События, о которых дальше пойдет речь, произошли давно, более семидесяти лет назад. Многое уже подзабылось, ускользнули из памяти детали, стерлись тонкости всего происходящего в то далекое и смутное время. Но основное осталось, и не могло совсем исчезнуть из воспоминаний. Слишком велики и неоднозначны были сами люди, участвующие в этом трагическом круговороте, не жалевшие ни сил, ни самой жизни, чтобы одержать верх в том смутном, диком аду, где они тогда пребывали. А самое главное – живет в сознании тот главный герой, который все это совершил, и повел за собой плененных и утративших веру в справедливость возмездия соратников, вопреки логике и без малейшей надежды на успех. И победа пришла, несмотря ни на что. Но оказалась она совсем недолгой. Вскоре снова наступить политический мрак, леденящий душу, ждавший тогда и многих неповинных людей с исковерканной судьбой…

Пожалуй, стоит уже открыть имя нашего героя. Тем более что оно совершенно невыдуманное – Романов Михаил Афанасьевич, до войны служивший в Первой Пролетарской дивизии, дислоцировавшейся в Москве и ходившей парадами во время праздников по Красной площади.

Романов часто задумывался над своей судьбой. Какая же она у него все-таки получилась изломанная! Сын небогатого крестьянина, он с детства работал в поле, сеял пшеницу, убирал картошку, ухаживал за домашней птицей. Так и думал на всю жизнь остаться хлеборобом. Но вышло иначе. Отец заставил его после школы поступить на курсы пчеловодов (сам он как раз завел пасеку и думал расширить ее). После учебы сын начал помогать ему и вскоре стал заправским пчеловодом. И тут уж окончательно решил, что это его призвание. Он намечал расширить свое пчелиное хозяйство и создать огромную пасеку, известную во всю их Костромскую губернию.

Но не тут-то было. Началась Первая мировая война. И вскоре Михаила Афанасьевича призвали в армию. А, поскольку был он грамотным, стал рядовой Романов посыльным в штабе 4-го стрелкового Императорской фамилии полка. Участвовал в боях, потом его направили в учебную команду. Окончив ее, стал ефрейтором, командиром пулеметного расчета, с которым и отправился снова на фронт. Отвоевал до начала восемнадцатого года, причем Февральскую революцию встретил с восторгом: надеялся, что уж теперь-то он вскоре сумеет распрощаться с армией и вернуться в родной поселок Варавино к своей любимой пасеке. И снова осечка…

В начале апреля семнадцатого его вызвал командир полка и сказал:

– Ты человек способный, Романов, грамоте разумеешь. Такие люди нам нужны. Направляем тебя в Четвертую Московскую школу прапорщиков.

Михаил было заикнулся о своем желании стать пчеловодом. Но куда там! Полковник посмотрел на него осуждающе и, сморщившись, возмущенно мотнул головой.

– Как ты не понимаешь, ефрейтор, что демократической революции необходимы способные, умные кадры? А в сельском хозяйстве могут трудится простые деревенские работяги, ничего не смыслящие в политике.

Так Романов стал прапорщиком и получил назначение младшим офицером в соседний полк. Октябрьскую революцию встретил у себя на родине, приехав как раз в отпуск.

Большевики тотчас призвали его в свои ряды. С их лозунгами он был вполне согласен и считал, что пора нашему народу обрести свободу и самому руководить страной. Михаила Афанасьевича прикомандировали к управлению Варнавинского уездного начальника, в местном военкомате определили заведующим учетно-мобилизационного отдела. Пробыл Михаил там недолго: через несколько месяцев его, как опытного участника войны, послали на Южный фронт.

В 16-й армии Романов стал командиром роты 232-го стрелкового полка. Принял участие в боях с войсками Деникина. Был тяжело ранен и попал в Тамбовский госпиталь. А выздоровев, опять оказался в самом пекле Гражданской войны. Но на сей раз участвовал в боях с бандами Махно в Воронежской губернии.

Когда наступил наконец мир, перед Романовым встала дилемма: вернуться в родное село и снова заняться пчеловодством, или остаться в армии, где ему предложили должность командира батальона. Михаил Афанасьевич выбрал последнее: привык он за эти годы к армии, сросся с нею. Расставаться уже не хотелось.

Так началась служба Романова в мирное время. Помотало его по стране немало. Где только не был Михаил Афанасьевич: в Средней Азии и Сибири, на Дальнем Востоке и в Заполярье… Возглавлял снова батальон, был начальником штаба полка, а затем и его командиром. В 1939 году неожиданно был переведен в Москву в Пролетарскую дивизию. Тут-то и начались его злоключения, только на сей раз исключительно морального характера…

Неожиданно при родах умерла любимая жена. Это был страшный удар. Он-то думал прожить с нею всю жизнь, считая свой семейный тыл обеспеченным. А тут – на тебе!.. Снова остался один – гол как сокол. Вдобавок на руках крохотуля-дочка, ее надо поить, кормить, воспитывать…

Пришлось срочно подыскивать няню и менять свой распорядок дня: больше бывать дома возле Катюшки, отрываясь от многочисленных служебных дел, вызывая тем самым косые взгляды начальства. Потому, наверное, и замедлилось продвижение Михаила Афанасьевича по службе: долго ждал он назначения командиром полка, потом начальником штаба дивизии…

Большие неприятности доставил Романову и неприятный инцидент с двумя молодыми командирами, случившийся как раз под новый тысяча девятьсот сорок первый год.

Командир одной из рот капитан Сергеев и его заместитель старший лейтенант Курок пошли как-то вечерком поужинать в ресторан «Славутич», расположенный на окраине Москвы, неподалеку от их части. И надо ж было такому случиться, что как раз в это время там отмечали день рождения жены начальника штаба их батальона ее подруги. Компания была небольшая и чисто женская. Друзья расположились за столиком неподалеку от нее, заказали ужин и молча наблюдали, как веселятся знакомые девчата. Все шло хорошо, пока к тем не стали приставать молодые пижоны, кутившие за столиком чуть в сторонке. Вначале они пытались пригласить молодых и очень симпатичных женщин на танцы, подходили по одиночке. Те, конечно, наотрез отказали незнакомцам. Тогда подгулявшие молодцы начали набиваться к ним за стол, предлагая шикарную выпивку и закуску. Когда Сергеев и Курок увидели, что притязания нахальных юнцов-жеребцов начинают переходить границы, решили ввязаться и отогнать пьяниц от жен коллег по полку. Встали, подошли к ним и резко приказали:

– А ну, отхлыньте, пижоны, от дам!

– Не то, что будет? – с ухмылкой спросил молодец в дорогом костюме, дымя папиросой, торчавшей у него во рту.

– Вышибут вас отсюда! – рявкнул Сергеев.

Подскочил официант, а за ним и швейцар. Пижоны поняли, что им несдобровать, и примолкли. Офицеры отошли от них и посоветовали дамам закругляться, чтобы не нарваться на какую-нибудь неприятность. Те согласились и через несколько минут покинули «Славутич».

Ротный и его заместитель, посидев еще немного, закончили ужин и расплатились с официантом. Ничего не подозревая, вышли из ресторана и свернули в ближайшую улицу. Там-то их и поджидали вооружённые палками пижоны, решившие отомстить за испорченное веселье. Их было шестеро, но отступать было некуда, да и не в правилах краскомов не принимать боя, навязываемого нахальным противником. Они прислонились к стене ближайшего дома, чтобы прикрыть спины, и встретили налетевших молодцов жесткими ударами. Конечно, им тоже досталось: Сергееву повредили плечо, а Курку свернули скулу. Но зато нападавшие получили по полной: троих со сломанными руками и ребрами увезла «скорая», остальные позорно разбежались.

И все было бы ничего, позабылось, – мало ли случается уличных драк, – не случись непредвиденного. Один из попавших в больницу с тремя сломанными ребрами шалопай оказался сынком какой-то важной особы. На другой же день районная прокуратура завело уголовное дело на краскомов, «жестоко избивших ни в чем не повинных молодых людей с помощью боевых приемов, запрещенных к применению в гражданских условиях». Сергеева и Курка вызвали в следственное управление и предъявили обвинение. Поступило распоряжение посадить их, пока идет следствие, на гауптвахту.

Романов, ознакомившись со случившимся, отправился в прокуратуру и попытался доказать невиновность своих ребят. Но куда там… Его и слушать не захотели. Виноваты – и все! Михаил Афанасьевич попробовал сунуться с этим делом в московскую гарнизонную комендатуру, но и там никакой поддержки не получил. Побывал в штабе округа – тоже бесполезно…

Ребят было страшно жалко. Упекут же в тюрьму ни за что ни про что!.. И тогда он решился пойти к Берии. Может, хоть он поможет. У него ж такой авторитет! А они были хорошо знакомы: вместе нередко сидели в Кремле за праздничными столами.

Лаврентий Павлович выслушал Романова довольно скептически. Поморщился, сказал, что это, конечно, не его епархия, лезть туда не хочется, но уж ладно: постарается разобраться…

Еще через пару дней Романова вызвали в прокуратуру. Берия был уже там. Пригласили следователей, других работников, имевших дело с этим случаем. Они в один голос обвинили во всем офицеров. Лаврентий Павлович выслушал их молча, потом внезапно спросил:

– И сколько ж было тех «невинно пострадавших»? Ага, шестеро… А краскомов? Неужели только двое? Какое прекрасное соотношение!.. Умеют, значит, военные защищать себя, бить врага. Их же награждать надо… – Он помолчал и уже сурово добавил: – Немедленно прекратить всю эту тухлую возню! И чтоб я больше таких вещей от вас не слышал.

Так и закончилась эта история, изрядно потрепавшая Романову нервы.

В эту проклятую ночь Романову так и не удалось заснуть. Внезапно заболела дочь. Часам к двенадцати температура у нее подскочила до тридцати девяти градусов. Девочка хрипела и кашляла. Он не знал, что и делать. Вызвал «скорую», но она явилась лишь под утро. Врач, осмотревший Катюшку, заявил, что у девочки наверняка воспаление легких и ее необходимо срочно везти в больницу, да и там первое время нельзя оставлять без присмотра. Но кто бы это мог сделать, было непонятно. У Романова в тот день начинались учения, и дивизия не могла остаться без него. А вызвать няню не представлялось возможным: она как раз отпросилась на пару дней поехать к старой подруге, с которой не виделась много лет. Вот когда Михаил Афанасьевич остро пожалел, что не обзавелся новой женой. Была бы дочь хоть с какой-то мамой, ну, пусть с мачехой…

Первый раз он женился на своей землячке, бегавшей с ним в одном дворе и учившейся вместе в школе. Михаил Афанасьевич с детства относился к ней с нежностью и не представлял себе иной жены. Она тоже любила его. И вопрос о совместном житье-бытье был решен заблаговременно… После ее смерти он и внимания никакого не обращал на женщин. Считал, что семейная обуза ему вовсе ни к чему. Однако во время болезни дочери пришлось об этом серьезно задуматься. Тогда Романов нашел все-таки выход: помогла немолодая соседка, всегда тепло относившаяся к нему. Она и отправилась с Катюшкой в больницу, побыла там с ней.

Задумавшись о создании новой семьи, Романов стал внимательнее присматриваться к окружавшим его женщинам. Вскоре внимание его привлекла начальница «Военторга» Юлия Борисовна Виноградова. Высокая, симпатичная и стройная женщина уже не была юной девой, но все-таки годиков на пять помоложе Михаила Афанасьевича…

Он пригласил ее в ресторан поужинать, заговорил об одинокой жизни… Поскольку обходных путей Романов терпеть не мог, то сразу изложил суть. Юлия Борисовна всё быстро поняла, сказала, что тоже считает его подходящим для нее мужчиной и знает о его сложных жизненных обстоятельствах…

Через пару месяцев они поженились. Хозяйкой она оказалась хорошей, женщиной ласковой и любящей. Одно было плохо. Прожив несколько лет вдвоем, они, как ни старались, не смогли «сделать» ребенка, что обоих страшно огорчало. Он очень мечтал о сыне – наследнике славного рода истинных россиян Романовых, сложившегося пару веков назад. Уж Михаил Афанасьевич как-нибудь воспитал бы из него стоящего мужика…

Сталин был абсолютно прав: Романов с первого для войны рвался на фронт. Он не мог понять, почему их прекрасно укомплектованную и хорошо обученную дивизию держат в тылу. Бросают же в бой нередко только что сформированные части, солдаты которых и стрелять-то как следует не умеют. А тут до него после разговора с Верховным дошло: надо же в самом деле иметь надежные резервы! Немцы рвутся к Москве. И кто-то же должен стать у них на пути надежным заслоном. Понял Михаил Афанасьевич неожиданно и другое: Сталин не просто «прошляпил» подготовку Гитлера к нападению на Советский Союз, он просто был человеком слова. И уж если что-то обещал, то выполнял во что бы то ни стало. По-видимому, и главу германского государства считал таким же. Судил по себе. Тот же его клятвенно заверил, что в ближайшие года нападения не будет. Специально человека в Москву для этого присылал. Романов слышал о недавнем секретном прилете самолета из Берлина. По всей видимости, это и был посланец фюрера…

После неожиданной встрече с Верховным, оставившей в душе какой-то будоражащий след, Романова порадовала еще одна весть. Кто-то из командиров охраны Кремля сказал ему по секрету что приказом Главкома снят с должности начальника Генерального штаба Георгий Константинович Жуков. Дело в том, что при подготовке к парадам на Красной площади Михаил Афанасьевич нередко сталкивался с генералом армии и даже несколько раз вступал с ним в спор. Тот был въедлив и высокомерен. То, что он говорил, должно было считаться законом, даже если порол чепуху. Романову и прежде некоторые комдивы говорили, что Жуков амбициозен и въедлив, придирается по пустякам, заставляет все делать так, как он велит. В это, правда, плохо верилось. Но тут он на собственном опыте убедился в правоте товарищей. Жуков ему даже однажды сердито, с явным осуждением сказал: «Ох и непослушен же ты, Романов, с дисциплинкой явно не в ладах. Смотри, когда-нибудь у тебя на сей счет будут большущие неприятности. Залетишь!»

Эти слова запомнились Михаилу Афанасьевичу, тем более что впоследствии они оказались пророческими… Запомнилась и еще одна встреча в тот же день, уже в штабе гарнизона. Он шел по коридору, когда из одной боковых дверей вынырнул высокий стройный генерал. Романов сразу же узнал Рокоссовского.

Они были знакомы давно, еще с Гражданской войны. Константин Константинович командовал тогда кавалерийским эскадроном, в котором Романов начинал свою службу на фронте. Потом их пути надолго разошлись. Встречались иногда, мельком. А в тридцать седьмом году Романова потрясла весть о том, что Рокоссовский арестован как враг народа. Говорили, что он работал на иностранную разведку…

Михаил Афанасьевич, хорошо зная Костю, никак не мог поверить этому. Да, в двадцать девятом году тот был за границей, воевал в Китае, и воевал, говорят, неплохо. Но чтобы он изменил Родине?.. Нет, не могло быть того! Романов был убежден, что Рокоссовского оклеветали, что полностью и подтвердилось в сороковом году. Константин Константиновича не только выпустили из тюрьмы, сняв все обвинения, но и восстановили в звании и в партии. И это, как понимал Романов, сделал Сталин. Тысячи военных были тогда реабилитированы. И тут без указания Вождя никак не могло обойтись…

Увидев его в коридоре штаба, Рокоссовский заулыбался, большие темные глаза его стали какими-то ласковыми и даже немного озорными.

– Рад тебя видеть, Михаил Афанасьевич! – быстро подойдя, сказал он, обнимая Романова. – Давненько мы не встречались.

– А меня бы и не пустили туда, где ты был, дорогой, – шутливо ответил Романов. – Счастлив видеть тебя целым и невредимым. Могли бы и кости поломать, как некоторым…

– Да уж, – нахмурился Рокоссовский, – там всякое бывало… Ты прав. На себе испытал при допросах. Тяжкие обвинения предъявляли.

– А как же их могли снять?

– Одному богу известно.

– Но бог-то у нас один…

– Вот ему и следует поклониться.

Они поняли друг друга. Оба улыбнулись.

– А я, зная тебя, никогда в эту чепуху не верил, – пожал плечами Романов.

– Вот за то спасибо, дружище! – проникновенно сказал Рокоссовский.

– Иначе и быть не могло. Ведь мы с тобой вместе в окопах спали и беляков били в Гражданскую!

Пройдя по коридору штаба, они вышли на улицу. День стоял солнечный, жаркий и тихий, словно и не было никакой войны. Но Романов сердцем чувствовал, что сие безмолвие опасно и в любой момент может взорваться воем сирен, оповещающем о налете вражеской авиации.

– Ты куда направляешься? – спросил он у старого друга.

– Как и все – на передовую. Командиром бригады Резервного фронта.

– А меня пока туда не пускают, – с огорчением протянул Романов.

– Не горюй. Придет и твой черед. Все там будем. Обстановочка хреновая. Немец прет напропалую.

– Полагаешь, не остановим?

– Ну что ты! Наших не знаешь?.. Долго запрягаем, зато резво скачем. Будет и на нашей улице праздник! Только, пожалуй, не очень скоро…

На том они и расстались. Но предсказание старого друга запомнилось Михаилу Афанасьевичу навсегда, тем более что оно, в конце концов, оказалось вещим…

Осень наступала медленно. Тепло лишь изредка прерывалось небольшими похолоданиями. Но листья на деревьях пожухли быстро и печально опадали с веток, словно плача по тем погибшим, которые ежедневно тысячами клали свои головы на фронте. Потом пошли дожди, тоже плакучие и долгие. Сразу подули сильные ветры, разгоняющие пожары домов от немецких бомбежек. В Москве таких было немало. Несмотря на сильную противовоздушную оборону, гитлеровские самолеты нередко прорывались к столице и нещадно уничтожали жилые кварталы. Потом сразу ударили холода, да такие сильные, что без теплой одежды на улицу не выйдешь, хотя стоял всего сентябрь месяц.

Романов уже устал проситься на фронт. Он готов был даже в одиночку рвануть туда, возглавить хотя бы роту. Но случилось нечто совсем неожиданное. Его внезапно вызвали в штаб и сказали: «Сдавай дивизию. Назначен новый командир». Михаил Афанасьевич был крайне удивлен За все время пребывания в Москве он не имел ни одного нарекания по службе, только благодарности и награды. Полки были прекрасно обучены, хорошо вооружены, смогли бы под его командованием хорошо противостоять немцам, показать себя в бою. С чего же вдруг такая немилость? Вопрос этот вырвался у него случайно. Кадровик, беседовавший с ним, посмотрел снисходительно и укоризненно заметил: «Экий ты, Романов, скорый на отрицательные эмоции… Может, просто хотят использовать твои руководящие способности. Ты направляешься в Тулу для формирования новой дивизии. Ясно?»

К новому месту службы пришлось ехать одному: жена с дочкой остались в Москве. Катюшке нужно было ходить в школу, а Юлию Борисовну не отпускали с работы. Она по-прежнему руководила «Военторгом», только рангом повыше – гарнизонным, и целыми днями пропадала на службе. Они виделись лишь поздним вечером, да и то не всегда. Жена моталась по частям, расквартированным в столице, обеспечивая их необходимым провиантом. Магазины заметно опустели, а семьи военнослужащих надо было кормить. Вот она этим и занималась.

Немцы явно приближались к позициям дивизии. Отчетливо слышан был уже грохот канонады. Романов дал команду войскам быть в готовности номер один. Резервный фронт, куда они входили, вот-вот должен был вступить в сражение. И тут на их КП неожиданно появился его командующий, генерал армии Георгий Константинович Жуков.

Они с Романовым, как уже упоминалось, были знакомы давно: неоднократно встречались при подготовках к парадам, на совещаниях в Кремле, общались на войсковых учениях. И что характерно, мнения их нередко расходились. Каждый отстаивал свою точку зрения. Романову, как младшему по званию и должности, приходилось невольно отступать, хотя в душе он никогда не признавал себя неправым.

Жуков, по мнению многих, был жесток, суров и самонадеян, не терпел, когда ему противоречили. А такие иногда находились и неизменно за свое непослушание, даже незначительное, строго наказывались. Конфликтов в таких случаях было невозможно избежать. Так случилось и на сей раз.

– Ну, как ты тут, Романов, успел развернуть свои войска? Не проколбасил? – строго спросил Жуков

– Нет, товарищ генерал армии, все сделали своевременно. Вот посмотрите, – Михаил Афанасьевич протянул ему карту с нанесенной на нее боевой обстановкой.

Жуков взял карту и, прищурившись, стал рассматривать ее. Лицо его все больше мрачнело.

– Это что ж такое получается, Романов? – произнес он наконец зловеще. – Как ты расположил полки? Горбыли какие-то, а не боевые порядки! Что ты наделал?

– Оборона построена глубоко эшелонированной, товарищ командующий, – вытянулся Романов. – Немцы же бьют клиньями, наступают вдоль дорог.

– А ты что, боевого устава нашего не знаешь?! – взорвался Жуков. – Как тебя учили? Противнику нужно противопоставлять прочную линейную оборону, как крепость. Чтобы он на нее напоролся и сразу завяз!

– Но обстановка-то диктует иное! – не выдержал Романов. Положение на их фронте была уж больно напряженным, и он чувствовал, что поступает правильно. – Опыт предыдущих боев надо учитывать! Повторяю: фашисты прут клиньями! Бить их надо с боков!

Жуков поглядел на него с неприязнью и жестко отчеканил:

– Ты вот что, Романов, своей тактики тут не придумывай, мать твою!.. Действуй по уставу! Немедленно перестрой боевой порядок. И задержи немца во что бы то ни стало! Это приказ!

Михаилу Афанасьевичу ничего не оставалось делать, как подчиниться, хотя сделал он это с тяжелым сердцем. Зная уже немецкую тактику наступления, Романов и строил свой боевой порядок в соответствии с ней. Именно глубокоэшелонированная с большими зигзагами вдоль дорог оборона могла нанести противнику наибольший урон, в этом он был абсолютно уверен. Но против приказа командующего не попрешь. Пускай тот явно действовал по старинке, как было принято до войны, но что поделаешь? Надо подчиняться… И все же, кое в чем Романов сохранил прежний порядок, оставил все так, как придумал ранее. Это касалось прежде всего артиллерии. Большинство ее он выстроил вдоль магистрали, проходящей через расположение дивизии с запада на восток к Москве. Батареи были расположены «лесенкой» вдоль дороги, что потом уже в бою и сказалось самым положительным образом.

В тот день была у Михаила Афанасьевича и еще одна встреча. Объезжая полки, он на дороге чуть не столкнулся с набольшим вертким газиком, вынырнувшим неожиданно возле одного из боковых поворотов. Хорошо ещё, что водитель сумел затормозить и остановить машину буквально в трех метра от него. Романов выскочил из вездехода, чтобы выругать неосторожного, если не сказать нахального водителя, прущего незнамо куда. Но из газика неожиданно выбрался старый знакомый еще по прежней службе – Андрей Андреевич Власов – высокий, грузный, плечистый мужик в неизменных своих роговых очках. Он тоже узнал Романова и обнял его. На Власове был серый полушубок с новенькими знаками различия генерал-лейтенанта. Романов знал его на чин ниже и сразу поздравил с присвоением высокого звания. Как выяснилось, Власов только что получил его за успешное наступление его армии в районе Красной Поляны, где была разгромлена большая танковая группировка немецких войск, наступавших на Москву, и освобождены Светлогорск и Волоколамск. За этот подвиг Сталин лично вручил Власову еще и орден Ленина.

– Куда направляешься, Андрей Андреевич? – поинтересовался Романов.

– К новому месту службы, – улыбнулся Власов. Лицо его стало менее суровым и почти добродушным (обычно он всегда держался строго и официально). – Назначен заместителем командующего Волховским фронтом. А ты что тут делаешь, Михаил Афанасьевич?

– Да вот, сформировал новую дивизию, еле успел, а ее тотчас же отправили на передовую.

Власов нахмурился. Густые черные брови его резко сошлось над переносицей, губы сердито поджались.

– Это у нас умеют… Но надо держаться! Позади Москва!

На том они и расстались, пожелав друг другу удачи. Романов и представить себе не мог, при каких обстоятельствах они встретятся в следующий раз…

Немецкое наступление началось уже когда совсем рассвело. Как и предполагал Романов, основной удар наносился вдоль главной магистрали: лавина танков устремилась по дороге, рассчитывая смести все на своем пути. Но там были лишь легкие заслоны, которые быстро отошли, понеся незначительные потери. Бронемашинам позволили вклиниться на несколько километров в глубь обороны, и только тогда открыли огонь батареи, стоявшие замаскированными вдоль шоссе.

Лавина снарядов обрушилась на вражеские танки. Некоторые сразу загорелись, кое-какие по инерции продолжали продвигаться вперед, но их встречал не только огонь орудий, а и противотанковые гранаты и «коктейли Молотова», вылетающие из глубоких окопов, скрытно вырытых вдоль магистрали. Вскоре подбитыми оказались пятнадцать машин. Видя это, остальные в конце концов повернули обратно. Тем более что сопровождавшая их пехота была отсечена жестким пулеметным огнем и залегла вскоре после начала наступления. Атака немцев захлебнулась.

Романов был удовлетворен. Все получилось именно так, как он задумал.

Немцы отошли. Наступило затишье. День склонялся к закату, до темноты оставалось всего пару часов. А ночью фашисты наступали редко, они предпочитали действовать в светлое время. Романов уже знал об этом. Значит, наступала передышка. И нужно было ею воспользоваться. Очевидно, о том же подумал и начальник штаба дивизии полковник Иван Иванович Сергеев, подошедший к Романову на КП.

– Ну что, командир, перетасовывать карты будем или нет? – спросил он хриплым голосом и закашлялся. Невысокая, узкоплечая фигура его судорожно дернулась. На худом продолговатом лице появилось какое-то мучительно-болезненное выражение.

Михаил Афанасьевич еще утром заметил, что его начальник штаба явно простужен, но тогда как-то не придал этому значения. А сейчас вдруг понял, что напрасно: на впалых щеках Сергеева играл болезненный румянец, а высокий бугристый лоб покрыли капельки плота. Температура у него была явно сильно повышена.

– Ты лекарство хоть принял? – сразу поинтересовался Романов. – А то еще в лазарет угодишь. Только этого нам не хватает.

– А-а, пройдет, – махнул рукой Сергеев, – не до того! Лечиться после войны будем. Ты лучше скажи мне, Михаил Афанасьевич, как считаешь: полезут немцы еще раз в том же направлении или изберут другое? От этого все зависит.

Романов задумался. Вопрос действительно был не из простых, от ответа на него многое зависело. Главное: где сосредотачивать силы для отражения новых атак? А то, что они вскоре последуют, ни малейшего сомнения не было. Гитлеровцы остервенело рвались к Москве.

– Полагаю, что они снова выберут центральное направление. Главное, что тут есть где развернуться их танкам, – после паузы раздумчиво сказал Романов.

– А что, если атака начнется в другом месте? – прищурился Сергеев. – И мы не сможем быстро перебросить туда резервы?

– Вряд ли… Насколько я уловил, немцы привыкли к шаблону.

– Смотри, командир, тебе виднее… Но я бы подумал и о других вариантах.

Однако Романов остался при своем мнении. Он был убежден, что противник останется верен себе и ничего в своей тактике не изменит. Как оказалось в ближайшем будущем, Михаил Афанасьевич жестоко ошибался, что и привело к самым трагическим последствиям…

Между тем стало смеркаться, и Сергеев предложил попить чайку «с хорошей закуской». Оба с утра практически ничего не ели – не до того было.

Адъютант принес разогретую кашу с сосисками, и они сели за стол. Романов заставил начштаба, несмотря на все его протесты, принять лекарство от простуды, пригрозив полковнику иначе немедленно отправит его в медсанбат.

За едой постепенно разговорились. Михаил Афанасьевич был в общем-то знаком с биографией своего начштаба, но не очень подробно. А тут вдруг узнал о нем интересные детали. Оказывается, тот, будучи еще совсем молодым красноармейцем, в двадцать первом году участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, а чуть позже, уже отделенным командиром, – в разгроме Тамбовского восстания. Оба этих эпизода, связанные с Тухачевским, Романова интересовали давно. Он пытался даже кое-что почитать о них подробнее, но все документы были строго засекречены. Все, что касалось расстрелянного маршала и военного заговора против Сталина в тридцатых годах, являлось страшной тайной. Кое-кто даже утверждал, что никакого заговора вовсе не существовало, но Михаил Афанасьевич был уверен, что государственный переворот готовился, и лишь своевременное его раскрытие Сталиным спасло страну от кровавого конфликта, неизвестно чем бы кончившегося. Ведь заговорщики были связаны с гитлеровской разведкой, они хотели задушить те свободы, которые были прописаны в сталинской Конституции тридцать шестого года, объявляющей верховной властью в стране Советы рабочих и крестьянских депутатов, а не партию. Многие могли лишиться своих уютных кресел…

Тем не менее в этой зловещей истории было много «темных пятен», весьма интересовавших Романова. И личность руководителя заговора была среди них далеко не последней. Вот почему воспоминания начальника штаба о его участии в подавлении двух контрреволюционных мятежей особенно заинтересовали Михаила Афанасьевича. Он попросил Сергеева рассказать ему об этом подробнее.

– А что об этом толковать? – хмуро отмахнулся полковник. – Кровавые были побоища… Вспоминать тошно. И забыть не могу такое. Так и встает перед глазами, аж дрожь берет.

– Неужто так страшно было?

– Хуже некуда! Мало того, что там в балтийских моряков нещадно палили изо всех орудий и пулеметов, уничтожая сотнями, так после взятия крепости Тухачевский приказал расстрелять две с лишним тысячи человек. А еще по его прикажу поставили к стенке каждого пятого солдата одного из Ораниенбаумских полков, отказавшегося выступать против мятежников…

Сергеев замолчал и некоторое время сидел молча, твердо сжав губы. Серые глаза его возбужденно поблескивали, а кулаки были крепко сжаты. Видно, полковник и в самом деле не мог избавиться о кровавых видений прошлого.

– На Тамбовщине было еще хуже, – поморщившись, сказал он тихо.

– Это почему же? – не выдержав, спросил Романов.

– Так там же простые крестьяне были. А Тухаческий распорядился применить против них на только простое оружие, а и химическое. Представляешь?.. Более двухсот тысяч народу погибло…

Их разговор был прерван сильным артиллерийским залпом. Немцы начали обстрел позиций дивизии.

В эту ночь спать им практически не пришлось. Фашисты чуть ли не до рассвета вели методический огонь, практически не прекращая его. Обычно в темное время они этого не делали…

Романов спрашивал себя: почему? Ответить не мог. Лишь позже он понял, что противник изматывал их, готовясь к масштабному наступлению. А вот с определением времени и места его начала, Михаил Афанасьевич тоже ошибся, за что им и пришлось жестоко расплачиваться…

Первые недели плена оказались страшно тягучими. Время будто остановилось. И все они оглохли. Никаких известий в тюрьму извне не попадало. Оставалось только гадать: как там на фронте? Кто побеждает? Вопрос о взятии Москвы не вставал. Все заключенные в душе верили, что столицу конечно же удалось отстоять. А вот как обстоит дело на других участках фронта, мнения расходились. Одни считали, что немцев повсюду остановили; другие, наоборот, полагали, что враг продолжает продвигаться в глубину Советской страны: сил у него предостаточно. Сумел же он захватить такую большую территорию за первые месяцы войны.

Вначале пленных гестаповцы не трогали. Давали, наверное, привыкнуть к пониманию своего бедственного положения, из которого нет, дескать, выхода. Потом стали вызывать на беседу по одному, предлагать сотрудничество. Ничего другого, мол, вам не остается… Но на это согласился лишь один. Это был плюгавенький замкомдива с Ленинградского фронта. Все остальные сразу окрестили его предателем, подлежащим расстрелу. Впрочем, больше его они и не видели…

Романов был согласен с мнением товарищей, но тут же подумал: «А мы, собственно, кто? Раз сдались в плен, неважно, в каком состоянии, – это никого не интересует, – разве не считаемся теперь изменниками, которых нужно немедленно отдавать под трибунал?.. Это железный воинский закон, соблюдавшийся с первого дня войны. И это, в сущности, правильно…»

Правда, у Михаила Афанасьевича давно уже появилось сомнение: нужна ли такая жесткость, напоминающая жестокость? Люди нередко попадали в плен случайно, в силу каких-то чрезвычайных обстоятельствах, никак не связанных с трусостью. Его пример, да и всех других, сидевших с ним в Берлинской тюрьме, – яркое тому подтверждение. Они же не подняли рук, перед лицом смертельной опасности сражались до последнего. За что же их казнить? Могут же еще когда-нибудь и пригодиться. Патриотами-то своей Родины они быть не перестали…

Через месяц с небольшим пленных стали выгонять на работы. Таскали тяжелые мешки и ящики на складах. Рыли какие-то котлованы под строящиеся военные объекты. Кормили не то чтобы хорошо (в основном кашами и вареными овощами), но голода никто не испытывал, хотя в рационе не было ни мяса, ни рыбы, ни масла. Просто в теле от недостатка калорий чувствовалась какая-то слабость, и таскать тяжести становилось все труднее.

Однажды поздно вечером Романова, который уже ложился спать, неожиданно вызвали из камеры. Он удивился. Для допроса вроде совсем неподходящее время. Дело в том, что немцы во всем любили пунктуальность. Тогда зачем он нужен?

Каково же было изумление Михаила Афанасьевича, когда в кабинете начальника тюрьмы его встретил генерал Власов. Вот уж не думал не гадал Романов о таком свидании…

Андрей Андреевич сильно похудел с лица – морщины разрезали щеки, но оставался все таким же высоким и тучным. Под глазами его залегла глубокая чернота, а тонкие губы были сухими и потрескавшимися. На нем был новый серый мундир без каких-либо знаков различия и наград. Большие роговые очки, как всегда, поблескивали строго и внушительно.

Романов уже знал о том, что Власов тоже попал в плен. Об этом ему рассказал Сергеев, всегда знавший последние новости. Он сообщил при этом очень интересную деталь. Когда 3-я ударная армия, которой командовал Власов, была окружена и почти полностью погибла, не имея ни боеприпасов, ни продуктов питания, Сталин прислал за командующим самолет, чтобы ввезти его в Москву. Тот отказался лететь, заявив: «Не могу бросить своих погибающих солдат! Совесть не позволяет… Как потом людям в глаза буду смотреть!..» Этот благородный поступок генерала (а Михаил Афанасьевич, зная Власова, не сомневался в том, что так оно и было) восхитил Романова: он, попав в такой жуткий переплет, поступил бы точно так же.

Они обнялось, как старые друзья, попавшие в критическую ситуацию. Оба это прекрасно понимали. Вот только нынешнее положение у них, как выяснилось, было разным…

– Как ты тут бедуешь? – участливо спросил Власов, усаживая старого сослуживца на стул напротив. – Не скис еще совсем?

– Да нет, вроде держусь пока. Как говорится, есть еще порох в пороховницах. Но положение, конечно, ужасное.

– И выхода не видишь?.. А он ведь есть! Нужно бороться, пересмотрев, конечно, кое-какие свои взгляды.

Романов понял, куда клонит собеседник: до него уже донеслись слухи, что Власов служит немцам. Вначале Михаил Афанасьевич не поверил этому. Но, когда увидел старого знакомца в кабинете начальника тюрьмы, понял, что вести о его отступничестве обоснованны… Власов сразу стал ему чужим.

Тот уловил, видно, резкую перемену в настроении Романова и сказал примирительно:

– А ты, Михаил Афанасьевич, не торопись с выводами-то. Поспешишь – людей насмешишь. Так, кажется, знаменитая русская поговорка гласит? Вот послушай, я тебе только некоторые факты изложу… Да ты их и сам прекрасно знаешь… Был голодомор в России в двадцать первом-двадцать втором годах? Был. Он же уйму народа унес… А в двадцать третьем-двадцать четвертом? Опять голод!.. Сколько на сей раз людей было загублено?.. Ты ахнешь! Семь миллионов только в Поволжье!.. А репрессии тридцать седьмого года?.. На твоих же глазах проходили. Самых лучших, опытнейших командиров расстреляли. Потому и войну встретили без опытных руководящих военных кадров. Позорно отступали и снова обрекали народ на убой. Сотни тысяч солдат зазря положили. И кто все это делал?.. Большевики! Они ведь всем распоряжались и губили людей, чтобы утвердится у власти. Ну, разве я не прав?

Монолог был страстный и по сути своей потрясающий. Кажется, даже возразить нечего: против фактов ведь не попрешь! И Романов в душе не мог не признавать этого. Восстало в нем другое… А разве не их коммунистическая партия, несмотря на все огромные потери, сохранила страну, победоносно провела сквозь кровавое горнило Гражданской войны и страшные лишения и, на страх врагам, сделала Советский Союз могучей мировой державой? Разве советские люди не стали в последние годы жить «весело и дружно», как поется в какой-то песне? А кто стоял во главе всех этих свершений?.. Сталин! Да, были у него загибы и ошибки (кто ж не ошибается?), но в основном он победил! Вывел народ к счастливой жизни!

Все эти доводы он после паузы горячо высказал Власову. Тот выслушал его хмуро, угрюмо покачал головой. Помолчал и грустью сказал:

– Да… Не сойдемся мы с тобой, Романов, во мнениях. Мыслишь однобоко. Но чувствую, – не переубедить! А я-то рассчитывал на твою поддержку. Очень ты мне был бы нужен… Я создаю русскую освободительную армию. Но не для войны со своим народом. Мы будем строить новую демократическую Россию, где люди станут жить свободно, счастливо, без каких-либо притеснений и репрессий. И ты мог бы стать моим самым ближайшим помощником в этом справедливом, благородном деле…

Ну что ему мог ответить Михаил Афанасьевич? Быть помощником в создании военной силы, помогающей нацистам воевать против его Родины! Да, какой же честный человек согласится на столь гнусное предложение?

Но он не стал говорить так резко. Понимал, что чувствует Власов, на глазах которого руководимая им армия была уничтожена немцами. Могли же в конце концов оказать ей так необходимую поддержку, ну, хоть какую-то…

Невольно вспомнил свою разгромленную дивизию. Ведь построй они оборону так, как он задумывал, выдержали бы, возможно, еще ни один танковый удар. Особенно, если б им добавили боеприпасов и несколько артиллерийских батарей…

Но что об этом толковать после случившегося? Война не терпит никаких промахов и жестоко за них карает. Надо смотреть в будущее, чтобы впредь не совершать ошибок. И это вполне возможно даже в их трагическом положении…

Расстались Романов с Власовым холодно, понимая, что отныне дороги у них в жизни не только разные, а и прямо противоположные. Прощаясь, Андрей Андреевич со вздохом сказал:

– Разочаровал ты меня, Фома неверующий. А я так надеялся…. На вот возьми один документик страшненький, почитай на досуге и поразмысли над ним, – и он протянул Михаилу Афанасьевичу несколько листков бумаги, сцепленных металлической скрепкой.

– Что это?

– Не бойся, – усмехнулся Власов, – не пропагандистская галиматья. Письмо Шолохова Сталину о голодоморе и ответ руководителя кровавых репрессий. Случайно мне попала копия сего документика. Не бойся, не фальшивка. В партийном архиве случайно выкопал недавно.

На том и разошлись старые друзья, чтобы больше уже никогда не встретиться. Каждый пойдет своим путем…

Советская авиация стала бомбить Берлин все чаще. Обычно она прилетала глубокой ночью, когда все спали. Но если прежде сигнал воздушной тревоги раздавался раз-два в месяц, то теперь стал звучать каждую неделю. И бомбы стали рваться в городе погуще. Их разрывы были отчетливо слышны в тюрьме. Заключенных, правда, во время налетов еще не выводили. Но как-то одна из бомб угодила в самый дальний зарешеченный корпус, убив несколько человек. На следующую ночь, когда завыла сирена, команду пленных подняли с нар и заставили спуститься в подвал. Немцы, видно, не хотели, чтобы захваченные ими советские генералы погибли.

Пришлось им несколько ночных часов томиться, сидя на полу в низких, пропахших плесенью конурах. Спать им больше не дали: с утра выгнали на работу. А каково это – таскать тяжелые мешки на горбу, когда глаза слипаются от бессонницы и усталость буквально валит с ног?

Но так продолжалось недолго. Однажды утром пленных построили во дворе, после чего, усадив в грузовик, отвезли на вокзал. Там их ждал зарешеченный вагон, в котором они и отправились из Берлина на запад.

К концу дня по надписям на станциях определили, что находятся уже во Франции. Состав резко повернул на север, и они оказались, в конце концов, в старинной крепости, где располагались солидные казематы двухсотлетней давности. В свое время здесь, очевидно, содержались еще сторонники французских революционеров Марата и Робеспьера. Отныне в этом каменном, забытом Богом «мешке» должно было продолжаться их тюремное заключение…

Во время всех этих переездов и перетрясок Романов совершенно забыл о документе, врученном ему на прощание Власовым. Он тогда положил его на дно большой сумки, в которой хранились все его вещи, и даже не удосужился прочитать. И только теперь, уже в Бордо, вдруг спохватился: не зря же Власов вручил ему сию бумаженцию. Видно, для него она многое значила. Надо же знать, что так волновало генерала!

Поспешно достав изрядно помятые листы из баула, он пробежал их глазами и ахнул. Документ был действительно потрясающим: письмо Михаила Шолохова И.В. Сталину, датированное 4 апреля 1934 года, как раз в эпоху развернувшегося тогда в сране страшного голодомора. Знаменитый писатель сообщал вождю, с которым был знаком лично, о страшных безобразиях, творимым тогда во время хлебозаготовок на Северном Кавказе многими партийным деятелями, превратившимися буквально в палачей.

Чем дальше читал письмо Романов, тем ему становилось все страшней. Как могло произойти такое изуверство?! Неужели его допустили такие знаменитые руководители партии, как Молотов и Каганович – ведь именно их политбюро послало на Украину и Северный Кавказ для руководства хлебозаготовками?

Но Шолохову нельзя было не верить. А он писал:

Обслуживанием гарнизона крепости занимались конечно же французы. Они убирали помещения, отапливали их, водили машины, доставляли грузы, готовили еду, как для немцев, так и для пленных. В основном это были молодые люди, не более тридцати лет, подвижные, даже торопливые и, разумеется, очень послушные. Любое приказание нацистов выполнялось беспрекословно и быстро. И все же что-то в их облике, на взгляд Романова, было… непокорное. Он не сразу понял, в чем тут дело. Лишь приглядевшись повнимательнее и проанализировав увиденное, догадался, что ребята не так однозначны и покорны, как показывают. Взгляды, которыми они порой обменивались, были горячими и непримиримыми, как у затаившихся пред схваткой бойцов. И когда он это понял, то решил попробовать вступить с французами в контакт.

Перетаскивая однажды ящики с углем в котельной, Михаил Афанасьевич столкнулся с высоким стройным кочегаром-французом. Лицо у того было конопатое и очень добродушное, а глаза темные, как угольки, и сверкающие каким-то непримиримым блеском.

Романов почему-то сразу почувствовал к доверие к этому парню. Они познакомились. Кочегара звали Маратом. Говорили по-немецки (оба хорошо знали язык общего врага). В разговоре выяснилось, что француз, как и большинство его товарищей, считали нацистов своими ярыми противниками и работали на них только потому, что больше было негде, а семьи-то кормить надо.

– Ты чего, русский, на меня так пристально смотришь? – неожиданно спросил Марат с доброй усмешкой. – Думаешь, на немцев работаю, значит, служу им?

– Нет, как раз наоборот; что-то в твоем облике свидетельствует о непримиримости, – ответно улыбнулся Михаил Афанасьевич. – Ошалелые глаза тебя выдают. Удивляюсь, как наци того не замечают.

– Так они же считают нас рабами, ни на что не способными. Плевали они на какие-то там взгляды. Горбатишь на них хорошо, – и ладно.

– Значит, это не так?

– Ты догадлив, русский.

– Зови меня батей. Я дивизией командовал. В плен попал контуженным.

– А я и не сомневаюсь в том, что покорно ты никогда не сдался бы. По тебе видно.

– Хорошо, что мы оба можем чувствовать настрой друг друга. И сколько же вас таких непримиримо настроенных?

– Много. Про «маки» слыхал? Есть такая партизанская организация у французов. Компартия ею руководит.

– Кое-какие слухи доходили… Только говорили, что вас очень немного.

– Ну, это когда было, года два назад, наверное! С тех пор многое переменилось. Теперь наши ребята и склады немецкие взрывают, и преследуемых людей от гитлеровцев спасают, и воинские эшелоны под откос пускают. Скоро американцы с англичанами тут, на севере страны, высадятся, вот тогда уж мы во всю развернемся! А у вас, пленных, какое настроение? Бежать не охота?

– Еще бы… Только об этом и мечтаем! Но не знаем, каким образом это сделать. Может, поможете?

– Это надо с ребятами обмозговать. Денька два подождите…

На том они тогда и расстались. В тот же день вечером Романов рассказал своим товарищам по несчастью о разговоре с Маратом. Весть о том, что можно связаться с «маки», была встречена с энтузиазмом – все давно мечтали о побеге. Строили даже на сей счет какие-то планы, хотя и понимали, что они нереальны: крепость хорошо охранялась, и немцы следили за каждым шагом пленников.

Новая встреча с Маратом, как они и договорились, состоялась через пару дней в той же котельной, куда Романов снова привез со склада тачку угля. На сей раз француз был более общителен и добродушен. Он даже пошутил: все ваши, дескать, уши, наверное, навострили, услышав про меня. На что Михаил Афанасьевич ему серьезно ответил, что безвыходность их положения в немецком плену заставит кого хочешь хвататься за соломинку.

– Мы с ребятами обсудили ваше бедственное положение, – посерьезнел Марат. – Выбраться из крепости, конечно, очень и очень нелегко. Но невозможных вещей не бывает. В конце концов, всегда находится выход.

– И какой же, по вашему мнению?

– Да самый простой должен быть. Чтобы противник о нем даже подумать не мог. Все, что угодно, мол, только не это.

– Интересная постановка вопроса… – усмехнулся Романов. – Но довольно занятная и, я бы сказал, непредсказуемая. И что же может быть столь неожиданным для наших охранников?

– Надо прорываться не черными ходами и закоулками, а напрямик.

– Что ты имеешь в виду конкретно? Я что-то не понимаю…

– Ребята вот что предлагают, – Марат хитровато прищурился. – Надо ломануться через главный вход. Немцы даже представить себе не могут такой вариант. Периметр окружен рвом и колючей проволокой, усиленно патрулируется, а у въездных ворот только стража небольшая стоит.

– Но на башнях же часовые с пулеметами сидят. Нас сверху всех перестреляют.

– А вот это уж наша забота: снять их! Чуть поодаль разрушенные здания стоят. Вот туда мы снайперов и посадим.

Романов оторопело посмотрел на собеседника. То, что предлагал Марат, показалось ему слишком примитивным. Представить себе что-либо подобное не представлялось возможным. Но тут же мелькнула мысль: а может, секрет как раз в том и состоит? Никто никогда ж не подумает, что может произойти именно так. Ай, да французы – молодцы! Головы у них работают, дай бог! Но в словах его еще прозвучало сомнение:

– Полагаешь, получиться?

– Не сомневаюсь, – твердо ответил Марат. – Чем непредсказуемее будут наши действия, тем сильнее возникнет паника у немцев и больше шансов на успех. Обмозгуйте все это в своем кругу. Подходит вам такой план или нет?

Когда ночью Романов рассказал сокамерникам о сделанном Маратом предложении, наступила долгая пауза. План, как и для него вначале, показался почти фантастическим. Но «помозговав», генералы пришли к выводу, что все, возможно, может удастся…

Следующие несколько дней ушло на подготовку операции. Марат тайком принес им пяток револьверов, патроны и несколько гранат. Привыкшая к тишине и спокойствию охрана умудрилась ничего не заметить. К тому же гитлеровцы были обеспокоены положением на Восточном фронте: Красная армия подходила уже к границам Германии. Было от чего тревожиться!

Выступать решили в воскресенье, когда немцы отдыхают и больше расслаблены. И не ночью или на рассвете, как полагал вначале Романов, а в полуденное время: конвойные как раз обедают.

Все произошло быстро и без особых потерь. Марат с парой своих товарищей проникли из кочегарки к камерам и сняли трех часовых. Распахнув двери, выпустили пленных. И те помчались по узкому коридору к выходу.

На пути смели еще двух конвойных. Схватка завязалась у главных ворот. Но тут к русским присоединилось несколько французских ребят. Они смяли охрану, потеряв всего двух человек, и выскочили из главные ворота. Часовые на близлежащих вышках, как и предусматривалось планом, были сняты снайперами «маки». В общем все получилось как нельзя лучше.

А за воротами к ним подкатил грузовик, пригнанный одним из товарищей Марата. Где уж они его достали, один Бог ведает.

Ну а дальше пошло еще быстрее. Немцы были, конечно, в растерянности от столь дерзкого, совершенно непредсказуемого нападения и запаниковали. Понадобилось какое-то время, чтобы они опомнились. Пленные успели сесть в машину и уехать. Погоня за ними устремилась не сразу, и они успели добраться к морю. А там беглецов уже ждал парусник. Теперь их было не догнать. Подняв паруса, взяли курс на Англию.

Посадив героев в порту на легковые машины, их сразу повезли в Лондон. На улицах столицы бывших пленных радостными криками встречали толпы народа. Потом их сразу же пригласили на торжественный митинг, который состоялся в центре столицы Великобритании, на одной из площадей. Выступить пришлось Романову и еще нескольким генералам. А что они могли сказать? Только то, что выполняли свой воинский долг и готовы пожертвовать жизнями для победы над фашистами.

Вечером состоялся прием у вице-премьера. Он лично пожал каждому руки и сказал несколько слов. Потом был шикарный банкет – бывшие пленные давно так не ели (у некоторых потом даже животы разболелись и пришлось принимать лекарство). Все остались страшно довольны – честно говоря, никак не ожидали такой волнующей встречи в чужой стране.

Романов был буквально потрясен. Англичане, конечно, их союзники, снабжали Красную армию оружием, боеприпасами, теплой одеждой и консервами. Немало их кораблей погибло в северных морях при доставке в СССР грузов. Но чтобы столь любовно и почтительно относиться к советским военным, пусть даже они совершили что-то героическое, – этого он и представить себе не мог. А как бы у них на Родине вели себя люди, окажись они в такой ситуация?.. Ничего подобного он представить не мог. Неужели он сам и его земляки менее эмоциональны?

Ответить на эти вопросы Михаил Афанасьевич сразу не мог. Но, подумав немного, понял, в чем тут дело. За годы советской власти народ приучили к сдержанности…

Поймав себя на столь крамольных мыслях, Романов даже ощутил холодок под сердцем. Неужели он скатывается к позиции того же Власова? А как же тогда коллективизация и индустриализация, сделавшие Советский Союз сильнейшим государством мира? А рост обороны страны, укрепление его могучей армии?.. Да разве смогли бы они иначе победить гитлеровцев? Вот уже до границ Германии Красная армия дошла – это писалось во всех английских газетах… Нет, тут должна быть золотая середина. Нельзя склоняться в одну – критическую сторону. Положительного было все-таки значительно больше. И в том главная заслуга Сталина, да и всей Коммунистической партии…

Позже Михаил Афанасьевич не раз с тяжелым сердцем вспоминал их заключение в тюрьму по приезде домой. Он не понимал: разве нельзя было поместить вырвавшихся из плена генералов в какое-нибудь приличное помещение, пусть даже изолированное? Они же не думали скрываться, бежать от допросов или что-то утаивать. Были все на виду, в готовности отвечать на любые каверзные вопросы. Кто ж это до такого додумался?!

Этот каверзный вопрос он вскоре задал не кому-нибудь, а самому Лаврентию Берии. Тот через несколько дней сам приедет в Бутырку. И не к кому-то из двадцати двух бывших пленных, а именно к Романову…

Поздним вечером в камеру к Михаилу Афанасьевичу ввалился сам начальник тюрьмы – грузный полковник с отвисшей челюстью и изрядным брюшком. Внимательно осмотрев помещение, он поинтересовался, нет ли у задержанного каких-либо претензий к содержанию: хорошо ли кормят, достаточно ли тепла для обогрева?

Романов даже удивился. C какой стати такой высокий чин интересуется житейскими делами своих подопечных? Такого еще никогда не было… Однако через полчаса все стало понятно. На пороге появился Лаврентий Павлович Берия. Сверкая очками, протянул руку, чего Романов никак не ожидал и, поздоровавшись, неожиданно сказал:

– Рад видеть тебя целым и невредимым, Романов. Признаться, никак не предполагал, что когда-нибудь буду лицезреть тебя живым и здоровым. Хорошо сохранился, хотя было, наверное, ой, как нелегко?

– Да уж чего скрывать, – усмехнулся Михаил Афанасьевич. – Досталось нам всем изрядно. Немцы с пленными не церемонились.

– Даже с генералами?.. А мне докладывали, что условия для вас создали весьма терпимые. Разве не так?

– Ну, это как посмотреть… Тюрьма есть место заключения, где все сидящие там равны. Никому никаких поблажек. У нас ведь тоже так.

Берия присел на одинокий стул возле привинченного к стене крохотного столика, окинул взглядом камеру и вздохнул:

– Пожалуй, ты прав, Романов… – И помолчав, снял очки, протер платком, извлеченным из кармана, и, водрузив их на место, тихо и даже немного сочувственно сказал: – Небось на волю душа рвется?

– Еще бы! Одного только не понимаю, зачем нас дома-то в тюрьму упекли? Мы ведь бежать не собирались. На все вопросы готовы были дать ответы. А за решеткой уже немало насиделись у фрицев. Жизнью рисковали, чтобы вырваться оттуда.

Насупившись, Берия сердито посмотрел на собеседника и резко отчеканил:

– Порядок такой! Надо ж было во всем разобраться. Не допустить никаких послаблений. Вы же все-таки в плену были.

– Но и бежали оттуда с боем, рискуя жизнью. Двое погибло!

– А вот в этом во всем нужно было еще разобраться.

– Так в английской печати все было прекрасно описано.

– Мало ли что наболтают иностранные газетчики. Мы по своим каналам проверяли.

– И как, убедились?

– Теперь да. Особенно в том, что касается твоей особы. Претензий нет. – Берия снова выразительно помолчал и вдруг с неподдельным интересом спросил: – Ты с Власовым в плену сталкивался?

Романов понял, что собеседник, конечно, знает об их встрече с командующим РОА и не зря задает этот вопрос. Личность Власова его, видно, очень интересует. Тот ведь до сих пор не пойман и продолжает свою предательскую деятельность.

– Так точно, Лаврентий Павлович.

– И что же он тебе предлагал?

– Служить вместе с ним, воевать против большевиков, которых он ненавидит. Место своего зама обещал дать… Я, разумеется, сразу же наотрез отказался. Идти против своего народа – страшнее преступления не бывает!

– Правильно. Молодец, Романов!.. За тобой вообще никаких грехов в плену, – мы это проверили. Завтра тебя из Бутырки выпустят… Что ты намерен дальше делать? Где работать?

– Так я же армеец до мозга костей! Больше ничему не обучен. Хотелось бы на службе остаться.

Берия задумался. На его высокий лоб набежали тугие морщины, а глаза за стеклами очков потемнели.

– Понимаешь, Романов… – медленно протянул он. – Есть строжайшее указание: бывших пленных в армии не возвращать ни под каким предлогом. Только сам, – поднял он палец, – может это решить. – Посмотрев на сразу помрачневшего Романова, понятливо хмыкнул: – Ладно. Я сегодня у него буду, попробую доложить. Только ничего заранее не обещаю. Как он решит, так и будет!..

На том они пока и расстались.

Ночью Романов долго думал об этой встрече. Он, конечно, многого не знал о Берии, но основные этапы пути того во власти были знакомы. Там было немало черных, буквально трагических страниц. Одна из них хорошо запомнилась Михаилу Афанасьевичу, ставшему свидетелем многих страшных репрессий тридцать седьмого года. Лаврентий, будучи перед войной близок к Сталину, по его заданию вместе с Маленковым и Микояном проводил чистку партийных органов в Армении и Грузии. Пострадали тысячи честных людей, вина которых была совершенно не доказана. По малейшему подозрению и доносу коммунистов, всю жизнь свято боровшихся за советскую власть, хватали без разбора и решением «тройки», без суда приговаривали к высшей мере наказания, в лучшем случае – к длительному заключению. Закавказье тогда буквально умылось кровью. Руководил Берия и операцией по выселению чеченцев, ингушей, курдов, крымских татар и месхетинских турок уже во время войны. Тоже было загублено много народа…

Но знал Романов и другое, не менее важное: о реабилитации тысяч армейцев в предвоенные годы. Тогда Берия возглавлял НКВД, и без его разрешения ни одного заключенного не отпустили бы. Проявил себя Лаврентий уже в войну и в руководящей области. Будучи заместителем председателя Государственного комитета обороны и отвечая за производство боеприпасов и вооружений для фронта, он обеспечил их производство в необходимом количестве, чем во многом обеспечил нашу победу.

Возвращение Михаила Афанасьевича домой было воспринято с огромной радостью. Все близкие и друзья обнимали и поздравляли его, натащив вина и разных закусок, устроили настоящий пир. Жена знала о его пленении и, поскольку никаких сведений о судьбе мужа больше не получала, считала, что он сгинул, и она осталась одна с чужим ребенком на руках.

Сама Виноградова (в замужестве она оставила свою девичью фамилию – так ее все знали на службе) продолжала работать начальником «Военторга». Ей подчинялись десятки людей и дел было невпроворот, так что уделять время воспитанию девочки не было никакой возможности. Этим занималась нанятая ею няня, а потом воспитатели детсада и учителя школы.

Катюшка подрастала, и отношения между ними становились все прохладнее и острее. Привыкшая к безусловному повиновению подчиненных, Юлия Борисовна требовала того же и от названой дочери, не терпела никаких возражений. А та, росшая в одиночестве и привыкшая поступать по-своему, нередко перечила ей и в результате очередного скандала получала строгие наказания. Отношения их ухудшались с каждым годом. И Романов не мог этого не заметить.

Радость его возвращения была тем самым сразу омрачена. Оставшись вскоре наедине с дочерью, он напрямик спросил ее:

– Скажи мне откровенно, Катюша, у вас с матерью нелады?

Та опустила глаза и, помолчав, тихо уронила:

– А у меня нет матери.

– Кто же тогда вырастившая тебя Юлия Борисовна?

– Ну что ты спрашиваешь, папа? – поморщилась дочь. – Прекрасно же знаешь…

– Я хочу это услышать от тебя, дорогая. Только честно!

Катерина резко посмотрела ему прямо в глаза и, поджав губы, неожиданно выпалила:

– Злая мачеха!

Михаил Афанасьевич ожидал услышать все, что угодно, только не такое заявление, и растерялся. Дочь по прямоте натуры, видимо, была вся в него… Помолчав, сдавленно спросил:

– Неужели все так плохо?

– Хуже, думаю, не бывает.

– Ну и что же мы будем делать в таком случае? Может, мне сразу развестись с Виноградовой?

Она посмотрела на него укоризненно.

– Ну что ты, папа? К чему такие опрометчивые решения! Вы же с ней раньше хорошо жили. Зачем же вдруг все рушить? А я уже притерпелась, привыкла. Да и она при тебе, надеюсь, не будет ко мне столько резка и непримирима. Давай не будем торопиться с выводами: жизнь покажет, как лучше поступать дальше.

Романов посмотрел на дочь не без удивления. Такая маленькая, еще девчушка, а рассуждает здорово, словно философ. Молодец! Вот как, значит, жизнь ее выучила…

Назначение Жукова командующим Уральским военным округом оказалось для Романова совсем неожиданным и очень неприятным. Он отлично помнил свои прежние стычки с маршалом и до войны, и особенно во время битвы за Москву. Именно тогда, выполняя в корне неправильные указания Жукова по перестройке обороны дивизии, Михаил Афанасьевич и потерпел поражение от наступавших немцев, закончившееся его пленом. Такое разве забудешь?!

Интересным было и то, почему прославленного полководца снова турнули подальше от Москвы? Для исправления обнаруженных у него некогда недостатков достаточно было бы и Одесской эпопеи… Неужели опять Берия постарался? Романов знал о том, что Лаврентий Павлович давно недолюбливал Жукова и всячески старался отдалить его от Сталина, который приблизил к себе Георгия Константиновича, особенно в войну, сделав своим заместителем. Но маршал, конечно, здорово вознесся, возомнив себя величайшим полководцем, выигравшим все основные битвы минувшей войны, за что и был наказан еще в сорок восьмом году. Сталин тоже не любил зазнаек, хотя и очень ценил Жукова…

Но о причинах нового назначения маршала в УралВО можно было лишь догадываться, особенно если не знаешь теперешних московских интриг и подводных течений среди руководящей элиты. Прежде-то Романов, служа в практически «придворной» дивизии, был в курсе всяких закулисных дел, а теперь мог только гадать, отчего и как произошло то или иное событие.

Прапорщик Николай Николаевич Пушник, старшина роты 56-й отдельной десантно-штурмовой бригады, беспартийный, русский, 1955 года рождения, призван Балашихинским РВК Московской области, пропал без вести при выполнении боевого задания в провинции Парван 5 марта 1985 года.

Старший лейтенант Сергеев Алексей Игоревич, 1960 года рождения, призван из г. Львова, женат, имеет дочь, захвачен в плен при выполнении боевого задания в провинции Парван 17 марта 1985 года.

Сержант Полуян Михаил Николаевич, украинец, водитель бронетранспортера, 1959 года рождения, призван Коропским РВК Черниговской области, пропал без вести в провинции Лагман 21 июня 1984 года.

Ночи в неволе длинные, беспросветные. Особенно когда не спится. Вертишься на вонючем ложе колесом, а в башку дурная мешанина лезет. И скачут мысли, как камбала, выброшенная из сети на палубу.

Какой иезуит этот Жаба. И надо ж такое придумать – бросить тень на самого что ни на есть железного Танкиста. А как верно предвидел! Братва дружно клюнула на приманку. Отвернулись от своего, заодно друг на друга смотрят теперь с утроенным подозрением.

Ох, не хотелось бы Антону оказаться в шкуре Танкиста. Тому отныне хоть лоб разбить, хоть в петлю – никому ничего не докажешь. Даже жаль мужика… А сон проклятый не идет, хоть глаз выколи.

За всю жизнь, за двадцать пять прожитых лет, Загоруйкин столько не думал, как за последние ночи. Думы в голове, как сельди в трюме, ворочаются тесно, тяжело, бессмысленно.

Он всегда жил легко, беззаботно, не перенапрягая свой «чердак». День миновал – и лады. Была, правда, одна, но пламенная страсть. Было это в восьмом классе… Школа до смерти обрыдла. Ремеслуха не привлекала – учебой был сыт по горло. Но не сидеть же вечно на материном горбу? Во-первых, скучно. Во-вторых, от ее заработков много ли башлей оторвешь?.. А тут прошел слушок, будто траловый флот вскоре в Атлантику переведут по причине истощения Черного моря. Чудеса, вычерпали безбрежную посудину, словно старую калошу.

Подумалось Антону: если наняться в подручные, можно поплавать по морям-океанам, глядишь, и в Рио-де-Жанейро завернешь невзначай. В загранке, рассказывали в порту, ребята большие деньги гребут…

Выглядел Загоруйкин взрослым парнем. Росточком бог не обидел, а в документы кто заглядывает, когда рабочих рук нехватка? И попал он матросом на морозильный траулер. Только надули жестоко: в Атлантику не пустили. Вкалывать пришлось не дай тебе бог. Простоишь денек на барабане, не то что в ресторан, до койки бы добраться. Молодчага, что вовремя сориентировался. На судне заболел неожиданно кок, и Антон попросился на кухню. От матери, столовской поварихи, борщ да кашу готовить выучился.

Поначалу, конечно, и на камбузе доставалось. Но общепитовские котлеты лепить – не палубу драить. Пообвык, притерпелся – дело пошло, а мечта повидать белый свет отодвинулась в туманную даль. Оттого и с траулера ушел, хотя зарабатывать стал прилично. Решил в торговый флот податься, но и тут не повезло – не сумел вовремя кому надо в лапу сунуть. Пришлось два года на каботажных посудинах ходить вдоль бережка, по мелководью, где коту по яйца. Лес в Новороссийск, цемент в Керчь, уголь в Ильичевск. И снова по кругу.

Лишь однажды выпало в Болгарию спецрейсом попасть. Варна оказалась сказкой: улицы в неоновых огнях, блеск витрин. В глазах темнело от обилия барахла и жратвы. В маленькой стране люди жили по большому счету. Что тогда делается в Штатах, о Японии – не речь…

Мечта о дальних странствиях оформилась окончательно и, вероятно, сбылась бы. Надыбал Антон подходец к отделу кадров. Презент со знанием дела нужным людям подбросил: кому бутылку «Камю», кому французские духи. Приготовил полторы косых для заключительного аккорда. Еще недельки две – и прости-прощай любимая Одесса. Ушел бы Антон Борисович на мощном контейнеровозе в Италию. А вернулся бы или нет – один Бог ведает. Но что такое невезуха!

Несколько раз присылали повестки из военкомата, а он смоется в рейс – ищи-свищи… Потом бумагу выправил на отсрочку – сам заместитель начальника пароходства подписал. Так и надеялся до двадцати семи прокантовать. Только на сей раз не вышло. Забрали, мерзавцы, накануне загранрейса! Врачебная комиссия вмиг определила: годен. И направили в Туркестанский округ, что само по себе означает прямую дорогу в Афганистан.

В горном лагере под Ашхабадом, где готовили к отправке в Кабул, Антон попытался еще раз увильнуть от выполнения почетного интернационального долга. Тайком от ребят отправился к зам по тылу и предложил взять его поваром. Офицер выслушал его, раздраженно сказал, что нужны не классные кашевары, а классные операторы боевых машин, коим, он надеется, и станет рядовой Загоруйкин…

Прошлая жизнь отчетливо вставала в памяти, будоражила душу. Вернуться бы в прошлое, прожить заново, скольких ошибок бы избежал! За год, проведенный у душманов, Антон всем нутром осознал, какую величайшую глупость совершил, сдавшись в плен. Он ведь на что рассчитывал? Раз добровольно явился, рассказал все, что знает, его, естественно, допросят с пристрастием, а потом интернируют. Куда?.. Да куда угодно, дальше Америки не сошлют! Антон попросит политического убежища. Американцы – народ цивилизованный, не в пример дикарям-моджахедам, найдут применение смышленому русскому парню.

Но действительность оказалась не такой, как виделась. Точнее, совсем иной – грязной, вшивой, голодной и, похоже, бесперспективной. Антону предложили взять в руки свой, принесенный в качестве трофея автомат, стать воином Ислама и делом доказать идейное расхождение с советским социализмом. Идиоты! На кой черт было соваться в плен, чтобы свои же ухлопали? Нет уж, дурных нема!.. Когда же отказался от сомнительной чести умереть во имя Аллаха, его крепко избили, одев в лохмотья, увели в горы и поместили в пещеру, где Антон провел остаток зимы, весну, часть лета, проклиная Аллаха, Христа, иногда и собственную глупость. Обовшивел, покрылся коростой, оброс. Кормили объедками, заставляли выполнять самую мерзкую работу – от чистки нужников до разделки бараньей требухи.

Летом Антона слегка почистили, приодели, переправили в Пакистан и начали таскать по лагерям моджахедов, демонстрируя редкой породы обезьяну. Вот, мол, шурави, перешедший добровольно на нашу сторону! Слушайте, как он проклинает Советы, как клеймит русских вождей и русский народ за оккупацию Афганистана!

Антон устал от притворства, с трудом гасил ненависть к истязателям и, когда попал в контрразведку Раббани, вздохнул с облегчением. А оказался он тут после попытки удрать из Дарчи, где обитал последние два месяца. В лагере к шурави привыкли, перестали обращать внимание, Антон и выскользнул за ворота. Цель была добраться до Исламабада, где находилось американское посольство. По скудности школьных знаний он сумел сочинить по-английски речь, состоящую из трех фраз: «Я русский пленный! Я противник оккупации! Я хочу в Америку!..» Далеко, однако, уйти не удалось, схватили через пару часов. Сперва избили, потом связали, бросили в машину, отвезли в Пешавар.

В подвале у Раббани братва приняла Загоруйкина как своего, и он наконец почувствовал себя человеком. Однако не забыл придумать сказочку о героическом участии в боях, а также об обстоятельствах пленения – не дай бог ошибиться при повторении, хотя народом придумано: повинную голову меч не сечет.

Больше всего боялся Антон столкнуться с теми, с кем прежде служил. Они-то про него все знали. На такой крайний случай и приберегал покаяние. Ежели что, в ноги не постесняется упасть. В конце концов, они хоть и неверующие, но христиане – значит, милосердны, чего не скажешь о славных воинах ислама. Нагляделся Антон досыта. С пленными, то бишь неверными, мусульмане вытворяют страшное. Ленты из кожи вырезают, вниз головой подвешивают, мужские «достоинства» из живых выдирают… Они способны на все – эти фанатики веры. Не дай бог оплошать и разгневать Жабу…

Издалека доносились автоматные очереди. В повлажневшем к ночи воздухе они звучали глухо. У моджахедов в лагере небольшой полигон для тренировки в ведении огня на разные дистанции, там же, на крутом склоне, отрабатывались горные упражнения. Теперь это не те «духи», что начинали войну в восьмидесятом. В пакистанских лагерях они проходят солидную подготовку, полгода отрабатывают тактику партизанских действий…

– Почему не спишь, Моряк? – спросил неожиданно лежащий рядом Пушник. – Думы тяжкие гложут?

Антон вздрогнул. По спине побежал холодок.

– А ты почему, как в засаде, тишину слушаешь? Может, чужие мысли читать умеешь?

– Могу и мысли… если плохие.

– А с чего им хорошими быть? Дело дрянь. Полный беспросвет.

– Надо держаться – это единственное, что у нас невозможно отнять. Погляди на Танкиста, пропадает мужик…

– Собаке собачья смерть…

– Ты уверен?

– Конечно. Жаба его с головой выдал.

– То-то и оно, что выдал, – протянул Пушник. – А по идее, если Танкист его человек, должен бы законспирировать поглубже.

К горлу подступила тошнота. Антон знал уже это состояние, когда страх начинал вызревать изнутри. Чертов прапор, чтоб ему провалиться, чтоб ему никогда на ноги не встать! Догадлив, собака, глубоко копает.

– Значит, Танкисту веришь, а другим – нет? – пошел напролом Загоруйкин.

– Не нравится мне эта история, Моряк. Дешевкой пахнет. А насчет веры, если честно, так до конца здесь только на себя могу положиться.

– А я, выходит, мразь?

– Прешь как танк… – заметил Пушник с досадой.

Антон прикусил язык. Углубляться дальше не следовало. Разговор с выяснением отношений мог завести в такие дебри, из которых без потерь не выбраться.

– Ладно, время покажет, – примирительно сказал Антон, решив, что с прапором надо держать ухо востро. – Рассказал бы лучше, как тебя взяли?

– На перевале… Я там один остался, отход роты прикрывал.

– Что ж со всеми не ушел? Из-за ног?

– Из-за ног тоже.

– А меня на посту схватили, – сообщил Антон. – Подкрались сзади, по башке тюкнули – и хана.

– Небось задрых, – донеслось из притемненного утла.

– Ни в коем случае, старлей. Я ничего себе такого никогда не позволял.

– Что охранял-то?

– Оружейный склад.

– Вольно тебе ворон считать. За такие вещи в военное время под трибунал отдают.

– Еще скажи – к стенке ставят, – вмешался Пушник, в голосе послышалась насмешка.

– И к стенке… А что? Каждый проступок требует наказания. Иначе армия развалится.

– Пока в ней такие офицеры, все может быть, – философски заметил Пушник…

Эх, знали бы правду, не стали бы спорить по его поводу. Антон ведь не только с поста драпанул в канун праздника, надеясь, что в такой день контроль будет ослаблен, но и пару автоматов прихватил: не с пустыми же руками к «духам» являться.

– Добренькие мы слишком, – продолжал между тем старлей. – Из-за таких люди и гибнут.

– Кабы только из-за таких.

– На что намекаешь?

– Не будем уточнять…

Загоруйкин с неослабевающим нарастающим интересом прислушивался к перепалке сокамерников. «Безгрешных нет! – ликовал он. – За каждым что-то да числится!..»

А старший лейтенант все не мог успокоиться.

– Замахнулся, так бей, – угрожающе зашипел он.

– Успокойся, Алексей. Повторяю, у меня нет к тебе никаких претензий.

– Но я чувствую, ты черт знает в чем подозреваешь. Думаешь, нарочно людей положил?

– Если на то пошло, – разозлился в свою очередь Пушник, – то да, положил. Но не потому, что подлец, потому что дурак был.

– Был?.. Полагаешь, я смогу еще… – Голос старлея потускнел.

– Почему бы нет?

– Брось. Мы отсюда вряд ли когда-нибудь вырвемся.

– Пока жив – надейся.

– Святые слова говоришь, прапор, – раздался зычный голос Полуяна. – Даже меня, толстокожего, твоя речь достала. Об чем спор, если это, конечно, не составляет секрета?

– Мировые проблемы решаем, – усмехнулся Пушник.

– Плевал я на мировые. Своими бы впору заняться. Ты знаешь, Микола, Абдулло по лагерю разгуливает и за ворота шастал. Теперь бы…

– Еще один полуночник вылупился, – прервал его Пушник. – Кончай разговорчики, братва. Будем спать.

Ян послушно умолк, но Загоруйкин все понял. Пушник не позволил гиганту о чем-то проболтаться, значит, все-таки не доверяет. Именно ему, Антону. В чем же он заподозрил? Почему завел разговор о Танкисте? Вдруг припомнилось: несколько дней назад Ян, яростно жестикулируя, то и дело оглядываясь, шептался в уголке с переводчиком. Может, клянчил понюшку чарса?.. Но вот другой эпизод: Ян и Пушник, как заговорщики в довоенных фильмах, сошлись лбами, а стоило Антону подойти, моментально заткнулись. Похоже, братва к чему-то готовится. Не к побегу ли? Удрать из охраняемой сотней головорезов крепости, обнесенной восьмиметровой стеной, – глупее трудно что-либо придумать. Но даже если предположить, что из крепости вырваться удастся, то… Рядом лагерь моджахедов. Там полторы тысячи людей. От погони не уйти ни за какие коврижки. Население настроено враждебно. Любой дехканин, обнаружив беглецов, выдаст их властям, чтобы получить башли. Нет, ребятишки положительно сошли с ума… Сами пропадут и остальных погубят! Под остальными Антон подразумевал прежде всего себя. Он принял бы участие в деле при определенных гарантиях, но идти на верную смерть – дурных нема…

Рядовой Выркович Александр Павлович, стрелок 177-й мср, 1967 года рождения, белорус, призван Витебским РВК, захвачен в плен в районе населенного пункта Анава 8 марта 1985 года.

Обычно во время еды, получив порцию баланды, заключенные рассаживались у стен. Они громко переговаривались, слышались забористые шутки, смех. Пушник не удивлялся: так и должно быть. Несмотря на жуткие условия и полную безнадегу, жизнь берет свое. Ребятам по двадцать, некоторым чуть поболее. В такие годы на студенческой скамье сидеть бы, за девками бегать, а не в тюряге кандалами звенеть, пройдя через кровь, смерть друзей, через плен.

На сей раз завтрак, однако, проходил в полном молчании, сопровождаемый глухим стуком ложек да тихим перезвякиванием цепей. Смерть Танкиста вызвала тяжкие раздумья, внутренний протест, копившийся исподволь много дней и теперь готовый выплеснуться наружу. Атмосфера в камере сгустилась, наэлектризовалась – так бывает в предгрозье.

Пушник грыз каменную твердь маисовой лепешки, раздиравшей кровоточащие десны, и осторожно, чтобы не привлекать внимания, наблюдал. Он чувствовал себя в ответе за парней. И не только потому, что был старше, опытней. Заботиться о солдатах, отдаваемых ему в армии под начало, давно стало не просто обязанностью – скорее велением души. Чувства, что он испытывал к мальчишкам – добрым и злым, дерзким и послушным, – были сродни отцовским.

Всматриваясь в осунувшиеся, почерневшие лица товарищей по несчастью, Пушник видел, как здорово они изменились – посуровели, повзрослели. Сегодня на рассвете каждый наверняка подумал, что и его, возможно, ожидает судьба Танкиста, ну, не с тем концом, так с этим. Уж на что Выркович совсем пацан, а и у него взгляд как-то сразу утратил дерзкую наивность.

Глаза Пушника остановились на Моряке, потерянно сидевшем напротив. К лепешке, к наполненной баландой миске тот не прикоснулся. Вот как можно ошибиться в человеке… Казался толстокожим, легкомысленным ветрогоном, избалованным в той, доармейской жизни портовыми девочками и блатными компаниями. Иногда выплывала мыслишка: а тот ли это парень, за которого себя выдает? Но после того, как Жаба на допросе разрисовал Моряка по «высшему» разряду, сомнения отпали… И все-таки еще недавно трудно было бы заподозрить в нем такую чувствительность. Ведь Моряк буквально забился в истерике, увидев Танкиста в петле. Конечно, он больше других над человеком изгалялся. Впрочем, и остальные особенно не отставали, плевали в парня как могли. Каждый внес постыдную лепту, вот и погубили человека. Не выдержал травли и смертью доказал, что чист. Далеко не каждый на такое способен. А им всем позор!

Пушник и себя винил в гибели Танкиста. Мог бы попридержать ребят в усердии проявить неприязнь. Слишком уж явно указывал Жаба на предателя. Рассчитывал на дураков? Сделал Танкиста козлом отпущения, прикрыв кого-то другого?.. Но Жаба не кретин, чтобы так грубо работать. Он – типичный провокатор и, надо признаться, преуспел, заставив грешить на невинного человека.

Угрюмое молчание в камере продолжалось. Прошел час-другой, а никто не заговорил. Люди погрузились в свои думы, скованные полуденным зноем, и это начинало беспокоить. В гнетущей атмосфере становилось трудно дышать. Нервы, как перетянутые струны, вот-вот рванут. И ситуация в камере – от покорности судьбе до психического срыва – станет неуправляемой…

Николай отыскал глазами Полуяна, поманил к себе. Тот подошел, тяжело опустился рядом. Помолчал и глухо сказал:

– Ось як оно вышло, проглядели человека. Пусть земля ему будет пухом…

– Кончай панихиду! – прикрикнул прапорщик. Он видел: Ян отражает общее настроение, которое как раз и нужно переломить. – О живых думать надо! Как обстоят дела с побегом?

Полуян вздрогнул, громыхнул кандалами. С какой стати прапорщик, требовавший строжайшей конспирации, вдруг заговорил на публику?

– Харчами малость подзапаслись, – пробормотал растерянно. – Железяки из кузни изъяли и заточили. Ножи дюже разбойные получились… Сашок с Акаром переговоры провел.

– Что Абдулло?

– Крутит толмач. Но расположение постов сообщил. Ночью возле тюрьмы один стоит, да двое – у ворот.

– Значит, трое? – протянул Пушник. – Трудненько будет снять.

– Кто говорит, что легко?

– Главное, без шума.

– Расстараемся. Ты скажи срок. Может, сегодня? Братва дюже за Танкиста переживает. Никто не убоится. Голыми руками «духов» готовы передавить.

– Отставить! – отмахнулся Николай. – На вторую попытку у нас ни сил, ни возможности не будет. Или – или… Но сегодня надо объявить готовность номер один. Чтобы в любой момент люди были на стреме. Обойди каждого, проведи индивидуальную работу.

Двор крепости давно опустел, а ребята все еще не могли остановиться и продолжали осатанело поливать свинцом плац, вспучивая землю вокруг нескольких продырявленных тел. Опьяненные внезапной свободой, дорвавшиеся до оружия, они остервенели и никак не могли остановиться, вкладывая в дрожащие от выстрелов автоматы накопившуюся за время плена ненависть. Алексей понимал ребят и сам готов был бить, душить истязателей до тех пор, пока не захлебнутся собственной кровью. Но он был сейчас не одним из пленных. Он был командиром. Парни сами сделали выбор, вручив ему свои судьбы. И теперь Алексей остро, как никогда прежде, почувствовал ответственность за товарищей по несчастью, волею обстоятельств ставших отныне и, возможно, до смерти его подчиненными.

– Отставить огонь! Сержанту Полуяну остаться у двери и вести наблюдение за противником! Остальные – ко мне! – крикнул Алексей и с удовлетворением отметил, как четко и быстро было выполнено приказание.

С того момента, когда Ян сказал, что пленные решили выбрать товарища старшего лейтенанта своим командиром, в душе Алексея все перевернулось. Тяжелое беспросветное отчаяние, владевшее им последние часы, внезапно отступило, и он почувствовал огромное, ни с чем не сравнимое облегчение. Мысленно после разговора с Жабой Алексей распрощался с жизнью и молил лишь о том, чтобы не подвела воля, чтоб смог достойно, как подобает русскому офицеру-десантнику, встретить мучительную смерть… Теперь же он словно родился заново, но уже совсем другим человеком. Прежнее, пацанячье бахвальство, легкомыслие слетело шелухой. Теперь Алексей ощущал себя много повидавшим, еще больше испытавшим в жизни человеком, умудренным горчайшим опытом и потому ставшим трезвым и расчетливым…

Ребята обступили старшего лейтенанта со всех сторон, и Алексей благодарно подумал: какие близкие, родные лица… Но было не до объяснений в любви. Обстоятельства поставили их на грань жизни и смерти – назад пути нет. Теперь они не просто пленные, сведенные волею судьбы под одну крышу, а подразделение Советской армии, сражающееся в окружении противника. Только железная дисциплина и беспрекословное повиновение могут обеспечить успех в бою. А бой предстоит тяжелый, и кто знает, когда он окончится и чем!

Алексей вскинул правую руку, скомандовал:

– В две шеренги становись!

Люди бросились выполнять команду. Афганцы пристроились на левом фланге. Алексей спросил:

– Кто понимает по-русски?

– Я немного умей, – отозвался пожилой человек с выправкой, выдающей в нем военного.

– Имя, звание?

– Туран Акар Барат, – ответил афганец.

– Будешь переводить мои распоряжения, товарищ Барат. Понятно?

– Совсем понятно, рафик старший лейтенант. Разреши занять оборону на крыше. Мои люди миномет умеют, пушка знают.

Предложение афганца взять плац под перекрестный огонь было дельным, тактически грамотным и, главное, своевременным. «Духи», очухавшись, могли в любую минуту полезть снова. Жаба наверняка рвет и мечет, прекрасно понимая, что за такое ЧП в его владениях можно поплатиться головой. Глава «Исламского общества Афганистана» Раббани, внешне обходительный, на расправу крут…

Едва Алексей успел расставить людей по местам, как «духи» с криками «Аллах акбар!» ринулись скопом в ворота крепости. На первый взгляд могло показаться, что действовали они хаотично, неорганизованно. Но только на первый взгляд. Просочившись в узкий проход, моджахеды рассыпались в цепь и, петляя, стреляя на ходу, ринулись через плац. Две группы, прижимаясь к стенам, устремились в атаку с флангов.

Вариант рассыпного строя с двусторонним охватом Алексей предвидел – в спецлагере перед отправкой в Афганистан он изучал методы действий противника. Многослойная система огня, перекрывающая обозримое пространство, сработала – благо оружия в избытке. Винтовок, пулеметов, пистолетов, автоматов, ракетных установок, гранатометов хватило бы, наверное, на целую дивизию. Помимо патронов, снарядов, гранат и ракет, лежавших в упаковках штабелями, они обнаружили в подвалах склада сотни мин и ящиков со взрывчаткой.

– Командир, пора! – нетерпеливо крикнул Полуян, сжимая гашетку станкача, установленного в проеме сорванной с петель двери.

Алексей, лежавший рядом, промолчал. Духам нужно было сразу преподать хороший урок. И хотя нервы у командира после допросов с избиениями были напряжены до предела, он выжидал. После пережитого образовался как бы двойной запас прочности. Сжав кровоточащие беззубые десны, старший лейтенант хладнокровно смотрел на приближающихся моджахедов. Сейчас его выдержке позавидовал бы даже батя, всегда считавший сына капризным, избалованным матерью ребенком. Отец был кадровым военным, человеком суровым, замкнутым, прошедшим Отечественную. Он вечно пропадал на службе, сыном занимался мало. Каково же было удивление, когда Алексей, окончивший математическую школу с отличием, пошел вдруг не в университет, а в военное училище, да еще десантное…

«Духи» между тем, не встречая сопротивления, осмелели. Теперь они бежали не пригибаясь, в полный рост. Возмущенный молчанием старлея, Полуян повернулся к нему с перекошенным от страха лицом и заорал:

– Ты что, мать твою, ждешь?!

– Огонь! – крикнул Алексей.

Голос его потонул в оглушительном треске станкача.

По передней шеренге духов словно коса прошлась. Цепь дрогнула, остановилась и, разрежаемая пулеметным огнем, хлынула назад. Пронзительно завыли мины. Разрывы один за одним брызнули у крепостных стен, накрывая бегущих. Кверху взметнулись камни, лохмотья одежды, послышались вопли раненых.

Молодец туран, мысленно отметил Алексей. Среди афганцев оказались четыре минометчика, а в арсенале обнаружились минометы западногерманского производства. Барат приказал установить их за складом, куда не доставали пули моджахедов. Таким образом, можно было вести навесной огонь через крышу.

Пулеметы смолкли, едва духи скрылись за воротами. Еще две запоздалые мины разорвались на плацу, и все смолкло. Дымилась покореженная взрывами земля, медленно опадали вздыбленные тучи пыли, мешавшиеся с пороховой гарью. В наступившей тишине послышались жуткие стоны.

– Пусть теперь они поскулят, – мрачно произнес Связист, устроившийся с ручником на ящике у оконца под крышей. – Нашей-то кровушки напились…

– А я заметил: стрелять-то они побаиваются, – вставил слово Выркович дрожащим тенорком. – По крыше палили, а гранаты не бросили ни одной…

– Охота им на воздух взлетать, – засмеялся Полуян от избытка чувств, рукавом вытирая со лба пот и оставляя на нем грязные полосы. – Тут если рванет, от крепости бо-оль-шая ямища останется.

– И от лагеря тоже…

– Да ты, Сашок, никак бандитов пожалел, – подначил Полуян.

– Еще чего! Я подумал, такое количество взрывчатки надежно защищает…

– Умнющий парубок наш Сашок! Правильно, товарищ старший лейтенант? – с веселостью, показавшейся наигранной, воскликнул Полуян.

Храбрятся ребята, подумал Алексей. В душе-то наверняка страх. Но истина в их словах есть. «Духи» конечно же боятся взрыва арсенала, во-первых, потому, что разнесет он всю округу, и, во-вторых, потому, что лишатся крупных запасов оружия с боеприпасами.

– Смотрите, товарищ старший лейтенант, – закричал Выркович, – смотрите: «духи»! Они белый флаг выкинули!

Все, кто находился поблизости, бросились к дверному проему. В воротах крепости действительно, размахивая палкой с прикрепленной к ней грязно-белой тряпкой, стоял здоровенный бородач.

– Небось пакость готовят? – процедил сквозь зубы Полуян. – Этой сволочи, душманам, нельзя доверять ни на грош.

– Похоже, переговоров требуют, – предположил Связист.

– Очень может быть, – согласился Алексей. – Поговорим по душам, но на равных… – Он встал, тщательно отряхнул с одежды пыль, будто на нем были не лохмотья, а офицерский мундир.

– Не пойдет, командир, – раздался решительный голос Пушника. – Много чести…

– Вот и я так разумею, – подхватил Полуян. – Гарантии, что они тебя не пристрелят, нема. А тут тогда нам кранты.

За последние часы старлей значительно вырос в глазах Полуяна. Если совсем недавно он воспринимал Сергеева как одного из пленных, то, когда началось восстание, увидел в нем настоящего командира. За два года в Афгане встречались всякие: и те, кто за солдатские спины прячутся, и те, кто по дурости людей кладут. Не так часто попадались такие, что воевать умели и труса не праздновали. А этот, битый-перебитый, сумел толково расставить парней, организовал огонь, сам лег за пулемет. А выдержка! А характер!..

– Коли треба идти, так лучше меня некому, – заявил Полуян, выбираясь из-за пулемета.

– Ну что ж, давай, сержант. Только поаккуратней. Мы, конечно, прикроем, но и сам ворон не лови. Помни: ты наш полномочный представитель. Слушай, но ничего не обещай. У тебя задача узнать, что им надо.

Моджахед, продолжая размахивать тряпкой, вошел во двор. За ним проскользнул Абдулло и закричал:

– Не стрелять! Не стрелять! Переговоры!..

«Ах ты, вражина бисова», – подумал Полуян и решительно вышел навстречу парламентерам. Он бы с удовольствием всадил пулю в этого предателя с пятнистой мордой. Обещал, гад, связаться с пуштунами, а сам, подлюга, небось доносил…

Полуян шел по открытому пространству спокойно, горделиво вскинув голову. Страх жил в нем, притаившись глубоко внутри, но сержант знал: никто не должен этого заметить, иначе хана. За ним ведь наблюдали десятки людей – и своих, и чужих. И Полуян, впечатывая шаг босыми ногами, расправив плечи, шел как на параде. Остановившись посреди плаца, он громко крикнул:

– Чего надо?

– Господин начальник сказал… – начал Абдулло.

– Плевать, что казав твой начальник. Ни якой он для нас не господин… – Полуян почувствовал себя значительной персоной, призванной решать важные вопросы.

– Прости, Мишка, – смутился Абдулло.

– Я тебе не Мишка, а полноправный представитель червонных бойцов, – отбрил Полуян. – Говори шустрей, шо треба?

– Обычай, понимаешь? Погиб мусульманин – земле предай. Аллах не примет иначе.

– Чихали мы на твоего Аллаха!.. Но мертвяков и взаправду пусть уберут – вони меньше будет.

– Начальник просил пауза делать. Не стрелять пока…

Полуян поднял руку, выразительно постучал по месту, где когда-то носил часы, и важно проговорил:

– Лады. Дам сроку тридцать минут. Разрешаю работать похоронной команде в десять голов. Ни одного человека больше. Так и передай…

Не дожидаясь ответа, Михаил вразвалочку направился к арсеналу, демонстрируя неторопливостью пренебрежение к опасности. Он был не очень уверен, правильно ли выполнил поручение. Но старлей, выслушав доклад, одобрил и поведение сержанта, и его мудрое решение.

– Слухай сюда, командир, у меня придумка вызрела, – сказал в ответ обрадованный похвалой Полуян. – Ночью «духи» могут вырубить свет и в темноте, сам понимаешь… Короче, выдели мне ребятишек. За тридцать минут перемирия мы смотаемся в канцелярию, грабанем бумаги, мебель, снарядные ящики подкинем и заложим на плацу костерок.

– Отлично, Ян, действуй. В темноте, ты прав, мы потеряем все преимущества.

Вскоре Полуян с четырьмя бойцами уже мчался через двор к канцелярии. Пока Связист с ребятами сгребал газеты, листовки, книги, Полуян проник в кабинет Жабы. Внимание привлек большой сейф, в котором наверняка хранились документы на всех заключенных.

Полуян прикрепил к ручке сейфа гранату, рванул со стены электропроводку – чем не шнур. Привязал один конец за кольцо чеки, второй выбросил в окно. Дал знак ребятам возвращаться в арсенал, а сам дернул за болтающийся конец провода и упал на землю. Взрыв потряс здание.

Михаил заглянул в окно кабинета и пришел в восторг от собственной выдумки: в сейфе зияла дыра, бумаги внутри горели.

– Что за самодеятельность? – набросился на Полуяна Алексей. – Кто разрешил фейерверк устраивать?

– Не серчай… Глянь, темнотища какая надвигается, старлей. А у нас иллюминация, как в великий праздник – День Победы!

– Праздник так праздник, – покрутил головой ротный. – Отдыхай!

– Думаешь, дадут храпануть?

– Не знаю. Лови момент, Ян. Завтра жарко будет…

Длинные тени, падавшие на глиняную землю двора неровными полосами, постепенно укорачивались, пока не исчезли вовсе. Выщербленный плац побелел. Даже у высоких крепостных стен, где дольше всего сохранялось хоть немного затененного пространства, солнце безжалостно изгнало остатки темных пятен.

Пушник сидел на перевернутом ящике из-под снарядов, наблюдая через дверной проем, как «духи» убирают со двора очередные трупы. Жара набирала силу. Воздух раскалился чуть не до температуры кипения – дышать, во всяком случае, было тяжко.

Получив отказ вести переговоры, разъяренный начальник тюрьмы в очередной раз бросил послушных охранников в атаку на арсенал, наверняка понимая бессмысленность предприятия. Не мог же он не видеть, что на крыше склада стояло четыре станкача и две крупнокалиберные зенитные установки, прикрывшие двор крепости таким плотным многослойным огнем, что проскочить сквозь него не мог бы даже невидимка? Но злость ослепляла, и начальник тюрьмы посылал людей на убой, не заботясь о последствиях.

Впрочем, Пушник понимал поведение Жабы. Никто никогда не наносил ему такого смертельного оскорбления. Мало того, что карьера сломана, что начальнику тюрьмы грозило суровое наказание, так над ним же еще отныне будет смеяться весь исламский мир. Допустить, чтобы скованные цепями безоружные пленники захватили лучшую крепость моджахедов, – такое простится ли?..

Из подвала в сопровождении двух афганцев вышел Акар Барат и подошел к Пушнику. Сутулился он больше обычного. На смуглом с ввалившимися щеками лице жили только глаза – черные и печальные.

– Большую яму в подвале сделали. Лучше места нет, – сообщил Барат. – Шурави и сарбаз одна могила молитву читали.

– Перед смертью все равны, – отозвался Пушник. – Нашего и твоего парня хоть похоронили, а нас закопать будет некому…

Барат помолчал, горестно качнул головой. Мысли его были далеко.

– Садись, друг, – предложил Пушник, – облегчи душу, расскажи о себе. Может, другого времени не будет…

– Правильно, не будет. Я старый, ты – тоже. Молодой надеется, старик понимает…

– Ты откуда русский знаешь?

– Москва учился. Лубянка бывал.

– В КГБ служил, что ли?

– ХАД по-нашему. Душманы ХАД ненавидят, русских тоже, – усмехнулся Барат. – Я молчал, не хотел пытка. Ахмед Шах, мой товарищ, плен брали, звезда на спине резали, когда узнали про ХАД.

– Не церемонятся духи с вашим братом, убивают как диких зверей и не боятся Аллаха прогневать. Ты верующий, Барат?

– Коран в Афганистане первая книга – так отец учил. Он был азиз нови – уличный писарь. Народ грамоту не знает, азиз нови большое уважение.

– Получается, ты из богатой семьи?

– Смешно говоришь. Богатый нет. Отец афгань собирал. Детей много, я один учился в лицее. Потом университет поступил…

– При чем же тут ХАД?

– Политика. Студенческая организация «Братья мусульмане» боролась против монархии с Даудом. Потом студентов разогнали. Пришлось скрываться, пока Амина убили и в Кабул вошли советские войска.

– Ты рад был нашей военной помощи?

– Очень рад. Тогда бедный народ ждал шурави, вино, лепешки угощал, как у русских хлеб-соль. Потом обида стала: народ убивать, муллу убивать, женщин чадру рвать…

– Товарищ прапорщик, – закричал внезапно Выркович. – У ворот непонятное происходит.

Пушник с усилием встал, подошел к загородившей дверной проем баррикаде и увидел: под аркой крепостных ворот двое душманов устанавливали на ящике динамик с широким раструбом.

Подошел Полуян, отстранил Вырковича,

– Для чего это? – спросил недоуменно. – Музыкой решили позабавить али байку какую расскажут?..

Динамик действительно захрипел, забулькал, разразился маршем. Потом из громкоговорителя донесся знакомый всем гнусавый голос Абдулло:

– Слушай тихо! Вы хотели встреча с господином Бархануддин Раббани. Он будет говорить вам.

– А як же ответствовать будемо? – растерялся Полуян, но никто на вопрос не отозвался.

Ребята, собравшись из всех углов гигантского сарая, сгрудились вокруг Пушника. Любая неожиданность пугала и, как правило, ничего путного не обещала. Тем временем в динамике послышался гортанный голос, от звука которого по спине побежали мурашки. Это конечно же был Раббани. Пушник хорошо запомнил встречу с ним, связанную навсегда в памяти со спасением, помощью тюремного табиба и, наконец, со зверским избиением.

– Господин Раббани предлагает сложить оружие, – переводил между тем Абдулло. – Он обещает хорошую еду, раненый есть – медицинскую помощь. И всем – жить.

– Хорошо поет, – прокомментировал ротный, спустившись по лестнице с крыши. – Всем отойти от дверей! Ненароком очередью срежут…

– Думать один час, – вещал Абдулло, – потом на площадь ходи без оружия…

Динамик умолк, и время начало отсчет. Шестьдесят минут обещанной тишины наэлектризовали людей, измученных голодом и жаждой.

– Что будем делать, мужики? – спросил Алексей. – Может, примем лестное предложение?

– Не шути, командир, – отозвался молчавший до этого Загоруйкин. – От этого матюгальника смердит. Прикажи, я быстро заткну ему глотку.

– Отставить! – нахмурился ротный.

Минут через десять снова послышался разносившийся далеко окрест голос толмача, то умоляющий, то угрожающий. Он повторил предложение Раббани, добавив новые льготы… В третий раз главарь моджахедов договорился и вовсе до абсурда. В числе обещаний фигурировал роскошный пешаварский отель, в котором предлагались относительная свобода перемещения и денежное вознаграждение.

– Господин Раббани слово давал, все выполнит, – разливался соловьем Абдулло. – Тридцать минут ек. Самый умный у вас Колья. Пусть хороший совет дает…

Переводчик очень старался. Дорожка предательства скользкая. Раз ступив на нее, надо уметь балансировать. Надо уметь… Но где было бедному Абдулло научиться такому высокому искусству? Он искренне старался вначале содействовать побегу, раздобыл схему постов, узнал время и порядок смены часовых. Он честно пытался связаться с пуштунами. И если бы об этом догадался Жаба…

Не догадался, слава Аллаху! До конца со старыми товарищами идти нельзя. Свои никогда не простят: предавшему однажды веры нет. Отец попал в плен в Отечественную, бежал из гитлеровского лагеря, геройский поступок совершил. А попал – в лагерь сталинский! Братья, сестры без кормильца один за другим помирали…

Николай, слышавший эту историю, не испытывал к Абдулло неприязни. Влип тот, как кур в ощип. У «духов» тошно, свои не примут, да и дома родительского давно нет… Во всяком случае, именно переводчик предупредил об усилении ночного караула, тем самым предотвратив побег. Лежали бы они теперь штабелем – все двенадцать шурави, предоставленные шакалам, стервятникам и не менее кровожадному солнцу. Вот и получилось, что благодаря Абдулло они, пусть на время, почувствовали себя людьми. В окружении врага владение оружием дает прекрасное чувство независимости, защищенности…

До обозначенного Раббани срока оставалось четверть часа, и Абдулло напомнил: пора выходить сдаваться. Кому дорога жизнь, пусть не теряет возможности…

– Надо бы ответить, – сказал Николай ротному.

– Валяй!

Пушник осмотрелся, увидел подходящий кусок фанеры и углем, поданным догадливым Вырковичем, лихо, не отрывая руки, изобразил гигантский кукиш.

– Пойдет, как думаешь? – спросил, любуясь своей работой.

– Символ из языка международного общения! – захохотал Моряк.

– Можно выставлять на обозрение? – спросил Выркович.

– Давай, – ухмыльнулся Николай, довольный признанием его художнических способностей. – Только попроворней, а то у духов могут нервы сдать…

Сашок подхватил фанеру, полез на крышу. Вскоре «художественное полотно» с выразительным ответом уже красовалось на фронтоне арсенала. Прошла минута-другая. Затем простучала отрывистая автоматная очередь, прошив фанеру наискось.

– Дошло! – констатировал Николай.

– Теперь полезут. По местам, ребята! – распорядился ротный. – Без команды огня не открывать!

Из крепостных ворот, как черви из преисподней, выскочили душманы. Среди них замелькали фигуры в черных рубашках с погончиками, в брюках, заправленных в высокие ботинки армейского образца. Действовали они четко, организованно, подчинялись неслышной команде. Военная выучка их была очевидной. «Чернорубашечники», как окрестил их Связист, вытянулись в цепь, соблюдая интервал. Сзади для прикрытия появились станковые пулеметы.

Акар Барат, сжавший рукоятку ручника, перехватил взгляд Пушника и пояснил:

– Малиши.

– Что за звери?

– Племя есть. Границу Пакистана охраняют. Малиши войну понимают, ученые. Отряды у них, форма…

Пушник присвистнул. Факт появления малишей был сам по себе примечательным. Раббани привлек пакистанцев, значит, не надеется на своих, да и события в Бадабере получили, по-видимому, широкую огласку. А чем сильнее будет резонанс, тем больше вероятности, что о них узнают иностранные корреспонденты или вдруг свои…

Внезапный огонь с короткой дистанции, открытый по команде старлея, не вызвал среди малишей паники. Они не побежали назад, как духи, а залегли и начали отстреливаться. Неся потери, продолжали медленно ползти вперед по-пластунски. Это были хорошо обученные, смелые бойцы. И огонь они вели меткий. Два афганца и тихий незаметный белобрысый солдатик, о котором было известно, что до войны он «воевал» на колхозном тракторе, стали жертвами прицельной стрельбы.

Малишам, чтобы достичь арсенала, оставался последний бросок.

– Гранаты – к бою! – крикнул старший лейтенант.

Барат продублировал команду по-афгански.

Николай мысленно похвалил ротного. Научился-таки действовать хладнокровно: момент для применения карманной артиллерии выбран удачно.

Разрывы густо накрыли плац, разбрасывая, кромсая тела врагов. Оставшиеся в живых поспешно отползли, потом вскочили и ринулись к воротам. Оружия никто не бросил. Когда нападавшие скрылись за воротами, раздался одиночный выстрел. Полуян вскрикнул, схватился за плечо. Сквозь пальцы побежали алые струйки.

– Товарищ сержант, – вскочил Выркович. – Я сейчас. Я перевяжу… Господи, мама, что же делается на свете!..

Подошел Барат, держа в руках охапку ветоши. Отодвинул плечом трясущегося парнишку и мастерски сделал перевязку.

– Давай, шурави, ложись, – сказал. – Твоя работа конец, наша начинается. Слушай концерт, Абдулло опять песню петь начинает…

Действительно, голос переводчика, многократно усиленный динамиком, выпрашивал у арсенальцев разрешение забрать погибших, дабы предать земле. Магометане были неутомимы: шли на смерть, борясь с неверными, но, покидая мир, были убеждены во встрече с Аллахом.

Пушник не вслушивался. Напряженный бой вымотал его до предела. Не было сил двигаться, не хотелось говорить. Посмотрев издали на Алексея, распоряжающегося набивкой патронных лент, Николай даже позавидовал: ротного обуревала нерастраченная прежде энергия. Лицо в струпьях, глаза воспалены, сквозь дыры в балахоне виднелось грязное в кровоподтеках тело. И все же это был настоящий командир, слову которого внимали.

– Крикни, Барат, пусть убирают, – сказал Алексей. – Пока духи займутся трупами, нам обеспечена передышка.

– Верно говоришь, – заметил Барат, не отходя от Полуяна. – Передышка хорошо. Но мертвых нет.

– Не понял. Я о тех, у кого дыра в голове.

– Дырка ничего… Погиб за Аллаха – твое место рай.

– По-твоему выходит, «духам» и помирать не страшно?

– Настоящий мусульманин радуется, когда в бою с неверными погибает, – подтвердил Барат. – Коран сура сто шестьдесят три: «…Не считай тех, которые убиты на пути Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получат удел».

Афганец не проговорил, пробормотал странные слова, наблюдая в щель за уборкой трупов. Горько пахла пронизанная порохом жара, от которой першило в горле. Предстоял вечерний намаз…

Смерть, даже если ее давно ждали, зная о неотвратимости приближающего конца, все равно приходит неожиданно. Еще несколько секунд тому назад человек хрипло дышал, шевелил бескровными губами, пытаясь напоследок хоть что-то сказать, – и вдруг все: вытянулся и замер навек!

Это конец. Личности, много лет жившей на земле, больше нет и не будет. Черты лица заостряются, каменеют, становятся уже мраморно-белыми, неживыми. С круглых с ямочками, когда-то восхитительных щек, сбегает последний румянец. Глаза, еще минуту назад светившиеся каким-то неестественным блеском, утрачивают его, становятся большими и неподвижными. В их черной глубине тонут последние остатки мыслей. И ты ладонью закрываешь их, сознавая наконец-то, что нет больше на свете любимого человека. От ужаса случившегося у тебя замирает сердце, хочется лечь рядом и тоже уснуть навсегда. Кровь стынет в жилах, а дыхание становится настолько сильным и частым, словно тебя бьет лихорадка. И никак не хочется смириться со случившимся. Нередко в такие мгновения, – знаю по собственному горькому опыту, – сознание меркнет, а в организме происходят необратимые изменения, которые потом нужно будет восстанавливать годы и годы. В таких случаях нередко возврата просто нет. В тебе зарождается что-то непонятное и злое, которому потом не будет логического конца…

Таковы были первые ощущения Антона Перегудова, когда он закрыл глаза любимой подруги и, не боясь признаться в том – соратнице, с которой прожил почти сорок лет.

Проклятый рак! Он погубил самое дорогое, самой лучшее, что было у него в жизни. И никакие медицинские силы ни в Москве, ни в Париже (а он возил ее на лечение и во Францию), ничего не смогли сделать против этого страшного недуга. Они, конечно, продлили ей жизнь на несколько лет: вместо трех, положенных по развитию болезни, она прожила восемь. Но это все, что современная медицина смогла тогда сделать. На его взгляд, мало! Мизерно мало!!!

Некоторые ее подружки-сплетницы утверждают, что болезнь Евгении Оскаровны началась с того стресса и тех скандалов, что были связаны с разводом ее с первым мужем. Тот, дескать, обещал даже покончить с собой, если она бросит его, не позволить видеться с дочерью, которую Женя очень любила. А уж что выпало в тот момент на бедную голову Антона, – ни в сказке не сказать, ни пером не описать. И она, конечно, тоже переживала очень. Он был дорог ей. Иначе она не решилась бы расстаться с Левиным, для которого была светом в окошке, о чем прекрасно знала…

Но все это, на его взгляд, не так. Да, переживания при расставании Жени с Дмитрием были. Тем более она знала, что он человек слабохарактерный, со своеобразной психикой, как бывает у многих поэтов. А Левин был не просто стихоплетом средней руки, а талантливым творцом оригинальных рифм. Когда-то Перегудов с ним не то, чтобы дружил, а был соседом. Они доброжелательно относились друг к другу. Жили ведь в одном подъезде, только Антон на втором этаже, а Дмитрий – на четвертом. Даже новоселье отмечали вместе, въезжая в один из этих новых домов, которые впоследствии прозвали «хрущевками».

Нет, корни болезни Жени, и это Антон точно знал, были заложены в том периоде, когда умирал ее отец. Она его страшно любила, можно сказать, души в нем не чаяла. Прошедший всю Отечественную войну, неоднократно раненный и имевший немало боевых наград, Оскар Ильич Ровин был кристальным человеком, образцом для подражания, никогда не изменявшим своим благороднейшим принципам жизни. Когда он уходил из жизни, дочь была рядом с ним. Нетрудно представить, какие переживания выпадают на долю человека, сидящего у постели умирающего отца в его последние дни…

А отходил он долго и мучительно. Имея несколько фронтовых ранений, Оскар Ильич страдал и легочным заболеванием, и недержанием мочи. Вдобавок и Антон никак не мог вырваться из Москвы (нося офицерские погоны, нельзя не подчиняться требованиям воинской дисциплины), а, приехав, слег в госпиталь со своим неврозом. Так что Женьке приходилось разрываться между ними двумя. И это вымотало ее окончательно. Стресс был настолько велик, что она вскоре и сама слегла с острым воспалением брюшины.

Понимая все это, Перегудов тотчас же после похорон повез ее в один из лучших Кисловодских санаториев. Но вместо прогулок и посещения увеселительных мест они больше месяца (путевки им продлили) провели в своем шикарном номере, выходя только в столовую, находящуюся в том же корпусе, и то не всегда. Частенько обед или ужин приносили для Жени прямо в номер. Хорошо, что санаторный врач, пришедший в это заведение из госпиталя и имевший большой опыт еще фронтового лечения тяжелораненых, тщательное следил за ее состоянием и сумел поставить Женю на ноги. Уже тогда Антон заметил, как изменился цвет ее великолепный бархатистой кожи: из загорелой, почти бронзовой она превратилась в блекло-серую. Выглядела жена хуже некуда. Он ужаснулся, если честно, но ей ничего не сказал, только пробурчал укоризненно: «Что-то ты неважно выглядишь, милая моя».

Именно болезнь и смерть отца, совпавшая с болячками мужа, вызвали такой стресс, что стали, по глубокому убеждению Антона, причиной поразившего Женечку рака. По приезде в Москву у нее появилась какая-то затяжная, плохо переносимая легочная болезнь, и пришлось еще два месяца пролежать в госпитале. Нет-нет, именно смерть отца и связанные с нею обстоятельства, а не что-либо другое погубило ее!

– Пойдем, батя, – тихо сказала, наконец, Ирина, сидевшая рядом со Антоном над телом усопшей.

Все эти – последние – дни, прилетев из Франции, она была рядом и переживала, наверное, не меньше, а может, и больше, чем сам Антон. Все-таки умерла не какая-нибудь чужая тетя, а ее родная мать, которую Ирина очень любила. Перегудов хорошо знал свою приемную дочь и ее жаркую привязанность к Жене, потому что воспитывал ее практически с десяти лет, с тех пор, когда она стала жить с ними. Честно говоря, Антон тоже был привязан к Ирине больше, чем к своей дочери от первого брака – с Иришкой они понимали друг друга с полуслова, да и мыслили, чувствовали почти одинаково. Даже один роман написали вместе. А это много значит. Для нее Перегудов делал в жизни все, что мог, и даже больше…

– Сейчас приедет труповозка, – продолжала Иришка. – Давай встретим ее. Чтобы все сделали аккуратно.

Она, как понял Антон, очень за него переживала. Видела, каково ему, и боялась, как бы что-нибудь не случилось. Стресс, обрушившийся на Перегудова таким мощным ударом, мог плохо кончиться. Ведь и он был далеко не мальчик. Шесть с лишком десятков лет «за кормой». И каких!.. Война. Ранение. Служба в самых далеких местах: Сахалин, Курилы, Камчатка, Заполярье. Армейский корреспондент шестидесятых – восьмидесятых годов, побывавший во многих горячих точках планеты. Так что всего хватало! И уже не было у Антона той крепкой лихости, которой обладали все его предки – кубанские казаки, жившие по сто с лишним лет.

– Ну, батя… Вставай! – умоляюще прошептала Иришка, беря Антона под руку.

Он был стократ благодарен за тревогу своей единственной в столь трагические минуты спутнице, понимал ее беспокойство. Сейчас у него не существовало никого ближе Ириши.

Подошли санитары с носилками. Нужно было прощаться с Женечкой. Антон с трудом поднялся со стула, на котором все это время сидел возле кровати умирающей жены. В душе не было ничего, кроме отчаяния. Одна мысль билась в сознании: как же теперь жить дальше.? Да и вообще стоит ли жить?..

Тело жены понесли к выходу. А они с Ириной смотрели вслед уходящим санитарам, не в силах еще поверить, что все кончилось. Носилки с Женечкой уже скрылись из виду, а их словно приковало к месту. Затем, понемногу приходя в себя, обнялись и, поддерживая друг друга, медленно побрели из больницы – последнего пристанища умершей жены и матери…

После похорон прошло больше месяца, а Aнтон все никак не мог смириться со своею бедой. Разумеется, ничего не делал, даже к письменному столу не подходил. Лежал на диване, глядел в потолок, частенько прикладывался к рюмке, что прежде делал редко. Ему все казалось, что вот сейчас откроются двери, и там появится ладная, подтянутая фигурка, которой можно залюбоваться. Широко распахнутые карие умные глаза обдадут теплом и лаской. И снова в душе вспыхнет тот творческий порыв, который заставлял всегда браться за перо, в каком бы настроении он ни был.

Над его романами и повестями (а их уже более полусотни) они работали практически вдвоем. Он писал днем главу, а вечером читал жене то, что вышло из-под пера. Выслушав, она порой говорила: «Это никуда не годится». И объясняла почему. Антон редко с ней сразу соглашался. «В конце концов, кто писатель – ты или я?» – кричал он. Женя только улыбалась, ничего не возражая. И только под конец тихо роняла: «Подумай»…

Ночь в таких случаях Перегудов спал плохо, и к утру, как правило, приходил к выводу, что жена все-таки права… Выслушав написанную заново главу, Женя обычно одобрительно роняла: «Вот теперь то, что нужно». Забирала рукопись, редактировала ее и печатала на пишущей машинке – компьютеров тогда не было и в помине. Окончив печатать повесть или роман, вычитывала, убирала аккуратно в папочку и протягивала Антону со словами: «Вот теперь неси в издательство». Редактор она была классный. Недаром же столько лет проработала в Ростиздате…

Так они и трудились в четыре руки. Коллеги завидовали Перегудову. «Счастливчик! – говорили. – Редко кому дано иметь такого великолепного помощника».

Правда, кое-кто из недоброжелателей Антона, прикидывавшихся друзьями, иногда с подковыркой спрашивал: «Вот ты говоришь, что дороже Жени у тебя никого не было. А как же первая супруга? Ты же ее вроде тоже любил? Что-то тут не вяжется…»

Что он мог ответить на это? Если честно, то да – любил. Первая жена, поэтесса Анна Листовская, покорила его в молодости (тогда Антон не очень-то еще разбирался в людях). Она писала превосходные, на его взгляд, стихи, которыми все восхищались.

Они познакомились в подмосковной Малеевке. В былые времена это был шикарный Дом творчества писателей. Члены Союза всегда там отдыхали и работали. Место чудное: на берегу озера, дома со всеми удобствами. Замечательная обстановка для творчества… Сейчас-то он продан нашими горе-руководителями Литфонда. И попасть туда стоит немалых денежек, а гонорары у писателей стали мизерные, так что с расходами не разгонишься. Раньше же для литераторов-фронтовиков путевки туда выдавали бесплатно.

В Малеевке проводились и семинары молодых авторов. Юные дарования демонстрировали свои таланты. Вот на одном из таких собеседований прозаиков и поэтов с творческой молодежью Перегудов и познакомился с Анной. Она сразу ему понравилась. Девушка была статной и красивой. Длинные, черные, как смоль, волосы волнами спадали на плечи. В больших темно-карих глазах горел огонек вдохновения. На пухлых, слегка вытянутых губах играла лукавая улыбка…

Анна очень быстро улавливала мысль собеседника, буквально с полуслова, и начинала быстро развивать ее по-своему. Разговаривать с ней было крайне интересно. Они могли говорить часами о жизни, искусстве, своих планах и надеждах. Делились даже самым сокровенным – между ними не было никаких недомолвок.

Ну, как тут не влюбиться молодому «солдафону»? Что Антон видел кроме казарм и полигонов? Притом постоянное напряжение не покидало его. Он командовал солдатами, которые были на десять – пятнадцать лет старше, прошедшими всю Великую Отечественную, тогда как сам он захватил фронт в семнадцатилетнем возрасте всего на несколько месяцев. Ребята двадцать седьмого года рождения были последним военным призывом…

Через три месяца они поженились. Анна быстро забеременела и родила дочь, которую в честь мамы родительницы назвали Юлей. Но прожила дочурка, к сожалению, недолго. Ей было всего пять месяцев, когда она умерла от менингита. Тогда еще не знали, как его лечить…

Окончив сразу после войны артиллерийское училище, Перегудов был командиром минометной батареи. Они жили тогда во Владивостоке и похоронили свою дочурку на знаменитом Морском кладбище рядом с могилой героям «Варяга».

Со смерти Юлички все и началось. Антон стал замечать за Анной некоторые странности. То она «забывала» приготовить обед, и они ели всухомятку, то, уходя из дома, не запирала квартиру (залезай кто хочешь, бери что нравится), или вовсе часами сидела за столом над бумагой, не написав ни строчки. Если же выдавала несколько строк, то не сходились концы с концами, начинала о море, кончала про горе…

Рассказав это своим друзьям – военным медикам, Антон услышал от них странный совет. Пусть попробует, дескать, родить еще одного ребенка. Это может ее вылечить, забыть тяжелую утрату. Но никаких гарантий нет…

Они все-таки решили попробовать. Анна снова забеременела.

К величайшему сожалению, мудрое предсказание армейских врачей не сбылось. Наоборот, получилось еще хуже. Когда второй в семье дочурке Катюше исполнилось всего два месяца, жене стало еще хуже. Жили они уже в Южно-Сахалинске, куда Перегудова перевели на работу в военную газету корреспондентом. Писать-то он начал еще в школе, активно печатался в различных изданиях. В Москве вышла его первая книга «Блуждающая мина». Вот Антону и предложили работу в военной печати, на что он с радостью согласился.

Однако следует, пожалуй, вернуться к тому моменту, когда жизнь у них с Анной пошла совсем наперекосяк. Антон был на Камчатке в служебной командировке. Там его и застал тревожный звонок Члена Военного Совета армии. «Возвращайся-ка немедленно домой, – сказал генерал. – Там у тебя беда с женой». Он не стал ничего объяснять. Но и так было все ясно. В тот же день Перегудов вылетел на Сахалин.

Положение дома оказалось гораздо хуже, чем он ожидал. Прежде всего, жена не узнала его, увидев в дверях. Скользнув взглядом по лицу, она раздраженно сказала: «Оставьте вы меня все в покое!» Затем схватила со стола ложку и стала бить ею в окно. Стекло сразу же треснуло. А Антон ужаснулся.

– Что с тобой? – спросил он растерянно…

По его просьбе Анну положили в военный госпиталь, отведя ей в психологическом отделении специальную палату, запиравшуюся на ключ: в коридоре бродило немало реальных психов или «косящих» под ненормальных, чтобы ускользнуть от службы или прикрыть какой-нибудь криминал, грозящий тюрьмой. Они могла запросто пробраться к единственной здесь женщине. Начальник отделения (а он был их соседом по квартире) лично обследовал Анну, которую хорошо знал. Вывод его был неутешительным.

– Знаешь что, Антон, – сказал он, как-то зайдя вечером по-соседски. – Не могу тебя ничем порадовать. У твоей жены типичная шизофрения без всяких отклонений. Над лечением этой болезни бьются десятки крупнейших ученых мира. И пока результат, если не нулевой, то мизерный. Пока она, к великому сожалению, не вылечивается.

– Что, вот так и будет продолжаться? – не без ужаса спросил Антон, живо представляя, как Анна бьет стекла в доме.

– Нет, бывают периоды спокойные. Человек ведет себя вроде нормально, ничем не отличается от других. Но случаются и кризисы. Тогда они ведет себя не дай бог… У Анны сейчас как раз такой период. И трудно предугадать, когда он закончится. У нее в роду наверняка были предки с таким заболеванием… Тебе, дружок, придется жить с этим.

– Неужели и дочь моя…

– Не пугайся. Преемственность, как правило, не прямая. Да и медицина у нас не стоит на месте. Что-нибудь придумаем. Но надо быть настороже. А вообще… Если хочешь совет специалиста: вам с Анной необходимо расстаться.

Приговор был, конечно, суров. И все же с выводами соседа-психиатра Перегудов не согласился. О разводе и думать не хотел: все-таки крепко любил Анну. В душе жила надежда, что в конце концов все образуется. Находили же средства и не против таких болезней.

По требованию врачей, дочку пришлось срочно отнять от материнской груди и перевести на искусственное кормление. Молоко и молочные смеси надо было брать на специальной кухне каждое утро. Так Антон стал кормящим папой. Утром, чуть свет бежал к моменту раздачи детского питания, забирал все, что давали. Приходил домой и вооружался бутылочкой с молоком. В обед и вечером эта процедура повторялась. На выполнение служебных обязанностей время оставалось минимальное. В редакции это, конечно, понимали, и Перегудова жалели. Нередко выполняли ту работу, которую должен был делать он. Однако коллектив был маленький, и дополнительная нагрузка, легшая на всех остальных, заставляла людей трудиться сверхурочно. Это не устраивало прежде всего самого Антона. Долго так продолжаться, естественно, не могло…

Позднее он узнал, что болезнь жены имеет глубокие семейные корни. Ею страдали ее дед и двоюродный брат, да и у матери с головой творилось порой черт те что! Она порой выкидывала такие «коленца», что всем окружающим становилось тошно. Могла, например, вдрызг разругаться с незнакомыми людьми или не признать близких родственников. Словом, болезнь была явно наследственной…

Обстановка сложилась такая, что Перегудов перестал быть полноценным корреспондентом, и для редакции стал скорее обузой. Пришлось подать рапорт о переводе в Ростов-на-Дону – там жили его родители. К великому удивлению офицеров редакции, реакция на просьбу Антона оказалась довольно быстрой. Видно, помог Член Военного Совета армии, который относился к нему очень тепло. Через полтора месяца Москва дала «добро» на перевод и пришел приказ откомандировать Перегудова на Дон. Собрав вещички (их оказалось у них немного – мебель в квартире стояла казенная), они вылетели к месту нового назначения – в редакцию газеты Северо-Кавказского военного округа.

В Москве произошел казусный случай. В гостинице ЦДСА, как решительно заявила дежурная, не оказалось свободных номеров. Пришлось Антону пойти к директору и показать справку, где черным по белому было написано, что его супруга «опасна для себя и окружающих». Свободный номер, естественно, моментально нашелся, да еще и очень шикарный…

Родные встретили их на вокзале очень радушно, особенно Катюшку, который всего-то шел пятый месяц. Они поселились в домике родителей Антона, и заботу о ребенке первое время взяла на себя его мать. Анна же находилась в каком-то заторможенном состоянии: все делала медленно, тут же забывала то, о чем говорила десять минут назад. Ее часто приходилось отправлять в психиатрическую клинику к профессору Невскому, с которым Перегудов вскоре хорошо познакомился. Позже они стали даже друзьями…

Вскоре семье пошли навстречу и по службе – Антон вне всякой очереди получил трехкомнатную квартиру в новом доме. И надо ж было тому случиться, что в ту же самую «хрущобу» вселили и Женечку с мужем. Рок это или перст божий – указующий, кто знает? Для Перегудова – скорее последнее…

Мать Антона тоже прибаливала, и ей трудно было ухаживать за ребенком. Поэтому, когда Катюшке пошел второй годик, Антон определил ее в детские ясли и опять взял заботу о малышке на себя. Зимой (а стояла она в том году суровая) заворачивал дочку в плащ-палатку и, направляясь на работу, относил ее в ясли. Вечером таким же способом забирал, кормил, купал и укладывал спать. Естественно, если Анна была дома, она помогала ему, но… Жена больше и больше времени проводила в клинике. Профессор Невский назначил ей какое-то длительное лечение, пробурчав: «Может, хоть это немного поможет…» Во время командировок Антона заменяла мать.

Так они прожили почти полтора года. В Москве вышла первая повесть Перегудова «Опасная встреча», рассказывающая о том, как наши контрразведчики разыскали один из архивов гестапо, чему Антон сам был свидетель во время службы в Группе советских войск в Германии. Коллеги поздравили автора, но он видел, не очень-то они и радовались. Не все, конечно, но многие. Ни у кого ж из них такого еще не случалось. А зависть – плохое чувство…

Разумеется, выход в свет «столичного литературного первенца» был торжественно отпразднован. Анна, как всегда, находилась в клинике, за столом присутствовало в основном мужское общество, за исключением Евгении и матери Антона, которые обслуживали стол. Тамадой был сосед Дмитрий Левин, поэт и муж Жени – он любил произносить витиеватые кавказские тосты… Веселье было в самом разгаре, когда пришло заказное письмо из «Воениздата». В нем сообщалась, что принята к публикации еще одна повесть Перегудова «Мизерный процент надежды»…

– Ну, ты даешь, Антон! – сказал Дмитрий. – Придется тебя скоро в Союз писателей принимать…

Антону часто вспоминалось, как хоронили Женю. Народу собралось много. Пришли не только родственники и друзья, но и люди, которые были знакомы с покойной по ее боевым статьям и фельетонам в газете или по работе в издательстве. А поскольку Перегудовы уже много лет обитали в Москве, народу собралось столько, что на поминки в квартире все не уместились. Женьку многие знали и в Союзе писателей, где они часто бывали, и все соседи дома. Даже Левин и тот не выдержал: прилетел из Ростова-на-Дону. Видно, он ее все-таки здорово любил… Так что пришлось траурное мероприятия переносить в ближайшее кафе.

Антон был человеком отходчивым и поэтому пригласил Дмитрия на поминки, хотя зла ему тот сделал немало… Перегудова в Ростове-на-Дону в Союз писателей так и не приняли – Дмитрий расстарался. А, поскольку со своей первой женой Антон не развелся, хотя профессор Невский настойчиво предлагал это сделать («Жить вместе вы все равно не сможете!» – твердо сказал он), да еще отбил супругу у другого, Перегудова в родной редакции признали разложившимся типом. Никакие объяснения не помогли. За порочащий военного журналиста проступок исключили из партии и даже попытались уволить из армии без пенсии. Хорошо, что последнего сделать им закон не позволил: Антон все-таки прослужил двадцать шесть лет, воевал, был ранен, имел правительственные награды… Позже он узнал, что целая писательская делегация ходила к командующему округом, добиваясь его изгнания из КПСС… Нет, не думал Перегудов, что это организовывал Димка – тот все же подлецом не был, но…

В Москве председатель партийной комиссии, прочитав справку о том, что Анна опасна для себя и окружающих, с усмешкой сказал: «Они что там у вас в СКВО сами с ума посходили?» В партии Антона, естественно, восстановили, а всякий случай объявив строгий выговор – иначе ростовская редакционная парторганизация выглядела бы совсем смешной…

Очередное воскресенье началось с традиционного ничегонеделания. Провалявшись все утро в постели, Антон наконец раскачался и встал. Делать зарядку не хотелось. Пришлось буквально заставить себя размять мышцы несколькими упражнениями. Не успел сварить кофе, как раздался звонок в дверь. «Кого это принесло в такую рань, да еще в выходной день?» – подумал Перегудов.

Едва он открыл замок, как в квартиру ворвался взбалмошный Мишка Шайкин по прозвищу «Анекдот». Получил он его не зря. Для Мишки не было ничего важнее, как рыться в разных книгах и отыскивать смешные пословицы и поговорки, забавные истории и афоризмы. Он обожал сыпать ими направо и налево, с толком и без толку. На любой случай у Шайкина всегда была готова какая-нибудь история. А где-то добытая потрепанная книжонка под названием «Закон бутерброда» всегда торчала у Мишки из кармана. В ней были собраны афоризмы на все случаи жизни.

Доставая ее, Шайкин всегда говорил:

– Это не просто игра ума, а целая наука, основанная на «Законе Мерфи», который гласит: «Если какая-нибудь неприятность теоретически может произойти – она случится непременно».

И добавлял не без гордости, что лучшим подтверждением этой мудрой мысли служит испытанное каждым из нас на практике: если бутерброд падает наземь, то обязательно маслом вниз.

Но больше всего обожал Шайкин аксиому Коула: «Общая сумма разума на планете – величина постоянная, а население растет». При этом он подозрительно посматривал на собеседника.

– Значит, так, – сказал Мишка, сбрасывая с плеч плащ, – сидишь, скорбишь, молчишь и делать ничего не хочешь? А то, что происходит в мире, тебя не интересует. Все правильно. Правило Фалькланда так и гласит: «Когда нет потребности принимать решение, нужно не принимать его».

– Пошел бы ты!.. – раздраженно буркнул Антон, не очень обрадованный появлением «Анекдота». В теперешнем его положение Мишкино зубоскальство было вовсе ни к чему. Лучше бы уж пришел кто-нибудь посерьезней, с кем и потолковать можно по-свойски, и душу излить…

– Зря ты так, – ухмыльнулся Шайкин, ничуть не смущенный негостеприимным приемом. – Я тебе, брат, такую сногсшибательную новость принес… Она тебя, конечно, огорчит, но при этом заставит забыть о всех своих невзгодах.

– И что ж это за весть такая? – не без иронии спросил Перегудов, зная, что «Анекдот» может всякую ерунду преподнести как очень значительную вещь. Недаром же он нередко цитировал еще один афоризм: «Из всяких неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше. Даже если неприятность не может случиться, она иногда бывает».

Однако на сей, раз Антон ошибся, и довольно сильно. Новость и впрямь оказалось такой сногсшибательной, что… Всего ожидал Перегудов от нашего поганого времени, но только не этого.

Мишка, конечно, догадался о ходе подленьких мыслей хозяина (Антон часто над ним подтрунивал по поводу его афоризмов и анекдотов, высмеивал их). Поэтому ухмылка Шайкина стала еще шире, а тон, которым он заговорил, более язвительным.

– На, Фома Неверующий, – сказал «Анекдот» с легким смешком, протягивая Антону свежей номер бульварной газетенки «Новости» (Перегудов ее редко покупал). – Прочти подвал на второй полосе.

– А что там такое? – спросил Антон.

– Сам поймешь. – И Шайкин многозначительно закатил глаза.

Антон развернул газету и увидел набранный крупными буквами заголовок «Чужие ордена». Подпись под статьей стояла знакомая – Л. Хунштин.

Перегудов знал этого прохиндея, готового пролезть в любую вонючую дырку, и даже лично встречался с ним, да еще при весьма неприятных обстоятельствах. Когда в начале девяностых Союз писателей СССР, как и другие советские общественные организации, стал распадаться, Антон с друзьями решили создать творческую группу единомышленников, куда, по их замыслу, должны были войти все правдивые и талантливые литераторы Москвы. На первое же закрытое заседание группы, где решался вопрос, как жить дальше, зачем-то приперся с группкой своих лизоблюдов Хунштин. Незваных гостей вежливо поначалу попросили покинуть заседание: вопросы, мол, на нем обсуждаются сугубо внутренние, не подлежащие пока оглашению. Вот решим, как нам быть, создадим свою программу, – тогда, пожалуйста, приходите, будем рады. Но журналистская шатия-братия уходить не захотела. Дело происходило, между прочим, в Доме литераторов, куда вход посторонним был, по логике, запрещен. Ну, Хунштина со товарищи и поперли оттуда по добру по здорову. Дошло даже до рукоприкладства (не сильно, конечно, но помахать кулаками пришлось). А Антон с Хунштиным столкнулся вплотную, лицом к лицу. Тот что-то визжал, и Перегудов, не удержавшись, съездил ему по физиономии. С тех пор они были врагами, хотя больше лично не сталкивались.

Изредка Антон просматривал крамольные статейки тогдашнего «оппонента», чаще похожие на пасквили. Они публиковались в разных бульварных газетенках, которых в конце прошло века развелось немало. А как же: свобода слова! Вали на страницы печати всякую подслушанную хреновину, не утруждая себя подтверждать опубликованное реальными фактами…

Первое, что бросилось в глаза Перегудову в новой статье Л. Хунштина – это знакомое имя Ивана Викторовича Панарина. То был не просто антонов закадычный друг – фронтовик, как и он, и наставник, давший Перегудову путевку в Союз писателей: одна из трех рекомендаций, нужных на приемной комиссии и секретариате для положительного решения вопроса, была написана именно Ваней. Он тогда еще сказал: «Пора… Тебе, Антоша, давно нужно быть в Союзе. Ведь у тебя вышло больше книг, чем у меня». Перегудов ему еще возразил: «Да, но у тебя они куда повесомее будут».

Панарин написал несколько замечательных романов о войне, где тонко обрисовал психологию человека с ружьем, вынужденного убивать себе подобных, защищая свою землю. Пока в Секции прозы существовала партийная организация, Панарин бессменно возглавлял ее, а Антон ходил у него в заместителях…

Пробежав статью Хунштина глазами, Антон был поражен. Перечитал еще раз более внимательно, стараясь уяснить для себя, где тут, правда, а где ложь. Не мог же такой опытный газетчик абсолютно все выдумать. Были… были у него наверняка в загашниках реальные фактики. Ими он и оперировал. Значит, отыскал какие-то документики, позорящие Ивана Викторовича Панарина… Но где он их взял?

В статье доказывалось, что писатель носил ордена Красной Звезды и Красного Знамени незаконно. Они принадлежали каким-то совершенно другим людям: капитану Ванютину и лейтенанту Лобову, погибшим на фронте. Приводились даже цитаты из наградных листов на них.

Читая и перечитывая эти строки, Антон не мог понять, как могло случиться подобное. Чтобы Ваня надел чужие ордена?.. Да ни в жизнь не могло такого случиться!.. Не тот это человек, чтобы себя так марать: сдирать награды с убитых… Нет тут явно какая-то мистификация или подлог!

Перегудов слишком хорошо знал Панарина, чтобы поверить в такую ерунду. У Ивана же куча боевых медалей и целых пять орденов, заслуженных тяжким ратным трудом. Нужны ему еще и чужие награды!.. Все это ложь – и не более!.. Но как могли появиться на свет божий такие поддельные документы? Неужели нашелся подлец, который сумел это сделать? Быть того не может! Ведь цитируемое Хуштиным наверняка хранится в Государственном военном архиве в Подольске, где собраны особой важности бумаги времен Великой Отечественной войны. В него даже попасть сложно – нужны особое разрешение Министерства обороны и допуск к документам. Антон работал там и знал, что за каждую взятую тобой бумагу ты несешь персональную ответственность, берешь ее и сдаешь под расписку. Чтоб ни одна не пропала…

Перегудов вопросительно поглядел на Шайкина: что ты-то, мол, по этому поводу думаешь? Но тот только пожал плечами. Мишка тоже хорошо знал Панарина, верил в его честность. Однако документы, тем более уже обнародованные, – вещь упрямая. Попробуй их оспорить!

– Неужели ты полагаешь… – начал было Антон.

– Против фактов-то не попрешь, – перебил его «Анекдот», вороша свои и без того лохматые темно-рыжие кудри. По его виду: помятому пиджаку, потрепанным брюкам, стоптанным башмакам и особенно тонким усикам, которые Антон называл «а ля Гитлер» (сколько раз говорил ему: «Сбрей к черту!» – но ни в дугу), Шайкин походил скорее на бомжа, чем на писателя. А ведь был неплохим поэтом, писал забавные детские стихи, и в графоманах, как некоторые их коллеги, не числился. Но внешний вид…

Мишка сел в кресло, вытянул свои длиннющие ноги и, не удержавшись, выдал один из своих многочисленных афоризмов:

– По закону Мерфи, из всех неприятностей придет та, которую мы не ждем, и урон от которой значительнее. Даже если неприятность не может случиться, она все равно произойдет.

– Перестань ты со своими байками! – зло оборвал Антон приятеля. – Ты понимаешь, какой это удар для Вани?

– Между прочим, и для всех нас, – философски добавил Мишка. – Грязнущее пятно на всю организацию… Попробуй теперь отмыться. Панарин же для всех нас – вожак.

Он был, конечно, прав. Это было грязное пятно на всю их организацию, на всех писателей-фронтовиков. Простой обыватель, прочтя пасквиль Хунштина, как может подумать? Да они все там такие! Это только Константин Симонов написал, что журналисты «с одним наганом первыми врывались в города…». На самом-то деле, могли, мол, идя сзади наступающих войск, с мертвых ордена сдирать. На войне, дескать, всякое может быть…

Значит, надо было во что бы то ни стало опровергнуть ложь, возведенную проклятым писакой. Доказать невиновность Ивана! Но как?..

С Мишкой Перегудов расстался сухо, так и не решив, что же нужно делать для помощи оболганному Ивану. Шайкин, правда, предлагал сразу же отправиться в редакцию газеты «Новости» и устроить там грандиозный «шухер». Пусть они немедленно дадут опровержение. «Чужие ордена» – статья насквозь лживая и позорит не только Панарина, а и всех писателей-фронтовиков!

– А если они предъявят нам документы, что так в действительности и было? – возразил Антон. – Не из воздуха же взял этот проклятый Хунштин факты. Не мог он просто так ни с того ни c сего вякать!

– Уверен, что у них фальшивка на руках! – не сдавался «Анекдот» (он был упрямый черт). – Не может существовать таких поддельных бумаг. Что ты Ваньку не знаешь? Честнейший же человек! Стал бы он носить принадлежащие кому-то ордена?.. То-то же, что нет! Здесь явная подделка!

– Давай лучше прежде махнем в военкомат, – предложил Перегудов. – Посмотрим, что там есть. Заручимся поддержкой. В архив, может, придется заглянуть.

– Это ж черт-те куда – в Подольск – переться! – сердито сказал Шайкин.

– А что делать? В военкомате хранятся только текущие дела. А все, что касается войны, – в архиве.

– Время упустим, – не сдавался Мишка. – Бульварные газетенки этим моментально воспользуются и раструбят о позоре писателя-фронтовика. Уж больно статейка Хунштина зацепная. Как разным Моськам не поглумиться над выдающимся литератором?!

Конечно, в словах «Анекдота» был резон. Многие печатные органы, если их не приостановить, сейчас же перепечатают статью Хунштина в погоне за хлестким материалом. И покатится дурная слава по стране. Попробуй ее потом остановить! Действовать нужно было действительно как можно быстрее. И конечно же в разных направлениях: доказать лживость информации о Панарине и остановить падких на жареное органов печати, готовых поскорее ухватиться за лакомый кусок дезинформации.

Мишка потеребил свой длинный нос и неожиданно изрек: хоть он и не во всем с Перегудовым согласен, но считает, что им следует разделиться. Как он в своем стиле выразился:

– Тебе, Антошка, следует в военкомат сейчас дернуть, а мне прямиком в редакцию нахлестывать. Я им там покажу кузькину мать!

– А вот шума, пожалуй, и не стоит подымать пока. Надо разобраться, откуда фактики взяты, на чем основаны.

– Но ты же знаешь, что это липа?

– Не говори гоп, пока не пересигнешь, – остановил Антон разбушевавшегося Шайкина. – Сам же так выражаешься. Давай сначала разберемся!

«Анекдот» нехотя согласился. Только сказал:

– Я еще ребятам позвоню, скажу, чтобы тоже начали действовать. – И помолчав, добавил на прощание: – Секретариат наш тоже не худо бы известить. Пусть тоже баклуши не бьют! А то они, словно с перепоя, будут раскачиваться как дохлые мухи.

С ним нельзя было не согласиться: предложение было резонным. Чем скорее поднимется в защиту Панарина общественность, тем эффективнее будет результат. С опровержением могут выступить и писательские газеты. Та же «Литературка» может дать такой отпор, что Хунштину мало не покажется…

На том они и разошлись.

Антон отправился прямо в военкомат. Но там его сразу огорошили.

– Читал… читал я этот пасквиль, – сказал Перегудову военком, седоусый немолодой полковник с худощавым лицом. – Утречком мне ребята эту газетку сразу принесли. И мы тут сразу стали разбираться.

– Но это ж явный поклеп! – возмутился Антон.

– Не скажи, браток, – вздохнул полковник. – Кое в чем этот Хунштин прав.

– Не может быть!

– К сожалению, на войне всякое случалось… Сам три года воевал. Так что повидал такие чудеса, которые и предвидеть никто не мог.

– Но надо же быстренько разобраться! Представляете, каково сейчас Панарину! Он же известный писатель, лауреат, фронтовик!

– Да уж как не понять… Такое и в самом гадком сне не приснится.

– Так чего ж вы медлите?

– А дело-то, скажем прямо, непростое. Нужно время, чтобы во всем этом как следует разобраться. Есть в нем, прямо скажем, неприятные моменты. Так что вы уж не торопите нас. Тут с наскоку можно беды наделать…

Так с военкомом ни о чем конкретном они и не договорились. Полковник просто пообещал, что взял дело на заметку и постарается не затягивать с его решением. Антона это, честно говоря, не очень устраивало. Но не мог же он приказать полковнику бросить все остальные вопросы и заняться только этим…

Поэтому покинул Перегудов военкомат сильно расстроенным. И решил сразу же рвануть в Подольский архив. Его не покидали мысли об Иване. Кто же подложил ему все-таки такую гадость? Не мог же опытный журналист взять факты из воздуха. Значит, он где-то отыскал их. Грешным делом Антон даже подумал: «А что, если Лев Давыдович написал правду? Неужели Панарин мог воспользоваться орденами убитых воинов?» Но тут же отверг эту дикую мысль. Слишком хорошо знал он Ивана…

На электричку, идущую в Подольск, Антон попал вовремя. Едва успел вскочить в вагон, как она тронулась и, набирая скорость, ринулась мимо огромных зданий, стоявших вдоль железной дороги. Постепенно дома становились все меньше, потом и вовсе за окном замелькали маленькие, укрытые садами домишки. Потом и их не стало. Пошли перелески вперемешку с огромными полями, засеянными кукурузой и прочей сельскохозяйственной продукцией.

Антон продолжал думать о случившемся. Не мог он поверить, что Панарин мог быть замешан в таком. Все, что угодно, но решиться на столь паршивый проступок… Слишком хорошо знал Перегудов Ивана, этого честнягу-правдолюба. Все, что угодно: пьянки, драки, адюльтеры, даже поножовщина, – только не подлость!.. Иван был горячим, очень вспыльчивым человеком. Однако во всем, что касалось чести, достоинства Панарин всегда был на высоте.

Он не боялся выступать с резкой критикой высокого начальства, напрямую говорил самые неприятные вещи. В райкоме, да и в горкоме в свое время его побаивались, предпочитали не связываться. Когда Ваня чувствовал свою правоту, он пер напролом, отстаивая ее, не боясь последствий, могущих последовать с самого верха. Когда друзья ему говорили: «Не будь таким резким и прямолинейным!» – он отвечал: «А что, надо искать обходные маневры? Правда глаза режет?» И смотрел в упор своими пронзительными глазами. Жилы на его высоком квадратном лбу вздувались, ширились, что означало: Ваня уже не отступит ни за что. Как-то Антон сказал ему об этом по-приятельски, Панарин усмехнулся и с усмешкой ответил: «Извини, дружище, иначе не умею. Таким уж, видно, мать родила». Возразить было нечего. Перегудов и сам был упрям до чертиков, не терпел лжи и холуйства, но был, наверное, все же мягче Ивана, понимая, что высказать неприятные вещи можно и более деликатными словами. Лишь бы человек все понял.

Дело в том, что отец Антона, бывший тоже человеком прямолинейным, резким, умел, однако, сдерживаться. Он говорил сыну: «Учти, дорогой, человек, даже совершивший дурной поступок, должен не обижаться, не злиться на твои слова, а понимать их смысл. Если он, конечно, не сволочь, которой все равно. Но таких у нас все меньше. Надо чаще взывать к разуму, совести людей. Так они лучше поймут тебя». Эти слова запомнились Антону на всю жизнь, и он, даже когда злился, вспоминал их, сдерживая себя…

Утро было солнечное, прозрачное. Сквозь неплотно прикрытые тяжелые портьеры проскакивали тонкие ослепительные зайчики. Упираясь в графин с водой, они играли внутри золотистыми зигзагами, словно там зажигались и гасли маленькие светлячки. С улицы доносились мягкое пофыркивание отъезжающих машин (люди торопились на работу) и задорные крики ребятишек из стоящего напротив детского садика. Когда-то Антон и сам ходил в такой. Нет, вначале его за ручку водила туда еще мамочка. Это уж потом он стал самостоятельным. И, почувствовав себя повзрослевшим, однажды вырвал руку из материнской ладошки и крикнул: «Пусти! Я сам пойду!» Мать засмеялась: «Ой, какой ты стал у меня самостоятельным, Тошка!» Она его всегда почему-то так называла. А ему это не нравилось: слишком сладко, как он считал, звучало…

Эта сценка запомнилась ему на всю жизнь. Наверное, еще и потому, что вскоре мамы не стало. Она умерла от туберкулеза… И ласковое «Тоша» навсегда перестало звучать из ее уст. Отец же его в отличие от нежной родительницы был человеком суровым. Он всю жизнь до самой своей отставки носил офицерские погоны. Сына звал резко, как выстреливал: «Антон», – и терпеть не мог беспорядка в доме. Увидев разбросанные игрушки, а потом – книги, резко спрашивал: «Это ты что за бардак тут устроил?» И так же строго приказывал: «А ну, убери немедленно!» В воскресный день он сам брал в руки ведро и тряпку и наводил в квартире порядок. «Вот так держать!» – говорил удовлетворенно после уборки.

Антон немного побаивался отца, хотя и любил его беззаветно. Когда в тридцать седьмом того арестовали, он был не только возмущен, но с кулаками лез на всякого, кто хулил батю. За это, точнее, наверное, из-за позорной клички «сына врага народа» его и исключили из школы. «Иди в ФЗО, – сказали. – Там твое место». Школы фабрично-заводского обучения тогда только создавались.

Однако отца через полгода выпустили из заключения, и Антон со слезами сказал ему, что никогда не верил в его виновность. В ответ услышал: «Ну и правильно, сын! Буденновская плеяда еще никогда не марала своей чести». Отец служил в армии Буденного во время Гражданской войны, участвовал в штурме Перекопа, где был тяжело ранен. После освобождения из тюрьмы ему предлагали разные большие должности: начальником одного из лагерей, шефом поезда «Москва – Пекин» и тому подобное. Но он от них наотрез отказался, заявив: «Раз мне не поверили однажды, больше я в органах работать не буду!» И пошел на завод простым рабочим. Но тут грянула война. И отца как кадрового чекиста назначили военным комендантом авиационного завода.

Антону шел тогда четырнадцатый год. Но он, прибавив себе пару годков, 23 июня отправился в военкомат: пошлите на фронт! Его выпроводили оттуда, конечно, с треском. «Подрасти, малыш, – сказал военком с улыбкой. – Тогда милости просим! А на твой век войн еще хватит».

Брат отца дядя Миша, воевавший в Гражданскую войну тоже у Буденного, взял племянника к себе. Он работал в железнодорожных мастерских. А жили они в Ростове-на-Дону. Дядя же заставил Антона окончить вечернюю школу и определил его на подготовительные курсы в Институт железнодорожного транспорта (были такие тогда созданы для подготовки абитуриентов в вузы). Вскоре Антон Перегудов стал студентом РИИЖТА… Но тут-то и случилась та резкая перемена в жизни, которую, как говорил «Анекдот», никто никогда не предвещает.

В начале сентября (шел уже сорок четвертый год) Антону принесли повестку из военкомата, где черным по белому было написано, что он призывается в ряды Красной армии. В военкомате, куда Перегудов послушно явился, у него отобрали «бронь РИЖТа» (студентов-железнодорожников по приказу правительства в армию не брали) и сказали: «Пришло распоряжение Верховного главнокомандующего призвать некоторое число студентов Ростовских вузов для пополнения нехватки курсантов в Ейское авиа-морское училище». Идея Антону понравилась. Он и не мечтал стать летчиком, да еще флотским. Это же здорово! А тут подворачивается такой случай. Естественно, он тут же дал согласие. Но каково же было разочарование, когда они, человек тридцать молодых ребят, прибыли в Ейск. В училище им сразу заявили: «А вы чего сюда приперлись? Это какая-то ошибка. Какой некомплект? Все учебные места заполнены, начались занятия. Так что валите обратно!» Пришлось вернуться в Ростов-на – Дону не солоно хлебавши.

Они пришли в военкомат и попросили вернуть свои «брони». «Нет, голубчики, – ответили им. – Вы уже призваны. Даже обмундированы. Так что являетесь советскими солдатами. Пожалуйте на пересыльный пункт. А оттуда одна дорога – на фронт!» Перегудов даже обрадовался…

Ночь давно уже вступила в свои права. Постепенно затихло рычание автомобилей, разноголосый гул улицы, шарканье ног людей, расходящихся по домам. Даже комариный звон, раздававшийся под окном, умолк. В квартиру медленно вползла сонная тишина. Она всегда убаюкивала Ивана Панарина, тяжелила веки и постепенно отключала сознание. Но сегодня сон не шел к нему. Сколько ветеран ни пытался забыться, ничего не помогало. Даже две таблетки снотворного, выпитые после долгого раздумья, не помогли. В голове стоял такой сумбур, которого он еще никогда не ведал. Да и было от чего. Его, честно прошедшего на фронте почти всю войну, дважды раненного и семь раз отмеченного боевыми наградами за подвиги в боях, обвинили бог знает в чем. Это ж надо такое придумать: ветеран войны, прославленный писатель, дважды лауреат литературных Государственных премий носит не принадлежащие ему ордена!.. Нет, такое не могло привидится ему даже в самом жутком кошмаре. А тут в газете об этом прямо напечатано. Черным по белому написано, что он вор: украл чужие награды! Такого позора свет еще никогда не видывал…

Иван был на даче, когда ему позвонили и сообщили о том, что в газете «Новости» напечатала какая-то ядовитая статейка про него. Он не сразу смог добраться до киоска «Пресса», расположенного на станции, до которой от дачи было пару километров. Да и нужного номера там не оказалось. Пришлось искать в соседнем поселке, где тоже был киоск. Раздобыв наконец нужный экземпляр, он пробежал глазами материал за подписью Льва Хунштина. И вначале ничего не понял. Только вчитавшись в текст, пришел в ужас. То, о чем там говорилось, было просто невероятно. Иван никогда в жизни не подозревал ничего подобного. Чтобы он носил чужие ордена?!. Нет, это просто какая-то чушь!.. Но ссылки на официальные документы вроде бы подтверждали: написано то, что было на самом деле… Иван просто не мог в это поверить!

Он вернулся на дачу. Не ехать же с такой ошарашивающей новостью сразу домой – к жене. Она с ума сойдет. Ведь все тридцать лет, что они прожили вместе в любви и согласии, она верила в его неподкупность и честность, как в Бога… Надо было самому все обдумать и понять. А главное решить: как жить дальше? Что делать? С таким грязным пятном в биографии просто нельзя существовать!.. Значит, надо найти средство опровергнуть этот немыслимый вздор. Вот только как? Чем?..

Панарин хорошо помнил тот кровопролитный бой в Сталинграде, за который он получил орден Красного Знамени. Было это в августе сорок второго. Немцы отчаянно рвались к Волге, бросая в атаки все имеющиеся у них силы. Сдержать их было очень даже нелегко. Тем более, что в их полку оставалось чуть более двухсот пятидесяти бойцов. Только за последние дни погибло более половины остававшегося в строю личного состава. Тяжело был ранен командир, и Панарину, бывшему замполитом полковника Орлова, пришлось взять командование на себя.

Полк занимал оборону на южной окраине города – всего семьсот метров по фронту. Гитлеровцы лезли оголтело. За день они отбили четыре их атаки. Фрицы откатились на занимаемые рубежи и стали явно готовиться к новому броску. Огонь с их стороны усилился, но снаряды и мины рвались среди окопов полка, не причиняя особого вреда оборонявшимся. Позиция, занятая ими, была выше немецкой и неплохо оборудована. Бойцы находились в глубоких окопах, соединенных извилистой и довольно широкой траншеей. Вести огонь отсюда было удобно, и результативность его была довольно высокой. Но боеприпасов у них оставалось мало, а обещанный подвоз их задерживался. Поэтому Иван передал по цепи, чтобы экономили каждый патрон, стреляли только наверняка.

Подползший к Панарину ординарец командира сказал, что его хочет видеть полковник Орлов, лежащий в небольшом блиндаже, чуть отдаленном в тыл от переднего края. Иван быстренько метнулся к блиндажу и увидел своего командира, лежащим на шинели прямо на земле. Вся грудь и голова его было забинтованы. Рядом сидела медсестра.

– Ну, как там, Ваня? – спросил Орлов, тяжело дыша.

– Пока держимся, – уклончиво ответил Панарин, не желая расстраивать командира. Положение их, говоря честно, было критическим. Еще один натиск фашистов, – и они могут не выдержать. А отходить уже некуда. Позади Волга.

– Ты мне правду говори! – насупился было полковник и сморщился. Очевидно, от боли. – Я же понимаю ситуацию. Немцы готовятся к атаке?

– По всему видно, да.

– Надо выстоять, Ваня! – прохрипел Орлов, умоляюще глядя на своего замполита. – Во что бы то ни стало! Скоро… да-да, скоро помощь должна подойти… Звонил сам командующий.

– Постараемся, – не очень уверенно ответил Панарин.

– А ты на левый флаг одну из рот выдвини – в развалины, – пересилив слабость, посоветовал командир полка. – Когда немцы пойдут, пусть ударят с фланга.

– Сделаем, – пообещал Иван. – Ну, я пошел.

Вернувшись на КП, Панарин внимательно осмотрел лежащие перед ним развалины и подумал, что полковник Орлов, пожалуй, прав. С левой стороны, если действовать скрытно, можно действительно вывести роту и занять фланговую позицию определенными силами. Конечно, все эти маневры небезопасны. Если гитлеровцы что-нибудь разнюхают, то могут ударить внезапно. И тогда уж растянутый полк вряд ли сможет дать им эффективный отпор… Но рискнуть все же стоило. Иначе они вообще могут не удержать своего рубежа, учитывая недостаток боеприпасов.

День клонился к вечеру. Заходящее солнце серебрило воду реки, по которой плыли остатки разбитых артиллерией фрицев баркасов, перевозивших в одну сторону боеприпасы и продовольствие, а в другую – раненых. Вода от них казалась мутной, засоренной щербатыми досками. Немцы беспрерывно обстреливали всю поверхность Волги. А наша артиллерия грохотала не очень часто, хотя после ее налета фашистские пушки на какое-то время замолкали. Видно, им хорошо доставалось от огня заволжских орудий большого калибра.

Небо постепенно синело, становилось все темнее. «Скоро наступит вечер, – подумал Иван, – а там, глядишь, и ночь. Немцы, видно, не собираются атаковать до темноты. Копят силы на завтра. А уж утром они постараются нанести сокрушительный удар. И если мы как следует не подготовимся…» Панарин прекрасно понимал, чем все это может кончиться. Так что предложение полковника Орлова было очень своевременным.

Командира третьего батальона, убитого еще вчера, заменял начальник штаба капитан Васютин. Иван поделился с ним замыслом: воспользоваться темнотой и скрытно передислоцировать часть сил на левый фланг, заняв там позицию в развалинах. Таким образом, они с этой стороны как бы нависнут над гитлеровцами, когда те пойдут в атаку.

Капитан посмотрел на него недоверчиво. Худой, нескладный с большими плечами и узким торсом, Васютин был по натуре скептиком. Он все воспринимал слишком дотошно, каждую мелочь старался проверить на практике и не доверял интуиции. Панарин эту его дотошность ценил, но недолюбливал за осторожность и медлительность. Сам он был человеком горячим и решительным, как и подобает кубанскому казаку.

– А если немцы разгадают наш маневр? – сказал Васютин после паузы. – Они же не дураки. Ночью наверняка будут шарить повсюду. Представляешь, если фрицы утром навалятся всей силой на наши основные позиции, которые мы ослабим твоим манером на левый фланг?

– Задача как раз и состоит в том, чтобы произвести маневр скрытно. Не выдать себя ни звуком, ни светом. Сумеешь это сделать со своими людьми? – спросил Иван с явной надеждой на положительный ответ. И он не ошибся. Васютин посмотрел на него пристально и после паузы уже более уверенно сказал:

– Что ж, давай попробуем. Только вы во время нашего перемещения создайте какой-нибудь шумок на основных позициях. Чтобы фрицы поверили в то, что мы их укрепляем.

– Это ты правильно подметил, – согласился Панарин. – Немцев надо обязательно ввести в заблуждение. И мы это устроим. Значит, так: возьмешь одну роту и побольше боеприпасов, с наступлением темноты выдвинешься на левый фланг вон туда, в развалины, – указал он рукой на кирпичные горки, оставшиеся от одного из цехов завода. – Затаись и молчи. Мы подпустим гитлеровцев поближе. Когда они подставят окончательно свой фланг, я дам красную ракету. Вот тогда и устроишь им неожиданный сюрприз!

На том и порешили. Васютин ушел на левый фланг и затаился – выдвижение на новые позиции в развалинах он начал лишь перед рассветом. Зато на основных позициях Панарин устроил с вечера изрядный шум. Солдаты громко разговаривали, стучали кирками и лопатами, высовывались из окопов и закуривали. В общем картина обустройства прежних позиций была полной. Немцы наверняка попались на эту удочку. Дальнейшие событии показали, что задумка Панарина, а точнее полковника Орлова, удалась.

Утро наступило хмурое. С Волги потянул холодный ветер. По небу низко поплыли тяжелые сизые облака. Солнце, едва выглянув, тут же скрылось за подтянувшейся с востока багрово-красной косой тучкой, похожей на пионерский галстук.

Немцы с атакой не спешили. Они явно плотно завтракали, набирались сил. Видно, готовились основательно и верили в успех. Наконец к развалинам подошли два тяжелых танка и открыли огонь по позициям полка. К ним присоединилось оглушительное тявканье пушек. Засвистели мины, рвущиеся позади траншей. Панарин приказал бойцам укрыться в окопах и переждать вражеский артналет. Вскоре поднялась и пехота фрицев. Ведя огонь из ручных пулеметов, она быстро приближалась, но Иван не давал команды открывать огонь. Он решил подпустить немцев как можно ближе, чтобы ударить по ним сразу и с фронта, и с фланга, почти в тыл.

– Пора, товарищ майор! – взволнованно сказал кто-то из бойцов, лежащих в окопе неподалеку. Нервишки у солдата явно не выдерживали. – Иначе будет поздно!

– Спокойно, дорогой! – отозвался Панарин, сам едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть «Огонь!».

Фашисты были уже совсем близко. Можно было уже даже различить выражение их лиц, злобное и напряженное. До них оставалось метров сто пятьдесят, не больше. Это был самый критический момент…

Иван поднял ракетницу и нажал на спуск. Красная кривая прочертила небо. И сразу же с позиций полка и со стороны развалин, где засела рота под командованием капитана Васютина, ударил шквал пулеметного огня. Немцы, видно, не ожидали такого. Они словно споткнулись. Многие падали, сраженные пулям. Остальные еще секунду по инерции бежали вперед, а потом резко попятились. Повернув, бросились назад. К своим позициям добежала лишь половина, если не меньше.

Наступило долгое затишье. Атак больше противником не предпринималось. Полученный урок пошел фашистам впрок. А после обеда по их окопам ударила наша тяжелая артиллерия. И сосед справа – там стоял механизированный полк – перешел в наступление. Немцы были отброшены.

Вечером в районе полка появились два бронетранспортера. Иван сразу понял, что приехало большое начальство. И не ошибся. Из передней машины вышел командующий Юго-Восточным фронтом генерал-полковник Еременко. Панарин поспешил к нему с докладом. Но едва он начал говорить, генерал-полковник остановил его.

– Знаю. Все уже знаю! – перебил его командующий. Полнощекое, лобастое лицо его осветила доброжелательная улыбка. – Молодец, майор! Правильно все рассчитал.

Иван хотел возразить, сказать, что идея принадлежит командиру полка. Он только выполнил его указание. Но генерал-полковник не стал его слушать. Он подозвал адъютанта и приказал тому достать «из загашника» орден Красного Знамени. Адъютант раскрыл небольшой чемоданчик, бережно держа его в руках, и протянул награду командующему.

– Вот тебе, товарищ Панарин, за подвиг твой! – сказал генерал-полковник немного торжественно и привинтил орден к карману его гимнастерки…

В обед позвонила из Парижа Иришка. Она волновалась за батю. Как он и что? Когда Перегудов сказал ей о случившемся с Панариным, она очень расстроилась. Начала расспрашивать, что предпринято для его реабилитации. И узнав, что пока ничего, концов они не могут найти, расстроенно сказала: «Не может быть, чтобы правды нельзя было отыскать! Плохо ищите!» Ну что мог ответить ей Антон? Практически ничего.

Они проболтали по телефону почти полчаса, но так ни до чего и не договорились. Иришка была явно расстроена услышанной новостью о Панарине и никак не могла понять, почему нельзя найти истину. А Перегудов и сам этого не знал. И как он мог объяснить это приемной дочери? Поэтому их длительная беседа оставила у него неприятный осадок. И он, положив телефонную трубку, остался каким-то растерянным. Почему-то отчетливо вспомнилось их последнее прощание с Иришкой…

В то утро Шереметьевский аэропорт, как всегда, был шумным и многолюдным. Толпы пассажиров и провожающих заполняли все залы. Громадное, в несколько сот метров длиной, высоченное помещение для ожидания посадки с многочисленными рядами кресел походило на муравейник. Негде было приткнуться. И только расположенные там же довольно объемные кафешки пустовали. За столиками сидело всего несколько пар. А все потому, что цены тут «кусались»: то, что стоило в обычном ресторане сотню-другую, здесь тянуло на полтысячи рублей.

Перегудов с Ириной с трудом отыскали в этом огромном зале два свободных местечка и устало опустились в кресла. Добираться до Шереметьева пришлось несколькими видами транспорта: троллейбусом, метро, а потом еще и долго тащившимся автобусом. Они потратили почти два с половиной часа на дорогу, стоя почти добрую треть времени из них в очередях. Хорошо, что багаж у Иришки был небольшой и легкий. Иначе совсем замучились бы. Она улетала к себе домой – в Париж и с собой ничего лишнего не везла. Антон же, как обычно, провожал ее. Он никогда не отпускал приемную дочь одну, когда она приезжала к нему. Это было как бы само собой разумеющимся.

– Те не очень-то переживай, батя, – сказала она, поглаживая его по плечу.

– А что – заметно? – хмуро улыбнулся Перегудов.

– Еще как! У тебя же все на лице написано…

Разговор пошел о делах насущных, о ребятах, которых Перегудов считал своими внуками. Старший, Максим, по окончании Парижского университета, поработал программистом, а затем, победив на Европейском конкурсе кибернетиков, был взят на должность исследователя в коллайдер – величайший центр по исследованию космоса. Жил в Швейцарии и трудился с большим успехом. Вскоре стал там кандидатом, а затем и доктором наук. Младший же внук Юра тоже учился во французском институте кибернетики.

Вскоре последовало объявление о начале посадки на рейс Москва – Париж, и Перегудов стал прощаться с Иришкой.

На душе было сумрачно. Он оставался один в этом суматошном, полном горечи и непредсказуемости мире. До смерти Жени у него были ясные цели: сохранить жену живой как можно дольше, ну и, конечно, добиться новых успехов на писательском попроще, чем порадовать ее, любимую. Он готов был за нее жизнь отдать! И оттого, что Евгения ушла в небытие, на душе стало так тоскливо и неуютно, что свет померк. Словно кончилась жизнь и дальше уже ничего нет – пустота и мрак…

Видно, Ирина это чувствовала. Она глядела на него с такой жалостью, что у Антона слезы навертывались на глазах. А она все повторяла:

– Ты только не переживай так, батя!.. Не надо!.. Ну, взбодрись хоть немного!.. Жизнь ведь продолжается. И ты еще много сделаешь полезного для людей. Поверь мне!

Так они и расстались: оба в растрепанных чувствах, полные тоски и горя…

Нынешний телефонный разговор не разрядил обстановки: Антону стало еще более тоскливо, даже, наверное, еще тягостнее, чем после расставания с Иришкой в аэропорту. Он тогда всю дорогу домой ехал молча, нахохлившись. Видно, на лице действительно Перегудова были написаны его чувства и переживания. Пассажиры в городском транспорте, сидевшие рядом, конечно, замечали это. Он все время ловил на себе сочувствующие взгляды…

Все последние дни Панарин не находил себе места. Напрасно жена, уже знавшая о случившейся беде, успокаивала его: все, мол, в конце концов образуется. Не может того быть, чтобы истина не восторжествовала. Ты просто не знал, что официально эти ордена почему-то другим принадлежат. Тебе же их сам Андрей Иванович Еременко вручал!

Дуся прошла с ним вместе не только весь творческий путь, а и значительную часть фронтового. Она было военной медсестрой – прибыла в их полк в сорок четвертом пухлощекой и полногрудой девчушкой. На ее счету было немало спасенных жизней. Она выносила раненых с поля боя. Там же, в условиях тяжкого окопного быта, и началась их любовь, которую оба сохранили на всю жизнь.

– Да, но у Еременко-то теперь уже не спросишь, как такое могло случиться, – возразил Иван. – Он похоронен еще в семидесятом году. А кто еще может это недоразумение разъяснить?

– И все равно правда восторжествует! – упрямо проговорила Дуся.

Панарин посмотрел на жену с сожалением. Ему, конечно, нравилась ее уверенность в муже. Но сам-то Иван отлично понимал всю трагичность своего положения. На то, чтобы доказать свою правоту, ему может и жизни не хватить. Все-таки семьдесят с гаком уже стукнуло…

Тем более, что для того, чтобы реально объяснить случившееся, у него нет никаких более или менее веских аргументов. Мало ли что он сам утверждает! Тут подай документы, хоть какие-то свидетельства людей. А где он их возьмет? Так он и сказал на вчерашнем писательском собрании. Все присутствующие, за редким исключением, верили его словам. Но их к делу не пришьешь…

Поверившие в клевету быстро найдутся – у кого не бывает своих «вражин»? Все-таки Панарин много лет был секретарем партийной организации прозаиков. Они разбирали не одно неприятное дело, связанное и с пьянством, и с прочими грешками человеческими. Так что недовольных им за эти годы набралось немало. Многие потом, правда, осознавали свою неправоту и приходили с повинной. Но некоторые так и остались «вражинами», готовыми по любому поводу обхаять его, «обидчика». Один из таких – публицист Константин Костин. Он аж обрадовался тому, что пропечатали про Панарина, и во время перерыва собрания бурно поносил «носителя чужих наград». Выступить по этому поводу с трибуны, правда, не решился. Но Ивану все равно было тошно от кляузных поношений коллеги по Союзу, пусть и высказанных втихаря. Он-то не мог их решительно опровергнуть…

Правда, после собрания Костина зажал в углу Шайкин:

– Что же ты, сука, лаешь на фронтовика? – рычал он. – Рога обломаем! Не можешь забыть свой блуд, за который тебя тогда взгрели на партбюро?

Мишка говорил, как всегда, громко и зло. Панарин все слышал. Но это не снимало боли в душе. Другие же горлохваты тоже могли вторить Костину. Как их остановишь?..

Собрание так и не решило, что делать в реальности. Высказалось в защиту Панарина, но какого-то ощутимого выхода из создавшегося положения не предложило. Так – общие фразы… Все только и говорили, что кто-то, где-то, когда-то напутал. А что ещё в такой ситуации скажешь?

Антон не находил себе места. Особенно после того, как узнал, что у Панарина в военкомате отобрали ордена, о которых писал Хунштин. Он понимал, что с формальной точки зрения все правильно. Но душа восставала против случившегося. Ведь могли же повременить и разобраться, что произошло на самом деле! Не мог боевой офицер, тем более писатель, содрать награды у мертвецов. Ни в какие морально-этические рамки такое кощунство не лезло.

Перегудов понимал, как тяжко сейчас Ивану: сам бы на его месте сгорел со стыда. И как бы они ни старались утешить старого друга, это, конечно, мало помогало. Панарин выглядел потерянным. За последнюю неделю он очень похудел – костюм сидел на нем мешком. Вероятно, ничего в рот не лезло. Ходил Иван ссутулившись, как бы придавленный сверху чем-то неимоверно тяжелым…

Хоронили Панарина на немецком кладбище, зовущемся ныне почему-то Введенским (Антон не знал, кто и зачем его переименовал). Когда-то, при Петре I, здесь упокаивались навечно его друзья из Немецкой слободы. Так что годков погосту уже многовато насчиталось – полных три века с тех пор прошло. Мест там для нового погребения формально, конечно, не было – кладбище давно считалось закрытым. Пришлось побегать, подсуетиться, сунуть кое-кому «на лапу». И хорошее местечко, недалеко от входа, понятно, нашлось.

Траурная церемония прощания, обычно, когда умирал известный писатель, проводилась в Центральном доме литераторов, но на сей раз выставить там гроб Ивана отказались. И это, несмотря на все хлопоты. Перегудов с Шайкиным буквально вцепились в Московского «секретута», требуя, чтобы почетный ритуал был осуществлен, терзали его почти полдня, и ничего сделать не сумели.

– Братцы, не могу! – взмолился он, беспомощно разводя руками. – Понимаю вас! И рад бы дать такую команду! Но указание сверху…

Прощались с Панариным (по-нынешнему – отпевали) в маленькой церквушке больнички, где он умер. Народу было негусто. Многие из тех, кто прекрасно знал его по жизни, не пришли. «Подонки», – равнодушно подумал Перегудов.

Писательская среда только с виду выглядит чинной и благородной. Да, есть в ней и достойные преклонения люди, есть! – кто отрицает. Их предостаточно! Но немало и подонков. Они лишь с виду благообразны и чинны, а на самом деле полны лжи и предательства, упорно борются за место под солнцем, то бишь за издание своих слабых, а порой и вовсе никуда не годных книг, лишь бы получить гонорар. А парторганизация была тогда кнутом, которого многие боялись. Вот и приходилось Ване принимать на себя все удары от скандалов, что случались в писательской среде, – примирять враждующие стороны, находить соломоново решение в порой очень запутанных дрязгах.

Не хотел Антон оказаться в шкуре друга, хотя тот не раз намекал, что пора Перегудову становиться на место секретаря, сам, мол, он уже стар для такой деликатной работы. Антон, естественно, отнекивался, в душе приходя в ужас от такой перспективы. Он бы не смог быть таким принципиально-требовательным, как Иван. Слишком много доброты накопилось в его сердце, какая-либо жесткость, настойчивость отсутствовали в нем начисто…

Когда комья земли застучали по крышке опущенного в могилу гроба, внутри Антона будто что-то оборвалось. Словно вместе с другом туда – вниз – ушла часть души, а вместо нее появилась холодная пустота. Ни вытолкнуть, ни забыть ее невозможно. Состояние было даже хуже, чем при похоронах Жени. Наверное, потому что это случилось во второй раз. Времени с той мрачной поры прошло ведь очень мало. И чувства наверняка обострились…

Пока засыпали могилу, Антон стоял и думал. Сколько же сил, да и здоровья отдал Ваня людям! Написал десятка два книг, хватающих за душу. За ними всегда охотились и зачитывали до дыр. В качестве литературного записчика создал отличные мемуары Андрею Ивановичу Еременко, одному из прославленных полководцев минувшей войны. Сам был на фронте. Геройски воевал, о чем свидетельствуют его боевые награды. Вел большую и частенько неблагодарную общественную работу. Вывел в свет немало желторотых литераторов – таким и сам Антон был в свое время. Так за что же ему был уготован такой горестный конец?!

Перегудов окинул взглядом небольшую кучку людей, стоящих вокруг могилы. С горечью отметил, что их, пришедших попрощаться с ушедшим из жизни писателем-фронтовиком, до обидного мало. Вокруг стоят только те, кто остался верен Ивану до конца, несмотря на обрушившийся на него поток клеветы и грязи. А ведь многие, прежде считавшие себя друзьями и сторонниками Панарина, моментально отшатнулись от него, едва познакомившись с публикацией Хунштина. Так быстро принять отвратительную ложь?!. Нет, для этого надо быть самому таким по натуре…

Наверное, в тот самый печальный момент, когда забрасывали землей могилу Панарина, и родилась у Антона мысль написать книгу о старом друге. Наверное, мысль эта давно зрела, но только теперь оформилась окончательно. Надо… надо рассказать народу о жизни этого замечательного человека, проливавшего кровь за родную землю, страстно любившего людей и отдавшего им все, что имел. Поведать о том, как оболгали его. Это нестерпимо, но тоже нужно. Вот только конец! Конец еще надо найти… Но Антон был уверен, как никогда, что обязательно отыщет правду…

Со дня смерти Панарина прошло полтора месяца. Время как будто пролетело незаметно, и в то же время оно тянулось бесконечно медленно. На боль по утрате Женечки, которая не затихала, а, казалось, еще более усилилась, наслоилось невыносимое ощущение ничем не оправданной потери ближайшего друга и наставника, определившего твою жизненную судьбу писателя… Антон это прекрасно сознавал. И от того еще больше нервничал.

Никак не мог он найти объяснение поклепу, возведенного на Панарина проклятым Хунштиным, хотя, разыскивая его, сделал уже немало. Несколько раз снова побывал в военном архиве, перерыл там кучу бумаг, связанных со Сталинградской битвой. Результат – нулевой. Разыскал нескольких ветеранов, участников тех боев, побеседовал подробно с каждым из них. Но и это ничего не дало. Старики (уже старики!) искренне старались помочь ему, рассказывали о таких подробностях тех давних сражений, что впору садись и пиши по воспоминаниям участников минувшей войны новую документальную повесть. Наверняка будет интересно. Однако к правде об истории Панаринских орденов это нисколько не приближало…

«Неужели мне так и не удастся отыскать истину?» – не раз Антон задавал себе проклятый вопрос. Поверить в это было просто невозможно. Да и, честно говоря. не хотелось.

Ирина, видно, чувствовала его горестное настроение. Она часто звонила, расспрашивала о самочувствии, приглашала приехать во Францию, чтобы развеяться. Ведь в Париже так много интересного, такого, что отец никогда и не видел! Да и вообще в кругу близких людей легче забыться, обогатиться новыми впечатлениями. Пора кончать с тяжелым прошлым, нужно начинать жизнь заново…

Антон понимал ее. Он бы и сам, окажись кто-либо из близких в такой ситуации, наверняка пытался ему как-то помочь, отвлечь от невеселых, терзающих душу дум. Но ехать в Париж ему не хотелось, хотя он очень любил этот красивый, полный неповторимых достопримечательностей город. Перегудов часто вспоминал, как он впервые познакомился с ним…

Прошел еще месяц. Наступила осень. Дворы заметно пожелтели. Земля между деревьями покрылись ковром пожухлых листьев – дворники не успевали выметать их. Но погода стояла на редкость теплая. Улицы, особенно по вечерам, заполнялись толпами гуляющих людей.

Время неумолимо уплывало без малейшего результата. Хоть бери и бросай поиски истины в деле Панарина. Но такой исход означал для Антона полный моральный крах. Ведь тогда получится, что прав оказывается Хунштин, и Ваня присвоил ордена убитых офицеров…

Перегудову невольно вспоминалась история отца, которую тот поведал ему незадолго перед смертью (обычно-то он о своих делах помалкивал). «Да, было дело горяченькое», – обычно говорил со смешком, когда Антон приставал к нему с расспросами. Сыну очень хотелось узнать подробности о тайной работе бати, полной самых неожиданных приключений и опасных поворотов в борьбе с разными шпионами и диверсантами. Он мечтал когда-нибудь написать книгу о бывшем чекисте Филиппе Перегудове (это удалось сделать лишь много лет спустя). Ну а ту страшную историю Антон не мог никак забыть…