден в августе 1956 года, поскольку два года рабочих дней зачли ему за пять745.

В 1955–1956 годах власти также провели амнистии с целью снижения огромного количества ссыльных в Советском Союзе. По всему СССР с 1 июля 1954 по 1 июля 1957 года освободили более 2,5 миллиона человек, радикально уменьшив численность контингента спецпоселенцев746. Пока набирало ход массовое освобождение заключенных, сотни тысяч спецпоселенцев писали в советские учреждения и просили освободить их тоже. В первой половине 1955 года такое письмо написал Николаю Булганину этнический немец М. И. Литавер, отправленный в 1943 году в Воркуту работать в шахтах. Как объяснял Литавер, за ударный труд в угольных шахтах Воркуты он был награжден орденом Ленина, но все еще не имел права покинуть город747. Литавер и тысячи других этнических немцев, сосланных в Воркуту во время войны, вскоре дождались исполнения своих желаний: их освободили из ссылки указом Верховного Совета от 13 декабря 1955 года. Нескольким тысячам этнических немцев в Воркуте больше не надо было регулярно отмечаться в местном управлении МВД, хотя их освободили без права вернуться домой и претендовать на возврат имущества748. 10 марта 1956 года Верховный Совет отменил закон 1948 года, по которому лица, осужденные за некоторые особо тяжкие преступления, после окончания сроков лишения свободы приговаривались к пожизненной ссылке749. В результате из ссылки в Воркуте освободили около 2500 бывших заключенных750. Разным прочим категориям ссыльных в 1955 году тоже позволили уехать из города, в том числе членам КПСС и их близким, ветеранам Второй мировой войны, инвалидам и сосланным за сотрудничество с немцами во время войны751. К концу 1956 года лишь немногие жители Воркуты были прикреплены к городу как ссыльные.

Ил. 10. Доля освобожденных заключенных, 1953–1958 годы. Данные из Приложения А, таблица А.5.3; ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Ч. 2. Д. 519. Л. 124–128, 177. Цифры освобожденных в 1958 году даны оценочно по данным за период с 1 января по 1 октября

В целом численность заключенных воркутинского лагерного комплекса с 1953 по 1960 год стремительно снижалась: только за период с 1953 по 1956 год освободили больше 105 тысяч узников (ил. 10). Этот процесс в Воркуте, как правило, следовал общей для ГУЛАГа тенденции, но самые радикальные сокращения контингента происходили позже, чем в других лагерях. Например, в 1953 году освободили лишь около 17% заключенных Воркутлага и Речлага. Для сравнения: в том же году освободили почти 65% всех заключенных лагерей и колоний системы ГУЛАГа. Доля освобожденных из лагерей Воркуты в 1954 году лишь незначительно выросла до 19%, тогда как в целом по ГУЛАГу эта цифра достигла 50%. Но в следующие два года (1955–1956) количество освобождений в Воркуте достигло пика: в том и другом годах освобождали по 40–50% заключенных. Доля освобожденных сохранялась на высоком уровне в 1957 и 1958 годах, когда освобождали ежегодно около 35%. Как менее значительные цифры освобождений, так и тот факт, что большинство заключенных освободили во второй половине пятидесятых годов, в основном объясняются тем, что среди воркутинских узников было больше «контрреволюционеров», чем в остальных лагерях.

В оставшихся лагерях Воркутлага заключенных продолжали содержать еще десятки лет после пятидесятых годов, но их численность никогда не достигала уровня сталинских времен. К 1958 году в лагерях находилось в два раза меньше заключенных, чем в 1953 году, несмотря на то что с 1955 по 1957 год в Воркутлаг привезли почти 60 тысяч новых заключенных752. После 1960 года, когда Воркутлаг переименовали в Воркутинскую «исправительно-трудовую колонию» (которую часто обозначали секретным кодом «Почтовый ящик ОС-44/11»), в каждый момент времени там содержалось не больше нескольких тысяч заключенных753. Большинство этих заключенных являлись жителями Коми АССР, осужденными за серьезные уголовные преступления, такие как изнасилование и убийство. Принудительный труд по-прежнему играл важную, хотя и сильно сократившуюся роль в местной экономике, как и во многих других регионах Советского Союза, где при Сталине преобладали лагеря754. После 1960 года труд заключенных не применялся непосредственно в добыче угля, но большинство их были заняты в строительстве угольных шахт и наземных зданий755. Для властей было вполне логичным шагом набирать заключенных в строительные бригады, потому что из‑за низкой оплаты и плохих условий эта работа была одной из самых непопулярных в городе. Как показано в недавней работе о советской системе мест заключения после Сталина, ГУЛАГ не исчез после окончания сталинского террора, хотя серьезно изменился в качественном и количественном отношении756.

Многие узники, освобожденные из воркутинского лагерного комплекса с 1953 по 1960 год, после выхода на свободу чувствовали эйфорию757. Александр Соломонович Клейн в стихотворении «Чудо», написанном после освобождения из Воркутлага в 1955 году, передает эмоции, которые он испытал после первого выхода из лагеря. Стихотворение начинается нотками недоверия и торжества:

Клейн ассоциирует свою новообретенную свободу с детской радостью и любопытством. Теперь он как будто стал жителем совершенно нового мира – мира без караульных вышек и сторожевых псов. Пережив «чудо» освобождения, он может познавать этот новый мир без страха перед насилием. Но это стихотворение заканчивается на неоднозначной ноте. В последней строфе Клейн пишет: «А руки / привычно / держу за спиной»759. Недоверие, сочетавшееся с эйфорией в начале стихотворения, воскресло в форме тревоги, символом которой служило привычное автору как заключенному положение рук за спиной. Как и другие бывшие узники, Клейн не представлял, какое будущее ждет его за пределами зоны. После многих лет лишения свободы он должен был приступить к сложному, зачастую противоречивому процессу перехода к гражданской жизни в советском обществе.

Бывшие заключенные сталкивались с непониманием, предубеждением и иногда открытой враждебностью общества, в которое пытались вновь влиться. Даже в таком городе, как Воркута, где большую часть населения составляли бывшие заключенные и ссыльные, некоторые незаключенные воспринимали массовое освобождение узников со смесью страха и волнения. Что будет, если выпустить в город на волю тысячи заключенных? Будет ли безопасно на улицах, когда по ним станут блуждать осужденные убийцы и воры? А те бывшие заключенные, которых осудили за серьезные политические преступления вроде антисоветской агитации и терроризма, – станут ли они распространять в народе крамолу и антисоветчину? Смогут ли заключенные вновь адаптироваться к советскому обществу? Да и захотят ли?

Эта картина осложнялась еще и тем, что узники ГУЛАГа не всегда считали себя членами одной общности. Безусловно, быть «зеком» служило важным маркером идентичности бывших заключенных, и это играло важную роль в послегулаговских социальных отношениях760. Но, с другой стороны, бывшие заключенные зачастую идентифицировали себя в первую очередь лишь с определенной подгруппой лагерного населения. Для многих ключевым фактором идентичности служила конкретная национальность, особенно для тех заключенных, которые принадлежали к подпольным лагерным организациям взаимопомощи, сформированным на базе национальной идентичности761. Другие идентифицировались с криминальными кастами, такими как «воры в законе»762. Многие заключенные чувствовали, что резкая граница проходит между осужденными за политические преступления и за другие виды преступлений – знаменитая линия разграничения между «политическими» и «уголовными», столь часто встречающаяся в мемуарах о ГУЛАГе. Аналогично и другие незаключенные не всегда воспринимали заключенных как однородную массу. В таком городе, как Воркута, где столь многие жители в прошлом были заключенными и лагерными служащими, обычные горожане часто считали, что бывшие заключенные по-прежнему принадлежат к тем же группам идентичности, к которым они относились в ГУЛАГе. Поэтому восприятие бывших заключенных и отношение к ним были гораздо сложнее и богаче нюансами, чем может показаться на первый взгляд.

Первая волна освобождений после смерти Сталина, так называемая бериевская амнистия от 27 марта 1953 года, явно не успокоила страхи перед потенциальным освобождением тысяч заключенных. Эти освобождения сопровождались актами насилия, хотя оно, как и везде, было направлено прежде всего против других заключенных, а не гражданского населения. Конфликты между местными жителями и только что освобожденными заключенными отягощались еще и насилием между лагерными охранниками и амнистированными узниками. С одной стороны, у многих бывших заключенных было с кем свести счеты на свободе; с другой стороны, лагерные охранники не очень-то хотели выпускать из рук неограниченную власть над заключенными, которой пользовались еще недавно. При таких условиях весьма часто происходили столкновения, сопровождавшиеся насилием. 17 мая 1953 года недавно освобожденный заключенный вышел из магазина с буханкой хлеба. К нему привязались пьяные лагерные охранники, находившиеся в увольнении, и избили ремнем. Избитый бывший узник вернулся с желанием «дать сдачи» в компании около сорока других бывших заключенных, живших неподалеку в переоборудованном лагерном бараке. Столкнувшись с большой толпой разъяренных бывших узников, охранники позвали около шестидесяти своих товарищей, и завязалось всеобщее побоище. Участники орудовали ремнями, кирпичами, ножами и кирками, и лишь каким-то чудом ни один из десяти пострадавших не получил серьезных травм763.

Вину за этот инцидент без колебаний возложили на охранников и лагерных служащих, которые первыми завязали драку. В этом не было ничего удивительного, потому что лагерные охранники, обычно в пьяном виде, нередко избивали мирных жителей города, и подобное продолжалось уже несколько лет. Но хотя бывшие заключенные не были официально обвинены в драке, они – особенно те, кого считали выходцами из среды гулаговских «уголовных», – по-прежнему внушали подозрения и страх, а то и откровенную враждебность. Эта вспышка насилия между бывшими заключенными и другими людьми лишь усилила напряжение и укрепила взаимную подозрительность.

Страх общественности перед преступной деятельностью бывших заключенных только подкреплялся газетными статьями о преступлениях и наказаниях в городе. С июля 1953 года воркутинская городская газета печатала краткие отчеты о судебных делах под заголовком «Из зала суда»764. Во многих статьях публиковались рассказы о том, как бывших заключенных осуждали за новые преступления, обычно мелкие кражи, ограбления квартир и хулиганство. Например, в статье от 21 октября 1956 года рассказали, как одного недавно освобожденного заключенного приговорили к двадцати пяти годам лишения свободы за двенадцать краж, совершенных с мая по июль 1956 года765. Страх, что бывшие заключенные нарушат общественный порядок, не был вполне беспочвенным: в одном докладе горкому от сентября 1960 года указывалось, что 31% преступлений за первую половину того года совершили бывшие заключенные766.

Некоторые бывшие узники сами боялись опасности, исходившей от других бывших арестантов. В особенности бывшие заключенные, считавшие себя «политическими» и «контрреволюционерами», часто боялись стать жертвами насильственных преступлений со стороны бывших «уголовных». Бывший «политический» Олег Боровский вспоминает, как в 1956 году все боялись, что их ограбят и изобьют представители уголовного мира, недавно освобожденные из ГУЛАГа, особенно в период полярной ночи с ее двадцатичетырехчасовой темнотой. Он пишет: «Мы <…> здоровые мужики, с работы в город ездили небольшими группами, вооруженные металлическими дрынами с гайками, а некоторые из нас даже с ножами»767. Таким образом, не только незаключенные с опаской смотрели на заключенных, но и между разными группами освобожденных узников существовало взаимное недоверие.

Но враждебность и подозрительность внушали не только «уголовные». Городские и республиканские партийные и государственные функционеры, особенно сотрудники госбезопасности (КГБ), на партийных совещаниях высказывали опасения, что некоторые бывшие контрреволюционеры якобы являются активной угрозой для советского общества. Потенциальная опасность, исходившая от бывших заключенных, актуализировалась после восстания в Венгрии, вспыхнувшего 23 октября 1956 года и через неполные две недели подавленного советскими танками и пехотой768. После него ЦК разослал 19 декабря 1956 года письмо по всем республиканским, областным, городским и районным партийным организациям Советского Союза. Это письмо призывало все партийные организации усилить бдительность и активно бороться против враждебных «вылазок антисоветских элементов», происходивших в контексте недавних беспорядков в Венгрии. Среди потенциальных источников угрозы в письме выделялись недавно освобожденные заключенные. В письме признавалось, что большинство заключенных добросовестно и успешно стараются приспособиться к гражданской жизни, но указывалось, что некоторые, «особенно из числа бывших троцкистов, правых оппортунистов и буржуазных националистов», продолжают свою антисоветскую деятельность. В довольно резких выражениях авторы письма предупреждали: «Партийные организации и советские органы должны принимать самые решительные меры пресечения и поступать так, как мы всегда поступали с враждебными нашему строю людьми»769.

Месяц спустя устойчивые выражения из этого письма прямо воспроизвел первый секретарь воркутинского горкома В. А. Шихов в своей речи на городской партийной конференции. По его словам, «среди них [бывших заключенных], особенно бывших троцкистов и буржуазных националистов, есть люди, которые злобно настроены против Советской власти, группируют вокруг себя антисоветские элементы, пытаются возобновить свою враждебную, антисоветскую деятельность». Чтобы не допустить этого, партия должна действовать в двух направлениях: во-первых, просвещать «население и бывших заключенных», чтобы дать им прививку от тлетворных влияний; во-вторых, внимательно следить и быстро пресекать действия истинно антисоветских элементов770. Против бывших заключенных не принимали суровых мер, но письмо ЦК и общая тревога в связи с венгерскими событиями заставили повысить внимание к деятельности некоторых бывших заключенных и усилить слежку КГБ.

Эта слежка была нацелена на три типа потенциальных оппозиционеров из бывших заключенных: политических, националистических и религиозных. Первая категория, политическая оппозиция, являлась самой аморфной из трех. Политически подозрительной деятельностью считали критику советской внешней политики, особенно в Венгрии771. К ней относили также распространение антисоветских материалов, как в случае одного бывшего заключенного, который показал свою записную книжку с «антисоветскими стихами» молодой женщине, приехавшей на Воркуту в числе добровольцев772. КГБ особо интересовался и теми, кто слушал иностранные радиостанции, например Би-би-си773. Но такие травоядные антисоветчики не удостаивались и малой толики того внимания, что уделялось националистической и религиозной оппозиции.

Подозрительность в отношении опасных политических высказываний и действий бывших заключенных распространялась не только на них самих, но и на их семьи. Пока Сталин был жив, любовные и сексуальные связи с бывшими заключенными обычно влекли серьезные последствия для членов партии и комсомола. Например, в январе 1952 года местная комсомольская организация рассмотрела дело молодой женщины, которая «пыталась выйти замуж за бывшего заключенного по ст. 58-10». Ее не исключили из комсомола, но вынесли выговор, и горком комсомола обратился на ее место работы с просьбой понизить ее в должности774. Подобные вещи практиковали до конца пятидесятых годов, что говорит о значительной степени преемственности в отношении к незаключенным, заводившим связи с бывшими заключенными. Например, в 1958 году несколько женщин – членов партии, вышедших замуж за бывших заключенных, получили выговор в резких выражениях на заседании горкома. Кажется, никого из них не исключили из партии, но недоброжелательное внимание к ним было ясным сигналом, что лояльность членов партии, состоящих в браке с бывшими заключенными, находится под большим вопросом775.

Как и в западных приграничных областях Советского Союза, подозрительная деятельность бывших националистов представляла особый интерес для воркутинского КГБ776. В начале пятидесятых годов большинство заключенных в воркутинской лагерной системе были нерусскими, и потому нерусские составляли большинство заключенных, освобожденных в пятидесятых годах. За десять лет после смерти Сталина местные сотрудники КГБ отмечали разнообразные виды потенциально подрывной националистической деятельности в Воркуте и ее окрестностях. В 1956 году почти двести бывших заключенных из Латвии собрались на кладбище в Инте (ближайшем городе к югу от Воркуты) на открытие памятника латышам, умершим в лагерях. По словам начальника местного управления КГБ Курашова, собравшиеся бывшие заключенные произносили «антисоветские речи» и пели национальный гимн «буржуазной» Латвии под музыку духового оркестра777. Таким образом, собрание с целью почтить память умерших товарищей выглядело, как минимум в глазах КГБ, политизированным событием с опасными националистическими обертонами.

Горизонтальные связи между заключенными одной национальности, создававшиеся внутри лагерей, часто воспроизводились и на свободе. Подобное социальное взаимодействие легко вызывало подозрения, будто неисправимые националисты-повстанцы беспрепятственно разгуливают по городу. Многим осужденным националистам в конце пятидесятых годов поневоле пришлось вернуться в Воркуту после безуспешных попыток возвратиться в родные места в западных приграничных областях, и этот нюанс только усиливал атмосферу подозрительности и тревоги778. С точки зрения местных сотрудников КГБ, повторная депортация бывших заключенных способствовала росту стереотипов и подозрений по отношению к бывшим заключенным нерусской национальности, особенно с Западной Украины. Для депортированных заключенных отправка назад в Воркуту была болезненным напоминанием о несмываемом клейме, наложенном на них советской властью с ее политикой идентичности. Это лишь укрепляло связи соплеменников в послесталинский период.

С точки зрения партийных функционеров и сотрудников КГБ, предполагаемая деятельность националистов была особенно опасна тем, что бывшие заключенные могли заразить вирусом антисоветского национализма множество молодых завербованных работников, приезжавших в город в пятидесятых и шестидесятых годах. Например, в 1958 году в одной квартире справляли день рождения. На этом собрании бывшие заключенные из Литвы «пели националистические песни, песни бывшей буржуазной Литвы»779. Больше всего партийных функционеров встревожило празднование дня рождения новоприбывшего демобилизованного солдата, а не бывшего заключенного. Это было гораздо серьезнее: выходило так, что неисправимые националисты, справедливо отбывшие свои сроки за борьбу против советской власти в Прибалтике, могут сбить с пути впечатлительную молодежь. В свете указаний ЦК этот день рождения выглядел как угрожающая попытка индоктринировать лояльного советского гражданина.

Наконец, еще одна область интереса КГБ в плане потенциальной оппозиционности в Воркуте во второй половине пятидесятых годов появилась благодаря возобновлению антирелигиозной пропаганды при Хрущеве и его непрерывной борьбе против религиозных верований в Советском Союзе780. В Воркуте религиозные «сектанты» часто служили объектом слежки КГБ в связи с этой кампанией. В 1957 году сотрудник городского управления КГБ рапортовал, что в Воркуте действуют религиозные группы всех типов, в том числе свидетели Иеговы781, баптисты и меннониты. Неудивительно, что бывшие заключенные и их семьи часто фигурировали в рапортах о деятельности этих групп. Чекисты особо выделяли свидетелей Иеговы. Согласно одному донесению, «иеговисты в различных районах города нелегально собираются для отправления религиозных обрядов, проводят работу по вербовке в секту новых членов, среди верующих и граждан распространяют иеговистскую литературу, поддерживают связи с единоверцами, проживающими в различных областях Советского Союза, и иеговистскими миссионерами капиталистических государств». Религиозные группы часто собирались на квартирах бывших заключенных, многие из которых уже отбыли сроки в сороковых и начале пятидесятых годов за свои неортодоксальные религиозные верования. Такие люди, как Король Прокопьевич Нищий, бывший узник, ныне работавший кузнецом на шахте № 30, руководили регулярными еженедельными сходками, где собирались до двадцати шести участников. Но самым опасным в деятельности свидетелей Иеговы властям представлялся открытый отказ многих из них участвовать в выборах782.

Как и в большинстве случаев потенциально опасной «антисоветской» деятельности, местные сотрудники КГБ и партийные организации применяли политику арестов зачинщиков и решительных мер по пресечению религиозной пропаганды. Профилактические меры включали в себя публикации в местной газете с резкой критикой и разоблачениями сектантов. Например, в марте 1959 года в местной газете вышла большая статья с рассказом о Кривчуке, бывшем заключенном, который стал свидетелем Иеговы, пока отбывал срок за украинский национализм. Вскоре после освобождения в 1955 году его призвали в армию, а затем арестовали вторично, на этот раз за то, что он заманивал сослуживцев в свидетели Иеговы. Теперь он жил в Воркуте, «окончательно порвав с сектантами „Свидетели Иеговы“, начал трудиться <…> Он жизнерадостен, общителен и благодарен товарищам по труду, принявшим его в свою рабочую семью». Мораль состояла в том, что душевный мир нужно искать не в религии, а в коллективном труде783. Несмотря на репрессии и пропаганду, «сектанты» продолжали существовать, особенно свидетели Иеговы; в 1961 году один их лидер по фамилии Казак, работавший на шахте № 9, был арестован, а большое количество религиозной литературы, найденной у него в доме, конфисковано784. Слежка за бывшими заключенными, которых подозревали в нелегальной религиозной деятельности, продолжалась и в шестидесятых годах.

Фактически КГБ продолжал следить за бывшими заключенными еще долгое время после Хрущева. В 1967 году бывший заключенный Павел Негретов был официально допрошен КГБ по поводу планов его жены съездить в Западную Германию навестить семью. Допрос начался с того, что незнакомый человек, назвавшийся агентом КГБ, подошел к нему на автобусной остановке и пригласил на беседу. Хотя официально темой разговора была поездка жены, Негретов вскоре понял, что на него давят из‑за деятельности во время Второй мировой войны. Во время войны он вступил в «Национальный трудовой союз нового поколения», протофашистскую организацию русских эмигрантов на Западе. За это его приговорили к пятнадцати годам в ГУЛАГе. Теперь, двадцать лет спустя, воркутинский КГБ просил Негретова написать письмо с осуждением этой группы, возродившейся в форме антикоммунистической организации «Национальный трудовой союз». Негретов категорически отказался785. Непрекращавшаяся слежка КГБ постоянно напоминала Негретову и другим бывшим заключенным об их статусе аутсайдеров. Люди, подозреваемые в потенциально антисоветской политической, националистической и религиозной деятельности, еще долгое время после освобождения служили жертвами подозрений, слежки, давления и даже арестов.

Перспективы бывших заключенных в советском обществе дополнительно осложнялись их правовым статусом. Одно лишь освобождение из ГУЛАГа не вело к немедленному восстановлению всех прав советского гражданина. Заключенные, чьи приговоры не были отменены и кто не был официально «реабилитирован» государством, сталкивались с разнообразными ограничениями гражданских прав786. Главным из этих ограничений было то, что заключенные, осужденные за «особо опасные преступления» и не реабилитированные, обычно не получали полноценных паспортов, дававших право жить в любом месте Советского Союза. Вместо него они получали так называемый паспорт с минусом, который не позволял им жить ближе 101 километра к большим городам и в приграничных зонах с ограниченным доступом787. Нереабилитированные заключенные обычно не могли вступить в КПСС или восстановиться в ней, и этот фактор существенно ограничивал их социальную мобильность. У них не было прав даже на ту символическую денежную компенсацию, которую получали по советским законам реабилитированные заключенные (две месячные зарплаты). Годы, проведенные в тюрьме, лагере и ссылке, не засчитывались при начислении премий и пенсий788. Словом, нереабилитированные бывшие заключенные были с правовой точки зрения гражданами второго сорта.

Перспектива реабилитации бывшего заключенного в значительной степени зависела от того, как именно конкретного человека освободили из лагеря. Люди, чьи сроки истекли или были сокращены центральными и местными комиссиями, работавшими в 1954–1956 годах, обычно освобождались без реабилитации. Освобожденных по УДО и по амнистиям обычно тоже не реабилитировали. Из 100 с лишним тысяч заключенных, освобожденных из лагерей Воркуты с 1953 по 1960 год, имели хоть какие-то шансы на немедленную полную реабилитацию только те, кого освобождали центральные и местные комиссии в 1954–1956 годах. Одним из таких заключенных был Василий Егорович Романовский, арестованный в 1953 году по обвинению в подготовке покушения на Сталина. Поскольку единственным доказательством его вины служил визит в Оружейную палату в Кремле, комиссия по пересмотру уголовных дел в Воркуте в мае 1956 года единогласно постановила реабилитировать и освободить его789. Но Романовский принадлежал к явному меньшинству, поскольку эти комиссии давали полную реабилитацию лишь в очень немногих случаях790. Подавляющее большинство узников, освобожденных из воркутинских лагерей, не были реабилитированы сразу после освобождения. Кроме того, правовой статус освобожденных людей создавал большую путаницу из‑за того, что массовыми освобождениями руководили несколько разных государственных органов и проводили их при помощи разных механизмов791.

Поэтому подавляющему большинству бывших заключенных для реабилитации приходилось писать письма, апелляции и ходатайства в центральные государственные органы792. Некоторые, например Леонид Маркизов, получали реабилитацию в течение нескольких лет после освобождения в результате успешной апелляции793. Другие, как Александр Клейн, ждали больше десяти лет794. Остальные, такие как Юрий П., Галина С. и Павел Негретов, были реабилитированы только в девяностых годах795. Исход дела зависел не только от конкретных обстоятельств каждого лица, подававшего апелляцию. На него влияли и другие факторы. Как указала Мириам Добсон, процесс вынесения решений по апелляциям сильно зависел от человеческого фактора и потому исход в значительной степени определялся личностью чиновника, принимавшего решение по апелляции796. Кроме того, судебный аппарат с трудом справлялся с потоком запросов о пересмотре уголовных дел. К концу хрущевской эпохи, по оценкам, Министерство юстиции успело рассмотреть лишь около трети дел лиц, осужденных за «контрреволюционные преступления» с двадцатых годов до смерти Сталина. Наконец, на перспективы апелляций о реабилитации значительно влияла общая политическая ситуация в Советском Союзе. При Леониде Брежневе процесс реабилитации физических лиц и групп не прекратился, но его темп значительно замедлился797.

Из всех правовых ограничений, с которыми сталкивались многие заключенные, несомненно, тяжелее всех были паспортные. Согласно историку Марку Эли, около половины заключенных, освобожденных из ГУЛАГа в эпоху Хрущева, получили неполноценные паспорта798. Для заключенных из Москвы, Ленинграда и других крупных городов получение неполноценного паспорта означало невозможность вернуться домой. Так было с Галиной С., которая долго жила в Москве, а в 1952 году была арестована и отправлена отбывать наказание в Воркуту. Когда Галину освободили, начальник «специальной части» лагерного отделения выдал ей справку об освобождении и паспорт (с ограничениями). Начальник спросил ее, как полагалось, куда она собирается ехать. Она ответила: «В Москву», на что чиновник ответил: «Вас там не пропишут». Но дочь Галины жила в Москве, и она была твердо намерена туда ехать. Прожив почти месяц в столице, Галина поняла, что начальник был прав: ее не могли прописать, несмотря на то что ее дочь и сестра были москвичками. Без полной реабилитации у Галины практически не было шансов в Москве. «Куда еще я могла поехать, кроме Воркуты?» – сказала она мне799. Но большинство заключенных воркутинских лагерей происходили не из больших городов, поэтому паспортные ограничения сдерживали их мобильность, но не мешали вернуться домой после освобождения.

Тысячам бывших заключенных также пришлось пройти через процесс международной репатриации. Среди заключенных Воркутлага и Речлага доля лиц нерусской национальности была выше среднего, и также там содержались тысячи узников, заявлявших о гражданстве другого государства. Например, в начале 1953 года в этих лагерях содержалось 2626 иностранных граждан, большинство которых прибыли из Германии, Польши и Венгрии800. Для них освобождение было только первым шагом к получению разрешения вернуться на родину. Некоторые заключенные иностранцы вернулись домой сразу после освобождения, такие как Йозеф Шолмер, освобожденный из Воркуты в декабре 1953 года и вернувшийся в Восточную Германию в начале 1954 года801. Но многим после освобождения из лагеря пришлось пройти долгий процесс получения разрешения на репатриацию. Например, к 1955 году десятки бывших заключенных-поляков запрашивали разрешения на репатриацию в Польшу. Такой процесс требовал согласования не только с МВД, но и с Министерством иностранных дел. Поэтому прошения из Воркуты могли долго блуждать по московским учреждениям802. Но репатриация вскоре начала набирать обороты, и в декабре 1955 года с воркутинского вокзала отправился целый эшелон заключенных поляков803. В отличие от советских граждан нерусской национальности, многие из которых остались в Воркуте на десятки лет, к концу пятидесятых годов в городе вряд ли осталось хоть сколько-нибудь иностранных граждан.

Другим серьезным затруднением для многих бывших заключенных в Воркуте являлась дискриминация на рабочих местах. Бывшие заключенные часто становились жертвами государственной политики, нацеленной на их снятие с важных должностей в разнообразных сферах деятельности. Объектом официальной дискриминации в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов были инженерно-технические работники (ИТР). Эти производственники, инженеры и техники были специалистами, от которых зависело правильное и эффективное функционирование шахт. Из-за важной роли ИТР местные, республиканские и центральные партийные органы были озабочены их квалификацией и политической благонадежностью. Поэтому отдел кадров КВУ собирал больше данных о специалистах, чем о простых рабочих. В пятидесятых и шестидесятых годах эти данные широко использовались для дискриминации специалистов, которые в прошлом были заключенными или ссыльными. Эта дискриминация была в некоторой степени систематической, но не подчинялась никаким простым формулам. Не существовало неизбирательной политики, запрещавшей нанимать бывших заключенных на должности ИТР. Но решения не были и случайными. Они колебались в соответствии с линией партии, а та проводилась, как и многое в Советском Союзе, в «кампанейском» стиле804.

Формальная дискриминация бывших заключенных обсуждалась на партийных собраниях под рубрикой «подбор, расстановка и воспитание кадров». Кампании по чистке рядов специалистов от бывших заключенных проводились в 1950–1951, 1954–1955, 1959 и 1966 годах, обычно после обсуждений на уровне центральных и республиканских партийных органов805. Хорошим примером служит чистка 1959 года, потому что она хорошо документирована. Кампания в Воркуте началась на пленуме горкома 21 марта 1959 года с выступления второго секретаря горкома Ивана Воробьева и проходила в соответствии с решениями XXI съезда КПСС. Логика, лежавшая в основе чистки, объяснялась так: «Товарищи! Коммунистическая партия учит, что для наиболее объективной оценки работника надо прежде всего знать его политические и деловые качества. <…> Многие наши руководители при выдвижении на руководящий пост забывают эти ленинские указания и зачастую руководствуются одним из этих признаков, либо за основу берут деловые качества, забывая про политические, или наоборот». Иными словами, чтобы специалист стал кандидатом на важный пост, он должен был сочетать в себе и профессиональные навыки, и политическую благонадежность806.

В доказательство своих слов Воробьев указал на то, что 712 из 2405 должностей ИТР в КВУ занимают люди, «бывшие судимыми за тяжкое преступление перед Родиной». И напротив, лишь 163 члена партии и 456 комсомольцев занимали должности ИТР. С точки зрения «деловых качеств» ИТР в КВУ тоже оставляли желать лучшего: более половины из них были «практиками», то есть людьми без формального образования. Воробьев продолжал свою речь: становится все очевиднее, что отсутствие надлежащих политических и деловых качеств идут рука об руку. Воробьев привел в пример тот факт, что никто из начальников участков на шахте № 26 не имел никакого формального образования и в то же время все они были в прошлом осуждены за серьезные преступления807. Это смешение категорий политически неблагонадежных и технически неквалифицированных постоянно происходило в кампаниях против бывших заключенных. Вероятно, подобная логика была для современников очевидной. Большинство специалистов из числа бывших заключенных не пришли в угольную отрасль после окончания горных институтов и техникумов, а были присланы в город как заключенные. Поэтому у многих не было формального образования.

Затем Воробьев привел конкретные примеры «ошибочных» назначений на ряде шахт. Одно кадровое решение, которое он счел особенно вопиющим, было принято в 1957 году на шахте № 9/10. Члена КПСС Ефимова, который работал начальником участка с 1950 по 1957 год, сняли за плохое управление участком. Его назначили заместителем бывшего заключенного Артыма, ранее осужденного за украинский национализм и не имевшего формального образования. По мнению Воробьева, назначение коммуниста заместителем неквалифицированного бывшего заключенного было вопиющим нарушением политики партии808.

Пленум горкома в своей резолюции призвал принять строгие меры для исправления ситуации. В первую очередь соответствующие органы должны были в первой половине 1959 года назначить на ответственные должности во всех организациях «проверенных технически грамотных и преданных нашей партии работников». Особое внимание требовалось уделять продвижению молодых специалистов, особенно тех, кого еще не приняли на должности ИТР, несмотря на наличие формального образования. Все партийные организации должны были участвовать в ритуалах критики и самокритики по поводу управления кадрами. Секретари партийных организаций в Воркуте должны были обсудить резолюцию горкома на закрытых партсобраниях. Руководство КВУ и отдельных предприятий (например, шахт № 26 и 9/10) были отмечены особо: им в первую очередь было необходимо поменять свои практики набора кадров809.

Насколько успешной была эта кампания против бывших заключенных? С точки зрения местного партийного руководства, чистка 1959 года достигла определенного успеха, но не оправдала возлагавшихся ожиданий. Директоров отдельных предприятий по-прежнему вызывали и критиковали за слабое воплощение на практике новой политики. В июне 1959 года директора шахты № 26 вызвали в горком и отчитали за невыполнение положений новой политики надлежащим образом810. Даже в 1961 году, через два года после первоначального обсуждения на пленуме, горкому приходилось прилагать усилия, чтобы проводить ее в жизнь. 28 марта 1961 года начальник строительного управления № 19 Мелешко получил в горкоме официальный выговор за неисполнение резолюции. Мало того что он не увольнял бывших заключенных, но и дошел до того, что нанимал вновь освобожденных узников уже после принятия резолюции811. Согласно справке бюро горкома от 20 мая 1961 года, через два года после резолюции пленума бывшие заключенные занимали 312 должностей ИТР в КВУ против 712 должностей до начала кампании. Численность ИТР из бывших заключенных значительно сократилась, но горком не был удовлетворен. Разные производственники получали предупреждения и выговоры812.

КВУ вел довольно систематический учет специалистов из бывших заключенных, и благодаря этому можно выделить общие тенденции в дискриминации с 1955 по 1966 год, как показано в таблице 10. Из этих данных видно общее снижение приема бывших заключенных на должности специалистов, хотя подъемы соответствующего показателя в 1961 и 1966 годах указывают на эпизодический характер дискриминации. В 1955 году почти половина работников КВУ была в прошлом заключенными, а в 1966 году эта цифра снизилась до примерно 14%. Этим подтверждаются данные из других источников: по мере сокращения размеров лагерей в Воркуте все меньше и меньше бывших заключенных занимали ответственные должности в городе. Подобная тенденция была отчасти обусловлена тем фактом, что чем дальше, тем больше квалифицированных бывших узников уезжали из города или уходили на пенсию. До некоторой степени эта тенденция могла отражать и неформальные практики найма бывших заключенных без документов (см. ниже). Но главным фактором была формальная дискриминация.

Судя по данным из этой таблицы, для бывших заключенных существовал своеобразный «стеклянный потолок». Выборка рабочих мест ИТР на разных уровнях иерархии (в порядке убывания важности) показывает, насколько высоко могли подняться бывшие заключенные в иерархии КВУ и как эта ситуация менялась со временем. За эти одиннадцать лет бывшие заключенные никогда не занимали должность директора шахты, хотя в 1954 году два директора из десяти были в прошлом заключенными813. Некоторым бывшим заключенным удалось занять вторую по важности должность в шахте (главного инженера), но после 1960 года эта практика прекратилась. Бывшие заключенные работали на некоторых менее важных должностях, таких как главный механик или заместитель главного механика; там их фиксировалось больше, в том числе и в шестидесятых годах. Но к 1964 году реалистичным вариантом, доступным для бывших заключенных, были совсем незначительные должности ИТР: начальник участка или горный мастер. В 1954 году бывший заключенный служил директором одного из двух «трестов» КВУ (иными словами, управлял половиной шахт Воркуты), но к 1966 году немногим заключенным доверяли управление хотя бы участком шахты814.

Таблица 10. Бывшие заключенные на должностях ИТР в Воркуте, 1955–1966 годы

Источники: ГУРК НАРК 1. Ф. Р-1675. Оп. 1. Д. 1778. Л. 15; Д. 1709. Л. 147–149; Д. 1710. Л. 35–36; Д. 1711. Л. 29–30; Д. 1712. Л. 32–34; Д. 1713. Л. 21–23; Д. 1714. Л. 61–62; Д. 1716. Л. 39–40.

^a Включая 16 заключенных.

^b Включая 261 заключенного.

Важно подчеркнуть, что, несмотря на общее сокращение численности бывших заключенных на должностях ИТР и на «стеклянный потолок», дискриминация не всегда препятствовала занятию ими важных должностей. Даже на 1 января 1966 года 56 из 277 должностей ИТР (около 20%) на шахте № 1 занимали бывшие заключенные, многие из которых ранее были осуждены за «контрреволюционные преступления»815. В целом официальная дискриминация успешно оберегала от бывших заключенных высшие должности ИТР, но не второстепенные рабочие места. Почему кампании по устранению политически неблагонадежных людей с ответственных должностей имели такую ограниченную и неравномерную эффективность? Одним из факторов, несомненно, был двусмысленный язык резолюций, принятых горкомом. Никогда прямо не говорилось, против кого направлена кампания, и никому конкретно прямо не запрещалось нанимать бывших заключенных. Эта двусмысленность только подчеркивалась ситуацией, когда в сентябре 1959 года горком раскритиковал КВУ за недостаточный наем вновь освобожденных заключенных в соответствии с указом Верховного Совета, принятым ранее в том же году816. Итак, производственники получали от горкома явно противоречивые указания.

По сути, ограниченный успех официальной политики дискриминации обнажил универсальные неформальные практики, которые подтачивали ее. В некоторых случаях бывшие заключенные были просто слишком ценными кадрами, чтобы уволить их или понизить в должности. Хотя у многих не имелось формального образования, они зачастую были опытнее молодых, формально обученных специалистов, присылаемых в Воркуту. В атмосфере общего дефицита рабочей силы и высокой текучести кадров было бы глупо увольнять старожилов и надежных специалистов в пользу новичков, которые могли и не задержаться в Воркуте. Заработок практически всех, кто работал в шахте, от директора до забойщиков, зависел от выполнения плана добычи. Его нельзя было выполнить без труда бывших заключенных. Горкому легко было ввести политику формальной дискриминации, но те же самые функционеры требовали от шахт и выполнения плана. В конечном счете наймом занимались индивидуально конкретные производственники, и им приходилось балансировать между подчинением партийным кампаниям и выполнением плана. Высшее руководство КВУ со своей стороны, похоже, никогда особо не стремилось осуществлять политику дискриминации. В разгар кампании 1959 года даже начальница отдела кадров КВУ К. Пластинина, сама старожилка Воркуты, признавала, что бывшие заключенные по-прежнему занимают должности ИТР и что их по-прежнему нанимают, чтобы заполнить вакансии. Бывшие заключенные, «зарекомендовавшие по работе себя положительно», зачастую не подвергались чисткам817.

Директора шахт и люди, ответственные за кадры, применяли разные приемы для минимизации потенциально негативного влияния чисток персонала на их предприятия. Одна из стратегий состояла в том, чтобы назначить специалиста из бывших заключенных на сравнительно низкую должность, но сделать его «исполняющим обязанности» более высокопоставленного сотрудника. Это был один из способов создать видимость, будто предприятие мало нанимает бывших заключенных на должности специалистов. Другая стратегия состояла в понижении специалиста в соответствии с партийными указаниями, а потом в его повышении задним числом. Михаил Т., молодой специалист, приехавший в Воркуту из Новочеркасска в 1962 году, рассказал, как подобная практика применялась в отношении одного бывшего заключенного, который некогда занимал видную гражданскую должность в оккупационной администрации Харькова. Этот бывший заключенный был неприемлемым кандидатом на важную должность на шахте, потому что считался политически неблагонадежным. Но он был исключительно компетентным производственником и потому работал заместителем директора, ответственным за снабжение шахты № 27. Михаил Т. объясняет:

Пропуская бывших заключенных через циклы понижений и повышений, производственники лавировали между Сциллой наказаний за неподчинение партийным директивам и Харибдой штрафов за невыполнение плана.

В предыдущих двух главах рассматривались некоторые препоны, с которыми бывшие заключенные сталкивались в Воркуте после освобождения. Как я уже указал, из‑за особенностей жизни в Воркуте эти препоны могли играть для них меньшую роль, чем в других городах. Но такое множество бывших заключенных оставались в Воркуте не только по негативным причинам – не только потому, что им было там проще, чем в других местах. Бывшие узники могли найти в городе Воркуте немало позитивных стимулов для того, чтобы поселиться в нем на короткий или долгий срок.

Одним из достоинств Воркуты, как и других городов бывшей империи ГУЛАГа, являлось близкое знакомство бывших заключенных с самим городом – не только с природой, но и с людьми. Когда 8 января 1954 года Валентин Фрид освободился из лагеря в Инте (города неподалеку от Воркуты), он с облегчением узнал, что ему позволят остаться в городе, а не пошлют в другое место. Он пишет: «Это было большой удачей. Здесь все знакомо, здесь друзья, здесь больше возможностей устроиться на сносную работу». В первые же дни «снаружи» Фрид понял, насколько ему повезло освободиться там, где у него имелись друзья и знакомые. Ему негде было жить, и он временно поселился на дому у другого бывшего заключенного по имени Вася Никулин, осужденного за воровство, с которым он познакомился в лагере819. Жить у Никулина было нелегко из‑за его склонности к запоям (и из‑за его злобной собаки), но в январе было важнее всего иметь теплое жилье, а если бы не доброта его знакомого, Фрид мог бы остаться без крыши над головой.

Нэнси Адлер в своей эпохальной работе о выживших в ГУЛАГе справедливо отметила: «Калечащее влияние лагерей продолжало ломать жизнь бывших заключенных и людей, связанных с ними социальными связями»820. Но, как видно из рассказанной выше истории, заключенные заводили в лагерях новые социальные связи, которые могли облегчить им адаптацию к жизни после освобождения821. Эти социальные связи были особенно важны в городах вроде Воркуты, где доминировали лагеря. Здесь бывшие заключенные встречались повсюду и составляли если не большинство, то крупное меньшинство населения. Чаще, чем в других местах, они занимали руководящие должности и потому могли помочь своим лагерным знакомым разжиться дефицитными ресурсами вроде жилплощади. Даже если двое не сидели вместе, общего опыта заключения в ГУЛАГе порой хватало для укрепления слабых социальных связей.

Из истории Галины С. видны как устойчивость, так и ограниченность социальных связей между бывшими заключенными. Галина не могла вернуться на постоянное жительство в Москву из‑за паспортных ограничений, она недавно овдовела и имела на руках новорожденного младенца. Первое время после освобождения она жила на квартире у другой бывшей заключенной. Работала она сначала охранницей в магазине. Ее начальником был другой бывший заключенный, нанявший ее из сочувствия к тяжелому положению матери-одиночки. Галина должна была отработать двадцать четыре часа смены и затем отдыхать три дня подряд. Такой режим работы позволял ей ухаживать за младенцем. Но помощи от других бывших заключенных не хватало, чтобы получить постоянное жилье или стабильный заработок. Поэтому она вышла замуж за мужчину, недавно завербованного в Воркуту на должность директора новой столовой. Галину познакомила с ним другая женщина, в чьей квартире она жила. Ее муж имел хорошую работу, и при вербовке ему предложили жилье. После свадьбы молодая семья переселилась в «семейное общежитие». По сути, это была большая коммунальная квартира, но Галина, ее муж и ребенок имели там собственную комнату. Примерно через пять лет, в 1962 году, они переехали в две комнаты в коммунальной квартире, которую делили с другой семьей. В 1971 году они переместились в отдельную двухкомнатную квартиру на другой стороне улицы. Вспоминая свой брак десятки лет спустя, Галина утверждала, что главной причиной для замужества была возможность получения мужем жилплощади. Будучи одинокой матерью с маленьким ребенком, она не имела выбора822. В этом случае контакты с другими бывшими заключенными помогли найти временную работу и жилье, но оказались бесполезными, когда потребовались постоянное жилье и финансовая стабильность.

Поучителен и случай Павла Негретова. Он освободился в ноябре 1955 года, и полтора года ему было негде жить. Он ночевал попеременно то в квартире у своего друга детства Виталия (бывшего заключенного), то в лаборатории, где работал, то на квартирах у коллег, пока они были в отпуске (многие из них тоже были в прошлом заключенными). Он писал: «Так все лето 56‑го года я прожил у Ольги Павловны Бажовой, моей начальницы, у которой был отпуск за два года». Только вступив в брак в мае 1957 года, Негретов и его жена Урсула получили постоянное жилье и переселились в комнату общежития, которую делили с сестрой Урсулы823. В 1962 году супруги переехали в двухкомнатную квартиру в бывшем лагерном бараке наподобие того, что изображен на ил. 11. В январе 1967 года они переселились в отдельную квартиру в новом пятиэтажном крупнопанельном доме824.

Ил. 11. Юноши на мотоцикле перед типичными переоборудованными бараками, около 1955–1957 годов. Публикуется с разрешения Фонда центра KARTA (KARTA Center Foundation), Варшава

Многие бывшие заключенные находили работу через знакомства, которые заводили внутри зоны. Когда какой-нибудь заключенный уезжал из Воркуты в другой город, ему, как правило, приходилось в поисках работы обращаться к незнакомым людям. Даже когда он возвращался на прежнее место жительства, не существовало никаких гарантий, что прежние связи все еще действуют или полезны для поиска работы. Но в Воркуте бывшие заключенные часто полагались на друзей и знакомых, которых приобрели в лагере. Рабочий из шахты № 25 в анонимном письме в МУП в 1954 году заявил, что под прямым влиянием бывшего заключенного по фамилии Нюрин, работавшего главным бухгалтером, шахта наняла многих его друзей из бывших заключенных. Автор письма особо заявлял, будто Нюрин сговорился со своим закадычным другом из Воркутлага Баком на следующих условиях: Нюрин нанимает Бака на хорошую должность и платит ему командировочные в сумме почти 6 тысяч рублей. Эти двое якобы сговорились, когда встретились в Москве после освобождения. Очевидно, что данное анонимное письмо было доносом на Нюрина и Бака. Но оно лишь подтверждает широко распространенную и абсолютно легальную практику: бывшие заключенные часто нанимали своих друзей825.

Некоторые бывшие заключенные в Воркуте занимали должности, на которых отвечали за наем других работников. Даже если работодатель и потенциальный работник не были лично знакомы, их объединяло лагерное прошлое, и данное обстоятельство становилось решающим фактором в процессе найма. Оператор машины с шахты № 40 Гаджиев жаловался, что в кадровых вопросах бывшие заключенные имеют решающий голос и пользуются этим, чтобы нанимать других бывших заключенных. На пленуме горкома в 1959 году он заявил: «Есть еще бывшие заключенные, которые командуют комсомольцами и коммунистами. По-моему, надо сделать так, чтобы эти начальники не могли решать единолично вопрос о приеме и увольнении рабочих, ибо подчас они подбирают „своих“, освободившихся из лагеря»826. Именно наем «своих», по словам одного комсомольца, происходил на воркутинской фабрике по ремонту машин в 1956 году: на этой фабрике «начальники цехов и мастера большинство бывшие судимые, поэтому они заинтересованы только в квалифицированных, из числа заключенных работников, а от молодежи стараются отделаться»827.

Как видно из слова «квалифицированных» в последнем примере, дело было не только в том, что бывшие заключенные предпочитали нанимать других бывших заключенных. Производственники на шахтах и предприятиях, никогда не бывшие заключенными, зачастую всеми силами пытались удержать бывших осужденных узников, когда их массово освобождали из Воркутлага и ссылки. В их распоряжении были два альтернативных источника рабочей силы: заключенные Воркутлага, со временем все более недисциплинированные и непроизводительные, и новые завербованные работники со стороны, зачастую неопытные и не склонные надолго оставаться в городе после знакомства с трудностями жизни в нем. Чтобы удержать освобожденных заключенных, директора шахт в 1955–1956 годах ходатайствовали о предоставлении северной надбавки бывшим заключенным, оставшимся на своих рабочих местах (в норме это вознаграждение причиталось только приезжим завербованным работникам)828. Эти ходатайства дошли до Совета Министров СССР как через МУП, так и через Коми обком. В ответ Совет Министров 7 мая 1956 года выпустил циркуляр, позволявший директорам шахт подписывать договоры с освобожденными заключенными и ссыльными829. Теперь шахты и предприятия Воркуты могли предлагать бывшим заключенным северные надбавки, и им стало гораздо легче удерживать на работе узников, освобождавшихся из Воркутлага830. Кроме того, закон о реабилитации позволял засчитывать срок, отбытый заключенным на Крайнем Севере, при расчете северной надбавки, и данное положение было для заключенных серьезным стимулом остаться после освобождения831.

Кажется, как минимум в ретроспективе, что для некоторых людей превращение из заключенного в «свободного» рабочего являлось относительно плавным. Так было в случае Степана Михайловича Семегена, заключенного, работавшего с 1953 года на шахте № 27. Когда у него брали интервью для сборника воспоминаний об этой шахте, опубликованного в 2002 году, он описал свой собственный переход очень просто: «В 1957–58 годах уже постепенно началась замена заключенных на вольнонаемных, а с апреля 1958 года и я уже стал работать в качестве вольнонаемного. Но мой производственный статус не изменился: как был бригадиром-проходчиком, так им и остался»832. Может быть, он слишком упростил рассказ о своем превращении из заключенного в «товарища», но хорошо видно, что с трудовой точки зрения разница не всегда была такой уж разительной. Многие бывшие заключенные продолжали работать на тех же шахтах, на тех же должностях и даже руководили теми же бригадами, что и в заключении. На самом деле преемственность среди бригадиров и горных мастеров была весьма высокой: даже в 1964 году почти каждый пятый бригадир и горный мастер, работавший на шахте № 1, был в прошлом заключенным, и большинство их освободили в 1955–1957 годах833.

К сожалению, в архивах КВУ не сохранилось систематических данных о численности работников из бывших заключенных. Но все-таки можно составить общее впечатление о количественном масштабе этого феномена. По данным архивов компании, 2823 из 13 268 заключенных, освобожденных в 1954 году, остались в Воркуте. Все они, кроме 312 человек, все еще пребывали на своих рабочих местах на 1 января 1955 года834. В 1958 году КВУ непосредственно нанял 3161 человека после освобождения из Воркутлага835. В эти цифры не входят многие люди, вернувшиеся в город после того, как попытали счастья в других местах. Но все равно ясно, что на протяжении пятидесятых годов много тысяч бывших заключенных решили остаться в Воркуте. Даже в 1960 году, когда Воркутлаг значительно сократился в размере, КВУ непосредственно нанял 652 бывших заключенных836. Когда заключенные решали, где им поселиться после освобождения, важными факторами в пользу Воркуты была готовность производственников нанимать опытных бывших заключенных, а также наличие потенциально полезных социальных связей. Благодаря сочетанию этих факторов Воркута и другие бывшие гулаговские сообщества как магнитом притягивали немалую долю из миллионов бывших заключенных в эпоху Хрущева.

В 1957 году Юрий П. уехал со своей родной Украины в Воркуту. Как и многие другие люди, поселившиеся в ней, он недавно освободился из ГУЛАГа. Но его история была особенной: хотя Юрий отсидел шесть лет в советских тюрьмах и лагерях, он никогда не был поблизости от Воркутлага. После освобождения из лагеря в Куйбышеве в 1956 году он вернулся в свой родной городок на Западной Украине. Юрий П. нашел работу на сахарном заводе, но жить в родных местах оказалось тяжело из‑за КГБ. Комитетчики потребовали, чтобы он регулярно информировал их об одном местном жителе, эмигрировавшем из США, и, когда Юрий отказался, стали его притеснять. В 1957 году школьный друг Юрия, бывший заключенный, живший тогда в Воркуте, приехал к нему летом в отпуск и предложил решение: «Он говорит, знаешь что, приезжай ко мне в Воркуту, там все такие, как ты и как я, и никто за тобой следить не будет»837. Юрий П. приехал в Воркуту, а вскоре к нему приехали жена и дочь. С 1957 по 1959 год он работал на шахте № 2, а с 1959 до выхода на пенсию в 1983 году – на шахте № 40 (ныне Воркутинская). Его родной город на Украине отверг его, а Воркута приняла как гражданина.

История этого человека, как и многих других бывших узников, перекликается с официально утвержденной легендой о Воркуте как месте, где бывшие заключенные могут успешно реинтегрироваться в советское общество. Возможно, самый красноречивый пример этой истории рассказала газета «Заполярье» от 7 декабря 1960 года в статье под заголовком «Дорога в большую жизнь». Эта статья на три газетных полосы из четырех была посвящена биографии Виктора Бабкина, бывшего заключенного, жившего в Воркуте. Подростком его арестовали в Московской области за кражу и приговорили в конце сороковых годов к пятнадцати годам лишения свободы, но комиссия освободила его досрочно. После освобождения он так описал свою новую жизнь шахтера: «На шахте Виктора приняли просто. Никто не спрашивал о прошлом, в бригаде считали равным и уважали за старательность». К 1959 году Виктора выбрали бригадиром, он вступил в комсомол и был выдвинут кандидатом в члены КПСС. Его бригада получила почетную награду – звание «бригады коммунистического труда». Он рассуждал о своей новой жизни так: «Виктор долго думал об этом, о своих товарищах, настоящих друзьях, с которыми решил жить по принципу „один за всех и все за одного“. Какие широкие горизонты открывала перед ним эта жизнь – большая жизнь, устремленная в будущее!»838

Как я показал, большинству бывших заключенных в Воркуте было сложнее начать жизнь «снаружи», чем может показаться по биографиям Юрия П. и Виктора Бабкина. Бывшие заключенные, пытаясь обустроить новую жизнь после освобождения, сталкивались с серьезными препонами: предубеждением, слежкой и дискриминацией на работе. Бывшим заключенным приходилось преодолевать эти преграды во всем Советском Союзе. Но все-таки даже в легенде о Бабкине есть немалая доля правды, потому что Воркута, превращаясь из гулаговского города в моногород, создавала для бывших заключенных возможности, вряд ли существовавшие там, откуда они прибыли. Посреди социальных, экономических и политических перипетий производственники активно держались за бывших заключенных как за надежную опору, гарантирующую выполнение производственных планов. Бывших заключенных нанимали на многие должности, не задавая вопросов об их прошлом. Подобная кадровая политика была важным фактором, влиявшим на индивидуальное решение каждого бывшего заключенного, остаться ли ему в городе. Не менее важным было знакомство с городом и его жителями. Во время лишения свободы заключенные устанавливали личные связи, которые оказывались полезными и «за пределами зоны».

В Воркуте все напоминало бывшим заключенным о лагерях. Многие жили или работали в сохранившихся постройках инфраструктуры Воркутлага и Речлага либо регулярно видели их. Общение с бывшими лагерными служащими, даже через десять лет после освобождения, могло вызвать болезненные воспоминания о лишении свободы, как у Галины С., когда ее муж пригласил в гости бывшего начальника лагеря распить бутылку водки839. Павел Негретов, озлобленный постоянной дискриминацией в его отношении, написал две работы, опубликованные за границей в семидесятых и восьмидесятых годах: статью о гулаговских корнях Воркуты и мемуары о своей жизни в лагере и городе840. Нэнси Адлер в работе о выживших в ГУЛАГе городских интеллигентах пришла к выводу: «Последствия их пребывания в лагере, а затем в статусе бывших заключенных мешали всем попыткам реадаптации и реассимиляции»841. Но в Воркуте эти препятствия не уничтожали возможность реадаптации и реассимиляции. Многие бывшие заключенные стали гордиться своим городом и своим вкладом в его строительство. В личных рассказах таких заключенных, как Леонид Маркизов и Юрий П., именно эта гордость служит главной темой их постгулаговских биографий, а не препоны, с которыми они сталкивались как бывшие заключенные. Даже Негретов с гордостью писал о некоторых городских учреждениях, особенно о местной газете, где он часто публиковался в течение десятилетий после освобождения842. Такая тематика свидетельствует о том, что бывшие заключенные вполне могли реинтегрироваться в советское общество, по крайней мере в бывших гулаговских городах типа Воркуты.

Бывшие заключенные вместе с завербованными работниками, приезжавшими в город со всего Советского Союза, становились гражданами нового моногорода. Некоторые воссоединялись со своими семьями из других частей Советского Союза, другие обзаводились новыми. Они жили в общежитиях, многие из которых представляли собой наскоро переоборудованные лагерные бараки, или снимали угол в частной комнате или квартире. Они ходили на работу в шахты и зачастую исполняли те же обязанности, что и в бытность заключенными. Они растили детей, ездили в отпуска и откладывали деньги на будущее. Подобно завербованным работникам, они тоже придерживались «традиционной воркутинской стратегии», как назвал ее социолог Владимир Ильин843. Словом, они интегрировались в городское сообщество. Существовали ограничения на их профессиональную мобильность, и на них по-прежнему с подозрением смотрели многие высокопоставленные местные чиновники. Но все же десятки тысяч бывших заключенных стали воркутянами и посвятили себя жизни в тени бывшего лагерного комплекса. В следующие десятилетия Воркута продолжала трансформироваться, но роль бывших заключенных в экономической и социальной жизни города оставалась важной и не уменьшалась.

4 ноября 1975 года журналисты, шахтеры, инженеры, производственники и высшие партийные руководители Воркуты и Коми АССР собрались в недостроенном конференц-зале. Они праздновали эпохальное событие – прибытие первой вагонетки угля с новой шахты. Это собрание сначала хотели провести снаружи, во дворе шахты, но из‑за внезапно налетевшей вьюги пришлось перебраться внутрь. Высшие городские и республиканские партийные функционеры и руководители строительства произносили речи. Председательствовал Александр Александрович Попов, второй секретарь Коми обкома, назначенный на эту должность после того, как он руководил Воркутинским горкомом, а годами ранее – политотделом Воркутлага. Разбив бутылку шампанского о первую вагонетку угля, собравшиеся отметили неофициальное открытие шахты «Воргашорская». Ее строили чуть больше десяти лет, и это была не только самая большая и современная шахта в истории Печорского угольного бассейна, но и самая производительная шахта во всей Европейской России844.

Открытие шахты «Воргашорская» было кульминацией длившегося больше пятнадцати лет проекта по перестройке, расширению и повышению эффективности шахт Воркуты в правление Хрущева и Брежнева. Реконструкция, начавшаяся в 1959 году, иногда казалась очередным дорогостоящим и бессмысленным прожектом Хрущева. Люди, занимавшиеся реконструкцией Воркуты, воплощали в жизнь плохо продуманные планы, которые часто менялись по ходу дела. Работа сильно отставала от плановых сроков из‑за дефицита строительного оборудования и рабочей силы, которую обеспечивали в основном заключенные из оставшихся «исправительно-трудовых колоний»845. К моменту отставки Хрущева в конце 1964 года проект реконструкции превысил свой бюджет и вышел за временные рамки. Хотя члены команды Брежнева, пришедшего на смену Хрущеву, крайне критически относились к методам реконструкции, в июне 1965 года они все-таки подтвердили, что не бросают этот проект, и пообещали новые инвестиции846. Наконец в 1970 году открылась первая из реконструированных шахт. Последняя заработала на полную мощность в 1976 году, через семнадцать лет после начала реконструкции847. Несмотря на значительный перерасход средств и затянувшиеся сроки реконструкции, к середине семидесятых годов КВУ мог похвастаться большими, современными и продуктивными угольными шахтами, в том числе новым Воргашорским комплексом. К концу семидесятых шахты КВУ добывали свыше 20 миллионов тонн угля в год, примерно вдвое больше, чем в 1953 году848.

Продолжение инвестиций в строительство шахт способствовало установлению нового социального и экономического равновесия при позднем социализме. После болезненных потрясений пятидесятых и начала шестидесятых годов Воркута выросла в течение семидесятых. Население в шестидесятых почти не увеличивалось, но с 1970 по 1989 год население Воркуты и окрестных поселков выросло с 185 383 до 216 176 человек849. Новых жителей привлекали в город постоянно улучшавшиеся бытовые условия. Продолжали строить более высокие и энергетически экономные крупнопанельные здания, и уже не только в городе, но и в шахтерских поселках за его окраиной. В 1976 году в городе началась застройка района «Тиман» – это был один из самых масштабных проектов жилищного строительства. Район занимал площадь 47 гектаров и был рассчитан на 16 тысяч жителей; дома достигали в высоту девяти этажей – впечатляющее инженерное достижение с учетом преимущественно плохого состояния грунта850. Высокие зарплаты и щедрые льготы для шахтеров продолжали действовать. Они гарантировали новым мигрантам, бывшим заключенным и приезжим, поселившимся в городе в пятидесятых и шестидесятых годах, выгодное пользование тем, что уже стало «традиционной воркутинской стратегией»: хорошо заработать на шахтах, рано выйти на пенсию, купить квартиру в городе на юге и переехать туда. Как оказалось, семидесятые и восьмидесятые годы были золотым веком Воркуты как моногорода.

Но это состояние относительного равновесия зависело от политической экономии позднего социализма, который обещал медленное, но стабильное улучшение жизненных стандартов в обмен на политическую и социальную пассивность. Когда Михаил Горбачев в 1986 году начал ряд политических и экономических реформ, равновесие в Воркуте быстро нарушилось, что вылилось в серию громких забастовок, начиная с 1988 года. Первоначально забастовки выглядели как авангард движения за реформы: шахтеры требовали более энергичных политических и экономических перемен, думая, что те улучшат их благосостояние. Но после крушения Советского Союза в 1991 году, с началом экономических реформ Бориса Ельцина и его команды, экономическое положение жителей Воркуты стало быстро ухудшаться. Забастовки и остановки работы продолжались все девяностые годы и в начале XXI века, но теперь их участники требовали восстановить равновесие позднего социализма. Однако никакой политический активизм шахтеров не мог ни повернуть вспять, ни даже замедлить стремительный упадок города. Закрытие шахт и поселков, рост безработицы и повсеместные невыплаты зарплат привели к радикальному снижению численности населения города. На рубеже веков город рассматривал возможность массового переселения жителей, а иностранные эксперты предсказывали, что вскоре Воркута совершенно перестанет существовать. В 2003 году КВУ был куплен металлургической корпорацией «Северсталь», контролируемой одним из самых богатых олигархов России, и это сняло с повестки дня наиболее мрачные прогнозы. Но долгосрочное будущее города остается под большим вопросом.

Программа радикальных экономических и политических реформ Михаила Горбачева стремительно нарушила равновесие, установившееся в Воркуте при позднем социализме. Горбачев под знаменем перестройки стремился демократизировать Советский Союз, провести рыночные реформы экономической системы, изменить структуру советской империи и уменьшить масштаб всеобщей милитаризации. Результатом стала, по словам политолога Арчи Брауна, «реформа, породившая кризис» с разнообразными последствиями для всех граждан Советского Союза851. В Воркуте этот кризис впервые проявился летом 1989 года, когда шахтеры начали бастовать в ответ на попытки повысить экономическую эффективность, связав размер зарплаты с производительностью каждого рабочего. Шахтеры поняли, что эти реформы приведут к снижению зарплат, и вскоре сформировали Межшахтный забастовочный комитет, который послал в Москву список из сорока трех разнообразных экономических и политических требований. Примечательно, что среди экономических требований в списке были и реформистские, и консервативные. С одной стороны, требовали усилить государственную поддержку и повысить субсидии шахтерам, с другой – увеличить автономию шахт, в частности дать им больше контроля над ценообразованием на рынке угля и нарастить их долю в прибыли852. Сосуществование этих двух наборов требований выглядело явно парадоксально, но из них видно, как представляли себе рыночные реформы многие простые россияне в конце восьмидесятых годов. Они верили, что введение элементов рынка приведет к повышению зарплат и улучшению снабжения товарами, но в то же время хотели, чтобы советское правительство сохраняло или даже наращивало свои инвестиции в структуру социального обеспечения.

Вначале забастовка 1989 года увенчалась явным успехом. На переговоры с забастовщиками послали комиссию, и сам Горбачев прислал шахтерам телеграмму с обещанием уступок. Хотя правительство не дало всего обещанного в ходе переговоров, шахтеры и их стачечные организации были убеждены, что одержали большую победу853. Но экономический и политический кризис, порожденный реформами Горбачева, только углублялся, и его кульминацией стало крушение самого Советского Союза в декабре 1991 года. Воркута обрела статус одного из городов Российской Федерации, нового государства во главе с Борисом Ельциным. Тот был избран летом 1991 года президентом РСФСР (формально союзной республики, обладавшей государственным суверенитетом, продекларированным Съездом народных депутатов РСФСР 12 июня 1990 года. – Прим. научн. ред.), политический капитал которого возрос до героических масштабов во время провального путча, ускорившего крах империи. Воркутинские шахтеры поддерживали Ельцина и оптимистически верили, что с концом Советского Союза придут и многие желанные для них реформы. В частности, им нравилось обещание нового режима провести быстрый переход к рыночной экономике – многие верили, что этот процесс пойдет им на пользу. Многие жители Воркуты полагали, что раз уголь будут продавать по рыночной цене, а шахты и шахтеры станут получать солидную долю прибыли, то их жизненные стандарты улучшатся.

Но когда проявились реальные последствия экономических реформ, начатых Ельциным и его правительством, быстро выяснилось, что «рынок» вовсе не та панацея, которую воображали многие. Продажа угля за рубеж приносила немалую краткосрочную выгоду, но из‑за коррупции и расцвета преступных организаций в Воркуте шахтеры не особенно выигрывали от этих изменений854. Системной частью российской экономики в середине девяностых годов стали задержки зарплат, позволявшие предприятиям фактически брать беспроцентные займы у своих работников. В Воркуте шахты нередко бывали должны своим работникам зарплаты за целый год. Хотя шахтерам платили «прожиточный минимум» и позволяли покупать товары в «лавках компании» в кредит за счет невыплаченных зарплат, их положение было гораздо хуже, чем у рабочих в остальной России. Пока бóльшая часть страны существовала за счет урожая с маленьких частных сельскохозяйственных участков, жители Воркуты и других северных городов не имели иного выбора, кроме как покупать продукты в частных магазинах, где царили дефицит и дороговизна. Вместо того чтобы выиграть от перехода к рыночной экономике, большинство шахтеров оказались на грани выживания. Они не могли сделать сбережения, которые рассчитывали скопить на работе в Воркуте, и у них не было денег на переезд в другой город855.

Убыточные предприятия, не связанные непосредственно с добычей угля, стали закрываться. Росла безработица. Закрылись теплицы, построенные, чтобы выращивать свежие фрукты и овощи для снабжения города. Закрылись птицефабрика и фабрика одежды. Ликеро-водочный завод, снабжавший город и всю Коми водкой, пивом и безалкогольными напитками, сократился в размерах, и большую часть его производств перенесли в Сыктывкар. Закрылась местная молочная ферма, и производство молочных продуктов рухнуло с 18 тысяч тонн в год (в среднем за 1986–1990 годы, что ставило город на третье место в Коми) до 1200 тонн в год (в среднем за 1996–2000 годы, последнее место в Коми)856. На таких фабриках и предприятиях работали в основном женщины, и их строили в шестидесятых и семидесятых годах специально, чтобы создать больше рабочих мест для женщин. Их закрытие обострило долгосрочную структурную безработицу и недозанятость среди женщин города: по данным опроса 1995 года, 70% безработных в городе составляли женщины857. Многие семьи, зависевшие от двух зарплат, были вынуждены теперь выживать на одну, и даже та не была гарантирована, поскольку просрочки зарплат копились.

Вскоре за закрытием неприбыльных местных производств начали закрываться и шахты. В 1993 году принадлежавший государству российский угольный монополист «Росуголь» обратился к Всемирному банку за планом приватизации и реструктуризации858. Учитывая неудовлетворительное состояние постсоветской угольной отрасли и долгосрочное глобальное снижение добычи угля, Всемирный банк порекомендовал приватизировать всю угольную отрасль и значительно сократить добычу859. Предполагалось, что в долгосрочной перспективе производительность повысится благодаря модернизации, но в краткосрочной следовало закрыть множество неприбыльных шахт. Первой по этому плану закрыли в 1994 году «Хальмер-Ю», шахту примерно в 30 километрах от собственно Воркуты. Затем последовало закрытие соседнего поселка Хальмер-Ю. В 1998 году закрыли еще три шахты в Воркуте, считавшиеся неприбыльными, и четвертую – после трагического взрыва газа, убившего двадцать семь шахтеров и причинившего серьезные повреждения860. В 2003 и 2009 годах закрыли еще две шахты, так что общее количество функционирующих шахт снизилось с тринадцати в 1991 году до всего пяти. В ходе этого процесса тысячи мужчин и женщин потеряли работу. Даже в 1997 году, еще до закрытия нескольких шахт, в КВУ работали лишь 55% от численности его работников в 1988 году861. Сама приватизация тянулась почти десять лет, и только в 1998 году «Воркутауголь» стал частной компанией. Но больше 85% новосозданной частной компании оставалось в руках российского государства, так что приватизация стала чисто номинальной862. Вопреки первоначальным надеждам на то, что приход капитализма облагодетельствует угольную отрасль, к концу девяностых Воркута пребывала в нижней точке глубокого экономического спада, которому не было видно конца.

Ил. 12. Заброшенные здания в поселке Руднике. Фотография автора, 29 июля 2004 года

Кризис, развязанный горбачевскими реформами второй половины восьмидесятых годов и все еще усугублявшийся в девяностых, привел к беспрецедентным демографическим и социальным переменам в Воркуте. Цены на товары были выпущены из-под контроля, субсидии жителям Крайнего Севера прекратились, закрытие шахт и других предприятий привело к массовой безработице, и все это производило опустошительное действие в течение всех девяностых годов. В результате этих процессов схемы миграции изменились, что оказало значительное влияние на демографическую структуру населения. К концу девяностых воркутинское общество выглядело совсем иначе, нежели десятью годами ранее.

Крах Советского Союза быстро обратил вспять процесс медленного, но стабильного роста населения, характерный для семидесятых и восьмидесятых годов. Экономические и политические потрясения, задержки зарплат и маячащая на горизонте приватизация – все это привело к резкому росту миграции из города в начале девяностых годов. Например, в 1994 году в город приехали 9800 человек, а уехали 18 тысяч – итоговая убыль 8200 человек. Но эта цифра была бы еще выше, если бы все, кто хотел уехать из города, были в состоянии это сделать. По данным опросов в 1994 и 1995 годах, множество людей хотели бы немедленно покинуть город, но не могли из‑за крайне ограниченных семейных бюджетов. КВУ больше не строил кооперативных домов для пенсионеров, как в конце восьмидесятых годов. Цены на квартиры в других городах астрономически выросли, а недвижимость в самой Воркуте резко подешевела из‑за неопределенного будущего города. Стоимость выезда с семьей и вещами по железной дороге тоже значительно выросла. Важнее всего, вероятно, было то, что сбережения, заботливо копившиеся годами и десятилетиями на покупку квартиры в другом городе, поглотила гиперинфляция начала девяностых годов. Жалкое состояние экономики привело к значительному падению численности населения, но оно же препятствовало массовому исходу из города863.

Воркута, как и многие другие постсоветские города, в девяностых годах пережила резкий всплеск преступности. Многочисленные преступления были следствием не только экономических и социальных перемен, но и новых возможностей для сказочного обогащения, появившихся в девяностых годах. В Воркуте резко выросла организованная преступность как результат мощного притока наличных денег и потребительских товаров за счет продажи угля иностранным и российским покупателям. С развитием новых экономических практик росли возможности частных предпринимателей поучаствовать посредниками в прибыльных трансакциях и неплохо на этом нажиться. Прибыль можно было, в свой черед, пустить на вербовку новых бойцов, чтобы продолжать «крышевание» (взимание дани в обмен на защиту) предприятий и фирм864. Согласно социологу Владимиру Ильину, к 1996 году сформировались две «теневые силовые структуры» с двумя парами братьев во главе. Они сражались за контроль над экспортом угля и импортом потребительских товаров. Это соперничество привело к росту насилия и волне убийств865. По официальной статистике, которая, несомненно, недоучитывала преступную деятельность, количество преступлений на 10 тысяч жителей подскочило со 160 в 1990 до 230 в 2000 году, то есть выросло за десять лет почти на 50%866.

От распада традиционных социальных и экономических связей и отсутствия перспектив особенно жестоко пострадала городская молодежь. Молодежная культура в городе при позднем социализме была далеко не миролюбивой, и некоторые горожане рассказывали мне, что организованные драки между группами юношей из разных поселков были в конце восьмидесятых обычным развлечением. Но подобное насилие относительно безобидно в сравнении с тем, что началось потом. К концу девяностых и в начале XXI века в Воркуте получили широкое распространение группы скинхедов и неонацистов867. Наркомания тоже свирепствовала. Социолог Хилари Пилкингтон, входившая в международную научную группу по изучению наркомании в нескольких российских городах в разных регионах, обнаружила, что в Воркуте употребляют значительно больше наркотиков, чем в других регионах, похожих на нее868. Хотя Воркута расположена далеко от ареалов наркотических растений и изолирована от главных маршрутов наркоторговли, многие люди стали увлекаться наркотиками из‑за удаленности города и отсутствия экономических перспектив для молодежи.

К концу девяностых годов Воркута значительно уменьшилась. Закрытие шахт и поселков, возросшая безработица, экономическая нестабильность, преступность и наркомания взяли свое. К началу января 1998 года численность населения сократилась всего до 175 тысяч человек869. В 2002 году в Воркуте и ее окрестностях осталось лишь 134 200 человек870. В прошлом крупный, преуспевавший и разраставшийся советский моногород стал жертвой худших проявлений капитализма по-российски: массовая безработица, сокращение населения, коррупция, насилие, рост наркомании и других социальных болезней. Воркута выглядела как город, умиравший быстрой и мучительной смертью, без каких-либо перспектив.

Ввиду быстрого упадка города и его угольных шахт в девяностых годах ничуть не удивительно, что на рубеже XXI века в российской и иностранной прессе стали появляться прогнозы его неминуемой гибели. Например, 27 мая 1998 года в столичной газете «Известия» появилась статья «Навечно замороженные: над судьбой шахтеров Заполярья нависло проклятие»871. Автор статьи, сетуя на то, что российское правительство явно отказалось субсидировать угольную промышленность России, описывал Воркуту как умирающий город. Вскоре и в зарубежных публикациях стали рассказывать о стремительном упадке Воркуты, но под другим углом зрения. Например, журналистка Энн Эпплбаум в июле 2001 года опубликовала очерк в британском журнале «Спектейтор», где описала уродливый внешний вид города, упадок его экономики и стремительное сокращение населения. Но она не стала сетовать на бедствия города, а заявила, что ему вообще лучше было бы никогда не существовать, назвав свою статью «Великая ошибка». Ее особенно неприятно удивило то, насколько жители Воркуты, даже бывшие заключенные и их дети, привязаны к этому месту, «широко известному своей жестокостью и тупостью» и «удивительно неприятному и уродливому»872. Комментаторы как внутри, так и вне России сходились во мнении, что Воркута умирает, хотя и расходились в том, хорошо это или плохо.

Но история Воркуты в постсоветскую эпоху – не только история постоянного упадка. Несмотря на катастрофу девяностых и мрачные виды на будущее, у города как будто появились новые перспективы летом 2003 года, когда одна частная компания купила его угольные шахты. «Северсталь» – международная металлургическая корпорация, контролируемая российским олигархом Алексеем Мордашовым, приобрела КВУ, чтобы гарантировать себе снабжение высококачественным коксующимся углем873. Эта компания, которая в то время владела сталелитейными заводами в России, Италии, Франции и Соединенных Штатах, возникла благодаря приватизации главного покупателя воркутинского угля – Череповецкого металлургического завода в Вологодской области. Шахты теперь принадлежали международной экономической структуре одного из богатейших олигархов России, а не экономически слабой и лишь номинально частной, контролируемой государством компании. Еще на двадцать лет Воркута снова стала моногородом, но уже в совершенно новых условиях.

Теперь шахты принадлежали своему главному покупателю, и добыча стабилизировалась после резкого падения. Хотя после покупки «Северсталью» закрылась еще одна шахта («Аяч-Яга» в 2009 году), в первые десять лет XXI века добыча оставалась стабильной благодаря инвестициям в новое оборудование и новые участки оставшихся шахт: в 2010 году шахты выдали 12,6 миллиона тонн угля, примерно столько же, сколько в 2000‑м874. Но в 2016 году при крупной аварии на шахте «Северная» погибли 36 человек, и эта шахта была навсегда закрыта875. Добыча угля снова начала резко падать и к 2018 году снизилась до 6,3 миллиона тонн876. Первоначально «Северсталь» планировала заменить старые, более дорогостоящие шахты новыми разработками, и в декабре 2011 года компания выиграла тендер на разработку части нового угольного месторождения Усинск-1, расположенного к юго-западу от города вблизи Северо-Печорской магистрали877. Но существенные инвестиции в это угольное месторождение (и соседнее месторождение Усинск-3) пока не материализовались.

После того как «Северсталь» завладела шахтами Воркуты, произошел частичный возврат к модели моногорода: компания стала субсидировать некоторые городские службы. В девяностых годах такая поддержка практически прекратилась, поскольку КВУ из‑за плохих экономических показателей и амбивалентного статуса не мог поддерживать общественный сектор, как при позднем социализме. Теперь шахты принадлежали крупной компании с крупными финансовыми ресурсами, и эта перемена юрисдикции означала, что новый капитал может поддержать город. Например, в 2010 году «Северсталь» подписала договор с Республикой Коми, обязавшись выделить в 2011–2013 годах 60 миллионов рублей на поддержку Воркуты. По собственным пресс-релизам компании, она потратила в 2011 году более 40 миллионов рублей (около 1,3 миллиона долларов по тогдашнему курсу) на школы, общественные здания, спорт и уход за городскими улицами. В частности, она оплатила уборку снега с улиц перед празднованием Нового года878. Но размер этих субсидий бледнеет в сравнении с тем, сколько платил КВУ в советские времена, когда эта компания отвечала за львиную долю городских служб, включая постройку и ремонт жилья, здравоохранение и социальное обеспечение детей. Покупка шахт олигархом, может быть, частично возродила модель моногорода, но понятно, что новый постсоветский моногород резко отличается от своего советского предшественника.

Ограниченные инвестиции «Северстали» не помогли переломить долгосрочную тенденцию к демографическому упадку. По данным переписи 2010 года, численность населения города упала до 95 900 человек – меньше половины от цифры двадцатилетней давности, накануне распада Советского Союза879. К 2021 году, когда подытожили результаты переписи 2020 года, официальная цифра численности населения еще снизилась – до 68 425 человек880. Причинами демографического упадка были закрытие шахт и сокращение штатов, а также ряд проектов по переселению неработающих людей в другие города. Например, с 2002 по 2007 год Всемирный банк одолжил около 80 миллионов долларов на содействие переселению семей с пенсионерами и многодетных семей из Воркуты и еще двух районов Крайнего Севера – Норильска и Сусуманского района на Колыме. Во всех этих районах в прошлом располагались огромные лагерные комплексы, а после смерти Сталина они превратились в моногорода. По этой программе 5358 жителей Воркуты получили деньги на покупку квартир и на переезд в другие города, но та мера не оказала особого влияния на общую структуру населения города881. В краткосрочной перспективе доля пенсионеров в населении даже несколько выросла – с 28% в 2000 году до 32% в 2010‑м882. Однако к 2021 году пенсионеры составляли лишь около 20,1% жителей – значительное падение883. Впрочем, в городе все еще живет немало неработающих жителей, и похоже, что отсутствует политическая воля к реализации полномасштабной миграционной программы, необходимой для существенного изменения структуры городского населения.

Но демографический упадок имел и некоторые положительные последствия. Из-за того, что население уменьшалось, люди забрасывали низкокачественное жилье, и оставшиеся получали в свое распоряжение больше квартир. В 1990 году на одного человека в городе приходилось лишь 15,5 квадратного метра, а к 2020 году эта цифра почти удвоилась – до 29,2 квадратного метра – примерно столько обещал Хрущев, когда в конце пятидесятых годов началась кампания массового жилищного строительства884. К 2021 году этот показатель еще вырос – до 34,76 квадратного метра на человека885. Ситуация с транспортом тоже улучшилась, потому что очень много жителей отдаленных поселков перебрались в центр города, ближе к магазинам, школам и службам. Процесс консолидации и закрытия поселков продолжался, и некоторые поселки-спутники вблизи шахт полностью закрылись. Поскольку население уменьшается, а добыча угля продолжает концентрироваться на немногочисленных высокопродуктивных шахтах, вероятно, продолжится и процесс пространственной консолидации.

Новая жизнь Воркуты как моногорода под контролем «Северстали» окончилась в апреле 2022 года, когда сталелитейная корпорация продала КВУ компании «Русская энергия», контролируемой другим олигархом – Романом Троценко886. Новые владельцы объявили, что намерены инвестировать в добычу угля открытым способом, но будущее угольной промышленности Воркуты, как и самого города, остается туманным. Инвестиции «Северстали» в город устранили самые пессимистические сценарии будущего города, но все равно добыча угля резко снизилось, а население продолжает сокращаться теми же темпами. По-прежнему существуют крупные запасы высококачественного коксующегося угля, и Воркута может остаться угледобывающим центром, но для этого потребуются новые инвестиции.

Однажды построенные городские пространства обладают своего рода инерцией. Закрыть отдаленные поселки несложно, но, чтобы полностью расселить Воркуту, требуется немалая политическая воля, не говоря о ресурсах для переселения десятков тысяч людей. Постсоветская Россия уже не так увлечена идеей внутренней колонизации Севера, но сохраняет еще немало имперских амбиций, чтобы оправдать сохранение северных городов вроде Воркуты. В любом случае возврата к золотому веку позднего социализма не видно даже на горизонте. Равновесие, установившееся в течение шестидесятых и семидесятых годов, было грубо опрокинуто перестройкой и экономическими реформами девяностых. Население города, вероятно, в будущем продолжит уменьшаться, поскольку работа шахт все более автоматизируется и требуется все меньше шахтеров. Если будут разрабатываться новые угольные месторождения, такие как Усинск-1, город будет, вероятно, приближаться к модели, напоминающей вахтовую систему, которая часто применяется при добыче нефти и газа в отдаленных регионах887. По этой системе группы мужчин и женщин работают по сменам и живут во временном жилье, а затем возвращаются к своим семьям в других регионах. Хотя стоимость труда велика, нет необходимости поддерживать дорогостоящую городскую инфраструктуру. Но чтобы полностью перейти к подобной системе, придется куда-то переселить десятки тысяч жителей, в первую очередь пенсионеров и детей. После десятилетий авторитарного жесткого управления населением в советском стиле, кажется, никого не тянет к подобным проектам.

В декабре 1988 года открылся первый памятник жертвам советского ГУЛАГа (см. ил. 13)888. Он был разработан городским архитектором Виталием Трошиным и представлял собой столб, облицованный черным и белым мрамором, с опутанным колючей проволокой камнем наверху. Надпись была проста: «Памяти жертв политических репрессий». Памятник располагался в тихом жилом районе на Шахтерской набережной, и выбор места был как нельзя более выразительным. Памятник поставили на берегу реки Воркуты напротив Рудника – района, где в начале тридцатых построили первое лагерное отделение и шахту. Впервые в истории Воркуты была публично признана ее родословная как гулаговского города, места, где сотни тысяч человек находились в заключении и десятки тысяч погибли. Горожане, многие из которых были лично связаны с лагерями, теперь имели определенное место для поминовения жертв. Этот памятник был воздвигнут по инициативе городских властей и активистов и профинансирован городом и частными лицами.

Ил. 13. Памятник жертвам ГУЛАГа в Воркуте, воздвигнутый в 1988 году. Фотография автора, 17 мая 2003 года

Открытие этого монумента свидетельствовало о том, что в конце восьмидесятых годов горожане были готовы смело взглянуть в лицо прошлому. Его появление знаменовало важный отход от политики тридцати предыдущих лет, когда дискуссии о ГУЛАГе практически исчезли из публичного дискурса. Как и большинству городов Советского Союза, Воркуте с пятидесятых по восьмидесятые годы было посвящено немало мемориальных книг и исторических обзоров889. Можно было прославлять первые «достижения» и выдающихся «горожан», но тот факт, что Воркута являлась огромным лагерным комплексом и что ее величайшие герои были заключенными, ссыльными или администраторами лагерей, никогда не упоминался890. На волне хрущевской «десталинизации» некоторое время можно было обсуждать ГУЛАГ в уклончивой манере, но с отставки Хрущева до середины восьмидесятых годов эта тема стала запретной.

Официальное молчание вокруг ГУЛАГа закончилось во время горбачевской перестройки. К весне 1988 года Горбачев в рамках политики гласности отменил политическую цензуру в СССР, что вызвало вал публикаций о ГУЛАГе891. Воркутинская городская газета стала публиковать откровения о мрачных страницах истории города. В разных статьях исследовались наиболее трагические события в истории гулаговского города; особенно много писали о «кашкетинских расстрелах» 1938 года и о восстании заключенных Речлага в 1953 году892. Воркутинский музей (ныне Воркутинский музейно-выставочный центр), десятилетиями собиравший неопубликованные мемуары, фотографии и артефакты, начал организовывать выставки, честно освещавшие историю города как лагерного комплекса. Регулярные групповые экскурсии школьников распространяли знание об этом среди выросших в годы официального молчания при позднем социализме. К 1988 году местные активисты, многие из которых в прошлом были заключенными и ссыльными, учредили местный филиал «Мемориала» – организации, посвятившей себя документированию репрессий и террора, а также помощи их жертвам893. Жители Воркуты были активными участниками событий, которые приобретали черты национального движения за проработку сталинского прошлого.

Предполагалось, что памятник 1988 года на Шахтерской набережной станет лишь первым в ряду множества публичных мемориалов жертвам ГУЛАГа в Воркуте. В 1989 году городские власти заказали скульптору-эмигранту Эрнсту Неизвестному, прославившемуся в Советском Союзе прежде всего надгробным памятником Хрущеву, разработать для города мемориальный комплекс. После визита в Воркуту Неизвестный разработал масштабный комплекс под названием «Каменные слезы», где противопоставлялись друг другу маски людей, огонь и вода. Хотя этот комплекс был откровенно авангардным по замыслу, его масштаб вполне соответствовал советским стандартам мемориальных комплексов, которые тяготели к гигантизму. По проекту он должен был возвышаться на 100 метров, подавляя окружающие строения и решительно преображая городской ландшафт. Неизвестный вообще планировал построить мемориальные комплексы также в Магадане и Свердловске (Екатеринбурге) – вместе с воркутинским они образовывали бы «Гулаговский треугольник». Город и скульптор подписали договор, но экономические и политические потрясения начала девяностых годов уничтожили как фонды, выделенные на строительство, так и политическую волю центральных, республиканских и местных властей к его поддержке. Реально был построен только памятник в Магадане «Маска скорби», законченный в 1996 году894.

Стремительный крах проекта «Каменные слезы» свидетельствовал и о другом сдвиге в отношении властей и широкой публики к мемориализации ГУЛАГа. Как и во всей России, интерес к проработке гулаговского прошлого упал вследствие коллапса Советского Союза и почти непрерывных экономических потрясений девяностых годов. При явной угрозе существованию Воркуты и ее промышленности дискуссии обратились к будущему города и его угольных шахт, а не к его прошлому. В первой половине девяностых были построены еще несколько памятников жертвам ГУЛАГа, но уже без активной поддержки со стороны городских властей. Новые памятники строились вне центра города, в основном по инициативе иностранных организаций и правительств, желавших мемориализировать страдания своих собственных граждан в советской лагерной системе. Так, с 1990 по 1995 год открылись памятники, посвященные украинским, литовским, немецким и польским заключенным895. За исключением двух польских памятников, все они располагались на старом кладбище у шахты и поселка Юр-Шор или рядом с ним, примерно в 11 километрах от центра города. Это кладбище было местом упокоения пятидесяти трех заключенных, убитых 1 августа 1953 года, когда солдаты открыли огонь по бастующим заключенным в 10‑м отделении Речлага. Его восстановили в конце восьмидесятых и воздвигли соответствующие надгробные памятники всем убитым заключенным (см. ил. 14). Восстановленное кладбище и группа национальных памятников стали важными местами памяти, но их отдаленное местоположение и национальная ориентация символизировали то, насколько быстро маргинализировалась в постсоветский период идея проработки темного прошлого Воркуты.

Ил. 14. Надгробный памятник Элмарсу Андреевичу Петерсонсу, убитому во время забастовки заключенных в 1953 году. Фотография автора, 1 августа 2004 года

В первое десятилетие XXI века появились тревожные признаки того, что власти фактически пытаются маргинализовать историю Воркуты как гулаговского города. Игорь Шпектор, бывший мэром города с 1998 по 2007 год, в 2005 году объявил о планах построить рядом с городом макет гулаговского отделения, чтобы зарабатывать на туристах. Авторы проекта рассчитывали, что богатые посетители будут платить за то, чтобы пощекотать нервы, живя в макетах бараков, питаясь лагерной едой и даже участвуя в попытке побега от охранников, вооруженных пейнтбольными ружьями896. Эта чудовищная идея так и не воплотилась в жизнь, но демонстрирует, насколько городские власти отошли от мысли построить в городе крупный мемориальный комплекс. Городские планировщики обратили свою энергию к мемориализации других аспектов истории города. Например, в 2001 году открылся Парк Победы, подчеркивавший вклад Воркуты в победу над нацистской Германией. Другой памятник под названием «Меч и щит» открылся в воркутинском городском парке в августе 2010 года. Он прославлял «воинов-интернационалистов, военнослужащих и сотрудников милиции, погибших в локальных войнах и конфликтах». Этот памятник, разработанный Виталием Трошиным – тем самым архитектором, который создал памятник жертвам ГУЛАГа 1988 года, – был посвящен памяти местных жителей, убитых в войнах в Афганистане и Чечне897. Эти мемориалы уже не говорили откровенно о темном прошлом города как одного из самых печально известных лагерных комплексов Советского Союза, а подчеркивали участие Воркуты в создании и укреплении Советской и Российской империй.

Борьба за мемориализацию ГУЛАГа и сохранение памяти о прошлом Воркуты – не единственный пример общенациональной борьбы за проработку самых сложных аспектов советского наследия в России. Конечно, тот факт, что Воркута была целиком создана советской системой и теснейшим образом связана с террором и принудительным трудом, делает ее особенно ярким примером такой борьбы. Поэтому исследователи истории Воркуты вынуждены примирять друг с другом как минимум три ключевых аспекта истории города: во-первых, он был создан как лагерный комплекс, где сотни тысяч подневольных работников ежедневно боролись за выживание; во-вторых, он превратился в советский моногород, жители которого (в том числе бывшие заключенные и ссыльные) жили сравнительно неплохо и имели широкие возможности для социальной мобильности; в-третьих, его локальная экономика совершенно рухнула в постсоветскую эпоху, что вызвало бедность, депопуляцию и массу социальных проблем898. Попытки примирить между собой эти три аспекта истории города часто приводили к совершенно разным выводам. С одной стороны, некоторые хотели бы изобразить Воркуту как место, связанное исключительно с жертвами и страданиями. Энн Эпплбаум довела эту мысль до логического завершения, трактуя город как чудовищную ошибку, и не более899. Такой подход во многих отношениях, безусловно, оправдан, особенно с точки зрения бывших заключенных и их семей, но в нем игнорируется тот факт, что многие бывшие заключенные поселились в городе после освобождения и зажили в нем новой жизнью. Назвать Воркуту не более чем «ошибкой» – значит обесценить вклад в реконструкцию города многих его участников, в том числе бывших заключенных. С другой стороны, многие, в том числе городские власти, воздвигшие памятники в честь вклада города в строительство Советской и Российской империй, хотели бы преуменьшить или вообще проигнорировать роль ГУЛАГа в воркутинской истории, и этот подход гораздо более проблематичен. Отказываясь признать роль принудительного труда в истории города, его приверженцы не только тривиализуют принудительные жертвы множества заключенных и ссыльных, содержавшихся в Воркуте, но и пытаются оправдать худшие практики сталинского государства, доказывая, будто массовый террор был необходим для строительства и поддержания могущественной Советской империи.

Оба этих подхода, каждый по-своему, не учитывают, насколько ГУЛАГ был встроен в советскую систему. Как я доказываю в этой книге, лагеря ГУЛАГа представляли собой часть сообществ, которые их окружали, и связывались с ним мириадами экономических и социальных связей. Лагерные комплексы по идее должны были быть полностью изолированными пространствами, но границы между зоной и внешним миром оставались проницаемыми и зачастую подвижными. То же касалось статуса и идентичности жителей гулаговского города, которые были гораздо сложнее простой дихотомии между заключенными и «свободными». Социальный статус был крайне изменчив; он зависел как от позиции человека в сложной официальной иерархии, так и от неформальных практик и отношений, характерных для лагерей, как и для всего советского общества. Гулаговские лагеря функционировали как неотъемлемая часть советского общества, в то же время советская система принудительного труда была тесно переплетена с советской историей и остается такой спустя десятилетия после гибели Советского Союза. ГУЛАГ не исчез в пятидесятых годах после смерти Сталина, сколько бы ни пытались искусственно привязать эту систему к далекому сталинскому прошлому. Система принудительного труда глубоко повлияла на страну, и это влияние проявлялось повсеместно. Бывшие заключенные и ссыльные, не говоря о бывших начальниках лагерей и охранниках, пытались перейти к гражданской жизни, многие – в бывших гулаговских городах. Десятки тысяч промышленных предприятий, построенных заключенными, продолжали работать десятилетиями. Целые города, подобные Воркуте, были обязаны ГУЛАГу своим существованием, и их городские ландшафты изобиловали инфраструктурой, построенной руками заключенных и ссыльных. Благодаря строгой цензуре в шестидесятых годах прекратились публичные дискуссии о ГУЛАГе, но никакое государственное вмешательство не могло скрыть следов этой системы и ее сохранявшегося влияния на жизнь в Советском Союзе.

Эта книга – попытка пересобрать отдельные фрагменты истории Воркуты. В ней я постарался дать слово некоторым из сотен тысяч человек, сыгравших свою роль в истории города: заключенным со всего Советского Союза и Восточной Европы, ссыльным из советских деревень, лагерным служащим и охранникам, комсомольцам-добровольцам, демобилизованным солдатам и многим другим людям, приехавшим в город при позднем социализме в поисках экономических возможностей. Я исследовал трагедии, триумфы и нелепости жизни в гулаговском городе и моногороде. В этой работе я исходил из того, что для лучшего понимания советского прошлого историки должны изучать маленькие периферийные города, разбросанные по обширному пространству Советского Союза. Именно в таких местах особенно ясно видно, насколько ГУЛАГ был переплетен с советским обществом и советской историей.