На русском языке публикуется впервые

Ну что, дружище, вопрос знакомый? Хорошо бы тебе привыкнуть к этому вопросу, если вокруг тебя полно взрослых, которые не знают, как разговаривать с детьми. Вопрос этот – один из их любимых. И ведь они не отстанут, пока не получат ответ.

Эти взрослые не представляют, что делать, когда перед ними ребенок. Они понятия не имеют, что говорить и как.

Себя-то они считают очень умными, а нас – бедненькими малышами, которые ничего не знают и ни в чем не разбираются.

Почему бы им просто не спросить у нас: «Как ты?» Они ни за что не начнут разговор с нами, например, так: «Сегодня невероятно холодно, зима пришла». Никогда не расскажут нам о своих проблемах, мечтах, переживаниях, о том, чем бы хотели заняться, не расскажут о своих успехах. Это странно, но они думают, что мы их не поймем. Встречаясь с нами, взрослые задают вопросы, которые, по их мнению, вроде как «подходящие для нашего возраста». Да и мы давно научились вести себя так, как ожидают взрослые, поэтому вслух говорим им одно, а про себя отвечаем по-другому.

Вопрос. Как в школе?

Ответ вслух. Нормально.

Ответ про себя. Ну-у, в школе четыре этажа, здание ничего так, удобное. Все вроде продумано. Все сделано для учеников. Только коридоры могли бы быть пошире.

Вопрос. В какой класс ходишь?

Ответ вслух. В восьмой.

Ответ про себя. В бесплатный, школа же государственная. Мы не платим. Хотя есть те, кто каждый месяц по пачке денег выкладывают.

Вопрос. Ты так выросла! Много ела?

Ответ вслух. Нет.

Ответ про себя. Угу, конечно, ела много! Что за вопрос? Буду есть – буду расти, потому что рост связан только с едой, это ж понятно! Расту, только если ем.

Вопрос. Кем станешь, когда вырастешь?

Ответ вслух. Врачом.

Ответ про себя. Да откуда я знаю? Карьерные планы только в старшей школе строят. Человек должен любимым делом заниматься. А я еще не знаю, что люблю. Поживем – увидим.

Это обычно последний вопрос от взрослого. На большее их не хватает. Общение с ребенком на этом месте обрывается. Но в мозгу у ребенка от этого вопроса остается глубокий след. Может, мне стать врачом? Или инженером? А чем точно инженер занимается?

Или, может, вообще учителем стать? Или полицейским? Вот именно, полицейским! Или журналистом? Может, футболистом? Певицей? О-о, это классно! Может, в кино играть? Лучше всего быть актрисой, да, да, актрисой! Или все-таки парикмахером?

Да что ж такое! Кем я стану, когда вырасту?

Для взрослых вопрос «Кем ты станешь, когда вырастешь?» важен невероятно. Мне его задавали девять из десяти встреченных взрослых. И я должна была отвечать так, чтобы мой ответ им понравился.

А раз так, мне нужно было выбрать самую правильную профессию.

Я начала наблюдать за взрослыми, теми, что были вокруг. Чем они занимаются, скучно ли это, любят ли они свою работу, деньги, которые она им приносит, – все это должно было родить во мне хоть какие-то идеи.

Я подготовила список.

В тот день я решила: хочу стать бакалейщиком! Это единственная профессия, которая была мне по плечу.

Через пять минут я уже стояла перед своим дедулей-бакалейщиком. Зачем ждать? Дедуля когда-то тоже мог стать бакалейщиком, когда вырастет. Мне же надо было стать бакалейщиком, прежде чем я вырасту.

Я сказала дедуле:

– Я тоже хочу стать бакалейщиком. Тебе нужен подмастерье?

– Нужен. Но посмотрим сначала, какой подмастерье из тебя выйдет, – ответил дедуля.

– Я могу делать все, что делаешь ты. Цена на товарах и так написана. Я могу спрашивать у покупателей, что им нужно, раскладывать все по пакетам, давать сдачу, класть чек в пакет. Все. Что тут сложного?

– Как все, оказывается, легко. Вот что. Становись-ка ты сразу бакалейщиком. Зачем тебе быть подмастерьем? – предложил дедуля.

– Правда? Стану. Я готова! Что надо делать?

– Подмети перед входом в магазин! – скомандовал дедуля.

Во дела! Я ждала, что он встанет с кресла и скажет:

«Проходи, дорогая. Как же долго я тебя ждал. Я так устал от этой работы. Теперь буду отдыхать, а ты займись бакалеей».

А он поручил мне подмести перед входом в магазинчик!

Ладно.

Я все для себя решила.

Я должна начать с нуля.

Это обычный деревенский бакалейный магазин. Он совсем не похож на те, что ты видел, – где можно долго ходить между рядами с тележкой для покупок. Это деревенская бакалея, которая состоит всего из одной маленькой комнаты. Я сразу стала мечтать сделать ее больше. Если все пойдет так, как я задумала, то через пару лет к верхнему этажу пристроят еще один. И тогда мой магазинчик станет больше.

Если заходишь с улицы, то сначала поднимаешься по трем ступенькам, а затем наступаешь на раскрытую и выровненную коробку. Потому что, прежде чем войти внутрь, надо вытереть ноги от уличной грязи.

Вот сейчас ты спросишь, почему нет коврика?

Во-первых, такой коврик в деревне найти непросто. Во-вторых, коврик этот надо будет чистить каждый день. В-третьих, в бакалее каждый день открывается как минимум три коробки с товаром, и коробки эти тоже надо обязательно использовать. Эти коробки можно собирать в мешок, который висит на стене на заднем дворике, и использовать потом как коврики.

А еще есть те коробки, которые не используются. Это совсем маленькие коробочки из-под жвачки, печенья, шоколадок. Их никуда не денешь, и копится их очень много. Именно поэтому нам нужно рвать их на маленькие части и сжигать. Один раз, когда я рвала эти коробочки, я нашла три монеты. Целых три монеты! Дедуля сказал, что они теперь мои. Они, наверное, случайно упали в эти коробки. В бакалее такое случается. Я так обрадовалась тогда.

С того дня я делала эту скучную работу с рвением и удовольствием только для того, чтобы снова найти деньги. Но больше я денег не находила. Мне не везло или я была невнимательна? Или все эти деньги были дедулиной проделкой? Положи, мол, деньги в мешок один раз, пусть ребенок найдет, обрадуется, скажешь, что это случайность. А потом пусть ребенок трудится не покладая рук и выполняет всю работу в надежде найти еще. Очень умно!

Взрослые – они такие: все думают о том, как схитрить. А потом, знаю, смотрят на нас и из-под усов хихикают: «Ха-ха-ха! Смотри-ка, она в это поверила! Смотри-ка, как тщательно осматривает эти коробки, думает, что деньги найдет, ха-ха-ха!» Но вслух я об этом не говорила, потому что дедулю люблю и уважаю его как мастера… Именно так я собиралась научиться борьбе со взрослыми. В тот день я взяла в бакалее тетрадь, назвала ее так:

и записала первый пункт.

Познакомлю-ка я вас со своим дедулей-бакалейщиком. Правда, всей правды я написать не смогу, так как однажды эти записи могут попасть к нему в руки. Он среднего роста, усатый, у него есть небольшой живот, он очень милый. Очень-преочень милый! Он очень добрый, замечательный дедуля. Понимает все-все. И я очень счастлива оттого, что у меня есть такой дедуля. Иншаллах[1], именно эта страница попадет к нему в руки, и он ее прочтет. И так поймет, как сильно я его люблю.

Если прочтет, то пусть обратит внимание (хей!), что я не написала, какой он нервный, злой и бесячий. А еще я совсем не написала о том, как он смотрит на меня, выпучив глаза, как кричит и в тему, и не в тему: «Внучка, ты почему такая? Ты в кого пошла такая вообще?» – как пытается закрыть мне рот, делая всякие движения глазами и бровями каждый раз, когда я говорю. Кстати, он вытаскивает из кармана гребешок и расчесывает свои усы и брови, я над ним смеюсь, но делаю это тихо, чтобы он не заметил.

Еще мне кажется, что у дедули есть сверхъестественные способности. Когда он читает газету, то, не опуская ее, может видеть, что делаю я, кто в магазин заходит, а кто выходит… Он что, супердедуля?

А еще у меня есть дедуля, у которого есть своя кофейня. Иногда я про него тоже буду рассказывать. Он управляет деревенской кофейней. Между кофейней и магазинчиком девяносто шагов – если бежать, и сто двадцать шагов – если идти пешком. Весь мой день проходит в беготне между ними.

Мой дедуля из кофейни очень интересный. Даже если мир будет гореть, он с места не сдвинется. Целый день он пьет чай в своей кофейне, перебирает в руке четки, перебрасывается фразами с посетителями, смеется. И я его таким очень люблю. Каждый раз, когда я злюсь на своего дедулю-бакалейщика, иду к другому дедуле в кофейню. И только собираюсь ему пожаловаться и очень горько говорю: «Представляешь, что он сделал?..» – как этот дедуля выдает: «Не обращай внимания. Иди лучше возьми стакан оралета[2]».

Будто оралет стирает с лица земли все человеческие горести. Дедуля в это верит. Хотя оралет и правда помогает. Когда я пью оралет, злость моя пропадает. И я снова бегу в магазинчик. Когда злюсь – опять в кофейню. И как же бесит вся эта беготня!

Мой дедуля-бакалейщик открывает свой магазин каждый день в шесть утра. Сначала я думала, что это он делает оттого, что любит свою работу. Так вот. Я ошибалась.

Утром в шесть приходит хлеб. Пекарь развозит готовый хлеб, вот дедуля и открывает бакалею. Всю первую неделю я тоже занимала свое место в магазине в шесть утра.

– А ты зачем пришла? – удивился дедуля.

– Что значит зачем? Я что, не подмастерье? Буду приходить тогда, когда начинается рабочий день! – гордо ответила я.

Однако потом отказалась от этой идеи. Она дурацкая. Потому что до восьми утра никаких покупателей нет. Дедуля все эти два часа сидит в кресле и храпит.

В бакалее есть сундук, в котором помещается полный мешок сахарного песка. Он серого цвета и называется «сахарный сундук». Когда клиенты хотят купить сахар, мы набираем сахар в пакеты из этого сундука.

Поскольку дедуля сидит в кресле, я могу сидеть только на этом самом сундуке. Иногда прямо на нем я погружаюсь в разные фантазии. Например, представляю, что этот сундук волшебный, а я бросаю в него смешительный порошок, а те, кто покупает у нас сахар, потом начинают безудержно смеяться, а потом делают из этого сахара компот, и вся наша деревня ходит и хохочет целый день.

Но фантазировать мне мешает дедулин храп. Разве нафантазируешься от души в таких условиях?

Первую неделю я приходила рано, как положено, но потом передумала. Стала начинать работу в девять. Госслужащие тоже ведь в девять работать начинают.

До обеда я сижу вместе с дедулей в бакалее. А в обед дедуля просто исчезает. Говорит только: «Если что, я дома».

Почему человеку вдруг хочется идти домой? Например, мне совсем не хочется. Я вообще не понимаю этого желания «идти домой», когда можно гулять на улице, ходить там-сям и играть.

Однажды я закрыла магазинчик и пошла смотреть на дедулю. Мне было интересно, что же он делает дома целый час… Оказалось, спит! Я не могла глазам своим поверить! Ты ведь и так встал в шесть утра и до восьми спал в магазинчике. А потом встал и в двенадцать опять пошел спать домой? С ума сойти! Эти взрослые вечно сонные! Если их оставить в покое, они вообще целый день спать будут. Вот я, например. Да если бы у меня не было мамы, которая каждый вечер стоит надо мной со словами: «Давай уже, ложись спать, засыпай!» – я бы ни за что не спала.

В час дня дедуля просыпается и идет в мечеть. Из мечети он идет в кофейню. По дороге туда заходит ненадолго в бакалею, немножко ругается на меня, причитает, делает еще что-нибудь. Потом опять идет в мечеть на послеобеденный намаз, потом опять в кофейню, потом опять немножко ругается, немножко причитает, например, так: «Ты зачем это так сделала?» В конце концов около пяти вечера он говорит: «Ну все, ты можешь идти».

Мне нравится мой рабочий график. Но я ем так много всякой ерунды, что моему животу привыкнуть к такому графику будет трудно. Я пытаюсь себя тормозить. Уговариваю себя так: «Спокойно, это все и так твое. Ты и так можешь есть столько, сколько захочешь. Никто у тебя ничего не отнимает». И все равно не получается. Я сижу на сахарном сундуке и представляю, что буду есть в ближайшие часы…

Я живу этими мечтами. Как только дедуля уходит из магазинчика, я нападаю на еду. Сначала поглощаю всякие сладости, потом у меня начинает болеть живот. Чтобы он не болел, я съедаю что-нибудь соленое. Ох… Меня начинает мучить жажда, и я пью газировку. Потом опять начинаю есть сладости, потом опять соленые штуки, и снова газировка…

Дедуля маму предупредил: «Она очень много ест всякой ерунды. Дома потом ужинать не захочет». Я ведь говорила, что у него есть сверхспособности. Это же невозможно! Иначе откуда дедуля знает, сколько я ем, если его при этом нет в бакалее?

Все обертки от съеденного я бросаю в мусорное ведро. Однажды в бакалею пришел мой дядя. Его слова имеют в магазине большую силу, ведь он сын моего дедули. Он сразу сел в дедулино кресло и пристально посмотрел на мусорное ведро.

«Как ты много всего съела: чипсы, шоколадки, вафли, газировка, жвачка, орешки», – стал он подсчитывать.

Я оставила кучу следов и даже не заметила! Интересно, а дедуля тоже следил за мусорным ведром? С того самого дня я начала выбрасывать упаковки от съеденного в урну перед бакалеей. Теперь никто не должен был узнать, что я ела.

Я вытащила свою тетрадь и сделала небольшую пометку. Это не была полноценная статья или пункт. Ну и ладно.

Вообще-то, мы, дети, вполне себе люди честные. Это всё взрослые нас заставляют держать в тайне свои поступки, действовать скрытно. В конце концов они сделают нас похожими на себя…

В деревенской бакалее обязательно должно быть ВСЕ. Да, да, абсолютно все, что может понадобиться человеку. Чем больше товара у тебя будет и чем меньше людей будут выходить от тебя ни с чем, тем успешнее будет твой магазин. Именно поэтому нужно хорошенько определить, что людям нужно, и все это закупить.

При входе в магазинчик справа стоит огромный стеллаж с разными чипсами. Раньше – то есть тогда, когда чипсы еще не придумали и не продавали, – здесь стояла скамеечка. Покупатели, приходившие в магазин, могли на нее присесть и поболтать о том о сем. И делать это они могли сколько хотели. Некоторые сидели так долго, что мы даже угощали их газировкой.

Постой-ка, тебе только это врезалось в память?

Конечно, ведь было такое время, когда чипсов не было и в помине. И дети никогда не ели ничего подобного. Думаю, что все, что они знали из всякой съедобной ерунды, – это немного печенья, немного жвачки, ну и пожалуй, несколько видов орешков. Это всё.

Но наконец люди стали производить чипсы. Появилось много видов чипсов, и нам стал нужен стеллаж, где бы мы их выставляли. Именно поэтому мы убрали покупательскую скамейку и поставили вместо нее чипсы. Люди теперь стоят, и дело не доходит до того, что нам надо угощать их газировкой.

Слева от входной двери в магазинчик – холодильник с напитками. В этом холодильнике всегда должны быть ровно расставлены бутылки с напитками и не должно быть пустого места. Потому что чем больше люди будут видеть напитков в холодильнике, тем больше им захочется их выпить. А это значит – будет большая выручка.

В те годы мы не продавали воду в холодильнике. Мы пили воду из-под крана. Если кто-то приходил в магазинчик и говорил, что хочет пить, – а такое бывало довольно часто, – мы просто наливали для него воду в стакан, и все. Вода! Да в холодильнике-то и не было такого напитка. Газировка, соки, минеральная вода… И всё!

Газировку пила молодежь, фруктовые соки пили дети, ну а минералку – старики.

Шла моя первая неделя в профессии. На дворе лето. На улице жарища. Все от жары помирают. Я расставляю бутылки в холодильнике, пустые бутылки складываю возле кассы. Пришел какой-то мальчик, попросил сок, я дала.

– Тебе персиковый, вишневый или абрикосовый? – спрашиваю.

– Без разницы, – отвечает он.

«Как без разницы? Ты что? У тебя что, вообще любимого вкуса нет?» – не спросила я. Ведь с покупателем не спорят.

– Тогда возьми персиковый, – предложила я и дала ему персиковый сок.

Потом пришел дядя Салих.

– Дай-ка мне пищеварительной воды, – попросил он.

Я, усмехаясь, протягиваю ему бутылку минеральной воды.

Покупателям нельзя отвечать на их ужасные шутки что-то вроде: «Что за жуткая шутка, дядя Салих! Чтоб я больше такого не слышала!» Им в ответ надо улыбаться. Даже больше. За подобную шутку можно и похвалить и сказать: «Пищеварительная вода? Минералка – пищеварительная вода! Какая отличная шутка, дядя Салих, ха-ха-ха!»

Но я так не люблю. Это уж слишком! Если шутка классная – смейся. Если нет – улыбнись, и все.

После дяди Салиха пришел Метин-аби, взял газировку, открыл ее и ушел. Молодежь – отличные покупатели. Они все делают сами. Рядом с холодильником мы повесили открывашку. Молодые покупатели приходят, берут газировку, сами ее открывают, пьют, потом сами кладут на место пустые бутылки и платят деньги за это все. О таких покупателях только мечтать! Ну если бы их в жизни уже не было.

Метин-аби ушел. Через полчаса пришла Хатидже-абла.

– Так ужасно пить хочется. Что мне выпить? – спросила она.

Покупатели, которые не знают чего хотят, – это что-то с чем-то. Если ты не знаешь, мне-то откуда знать?

– Газировка? – спрашиваю я.

– Ай, газированное не хочу, – ответила она.

– Минеральная вода, – предлагаю я.

– Не люблю. Что я, бабушка какая-то? – обиделась она.

– При чем тут это? Тогда выпей сока, – говорю я.

– Не буду сок, у меня компота полный дом, – говорит Хатидже-абла.

Она долго-долго смотрит на холодильник и потом говорит:

– Дай-ка мне кило сахарного песка и пакет муки.

– Тебе хочется пить, но ты будешь жарить халву, Хатидже-абла? – с недоумением спрашиваю я.

– Ай, да нет же! Я и так это собиралась покупать. Какой ты интересный ребенок! – смеясь, отвечает Хатидже-абла.

Я не поняла, что же тут смешного. В тот день мне не удалось угодить Хатидже-абла, покупательнице среднего возраста, которая очень хотела пить, но ей ничего не нравилось.

Когда она ушла, я села на сундук и погрузилась в свои мысли. В торговле главное – угодить покупателю. А я не смогла угодить Хатидже-абла. А это значит, существуют и такие покупатели, которые чувствуют себя не настолько молодыми, чтобы пить газировку, но и не настолько старыми, чтобы пить минералку. Тогда что, их – таких как Хатидже-абла – надо отправлять ни с чем? Им тоже нужен свой напиток.

В тот день я начала готовить различные смеси. Прежде чем я найду ту самую формулу, мне нужно извести несколько бутылок с разными напитками. Именно поэтому я ждала, пока дедуля уйдет в мечеть. Как только он ушел, я собрала нужные бутылки. И смешала газировку с соком, а минералку – с газировкой. Если бы покупатели попробовали смесь абрикосового сока с газировкой, они бы ни за что не вернулись в нашу бакалею. Из всего, что я смешивала, получалась ни на что не похожая гадость. Но вот смесь минералки с вишневым соком показалась просто бомбой. Сахара было маловато, поэтому я бросила в эту смесь еще два кубика. Жуть! Класс! Великолепно!

Я подумала, что, если понравилось мне, должно понравиться всем. Мы могли бы продавать все лето только этот чудесный напиток. Будем много продавать, будет много денег. А это значит, что я могла бы расширить бакалею. Могла бы спасти дедулю от этой малюсенькой бакалеи, могла бы стать легендой…

Вишневая минералка!

На этикетке мы бы написали: «Невероятно прекрасная гармония минеральной воды и вишневого сока!»

Я обожала смотреть рекламу, читать бумажную рекламу и всякие этикетки.

Мой самый любимый слоган был написан на огромных алюминиевых бадьях с маслом марки «Тракья Бирлик». И звучал он так:

«Тракья Бирлик. Служим производителю, служим потребителю…»

Какой товар, какой слоган! Просто красота! Служат и производителю, и потребителю… Что еще нужно? Мой товар тоже должен быть именно таким. Вишневую минералку будут обожать люди среднего возраста и старики. И молодежь тоже будет ее пить.

Я с нетерпением ждала, когда дедуля вернется из мечети. Он не приходил. Ждать становилось очень долго. Я выпила три стакана вишневой минералки. Когда он придет, тоже попробует и поздравит меня… Наконец он вышел из мечети и, не заходя в магазинчик, с другой стороны улицы сделал мне знак руками, что идет дальше, в кофейню.

«Ну во-от, какая еще кофейня? Быстро иди работать!» – хотела сказать я, но дедушкам ты так сказать не можешь. Я была так взволнована, что не могла больше ждать. Я уже рассказывала, что кофейней занимался другой мой дедуля. Иногда я там тоже работала.

Деревенская кофейня – это самое большое помещение в деревне. Там всегда полно всяких бездельников. Мне в голову пришла классная идея. Я могла рассказать дедулям о своем невероятном изобретении в кофейне, а заодно и познакомить с этим великолепным напитком кучу народа. У меня перед глазами сразу появились люди, которые сидят за столами и торжественно попивают мою вишневую минералку. Это было очень умно! Я схватила стакан и побежала в кофейню.

Перед кофейней я столкнулась со своим другим дедулей. Он увидел в моей руке стакан и сказал: «Молодежь, свои напитки приносить нельзя!»

Шутник!

«Я твоя внучка. Ты что, забыл, что ли? Только сегодня я тебе уже приносила газету, очки, воду. Ты три раза посылал меня в бакалею, два раза заставил окна закрывать», – сказала я.

Он широко открыл глаза, очень удивился.

«Ты что, все это считаешь, дорогая?»

«Конечно считаю. И за все это собираюсь выпить у тебя оралет», – решительно заявила я.

«Хитрая лиса!» – сказал дедуля, но все равно дал мне пройти.

Я подошла к своему дедуле-бакалейщику. Он сидел под деревом с дядей Кемалем и читал газету. Ну вы подумайте, что за беззаботный владелец магазина! Будто это не его магазин, а мой. Нашел тут такого прекрасного подмастерье, как я, а сам жизнью наслаждается: ходит неспешно в мечеть на намаз, оттуда в кофейню газету читать. Ну конечно, жизнь для него прекрасна!

Как же меня все это взбесило! Но было не время закатывать скандал. У меня был более важный вопрос. Я позвала и второго дедулю. Они оба смотрели на меня.

Дедуле-бакалейщику я сказала:

– У меня есть отличная идея. Я смешала минералку и вишневый сок. Получилось замечательно. Давай это все лето продавать. Мы станем очень богатыми!

Он посмотрел сначала на стакан, потом на меня.

– Мы ж не в кофейне работаем. Мы продаем напитки в бутылках. Разве можно продавать покупателю напиток в стакане? Пусть твой дедушка в кофейне это продает.

Точно. Об этом я не подумала. Если бы мы продавали в стакане, мы бы стали кофейней… Я повернулась к дедуле из кофейни и сказала:

– Тогда ты продавай. Станешь очень богатым!

Он, как всегда, беззаботно положил руки в карманы и сказал:

– Я стану еще богаче, если буду продавать это по отдельности.

Я громко задышала через нос и не выдержала… Тут же от души на них наорала:

– А-а-а! Почему вы совсем ничего не смыслите в торговле?!

Мой дедуля-бакалейщик перешел в ответную атаку. Он задал очень простой вопрос:

– А кто сейчас в лавке?

– Никого! – крикнула я уже на бегу. Я торопилась в бакалею.

Я оставила лавку открытой, прилавок – пустым и при этом обвиняла своих дедулей в том, что они совсем не разбираются в торговле.

Мой прекрасный напиток остался в тот день стоять на столе. Я не знаю, выпили они его или нет.

Когда я вернулась в магазинчик, я занялась тем, что начала себя ругать. Оставить лавку открытой и уйти было большой ошибкой!

Но еще большей ошибкой было то, что я очень много думаю о людях.

«Тебе-то что?» – говорила я сама себе. Пусть мой дедуля-бакалейщик отправляет покупателей с пустыми руками из магазина, пусть Хатидже-абла так и не сможет найти напиток себе по вкусу, пусть мой дедуля из кофейни продает только чай да оралет…

Тебе-то что? Просто ставь товар на полки и успокойся. Что ты вмешиваешься в их торговые дела?

На нервах я достала из-под прилавка свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые следует обращать внимание детям при общении со взрослыми» и записала туда второй пункт.

Вплотную к холодильнику размещались стеллажи. На этих стеллажах стояли банки с томатной пастой, вареньем, медом, шоколадной пастой. Открываешь крышку банки с шоколадной пастой и тут же попадаешь в море шоколада…

Однажды, когда я расставляла банки с шоколадной пастой на стеллаже, мне в голову пришла гениальная идея. Люди открывают эти банки, видят шоколад и очень этому радуются. Я подумала, что если они увидят вдобавок и маленькие надписи, то обрадуются намного больше – их счастье просто удвоится. И для того чтобы стать еще счастливее, они захотят покупать еще больше банок с шоколадной пастой. Значит, мы разбогатеем. А потом расширим наш магазинчик… Ну кто теперь скажет, что я не молодец!

Я забрала со стеллажа все банки с шоколадом и открыла крышки. Нижним кончиком спички я написала на поверхности шоколадной пасты «Приятного аппетита!». Для меня это было просто обалденное задание. И я его выполнила! Завтра кто-то купит эту пасту, сядет завтракать и, открыв банку с шоколадом, улыбнется во весь рот – счастье пойдет волнами от этого стола к другим.

На следующее утро я гордо заняла свое место рядом с дедулей. Я заработала отменную похвалу, но он пока об этом не знал. Он должен был все понять, когда в бакалею начнут заходить счастливые люди. И тут зашел первый покупатель. В руках у него была наполовину пустая банка с шоколадной пастой.

«Ну и ну, – подумала я. – Вот это настоящий покупатель! Пришел поздравлять, да еще и сам образец банки захватил. Покажет дедуле».

– Хаджи-аби, это что? – спросил покупатель.

– Что – что? – не понял дедуля.

– Эта банка вскрыта. Да еще на шоколаде вы слова какие-то написали.

– Не говори ерунды. Да разве может такое быть? Вы сами половину съели, а остальное принесли. Другого ничего придумать не могли?

Я словно следила за матчем по настольному теннису, переводя взгляд с дедули на покупателя, пока они разговаривали. И тут в бакалею вошел еще один человек с банкой в руках.

– Хаджи-аби, это что? – спросил он.

– Да что вы такое говорите? – занервничал дедуля, и обстановка накалилась до предела.

Я посмотрела на них и, решив, что так дело не пойдет, вышла вперед с героическим выражением лица и гордо заявила: «Это сделала я!»

Я вообще-то хотела поставить в этом споре точку. Дедуля буквально метнул в меня один из своих очень жестких взглядов. Это был взгляд под названием: «И зачем ты только делаешь такие глупые вещи, внучка? И в кого ты такая пошла?»

– Это же очень здорово! Я сделала всем приятно. Приятно! Написала «Приятного аппетита!». Я что, ругательство какое-то написала разве?

– Еще б ты ругательство какое-то написала! – отрезал дедуля.

Он не стал продолжать. Ругался про себя. Потом сказал:

– Больше так не делай.

– Ладно, – согласилась я. – Не буду.

Жалуясь на эту жизнь, я достала свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые следует обращать внимание детям при общении со взрослыми» и записала туда третий пункт.

Однажды записки «Приятного аппетита!» будут лежать во всех банках с шоколадной пастой. Вот тогда они и начнут тебя ценить. На полке над шоколадной пастой лежали шампуни и мыло. Кажется, тут я должна кое в чем признаться. Иногда, когда руки в бакалее у меня сильно пачкаются, я открываю крышку шампуня, капаю самую чуточку себе на ладонь и иду мыть руки в раковине. А теперь я думаю, что капать себе на руки чужой шампунь… ну, в общем, не очень-то и хорошо. Но я все равно каждый раз открываю новую бутыль с шампунем, и получается, шампуня в бутылях становится меньше, но по чуть-чуть. Даже совершая нехороший поступок, я стараюсь делать все по справедливости. Конечно, это меня не оправдывает… Ладно, короче говоря, все ошибаются.

Над шампунями была полка с растительным маслом. Растительное масло, варенье, а в самой нижней части полки с шампунями стояли бидоны с оливками. Оливки продавались в бидонах, а мы в магазинах продавали их на развес и раскладывали совком по пакетам. Это сейчас в супермаркетах есть по девять видов оливок и маслин. А раньше был только один вид оливок. Представьте только, если в деревне живут триста человек, то все триста едят одни и те же оливки на завтрак. Так странно!

Для того чтобы стать хорошим подмастерьем в магазинчике, надо было уметь пользоваться весами. Если тебе нужно взвесить килограмм сахарного песка, то ты и вправду должен положить ровно один килограмм сахарного песка. Если положишь больше на сто граммов, то окажешься в минусе. Если взвесишь меньше, то ущемишь права покупателя. Именно поэтому пользоваться весами – дело щекотливое. Да и весы называются чувствительными.

Обычно все всё покупают килограммами. Килограмм сахарного песка, два килограмма булгура, полкило сыра, кило йогурта и так далее… Но только не Мустафа-аби. Каждый раз он приходил и просил пятьдесят граммов сыра, пятьдесят граммов оливок и только один хлеб… Для хлеба он просил газетную бумагу.

Дедуля рассказывал, что он живет один. У него никого нет и денег тоже нет… Умственных способностей тоже нет, поэтому он и работать толком не может. Вот ходит туда-сюда помогать в саду, так и зарабатывает на жизнь.

Дедуля мне сказал: «Если он попросит пятьдесят граммов, ты взвесь ему сто. Иногда подкладывай немного халвы и денег за нее не бери. А за все остальное плату бери!»

Я ответила: «Ну раз уж мы делаем хорошее дело, надо нормально его сделать. Давай бесплатно будем давать еще оливки и сыр».

«Так нельзя. Тогда ему станет неудобно, и он больше не придет. Оставь, пусть покупает за деньги», – ответил дедушка, и от этих его слов у меня в голове настоящая каша образовалась.

Каждый приход Мустафы-аби в бакалею меня просто ломал.

• Мустафа-аби беден, но я не должна вести себя с ним как с бедным.

• Мустафа-аби просит пятьдесят граммов, но я должна отвесить ему сто, и он должен думать, что купил пятьдесят.

• Мустафа-аби не просит халвы, но я должна дать ему и халвы. Но при этом не каждый раз, а иногда. Интересно, когда давать надо, а когда нет?

• Я знаю, что Мустафа-аби беден, но все равно беру с него деньги. Причем делаю это для того, чтобы он не чувствовал себя неудобно.

Когда я вижу, что Мустафа-аби направляется в бакалею, мне хочется провалиться сквозь землю. У меня начинают дрожать коленки, я не знаю, что мне делать и как себя вести. После того как он уходит, я сажусь на сахарный сундук и думаю о том, как он будет есть то, что купил.

В моем воображении Мустафа-аби садится один-одинешенек под большое дерево, разворачивает газету, кладет на нее сто граммов оливок и сто граммов сыра и начинает есть. Потом я начинала плакать. На следующий день Мустафа-аби приходил снова…

Однажды я вот так сидела на сахарном сундуке и плакала, и мне в голову пришла бесподобная идея. Если Робин Гуд отбирал у богатых и отдавал это бедным, я тоже так смогу. У меня для этого есть все, что нужно. Был бедняк, богача найти было просто, еще у меня была долговая тетрадь…

«Считай, дело сделано!» – подумала я, и мне сразу стало весело.

На следующий день Мустафа-аби пришел снова. И опять попросил пятьдесят граммов оливок, пятьдесят граммов сыра и один хлеб.

Я сказала:

– Мустафа-аби, дедуля сказал, чтобы я отвесила тебе кило оливок и кило сыра, а вы с ним потом рассчитаетесь. Ходжа Ремзи решил сделать благое дело или что-то вроде этого. Так он сказал.

Мне очень нравилось это выражение. Иногда кто-то приходил, разговаривал с дедулей о чем-то, а потом произносил: «Потом рассчитаемся». Значит, это было что-то хорошее. Я подумала, что если я так тоже скажу, то ничего плохого не случится.

Ходжа Ремзи о-о-очень богат. Именно поэтому он бы в жизни не заметил, если бы я в долговую тетрадь записала на него килограмм оливок и килограмм сыра. А если он занимается благотворительностью, то почему раздает именно сыр и оливки и делает это через магазинчик? Об этом я сильно не задумывалась. Мустафа-аби тоже не задумался. Просто взял все и ушел.

В последующие дни он покупал только хлеб. Я была невероятно счастлива и горда собой. Через три недели, когда Мустафа-аби снова пришел за оливками и сыром, я проделала тот же номер. И с гордостью записала деньги за килограмм сыра и килограмм оливок на счет ходжи Ремзи. И, хорошенько осмелев, халву тоже записала. Мустафе-аби отдала целый килограмм халвы. Мустафа-аби посмотрел на меня вопросительно.

– У ходжи Ремзи внук родился. Он сказал, чтобы мы дали халвы Мустафе, и добавил: «Пусть кушает сладкую халву, и ему будет приятно», – выкрутилась я.

Он улыбнулся. Я тоже. Все-таки я очень сообразительная!

Однажды я застала дедулю с ходжой Ремзи спорящими над долговой тетрадью. Ходжа Ремзи говорит: «Я не брал». Дедуля отвечает: «Тут написано, что брал». Ходжа Ремзи продолжает оправдываться: «Да не брал я! Мы сыр и оливки из Бурсы привозим». Дедуля парирует: «Ремзи, если ты не брал, зачем же нам писать тогда, что брал?»

«Смотри-ка, богатенький какой, не нравятся ему наши оливки и сыр!» – подумала я. И такая злость взяла меня на ходжу Ремзи, что я так и стреляла зло на него глазами. И тут мои злые взгляды перехватил дедуля.

– Это твой почерк? – спросил он.

«Нет, это почерк Робин Гуда», – хотела сказать я, но вместо этого просто кивнула.

А дальше было вот что.

– Это ты написала?

– Да.

– Ходжа Ремзи покупал сыр, оливки и халву или нет?

– Не покупал.

– Зачем ты тогда написала, что покупал?

– Потому что он богатый.

– Тебе-то что, внучка, ты его наследница, что ли?

– Нет. Я это написала не потому, что просто захотела. Я отдала сыр и оливки Мустафе-аби.

– Какому еще Мустафе?

– Ну, странному Мустафе, у которого все по пятьдесят граммов. Просто это мучение каждый раз взвешивать ему по пятьдесят граммов. Вот я и отвесила ему сразу кило сыра и кило оливок. А долг записала на этого, потому что он богатый. Я же благое дело сделала.

– Благое дело на свои деньги делать надо! На чужие деньги это уже не благое дело!

– Перепиши этот долг на меня, дедуля. Я пойду попрошу денег у своего другого дедули и оплачу тебе долг, – сказала я и выбежала из бакалеи в слезах.

Вообще-то, прием этот я знала давно. Что за прием? Я сталкивала своих дедушек между собой. Они оба от этого очень раздражались. Когда я говорила по праздникам: «Хм, значит, ты столько денег мне даришь? А другой дедуля мне столько-то подарил», оба дедули сразу повышали ставки на денежные подарки. Этот прием сейчас снова сработал.

– А ну, вернись. Извинись перед ходжой Ремзи. А странному Мустафе отнеси сыр и оливки, он привык к такому теперь. И к долговой тетради больше не прикасайся!

– Больше не прикоснусь! – сказала я и достала свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые следует обращать внимание детям при общении со взрослыми», куда записала четвертый пункт.

Хоть мой проект вишневой минералки и не превратился в прибыльный бизнес, напитки в летние месяцы продавались неплохо. Настоящая же бомба случалась тогда, когда мы начинали сезон мороженого. Летом мы убираем печку, которая стоит на своем месте всю зиму, и дедуля взгромождает туда огромный холодильник с мороженым. Рядом с ним дедуля ставит много-много рожков, а мороженое покупает у мороженщика: сливочное и шоколадное.

Да, у него бакалея, но, когда было надо, бакалея могла превращаться и в лавку мороженщика.

В первый же день, когда в бакалее появлялось мороженое, дети бойко разносили эту новость: «В магазинчик мороженое привезли-и-и!»

И тут же налетали в лавку. Мы всем давали по шарику разного мороженого. Я вообще не понимала, как можно так сходить с ума по мороженому.

Быть по другую сторону прилавка – интересное чувство. Я протягивала детям рожки, брала у них деньги и при этом не забывала напоминать: «Иди воды попей! Не забудь воды попить!» А про себя все думала: «Мы бакалейщики или мороженщики? Мороженщики или родители? Зачем это я им о воде напоминаю?» Первую неделю дети ели мороженое постоянно, потом продаж становилось меньше. Наверное, они наедались.

Холодильник с мороженым работал от электричества, то есть если электричество отключали, то через несколько часов от мороженого могло ничего не остаться. Оно бы просто-напросто растаяло. Именно поэтому отключения электричества летом ужасно раздражали дедулю. Он и так целыми днями искал, на что бы ему пораздражаться, ну а если отключали электричество, превращался в настоящий порох. Когда электричество отключают, дедуля достает из холодильника коробки с мороженым, кидает их в машину и едет в ближайший райцентр, чтобы положить в работающий холодильник. И ждет там, пока нам опять не дадут электричество. Когда же оно появляется, мы звоним туда, где сидит дедуля, и зовем его обратно.

Дедуля в такое время всегда был на нервах. Я же из-за этой его суеты очень расстраивалась. Мне очень хотелось собрать всех деревенских детей и сказать им: «Вот, посмотрите, что приходится переживать моему дедуле только ради того, чтоб вы съели по шарику мороженого. Идите купите у него мороженого и поцелуйте моему дедуле руку, скажите ему спасибо». Но этого я, конечно, сделать не могла. Потому что покупатель всегда был прав. Не пойму почему, но он всегда-всегда был прав!

Однажды летом мои мама с папой привели меня в луна-парк. И разрешили прокатиться на трех аттракционах. Как же меня бесят эти ограничения, которые придумывают взрослые! Я и так прихожу сюда раз в жизни, дайте же мне вдоволь покататься! Что еще за ограничение в три аттракциона, а?

Ладно. Села я на врезающиеся друг в друга машинки, на гондолу. На третий не захотела. Бесит? Да! Не хочу, сказала им, не надо мне. Раз уж мне можно прокатиться только на трех аттракционах, одним своим шансом я не воспользуюсь. По-своему я хотела сказать им: «Да, представьте, я щедрее, добрее вас». Я прямо-таки учила маму с папой человечности. Но никто не впечатлился, конечно же. «Ладно, – сказали они. – Не хочешь – как хочешь». И пошли дальше.

Я была ребенком самых ненастойчивых родителей в мире! Предложение есть – уговоров нет.

Мама сказала: «Давайте купим мороженого».

Я спросила: «Какое там ограничение по шарикам?» Но мама не поняла, что я имею в виду. Мороженщик продавал марашское мороженое[3]. На расстоянии девятисот километров от Кахраманмараша мы купили марашское мороженое у продавца из Бурсы. Он протягивал мне рожок, затем бил в колокол, который висел у него над прилавком. Рожок не отдавал. Потом снова протягивал мне рожок, я брала, но получалось, что брала пустой рожок. А рожок с мороженым оставался у продавца. Мороженщик устраивал настоящее шоу. Надел на себя деревенский головной убор, жилетку. Костюм у него был.

Я сказала: «Хочу посмотреть еще на его представление».

На что мама ответила мне: «Иди давай. Иди и ешь мороженое. В таком огромном луна-парке что, смотреть больше не на что, кроме как на мороженщика? Смотри-ка, вон там смешительные зеркала есть. Давай посмотримся?»

Я делала все, что они говорили, только потому, что они мои родители. Встав перед совсем не смешительным зеркалом, мне следовало бы рассмеяться и сказать: «Ничего себе! Какая я тут смешная!» Что, собственно, я и сделала. Затем мы вернулись.

По дороге мне в голову пришла шикарная идея. Нам надо было продавать мороженое именно так. Тогда это привлекло бы огромное внимание. У нас были бы феноменальные продажи. Тогда мы бы заработали очень много денег и расширили бы бакалею.

Сразу по возвращении я начала воплощать свой план в жизнь. Я нашла для дедули кепку и жилетку. Пока я искала то, что нужно, бабулин шкаф превратился в груду вещей. Ну и ладно, бывает.

Нам еще нужен был колокольчик. Я знала, где его можно найти. У бабули раньше были овцы. У некоторых из них на шее висели колокольчики. Потом, когда овец продали, колокольчики эти с них сняли. Ну, я так думала. Я зашла в сарай, где раньше держали овец. Там сильно пахло животными и было очень темно. У меня в руках был фонарик. Запах и темнота были невыносимыми, но очень уж мне был нужен колокольчик. Я искала-искала и нашла. Потом я хорошенько его вымыла и привязала к нему ленточку. Затем отнесла в магазинчик и решила повесить над холодильником с мороженым.

Я уже говорила, что зимой на месте холодильника с мороженым мы ставили печку, а трубы от печки крепили к потолку. Колокольчик мне нужно было повесить именно на тот гвоздь в потолке, но дотянуться я не могла. Я подумала, что попрошу помочь первого клиента, который зайдет в бакалею.

Первой зашла маленькая тетя Рукие. Ростом она была даже ниже меня. Именно поэтому ее называли Маленькой Тетей Рукие. Правда, не было и какой-то другой Рукие, которая была бы выше этой. Она была единственной Рукие в деревне, но такой маленькой, что деревенские захотели дать ей такое прозвище.

Пока я расстраивалась из-за этой неудачи, вторым в магазинчик вошел дылда Мурат. Дылда Мурат был таким высоким, что ему для этого дела даже стремянка была не нужна. Он просто встал на ящик с газировкой и быстренько повесил колокольчик. А потом как дал по колокольчику, у меня чуть уши не отвалились. Все равно я сказала ему спасибо.

Он ответил: «Я в Бурсу еду. Стану там баскетболистом. Приеду опять в деревню, когда буду известным спортсменом».

«Ладно. Легкой тебе работы. Конечно, станешь. Никто не найдет баскетболиста выше тебя. Смотри, ты ведь можешь запросто колокольчик на потолок повесить. Что еще надо-то?» – весело сказала я.

Потом пришел дедуля и увидел колокольчик. Затем было вот что:

– Это еще что?

– Колокольчик.

– Что еще за колокольчик?

– Овечий.

– И что он тут делает?

– Дедуля, смотри, надень эту кепку и еще эту жилетку, давай…

– Какую еще кепку, внучка? Какую жилетку? Это что за колокольчик?

– Давай я тебе покажу. Я это видела в Бурсе. Мороженщик из Мараша именно так и продает свое мороженое. Бьет в колокольчик, протягивает тебе пустой рожок. Это очень весело. У нас будут невероятные продажи!

– Так делают мороженщики. Мы разве мороженщики?

– Но мы же продаем мороженое. Разве не мороженщики?

– Делом займись. Смотри, в холодильнике газировки почти не осталось. Положи туда еще газировки!

Меня просто распирало от злости. Я взяла свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые детям нужно обращать внимание при общении со взрослыми» и записала туда пятый пункт.

Дедуля потянулся к колокольчику, но достать до него не смог.

– Как ты повесила туда этот колокольчик? – спросил он.

– Его повесил Дылда Мурат, а не я.

– Позови его обратно, пусть снимет.

– Он уехал, – сказала я. – Уехал, чтобы стать баскетболистом. Больше не приедет. Пусть колокольчик там висит.

Дедуля сильно разозлился. Когда я уходила из бакалеи, он все еще ругался:

– Здесь что, церковь, что ли? Зачем сюда вешать колокольчик? Что ж такое!

Я собиралась снова зайти внутрь и сказать:

– Ну при чем тут это? Какая связь между мороженщиком из Мараша и церковью?

Но пять минут назад я приняла решение не настаивать на своем и записала это в тетрадь. Так что спорить я не стала.

В то лето дедуля положил в холодильник с мороженым еще одну коробку. Мороженое в упаковке! Ну, то есть именно такое мороженое, которое мы едим сегодня… Я его видела впервые. Мне кажется, все деревенские дети видели его впервые. И когда я увидела это мороженое, то сказала: «Как же я до этого сама не додумалась!»

Теперь не будем мучиться с мороженым в рожке!

Когда набираешь мороженое, хочешь не хочешь – пачкаются руки. К тому же дети часто не могут решить, какое мороженое выбрать. Пусть будет ванильное… нет-нет, лучше шоколадное… давайте и то и то, а мое пусть будет ванильное… Так намного лучше, уже все готово. Спасибочки тому, кто придумал.

Как я уже говорила, дедуля, уходя в мечеть, оставлял меня в магазинчике одну. Пока его не было, я сидела, а когда он приходил, я могла уйти. Время от времени у меня были перерывы. Поскольку мечеть была прямо напротив бакалеи, я видела, когда приходил дедуля.

В тот день я увидела, как дедуля подходит к лавке. До моего перерыва оставалось совсем немного. Я взяла одно мороженое из холодильника, открыла упаковку. Я подумала, что сейчас как прогуляюсь с мороженым, другие дети тоже захотят. Они придут в бакалею, и мы продадим им много мороженого. Представьте только: я работала даже в свой законный перерыв!

Я разок лизнула свое мороженое, увидела, как дедуля идет по направлению ко мне. И вдруг он остановился и пошел назад.

«Что такое? Ты куда пошел? Опять в мечеть? Намаз же прочитан уже!» Прокричать это я, конечно, не смогла. И смиренно вернулась за прилавок. Ладно я бы сидела в кресле да ела с удовольствием свое мороженое. Но вышло по-другому…

В магазинчик внезапно зашли покупатели. Мне нужно было оставить мороженое, которое я ела, но я не знала, куда его положить. Посмотрела по сторонам. Это ж не шоколадка, его надо было положить обратно в обертку и убрать…

Потом еще три покупателя зашли в бакалею. Внутри было как минимум десять человек, и я просто смотрела на них, держа в руках свое мороженое. Я растерялась. Запаниковала. У меня не сгибались руки и ноги. Это была самая большая толпа покупателей, которую я видела в своей жизни.

Я положила мороженое в обертку и засунула в карман брюк. Начала заниматься покупателями. Их покупки все не заканчивались. Дедуля говорит в таких случаях: «Будто все оголодали!» Но дедуля говорит так, когда покупатели уходят. Я же, будучи более простой, сказала это прямо им в лицо.

– Вы что, оголодали? Как много всего вы накупили! – сказала я.

Они посмеялись. Они все покупали и покупали. Когда кто-то выходил, обязательно внутрь заходил новый покупатель.

Я про себя ныла и жаловалась:

«Дедуля-я-я, ну куда ты опять ушел? Что ты там, в мечети, делаешь? Ты же не имам, ты бакалейщик! Давай уже возвращайся на работу!»

Мне все надоело. На улице и так жара, а тут в маленькой лавке нас человек десять! Мороженое в кармане растаяло и давным-давно-о уже прилипло к брюкам. Выглядела я как пугало. Через полчаса покупатели наконец-то ушли. Но после последнего в дверь сразу вошел дедуля. Я была вся взмокшая от работы. Со штанин у меня капало мороженое.

Брови дедули полезли вверх. Он внимательно оглядел меня с головы до ног. Дедуля придавал большое значение внешнему виду, и мы с самого начала с ним договорились, что я буду одеваться чисто и аккуратно.

– Это что такое? Внучка, ты зачем мороженое кладешь в карман? Что ты за ребенок такой? – спросил дедуля.

Я не смогла объяснить ничего.

– Если бы ты не пришел так поздно… Что ты делаешь целый час в мечети?! – рассердилась я.

Но получилось так, словно я положила мороженое в карман потому, что дедуля поздно пришел. Снова все было нелогично. Оф-ф!

На самом же деле я была настоящей героиней, пожертвовавшей своими штанами ради того, чтобы очень хорошо обслужить покупателей бакалеи. Но в глазах дедули я была рассеянной девчонкой, которая забила свои карманы мороженым. Очень злая, я выскочила из магазинчика и пошла домой. В саду около дома встретила маму.

– Это что с тобой такое? – воскликнула она.

Я подумала про себя, что, если еще хоть один человек задаст мне этот вопрос, я разревусь. Я сжала зубы. Из боковой двери дома вышла моя бабуля.

– Вы только на нее посмотрите! Еще собиралась стать подмастерьем бакалейщика. Вся грязнющая! Смотри дедушке не попадись, – сказала она с укором.

Ну вот, я не выдержала и разревелась. В слезах я бросилась домой, а мама с бабулей уже за моей спиной сказали:

– Ну раз плачет – виновата.

Что значит «раз плачет – виновата», а? Можно же было сказать: «Если плачет, значит, в безвыходном положении находится», нет? Или «если плачет, значит, очень расстроена», «если плачет, значит, у нее проблемы какие-нибудь». Почему сразу «если плачет, значит, точно виновата»?

Я родилась в самой бессовестной семье на свете!

Я выбежала из дома и снова пошла той же дорогой в бакалею. В лавке резко вытащила из-под прилавка свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые детям нужно обращать внимание при общении со взрослыми» и записала туда шестой пункт.

На следующий день я снова пошла в бакалею. Такое случалось. В конце концов, из-за этого происшествия не стоило увольняться. Вот я, как прилежный работник, и вернулась на свое место.

Электричество отключали очень часто. Именно поэтому все оборудование, которое должно быть у электрика, мы в магазинчике тоже продавали. Это были всякие розетки, кабели, лампочки, удлинители. Но больше всего было свечей. В дни, когда отключали электричество, свечи становились самым продаваемым товаром в магазинчике.

Однажды снова не было электричества. Дедуля загрузил в машину коробки с мороженым и увез их в райцентр. Бакалея осталась на мне. Наступал вечер.

А значило это вот что.

Нас всех ждала темная ночь. Все должны были сидеть в темноте. А кто не хочет сидеть в темноте, собирался жечь свечи. Так, а где же продаются свечи? В бакалее. А кто в бакалее? Мы. Свечи чьи? Наши. Значит, мы можем продавать по такой цене, которую захотим? Можем.

Я тут же подняла цены на свечи и молилась, чтобы электричество не давали быстро. Если я продам сегодня вечером достаточное количество свечей, мы станем богатыми. В конце концов, надо уметь обращать кризис в новые возможности.

Я приклеила на свечи новые цены. А на картонке написала: «Покупайте качественные свечи, чтобы не сидеть в темноте!» И зажгла две. Было важно, чтобы рядом с объявлением горели свечи. Я пожертвовала двумя свечами, чтобы повысить продажи и привлечь внимание клиентов, то есть тратила средства из рекламного бюджета.

Я думала так: вот-вот все пойдут в магазинчик, чтобы купить свечи, выстроятся в очередь, поймут, что я повысила цены на свечи, но потом прочитают, что свечи качественные, и все равно купят. Но первым в лавку вошел… дедуля.

Вот те на! Его я не ждала. Совсем… Он же поехал отвозить мороженое! И не должен был возвращаться, пока не появится электричество…

– Ты зачем приехал? – спросила я, медленно сползая с дедулиного кресла. Когда он приходил, я не сидела в его кресле. Ведь бакалейщиком был он, а я – только подмастерьем.

Дедуля не ответил. Бакалейщиком был он. Лавка тоже была его. И зачем я только сказала ему: «Ты зачем приехал?» Я решила спросить по-другому.

И дальше было так.

– А что ж с мороженым? Оно где?

– На подстанции ремонт. Сказали, электричество будут периодически давать. Завтра заберем мороженое.

– Хм.

– Ты чего это днем свечи жжешь? А это еще что?

– Это реклама. Типа вывески с лампочками. Я зажгла свечи, чтобы привлечь внимание покупателей.

– А с ценой что? Почему она в два раза выше?

– Я повысила. Людям же сейчас нужны свечи, пусть так покупают. А мы много денег зарабо…

Я даже договорить не успела, как дедуля пошел в атаку:

– Внучка, ты что, шулер какой-то? Ты что, клиентов дуришь? Обманываешь людей? А ну, быстро убирай этот ценник! И в кого ты у нас такая?

Вопросы из него так и сыпались. Я задула свечу и вышла из бакалеи. Говорила же, что, когда отключают электричество и дедуля вынужден отвозить мороженое в соседний город, он становится очень нервным.

В магазинчике не всегда было многолюдно. Некоторые дни были на удивление тихими. Я такие дни про себя называла днями, когда все сыты. Никто не приходил. Тогда я садилась на сахарный сундук и начинала строить планы на будущее…

Вот, например, у меня были страхи. Разные. Но одним из самых больших моих страхов был страх, что однажды в магазинчик залезет вор. Я не знала, что надо делать в таких случаях, – дедуля мне об этом ничего не сказал. Мне кажется, он тоже не знал, то есть мы оба не имели никакого понятия о том, что надо делать, если вдруг в бакалею ворвутся люди в масках и начнут орать: «А ну, давай расчехляй быстро кассу!» Я всего разок спросила об этом дедулю, на что он ответил: «Не каркай! Не будет в деревне такого!»

Но мне как подмастерью данной бакалеи полагалось принять все необходимые меры!

Именно поэтому я решила вот что. У нас два деревенских мальчика каждые выходные ездят в райцентр на карате. А почему бы и мне не научиться карате? И без разницы, какой пояс получать. Вечером дома я рассказала всем о своем решении.

Маме я сказала так:

– Мне нужно научиться карате для того, чтобы я смогла охранять магазинчик. Отправьте меня в секцию карате.

Но она услышала эти два предложения так: «Картошки хочу!»

Почти все, что я говорю, мама слышит по-другому.

Она ответила:

– Скоро будем ужинать. Далеко не уходи.

Я рассердилась:

– Разве я тебе сказала, что хочу есть? Я сказала, чтобы вы записали меня на карате!

Мама же продолжила свое:

– Ешь все, что есть на столе, потом еды не будет!

Самый большой страх всех мам в том, что их дети останутся голодными, – в этом я была твердо уверена. Что бы я маме ни рассказывала, в ответ она всегда говорила мне про еду. Вот как вам, например, такое?

– Ма-ам, я, может, писателем стану, когда вырасту.

– Ты пообедай сначала, о писательстве потом подумаешь.

– Мне кажется, я не смогу играть на фортепиано, а на органе, может, и смогу. Да, мам?

– Заканчивай уже завтракать, а то в школу опоздаешь.

– Ма-ам, помнишь Эсру? Они в отпуск уезжают.

– На улицу не выйдешь, пока не доешь все. Какой тебе отпуск еще?

– Ма-ам, у меня живот болит.

– Конечно, будет болеть, если нормально есть не будешь.

Еда, еда, еда, еда!

В тот день наш диалог был таким: карате, еда, карате, еда, карате, еда… Я еще несколько раз пробовала заговорить о карате, но в конце концов, когда меня снова позвали есть, отказалась от этой идеи.

Нужно было придумать другой способ борьбы с ворами. Например, попробовать их уговорить.

Вот заходит вор в бакалею, и я говорю ему, например, так: «Здравствуйте! Здесь совсем небольшая деревенская бакалейная лавка. В день мы зарабатываем всего столько-то денег. Ради таких маленьких денег вам совсем не стоит себя утруждать, да еще и имя свое пачкать. Проходите, пожалуйста, я вас газировкой угощу, отдыхайте, потом пойдете».

Говорят же у нас в Турции: «Доброе слово и змею из норы выманит». Значит, оно может и вора выманить из бакалеи. Но это только на тот случай, если я буду в лавке, когда придет вор. Если же в магазинчике будет дедуля, он с вором любезничать не станет. Он и со мной-то не очень любезен, а с вором и подавно…

Вот я и решила взять собаку. Если перед магазинчиком всегда будет сидеть собака, не придет к нам никакой вор. Идея была лучше не придумать! Но дедуля никогда бы на это не согласился.

Если я ему скажу: «Давай собаку заведем, а?» – он точно посмотрит на меня одним из своих сердитых взглядов. Вот я и решила сделать все втайне.

В деревне есть бездомная собака. Желтая-прежелтая и невероятно умная. Саддам…

Я не знаю, кто дал ей эту кличку, но вся деревня зовет ее Саддам. И мне кажется, эта кличка ей очень идет. Я позвала Саддама, и мы вместе дошли до бакалеи.

Самый дешевый товар в магазинчике – килограммовая упаковка печенья. В упаковке обычно все печенья целые, но бывают и поломанные. Поломавшиеся печенья никто не покупал, и я их ела. А теперь их должен был доедать Саддам.

Я несколько дней подряд давала Саддаму понемногу печенья. Каждый раз, когда он приходил к лавке, получал печенье. В конце концов он вообще перестал куда-либо отходить.

Дедуля несколько раз заводил разговор про Саддама: «Ты что, подкармливаешь эту псину чем-то, что он теперь всегда тут околачивается?»

Но я все отрицала: «Чем же я могу его подкармливать, дедуля? Я сама тут не ем почти. Смотри, и мусорное ведро пустое».

Тем временем Саддам стал нашим охранником. Миссия была выполнена! Я вновь могла гордиться своей сообразительностью. Мы были готовы к любым ворам!..

Ну, то есть я так считала. Однажды ночью, когда мы остались у бабули, вдруг зазвонил домашний телефон. Трубку взяла мама.

«А-а! И-и? А-ах! Ну надо же» – удивлялась она в телефон. Все собрались в пижамах вокруг мамы. Положив трубку, она повернулась к нам и сказала: «В магазинчик вор забрался!»

Я так и подскочила на месте.

– Он вышел? – быстро спросила я.

– Кто вышел? – удивилась мама.

– Ну вор! Он все еще в лавке? Я пойду поговорю с ним.

Мама на меня так посмотрела – а смотрела она по-особому, – что я не стала настаивать и вернулась в постель. Разговор я могла слушать и из своей комнаты.

Короче, было все так.

Ночью пришли воры и попытались взломать дверь магазинчика. У них не получилось, и они попробовали влезть через окно. Но и окно они не сумели открыть. Дом дедули находится прямо рядом с бакалеей. Воры эту деталь упустили. Дедуле в ту ночь не спалось, и он встал попить воды. (Конечно, ночью не будешь хотеть спать, если целый день спишь!) Дедуля попил воды и уже возвращался в постель, когда увидел в окно отсветы ручных фонариков. Он взял свой фонарик, вышел на улицу и громко спросил: «Эй, кто там ходит?» Воры тут же и убежали, то есть в итоге в магазинчик воры не зашли.

Утром я пошла в лавку. Саддам стоял около лестницы.

– Где ты ночью был, шакал?

Если я хочу, чтобы он работал сутками, я должна увеличить ему довольствие печеньками.

Дедуля увидел меня и сказал:

– Ну здравствуй, каркуша. Накаркала, что вор придет. Вот и пришли.

Будто это я их позвала.

– Ты бы их газировкой угостил, – ответила я.

Он не понял. Конечно, не поймет.

Если бы вы попробовали хоть немножко со мной поговорить, то поняли бы, что я хочу сказать…

Это деревенская бакалея, все верно. Мы знаем всех, кто приходит за покупками, но бывает, что приходят сюда и незнакомые нам люди. Они обычно либо дорогу найти не могут и заходят в магазинчик спросить, как проехать куда-то, либо приехали к нам в деревню на несколько дней кого-то навестить.

Когда такие чужаки заходят в бакалею, они пытаются беседовать, задавая разные странные вопросы.

– Как дела идут? Сколько человек живет в этой деревне? Вы продаете местные продукты? – и все типа этого.

Я не люблю такие вопросы. Но все равно на них отвечаю.

– Дела нормально. Людей здесь живет много, сколько точно, не знаю. Местные продукты не продаем. А зачем их продавать?

Когда я произнесла эту последнюю фразу, у меня в голове будто лампочка зажглась… А почему бы и не продавать? Пока я об этом думала, в лавку зашел ребенок вместе с мамой. Я их не знаю. Перед входом в магазинчик стоит машина. Не местные.

– Вы потерялись? – поинтересовалась я.

– Не-ет, – ответила женщина. – С чего бы нам теряться?

Взрослая и огрызается! Такие на пустом месте обижаются, на пустом месте заводятся, на пустом месте на людей бросаются. Обычно я от таких взрослых держусь подальше. Я пожалела, что спросила. Я знала, что плохо такое желать, но все равно сказала про себя: «Иншаллах, потеряешься!»

Если мама услышит эти мои слова, очень рассердится. Она всегда говорит: «Не желай никому плохого, не проклинай никого. Эти слова к тебе потом вернутся». Но эти мои слова не были проклятием. Они были, так скажем, заслуженным плохим пожеланием.

Ребенок этой женщины захотел купить шоколадку.

– А-а-а, – запричитала женщина. – Тебе нельзя шоколад! Вон у тебя уже зубы гниют!

Если бы моя мама мне такое сказала, я бы ужасно взбесилась.

– А чипсы можно? – спросил мальчик.

– Чипсы? Какие еще чипсы? Разве можно кушать чипсы, сынок? – ответила ему мама.

«Конечно можно, – подумала про себя я. – Мы вот в деревне каждый день пачками чипсы едим – и что? Мы неправильно делаем, что ли?»

Мальчик в это время повернулся к сокам.

– В машине есть, дорогой, – ответила женщина. – Перед тем как выйти из дома, я выжала сок. В твоей бутылке есть. Хоть витамины уже и пропали из него, все равно лучше, чем это.

Ребенок захотел взять печенье.

– Сынок, я же испекла тебе курабье. В машине полно. Вкусное, домашнее, с изюмом. А это печенье вообще неизвестно в каких условиях делают.

– Мороженое! – воскликнул мальчик.

– А-а-а, ни за что в жизни не куплю развесное мороженое! – резко ответила женщина.

Мне захотелось ей закричать: «Эй, тетенька, что же будет кушать этот бедный ребенок». Но я не смогла.

Почему? Потому что покупатель всегда прав!

Я наблюдала за ними из-за прилавка с выпученными глазами. В конце концов эта женщина купила своему сыну малюсенькую жвачку без сахара. Они ушли. Двадцать минут выбирали, чего бы купить в магазинчике, и купили малюсенькую жвачку без сахара? В тот день, когда они вышли за порог бакалеи, я золотыми буквами вписала в историю бакалейной лавки свою новую идею: дело с органическими продуктами!

Летом в этой деревне все женщины занимаются заготовками на зиму. Томатная паста, варенье, макароны, тархана, соленья, юфка, консервированные овощи… Очень много всего. Все лето они проводят за этими делами. И конечно, они не хотят, чтобы в это время у них под ногами были дети. Для них эти заготовки на вес золота.

Друг с другом они разговаривают примерно так: «Ай, моя паста томатная в этом году просто великолепно получилась!», «Только попробуй мои варенья, не остановишься потом!»

Например, если ты прольешь, ну или не доешь что-то из этих продуктов, наступит просто конец света. Они просто возьмут тебя за глотку со словами: «Ты знаешь, сколько я этим занималась целое лето?! Смотри, все доедай!» Вот я и подумала, что было бы совершенно неразумно брать все эти органические продукты в бакалею из одного дома. Поскольку тайно брать такое было не по мне, лучшим вариантом было взять взаймы…

Я пошла к бабуле и громко ей заявила: «Бабуля, другая моя бабуля сказала, что у тебя получается очень вкусная томатная паста. Попросила у тебя одну банку, сказала, что поделится с тобой своей, когда приготовит. Сказала еще, что очень хочет вкусной пасты поесть».

Бабуля после моих слов словно расцвела. Сваха просит у нее пасту! Ей, оказывается, очень понравилась ее томатная паста! Вай-вай-вай! Она сразу же вручила мне две банки. Не одну, а две! И передала привет. «Есть!» – сказала я и быстро убежала. А томатную пасту спрятала в самый дальний уголок складского помещения в бакалее.

Потом я отправилась к моей тете Эмине и попросила для бабули солений. Потом пошла к тете Сехер и попросила у нее варенье. У тети Хурие я взяла компот. Когда я просила тархану у тети Хатидже, я разошлась не на шутку: «Твоя тархана просто легенда! Все только о ней и говорят. А рецепт спросить стесняются. Ты дай лишь на один разок. Они сказали, что сами найдут, что ты туда положила».

Она поверила. Вообще женщины обожают, когда их хвалят. Серьезно. И готовы поверить в это всегда. Тетя Хатидже дала мне в придачу пакет домашних макарон и сказала: «Пусть попробуют еще и мои домашние макароны. Пальчики оближут просто!» Я ног под собой от счастья не чувствовала!

Все, что было нужно для моего магазина органических товаров, было готово. Я решила, что отдам им деньги, которые заработаю, сразу после того, как вычту свою долю. Вот если бы та нервная женщина пришла в бакалею сейчас, она бы в обморок упала от восторга. Ей бы все эти товары очень понравились! Но все еще чего-то не хватало… Не было того, что можно было бы дать ребенку. Курабье! Курабье решило бы эту проблему. Я пошла к еще одной своей тете. Она женщина с мягким сердцем.

Ей я сказала так: «Оф-ф, я целый день сижу в магазинчике. Там полным-полно шоколадок и печенья, но по вкусу они и в подметки не годятся твоим курабье. Вот бы сейчас чай с ними попить! Но не надо, не утруждайся, пойду обратно в бакалею есть всякие неполезные шоколадки».

Тетя сразу спохватилась: «Ну что ты, дорогая. Я сейчас все приготовлю для тебя».

Конечно, приготовит. Я была в правильном месте в правильное время. Тетя приготовила целый поднос курабье. Пока она готовила, я от нее не отходила. Тетя положила на тарелку всего три штуки…

Я возмутилась:

– Это что? Это кому столько? Не хватит же. Я раздам курабье ребятам у бакалеи. Я им обещала. Я всем им рассказала, какое вкусное курабье готовит моя тетя. У них у всех слюнки потекли. Среди этих ребят есть те, кто даже не знает, что такое курабье. Забирай эти три штучки себе, а я возьму остальное. Жалко же! Ребята тебе спасибо скажут. Аллах наградит тебя за это, соединит с любимым!»

Последняя моя фраза стала для тети решающей. Ведь дедуля не выдавал ее замуж за того, кого она любила. Я ударила в самое чувствительное место. Три курабье она тоже положила на поднос и сказала:

– Отнеси все!

Я немного расстроилась. После всех этих бакалейных дел надо придумать, как ее, бедняжку, выдать замуж за любимого. Да только я захоти, дело это быстро бы организовала. А выйдя замуж, она платила бы мне за доброту подносами с курабье… Когда я ходила в кофейню и пила свой оралет вместе с дедулей, то обязательно говорила: «Знаешь, вот если бы у меня была дочь, я бы не раздумывая выдала ее замуж за того, кого она любит. Я бесконечно уважаю любовь». Дедуля притворялся, что меня не слышит.

Курабье я ссыпала в пустую коробку из-под печенья. Потом на одной полке собрала все свои органические продукты, которые насобирала там и сям. Все вместе они были просто загляденье! Если это дело выгорит, все женщины деревни будут работать все лето на меня. Из других мест люди будут приезжать в нашу деревню за покупками. И тогда я совершенно точно увеличила бы нашу бакалею…

Потом я написала на картонке фломастером:

«В магазинчике Кая продаются органические продукты».

И повесила эту табличку на стекло.

Потом пришел дедуля и увидел табличку. Что случилось потом? А вот что:

– Что еще за «органические продукты»?

– Органические продукты – это продукты, которые делают здесь. Например, томатная паста, варенье, соленья, тархана.

– Это я знаю. Что они делают у нас в бакалее? Кто их сюда принес?

– Я принесла.

– У нас что, нет томатной пасты? Мы же продаем ее.

– А эта – органическая. Ее больше покупать будут.

– Где ты все это взяла?

– Это все сложно.

– В смысле – сложно? Ты у кого это все взяла? Ты деньги за это платила? А где деньги нашла? Из кассы взяла?

– Дедуля, я взаймы взяла. У бабули, у тети, у другой тети, из дома, ну. Когда продам, отдам им все деньги. Я это все вообще сегодня продам.

– Внучка, этого добра у всех дома в избытке. Разве это будут покупать? Если надо, наши люди подарят. Здесь же деревня. Здесь все ведут себя друг с другом по-соседски. Скажешь, что у тебя тархана кончилась, тут же достанут баночку и тебе дадут. Разве к бакалейщику пойдут за тарханой? Иди быстро и все отдай обратно. И больше не делай таких глупостей. И картонку убери со стекла. Органические продукты, ну дает!

– Конечно, органические. Только посмотри на эти курабье. В десять раз лучше твоего печенья. Годами мы людей травили. У детей зубы сгнили. Разве чипсы надо есть? Мы чипсы эти продавали. Чипсы! Продавали то, что неизвестно как делается!

Меня понесло, и я высказала дедуле все те фразы, которые говорила та нервная женщина.

Но дедуля выставил меня за дверь, потому что он одновременно и мой начальник, и мой дедуля. Я разнесла обратно всем, у кого брала, все банки до одной. И всю свою злобу на дедулю я выместила на женщинах.

– Бабуля-я-я, не понравилась им твоя томатная паста. Сказали, мол, что это за паста, пусть сделает повкуснее! – ныла я.

Я обозвала плохими и невкусными варенье тети Сехер и компот тети Хурие. «Никто не смог это съесть, отправили обратно!» – объясняла им свой приход я. Тете Хатидже возвращать ее макароны и тархану я вообще не захотела – просто оставила под дверью и убежала. Я была в самом настоящем бешенстве!

У меня остались только курабье моей тети. Я не смогла отнести их обратно. Если бы отнесла, она бы подумала, что Аллах не соединит ее с возлюбленным, и очень бы огорчилась. Не смогла я ее расстроить. Не хотела, чтобы она знала, что произошло с ее курабье…

Я взяла коробку с курабье и пошла к озеру. Это, конечно, не совсем озеро. Просто озерцо, а может, и вообще лужа. Грязное, как болото. И никто сюда не приходил, потому что здесь дурно пахло. Я любила лягушек. Именно поэтому сюда и пошла. Пока я ела курабье, пришел Саддам. Я поделилась курабье с Саддамом. Он был в восторге. Мы ели с ним курабье по очереди: одно я ела сама, одно давала ему. Я сказала:

– На, Саддам, держи. Давай съедим все, чтобы влюбленные были вместе.

С Саддамом мы вернулись к бакалее, постоянно оглядываясь. Теперь я собиралась каждое утро угощать Саддама самым дорогим печеньем в магазинчике.

Вот так! Раз дедуля не хочет зарабатывать и получать прибыль, будем нести убытки.

Вот так!

В бакалее на мне была ежедневная работа. Рутина, в общем. Напишу сейчас подробно, чтобы вы понимали, как проходило мое время.

• Подмести в магазинчике.

• Протереть прилавок.

• Проверить все стеллажи и полки и заставить продуктами, если их там не осталось.

• Почистить хлебный шкаф.

• Выбросить мусор.

• Вылить перед крыльцом воду (это часть уборки).

• И накрутить кульки.

Крутить кульки было серьезнейшим занятием. Потому что кульки были очень нужны. Ты разрезаешь газету и руками сворачиваешь кульки разного размера. А потом ты в эти кульки кладешь семечки, гвозди, яйца, зажимы для штор и всякое такое. Получается, кульки что-то вроде бумажной упаковки.

Дедуля хотел, чтобы кульки всегда были наготове под прилавком. И очень сердился, когда не нащупывал их рукой под прилавком. Именно поэтому я придавала большое значение работе с кульками.

Мой дедуля – человек, который придирается к деталям. Он нервничает из-за вещей, из-за которых совсем не надо нервничать. Например, пакет – первый в списке вещей, которые его бесят. Пакеты делятся на килограммовые, двухкилограммовые и пятикилограммовые. Допустим, покупатель хочет взять кило сахарного песка, а я насыпаю этот килограмм в двухкилограммовый пакет. Так он на это будет очень сильно сердиться. Почему? Я не знаю.

Взрослые такие. Они обожают расстраиваться из-за глупых вещей. Но ничего, с пакетами я все быстро поняла, но после того случая с мороженым начала складывать все в пятикилограммовые пакеты только для того, чтобы рассердить дедулю. Из-за нервов у него глаза ходили туда-сюда, а я повторяла про себя: «Вот тебе! На тебе!»

В то время сухофрукты, орехи и семечки еще не продавались в упаковках. Семечки дедуля покупал у продавца сухофруктов мешками по двадцать килограммов, а потом мы стаканами раскладывали их по кулькам и отдавали покупателям. Когда в деревне была свадьба, праздник или какое-то другое веселье, продажи семечек прямо-таки взлетали. Мы часы напролет за прилавком наполняли кульки семечками из мешков.

Однажды дедуля сказал:

– Вечером свадьба будет. Не забудь приготовить кульки!

И ушел. Я начала резать газеты и сворачивать кульки.

И тут мне в голову приходит просто потрясная идея!

Все равно вечером мы должны будем продать кучу семечек. Мы ведь можем еще до вечера сразу упаковать все семечки в кульки, чтобы не заставлять покупателей ждать. Я подумала, что идея супер, и начала закидывать семечки в кульки. Всего у меня получилось пятьдесят таких кульков. Расставила их ровненько в коробке. И стала ждать восторгов и поздравлений от дедули.

Дедуля увидел коробку на прилавке, когда вернулся с обеда. Он показал на коробку, в которой лежали пятьдесят кульков с семечками, и спросил:

– Это что?

– Семечки. Вечером будем выдавать отсюда тем, кто захочет. И не надо будет вставать с места. Будем продавать, не нагибаясь постоянно к мешку. Это очень классные семечки уже в упаковке. Как идея?

Дедуля бросил на меня взгляд, который назывался «и в кого у меня такая внучка?». Но вслух произнес:

– Внучка, ты у меня лентяйка, что ли? Тебе лень покупателя обслужить? Ты только на все готовенькое идешь?

«Ну начало-ось… Ну с чего ты так решил? Дедуля-я, ты просто придираешься ко мне на пустом месте!» – хотела сказать я, но с дедулями так разговаривать нельзя. Я смогла только сказать:

– Если бы я была лентяйкой, разве бы я приготовила столько кульков?

Во время нашего разговора в бакалею вошла Чистюля Шюкрие. Никогда не знаешь, откуда придет беда…

Чистюля Шюкрие – местная тетя, которая просто повернута на чистоте. Все ее заботы – уборка, порошки и тому подобное. Вообще-то, она уже старенькая, и зрение у нее должно быть уже плохим, но она видит все. Видит разные пятна и даже пыль. Каждый раз, когда она приходит в бакалею, бросает мне: «Приберись-ка тут хорошенько!» Я ей отвечаю: «Да здесь и так чисто!» Но она не верит.

«Приберись, чтобы я своими глазами видела», – настаивает она. И сколько же раз я подметала во всем магазинчике, а она за мной наблюдала! И естественно, перед другими покупателями.

Это так бесило, описать невозможно! Но я обязана была сделать то, что она сказала. Почему? Потому что покупатель всегда прав. Даже если совсем дурацкие вещи просит, все равно прав.

Однажды Чистюля Шюкрие отправила в бакалею своего внука.

«Бабушке нужна соляная кислота!» – прогремел ее огромный внучок.

Я поискала, но соляную кислоту не нашла. Дедуля иногда засовывает товары в такие странные места! И знает о них только он. Я посетовала: кто ж знает, куда он положил кислоту? Но долго искать не стала. Решила отправить Чистюле Шюкрие пакет обычной столовой соли и сказала здоровяку:

– Отдай это своей бабушке, пусть сначала соль возьмет, а кислоту я ей попозже отправлю.

Через пять минут прибежала сама Чистюля Шюкрие. Начала говорить, мол, как мне не стыдно подшучивать над ней и какая я невоспитанная. Пожаловалась-пожаловалась, но ушла, так и не купив соляную кислоту.

Чистюля Шюкрие вообще-то больше всего любила «Акифову воду». Давно, очень давно была такая марка «Акифова вода». Потом ее перестали производить. Вместо нее в магазинчике появилось много другой хлорки. Но переубедить Чистюлю Шюкрие мы не могли. Пытались объяснить ей ситуацию:

– Послушай, это всего лишь название марки. Ее больше не производят. Сейчас новые марки есть. И все это хлоркой называется. И то хлорка, и это – все хлорка!

Но она все равно нам не верила.

Она ушла, не взяв соляную кислоту, а через полчаса вновь отправила своего здоровяка внука.

– Бабушка просит «Акифову воду».

Стой-ка, сейчас я все ее внуку объясню. Может, потом он объяснит все Чистюле Шюкрие, подумала я.

– «Акифовой воды» нет. Акифа полицейские поймали. Оказывается, он в бутылки писал всегда. А нам продавал под видом хлорки. И годами мы пользовались этой жижей. Потому-то эта хлорка и была желтого цвета. Мы больше не продаем ее. Расскажи это своей бабушке. А я тебе дам другую хлорку, отнесешь ей, – сказала я и отправила здоровяка внука домой.

Через пять минут Чистюля Шюкрие залетела в магазинчик. Дедуля тоже был в лавке. Она что-то долго рассказывала дедуле. Что, мол, я пошутила над ней: послала ей вместо соляной кислоты просто соль. Что я врунья. Что я клевещу на незнакомого мне человека.

Я стояла тихо и не проронила ни словечка, хотя про себя сказала: «А тебе-то что? Ты что, адвокат этого самого Акифа?»

А дальше было вот что:

– Правда ли то, что говорит Шюкрие-абла?

– Дедуля, ну она преувеличивает.

– Говори правду. Что ты ей сказала?

– Я не смогла найти соляную кислоту. Соль отдала и сказала, что кислоту отправим потом.

– Почему ты не смогла найти соляную кислоту?

– Да откуда я знаю, куда ты ее засунул?! Если бы нашла, конечно, продала бы. Разве я не хочу, чтобы мы больше зарабатывали и открыли второй этаж?

– Хватит тут про второй этаж… А что там с «Акифовой водой»?

– Да откуда мне знать, дедуля? Вот она заладила про свою «Акифову воду». Нет, говорю, не хочет понимать. Вот я и придумала, что Акиф писал в бутылки, а потом полицейские его поймали.

На этом месте дедуля немного улыбнулся. Не подал виду, но я поняла это по его взгляду. Он тоже не любил Чистюлю Шюкрие. Потому что иногда она и его заставляла бакалею мести. Я знала.

– Не ври покупателям. Не только покупателям, никому не ври.

На этом он закончил. А я-то думала, что он продолжит злиться и учить меня уму-разуму. И значит, я права, и дедуля тоже не любит эту женщину…

Но в тот день, когда случилось все это с семечками, Шюкрие была последним покупателем, которого в бакалее встретили бы с радостью.

Прямо с порога она сказала:

– Дай-ка мне два стакана семечек.

Я сразу протянула ей один уже готовый кулек и сказала:

– Вот, пожалуйста. Все уже готово. Прошу.

– А-а, таких не хочу, – тут же возмутилась она. – Кто знает, когда ты эти семечки насыпала туда. Эти семечки уже испортились, наверное. Да и кто знает, чем ты набирала эти семечки, стаканом или рукой. И были ли у тебя чистые руки. Набери мне сейчас. Своими глазами увидеть хочу.

Дедуля бросил на меня взгляд, который будто говорил: «Ну что, видишь?» А потом сказал:

– Иди и высыпь все семечки обратно.

Злясь на Чистюлю Шюкрие, я ссыпала все семечки обратно в мешок. Через два часа, когда началась свадьба, я снова насыпала те же семечки в те же кульки и отдавала их покупателям.

В очень печальном расположении духа я взяла свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые детям нужно обращать внимание при общении со взрослыми» и записала туда седьмой пункт. Я была так расстроена, что долго расписывать не стала.

Если ты хочешь стать хорошим подмастерьем бакалейщика, ты просто обязан придерживать свой язык. Рот, кстати, придерживать необязательно – можешь есть сколько влезет. Челюсти тоже можно не сдерживать – болтай сколько хочешь. Но язык придерживать обязательно. Потому что если ты бакалейщик, то ты знаешь все. Даже то, чего не знает никто…

Иногда в лавку приходят люди, у которых нет денег, и они просят у дедули в долг. Дедуля тогда говорит: «Никому не говори, что у них плохо с деньгами!» Я и не говорю, мне-то что?

Иногда кто-то приходит и говорит, что не может отдать долг. Дедуля отвечает: «Ну и ладно, что ж теперь!» Меня такое раздражает, конечно, но я никому об этом не говорю, потому что дедуля рассердиться может.

Иногда приходят люди, которые в ссоре. Дедуля как посредник их мирит, и они уходят. Дедуля напоминает: «Смотри, никому никогда не рассказывай о том, что здесь происходит или говорится!» А я и не говорю, мне-то какое дело?!

Только когда я очень зла на дедулю, я иду к другому своему дедуле в кофейню и все по порядку ему рассказываю. Поскольку злость во мне к тому времени уже хорошенько накапливается, я примешиваю сюда и фантазию. Но мой дедуля из кофейни – человек беззаботный. Именно поэтому, даже если я скажу ему: «Ты слышал? Миру конец!» – он ответит: «Да ла-а-адно тебе!»

И когда я рассказываю своему дедуле из кофейни все происшествия, он только и говорит: «Забу-удь, иди возьми себе оралет!» Да он помешался на этом своем оралете! Его совсем не удивляет то, что я ему рассказываю. А для меня новость, которая не удивляет других, совсем и не ценная новость. Именно поэтому я особо и не переживаю.

Но если дело доходит до Шюкран-абла, у меня сразу ушки на макушке – слушаю ее внимательнее некуда, а потом улыбаюсь во все свои тридцать два зуба. Шюкран-абла покупает целых пять жетонов! Жених Шюкран-абла служит в армии. Она с помощью этих жетонов звонит ему в армию. Пока сама разговаривает, меня зовет постоять на шухере у телефонной будки.

– Радость моя, постучи в будку, если вдруг кто-то придет, – говорит она и тут же предупреждает: – Только не подслушивай!

«Зачем мне подслушивать-то, Шюкран-абла? В этой бакалее чего только не происходит, знала бы ты! Дедуля деньги бедным раздает, мирит тех, кто поругался. А какие драки случаются у нас в лавке! Какие счета стираются из долговой книги… Я обо всем этом знаю, но никому не рассказываю», – думаю я про себя.

Шюкран-абла заходит в будку и просто теряет там себя. Первые два жетона я не очень люблю. Там все как всегда: «Как ты? Как дела? Все в порядке? Я тоже хорошо. Брат так-то сказал, папа так-то ответил» – и все такое…

После третьего жетона начинается самое интересное. «Я тебя люблю! – говорит Шюкран-абла. – Очень люблю!» Потом клянется. Потом смеется.

Я стою буквально с прилипшими к будке ушами и все слушаю.

«Я так скучаю! – говорит Шюкран-абла. – Но скоро мы соединимся!»

Потом жетоны заканчиваются. Шюкран-абла с раскрасневшимися щеками выходит из будки.

Ее отец не выдаст ее за этого парня. Дедуля вот мою тетю тоже не выдает. Как это раздражает! Однажды я найду способ, как соединить всех влюбленных друг с другом!

Отец Шюкран-абла – Лысый Хасан. Он просто огромный. Высокий, как дэв[4], и у него необъятный живот. Словно он ел, ел и все никак не наедался… И еще он совсем не стесняется своего вида. (Вообще-то, Лысый Хасан абсолютно нормальный человек, но я на него смотрю глазами жениха Шюкран-абла и вижу его таким.)

Некоторые продукты Лысому Хасану я продаю в два раза дороже, делаю ему наценку такую. Если не купит, ну и ладно. Как знает. Других магазинов тут нет, поэтому купит как миленький. Он до сих пор так и не заметил, что я ему наценку делаю. Лишние деньги от этих покупок я откладываю и коплю. Это будут деньги на свадьбу Шюкран-абла. Я так решила.

Когда приходит Шюкран-абла, я даю ей на пять жетонов больше. Таким образом, по-моему, получается очень даже справедливо. Первый раз, когда я дала ей больше жетонов, чем она хотела, она спросила почему.

«Раз в неделю мы устраиваем акцию на жетоны», – ответила я. Если бы я сказала ей, что это на деньги ее отца, она бы от страха ни за что их не взяла.

Пять лишних жетонов для меня значили больше фразы «Я тебя люблю!». В первый раз все было хорошо, они отлично поговорили. Но когда я второй раз дала больше жетонов, они на эти лишние жетоны поругались. Поди пойми этих влюбленных!

Мюрюввет-абла и Ферит-аби тоже были влюблены друг в друга до безумия. Но случилось невероятное. Ее отец сказал: «Не выдам тебя за него!» Мюрюввет сказала: «Я сбегу из дома!» Ферит стал препираться с отцом Мюрюввет, в эту ссору влез кто-то еще… Чего у них только не происходило потом! В конце концов они поженились. А сейчас постоянно ругаются. Они наши соседи, поэтому я всегда слышу, когда они ссорятся.

Ну вот, теперь и Шюкран с женихом ругаются. Хватит! Больше не буду давать лишние жетоны! Не только лишних, вообще жетонов не осталось больше. Лысому Хасану тоже скидку сделала. Ему теперь тоже все по нормальной цене будет. Вот так!

Когда Шюкран-абла пришла в следующий раз, я ей жетоны не продала. Сказала, что не осталось. Продала ей зато лист бумаги, конверт и ручку. Пусть садится и пишет. Чтобы отправить письмо по почте, она все равно придет в бакалею. Потому что письма тоже мы собираем. Раз в неделю дедуля едет на почту и отправляет все письма разом.

Читать письма в тысячу раз веселее, чем подслушивать у будки. Я даже могу исправлять места, которые мне не понравились.

Первое письмо Шюкран-абла было хорошим. Во втором она ерунду написала. Ну, я и убрала последнюю страницу ее письма, а вместо нее написала стихотворение.

Ах, Шюкран-абла… По телефону только и говорила: «Я тебя люблю!» – а в письме написать не смогла. Наверное, испугалась, что кто-то это прочитает. Хотя кому это читать? Только мне. А я и так никому не расскажу. Лучше бы написала, конечно… Но ничего, напишу я. Ведь все равно для стихотворения надо, чтобы оно было не слишком определенным. Достаточно только, чтобы в нем говорилось об обычной жизни Шюкран-абла.

Я утром рано встаю,Тряпку беру, чистоту навожу.Если б могла я тебе рассказать,Брат и отец не понимают меня.Я беру и к бакалейщику иду.Любимая бакалея – самая лучшая лавка.Юркая помощница там очень милая.Бросить жетон в телефон я хочу,Ловкая девчушка говорит, что не осталось их совсем.Ю-ю-юх! Не могу унять бабочек в животе.

(Не забудь, письмо это зашифрованное. А теперь прочитай первые буквы каждой строчки.)

Стихотворение получилось замечательным. Но я не решилась подписать его именем Шюкран. В конце концов, письмо могло быть письмом Шюкран, но стихотворение-то мое! Именно поэтому я написала свое имя и отправила. Если жених ее спросит, пусть Шюкран-абла сама все и рассказывает. Об этом я, что ли, думать должна?

В этой бакалее обо всем одна я, что ли, должна думать?

В бакалее я больше всего любила – да что любила, просто обожала! – бутыль с одеколоном. Из нее дедуля разливал одеколон по маленьким бутылкам.

Я на эту бутыль насмотреться не могла. Дедуля поместил ее в углу. Она была большой, даже толстой, сбоку у нее вываливалась помпа – просто сказка! За то, что она стояла в углу в гордом одиночестве, я прозвала ее начальник. Конечно, одеколон продавался и в бутылках поменьше, но именно так, в розлив, было дешевле. Когда я пользовалась этой бутылью, то получала невероятное удовольствие. И впервые в своей профессиональной карьере я намеренно хотела продать покупателям товар подешевле.

Например, я говорила так: «Не покупайте одеколон в бутылках, зачем? Принесите пустую бутылку, а мы нальем туда одеколон. Он еще и пахнет приятно. Настоящий лимонный одеколон. Внутри был самый настоящий лимон, мы собственноручно его оттуда вытащили».

А потом, чтобы тут же покаяться за такое вранье, говорила про себя девять раз: «Тавба, тавба, тавба, тавба, тавба, тавба, тавба, тавба, тавба»[5].

Я в этой бакалее врала как дышала. Но бутыль была такая красивая… Я была готова даже умереть за нее из-за своего вранья! Каждый раз, проходя мимо, я немного выливала одеколона себе на ладони, а потом ходила и вкусно пахла лимоном.

Однажды я услышала, как кто-то сказал: «Если нанесешь немного одеколона на волосы перед тем, как выйти на солнце, то твои волосы посветлеют». Я решила попробовать и как-то раз наклонила голову и буквально вымыла волосы под струей одеколона из бутыли. Пахли мои волосы просто великолепно, но я заметила, что одеколона после этого в бутыли почти не осталось.

Когда в холодильнике заканчивалась газировка, я брала новую в подсобке и ставила в холодильник. Но где же мне было взять новый одеколон? Этого я не знала.

Я пошла в подсобку и обыскала там все бидоны. Вот ведь сто тысяч раз злилась на дедулю и жаловалась сама себе: «Кто ж знает, куда ты положил это так, что я найти не могу?» В итоге найти я ничего не смогла и вернулась в лавку.

Горестно спросила бутыль:

– Что же мы теперь будем делать, начальник?

Тут я подумала: «Что же мне туда налить?» Если дедуля меня раскусит, будет жутко ругаться. На молочника Нуреттина он все время сердится и говорит: «Он постоянно подмешивает воду в молоко!» Если я подмешаю воду в одеколон, меня никто от дедули не спасет.

«Ладно, – решила я в конце концов. – Если спросит, скажу, что продала. И ради этого девять раз скажу “тавба”. А что такого?»

И дедуля спросил.

Дедуля зашел в лавку, а дальше случилось вот что:

– Это что за запах такой? Будто здесь парикмахерская какая-то. Разлила, что ли?

– Это я просто много одеколона продала.

– С чего бы это? Сегодня же не праздник какой-то. Зачем людям одеколон?

– Откуда мне знать?.. Это из соседней деревни приехали. У них там мавлид[6], что ли. Сказали, нужно много одеколона. Я три бутылки налила.

– На мавлид? – удивился дедуля.

– Угу. Они так сказали. Сказали, будут одеколон предлагать гостям.

– А ну, иди сюда.

– Куда?

– Голову дай сюда свою, голову!

– …

– Вся в одеколоне! Внучка, ты что, одеколоном голову мыла, что ли? Ты в кого такая пошла? Ты зачем такие вещи вытворяешь? Ты что, весь одеколон себе на голову вылила?

Я взбесилась. Разозлилась. В голову мне одеколон ударил. Пока дедуля причитал, я в слезах выбежала из магазинчика. Села под солнцем. «Тавбу» не произносила. И волосы у меня светлее не стали.

После того как все это случилось, я от начальника, то есть от бутыли с одеколоном, держалась подальше…

Я и зимой ее, бутыль эту, так любила! Уже говорила, что дедуля на зиму ставил в магазинчике печку. Я на зимних каникулах помогала дедуле в бакалее. Когда дедули не было, я набирала в ладони немного одеколона и выплескивала его на печку. Из-за спирта в его составе над печкой поднималось красно-фиолетовое пламя. Когда в бакалею заглядывала малышня, я устраивала им такое представление.

– Смотрите, что я вам сейчас покажу, – интригующе начинала я. – Смотрите на одеколон в моей руке. Если капнуть на печку – оп! – вот такой фиолетовый огонь получается. Попробуйте и у себя дома, это очень весело!

Я им не только все показывала, но и призывала повторить это дома.

Однажды дедуля меня застукал. Я вообще не поняла, когда он пришел, когда успел все увидеть. Я была целиком занята своим представлением. Конечно, он рассердился.

Про себя я думала: «Да, он до жути боится, что одеколон закончится. Ну разве можно быть таким жадным, а?» Но потом вспоминала, что он все-таки мой дедуля, и мне становилось грустно. Мои чувства к нему смягчались.

Я начинала думать так: «А может, он все-таки боится, что в бакалее вспыхнет пожар? Или боится, что я все сожгу и сделаю его банкротом?» При этом мне даже в голову не приходило, что он может злиться потому, что боится, что я могу причинить вред себе и сжечь себя. Когда ты ребенок, ты даже не рассматриваешь такие варианты.

Согласимся, что у детей есть проблемы с тем, как правильно и логически верно расставлять приоритеты. Других проблем у них нет. Дети – великолепные люди!

В зимние месяцы бакалея превращалась в теплое, даже жаркое место, где покупатели могли задержаться подольше и медленно, очень медленно совершать свои покупки. Для меня это не было проблемой. Я любила беседовать со своими покупателями.

Иногда я играла в игру, про которую знала только сама. Например, всем, кто заходил в лавку, я задавала вопрос: «Очень холодно, не правда ли?» Если я про себя угадывала ответ, который прозвучит от покупателя, – например, «Еще как!», «Я промерз до костей!» или «Очень, очень холодно!» – я угощала себя шоколадкой. Такие вот игры. Обычно шоколадку я выигрывала. А если не выигрывала, то все равно угощала – чтобы утешиться.

Покупатели могли находиться в магазинчике сколько их душеньке угодно при условии, что они при входе стряхнут снег с верхней одежды. Но некоторые так не делали, а заходили внутрь настоящими снеговиками. Стряхивали снег прямо в магазинчике. На полу появлялись лужи, и я меняла коробки, которые мы использовали в качестве подстилок. Для того чтобы все это проделать, мне надо было выходить в сад и мерзнуть, и я ужасно злилась на таких покупателей.

Но все равно зимой в бакалее в целом было спокойно. Моим самым любимым временем была неделя до и после Нового года. Мы могли быть обычным деревенским магазинчиком, однако, в конце концов, мы ведь тоже вступали в новый год.

На окне мы писали: «Здравствуй, новый год!»

Ровно за десять дней до Нового года дедуля приносил из подсобки огромный железный стеллаж. И кучу открыток… Эти открытки мы красиво раскладывали на стеллаже, чтобы было видно каждую. Открытки были с фотографиями городов, заснеженными пейзажами, рисунками известных художников. Люди подписывали открытки для своих любимых и близких. «Поздравляем вас с Новым годом, желаем вам того-то и сего-то», – писали они и отправляли в далекие города. Были и те, кто писал открытки возлюбленным или дальним родственникам. Но чаще всего люди отправляли открытки своим друзьям по военной службе.

Открытки, которые не смогли продать в прошлом году, мы вытаскивали и продавали снова. Приходившие новые открытки все равно были очень похожи на старые. Снова города, художники, горы в снегу…

И однажды, пока я расставляла все эти открытки на стеллаже, мне в голову пришла суперская идея. Все эти открытки очень скучные. Я совершенно точно могу сделать открытки получше. И я для себя все решила. Сделаю такие прекрасные открытки, что от них сойдет с ума вся деревня! Открытки, которые будут отправлены из нашей деревни, станут настоящей легендой, притчей во языцех, о них будут говорить все. А на следующий год я бы сделала еще больше открыток. Таким образом, я бы заработала кучу денег. Ведь для того, чтобы расширить и увеличить бакалею, очень нужны деньги.

Я много дней думала об открытках. Сначала мне нужно было все картинки представить в голове. Я решила, как буду все делать. Открытка должна была быть плотной, толстой. Поскольку плотной бумаги у меня не было, я разрезала листы из альбома для рисования и склеила их между собой. Получилось не очень плотно, ну да ладно.

Над этими открытками я целый год работала. Думала, рисовала, мне нравилось, потом не нравилось, я их прятала, рвала на кусочки, снова начинала…

На открытках, которые должны были отправиться возлюбленным, я нарисовала сердечки. Я их раскрашивала, дорисовывала еще кучу сердечек и подписывала так: «Я тебя люблю!», «Я буду любить тебя и в этом году…»

На открытках, предназначенных для родственников, я нарисовала цветы и деревья. Если зима, то что, обязательно отправлять друг другу только пейзажи со снегом? Ерунда все это! Если так на снег посмотреть хочется, можно в окно выглянуть и наслаждаться сколько угодно. Зимой людям изображения моря, цветов, зеленых-презеленых деревьев отправлять надо, чтобы на душе у них светло стало и тепло. Вот я все это и нарисовала. А снег рисовать вообще не стала. Цветы получились не очень, но открытки с кораблями вышли первый сорт!

С открытками для влюбленных и родственников было покончено. Но я все никак не могла придумать, что же нарисовать на открытках для армейских друзей. Зачем люди вообще отправляют открытки армейским друзьям?

Что же мне нарисовать на таких открытках?

Если, например, расспросить взрослых мужчин о том, как они служили в армии, я бы сразу нашла ответ. Ключевым был такой вопрос: «На службе в армии чем вы занимались?»

Я спросила сначала у дяди. «Убирали мусор. Мы постоянно убирали мусор», – ответил он.

Потом я спросила у другого своего дяди. Он сказал: «По утрам мы вставали очень рано. Я просто ненавидел рано вставать».

Потом я спросила тетиного мужа. «Мы все время ели фасоль. Все, что я помню, – блюдо из фасоли. Эта фасоль в армии мне так надоела, что я больше никогда ее не ел», – пожаловался он.

По правде, я думала, истории будут повеселее. Не знаю, но, например, представляла себе что-то вроде такого: «На нас напали вражеские солдаты. Мы стали сражаться. Пуля должна была попасть мне в грудь, но мой товарищ меня прикрыл, и пуля угодила в него. Он спас мне жизнь, но остался инвалидом. Я очень много дней сидел у его кровати. В то время там работала одна медсестра. Она была очень красивой, и я в нее влюбился. Мы поженились, а свидетелем на нашей свадьбе стал мой армейский друг».

Но все истории оказались сплошным разочарованием. Какой-то мусор, армейские построения, фасоль… Из этого разве сделаешь открытку?

Я думала, думала, и самым подходящим вариантом для открытки мне показалась фасоль. Я нарисовала тарелку с блюдом из фасоли. Кремового цвета фасолинки на оранжевом фоне. Было не очень понятно, что изображена именно фасоль, поэтому я сделала подпись: «Блюдо из фасоли». А в скобках добавила (как в старые добрые времена). Мне самой не очень понравилось. Я решила, что эта открытка точно останется и продать ее не получится, но все-таки положила в стопку к остальным.

На следующий год во время приготовлений к Новому году я вытащила и свои открытки. Конечно, соревноваться с открытками с Хюльей Авшар[7] я не могла, но мои открытки точно были лучше тех, что со снежными пейзажами. Но странным образом желающих приобрести их не нашлось. Всем покупателям я говорила: «Смотрите, есть и такие открытки!» – и показывала свои рисованные открытки, но никто на них даже не смотрел.

Но однажды пришел Осман-аби. Осману-аби было шестнадцать-семнадцать лет. И он так меня бесил! Он посмотрел на открытки, потом еще раз. Он на них смотрел, смотрел, смотрел, смотрел, смотрел… и купил открытку с блюдом из фасоли.

Я заявила ему: «Тебе ее я продать не могу. Ты ведь даже в армии не служил и не знаешь этих шуточек. Кроме того, у тебя нет армейских друзей, и тебе некому отправить такую открытку».

– Ты, что ли, служила? – парировал он.

Верно, я ведь тоже не служила в армии. Осман-аби меня обыграл. Открытку я продала ему в два раза дороже.

Мой первый опыт с открытками стал настоящим фиаско. Я ведь думала, что мои открытки всем понравятся. Я думала, что мои открытки появятся во всех домах…

Расстроилась ли я? Да.

Попробовала ли я снова? Нет.

А хотела бы? Да.

После того как Осман-аби ушел, я налила из начальника себе в ладони одеколона и стряхнула его на печку. Появились невероятно красивые фиолетовые искры. Пока я на них смотрела, меня поймал за ухо дедуля.

– Чтоб к одеколону больше не приближалась! – строго велел он.

У этого моего дедули и правда суперспособности. Он может зайти в магазинчик, не издав ни единого звука, и поймать меня тогда, когда я к этому совершенно не готова.

Я просто обожала ночи Кандиль[8]. Дома все говорили: «Сегодня Кандиль. Сегодня вечером что ни пожелаешь, сбудется». Я прыгала от удовольствия. Мама с бабулей радовались: «Ах, дорогая моя, как же наша девочка любит Кандиль, Машаллах!»

Хотя мой расчет был совсем на другое.

Кандиль означал, что младшие должны целовать руки старшим в знак уважения и желать им благословенного Кандиля. А это, в свою очередь, означало, что старшие за это дают младшим что-нибудь вкусненькое. А что-нибудь вкусненькое продается в магазинчике. А магазинчик чей? Наш. И что это значит? Это значит, что в Кандиль будут невероятные продажи. Мужчины, выходя из мечети, заходят в магазинчик, покупают что-нибудь, чтобы все это потом раздавать детям. Дети тут же выстраиваются в очередь и собирают разные вкусности в честь Кандиля.

А это, в свою очередь, значит вот что. В течение недели эти дети ничего не будут покупать в бакалее. Всю неделю эти дети только и будут делать, что лопать!

И целую неделю я этим детям ничего не смогу продать!

Ладно, зараз у меня были большие продажи и выручка была большая, но почему только один раз? Разве большую выручку можно сделать только один раз? Нет ведь. Тогда мне нужно найти решение этого вопроса.

В тот день был Кандиль. Утром я вышла из дома. На душе было радостно и в то же время как-то грустно… Радостно оттого, что я буду продавать сегодня шоколадки и печенье целыми коробками. И грустно оттого, что всю следующую неделю продаж почти не будет. И я все еще не решила этот вопрос. Я ходила как сумасшедшая и твердила себе под нос, что мне надо, просто необходимо найти выход.

Дедуля обожает читать газеты. С тех пор как я стала у него подмастерьем, он совсем забросил дела. Целыми днями читает газеты. Если бы не я, он бы за стол, в мечеть, в кофейню, да даже в туалет бы ходил с газетой!

В бакалею приходят все газеты. У всех у них есть свои читатели. Мы знаем, кто из жителей деревни какую газету заказывает. Все газеты приходят в магазинчик утром, но раздаем мы их ближе к полудню. Потому что дедуля читает все газеты раньше, чем их владельцы. Как по мне, так самый мудрый и знающий человек во всем мире – мой дедуля. Если бы я читала так много газет, тоже бы была такой.

Свою газету дедуля читает после обеда. Только к этому времени очередь доходит и до нее. Я не понимаю, когда одни и те же новости люди читают и там и сям. Но, наверное, дедуля просто обожает читать газеты? Что же здесь поделаешь! Читая, он откидывается на спинку кресла. И иногда поднимает глаза на меня поверх газеты. Я до сих пор не могу понять, как он одновременно и газету читает, и замечает все мои ошибки.

Когда дедули нет на месте, я его изображаю. Это игра, которую я придумала сама. Иногда в бакалее меня просто разрывает от скуки. Ведь покупатели бывают не всегда. А игра такая: я вхожу в лавку, как дедуля. Меняю голос и говорю, как дедуля, внимательно осматривая полы:

– Что делаешь? Все полы подмела?

Потом сразу же становлюсь собой и отвечаю:

– Подмела, дедуля. И воду вылила перед входом.

Затем я снова становлюсь дедулей и говорю его голосом:

– Молодец, внучка! Ты великолепный подмастерье! Без тебя я бы тут не управился и денег бы не заработал. Как же я рад, что взял тебя подмастерьем в эту бакалею!

Конечно, на самом деле дедуля так не говорит, это я сама придумываю. Если бы я была дедулей, я бы точно своей внучке такие слова говорила.

Потом голосом дедули я говорю:

– Почитаю-ка я немного газету. – И устраиваюсь в кресле.

Время от времени я поднимаю голову и пристально смотрю на себя саму в углу, хотя меня там нет. Мне кажется, это очень веселая игра.

В тот день я тоже играла в дедулю и прочитала сначала новости спорта. Мне очень нравилось читать наоборот. Такое бесит, правда? Я всегда начинала с конца. Потому что в начале всегда была скукотища. Одни войны, драки, президент, премьер-министр, партии, аварии, погибшие, оф-ф… А новости в конце всегда повеселее. Потому-то я с конца и начинала.

Где-то в середине газеты я увидела новость. На фотографии была машина, которая развозила еду и помощь детям в Африке. Каждый раз, когда я не доедала за столом свою порцию, мама говорила: «Африканские дети горько-горько плачут, потому что не могут поесть того, что ешь ты. Их мамы варят им суп из камней. Из камней! Все дети там ужасно голодают… У тебя еда есть, а ты не ешь. Неблагодарная! Ешь давай!»

Меня это жутко раздражало.

Я хоть недовольно и отвечала маме: «А ты что, в Африке была? Много ты знаешь!» – но порцию свою доедала.

Когда я увидела этих детей в газете, сразу вспомнила о маме. И сразу стало как-то не по себе. Дома мама без конца что-то от меня требует. Ешь, приберись, не разбрасывай вещи, не ковыряй в носу, говори тише, слушай меня… Ну что это такое!.. Все-таки работа в бакалее была очень кстати. Я стала меньше бывать дома.

У нас есть один дядя – Осман. Я не знаю, с какой стороны он нам родственник, но его все так называют. Дядя Осман иногда приходит в бакалею, просит табуретку, садится на нее перед лавкой и может так сидеть часами. Он пенсионер, дел у него нет никаких. Однажды я задала ему вопрос:

– Тебе не скучно так? Почему ты не идешь к себе домой?

– Дома мне все время приходится слушать твою тетю Фикрие. Она совсем не дает мне покоя. Во все мои дела сует свой нос. Смотри-ка, сейчас мы о ней заговорили, и у меня настроение пропало, – ответил он с грустью.

Я понимала дядю Османа. Правда. Я была в таком же положении. Я так же сбегала от мамы. Смотри-ка, вот сейчас в газете я увидела детишек, и у меня настроение пропало. Я свернула газету, закинула ее подальше…

И в ту же секунду мне в голову пришла великолепная идея.

Я тут же достала газету обратно и открыла на той же странице. Ну конечно! И как только я об этом раньше не подумала? Я вырезала оттуда фотографию африканских детей. Эту газету должен был забрать дядя Ведат. Он покупал эту газету ради купонов. Зуб могу дать, что он ее даже не читает! Потому что каждый вечер он приходит в бакалею и говорит: «Ну-ка, включи телевизор, посмотрим, что там в мире сегодня произошло». Если бы он читал газету, которую покупал, обязательно бы знал, что там в мире творится.

Купоны я не повредила, так что проблемы не было. Дядя Ведат даже и не поймет, что я газету порезала. Фотографию африканских детей я наклеила на пустую коробку, а коробку спрятала подальше. Надо было, чтобы дедуля ее не видел до поры до времени.

Вечером дети начали собираться перед магазинчиком. Ни дать ни взять голодные волки! Да еще с огромными пакетами в руках. Можно подумать, они никогда в своей жизни не видели шоколадок и печенья. Ждут. Я пошла и села рядом с ними. Кто-то подошел и раздал всем крекеры. Все такие в масле, мягкие, воздушные просто! И так пахнут… Дети сразу устроили за них борьбу. А потом начали жирные пальцы облизывать. Я не взяла. И не ела. Мне хотелось очень сильно, но я не стала есть.

Озлем спросила у меня:

– А ты почему не ешь?

Я ответила громко, чтобы слышали все:

– Да я разве такая же бессовестная, как вы? Вы только и делаете, что все время едите. А в Африке дети недоедают. Они бы сейчас все, вообще все отдали за эти крекеры, которыми вы объелись! Пока они голодают, мне в горло не лезет ничего! Научитесь быть людьми уже, ну!

После этой пламенной речи я сразу удалилась в магазинчик.

Мне нужны были продажи. Всем приходящим покупателям я продавала печенье, шоколадки и соки коробками. А они раздавали все детям, которые сидели перед лавкой. Дети все это ссыпали в свои огромные пакеты. Пакеты наполнялись с невообразимой скоростью. У детей был настоящий праздник.

Когда вышел последний покупатель, я пошла к ребятам с коробкой, которую приготовила заранее. На ней была фотография африканских детей.

– Смотрите, ребята. Это очень большое благое дело! Эти дети голодные. Все очень голодные… Никто из них никогда не ел того, что только что съели вы. Бросайте в коробку ваши угощения, я отправлю их в Африку. Сегодня Кандиль. Не жалейте, помогите этим несчастным голодным детям! – начала агитировать я.

Я знала, в тот момент все вспомнили о своих мамах. Потому что совершенно точно в их домах мамы тоже ставили им в пример африканских детей.

Первой оставила свой пакет Нильгюн, затем Несрин, потом Олджай, потом Эндер… За ними и все остальные. Коробка была полной. Я забрала у них все, что они получили в качестве угощений. Сказала всем спасибо. Объяснила, что они сделали очень благое дело и что им за это воздастся. Они разошлись по домам. Завтра они снова должны были вернуться за покупками. Оф-ф, ну и умная же я! Очень умная! Дедуле со мной очень повезло.

И тут пришел дедуля. Увидел огромную коробку посреди лавки. А дальше было вот что.

– Это что?

– Что – что?

– Это.

– Коробка.

– Вижу, что коробка. Зачем она здесь?

– Она для благого дела.

– Что за дело?

– Помощь для африканских детей.

– Чего-чего?

– Для африканских детей.

– Кто тебе это дал?

– Я сама собрала.

– У кого?

– У ребят. Это их угощения в честь Кандиля. Они мне их отдали. Для африканских детей. Кандиль же не только для нас праздник. Для них тоже!

– Ты знаешь, где Африка находится?

– У мамы спроси. Она знает. Она вроде была в Африке. Она много знает. Она и отвезет коробку туда.

– Не шути мне тут. Что мы будем с этим делать? Внучка, ты почему у меня такая? Почему ты, не спросив у меня, делаешь такие странные дела?

– Это ж для тебя, дедуля. Для тебя. Разве ребенок, у которого есть целый пакет сладостей, придет в бакалею за покупками? У тебя же целую неделю не было бы клиентов. Разве лучше было бы, чтобы все продукты тут испортились? Ты этого хочешь? – Уф как я разозлилась.

Дедуля удивился:

– Ты поэтому у ребят их угощения отобрала?

Хах, вот он и понял мои настоящие намерения. Вот сейчас-то он обрадуется.

– Да-а, поэтому забрала у них. Ты понял сейчас? Это ради нас. Чтобы мы сделали больше продаж!

Тут у дедули из ноздрей повалил дым. Натурально.

– Внучка, ты что! Это же грех. Стыдно так делать. Внучка, что ж ты за человек? – начал кричать дедуля.

Тут я не выдержала. И разревелась.

«Да что же плохого в том, чтобы отправить помощь африканским детям, а-а? Это что ты за хаджи[9] такой получаешься? Ты же вообще не разбираешься ни в савабе[10], ни в грехах. Значит, деревенским детям можно Кандиль праздновать, а африканские пусть с голоду помирают?.. Ничего себе, конечно!» – гневно говорила я.

Сказав свое последнее слово, я выбежала из бакалеи. И, выбегая, схватила с полки свою тетрадь.

Я сильно нервничала и поэтому на ломаном турецком написала в свою тетрадь под названием «Некоторые важные темы, на которые детям нужно обращать внимание при общении со взрослыми» восьмой пункт.

Целую неделю я не ходила в бакалею. Дедуля передал через маму, чтобы я не приходила. Сказал маме: «Займитесь ее воспитанием!» Мама очень рассердилась, целый час причитала, тоже назвала меня невоспитанной. Мне стало очень обидно. Тогда я громко прокричала:

– Ну и занималась бы моим воспитанием тогда! Разве ты мне не мама? Меня что, соседи воспитывать должны?

Мама бросила в меня тапку. Я убежала из дома. В магазинчик я не собиралась. Я так устала…

Когда я выбегала из дома, успела еще прокричать маме: «Да что вообще за бакалейщик твой папа?» Ну вот. С мамой тоже рассорилась.

Я отправилась к другому своему дедуле. У которого была кофейня.

Я спросила у него:

– Давай я поработаю у тебя?

Я стала совсем как дядя Осман. Я могла находиться где угодно, лишь бы не дома, лишь бы не видеть маму. Я была согласна даже быть подмастерьем в кофейне. Целую неделю каждый день я пила оралет. С утра – апельсиновый, в обед – лимонный, а вечером – мультифрукт. Дедуля говорил: «На стаканчик чая клади одну ложку оралета!» Я же накладывала по три ложки.

Как же они все мне надоели! Никому из них не угодишь! Через неделю мне стало скучно. Сколько можно пить этот оралет? Человеку хочется уже и шоколадки, и чипсов. В тот день я спросила у дедули из кофейни:

– А ты знаешь? Он тебе говорил, что сделал с той помощью, которую я собрала для африканских детей?

– Нет, не знаю, – сказал дедуля.

– Ну иди и спроси. Что ты за дедуля такой, что ничего тебе не интересно? Какой ты беззаботный… Застряла я тут, в этой кофейне. Ты что, совсем меня не любишь? У меня уже живот распух от оралета!

Этот дедуля не мог устоять передо мной. Он согласился и пошел в бакалею за кусковым сахаром. А когда вернулся, рассказал:

– Все разрешилось. Он отдал коробку в мечеть имаму, а тот раздал все детям, которые ходят в мечеть.

Вы только посмотрите на него, он раздал всю помощь в мечети!

Меня ужасно раздражал имам, но это другой вопрос. Сейчас об этом не время.

– Он злится на меня? – спросила я.

– Нет. Он соскучился по тебе. Говорит, что один не справляется. Говорит, пусть приходит и поможет. Иди давай, – попытался подбодрить меня дедуля.

Но он говорил неправду.

– А ты что будешь делать? Без меня справишься? – спросила я.

В конце концов, я целую неделю посуду мою. Дедуля уже привык, наверное, ко мне.

– Справлюсь. Иди же!

Конечно, пусть сам разбирается. Разве он меня спрашивал, когда кофейню открывал? Разве просил меня о чем-нибудь? С меня хватит.

Я рванула в магазинчик.

Дедуля сидел в кресле и читал газету.

Я взяла горсть каленого гороха и села на сахарный сундук. Дедуля, не опуская газеты, сказал: «Дай мне тоже немного гороха».

Какой же дедуля удивительный человек все-таки! Смотри-ка, не опуская газеты, увидел, что я пришла и начала есть горох. Надо же!

Я дала ему гороха. Потом подмела в бакалее. Тут как будто целую неделю никто не подметал.

И правда, без меня ему совсем тяжело.

Я собиралась сказать ему: «Я невоспитанная, но тебе без меня никак. Что делать будем?» Но не стала поднимать эту тему.

Все-таки я ведь вернулась…

У нас есть один покупатель. Дядя Вехби. Но он никогда не появляется в магазинчике. Вообще, самый лучший покупатель тот, кто никогда в бакалею не приходит.

Дедуля ведет себя со всеми покупателями одинаково. Нет того, кого бы он сильно любил, как нет и того, кого бы он не любил. Дедуля никогда не говорит про покупателей плохо. Я так не могу. Я делю покупателей на тех, кто меня бесит, сильно бесит, бесит очень сильно, и нормальных. Больше всего люблю, конечно, тех, кто из разряда «очень сильно бесит». Если бы не они, в бакалее было бы ну о-о-очень скучно. И все же пусть лучше не приходят.

Мне кажется, лучшее, что может быть, – заказ по телефону. Клиент звонит, говорит, что ему нужно. Если это есть, ты ему относишь, если нет – не относишь. Нет никакой утомительной нерешительности, никто не берет в руки товар и не изучает его долго-долго, нет никаких вопросов типа «Есть ли то? Есть ли это?». Скажи, что тебе нужно, и положи трубку. Все. Но в нашем магазинчике есть только один-единственный клиент, который так совершает покупки. И это дядя Вехби. Всем остальным прям очень надо зайти в бакалею. Даже старушки – и те очень хотят к нам зайти, хоть сами и с тросточками. Я им говорю, не надо, не приходите, давайте я к вам приду, не утруждайтесь. Но чаще всех приходят именно они. И не просто приходят, но еще и норовят создать мне проблемы.

Вообще-то, в деревне есть поликлиника. Там есть один врач и одна медсестра. Но старушки все равно предпочитают приходить ко мне. Потому что я лучше врача с медсестрой.

А началось все вот как.

Однажды в бакалею зашла тетя Лютфие. Она попросила кило риса. Я ей отвесила.

– Это что? – спросила она возмущенно.

– Как что? Рис. Ты же рис попросила, – ответила я.

– Э, я что, рис попросила? Я же буду булгур готовить, зачем мне рис? – сказала тетя Лютфие.

– Да ты рис попросила, я тебе рис и отвесила. Если бы ты попросила булгура, я бы отвесила булгур. Я что, сумасшедшая? – завозмущалась я в ответ.

Да, я возмущаюсь, потому что я права. Я и так сильно нервничаю, когда взвешиваю рис. Он вечно рассыпается, вываливается, я не могу его нормально взвесить. Мне и так это все не нравится, а тут, оказывается, я все сделала неправильно…

Тетя Лютфие спохватилась:

– Ай, дорогая, прости меня. У меня так голова болит. Вот я и не помню, что говорила.

– Выпей тогда лекарства, – ответила я.

Оказывается, дома у нее болеутоляющее закончилось, а в больницу сходить было не с руки.

На стене висел пакет с дедулиными лекарствами.

– Постой-ка, сейчас я тебе дам лекарство, – сказала я и начала копаться в пакете. Там было два вида болеутоляющих. Я не могла решить, какое же ей дать.

– Где именно у тебя болит? – спросила я.

Она показала на затылок. Бабуля говорит, что боль в затылке – это всегда давление.

– У тебя давление низкое, вот голова и болит, – уверенно поставила я диагноз. В уме произнесла считалочку и выбрала одно болеутоляющее из двух. Протянула таблетку тете Лютфие. Еще и кило йогурта продала со словами: «Сделай себе солененького айрана и пей». Тетя Лютфие ушла. Но на следующий день пришла опять.

– Дай-ка мне еще того лекарства! – заявила она.

«Здесь что, аптека?» – конечно, не сказала я. В конце концов, ведь все, что находится в бакалее, можно продать. Я осмотрела упаковку. Там было двадцать таблеток. На упаковке была написана цена. В уме я разделила ее на двадцать, прибавила стоимость одной жвачки в качестве наценки и протянула тете Лютфие. Я ведь услугу оказывала, а услуги стоят денег.

Сначала она возмутилась:

– А-а! Это что, платно? – И даже хотела было отдать мне таблетку обратно. Но я закрыла все ее возражения:

– А в аптеке бесплатно разве? Как знаешь, голова болит не у меня, а у тебя.

Тетя Лютфие заплатила и ушла.

На следующий день она пришла снова. Еще через день пришла тетя Меляхат. Ее, оказывается, отправила тетя Лютфие.

– У тебя, говорят, лекарство какое-то есть, которое помогает. Очень уж у меня ноги болят. Дай мне тоже таблетку, – попросила тетя Меляхат.

– Та таблетка от боли в затылке. Тебе не пойдет. От боли в ногах другое лекарство нужно. Сейчас дам, – с умным видом сказала я.

– Давай. Ноги болят сил нет.

Было видно, что от боли она мучится сильно.

– Показывай! – скомандовала я. – Где именно болит?

Она показала на колени. Они и правда всегда больно болят. Однажды я упала, да так, что коленки в крови были. Очень сильно болели. Ну, то есть знала я об этой боли.

– Подожди, – сказала я. – Проходи, садись на сахарный сундук.

Она и так старая, а тут еще и ноги болят. Если бы она пошла в больницу, ждала бы на носилках, а тут хоть ждет на сахарном сундуке.

Я пошла к прабабушке. Это мама моего дедули. Она очень старая и очень раздражительная. Она с рождения такая. Мне кажется, она уже родилась такой нервной. Она постоянно причитает и ругается даже с пролетающими мимо мухами. Именно поэтому мою прабабушку все боятся. Но меня она любит. Я всегда приношу ей из магазинчика халву, а халву ей нельзя. Ну и что, я всегда иду против запретов! Если человеку и халвы поесть нельзя, зачем ему вообще жить, не понимаю. Потому я всегда и ношу халву прабабушке.

Прабабушке я сказала:

– Дедуля просит твои лекарства от ревматизма, хочет их поменять. Приходил врач, будет новые выписывать. Дай, пожалуйста.

Прабабушка дала. Для нее бесплатные лекарства слаще меда. А я отдала эти лекарства тете Меляхат.

– Пей по две таблетки раз в шесть часов, – наставляла я. Однажды я заболела, и врач тоже сказал пить аспирин раз в шесть часов. Тетя Меляхат ушла, а на следующий день пришла снова. Я ей опять продала лекарство. На здоровье! Я же не делаю что-то плохое. Я раздаю лечение больным.

Еще через день пришла тетя Хюсние. У нее был понос. С этим было просто. Я принесла из дома аспирин, бросила его в газировку. Дала ей попить и отправила домой. Я продала и аспирин, и газировку. Иншаллах, к завтрашнему дню с ней все будет в порядке.

Так дальше и шло. Не знаю, как так получилось, но все старые женщины стали приходить ко мне. Теперь я стала измерять давление. Измерение давления стоило дороже. Потому что было рискованнее. Каждый раз мне приходилось таскать из дома бабулин тонометр. Попадись я – мне конец! Дело это оказалось очень прибыльное. Потому что вдобавок мне удавалось продавать и кило йогурта. Я обычно говорила:

– О-о, у тебя давление сильно упало. Быстренько надо выпить соленого айрана. – И отправляла своих пациенток по домам. Как ни крути, это был дополнительный доход.

Однажды пришел врач. Тот самый, из поликлиники… Меня он любил. Я тоже его уважала. Все-таки он выучился и стал врачом. Большое дело. Каждый раз он спрашивал меня: «Кем ты станешь, когда вырастешь?» Про себя я думала: «Ну хоть ты не спрашивай меня об этом, ты же врач. Спроси о чем-нибудь получше!» А вслух отвечала так: «Я открою бакалейную лавку. Стану бакалейщицей. Но для этого мне не надо расти. Я и так бакалейщица!» Врач смеялся. Этот факт его очень смешил. Взрослые такие: ты им скажешь как есть, а они в ответ смеются.

В тот день я решила воспользоваться случаем и расспросить его о разном лечении. Я начала задавать вопросы о том, чем лучше лечить боль в горле, как понять, что у тебя цистит, что делать, если у человека рвота уже два дня, и тому подобное. Над каждым моим вопросом он смеялся. Бабуля про некоторых людей говорит, что у них от учебы крыша поехала. Этот, наверное, был из таких. Смеется над каждым моим вопросом, но все же отвечает. Ладно, пусть смеется, лишь бы отвечал нормально…

Дедуля подавал мне знаки глазами и бровями. Он не любит, когда я разговариваю с покупателями про всякую ерунду. Особенно не любит, когда я заговариваю с врачом, учителем, ходжой. Ему и говорить-то ничего не нужно – я и так знаю, что он сердится. Закопать может одним взглядом. Он выпучивает глаза, надувает губы и словно говорит: «Замолчи уже! Быстро!» Но обычно я не замолкаю.

В тот день я тоже не замолчала, потому что для моей профессиональной карьеры мне нужна была информация. В моих ближайших планах было подбить медсестру Кезбан на то, чтобы она научила меня делать уколы.

Пока я задавала вопросы, а врач смеялся и отвечал, в бакалею вошли Лютфие с болью в затылке и Меляхат с ревматизмом. Они еще и вместе пришли! Сумасшедшие! Я им делала знаки глазами, чтобы уходили, но они ничего не поняли. У них глаза плохо видят.

Тетя Лютфие начала жаловаться:

– У меня голова сильно болит. Опять началось. Целую неделю все было хорошо, но теперь опять боль в затылке.

Врач спросил: «Что еще у тебя болит?» Но тетя Лютфие начала рассказывать не ему, а мне. Потом микрофон взяла Меляхат. У нее, оказывается, боль перескочила с колен на бедра. Врач опять спросил: «А где у тебя болело? С чего все началось?» Но Меляхат опять все мне объясняла.

Я попробовала сбежать. Нас было пятеро в малюсеньком магазинчике. Но они преградили мне путь тростью. Они требовали лекарство. У них так сильно все болело, что они ночью уснуть не могли, а теперь ходить не могут, так что я обязательно должна была дать им лекарство.

Дедуля все понял раньше врача. Что ж, он-то уже ко мне привык! Врач же пытался понять, что происходит. У дедули из носа повалил дым. Не дым даже – там все горело. А дальше случилось вот что.

– Ты что, лекарства им даешь?

– Они болеют, дедуля, сильно. Вон спать не могут.

– Ты что, лекарства им даешь?

Если дедуля повторяет свой вопрос, это значит, что все очень серьезно. Я призналась.

– Даю. И им лучше становится.

Тут вмешался врач:

– Как ты можешь давать им лекарства из головы?

– Я не из своей головы даю, а из их. Если боль в затылке, это значит давление. Я им и мерю давление. Оно у них всегда низкое.

– Ты и давление меришь?

– Не всегда. Только когда требуется. Например, у тети Меляхат ревматизм, ей я не мерю. Правда ведь, тетя Меляхат?

Я передала пас им. Они должны были меня защитить. И защитили. Врач у них всегда анализы требует, а они, бедняжки, не могут съездить в больницу. Мои таблетки очень им помогли. Они стали хорошо спать. «К тому же дешево! – сказала Меляхат. – Девочка продает по одной, так дешевле выходит».

Лучше бы она этого не говорила. Потому что дедуля, который до этого вроде бы смягчился, снова просто с цепи сорвался.

– Ты что, лекарства еще и за деньги продаешь? – закричал он. – Внучка, да что ж ты за человек? Ты в кого такая? Что ж такое?

Пока он ругал меня по-всякому, в бакалею вошла моя прабабушка.

– Шюкрю! – громко окликнула она дедулю. – Где мои лекарства? Ты забрал их, а новые не принес! Мать помрет у тебя, а ты и не узнаешь. Иди давай лекарства мои неси! У меня ноги ужас как болят!

Хоть ты и дедуля, но у тебя тоже есть мама. Как же она его отругала при всех! Про себя я с удовольствием подумала, что так дедуле и надо.

От дедули я спаслась, но попалась врачу. Он говорил целый час, не меньше. Рассказывал, чем может обернуться бездумное, то есть без рецепта, использование лекарств. Я слушала. Слушала и смотрела в пол. Пыталась понять, на какие фигуры похожи следы на полу, считала, сколько плитки в каждом ряду… Я, наверное, выглядела как очень прилежный слушатель. Но думала в этот момент о дяде Вехби.

Я ему обещала в тот день, что вечером зайду и принесу вместе с его заказами таблетку от желудка. У него изжога. Нужное лекарство я нашла у моей тети Весиле. Тетя Весиле беременна. У нее тоже изжога. И лекарство тети Весиле просто замечательно подходило и дяде Вехби. Я подумала о том, что ни в коем случае нельзя, чтобы врач стал обыскивать мои карманы. Потому что если он это сделает, то найдет у меня в карманах таблетки. Но он еще немного попоучал меня и отпустил. И сказал напоследок с умным видом:

– Учись и становись врачом. Тогда и будешь всем лекарства прописывать.

«Да я и не учась врачом стала. Обогнала вот даже тебя! Твои пациенты ко мне ходят. Посмотри-ка на Лютфие с Меляхат! Как я их на ноги поставила!» – Так, конечно, я не сказала, а сказала вот так:

– Ладно, извините.

Взрослые обожают, когда перед ними извиняются. Вот я и извинилась. Не время было настаивать на своем, потому что живот у дяди Вехби сильно горел от изжоги.

Дядя Вехби живет в отдалении от деревни и совсем один, то есть вообще один. Его дом находится далековато от деревни. У него есть стая собак, деревянный дом и свое кладбище. И это не шутка!

Он похоронил своих родителей не на деревенском кладбище, а у себя в саду. Мне всегда немного не по себе, когда я туда хожу. Его дом в настоящей лесной чаще, кругом рыщут собаки, и два мертвеца в саду. Но дядю Вехби я люблю. Потому что, как я уже сказала, он мой самый любимый покупатель. Он всегда заказывает желтую газировку и печенье. Меня он всегда стаканом этой самой газировки угощает, еще и две печеньки дает, и мы сидим и едим это в его деревянном доме. Я всегда беру только две печеньки – три печеньки не брала ни разу. Пусть ему больше достанется…

Дядя Вехби много не разговаривает. Но всегда слушает. А я ему рассказываю, что нового произошло. Ведь в деревне куча всего происходит, и я об этом слушаю и в бакалее, и в кофейне. Дядя Вехби не говорит мне замолчать. Дедуля бы на его месте уже десять раз сделал мне знаки глазами. Но дедули нет, и я вдоволь рассказываю дяде Вехби обо всем.

В тот день я ему тоже рассказала обо всем, что случилось:

– Врач меня похвалил. Сказал, что никогда не видел раньше такого умного ребенка. Оказывается, мы все эти годы делали все неправильно: сначала звали людей в поликлинику, потом отправляли в больницу за анализами, потом выписывали лекарства и отправляли в аптеку. Они же и так старые и больные, а тут еще и мы утомляем их сильно своими командами. Лучше всего ты делаешь, говорит врач, потому что ты собрала все услуги в одном месте. И делаешь это прямо в бакалее. Вот так врач меня похвалил и тебе привет большой передал, – вдохновленно поведала я и отдала дяде Вехби таблетку от изжоги.

Дядя Вехби слушал меня и бросал собакам хлеб. А я помолилась за его родителей. Меня все называют невоспитанной, но я знаю, что на могилах обязательно надо читать молитву.

По пути назад я думала о том, что если врач еще раз спросит меня о том, кем я хочу стать, когда вырасту, то я обязательно отвечу, что хочу стать дядей Вехби.

Это же так здорово! Жить одному, посреди леса…

Над тобой не стоит дедуля, который вечно что-то пытается сказать своими бровями и глазами. Нет мамы, которая все время твердит: «Давай ешь!» Нет врача, нет Меляхат, нет Лютфие…

Да, лучше всего быть дядей Вехби…

Самым классным в профессии подмастерья бакалейщика было то, что я могла свободно заходить и выходить из машины, которая привозила товар в магазинчик. Товар – это все то, что находится на полках и стеллажах в бакалее. И специальная машина все эти вещи привозит. Обычно такие машины приезжают раз в неделю или две недели. Они спрашивают, чего не хватает, и привозят новое.

Обычно такими машинами были фургоны с откидывающейся задней частью. А внутри там было как в настоящей бакалее. Ты заходишь внутрь и говоришь: «Мне коробку вот этого и коробку вон того». Про товар, который плохо продается, ты говоришь: «Нет, это пусть останется, совсем не продается». До этого момента ничего классного, конечно, нет. Все самое интересное начинается тогда, когда внутрь этой машины попадает что-то новенькое. Продавец говорит дедуле: «Пришел новый продукт. Хочешь попробовать?» Сначала этот самый новый продукт надо было попробовать, и именно в этих случаях дедуля звал меня: «Иди-ка попробуй. Если вкусно, возьмем».

Это фраза была волшебной! И вот ты, которая только что сидела и играла с друзьями, встаешь и под их взглядами медленно идешь к машине, чтобы стать первым человеком, который попробует новую шоколадку. Затем ты медленно ее открываешь и начинаешь есть… с удовольствием… пытаешь понять ее вкус, а потом выносишь вердикт:

А) Вкусненько, берем.

Б) Мне не понравилось, не берем.

Только представь: в этот момент лишь от тебя зависит, будут деревенские дети есть эту шоколадку или нет! Если я скажу «нет», они ее в жизни никогда не попробуют. Но я всегда жалела своих друзей и еще никогда не отказывалась брать новые шоколадки. Про всё я говорила: «Вкусненько, берем!» И как только этот новый товар попадал на полки магазинчика, в тот же день раскупалась первая коробка. Нового товара и так приходило очень мало. И пока не приходило чего-то новенького, детям уже надоедало то, что было в наличии.

Этот товар был серьезным и важным новшеством для детей, которые большую часть времени проводили сидя перед бакалеей. И именно я была для этих детей человеком, который делал это новшество доступным для них. Это же так круто!

Однажды, когда я, как и всегда, медленно и тщательно жуя, ела свою шоколадку внутри машины, мне пришла мысль, что я поступаю неправильно по отношению ко всей деревне. Какими же эгоистами мы были! И все это из-за дедули. В бакалее мы продавали только то, что хотел он, дети ели только то, что хотела я. Так же нельзя! Я должна была положить конец такому порядку. Все, что мне было нужно, – тетрадь. А у нас было очень много тетрадей.

Перед началом школьного года дедуля освобождал полку для канцелярских принадлежностей. Карандашей, циркулей, линеек, тетрадей, пеналов, чернил и наборов для письма… Одним словом, на этом стеллаже мы размещали все, что нужно каждому ученику. Тетради занимали очень много места. Именно поэтому, после того как начинался учебный год, мы оставляли на стеллаже совсем немного тетрадей, а остальное убирали в подсобку.

В позапрошлом году дедуля отдал мне целую коробку тетрадей со словами:

– Возьми это и отнеси в подсобку.

Я тогда еще не была его подмастерьем. Была просто внучкой и была обязана выполнить его поручение. Именно поэтому я взяла и отнесла эту коробку. Нашла для нее место и поставила. И больше в подсобку не заходила.

Через год дедуля сказал:

– А ну, неси тетради, будем расставлять.

Я пошла в подсобку. Коробка стояла открытой, поэтому тетради были все в пыли. Ну вот, он сейчас точно будет ругаться: «Ты что, не закрыла коробку?» Я тут же взяла тряпку и начала протирать тетради от пыли. Первые две тетради вообще выглядели непонятно как из-за пыли, поэтому я решила, что помою их в другое время, и убрала подальше. Но по мере того как я брала в руки тетради, удивление мое росло. Мне конец. Мне точно конец! Сегодня меня убьют. Или я сбегу из дома. Или дедуля сам меня выгонит. Ситуация была ужасная. Просто кошмар!

В коробку, оказывается, залезли мыши. Они погрызли по чуть-чуть все тетради. Дедуля уже кричал из бакалеи: «Дорогая, неси уже тетради!» Но я была настолько поражена увиденным, что не могла даже пошевелиться…

И как раз в этот момент я почувствовала дыхание дедули у себя на затылке. Пришел. И стоит прямо за мной… Прямо сзади стоит!

У этой ситуации с мышами был только один положительный момент. Мышь, которая погрызла тетради, могла прогрызть и коробку. Именно поэтому совершенно не было смысла винить во всем человека, который оставил коробку открытой. Вся вина на том, кто решил поставить сюда эту коробку, то есть получается, что виноваты дедуля и мыши! Если я атакую первой, у меня будет шанс достойно выкарабкаться из этой ситуации с погрызенными тетрадями. Я решила добавить к своему голосу немного осуждающие нотки и решительно повернулась к дедуле:

– Оф-ф, дедуля, ну кто так делает?! Разве можно было класть сюда тетради? Ну как это тебе? Мыши погрызли все тетради! – И я начала возмущенно цокать языком.

В его глазах сверкали молнии. Я даже не слышала, что он мне ответил. Сразу же слиняла оттуда. Позади меня он кричал. Ну, мне не надо было так, конечно. Разве можно винить дедулю? К тому же магазинчик ведь его. Захочет – отдаст тетради на съедение мышам, захочет – сам тетради съест.

Мне-то что с этого?

В конце концов в тот день дедуля пошел и купил новые тетради. А про пострадавшие от мышей сказал так:

– Конечно, эти тетради теперь не продать. Но использовать можно. Пусть наши ребята и пользуются.

Именно поэтому тетради достались мне и моим кузенам. Это что такое вообще?! Ты, значит, не закрыв коробку, отправляешь ее в подсобку, хотя знаешь, что там мыши, а мне, значит, с обгрызенными тетрадями в школу идти? Вот ведь умный у меня дедуля, как отлично все придумал!

Ох, и как же мне с ним повезло с таким!

По субботам дедуля ходит на рынок и оставляет магазинчик на меня. Значит, бакалею можно на кого-то оставить. А это значит, что и я могу оставить магазинчик на кого-нибудь, когда захочу. И в ту субботу я оставила бакалею на своего кузена. На каждом товаре была наклейка с ценой, да и вернуться я собиралась уже через полчаса.

Я собрала все испорченные мышами тетради и пошла стучать во все деревенские двери. Я написала отличное обращение к покупателям и даже выучила его наизусть. В каждой тетради оно было одно и то же.

«Наша бакалея рада оказывать вам свои услуги. Чтобы мы могли улучшить свой сервис, пожалуйста, напишите сюда список товаров, которые вы хотели бы видеть в нашей бакалее. Напишите также ваши пожелания, предложения и жалобы. Ваше мнение важно для нас».

Что-то похожее я прочитала в закусочной, где продавали котлеты. Мы с папой там обедали в тот день, когда гуляли в луна-парке. Я уже говорила, что обожаю читать этикетки. На столе был лист бумаги, на котором написали вот такое сообщение. А я переделала его специально для нашего магазинчика.

Я бегом вернулась в бакалею, пока не пришел дедуля. Я еле дышала, но была рада, что избавилась от тетрадей. К тому же и правда было очень важно получить обратную связь от наших покупателей.

Через неделю, когда я пришла в магазинчик, сразу увидела дедулю. Он меня ждал. Кажется… Стоял перед дверью, заложив руки за спину. Мы поговорили. Он мне задал кучу вопросов вроде таких: «Где мама? Почему ты опоздала? Ушел ли папа на работу? Другой твой дедуля проснулся?» На все эти вопросы я ответила. Но от двери он не отходил. Я не могла войти в лавку. И руки он все так же продолжал держать за спиной. Я не видела, что у него в этих руках.

А может, у него для меня сюрприз и он его прячет? Но вообще такие сюрпризы были не в духе дедули. Не стоило мечтать понапрасну.

В конце концов я не выдержала и потянула дедулю за руку со словами: «Дай руку поцелую!»[11] Таким образом я могла и руку дедуле поцеловать, и увидеть, что у него в этой руке. А еще получить наконец разрешение войти в бакалею. Однако, поймав его руку, я поняла, какую большую ошибку совершила…

В руке он держал три тетради. Три погрызенные мышами тетради!

А дальше было вот что.

– Держи, это тебе.

– А-а, какие прекрасные тетради. Их что, обратно принесли?

– Посмотри, что там написано.

«Бакалейщик нам нравится. А вот подмастерьем бакалейщика мы недовольны. Недавно она сказала мне: “Пусть сначала старый хлеб закончится. Свежий хлеб мы пока не продаем”. И продала мне вчерашний хлеб. В другой раз я отнес обратно в бакалею продукт, у которого вышел срок годности. Подмастерье сказала так: “Откуда мне знать, что срок не вышел у вас дома? Может, вы дома выждали, пока срок годности истечет, и нам принесли обратно?” Хотелось бы, чтобы подмастерье бакалейщика была повежливее».

– Ну что, нравится?

– Да это ложь! Все – ложь! Я его знаю. Это же Хаккы-аби, да? Хаккы-аби? Он все время в долг берет, а я ему так не отпускаю. Вот он разозлился на меня и мстит. А ты поверил! – вспыхнула я.

– Внучка, ты зачем эти тетради народу раздала? Ты с ума сошла? Зачем ты занимаешься ерундой? Чего они только не написали! Разве можно спрашивать у покупателя, чего он хочет?

– Можно. Я опрос провела. Вынуждена была провести. Ты сбагрил мне погрызенные мышами тетради. Что мне оставалось делать?! У всех красивые тетради, а мне что, в школу с грязными, порванными тетрадями идти? Ты хочешь, чтобы в школе про меня говорили: «А-а, посмотри на эту девчонку с рваными тетрадями!»? Разве это я виновата, что пришли мыши и всё погрызли? Я, что ли, натравила этих мышей на тетради? Вы всегда меня только ругаете! Всегда только я виновата! И только мне отдаете рваные тетради-и-и… – Я не смогла сдержаться и зарыдала.

Я всегда плакала, когда раздражалась. Мне моя эта черта очень не нравилась. Но она мне и помогала. Обычно вопрос или проблема таким образом закрывались. В этот раз вопрос тоже был закрыт. Но Хаккы должен получить по заслугам! Может, и не сегодня, но через год я обязательно ему отомщу…

Бакалея находится прямо напротив мечети. Со звуками азана[12] дедуля идет в мечеть. В магазинчик он вообще не заходит. Если бы азан звучал целый день, он бы целый день ходил в мечеть. Деревенские дети тоже ходят в мечеть. Там деревенский имам с ними занимается. Но мне больше нравится наблюдать не за тем, как они идут в мечеть, а за тем, как они оттуда выходят. Потому что они сразу же бегут в магазинчик и накупают кучу всего. Они заходят в мечеть днем и выходят оттуда вечером.

До вечера в бакалею не заходит вообще ни один ребенок. Меня это раздражает.

И вот детям, которые приходят в магазинчик, я наконец сказала: «Слушайте, поговорите вы с вашим ходжой, пусть он вам переменки сделает. Вы целый день в мечети сидите, жалко же вас. Два раза можете на перемену выйти, в бакалею зайти, сладенького чего-нибудь купить. Потом снова в мечеть пойдете. Подышите хоть воздухом чуть-чуть!»

Каждому, кто приходил, я это говорила. И в конце концов – а как ты думал? – это увенчалось успехом. Ну, поначалу, по крайней мере. Мы, дети, когда говорим что-то хором, получается звук, похожий на крик индеек. Когда все в один голос потребовали: «Хотим перемену! Переменку! Переменку!» – ходжа, конечно, рассердился. Он начал искать того, кому эта идея в голову пришла. Нужно сказать, поиски его продлились недолго: дети меня сразу выдали.

В тот день вместе с дедулей из мечети вышел и ходжа. Ходжа сказал:

– Этот ребенок все время в бакалее сидит, хаджи. Пусть тоже в мечеть ходит.

А дедуля… Да он будто только этого приглашения и ждал.

– Конечно-конечно, отправим, – не раздумывая ответил он.

Конечно, отправит! А как же я? А как же мое мнение? Мои мысли? Хочу ли я вообще туда идти? О Аллах, как же здорово быть дедулей, а! Ты за всех все решения принимать можешь. Если ты дедуля, ты – король! Не жизнь, а рахат-лукум!

На следующий день меня отправили в мечеть. Вчера я сидела и ждала, пока дедуля выйдет из мечети, сегодня жду, пока сама выйду из мечети. Красота!

Еще и перемены нет! Я упала в яму, которую сама же вырыла!

Поскольку народу было много, образование было так себе. Ходжа каждому из ребят мог уделить очень мало времени. Когда очередь доходила до меня, я быстренько говорила наизусть молитвы, а потом садилась в угол и делала закладки из обертки от шоколадки.

Меня просто разрывало от скуки!

В один из дней ходжа попросил нас всех подмести во всей мечети. Ничего себе учеба! Дети быстро побежали за метлами и стали подметать. У меня вся жизнь прошла с метлой в руке: сначала я мела бакалею, потом мела кофейню… Сейчас мне еще и мечеть мести надо! Ага! Как бы не так! «Никогда в жизни», – отрезала я. Мы же еще и в школу ходим, вообще-то. Так разве в школе мы подметаем? Не-ет. Ну а зачем тогда нам подметать в мечети, куда мы ходим на летних каникулах? Я не подметала сама и не давала подметать другим. Еще и перемены нет!

И вот в конце недели ходжа не выдержал моей болтовни.

– Заберите ее из мечети, хаджи! – заявил он дедуле.

Дедуля не удивился, но и не собирался бросать дело, которое начал:

– Раз так, пойдешь учиться к Хюсние. Она дает уроки на дому.

О-о-о, ее я люблю. Она приходит иногда в магазинчик. Очень любит поговорить. Я согласилась: «Хорошо, пойдем».

Каждый день я совершала омовение, покрывала голову, одевалась в закрытую одежду, вешала на шею сумку с Кораном и шла домой к этой женщине. Я хотела, чтобы она так же щепетильно, как и я, относилась к этому процессу. Но она так не делала. Она была старая. Постоянно ходила в туалет по-маленькому, не совершала повторное омовение, но продолжала учить меня Корану. Это было неправильно! Это шло вразрез с тем, чему меня научили ранее. Каждый день я приходила домой и спорила с домашними:

– Да она же учит меня Корану без омовения! Какая же она ходжа? Как же мне учиться, как?

Я плакала. Моя учительница не следовала правилам. Бабуля тоже злилась:

– Эта тебе не понравилась, тот не понравился. Так и останешься неучем, внучка.

Я злилась в ответ, снимая с себя закрытую одежду так, словно пыталась ее порвать:

– Да я лучше вообще не выучусь, чем буду так учиться!

И убегала к другой бабуле. Я знала, что первая бабуля будет скучать по мне, если не увидит два дня, а потом сама откажется от идеи отправлять меня на эти уроки. И каждый раз именно так и выходило. Как не выдерживает материнское сердце, не выдерживало и сердце моей бабули. В конце концов они нашли другого ходжу.

– Так нельзя, – сказал мой дедуля из кофейни. – Если она все время будет ныть, пусть не ходит. Вечером поговорю, пусть ходит к Кара Мехмету.

Я знала этого человека. Он был очень серьезным ходжой, всегда сидел перед мечетью, осматривал всех, кто мимо проходил. Его дом был на противоположной стороне озера. Я подумала, что после его уроков буду ходить к озеру.

– Хорошо, – сказала я. – Пойду к нему.

И пошла. И собиралась ходить. Я была настроена серьезно. Не собиралась бросать на этот раз. Но я не могла произнести арабский гортанный звук «айн». У меня никак это не получалось. Ходжа же на букве «айн» зациклился и говорил, что не пойдет дальше, пока у меня не получится правильно произнести эту «айн». Дома я спорила:

– Мы разве по-турецки не можем читать, если «р» не выговариваем? Что за ерунда!

И я была права! Но ходжой был он, и, конечно, все должно было быть так, как говорит он. В конце концов из-за этой «айн» я бросила заниматься и с ним.

Потом мне сказали, что последний выход – Чешмеджи-деде.

– Что? Чешмеджи-деде? Да он же совсем старый! Чему он меня научит?!

Но мои дедули и бабули были непреклонны. Сказали идти к нему, чтобы он наконец научил меня Корану.

– И не возвращайся, пока не выучишь Коран. Больше ходжей нет! – добавили они.

Я пошла. У Чешмеджи-деде белоснежная борода и голубые, словно бусинки, глаза. Он о-очень старый. Такой дедушка может прийти к человеку, наверное, только во сне. А еще он очень милый с этой его белой бородой. Я хожу к нему каждое утро, мы читаем по две буквы.

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу. Когда я был маленький… – начинает рассказывать дедушка-ходжа. Он настолько старый, что помнит только свое детство. Но рассказывает он об этом очень увлекательно. Я и так обожаю слушать всякие истории, а его истории… это ж прямо как сказки! Пока Чешмеджи-деде рассказывает, я смотрю на него, а сама витаю в других краях. Он рассказывает, рассказывает… а потом вдруг засыпает.

Чешмеджи-деде живет один. Кроме того, он очень стар. Пока он спит, я прибираюсь у него дома. Потом, перед тем как уйти, беру из вазочки на столе конфету, гуляю по деревне, а затем иду в магазинчик. Чешмеджи-деде и я счастливы. Наконец я нашла самый подходящий для меня образ жизни!

Но, конечно же, моя такая замечательная комфортная жизнь не продлилась долго. Однажды вечером мамины родители пошли в гости к папиным родителям. Мы, конечно же, тоже пошли. Я такие походы не люблю: когда все вместе и сбежать совсем не к кому. Меня все мучают. То один дедуля пристанет с расспросами, то другой дедуля. Мама с папой вообще с меня глаз не сводят. Бабули вечно меня перебивают и начинают спорить друг с другом. Мои тети постоянно что-то советуют. Голова просто кругом идет от всей этой толпы родственников. Ладно. Я подумала, что если буду сидеть за столом тихонько, то никто ко мне приставать не станет. Весь ужин я просидела молча и только ела.

И тут мой дедуля-бакалейщик говорит: «Внученька, прочти-ка нам молитву благодарности за еду».

Я посмотрела на дедулю так, как смотрит на учителя ученик, которому достался на экзамене билет, который он не учил.

– Давай же, доченька, не стесняйся. Давай, – подбадривает меня мама.

– Ты что, не знаешь? – спрашивает одна моя бабуля.

– Да разве может она не знать? Чешмеджи-деде, конечно же, обучил ее этой молитве, – отвечает другая моя бабуля.

– Или, может, ты к нему не ходишь? – выражает подозрение моя тетя.

Ну что же это такое! Я посмотрела на другую свою тетю. И уже собиралась расплакаться. Тетю я взглядом умоляла помочь и спасти меня. Она меня поняла!

– Знает, конечно. Но, может, хочет сейчас другую молитву прочитать, – сказала она.

«Тетя, дорогая, какая же ты молодец!» – подумала про себя я и, прочистив хорошенько горло, начала читать молитву:

Когда я закончила, воцарилась гробовая тишина. На дворе стоял сентябрь, совсем скоро должны были открыться школы[13]. Все лето я провела в поисках подходящего ходжи. Лето закончилось. Мой дедуля из кофейни не мог больше терпеть мои выкрутасы и сказал:

– Ладно, в этом году уже все, но на следующий год опять в мечеть на курсы запишем.

Тетя принесла десерт, и вопрос был закрыт.

Но мне кажется, моя молитва была отличная. В тот же вечер я ее записала в свою тетрадь.

[14]

Летом иногда приезжали машины, в которых долго, о-очень до-олго жали на клаксон. Они начинали это делать еще на подъезде к деревне и давили на клаксон до тех пор, пока не подъезжали к дверям своих домов. «Дыт-дыт-дыт-ды-ы-ыт, дыт-ды-ы-ыт!» И все люди с любопытством выглядывали из окон и выходили на улицу. Ну и я вылетала из бакалеи тоже.

Это люди, живущие в Германии, возвращались на родину. Они приезжают, чтобы провести лето здесь, и от радости долго-долго нажимают на клаксон.

Среди всех тех, кто живет в Германии, больше всех я любила дядю Ибрагима. Он был близким другом моего дедули-бакалейщика. Дедуля и так появлялся в магазинчике не очень-то часто, а с приездом Ибрагима вообще дела забрасывал. По вечерам они выходили вместе на прогулку. Ох, жизнь у дедули, конечно, удалась!

Но вслух я ничего не говорила, потому что любила дядю Ибрагима. Он привозил мне из Германии шоколадки. В них было полным-полно фундука. В наших же шоколадках даже фундука не было. Я все знаю: я ведь уже говорила, что у меня есть дурацкая привычка читать надписи на всех упаковках. Натуральный желатин, лецитин, жир, вода из-под сыра. Просто передать не могу, каким же противным мне казался этот натуральный желатин вместе с водой из-под сыра. Если я вдруг вспоминала об этом, когда ела шоколадку, то доедала потом с жутким отвращением. Но все-таки доедала. Наверное, я все-таки правда была всеядной.

И вот как-то раз дедуля и дядя Ибрагим вышли на очередную прогулку. А я взяла свою немецкую шоколадку с кучей фундука внутри и встала около входа в бакалею. Там были и другие дети. С ними я тоже поделилась своей шоколадкой. Каждому дала по кусочку. Но детям всегда мало одного кусочка. Я точно знала, что они зайдут внутрь и купят себе по новой. В это время мимо магазина пробегал один мальчик, который приехал из Германии. Увидев нас, он остановился.

– Я буду праздновать свой день рождения. Вы придете? – пригласил нас он, растягивая турецкие слова.

Конечно, мы все согласились. Еще никогда в жизни ни один из нас не ходил на празднование чьего-то дня рождения. В деревне такого почти не бывало, то есть вообще не было. Мы ответили, растягивая слова, как он:

– Приде-е-е-ем!

После того как эти дети из Германии возвращались после каникул к себе, мы еще долгое время их изображали. Да, наверное, мы были плохими.

На следующий день мы пошли к нему на день рождения. Его родители купили торт. Торт! Это было просто невероятное блюдо…

Торт, про который все знали и ели, выглядел обычно так: много печенья, на которое сверху выливался шоколадный пудинг. Мамы, которые придавали большое значение визуальному изображению, делали обычно несколько таких слоев, а сверху посыпали такой торт всякими бусинками, которыми украшают настоящие торты. Такой торт был хрустящим на вкус. Это было здорово! А те, кто не знал, что такое «визуальное изображение», обычно перед тем, как залить пудингом, ломали печенье и затем убирали это все в холодильник. Называли они свое произведение торт «Мозаика».

Но этот торт был совершенно другим… На нем горели свечи! Мы так на него и уставились. Они даже газировки к нему купили. И желтая газировка была. Безграничные возможности прямо!

В тот день мы ели, пили и опять ели как сумасшедшие. Я и без того до отвала наелась всякой ерунды в бакалее. А теперь еще и на дне рождения. Я и правда была все– и многоядной. А еще нам подарили кучу немецких шоколадок. Их мы тоже съели.

Когда возвращались домой, кто-то из детей сказал: «Вот бы у нас тоже были такие дни рождения…» Все мы немного расстроились. Тогда я собрала ребят перед бакалеей. Записала все их дни рождения на листке бумаги. В голове у меня была просто улетная идея! Я собиралась организовывать дни рождения. Самый близкий был через два дня. Мы будем праздновать день рождения Хюльи. Двух дней должно хватить…

Для этого дела мне нужна была поддержка. И я ее получила – причем в достаточном количестве – от своей тети. Пошла и все ей рассказала:

– Бедненький ребенок. У нее день рождения. Она так хочет его отпраздновать! Я тебе принесу продукты, а ты сделай нам торт. Отнесем, пусть порадуется. Пусть Аллах соединит тебя с любимым.

Она согласилась. Из бакалеи я принесла ей молоко, какао, печенье. С тортом было решено.

Самым сложным оказалось найти место. К себе домой я пригласить ребят не могла. Я и сама-то днем домой зайти не могла, а они бы как пришли? Не разбрасывай, не ломай, не бей, не делай то, не делай это… Нет, дома ничего не выйдет.

Я поговорила с дядей Ибрагимом.

– Другой мой дедуля сказал: «Ибрагим только с твоим дедулей-бакалейщиком гулять ходит. Пусть меня тоже позовут. Я хоть ноги разомну». Жалко же, возьмите его с собой, – жалобно попросила я.

Он улыбнулся. Но сделал то, о чем я просила. Дедуля оставил кофейню на своего подмастерье. Когда они уходили, я их подбодрила:

– Не волнуйтесь! Я здесь. Все в порядке. Я и там, и там присмотрю. Гуляйте сколько влезет. Хорошей прогулки!

И вот они ушли.

Я заперла магазинчик, забрала у тети торт и побежала в кофейню. Подмастерью сказала, что дедуля обо всем знает. Он, конечно, не знал. Но все равно узнает, когда вернется. И обязательно поздравит меня с такой гениальной идеей!

Я соединила столы в кофейне. Из бакалеи принесла шарики, ленточки и всякую всячину для праздничного оформления. Украсила стены. Пришли Хюлья и остальные ребята. У Хюльи от такой красоты глаза просто на лоб полезли. Она почти расплакалась. Это был настоящий день рождения! И совершенно бесплатный. Я не собиралась брать с нее денег. Потому что это была проба пера. Если получится, буду для всех устраивать платные дни рождения. Но, конечно, все напитки я записала на счет их пап. Торт бесплатный, ладно, но за напитки надо заплатить.

Целый день мы веселились. Бакалея была закрыта. Я тоже заслужила немного праздника.

Прошло совсем немного времени, и появились три мушкетера – два моих дедули и дядя Ибрагим.

Дедуля, которому принадлежала кофейня, спросил:

– Что здесь происходит?

Дедуля-бакалейщик тоже спросил:

– А в магазинчике кто сидит?

Другой дедуля сказал:

– Ну вы тут и раскидали все!

Дедуля-бакалейщик сказал строго:

– Это все ты придумала, да?

Всех ребят как ветром сдуло. Я осталась совершенно одна посреди кофейни. Дядя Ибрагим в разговор не вмешивался.

– Это все из-за немтурок, – начала объяснять я. – Они тут приезжают, дыт-дыт делают, кучу шоколадок с фундуком привозят, дни рождения красивые… Мы тоже захотели. Мы что, не люди, что ли? Пусть не приезжают тогда. У нас в бакалее что, шоколадок нет? Дядя Ибрагим, зачем ты привез эти шоколадки? А? Скажи, зачем ты их привез?

Вконец я запуталась. Никто, конечно, ничего не понял. И тут прозвучал азан.

Ох, слава богу, прозвучал азан. Они побежали в мечеть. Кофейню со следами веселого праздника я оставила подмастерью. Мне-то что? Пусть он убирает. Я тоже целый день в бакалее убираюсь…

Пусть спасибо скажет, что Чистюля Шюкрие со своими проверками в кофейню не ходит…

Да, я в таком раннем возрасте занялась торговлей. Но хоть и провожу большую часть дня работая, все равно у меня уйма свободного времени. Правда, бывают дни, когда дедуля с завидным упрямством сидит и из магазинчика ни ногой. Словно приклеивается к своему креслу. Ходит только в мечеть – и то быстро возвращается. Больше вообще на улицу не выходит. Так и сидит часами в своем кресле… Меня это раздражает. Когда он в бакалее, я не могу ничего нормально поесть. А ведь это и есть цель моего пребывания в магазинчике! Мне нужно есть, чтобы голова работала! Но нет, он не уходит…

В такие моменты время тратится впустую. Я просто сижу на сахарном сундуке и занимаюсь ничегонеделанием. Иногда говорю:

– Ладно, раз ты не уходишь, уйду я! – И вылетаю из бакалеи.

Какое-то время играю во что-нибудь с ребятами, но потом все равно начинаю скучать. Вот дома я бы не заскучала: там свободного времени у меня бы просто не было. Мама бы все время что-нибудь говорила:

– Вставай, помоги мне на стол накрыть! Встань, помоги мне со стола убрать! Сделай-ка вот это! Сделай-ка вон то! Отнеси-ка вот это туда! – И все в таком духе. Ее поручения не заканчиваются ни-ког-да!

Если пойду домой, мне от нее не спастись. Именно поэтому я просто не показываюсь ей на глаза. Я иду к своему дяде Капитану. Его семья живет рядом с моей бабулей, они соседи. У дяди Капитана нет никакого корабля, руля, экипажа и всего такого. Просто он капитан деревенской футбольной команды, поэтому его так и называют – Капитан. Мне вообще неважно, капитан он или нет, мне больше интересно рассматривать книги в его книжном шкафу. Газета, которую он читает, каждую неделю присылает ему по книге, а он расставляет их в книжном шкафу.

Сначала книги эти я читала в магазинчике. Я уже говорила – помнишь? – что все газеты приходят сначала к нам, а мы их потом раздаем. И дедуля читает газеты раньше их подписчиков. Вот и я становлюсь потихоньку похожей на него. Книги, которые приходят вместе с газетой, я читаю раньше их хозяина. А потом еще каждый вечер иду к этому хозяину домой и читаю эти книги там. Ухожу от него только рано утром. Я составляю такие изощренные планы исключительно для того, чтобы он устал от меня и сказал: «Забирай уже эти книги и читай их у себя дома!» Иногда я читаю вслух и очень громко. Иногда читаю лежа на полу. Иногда прихожу в самое неподходящее время. Например, к ним пришли гости, и тут я такая захожу в гостиную и начинаю читать. Это все на случай, если я так сильно надоем, что он прогонит меня из дома и выбросит вслед за мной книги. Но он так не делает. Слишком, слишком терпеливый он человек!

Капитан и его семья – наши соседи, и маме найти меня проще простого. Иногда она начинает прямо из сада кричать: «Ну куда ты опять пропала? Быстро домой!» – и через пять минут я уже дома.

Мой дедуля из кофейни время от времени берет меня с собой, когда ходит прогуляться на рынок. Точнее говоря, я замечаю, что он собирается уходить на прогулку на рынок, и тут же увязываюсь за ним, умоляя взять меня с собой.

– Хорошо, возьму, только ничего не проси! – ставит условие дедуля. Меня с ума сводят эти «добрые дела» от взрослых, которые они всегда делают с условиями.

Я обещаю, и он берет меня с собой. Но за это я расплачиваюсь. Только для того, чтобы меня проверить, он специально перед магазином игрушек опускается на колено, чтобы завязать шнурки. То же самое он проделывает перед магазинами с одеждой и торговцем сладкой ватой. Но я не прошу. Я же обещала. Когда дедуля видит, что я держу свое слово, он смягчается и на обратном пути покупает мне и игрушку, и сладкую вату, и халву. Ну и чья взяла?

В тот день дедуля снова собрался на рынок, и я снова увязалась за ним. После рынка мы пошли в одно место. В этом месте было полно начальников. Это такой-то начальник, вон там сякой-то…

Один из них был начальником управления образования района. В руках у него был пакет, а в нем – много-много книг. Этот начальник задал мне тот самый вопрос – ну ты знаешь! – который задают все взрослые:

– Кем ты станешь, когда вырастешь?

Вот этот шанс я уж ни за что не упущу!

– Я стану начальником управления образования района.

Он удивился, а я продолжила:

– Но как им стать, я не знаю. У меня даже ни одной книжки нет. Мне не покупают. Каждый день я хожу к своему дяде Капитану и читаю книги там. Уже все наизусть выучила.

Тут я вспомнила несколько предложений из одной книги из серии про девочку Айшегюль:

– Айшегюль и Джан в такие дождливые дни очень любили играть в настольные игры… – начала я.

Начальник сделал мне знак замолчать, а сам наговорил много всего дедуле:

– Ребенок должен читать. Книги очень важны. Вы что, не покупаете ребенку книги?

Он дал мне пять книг из тех, что у него были в руках, а дедуле объяснил, как пройти в книжный магазин. Я глубоко вздохнула. Вообще-то, если бы я попросила дедулю купить книги, он бы купил, но так просить мне нравилось больше.

По дороге в кофейню дедуля купил для меня еще пять книг. Теперь у меня было целых десять книг, и я почувствовала себя на седьмом небе! Скучно мне уж точно не будет. А еще я избавилась и от Айшегюль, и от своего дяди Капитана. Но книги через неделю закончились. Снова провернуть такой номер я не могла. И чтобы купить новые книги, лучшим вариантом оставалось избавиться от этих. В конце концов, не я одна такой обделенный ребенок. У других деревенских детей тоже книг нет. За последние две недели я не отдала моему дяде Капитану книги про Айшегюль, которые пришли вместе с газетами. Если бы он пришел и спросил и я бы их к тому моменту не продала, то обязательно бы ему вернула…

Перед входом в магазинчик я развернула торговлю. Расстелила мешок, разложила все книги, разрезала коробку и крупными буквами на ней написала: «Книги – питание для души». Но потом испугалась этого слогана. Дети ведь такие разные бывают. Кто-то из них может неправильно понять и потом станет покупать в бакалее только книги, а не продукты. Слоган я изменила, дописав: «Книги – питание для души, но шоколадку все равно купи!» Пусть покупают и книги, и шоколадки. Я не хотела, чтобы продавалось только что-то одно.

Первые две книги я продала. Втридорога… Обычно подержанные книги должны стоить дешевле. Но здесь было необычное место. Пусть идут тогда и в обычном месте берут! Потом пришел дедуля. Тот, который управляет кофейней. Посмотрел на меня искоса, словно говорил:

«Ты ради этого меня опозорила перед начальником управления образования района?»

А вслух сказал:

– С такой головой тяжело тебе будет стать начальником управления образования района!

Только я собралась ему возразить, как пришли мой дедуля-бакалейщик и мой дядя Капитан. Дедуля увидел на мешке две книги про Айшегюль и проворчал:

– Это что, книги Капитана?

Дяде Капитану что, делать, что ли, больше нечего? Зачем он ищет везде свои книги? Постыдился бы!

Только я собиралась им все объяснить, как мой дедуля из кофейни сказал:

– Хорошо же ты ее торговле обучил. Меня она книги эти заставила купить, а у тебя теперь продает.

И тут нервы моего дедули-бакалейщика накалились так, что я с трудом спасла книги из его рук. Продать их я не смогла, но, может, в будущем открою библиотеку. Платную…

За что бы я ни взялась, ничего не получалось. Все мои коммерческие инициативы заканчивались полным фиаско. И каждый раз я оказывалась в совершенно дурацком положении.

Вишневая минералка никого не заинтересовала.

Надписи внутри банок с шоколадной пастой всех только разозлили.

Проект с семечками в кульках закончился, толком даже не начавшись.

На открытки мои никто не смотрел. Даже косо.

Свечи, которые я выставила на продажу под табличкой с подсветкой, потухли от дедулиных взглядов.

А что сделал этот Хаккы, а? Я говорю ему, давай сделаю сервис лучше, а он на меня дедуле жалуется! Неужели никто из этих людей не разбирается в рекламе? Неужели у всех так плохо с чувством юмора?

Есть два человека, которые не понимают в торговле вообще: мой дедуля-бакалейщик и мой дедуля из кофейни! Оба в торговых делах нули, но оба управляют самыми важными деревенскими торговыми точками. Это что за дела?

Я твердо решила, что мне не оставляют иного выбора, кроме как заняться собственным делом. А иначе-то как?

Иду в кофейню. Мою там посуду, открываю и разношу газировку. Затем убираю со столов пустую посуду. Задвигаю стулья. И что получаю взамен?

Оралет!

Иду в бакалею. Целый день там подметаю, раскладываю коробки, обслуживаю покупателей, изучаю долговую книгу, мучаю себя, чтобы выглядеть приветливой… И что получаю взамен?

Шоколадку!

Я поняла, что не смогу больше оставаться в торговых точках, где совсем не уважают мои коммерческие идеи. Лучший вариант – открыть собственное дело! Я села и начала думать. Есть универсальные профессии. А среди них те, которыми я заниматься могла бы, и те, которыми не могла.

Посчитаем: учитель, полицейский, врач – неплохие профессии. Деньги хорошие. Но заниматься ими я не смогу. Очень долго учиться надо. Столько времени у меня нет. Кроме того, мне нужна сезонная работа. Летом я работаю, а зимой хожу в школу. Именно поэтому эти не подходят. Кроме того, в этих профессиях я не смогу использовать свою коммерческую смекалку. Мне ученикам что, конспекты продавать? Или преступникам – наручники? Если стать врачом, то надо выписывать больным столько лекарств, сколько нужно. Только ради прибыли нельзя выписывать на две коробки лекарства больше. Быть врачом я и так пробовала. У меня не получилось, я не смогла. Так что эти профессии отпадают.

Можно, конечно, открыть в деревне другие лавки, где были бы нужные деревенским жителям вещи. Например, кастрюли, все для шитья, какой-нибудь хозяйственный магазин…

Но мой дедуля-бакалейщик все предусмотрел. Для всех этих товаров он отвел определенные полки. Мы бакалея или магазин шитья? Хозяйственный или бакалея? Но он сделал умно: у него есть понемногу всех этих товаров. Составить ему конкуренцию очень сложно.

Покупатели уже привыкли ходить к нему, и я понесу убытки.

Есть в деревне и парикмахер. Две таких лавки не нужно, люди не поймут… И вдруг у меня в голове будто лампочка зажглась… Парикмахерская да, есть, но она для мужчин! Для женщин парикмахерской нет! Некому стричь женщинам волосы! Столько женщин едут за этим в райцентр?! Не надо ехать. Я положу конец их страданиям!

Как только мне в голову пришла эта превосходная идея, я побежала к своей бабуле. Моя бабуля – швея. У нее полным-полно всяких ножниц. Если несколько из них потеряются, никто и не заметит. Одни ножницы я спрятала в саду. Теперь мне нужны были «волосы». Для того чтобы я смогла стать профессионалом.

– Бабуля-я-я! Бабуля-я-я-я!

– Что, дорогая?

– Помнишь, у меня кукла была? Где она? У нее еще волосы длинные.

– А-а-а! Ты что, в куклы играть собралась? Ты же большая девочка уже!

– Хочу в куклы поиграть, бабуль. Чуть-чуть поиграю, а то скучно мне. Найди мне эту куклу!

Если скажу, зачем мне кукла, она мне ее не даст. Пока я ждала бабулю, писала в своей тетради под названием «Некоторые важные темы, на которые нужно обращать внимание при общении со взрослыми» девятый пункт.

Куклу бабуля мне отдала и сильно не спрашивала, зачем она мне. Оказывается, та лежала у нее в шкафу. Я взяла куклу и пошла в сад. Сначала я хорошенько расчесала кукле волосы, потом взялась за ножницы. Отрезала я ей волосы очень, очень коротко. Стрижка получилась как у мальчика. Кривовато, но для первого раза сойдет. И тут приходит бабуля и как закричит: «Ты что сделала?!»

– Кукла моя, что хочу, то и делаю, – смело заявила я.

– Ну и что, что твоя? Ты с ума сошла? Почему ты такая? Разве так играют с куклой? И что нам теперь с волосами этими делать? Посмотри только на это позорище! Где твоя мама? – начала причитать бабуля не останавливаясь.

Бабуля такая. Если начнет задавать вопросы, то не остановится ни на секунду. Ты и отвечать не успеваешь. Лучшим вариантом было просто покинуть это место. Куклу я оставила прямо там, взяла только ножницы и дала из сада деру. Мне вдогонку летели ее вопросы:

– Зачем тебе ножницы? Ты куда пошла? Это что, мои ножницы?

Но поймать она меня не могла. Я уже убежала.

Я пошла к своей подружке Мирай. Мирай – хорошая девочка и очень любит приключения. Она сделана словно специально для меня. Ну, или почти для меня.

– Мирай, у меня есть потрясная идея, – начала я, – но мне нужна твоя помощь.

Она с любопытством на меня посмотрела.

– Могу я тебя подстричь? Я собираюсь открыть парикмахерскую. А тебя возьму к себе подмастерьем. Но сначала нужно тебя подстричь. Чтобы мы выглядели красиво. Это очень важное правило торговли. Твое дело должно отражать тебя самого. Например, посмотри на мясников. Они все толстые, просто огромные. Разве есть на свете худые мясники? Нет! А повара? Все крепкие, как буйки на море. Видела хоть когда-нибудь худющих поваров? Нет! Так вот. Если мы хотим открыть парикмахерскую, у нас должны быть красивые волосы. Садись, буду резать, – поставила точку я.

Она согласилась. Потому что все, что я говорила, было очень логично. Я смочила волосы Мирай водой. А вот куклины волосы смочить водой забыла. Может, потому-то стрижка у нее и не получилась. А то ведь волосы есть, ножницы тоже и парикмахер тоже есть… Почему бы не получиться?

Мокрые волосы я разделила на три части. Я собиралась сделать каскадную стрижку. Сначала я отделила волосы на самой макушке, потом те, которые были в самом низу. И отрезала их.

Сказать по правде, получилось ужасно. Но другое правило торговли гласило: «Не говори плохо о своем товаре или услуге клиенту».

– Так классно получилось, Мирай! Эта стрижка тебе так идет! – начала бурно расхваливать свой труд я.

Но она не поверила. Посмотрела в зеркало и начала рыдать как сумасшедшая.

– Что я теперь скажу ма-а-аме?!

Оф, и чего мы только от этих мам не терпим! У нее волосы просто жуть, а она? Думает не о том, как ей теперь перед подружками появиться, а о том, что маме скажет! Да еще и ревет.

Я решила уйти от Мирай подальше. Пусть поплачет. Поплачет, поплачет и перестанет. Оф, я все больше становлюсь похожа на маму: она точно так же говорит, когда плачу я. Когда папа хочет подойти ко мне и успокоить, мама его останавливает: «Не балуй ее. Поплачет, поплачет и перестанет». Вот и Мирай пусть так сделает. Поплачет, поплачет и перестанет. Мне-то что? У меня дел по горло…

Я села на велосипед и поехала. Надо было уехать как можно дальше. Я ехала, ехала, ехала… Остановилась только у кукурузного поля моей бабули. Там стоял колодец, я набрала из него воды, немного попила. Напротив, у другого поля, стояло огромное грушевое дерево. Это поле было не нашим, оно принадлежало дяде Ведату.

Дядя Ведат не рассердится на меня, если я сорву всего одну грушу. Это что! Он не рассердился, когда я его газету порезала, не рассердится и за грушу.

Я съела одну. Оф-ф, вку-у-усная! Как мед… Потом я съела еще одну. Потом я села под дерево и стала думать. Когда я листала книги своего дяди, увидела там вот что: Ньютон однажды тоже сидел, правда под яблоней, и ему на голову упало яблоко – так он обнаружил, что есть земное притяжение. А я сижу под грушевым деревом, может, и мне на голову тоже что-нибудь упадет и я тоже что-нибудь придумаю… И придумала. Придумала ИДЕЮ ВСЕЙ ЖИЗНИ! Ну все, теперь могу заливать фундамент для своей новой профессии.

Я залезла на дерево и стала собирать груши. Я набрала много-много. Мне повезло. Рядом с колодцем я заприметила пустой мешок. Пошла и забрала этот мешок. Положила в него груши и потащила. Свой велосипед я оставила на кукурузном поле. Я не могла тащить и мешок, и велосипед.

Это было в пятницу. По пятницам в деревне бывало очень оживленно. И самым оживленным местом, конечно, была площадь перед мечетью. Я не могла упустить такой случай. Кое-как приволокла мешок домой. Руки у меня просто отваливались, но ведь все получилось! В саду я взяла огромную корзинку и высыпала в нее груши. В магазинчике взяла немного пакетов. Если бы дедуля это увидел, тут же начал бы ворчать. Я ведь уже рассказывала про то, как серьезно он относится к пакетам. Ладно. Вместе с корзиной и пакетами я отправилась к мечети. Еще я прихватила с собой маленькую табуретку, чтобы самой сидеть. Ох-х! Ну все, я была готова к торговле.

– Груши-и, медовые груши-и-и, сладкие груши-и-и! Покупайте груши-и!

Первым из мечети вышел дядя Джеват. Он взял одну грушу, покрутил ее в руке и спросил:

– Хорошие груши?

– Отличные, – ответила я. – Я ж об этом и кричу уже сколько!

Он взял одну штуку и ушел. Конечно, он собирался попробовать.

Без пробы не надо покупать.

– Ну что, понравились? – спросила я.

– Нет, я не люблю груши, – ответил он.

– Если не любишь, зачем брал тогда? – прокричала я ему вслед.

Потом были дядя Неджати, дядя Кадир, дядя Ахмет, дядя Мехмет, дядя Реджеп, дядя Хасан… Все они по очереди выходили из мечети. Потом все они пробовали груши, но никто их не покупал. Груш у меня становилось все меньше. В конце концов из мечети вышли мои дедули. Вместе. Опасность не приходит одна, как говорится. Они подошли ко мне.

– Что это ты тут делаешь? – спросил дедуля из кофейни.

– Груши продаю. Взвесить тебе килограмм? – спросила я.

Весов у меня еще не было. Но мы же были недалеко от магазинчика. В таких случаях я бы воспользовалась весами из бакалеи. Но дедуля зашел с другого края.

– Где ты груши нашла?

Я должна была сказать правду. Я сказала, что собрала их на поле дяди Ведата.

– А ему не сказала? – спросили они в один голос.

– Не сказала, но это не проблема. Дядя Ведат не будет сердиться, – попыталась оправдаться я, но дедуля тут же начал, как всегда:

– Внучка, ну почему ты такая? И в кого ты такая? Ты что, с гор спустилась?

И тут мой дедуля из кофейни сказал:

– Мы устали от тебя! Надоела!

Я просто окаменела…

У меня в голове крутилось только одно слово: «Надоела…»

Я заревела. Заревела от злости. Корзину с грушами я сильно пнула ногой.

– И я устала! – прокричала я. – Я сама себе надоела!

Я бросила в дедулю пакеты, которые взяла в бакалее для груш, и прокричала:

– На, забирай свои пакеты и делай с ними что хочешь!

Вся в слезах я пошла домой. Бабуля с мамой стояли в дверях.

– Куда ты дела мои ножницы? – спросила бабуля.

Я плачу, а она меня про ножницы свои спрашивает! А мама сказала:

– Ты мне ответишь еще за куклу.

Я плакала. Как же я от себя устала…

И в кого я такая?

Почему я и правда такая?

Я вошла в комнату и заперлась. До самого вечера никто ко мне так и не пришел. Было ясно, что им на меня наплевать. Вечером несколько раз меня звали ужинать. Я не вышла. Новость про груши уже и так дошла до мамы с папой. Если бы я вышла, то они бы меня тоже отругали.

Я плакала, и плакала, и плакала. Я залезла под кровать и там тоже плакала. Потом под кроватью я нашла свою тетрадь. Оказывается, я ее спрятала туда, чтобы никто не увидел. И забыла.

Я села и написала десятый, последний пункт:

А сейчас прощай, дорогая тетрадь.

Мне нельзя терять время, у меня полно дел, мне еще расти и человеком становиться надо…

Я засунула тетрадь обратно под кровать и вышла из комнаты. Я пошла в столовую и послушно села за стол…

То есть сделала именно то, что все взрослые ждут от нас, детей.

Моя работа подмастерьем в бакалее – хоть иногда и прерывалась – длилась в общей сложности ровно двадцать лет. На протяжении двадцати лет каждые летние каникулы я становилась подмастерьем у своего дедули. За это время очень многое поменялось и в магазинчике, и в деревне, и во мне, и в жизни вообще.

Мой дедуля состарился. Теперь он не может читать газету без очков, не может пользоваться весами. Нет теперь и многих продуктов, которые раньше продавались в бакалее. Например, нет жетонов, ведь теперь у всех мобильные телефоны. Нет, например, людей, которые носят белые носки… Нет мороженого в рожках… Не осталось и тех, кто бы продолжал спорить и называть хлорку «Акифовой водой». Чистюля Шюкрие, Лютфие с болью в затылке, Меляхат с ревматизмом, моя прабабушка, сходившая с ума по халве, – все они уже умерли. Умер и мой дорогой дядя Ибрагим. Умер дядя Вехби. Его тоже похоронили в его же саду. Иногда я хожу к нему на могилу и пью там оранжевую газировку. Другой мой дедуля давным-давно продал кофейню. И я так скучаю по оралету, который когда-то мне так надоел…

Кое-кто умный узнал про вишневую минералку и стал ее продавать. А я ведь говорила! Она отлично продается, я ее тоже покупаю. Семечки продаются в упаковках. А я ведь говорила! В магазинах просто с ума все сходят по органическим продуктам. А я ведь говорила… Теперь все устраивают настоящие детские праздники в день рождения. Если бы тогда меня послушали, мы бы сейчас такие богатые были! Мы бы точно открыли второй этаж магазинчика…

Но хорошо, что не послушали. Хорошо, что не открыли второй этаж в нашей бакалее. Иначе дедуля не справился бы…

Месяц назад он мне позвонил. И как только я взяла трубку, сказал:

– Я закрываю магазинчик.

– Как так? Почему? Когда? Что такое? Ты в порядке? – забросала дедулю своими вопросами я. Раньше бы он задал мне эти вопросы.

Оказывается, он устал. Тридцать пять лет он держал бакалейную лавку.

– Хочу уже на пенсию. По утрам мне трудно рано вставать. До ночи не могу держать бакалею открытой. Я устал, очень устал, – объяснил мне дедуля.

– Признай, что без меня тебе не справиться, – ответила я.

Дедуля засмеялся.

– Признаю. Ты уехала, оставила меня одного наедине с этими сумасшедшими покупателями, – согласился дедуля.

Теперь я живу в другом городе. Я выполнила все, о чем писала в десятом пункте в своей тетради. Я выучилась. Много работала. Стать лучше всех в школе у меня не получилось, но в университет я поступила. Стала писательницей. У них у всех рот открылся от удивления!

Те, кто в свое время говорил мне: «Да в кого ты пошла такая?» – сейчас в один голос заявляют: «Ты вся в меня!»

«Ага, – говорю я про себя. – Вылитая ты, конечно! Держи карман шире».

Вы подумали, я обо всем забыла? Нет, не забыла.

Дети никогда ничего не забывают. Даже когда вырастают, не забывают…

Сердце ребенка все прощает, но никогда ничего не забывает!

«Бог даст» – так восклицают мусульмане всего мира, когда говорят о желанном будущем. Здесь и далее примечания переводчика.

Турецкий растворимый напиток со вкусом апельсина, который пьют горячим.

Марашское мороженое делают из молока, сахара, салепа и мастики. Его родиной считается турецкий город Кахраманмараш.

Дэв – великан в тюркской мифологии.

Тавба – молитва о прощении грехов в исламе. Ее произносят, когда хотят попросить прощения за какие-то проступки.

Мавлид – религиозная церемония в исламе.

Известная турецкая актриса.

Так называются священные для мусульман ночи. Всего в году их двенадцать. В это время принято молиться. Считается, что это время очищения от грехов.

Так называют мусульманина, который совершает паломничество (хадж) в Мекку – священный для мусульман город в Саудовской Аравии.

В исламе: вознаграждение от Бога за соблюдение его предписаний и благие дела.

По традиции в Турции по большим праздникам или при встрече младшие целуют руки старшим в знак уважения.

Призыв к молитве у мусульман.

Школы в Турции обычно открываются в середине сентября.

Так в Турции называют тех, кто давным-давно уехал жить и работать в Германию.