Ульяна

Он обходит меня со всех сторон и иронично щурится.

— Хорошая девочка… красавица. Всё, как обещал твой отец.

Сильная рука хватает меня за подбородок и вынуждает посмотреть этому зверю прямо в глаза.

— Надеюсь, девственница?

Я прикусываю губу, чувствуя, как вместо страха внутри меня поднимается гнев.

Да как он может! Да кто он вообще такой!

Я пытаюсь вырваться, но железные пальцы всё ещё держат мой подбородок, не дают мне свободы.

— Что-то я не понял, — продолжает ухмыляться мой похититель. — Твои родители, что, обкрадывали меня, да? Обманывали и обкрадывали.

На миг я забываю свои собственные проблемы и кидаюсь на защиту своей семьи.

— Да как вы можете такое говорить? — возмущаюсь я громко. — Мои родители…

— … прислали тебя сюда, — лыбится мужчина. — Как посылку. Значит, готовить ты всё-таки умеешь…

Его рука скользит по моей шее вниз — и мужчина с силой сжимает мою грудь.

— Своя, — довольно хмыкает мужчина, и его рука спускается ещё ниже. Смуглые сильные пальцы делают всё, что угодно их обладателю, в то время как вторая рука держит меня за волосы, не давая сдвинуться с места.

— Хорошая девочка, — завершив свой осмотр, повторяет мучитель, с силой наматывая мои волосы на свой кулак. — Натуральная…

Он не договаривает, и поэтому я теряюсь в догадках, не зная, что он имел в виду: я брюнетка — разумеется, натуральная брюнетка, да только обычно так говорят про блондинок.

— С образованием пока не понятно, — как будто про себя продолжает говорить мужчина. — С девственностью тоже.

Он проводит большим пальцем по моим губам, вынуждая их раскрыться.

Чужой палец, оказавшийся фактически у меня во рту, заставляет меня снова взбунтоваться.

Я вырываюсь — пытаюсь вырываться, но ничего не получается.

Мучитель держит меня крепко.

— Что вы себе позволяете? — это я ухитрилась вывернуться из его захвата. Волосы теперь волной рассыпались по плечами, но такие мелочи меня не волнуют.

— Что вы себе позволяете? — снова рычу я, потому что мучитель не реагирует на меня. От слова вообще.

— Образование проверим завтра же, — хмыкает мужчина, сложив руки на груди. Кажется, это я не я вырвалась, это он выпустил меня из своего захвата.

Интересно, зачем? — Сначала девственность, затем уже образование.

— Зачем вам всё это? — задыхаюсь я от злости. Мужчина же ухмыляется.

— Шлюха мне в качестве жены не нужна.

Он медленно обводит мою фигуру похотливым взглядом.

— Нужна образованная, чувственная девственница.

— Вы больной, да? — запоздало догадываюсь я.

— Больной? — щурится мучитель.

— Псих, маньяк… — я начинаю перечислять возможные варианты. Мучитель ухмыляется.

— Нет. Просто брезгливый.

С этими словами он отворачивается, чтобы взять со своего стола телефон.

Я не вижу, какие цифры он набирает, но в ответившим голосе узнаю голос своего отца.

— Твоя дочь переночует у меня пару дней, — резким тоном произносит мой мучитель. — Я хочу быть уверен, что не покупаю кота в сумке… впрочем, и кота, и сумку я уже оплатил с лихвой.

Я чувствую, что с меня хватит этого унижения. Я понятия не имею, какие дела у этого типа с моим отцом — как бы там ни было, я ни на что, кроме как привести брата к бабушке, не подписывалась.

Ника я передала бабуле — а значит, могу с чистой совестью возвращаться домой.

Я разворачиваюсь на каблуках и двигаюсь в сторону двери, но меня останавливает резкий окрик мужчины.

— Стоять.

Я продолжаю движение. Еще чего, слушать команды всякого психа. Обойдется.

— Ульяна.

То есть он и моё имя, оказывается, знает… Какой прогресс.

Я хватаю ручку двери и тяну тяжелую дубовую дверь на себя.

— Я. Сказал. Стоять.

Злость в его голосе меня пугает и снова парализует. Мне хочется бежать из этой комнаты, но я боюсь сделать даже один шаг за порог.

— Мне не нравится, когда мои приказы не исполняются, — цедит сквозь зубы мой мучитель. — Я вам не кукла, — я пытаюсь огрызаться. Как могу, так и пытаюсь.

Мучитель ядовито смеется.

— Ты будешь тем, кем я скажу.

А затем он снова возвращается к телефонному разговору.

— Я передумал, Юра, — вдруг говорит мужчина. — Я в любом случае оставляю её у себя.

Мой похититель, склонив красивую голову на бок, рассматривает моё лицо с любопытством ученого.

— Если она не подойдет мне в качестве жены, то я оставлю её в качестве прислуги. Мне нужны прилежные уборщицы.

В этот момент мужчина наживает кнопку громкой связи, и я слышу голос отца, который, явно лебезя перед собеседником, расхваливает мои способности как хозяйки.

— Я сказал уборщицы, Юрик, — хмыкает мой мучитель.

И отец тут же рассказывает, что я не терплю пыли в своём доме; что чуть ли не каждый день мою полы, а ещё полирую старую мебель, которая осталась ещё от старых хозяев при покупке нашего итальянского дома.

Похититель это внимательно слушает, продолжая меня рассматривать. Я же слушаю отца и рассматриваю того, кто вытащил меня из машины — и привез сюда.

Метр восемьдесят, если не выше, смуглый — с большой татуировкой на шее, которую не в силах скрыть даже идеальный деловой костюм.

Сдержанный ролекс, который выдает не просто наличие больших денег, но ещё и чувство вкуса; а также идеально подстриженные ногти на пальцах со сбитыми костяшками.

Эти сбитые костяшки, татуировка и накаченные мышцы больше подходят какому-нибудь охраннику сбивают меня с толку, пока я обвожу взглядом место в котором мы находимся — это кабинет, очень дорогой кабинет: мебель из стекла и хрома одного ультрамодного норвежского дизайнера и кожаные корешки старинных книг… Если хотя бы один из томиков, стоящих на полках за стеклом, подлинный, этот мужчина имеет не просто много, а очень много денег.

Отец тем временем продолжает меня нахваливать — так долго, что похитителю это надоедает.

— Юра, покороче, — рявкает он моему родителю. — Значит, говоришь, Уля с уборкой справится?

При этом хитро посматривает на меня.

Уля…он назвал меня Улей, точно зная, что меня дико раздражает этот короткий вариант моего имени.

Да откуда он знает? На секунду я сомневаюсь в том, что такое вообще возможно, и ведусь на провокацию, громко выдыхая со словами, чтобы не смел называть меня так.

Похититель снова рассматривает меня как зверушку.

— Юрик, твоя дочь настолько невоспитанная? — хмыкает в конце концов похититель.

Затем он обращается ко мне.

— Детка, если ты ещё до шла этого своими мозгами, объясняю: ты здесь для того, чтобы меня радовать. Любым способом, которого я пожелаю. Усекла?

Я молчу и не двигаюсь.

Раздраженный вздох мучителя.

— Юрик, объясни своей дочери в подробностях, — предлагает мучитель отцу, дыхание которого отлично слышно через громкую связь.

Похититель остается стоять с телефоном — с усмешкой слушая папину попытку всё объяснить.

— Дочка, Ульяночка… — отец сначала закашливается, явно не зная, как начать. Как будто это не он только что рекламировал этому уроду мои навыки мытья полов.

— Юрик, время не резиновое, — напоминает о своём присутствии мучитель. Тогда отец собирается с мыслями, и начинает их выдавать в эфир… то есть через громкую связь сюда, в кабинете похитителя.

Отец рассказывает, что Давид Алексеевич — просто добрый ангел нашей семьи. Много лет помогал отцу деньгами и связями.

— Без него у меня никакой бы фирмы не было, — добавляет папа. — Большая часть всех контрактов приходит от его компаний.

Я мысленно прикидываю сумму, и мне становится нехорошо.

— Ульяна, если бы не помощь Давида Алексеевича, то я сейчас был бы безработным, и мы продолжали бы все жить в той однокомнатной квартире. Никакого дома в Венеции, никакого пансиона и колледжа бы не было.

Я слушаю отца, замечая, что он перечисляет только те вещи, которые имеют отношение ко мне. Это я училась в итальянском пансионе с десяти лет, я пошла там в колледж искусств, и я упросила отца купить там квартиру.

Сами родители предпочитают путешествия, останавливаясь только в самых лучших гостиницах, а Ник(мой младший брат) учится в одном из московских пансионов, где оплата чуть ли не выше того, что мы платили за мой колледж.

Но отец не вспоминает месяц своего релакса на Мальдивах, не вспоминает своё временное пристанище в Дубае… он говорит только о тех тратах, которые были сделаны для меня, на меня — и давит на это, заставляя меня чувствовать себя ужасно.

— … поэтому, Ульяна, мы в таком необъятном долгу перед Давидом Алексеевичем, — заканчивает свою речь отец. — Если мы можем отплатить как-то за его щедрость, то мы должны это сделать. Слышишь, Ульяна, мы должны!

Голос отца срывается на крик.

Должны…

— Тогда приезжай сюда, пап, — предлагаю я, пытаясь сдержать злые слезы. — Будем вместе драить его туалеты.

Отец шумно выдыхает, а затем снова начинает говорить, и я понимаю, что его шокировало не моё предложение присоединиться ко мне в качестве прислуги, а то, что я не поняла, какую важную роль в жизни нашей семьи играет мой мучитель.

Хотя… теперь я знаю, как его зовут. Давид Алексеевич.

— Ульяна, прекрати вести себя как неблагодарная, невоспитанная девка, — рычит на меня отец. — Ты, что, не поняла, что я сказал? Это благодаря щедрости Давида Алексеевича ты закончила пансион и поступила в колледж.

Затем отец всё-таки упоминает и всю остальную семью. Маму, которая после вторых родов, восстановилась только благодаря дорогой клинике в Израиле; бабушку, которую отец обеспечивает всем благодаря щедрости Давида Алексеевича; Ника, за обучение которого платит тоже … можно сказать, что наш неожиданный спонсор.

— Я не понимаю, — раздраженно протягиваю я после этой длинной и проникновенной речи отца. — Значит, ты наделал долгов, а теперь я должна из отдавать?

Отец замолкает, явно не зная, что ответить.

Зато вслух ухмыляется мой мучитель.

— Должна, — подтверждает он.

— Всем, кому должна — прощаю, — хмыкаю я в ответ. Да, звучит немного пошловато, но я не собираюсь сейчас выбирать слова — этот мужлан не достоин ничего другого.

— Уля, ты, кажется, не понимаешь… — похититель снова оказывается близко… очень близко от меня. Он прислоняет свою голову к моей — так, что его нос упирает мне в скулу. Меня держат как какую-то игрушку, как пластиковую куклу для мужских утех, но я ни то, и ни другое.

— Я понимаю, что не останусь здесь, — мне приходится разжать немного челюсти, чтобы процедить эту фразу. — Долги моего отца не имеют ко мне никакого отношения.

— Ты настолько неблагодарная?

— Почему же? — фыркаю я. — Благодарная. Но эти долги были сделаны не мной, и без моего ведома.

— Ульяна, пожалуйста… — я слышу, как в трубке плачет отец. На самом деле плачет. И мне стыдно сейчас за него.

— Папа, если всё на самом деле так, как ты говоришь, то неужели в течение десяти, — тут я вспоминаю, что меня отправили в пансион незадолго до рождения брата, когда мне было десять — точнее, в течение одиннадцати лет ты пользовался чужими деньгами, не думая, как будешь их отдавать?

— Кризис, — шепчет отец сквозь слезы. — Затем меня обманули партнеры.

— И? — всё ещё не понимаю я. — Кризис длился одиннадцать лет? Или партнёры обманывали все эти годы?

— Дочка… — с болью произносит отец. — Ульяша.

Так он называл меня только в самом детстве — когда маленькой сажал себе на шею и, изображая коня, катал по дому.

Это не честно, понимаю я, но отец уже добивает меня следующей фразой.

— Если ты не начнёшь вести себя правильно, то Ник… без помощи Давида Алексеевича мы нищие, Ульяна.

— Папа, мы как-нибудь выкрутимся, — вздыхаю я. — Продадим квартиры, я устроюсь куда-нибудь работать…

— В школе Ника нет простых детей, Ульяша, — отвечает отец. — Даже если мы наскребём на взносы, всё равно никто не оставит там ребенка банкрота.

— Папа! — я то ли скулю, то ли плачу, не понимая, как отец может… жертвовать одним ребенком для будущего другого.

— Ты уже взрослая, Ульяна, — напоминает отец. — У тебя была возможность учится в школе своей мечты… не лишай этого своего младшего брата.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть довольной рожи Давида Алексеевича, который смотрит на мои мучения как на представление, которое мы с отцом разыгрываем специально для единственного, присутствующего здесь зрителя.

— Хорошо. — Произношу я, проглатывая рвущуюся наружу истерику. — Хорошо, отец. Как скажешь.

В этот момент телефон выключается, и мой мучитель довольно говорит:

— Умница, Уля. Не знаю, как насчёт девственности, но образование уже чувствуется.

Я проглатываю его насмешку насчет девственности.

— Не обольщайтесь, я ругаюсь как торговка на рынке, а то и хуже.

Похититель довольно ухмыляется.

— Как нибудь продемонстрируешь… а отца, значит, не материла из-за уважения и почитания. — Он снова смеется надо мной. — Верность семье, уважение к старшим. Всё, как я заказывал.

Он нависает надо мной — большой, сильный, страшный.

— Открой рот, — велит мой мучитель. Я выполняю его приказание, ожидая, что он полезет проверять мои зубы — все ли пломбы сейчас на месте, или где-то отец его обманул, но вместо этого мужчина врывается в мои приоткрытые губы своим языком, заставляя меня вздрогнуть от его внезапного вторжения.

Я бью по его груди кулачками, но ничего не могу поделать — моё сопротивление для него всё равно что слону дробина.

А чужой язык тем временем хозяйничает у меня во рту, как у себя дома, вынуждая меня всхлипнуть.

После этого натиск мужчины становится мягче, нежнее… и я задыхаюсь, потому что на какой-то момент теряю голову от его поцелуя.

Наконец, мужчина отрывается от меня.

— Молодец, — цедит он, глядя мне прямо в глаза. — Угодила.

— Что? — с надрывом спрашиваю я.

— А теперь идти в гостевую спальню. Катя тебя проводит.

Он подходит к столу и берет со столешницы небольшой колокольчик. Звонит в него, вызывая прислугу.

На этот звук в кабинете появляется пожилая, худая женщина.

— Давид Алексеевич, — женщина чуть ли не кланяется моему мучителю, но тот этого даже не замечает.

— Сиреневая комната. И подай ей ужин.

— Пойдемте, госпожа, — предлагает мне женщина, в то время, как её хозяин уже полностью забыл о нашем присутствии. Похититель усевшись в кресло, что-то читает с экрана своего мобильного — и по его лицу пробегает довольная улыбка.

— Госпожа, — напоминает о себе прислуга. Я киваю и двигаюсь вслед за женщиной, думая, что я попала в какой-то кошмар.

Потому что так не бывает.

Ульяна

Ещё неделю назад я носилась по всей Венеции пытаясь найти правильные кружева для следующей выставки.

Уже полгода как я работаю младшим сотрудником в одной из галерей: я общаюсь как с художниками, так и с потенциальными покупателями.

Мне нравится эмоции, которые бьют ключом рядом с миром искусства — у меня нет дара художника, нет огромных денег, но благодаря своему образованию и хорошему вкусу я совмещаю первое со вторым, получая за это свою зарплату и надеясь в будущем заслужить комиссионные.

Мне кажется, я уже почти у этой черты, поэтому вкладываю много сил в предстоящую выставку… и почти когда всё уже готово отец просит меня сопроводить Ника домой, в Москву.

Я вымотана с выставкой, у меня нет сил даже выспаться, но отец настаивает.

Я предлагаю ему нанять сопровождающего — я люблю брата, но у меня работа, которую невозможно отложить.

Отец недоволен. Напоминает мне о маминой депрессии, из-за которой он не может оставить сейчас её одну.

— Твоя мать сейчас проходит курс терапии в Риме, — говорит отец. — Я не могу бросить её одну.

Поэтому я должна приехать в Рим, взять Ника и отвести его в Москву… когда можно просто доплатить стюардессе.

Я всё ещё не понимаю, какая нужна именно мне сопровождать брата, но отец раздражен и ничего, кроме обвинений в черствости, он не говорит.

В конце концов, я вешаю трубку, решив, что мне это надоело.

А утром меня увольняют из галереи.

Первые пару дней я нахожусь в шоке и не понимаю, что происходит: меня хватила моя начальница, владелец галереи, сеньор Гасталло уже заговаривал о комиссионных, так как я нахожу подход и к художникам, и к клиентам. Но вместо продвижения по работе, мне дают ногой под пятую точку.

Я нахожусь в таком шоке, что когда звонить отец, выпаливаю ему о том, что со мной случилось. Уже много лет я могу поделиться своими проблемами только с папой — маме из-за её состояния нельзя нервничать, поэтому с ней я делюсь только хорошими новостями.

А вот с проблемами — иду к отцу.

Этот раз не стал исключением.

Несмотря на наш странный предыдущий разговор, в этот раз папа разговаривает со мной совсем другим тоном. Мягко. Заботливо. С нежностью в голосе.

Когда он узнает о моих проблемах на работе (точнее, о моём увольнении), он тут же предлагает мне развеяться поездкой в Москву.

В тот момент я ещё не подозреваю, что это ловушка. Думаю, что это хорошая идея — и мчусь за братом в Рим.

Когда мы прилетаем с братом в Москву, нас встречает водитель на Мерседесе представительского класса — то есть явно не обычное такси. Поначалу я ещё думаю, что это такая забота отца, но когда мы подъезжаем к дому бабушки, всё меняется: прямо за нами во двор заезжает похожая дорогая машина, из которой выходят два человека.

Один открывает нам дверь — и мой брат радостно кричит, узнавая в незнакомце какого-то Виталика…

— Пойдем, я отведу тебя к твоей бабушке, — говорит этот парень моему брату, кивая в то же самое время мне короткую фразу: — Мне уже приходилось сопровождать Ника. Не переживайте за брата.

— Почему я должна переживать? — мгновенно выпуливаю я с удивлением.

— Почему Ульяна должна переживать? — спрашивает мой младший братишка.

— Потому что ей пора в другое место, — отвечает парень, вытаскивая моего брата из салона. И когда я собираюсь выйти следом (дверь с моей стороны почему-то оказывается заблокирована), на место Ника садиться незнакомый мужчина с хищным взглядом.

— Поехали. — Отдаёт он приказ водителю, а затем бросает на меня короткий взгляд. — А ты ничего… лучше, чем на фото.

Я понимаю, что это похищение, и пытаюсь стучать по стеклу рядом с собой, пытаясь привлечь внимание других водителей.

— Прекрати этот цирк, — говорит мужчина. — Иначе усыплю.

Я резко поворачиваюсь к незнакомцу и оцениваю свои шансы.

Ногти у меня длинные, плюс эффект неожиданности… может, сразу и не вырвусь, но если машина начнёт вилять — это точно привлечет внимание.

— Глупо. — Заключает незнакомец, резко выбрасывая в мою сторону руку.

И всё. Дальше темнота.

А затем я прихожу в себя на диване — в кабинете монстра, который меня похитил.

Тем временем Катя приводит меня в гостевую спальню. Она показывает мне ванную комнату, которая примыкает прямо к спальне, рассказывает, как чем пользоваться.

В ванной комнате есть душевая, биде и джакузи.

В самой спальне, на небольшом диванчике рядом с кровать, какое-то скопление коробок и пакетов с логотипами известных брендов.

Катя говорит, что это моя новая одежда — завтра я должна буду надеть всё новое. Иначе хозяин разозлится.

Его проблемы, думаю я про себя, попутно замечая, что Катя, когда она перекладывает часть коробок, слишком выступающие мышцы для простой прислуги.

Я мысленно напрягаюсь — и решаю пока не бунтовать. Пусть думают, что запугали меня… или подкупили.

Последнее кажется мне наиболее жизнеспособным вариантом, поэтому я запоздало бросаюсь к пакетам и коробкам и громко охаю при виде каждой шмотки, которую вытаскиваю.

К сожалению, у этого гада хороший вкус.

Все платья, костюмы, блузки — всё не просто дорогое, а в прямом смысле от кутюр: некоторые модели я точно видела в этом году на Миланской Неделе Моды. А туфли!

Обувь всегда была моей слабостью — ещё в подростковом возрасте я экономила деньги, которые мне посылали родители, чтобы купить лишнюю пару лодочек.

Здесь же… было всё.

И огромное количество Луи Виттона, что не могло не смягчить кусочек моей итальянской души: за те годы, что я прожила в Италии, я не могла не впитать в себя культуру этой чудесной страны. А ведь как известно, не существует итальянки, у которой бы не было хотя бы одной вещи от Луи Виттон.

О, да! Итальянцы умеют восхищаться своими дизайнерами — и перебирая сокровища, которыми меня одарили, я поняла, что человек, который их заказывал, точно знал какие бренды придутся мне по душе.

Впрочем, я так просто не продаюсь. И если Давид Алексеевич — или как там его — считает, что сможет меня купить за шмотки, то ему придется испытать разочарование.

Правда, моё неприкрытое восхищение новым гардеробом усыпили бдительность Кати — по крайней мере, когда ночью я осторожно выбираюсь из своей комнаты, у моей двери никого нет, только в самом конце коридора, на диванчике у окна, тихонько посапывает во сне моя надзирательница.

Глядя на спящую Катю, я почему-то гадаю, какое у неё настоящее имя. Ну не идёт этой жилистой женщине Катя.

— Если бы её назвали Катериной, или Екатериной… гм… Алексеевной, то пошло бы, — бурчу я себе под нос, спускаясь по лестнице вниз, на первый этаж.

План минимум выполнен: из комнаты я выбралась, по лестнице спустилась.

Теперь осталось самое главное — найти способ, как выбраться из дома.

Я осторожно пробираюсь по темным комнатам, пытаясь найти незапертое окно. Но в комнатах работает сплит-система, а значит, все окна закрыты… и наверняка под охраной.

В конце концов, я решаю наплевать на это и пытаюсь открыть окно в небольшом алькове — по крайней мере, если сейчас поднимется тревога, то у меня будет чуть больше времени для побега снаружи дома…

Перед тем, как дернуть ручку, я в последний раз нервно озираюсь… и замечаю едва заметный огонёк от тлеющий сигареты в противоположной стороне помещения, в котором я нахожусь.

Я замираю, ещё не зная: увидел ли меня этот человек или нет.

Но мне не повезло: увидел.

Через секунду раздаётся негромкий хлопок — и всё помещение заливает неяркий приглушенный свет.

Мы в гостиной.

Я и… мой похититель.

— Не разочаровала, — улыбается мужчина, продолжая сидеть на диване и как ни в чем не бывало курить. — Мозги есть.

— Так это всё было подстроено! — я вздыхаю, чувствуя себя ужасно глупо.

— Если завтра окажется, что ты все ещё девственница — считай, мое кольцо у тебя в кармане, — ухмыляется тем временем похититель.

Я продолжаю стоять, не двигаясь.

— Ммм, а тебе идет эта ночнушка, — хмыкает тем временем похититель. Резким движением он затушевывает сигарету и как сильный хищник семейства больших кошачьих, поднимается с дивана.

Двигаясь в мою сторону.

Я делаю всё, чтобы избежать этого приближения, отступая назад.

Пока не упираюсь спиной в стену дома.

— Не подходите! — кричу я, выставляя перед собой руки. — Слышите!

— Ты ещё не поняла, кто здесь хозяин? — ухмыляясь, спрашивает мужчина. Я чувствую себя в ловушке. Так не должно быть. Это всё ужасно, неправильно.

И тем не менее, мой мозг рассеянно отмечает красоту моего похитителя. Высокий рост, хорошо прокаченное тело. На нем сейчас белоснежная футболка, которая позволяет рассмотреть рельеф его корпуса, его перевитые мышцы, и смуглую кожу, покрытую татуировками.

На левом предплечье я замечаю татуировку, выбитую на латыни: Nihil verum est licet omnia, что означает «ничто не истинно, все дозволено».

Какой человек захочет нанести на свою кожу такие слова?

А он уже фактически нависает надо мной.

— Детка, ты улетно пахнешь, — протягивает он, проводя носом по моей оголённой шее.

— Это… это гель для душа, — блею я испуганно. Мне страшно стоять так близко к незнакомому мне мужчине — к похитителю, который имеет на меня все права.

Хотя нет, не имеет!

Я буду сопротивляться.

— Гель для душа, который я нашла в гостевой комнате, — отвечаю я уже более твёрдым голосом.

Мужчина усмехается — я чувствую это своей кожей, и отвечает.

— Аппетитный гель для душа. Клубника?

Я киваю.

Мужчина хмыкает.

— Я должен попробовать его на вкус.

Я чувствую, как его губы впиваются в мою беззащитную шею — как метка, как клеймо.

Я слышу стон, не не сразу понимаю, что это мои собственные стоны.

Тем временем его губы движутся вниз.

Я прихожу в себя только в тот момент, когда ещё щетина начинает больно корябать нежную кожу моей груди.

— Что? — я вскидываю голову, пытаясь окончательно прийти в себя. — Что вы делаете?

— Пробую гель для душа, которым пользуются мои гости, — ухмыляется мой мучитель. И всё же, это дает мне возможность немного отстраниться и привести свою одежду в порядок.

— Вы не имеете права прикасаться ко мне, — говорю я, глядя своему похитителю прямо в глаза. — Я не ваша игрушка и не ваша собственность.

Мужчина смеется. Этот смех больно бьёт по моим нервам, и мне хочется заткнуть уши. Но я вынуждена стоять на месте, с высоко поднятой головой.

— Ты именно что моя собственность, — ухмыляется похититель, снова хватая меня одной рукой за грудь. — И моя игрушка.

Рука сжимается, заставляя меня сдержать стон, рвущийся наружу.

Мало того, что меня похитили, так ещё этот похититель знает, как использовать моё собственное тело против меня.

— Ты будешь страстной любовницей, — тем временем ухмыляется мужчина. — Я обучу тебя всем премудростям любви. Ты будешь не только удовлетворять меня в кровати круглые сутки, но и будешь сама стонать от удовольствия.

— Прекратите! — шепчу я, пытаясь избавиться от тех непристойных картинок, что рисует сейчас мне моё воображение. — Прекратите, слышите!

Мой мучитель довольно смеется.

— Моя маленькая невинная девственница… Твой отец убеждал меня, что за тобой хорошо следили, отгоняя всех возможных ухажёров, но я не был так уверен в этом, как он. В наше время сложно сохранить чью либо невинность…

Он берет меня за волосы и оттягивает мою голову назад — так, что я вынуждена встретиться с его пылающим взглядом темных, пугающих глаз.

— Ты достаточно хороша, чтобы согревать мою постель, — сообщает мне мужчина. — Даже если врач завтра не подтвердит твою невинность, я не стану губить такую страсть в служанках.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы.

— Ты станешь моей содержанкой, дорогая.

— Вы не посмеете! — восклицаю я, отрывая свои губы от его жестких губ. — Вы не заставите меня продаться вам.

— Детка, — мужчина уже не улыбается. Он, кажется, начинает сердиться, а это грозит мне неприятностями. — Тебя уже продали. Много лет назад.

— Нет! — мотаю я головой из стороны в стороны. — Нет, так нельзя.

— Это уже случилось, — безжалостным тоном говорит мой мучитель. — Смирись с этим, смирись со своей судьбой.

— Как вы так можете? — всхлипываю я. — Зачем вам это?

— Зачем? — переспрашивает мужчина. — Потому что я хочу тебя.

— Но…

— И ты будешь принадлежать мне.

— Это бесчеловечно!

Мужчина ухмыляется.

— Все претензии можешь отослать своему отцу заказным письмом.

Он слова наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Отвезти тебя завтра на почту?

Этот вопрос, который самому мучителю кажется смешным, приводит меня в бешенство. Я начинаю бить по его широкой груди своими крохотными кулачками и требую отпустить меня.

Незамедлительно. Прямо сейчас. В эту же минуту.

Мужчина смеется.

— Детка, и куда ты пойдешь ночью, одна? — Он приподымает свою иссиня черную бровь. — Здесь на несколько километров в округе никого, кроме служебных собак, охраняющих мою территорию.

Его рука касается касается подола ночнушки и поднимается выше — до самых бедер.

Я мысленно радуюсь той мелочи, что на мне хотя бы имеется нижнее белье — мои собственные простые трусики — отправляясь вместе с Ником в Москву, я захватила пару сменного белья и коротенькую ночную рубашку, на случай, если задержусь здесь на пару дней.

Я понятия не имела, что меня собираются похитить!

Но теперь у меня хотя бы имеется всё своё, что необходимо — я не собираюсь надевать ничего из того, что мне купил похититель.

Мужская рука тем временем зачем-то пытается проникнуть между моих ляжек — не понимая, зачем ему это нужно, я отскакиваю в сторону и требую прекратить всё это.

— Вы не можете… не имеет права так меня трогать! — я хочу держаться, хочу говорить с достоинством, не срываясь на крик, но у меня ничего не получается. — Я ненавижу вас!

Мужчина замирает.

Его рука быстро оказывается наверху — теперь он хватает меня за подбородок.

— Детка, не смей меня злить, — цедит он сквозь зубы. — Если не хочешь, чтобы завтра утром вся твоя семейка оказалась на улице, закрой свой красивый рот и не открывай его до тех пор, пока ты дважды не подумаешь над тем, что хочешь сказать. Слышала?

— Вы… вы… — я не могу подобрать подходящих слов, и одновременно с этим боюсь озвучить те слова, которые вертятся у меня на языке. Потому что боюсь за своих родных!

— И называй меня на ты, — усмехается мужчина. — Я люблю поиграть в ролевые игры, но пока ты не стала моей послушной служанкой, исполняющей все мои прихоти, зови меня по имени и на ты.

Я вздыхаю, чувствуя, что не смогу это сделать.

Называть похитителя по имени? Как будто мы хорошо знакомы или, возможно, испытываем друг к другу какие-то чувства?

Всё внутри меня восстаёт против этого.

— Я… я не могу, — произношу я после долгой паузы. — Пожалуйста, не заставляйте.

— Или так, или я возьму тебя прямо здесь — прямо сейчас, — угрожает мне мужчина.

Меня начинает трясти от страха.

— Но… но… вы же не можете…

Мужчина приподымает бровь, а затем берет мою холодную ладошку и кладёт на ширинку своих джинсов. Я не сразу осознаю, почему там такая выпуклость, а когда осознаю, пытаюсь отдёрнуть руку, но похититель мне этого не даёт.

— Назови меня по имени, — приказывает мужчина. — Давай, детка. Так или иначе, но мы перейдем сегодня на ты.

Я понимаю, чем именно он меня пугает, и не нахожу ничего лучше, чем попытаться вразумить его с помощью им же озвученных ранее планов.

— А как же… врач? — спрашиваю я. — Вы же сказали, что меня должен осмотреть врач.

Мой похититель моргает. Затем, откинув голову, начинает громко смеяться, всё ещё крепко держа мою руку, так чтобы моя ладошка не могла оторваться от его ширинки. Которая, кстати, сейчас становится ещё больше.

— Заметила, — довольно ухмыляется похититель. — Моя маленькая невинная девственница заметила мой стояк.

Он хмыкает, а затем, наклонившись ко мне, говорит мне на ухо самую возмутительную за сегодня вещь.

— Можно трахаться и не ломая целки.

Я понимаю, о чем он говорит — хотя наш пансион управлялся католическим орденом, я уже несколько лет как живу в Венеции сама по себе: и хотя привычки, которые вбили в мою голову монахини, сохранились, я уже знаю… я читала один из женских журналов, где обсуждались эти «другие» способы.

— Пожалуйста, — капитулирую я. — Пожалуйста, Давид.

Мужчина довольно улыбается.

Он только что продавил меня, заставил выполнить то, что пожелал — а главное, перестал быть для меня безличным похитителем.

Давид…

«Давид, Давид, Давид» — крутится в моей голове это имя, как будто желая сразу же запомнить имя своего хозяина.

Я всхлипываю, понимая, что не могу его ничего противопоставить. Он прав — я полностью в его власти.

Я…

— Тшшш, — вдруг произносит мой похититель, подхватывая моё дрожащее тело на руки. — Детка, не стоит так сильно реагировать. Тебе никто не хочет здесь обижать, поверь мне.

— Я — свободная, — плачу я, против всякой логики уткнувшись Давиду в грудь. — Я не служанка, не содержанка, не комнатная собачка.

— Женщины должны слушаться своих мужчин, разве нет? — спрашивает тем временем мой похититель.

— У меня нет мужчины! — всхлипываю я, не поднимая взгляда. — Я хочу быть независимой, хочу изучать искусство, общаться с художниками…

— Детка, — перебивает меня Давид. — Став моей женщиной, ты сможешь покупать любые картины, какие захочешь. Тебе надо только быть ласковой и любящей со мной.

— Но ведь это плохо… — не удержавшись, я шмыгаю носом. — Какая любовь может быть за деньги?

Темные глаза мужчина неотрывно ищут что-то на моём лице.

— Я действительно не прогадал, — говорит он загадочную фразу, чуть сильнее прижимая меня к себе.

После чего Давид относит меня в ту спальню, из которой я сбежала.

Давид

Я работаю, чтобы отвлечься от мысли, что наверху, в одной из гостевых спален моего дома, в одинокой кровати спит страстная молодая красавица. Красавица, которую фактически продал её отец.

Я тру переносицу, чувствуя, что хочу потереть кое-что другое.

А, блин… хочу.

Тем временем часы в библиотеке ударяют всего один раз. То есть сейчас уже час ночи.

Прекрасно…

Я поднимаюсь из-за своего рабочего стола, решив, что с меня сегодня хватит работы.

Проекты, счета, контакты… Выключаю ноутбук и поднимаюсь по лестнице в свою спальню. То есть я намереваюсь подняться в свою спальню, но сворачиваю к гостевым комнатам, не в силах себя обуздать.

«Даже трогать не буду, только посмотрю».

Я открываю дверь сиреневой спальни и шумно втягиваю в себя воздух. Вот она — спит, раскинувшись… Хочется лечь рядом с ней, на неё — и насладиться прекрасным телом своей гостьи. Ульяна, правда, считала себя пленницей, но ни я, ни тем более её отец так не думаем.

«Завтра на будет позвать Юрика — пусть сам ей всё объясняет, — решаю я, и не сумев преодолеть искушение, подхожу к кровати.

Похоть застилает мозги — я провожу пальцами по её атласной коже, трогаю её белеющие в ночной темноте бедра.

Темные волосы шелком разметались на подушке.

Она похожа на итальянку: такая же яркая, такая же фигуристая… Несмотря на свою невинность, Ульяна не стесняется это подчеркивать — то платье, в котором она приехала, сводит меня с ума…

Я радуюсь, что она ещё до меня умеет выбирать одежду — никаких страшных мешковатых брюк, никаких рваных курток и прочей ереси, которую сейчас так активно носят её ровесники.

Нет, моя детка держит класс — и мне это нравится.

Конечно, я обратил внимание, что её одежда далеко не лучших брендов — такое не должна носить моя женщина, но это касается только марок и качества тканей.

Я бросаю короткий взгляд на коробки, которые доставили ещё вчера для моей гостьи — и вижу, что большая половина уже разобрана.

«Значит, завтра с утра она появится уже в нормальном одежде», — делаю я вывод, с удовольствием представляя, как хорошо она будет выглядеть.

Точёные ножки, округлая женственная попка, пышная грудь — не толстуха, не плоскодонка — и при этом натуральная красавица.

Моя детка.

Я отрываю пальца от её зовущего меня к себе тела — и выхожу из её спальни.

Прямиком иду к себе — в ванную комнату, чтобы принять ледяной душ.

Я не помню, когда я это делал в последний раз — не для того, чтобы контрастным душем укрепить иммунитет, а чтобы погасить желание.

В моё возрасте это почти постыдно.

Я опускаю голову вниз — чтобы посмотреть на своего стоящего в изготовке друга.

— Скоро всё будет, — обещаю я ему. — Совсем скоро. Никуда она от нас не денется.

Ульяна

Я просыпаюсь от того, что Катя зовёт меня завтракать. Я продолжаю лежать в кровати, накрывшись подушкой.

— Ульяна Юрьевна, — продолжает звать меня женщина. — Завтракать.

— Спасибо, не хочу.

Катя громко вздыхает.

— Ульяна Юрьевна… — просительно зовёт она. Отодвигаю одеяло в сторону.

— Что вы от меня хотите? — спрашиваю хмуро.

— Завтрак, — как идиотке, повторяет женщина. — В этом доме завтрак подают в восемь утра.

О, как! Подают завтрак, значит. И в определенное время.

Интересно, Давида тоже отсылали учиться в какой-нибудь школу-пансион с железной дисциплиной, или он сам по себе такой?

Я ничего не имею против завтрака, тем более, что ужин, поданный прямо в комнату, когда я разбирала вещи, был на самом деле давно.

Живот, услышав мысли о еде, жалобно заурчал, напоминая о себе.

По идее, надо было бы не кочевряжиться, я просто спуститься вниз, но меня раздражала сама мысль поступать так, как хочется моему похитителю. Возможно, Давид может позволить себе многое, но я не продаюсь!

Катя тем временем настаивает на том, чтобы не злить хозяина.

— Ульяна Юрьевна, просто спуститесь, — предлагает она. — Просто посидите немного за столом… Если вам там будет неудобно есть, я после принесу еду вам в комнату.

Я удивленно кошусь на свою помощницу.

То есть даже так? Это она на самом деле хочет мне помочь, или втирается в доверие?

Я размышляю какое-то время над этим вопросом. Однако Катя нервничает.

И чем дольше я остаюсь в кровати, тем больше нервничает помощница.

Это заставляет нервничать меня.

— Ульяна Юрьевна, — жалобно произносит Катя, которая сейчас совсем не походит на секьюрити… кажется, она на самом деле сильно боится Давида.

Это заставляет меня поменять решение — я встаю и начинаю медленно приводить себя в порядок.

Принимаю душ, умываюсь… моё бельё, которое я вчера постирала, подсыхает в ванной на сушителе — но у меня есть ещё одна запасная пара, так что я не испытываю никакого дискомфорта.

Надеваю вчерашнее платье, расчесываю волосы своей расческой — у меня она деревянная, очень удобная.

В доме тепло, поэтому обувь я решаю проигнорировать, спускаясь вниз босиком.

Семь пятьдесят.

Десять минут до завтрака.

Успели.

Но Катя всё равно морщится — ей не нравится, что я одела вчерашнюю одежду, на что я заявляю, что другой у меня нет.

И от этого заявления моя помощница вздрагивает, как от выстрела.

Если бы я тогда знала, к чему приведет моя принципиальность, то пожертвовала бы ей ещё тогда.

Но я ещё в неведении и поэтому спускаюсь вниз безо всякого испуга.

И сразу же натыкаюсь на прищуренный взгляд хозяина дома. Должна признать, что Давид сегодня выглядит ещё внушительней, чем вчера: опять строгий костюм, татуировка на шее хищно скалится, предупреждая меня, что её владелец — опасен.

Второе предупреждение за одно утро — но я всё ещё не понимаю.

— Что ты на себя напялила? — спрашивает Давид, недовольно фыркая.

Я оглядываю себя с ног до головы.

— Платье, — отвечаю я.

— Почему вчерашнее? — он спрашивает, но мне кажется, что орёт — до того тихо сейчас в доме. Мы здесь точно не одни — но все слуги явно попряталась, не желая показываться перед хозяином.

Дело швах.

— Это моё единственное платье, — замечаю я осторожно. — Я не взяла сменной одежды.

— У тебя весь гардероб завален сменной одеждой! — Злится Давид.

Гардероб, да… вчера, пытаясь убедить бдительность Кати и Давида, я разобрала часть вещей.

— Это не мой гардероб, это не мои вещи, — произношу я твёрдо.

— Из покупали специально для тебя! — рычит Давид.

Я мотаю головой.

— Спасибо вам за это, но я просто не могу.

Хозяин дома делает большой шаг, оказываясь в опасной близости от меня.

— Чего ты не можешь? — цедит он сквозь зубы. — Чего именно ты не можешь?

— Надеть на себя чужое, — отвечаю я. — Это не моя одежда, и мне будет некомфортно…

Я сбиваюсь, потому что Давид начинает смеяться.

Это нехороший — злой смех, от которого у меня идёт мороз по коже.

— Ты ещё не поняла, что твоего мнения тут никто не спрашивает? — он улыбается, но это очень, очень злая улыбка. Не улыбка, а настоящий оскал.

Он выбрасывает вперед руку, чтобы притянуть меня к себе.

Я чувствую рядом с собой большое, сильное тело, которое с каждой минутой всё сильнее сжимает меня… Пуговицы его пиджака больно впиваются мне в живот, но когда я открываю рот, чтобы сказать об этом, его рот начинает атаку.

Я не могу сопротивляться.

Сначала потому, что он крепко держит меня, не давая свободы.

Затем потому, что его губы умеют удерживать, даря блаженство.

Я чувствую, что меня подхватывают на руки. Пока я всё ещё не совсем в сознании, меня сажают на стол — я чувствую своей пятой точкой холод полированного дерева.

А затем Давид, оторвавшись от моих губ, резко срывает с меня платье.

От наряда, в котором я приехала, остается два больших кусочка, которые он стаскивает с меня, не обращая внимание на мои робкие попытки прикрыться.

— Пожалуйста… Пожалуйста, — шепчу я, пытаясь дотянуться до лоскутков своей одежды. — Давид, пожалуйста!

Я чуть не плачу, но мой мучитель бесстрастен.

— Если ты не хочешь носить одежду, которую я купил для тебя — ты будешь ходить по дому голая. — Спокойно произносит он.

Я поднимаю на него взгляд и вскрикиваю, не смея поверить, что он так жесток.

Тем временем часы в столовой бьют восемь раз.

— Садись на место, — откидывая ногой лоскуты моего платья, произносит хозяин дома. — Сейчас подадут завтрак.

Я униженно сползаю на ближайший стул, чувствуя себя ужасно… но тем временем в столовую входят вышколенные слуги.

Передо мной ставят несколько блюд: одно с пышным омлетом, украшенным томатами черри и зеленью, второе — с подрумяненным в тостере бэйглом, на третьем — несколько маленьких плошек с разного вида намазкой — судя по запаху и цвету, это масло, джем, мёд и кажется, парочка творожных сыров с разными травами и с лососем.

Разглядывая завтрак, который передо мной поставили, я пытаюсь понять, куда я попала.

У Давида какая-то мания на то, чтобы всё держать под своим контролем. Даже этот завтрак… В нашем пансионе завтрак был единственной трапезой, где все подданные блюда стояли в буфете — и можно было выбрать всё, что хочешь.

Даже в нашей закрытой школе, где не разрешались мобильные, женские журналы и косметика — даже там была свобода!

Но не здесь.

Давид, сев напротив, прожигает меня взглядом, в то время как слуга вежливо интересуется, что я буду пить: чай или кофе.

Заказываю кофе — и передо мной ставят чашку на блюде. Всё из тонкого костяного фарфора — дорогая вещь.

Наверное, и все столовые приборы, что сейчас лежат на столе, не из стали, а из серебра.

Я мысленно усмехаюсь, но это не помогает мне скрыть свой стыд.

Я сижу за столом почти голая — в то время как моё платье (точнее то, что от него осталось) валяется на роскошном полу.

Я опускаю голову, чтобы это проверить. Давид, проследив за моим взглядом, тут же приказывает слуге убрать этот мусор.

Кровь приливает к моему лицу.

Я чувствую стыд — стыд, смущение, неловкость. Но хозяина дома это не трогает. Он вовсю развлекается за мой счет.

— У тебя красивая грудь, — замечает он. — Троечка?

У меня третий размер, то есть Давид угадывает правильно, но я всё равно молчу. И продолжаю неподвижно сидеть на своем стуле.

— Уля…

— Мне не нравится, когда меня так называют, — цежу я сквозь зубы. Он точно знает об этом — и специально использует ненавистное мне сокращение моего имени.

— Мне тоже многое не нравится, — кивает Давид.

Он замолкает, не договорив — и мне приходится вскинуть голову, чтобы посмотреть в лицо своего мучителя.

— У тебя отвратительное белье, — усмехаясь мне прямо в глаза, заявляет мужчина. — Такая красивая грудь, как у тебя, должна быть одета в кружева… А не в синтетику.

Он специально смущает меня — я понимаю это, но всё равно послушно ведусь на его игры. Мне не стыдно за своё белье — это нормальный спортивный комплект, которых в моем шкафу подавляющее большинство.

Мне стыдно, что он видит моё почти обнажённое тело.

А ещё мне унизительно сидеть за столом почти обнажённой — после того, как он растерзал моё платье.

Но я продолжаю сидеть — потому что боюсь, что это чудовище придумает что-то ещё, если я осмелюсь встать, чтобы уйти.

Впрочем, Давида это не останавливает — и наслаждаясь омлетом из своей тарелки, хозяин дома замечает, что не хочет, чтобы гости в его доме страдали.

Черные глаза в упор смотрят на меня.

— Я не собираюсь морить своих гостей голодом, — вкрадчиво произносит мучитель.

— Я не голодна, — выдавливаю я из себя, чувствуя себя ужасно от того, что со мной сейчас происходит. Такого не может быть — не должно быть ни с кем, никогда!

— Уля, если ты сейчас же не возьмёшь вилку в руки, то мне придется посадить тебя на свои колени и покорить насильно, — ухмыляется Давид.

Чувствуя себя отвратительно от происходящего, я беру вилку, чтобы съесть крохотный кусочек омлета.

Давид неотрывно за этим следит.

Я проглатываю омлет, облизывая губы после еды.

— Ещё, — произносит он, скользя взглядом по моему обнажённому телу.

Я снова подцепляю небольшой кусочек омлета.

Это всё ужасно, но я стараюсь изо всех сил сохранить самообладание. Получается не очень.

Я уговариваю себя, что моё белье ничуть не прозрачней, чем обычный купальник — и можно просто представить, что я нахожусь где-то на отдыхе и просто завтракаю в ресторане перед тем, как идти на пляж.

Но ни один воспитанный человек не станет завтракать в ресторане без накидки, — бурчит мой внутренний голос.

Я сдерживаю слезы, и проглатываю второй кусочек омлета.

— Теперь возьми в рот помидор, — приказывает хозяин дома. Я понимаю, что не могу ему сопротивляться, и послушно целюсь на томат, собираясь разрезать его напополам.

— Возьми целый, — корректирует мои намерения Давид. — Руками.

Я снова делаю, как он приказывает — а когда нахожу в себе силы поднять взгляд на мужчину, понимаю, что он ест меня взглядом.

Меня это дико пугает.

Я начинаю часто и тяжело дышать — это паника, но это и возбуждение, от которого мне не уйти — взгляд Давида зажигает во мне что-то неправильное, что-то порочное.

Сам мужчина тем временем переводит взгляд с моей груди на моё лицо.

— Понравилось? — спрашивает он странным, хриплым голосом.

Я мотаю головой из стороны в сторону.

— Нет.

Давид усмехается.

— Что так?

— Не чувствую вкуса.

— Это приходит с опытом, — убеждает меня мой мучитель. — Ты втянешься. Женщины любят есть томаты.

Я понимаю, что мы говорим сейчас совсем не о продуктах, которые поданы нам на завтрак — и замолкаю, потому что не могу с ним состязаться в этом вопросе.

— Ульяна? — кажется, Давиду не нравится моя отрешённость.

— Это всё… всё слишком, — я не удерживаю слезы, которые теперь катятся из моих глаза. — Вы понимаете, насколько унизительно для меня то, что сейчас здесь происходит.

— Ты радуешь меня своим телом, — пожимает плечами Давид. — Не вижу здесь никакого унижения.

— Вы не понимаете!

— Нет, — рявкает мужчина. — Если бы я не захотел смотреть на твое тело, если я нашёл его уродливым и некрасивым — тогда это было бы унижением.

Он бросает салфетку на стол и поднимаясь, обходит стол, оказываясь возле меня.

— Ты прекрасна, детка, — говорит он, в проводя сбитыми костяшками пальцев по моему обнаженному плечу. — Я хочу тебя.

Я вскидываю на мужчину испуганный взгляд, но замечаю, что Давид сейчас улыбается. Этот холеный, ещё мгновение назад дико раздраженный мужчина, улыбается, разглядывая испуганную меня.

— Уля, этот был твой выбор — ты могла порадовать меня своим роскошным телом в красивом наряде.

Оттянув лямку на моём бюстгальтере, владелец дома добавляет:

— Эти тряпки меня тоже раздражают, но я решил пощадить твою скромность.

Он проводит пальцами по моей груди.

— Но в следующий раз я не буду столько благодушен.

Темные прищуренные глаза встречаются с моими — испуганными.

— Ты всё поняла? — спрашивает мой мучитель.

Я киваю.

Да, я поняла. Поняла!

— Иди, переоденься, — произносит Давид голосом строгого учителя.

И… я зависаю.

Он замечает это — и прищуриваясь, снова протягивает руку к моему бюстгальтеру.

— Пожалуйста! — прошу я, решив в этот раз не бороться. — Это не то, что вы думаете!

Рука замирает.

— Расскажи мне, — предлагает мужчина, и я немного выдыхаю, надеясь объяснить свою правду.

— Я не могу надеть вещи прямо из магазина. Я так никогда не поступаю.

Он всё ещё не понимает.

— Вещи. Сначала ткани где-то лежали, затем уже отшитые детали, затем готовая вещь на складах и в магазинах.

Давид слушает меня с любопытством.

— Что, в итоге, ты хочешь? — спрашивает он.

— Можно, чтобы их сначала постирали, — робко предлагаю я.

Мужчина зависает.

А затем начинает смеяться.

— Хорошо, — кивает он и зовёт какого-то Сергея. В дверях появляется слуга — не тот мужчина, что приносил нам завтрак, а совсем другой человек.

— Передай Кате, чтобы все вещи Ульяны Юрьевны были незамедлительно отправлены в стирку.

— Конечно, Давид Алексеевич, — сдержанно, с достоинством кивает мужчина.

— И принеси один из моих халатов, — добавляет Давид.

Только тогда Сергей позволяет себе скосить взгляд чуть в сторону — его явно сильно удивила просьба начальника. Через минуту халат доставлен в руки Давиду.

Нет, он не собирается снять свой деловой костюм и поменять его на халат — Давид надевает свой халат на меня.

Я в нем утопаю, ни подворачивание рукавов, ни туго затянутый пояс не спасают дело. Сзади подол вообще волочится как причудливый шлейф монаршей особы… Но я всё равно радуюсь, потому что это всё равно лучше, чем расхаживать по дому в одном белье.

— Теперь давай-ка продолжим завтрак, — Давид, возвращается на своё место и допивает свой кофе.

Я же съедаю бэйгл, предварительно намазав его сыром с травами. Несмотря на моё нервное состояние, я всё же отдаю должное простой, но качественной еде. В этом доме явно следят за тем, чтобы к столу подавалась правильная, здоровая пища.

Давид внимательно следит затем что и как я ем и. Его глаза каждый раз загораются опасным светом, стоит мне только что-то взять в рот.

Самое ужасное, что эти его взгляды вводят меня в краску. Кроме этого, я всё ещё чувствую себя неловко от того, в каком виде мне приходится завтракать.

Да, сейчас я сижу не сижу за столом в одном только нижнем белье — практически обнажённая, моё тело прикрыто. Но это не дает мне чувства защищённости, потому что на мне сейчас надет халат хозяина дома.

Сделав глоток кофе, я думаю о том, что если бы я и не знала, не слышала как Давид просил слугу принести сюда его халат, я бы поняла это по запаху.

Халат, который сейчас на мне, пахнет не только кондиционером для белья, но на нем ешё чувствуется собственный запах Давида. Это будоражит меня. Я должна была бы брезгливо поморщиться и спросить этого Сергея, который принес халат, точно ли он принес чистый, но мне это странно не важно, потому что я купаюсь в запахе мужчины, и это будоражит мою кровь.

Давид

Моя детка выглядит прекрасно в моём халате. Конечно, ей лучше без него, но несмотря на то что сейчас она замотана в ткань с ног до головы, я всё ещё помню ещё нежное тело с превосходными изгибами.

Ульяна красавица, как я и ожидал.

Тонкие руки, высокая грудь — своя, не сделанная у хирурга, что в наше время уже редкость. Прекрасная светлая кожа, без фальшивого загара. Мне хочется ласкать губами, пробовать её на вкус.

Я недоволен тем, что мне пришлось позвать слугу, чтобы моей детке принесли одежду — это лишило меня главного удовольствия завтрака.

Но это ничего не меняет теперь. Я уже видел её красоту, я запал на неё — мне хочется больше, хочется чтобы она не просто находилась со мной в одном по комнате, не просто сидела за одним столом со мной.

Мне мне хочется её в своей постели.

Надо мной.

Подо мной.

Мне хочется впиваться в её тело, целовать, пробовать её на вкус.

Но пока я смотрю за тем, как она ест свой завтрак, и представляю что эти нежные губы делают совсем иное…

Я хочу её и в то же время не хочу её пугать. Тем более, что моя детка всё ещё пытается со мной бороться. Её появление на завтраке во вчерашнем наряде как раз это доказывает. Но я прощаю ей это. Теперь, после того, как полюбовался её телом.

Надеюсь, она уже усвоила этот урок, который я сегодня ей преподнёс.

Я верь, что моя Ульяна умная, и что она больше не будет меня расстраивать.

Потому что я хозяин положения.

Хозяин её положения.

Ульяна

После завтрака я поднимаюсь в свою комнату. Я имею в виду в ту комнату, где я провела ночь.

Там уже убрано всё убрано, кровать застелена, а все подарки Давида куда-то делись за исключением сумок, шляпок, и туфелек и футляров, которых я вчера не видела.

Я подхожу открываю один из футляров и вижу дорогой колье. В футляре поменьше лежат бриллиантовые серёжки. Тут есть всё: подвески, цепочки, часы, даже брошки.

Я понимаю что все эти драгоценности — очень, очень дорогое удовольствие, и мне становится не по себе от того, что меня здесь насколько ждали. В меня уже вложили много денег, а значит так просто меня отсюда не отпустят.

Поэтому, вместо того, чтобы радоваться, я начинаю плакать чувствую только ужас от этой перспективы.

Силы мгновенно оставляют меня — я могу только рыдать, и больше ничего. Я бросаю один из футляров куда подальше, а затем сама бросаюсь на кровать не в силах сдержать слёзы.

Мне кажется, что ловушка захлопывается всё сильнее и сильнее — и выбраться из неё у меня не получится.

В комнату заходит Катя

— Ульяна Юрьевна, — глядя на меня, спрашивает помощница. — Что-то случилось?

— Всё это случилось, — мычу я сквозь сквозь слёзы. — Всё это …

Моя помощница не понимает о чём я говорю или делает вид что не понимает.

— Ульяна Юрьевна, вам нужен врач? — спрашивает Катя. — Вызвать доктора?

Я поворачиваюсь к ней, размазывая слёзы по лицу.

— Я просто хочу отсюда выбраться, — говорю я, глядя на женщину. — Пожалуйста, помогите мне.

На что Катя резко вздрагивает и озирается на запертую дверь.

Боится, что нас услышат? Хмм…

— Ульяна Юрьевна, пожалуйста, не говорите глупостей, — произносит она полушёпотом.

— Давид Алексеевич хорошо к вам относится, цените это. Не испытывайте его терпения. И пусть всё остаётся так, как есть.

— Как есть? — возмущаюсь я… тоже полушёпотом. — Но я не давала согласия на то, чтобы меня похищали.

— Пусть, — говорит Катя. — Вы не давали, значит дали ваши родители, ваш отец.

— Если это согласие дал мой отец, значит мой отец и должен здесь находиться. Он, а не я.

Катя качает головой.

— Ульяна Юрьевна, Давид Алексеевич — опасный человек. Ему нельзя переходить дорогу.

— Я вообще жила в другой стране — как я могла перейти ему дорогу, а?

— Не вы, но ваш отец.

Катя вдруг садиться на краешек кровати.

— Простите меня за сплетни, не сдавайте меня хозяину, но… если вы здесь, то вас продали. За очень большие деньги.

Катя качает головой.

— Вам повезло, что Давид Алексеевич — честный человек, и не помышляет разными… грязными способами вернуть свой капитал.

То есть, я должна быть ещё ему благодарна! Я смотрю на Катю и понимаю, что это просто не укладывается у меня в голове.

Честный человек, конечно! Честный неандерталец, который порвал моё платье только потому, что был недоволен моим демаршем.

— Хозяин выкупил вас, но не в качестве развлечения… по крайней мере, я так слышала.

— Я себя не продавала, — тихо говорю я.

На что Катя равнодушно пожимает плечами.

— Хорошо. Представьте себе следующее: вас здесь не задерживают. Вы распоряжаетесь своей жизнью и свободой, поэтому свободно уходите.

— Так и должно быть, — киваю я. — Но куда я пойду в халате? Вы поможете мне сбежать, Катя? Поможете принести какую-нибудь одежду?

Деньги и паспорт у меня остались в сумке, которая ещё не пострадала от рук моего похитителя.

— Ульяна Юрьевна, а вы подумали, что будет с вашей семьей? — спрашивает меня Катя. — Как вы понимаете, те деньги, которые вас отец получили за вас — эти деньги должны быть возвращены.

— Это не моё дело, — мотаю я головой. — Я ничего ни у кого не брала.

— Но это значит, что ваша семья неминуемо окажется в тяжёлой ситуации.

Катя тяжело вздыхает.

— Я не знаю есть ли у вас братья или сёстры, я не знаю какие у вас отношения в семье. Если вам не жаль их, то вы можете попробовать отстоять свою независимость.

Моя помощница пожимает плечами.

— Вы можете прямо сказать об этом хозяину.

Я киваю. Понимаю, что это то, на что я не готова пойти… я ещё вчера это поняла. Не могу я рисковать счастьем своего младшего брата.

И всё равно больно.

— Вы понимаете, что это шантаж? — Я всхлипываю, а Катя снова пожимает плечами.

— Это не шантаж, а констатация факта, — говорит моя помощница. — Вы должны ко всему подходить спокойно, не паникуя раньше времени. Это мой совет вам.

Катя улыбнулась.

— Я вижу что вы девушка скромная и честная. Для деньги не главное, но от этого деньги не перестают быть деньгами.

— Что вы имеете в виду?

— Ульяна Юрьевна, если вы не готовы возместить хозяину всё, что он потратил на вас…

— Он на меня ничего не потратил, — отрицательно качаю я головой. — Я не просила покупать мне кучу вещей и драгоценностей. Не прости целый чемодан новых туфлей и целый бутик новых сумок.

— Я имею в виду то, что хозяин потратил на вашу семью, — поправляет меня Катя. — Если вы не готовы возместить ему это и не хотите вреда для своих родных, то лучшим советом для вас будет смириться с этим положением.

— Катя!

— Я охраняла много содержанок богатых людей: попадались просто ревнивые мужчины, попадались те, кто хотел уберечь беременность своей любовницы. Но почти ни один из этих богачей не собирался женится и дать своё имя этим девушкам.

Катя пристально смотрит на меня.

— Слуги в этом доме не любят шептаться о своем хозяине, но я всё равно знаю, что Давид Алексеевич собирается жениться на вас. Официально. На самом деле.

— Но, Катя…

— Он богатый, — загибает пальцы правой руки моя помощница. — Он хорошо выглядит. Щедрый. Хочет вас. И, если уж на то пошло, то ни одна из его любовниц не жаловалась, что он не удовлетворят их.

Когда Катя доходит до любовниц, которых исправно ублажает Давид, меня начинает бить нервная дрожь.

— Что вы говорите, Катя! Что вы говорите? — восклицаю я, заломав руки.

— Я даю вам совет. Смиритесь. Присмотритесь к хозяину. Из него получится прекрасный муж.

— Хватит! — прошу я.

Катя качает головой

— Если вы не смиритесь, то рано или поздно вы пожалеете об этом.

— А вы бы сами вышли замуж поневоле? — спрашиваю я, прикусив губу.

Катя пожимает плечами.

— Я работаю с восемнадцати лет, Ульяна Юрьевна. У меня никогда не было такой возможности.

— Я тоже работаю с восемнадцати лет, — я раздраженно повела плечиком. — Но какое это имеет отношение к моему вопросу?

Катя вздыхает.

— … если бы на меня обратил внимание такой мужчина, — мечтательно говорит женщина, закатив глаза.

А я пытаюсь не думать, то что дальше. Она с радостью бы изображала из себя домашнего питомца перед Давидом, танцевала бы перед ним на задних лапках?

Меня передёргивает от одной только мысли об этом.

— Аа я не хочу чтобы на меня обращал внимание такой мужчина, — я говорю нарочито медленно. Да, не хочу!

— И вообще, — говорю я, чувствуя что с меня хватит. — Любые отношения невозможны без взаимности.

А взаимность приказами и унижением не заработать.

К сожалению, что-то мне подсказывало, что Давид даже не будет пытаться. Если отец действительно задолжал ему много денег…

Я мысленно содрогнулась.

Да я знаю что существуют разные люди. Некоторые готовы продаться ради выгоды, другие готовы продать своих родных. А есть и те, кто смиренно будет отдавать долг, который был взят не ими.

Но я не такая.

Я не могу смириться с незавидной долей проданной дочери.

Или с ещё худшей долей купленной жены.

Это всё не для меня.

Кроме того Давид пугал меня своей мужественностью, силой, напористостью и бескомпромиссностью.

Только в кошмарах я стала бы его женой — но никак не по своей воле.

Я не помню что я делала в течение нескольких часов до обеда.

Я просто оставалась в «своей» комнате. Я лежала на кровати, плакала, ходила умываться в ванную и даже два раза принимала душ, чтобы смыть себя прикосновение Давида.

Но потом мне всё равно приходилось одевать его халат, и его запах снова возвращался на мою кожу.

В конце концов, я просто смирилась с этим.

Когда Катя приносит несколько новых платьев, купленных для меня, из прачечной, я уже не чувствую себя грязной.

Я просто принимаю это как данность. И это обстоятельство меня саму пугает.

Тем временем Катя говорит, что Давид выбрал для меня персиковый костюм — именно в нем я должна была явиться на обед.

Судя по всему, в этом доме переодевались к каждому новому приему пищи.

Хотя, в прошлый раз мне вообще пришлось сидеть в столовой в одном нижнем белье…

Я прикусываю губу и решаю пока лишний раз не возмущаться.

Помощница раскладывает на кровати белоснежное кружевное белье, тонкие чулки. Следом на кровати оказывается шелковый белый топ — я сразу же узнаю творение одного из элитных мировых брендов.

Затем Катя подготавливает для меня узкую, до колен, юбку-карандаш, которая сильно облегает мои бёдра и вообще все мои ноги, и даже мою талию. К этой облегающей юбке в комплекте идет приталенный пиджачок, который делает силуэт завершённым и ещё сильнее подчеркивает мою грудь.

Когда я вынужденно надеваю всё это на себя, Катя вытаскивает из коробки шпильки Louis Vuitton. Самое ужасное, что я полгода ходила вокруг них и облизывалась, понимая, что не могу позволить себе эти туфельки.

Затем помощница (помощница ли?) выбирает для меня украшения: золотой гарнитур жемчугом.

После этого Катя настаивает на том, чтобы сделать мне легкий мейк, и немного собрать волосы.

К сожалению, я поздно понимаю, что убрав мои волосы наверх, помощница оголила шею — а значит, эти места теперь полностью беззащитны перед взглядами Давида.

Я усмехаюсь: пусть Катя и хозяин дома думают, что поймали меня, глупую, но я не собиралась так просто сдаваться.

Пока я спускаюсь за Катей в столовую, я быстро разрушаюсь пальцами прическу, которую она мне сделала. Волосы падают на плечи тяжелой волной.

Катя не видит этого, так как идет впереди.

Только в столовой она понимает, что я сделала всё по своему.

— Ульяна Юрьевна! — обеспокоенно восклицает она.

В то время, как глаза Давида зажигаются опасным светом. Этот тяжелый взгляд не сулит мне ничего хорошего.

Я делаю шаг назад, ещё один — но отступать всё равно некуда.

Меня держат в этот доме как пленницу.

— Подойди сюда. — Приказывает Давид, не отрывая от меня взгляда.

Я испуганно мотаю головой из стороны в сторону, оставаясь на своём месте.

Боковым зрением я замечаю, что Катя не просто вышла из столовой — она ещё и закрыла за собой двери.

Предательница!

— Ты хочешь, чтобы подошёл я? — спрашивает Давид… слишком спокойно. Не знаю почему, но меня пугает это его фальшивое спокойствие.

— Не надо, — прошу я.

— Не надо? — мужчина поднимает бровь. — Детка, ты уже провинилась, и теперь делаешь это снова?

Я испуганно замотаю головой.

— Нет, Давид!

Мужчина улыбается.

— Твой ротик произносит моё имя так сексуально, что я готов простить тебя, если ты сейчас сама подойдешь и поцелуешь меня.

— Но…

— Я всё сказал, Уля.

Его глаза горят похотью, ожидая моего решения: кажется, он предвкушает оба варианта событий.

— Я в любом случае в выигрыше, — подтверждает мою догадку Давид.

— Тогда к чему всё это? — не понимаю я.

— Это тебе решать, — пожимает плечами мой мучитель. — Ты можешь усмирить свою гордость и поцеловать меня, либо я перекину тебя через колена и как следует отшлепаю по твоему хорошенькому заду.

— Вы не посмеете! — возмущаюсь я.

Бровь мужчины снова поползла вверх.

— Поспорим? — предлагает хозяин дома.

Нет, спорить с ним я не собиралась.

— Вы собираетесь наказать меня за то что я распустила свои собственные волосы? — спрашиваю я как можно мягче. Главное, не психовать раньше времени.

— Это мои волосы, — отвечает Давид. — Твои волосы принадлежат мне как и всё остальное.

Он ухмыляется, проводя тяжёлым взглядом тёмных глаз по моей фигуре, задержавшись на груди.

Я чувствую, что пиджак мне слишком тесный, что что юбка слишком обтягивает мои ноги. Мне неловко и страшно.

— Поцелуй, Ульяна, — напоминает Давид.

Я понимаю, что это единственный выбор, который у меня есть.

Выбор без выбора.

У меня нет возможности отказаться от поцелуя.

Нет, я не хочу его целовать.

Но быть отшлёпанной чужим мужчиной … меня даже родные родители никогда не шлёпали. А тут — кто-то совсем чужой. Это ещё больше не укладывается в моей голове.

Поэтому я всё же делаю маленький шаг типа в сторону мужчины.

Давид стоит, сложив руки на груди, и с любопытством хищника, к которому жертва сама идёт в руки, наблюдает за мной.

Он так развлекается.

— Молодец, Улечка, молодец, — подначивает он меня. — А теперь второй шажок по направлению к своему счастью.

Я послушно делаю второй шаг, затем третий, четвёртый, пятый… пока не оказываюсь возле своего мучителя.

А дальше я растерянно смотрю на Давида, не зная, что предпринять.

У меня нет никакого опыта в поцелуях таких больших, высоких мужчин… кроме двух свиданий с бывшим однокурсником, у меня вообще нет опыта — но Матео был на пол головы ниже меня, и мы поцеловались только один раз.

А Давид не просто высокий — он пугающе высокий.

Чтобы поцеловать его, мне надо либо подняться на мысочки, либо ему опустить голову, но мой мучитель, кажется, не предрасположен мне помогать.

Я прикусываю губу, прикидывая, как решить эту проблему. В этот момент ухмылка с лица Давида потихоньку выцветает, уступая место горячему желанию. Я чувствую его.

У меня нет никакого опыта в этом деле, но я знаю, я откуда-то знаю, что он хочет меня.

— Давай, Уля, — подначивает меня похититель. — Последний рывок.

Он все ещё не собирается мне помогать.

Я встаю на мысочки и со всех сил пытаюсь дотянуться до него, при этом мне приходится положить руки ему на грудь.

А потом я касаюсь своими губами его губ.

Я не знаю как целоваться правильно и знаю, что дальше делать.

Но мужчина, наконец-то, начинать проявлять инициативу. Он открывает мои губы своими, и через мгновение его язык начинает хозяйничать в моём что рту. Это похоже на танец.

Я сначала медлю, а потом начинаю потихоньку отвечать ему.

Потому что… потому что…

Я сама не знаю почему.

Просто это сильнее меня.

Мы долго-долго целуемся, пока, наконец, Давид не отпускает меня.

— Молодец, Уля, — ухмыляется он. — Порадовала своего будущего мужа сладким десертом перед едой.

Он подходит к окну садится на диван. Хлопает ладонью по месту рядом с собой.

Я думаю, что он собирается… что он хочет, чтобы я села рядом с ним. Я подхожу к дивану, и в этот момент мой учитель говорит:

— А теперь давай-ка тебя накажем за то что ты назвала меня на «Вы».

Он хватает меня за руку и как школьницу перекидывает через свои колени. Так, что я приземляюсь животом на его ноги.

— Какая красивая юбка, — говорит мужчина. — Жалко будет её попортить.

— Отпустите! — кричу я. — Отпустите, вы не имеете права!

— Опять «вы», — ухмыляется Давид. — Уля, да ты просто искушаешь меня.

— Давид, пожалуйста, — кричу я. — Пожалуйста!

— Ничего не поделаешь, детка, — хмыкает он. — Ты должна получить своё наказание.

— Нет, пожалуйста!

— Зато ты сразу запомнишь как следует обращаться к своему любимому, — он поднимает юбку, и я понимаю, что он видит кружевные трусы, которые ничего не скрывают, и чулки, будь они неладны. Чулки, которые сейчас кажутся мне верхом распущенности.

Когда я одевала их, я не предполагала что эти чулочки увидят кто-то, кроме меня … ну и Кати, которая помогала мне одеваться.

А теперь мои ноги выставлены на обозрение для незнакомого мужчины, и я ничего не могу с этого сделать.

В этот момент горячая ладонь ударяет меня по пятой точке.

Давид

Я смотрю на попку своей девочки, которая выглядит сейчас как перевернутое сердечко в тонком кружеве.

Я наношу ей удар ладонью: один, другой, третий… Я не бью её, просто шлёпаю.

Не больно, но обидно для неё.

Мне не надо, чтобы она испытывала боль.

Я хочу, чтобы она поняла простые правила нашего совместного существования: отныне навсегда закон устанавливаю я. Ей придётся научиться слушать меня, и я я хочу, чтобы она начала учиться прямо сейчас.

Её прекрасное тело меня отвлекает.

Ножки у моей детки бесконечно длинные, белые — как зефир. Обычно белые ноги меня не возбуждают — я люблю жарких знойных девок со смуглыми телами.

Но неожиданно эти ножки, на которых нет фальшивого загара, радуют меня больше чем, ноги профессиональных стриптизёрш.

Я понимаю, что если Юрик не соврал, то эти ножки ещё пока ни для кого не раскрывались, и одна мысль об этом заставляет меня отвердить.

Как назло Ульяна начинает стонать — превращая моего друга в каменного истукана.

— Пожалуйста, пожалуйста! — кричит моя детка, пытаясь слезть с меня. Но вместо этого получает новый шлепок по своей прекрасной заднице.

— Никаких больше «вы», — напоминаю я ей.

— Давид, пожалуйста! Давид! — Ульяна продолжать елозить на мне, явно не понимая, что творится сейчас с моим телом.

И это тоже говорит о её наивности.

Теперь я даже думаю, что её отец не соврал — и моя детка действительно девственница.

Но я обязательно это проверю, прежде чем давать ей свою фамилию.

Моя жена должна быть безупречна.

Ульяна

Я кричу, вырываюсь, но ничего не помогает — удары ладонью достигают моей попы.

Не больно, но стыдно.

А ещё юбка задрана наверх, поэтому ладонь Давида не просто касается моей попы, но моей обнажённой попы.

Кружевное белье не в счет.

Похититель насколько раз повторяет причину, по которой я получаю наказание — вся эта унизительная процедура только из-за того, что я назвала его на «вы»?

Да я боюсь его — как кролик боится удава, поэтому и выкаю…

Но Давида это, кажется, совсем не волнует.

Он шлёпает меня десять раз — и после этого отпускает, предупреждая, что в следующий раз будет в два раза больше.

И я понимаю, что он говорит себя не о шлепках… мне придется в два раза дольше времени находится перед ним со своей оголенной попой… и именно это пугает меня больше всего.

А пока всё заканчивается.

Мой мучитель поправляет на мне юбку — и на секунду крепко прижимает к себе, вдавливая моё тело в своё.

— А теперь можно и пообедать, — спокойным голосом говорит Давид.

Я замираю на месте, готовая сорваться и убежать из столовой куда глаза глядят.

Но я боюсь наказания… и потому меня проводят за стол — на место, где уже всё накрыто к обеду.

Давид садится напротив.

Я смотрю на своего мучителя и не понимаю, что он от меня ждёт.

Неужели Давид считает, что я буду вести себя как ни в чем не бывало? Как это вообще может быть?

Мне хочется плакать, но я боюсь что это оскорбит его.

Когда нам приносят первое, я смотрю на принесенный суп и понимаю, что вряд ли смогу его съесть.

У меня получается проглотить только две ложки.

— Ты должна хорошо поесть, — говорит тем временем мой учитель, недовольный тем, что я сижу за столом, не двигаясь.

В этот момент я не сдерживаюсь и с размаху бросаю ложку в тарелку, с вызовом глядя на своего похитителя.

— Вы правда думаете, что я стану здесь…

И в этот момент я замолкаю и испугано смотрю на Давида.

Он кивает.

— Вот видишь, — довольно говорит он. — Урок усвоен.

Я скрежещу зубами, понимая, что он прав: я замолчала, потому что поняла, что назвала его на вы.

— То, что ты сделал, переходит всякие границы, — говорю я. — Сначала похищение, теперь ещё рукоприкладство…

— Какое похищение, Уля, — смеётся Давид. — Ты здесь по приглашению своей семьи.

— Неправда.

— Если прямо сейчас кто-нибудь позвонит твоему отцу, то выяснится, что ты гостишь у меня здесь по его настоятельной просьбе, — Давид взмахивает рукой. — Я хочу тебе напомнить, что это именно твой отец предложил отдать тебя мне за долги.

— Ещё раз объясняю, что я не имею отношения к своему отцу к его долгам, — говорю я в ответ.

Давид пожимает плечами.

— Это ваши внутрисемейные проблемы, которые меня не касаются, — он делает глоток вина из хрустального бокала. — Впрочем, тебе скоро предоставится прекрасная возможность всё это обсудить непосредственно со своими папашей.

— То есть? — не понимаю я.

— Вечером, — кивает Давид. — Я даже удалюсь и не буду вам мешать.

Я поднимаю взгляд и вижу ухмылку на лице своего похитителя.

— На ужин прибудет твой отец, и ты с ним обо всём поговоришь, — охотно поясняет Давид. — Если после этого ты решишь уйти, я не стану тебя не уволить, не стану тебя задерживать…

но пока ты в этом доме ты должна выполнять мои правила.

Давид вперивает в меня свой тяжелый взгляд.

— Уля, тебе это ясно? — спрашивает он.

Я молча смотрю на своего мучителя.

Уля.

Он специально так сокращает моё имя, так как знает, что мне не нравится это сокращение.

Я знаю, что он знает … и он знает что я знаю что он знает.

— Я не останусь здесь, — предупреждаю я Давида. — После того, что ты сейчас сделал со мной.

— Что я сделал? — переспрашивает Давид. — Тебе разве было больно?

— Это было унизительно! —

— Но не больно, — продолжает настаивать и давить на своё мой мучитель. К сожалению, мне приходится согласиться с ним.

— Да, больно не было, — признаю я.

Зато очень стыдно. Кажется, Давид точно знает, о чем я сейчас думаю.

— Детка, ещё раз говорю: выполняй мои правила и тогда твоя жизнь будет похожа на сказку.

А пока он вдруг резко переходит на итальянский. Я удивлена — он говорит по итальянски не просто хорошо, а абсолютно свободно.

— Расскажи-ка мне, как ты жила в Венеции? — спрашивает Давид. — Расскажи про свою обычную, ежедневную жизнь.

Я изумленно таращусь за своего похитителя.

— Ульяна, — предупреждающе произносит Давид.

И я, сбиваясь, начинаю рассказывать про свой обычный день дома. Что я обычно плотно не завтракаю, из дома выхожу налегке…

— Что ты предпочитаешь на завтрак?

— Если честно, то как правило ничего, — пожимаю я плечами. — Мне достаточно кофе… Если накануне вечером я была поужинать, то, может, съем бутерброд или омлет…

Давид кивает и требует продолжить.

И я послушно продолжаю… Я рассказываю ему про свою работу.

Про то, как искусство наполняет мою жизнь прекрасным…

— Почему ты выбрала жить в Венеции? — внезапно спрашивает Давид. — Почему именно Италия?

Я пожимаю плечами и отвечаю правду.

— Родители особенно не интересовались моим мнением, когда отправляли меня из родной страны куда-то на чужбину.

— Ты не хотела уезжать?

— Я была тихим подростком, не из тех кто устраивает бунты — наоборот.

— Тихой домашней девочкой? — спрашивает Давид.

Я задумываюсь.

— Пожалуй, что не всегда тихой.

— То есть?

Я мысленно улыбаюсь, вспомнив своё детство. Какой несгибаемой, какой твёрдой я была в своих суждениях — отстаивая их до самого конца.

— Ульяна? — напоминает о своем присутствии Давид.

Вынужденно подняв на него взгляд, я протягиваю:

— Я не бунтовала, но умела настоять на своём.

— Думаешь, поэтому отец отослал тебя?

Я пожимаю плечами.

— Честно говоря, я не знаю. Мне всегда хотелось думать, что родители просто хотели для меня самого лучшего — католические пансионы для девочек до сих пор высоко ценятся во всём мире.

— Хорошо. — Давид кивает, удовлетворенный моим ответом. И вдруг переходит на английский. — Твой отец выбрал Италию и пансион, где ты жила несколько лет. Почему ты осталась там?

Я понимаю, что раз он заговорил на английском, значит и мне надо ответить на этом же языке.

Английский я знаю хуже, чем итальянский — но всё таки знаю.

И потому, начинаю рассказывать, что это уже было естественным продолжением вещей. Я привыкла к стране, к климату, к языку… Рассказываю, что мне всегда завораживала Венеция и её классическая театральность.

Давид щурясь, не отрывает от меня взгляда.

Он возвращается к моей работе — и спрашивает про художников, с которыми я работала.

Я перечисляю несколько имен — не достаточно много, к сожалению. Мой мучитель оказывается хорошо знаком с современным искусством — он совершенно точно слышал про некоторых из «моих» художников — и сейчас интересуется работами, которые те выставляли в нашей галерее.

— Значит, Юрик всё же не врал, — внезапно фыркает Давид, прерывая мой восторженный рассказ про работу одного молодого француза. — Каждая копейка, которую он потратил на твоё образование, окупилась.

Я смотрю на своего мучителя и понимаю, что он произнес это сейчас специально.

Он хотел, чтобы я знала цель этого разговора.

Только в этот момент до меня доходит, что Давид так любезно разговаривал со мной вовсе не узнать меня лучше, он просто хотел проверить мои знания.

Он проверял меня! Моё знание итальянского и английского языков. Проверял, насколько я на самом деле хорошо знаю искусство.

Пока я удивлялась его знаниям, он на самом деле оценивал мои.

Я чувствую себя рыбой, выброшенной на берег — и после этой фразы Давида просто замолкаю.

Приносят второе, но я больше не притрагиваюсь к еде.

— Ну что, проверил мои знания? — спрашиваю я на родном языке. Давид как ни в чем не бывало кивает.

Его, кажется, совсем не трогает моё состояние сейчас… а я вдруг вспоминаю тот разговор, что у нас был накануне. Давид сказал, что хочет проверить моё образование и мою девственность.

Значит, первое уже проверили…

В этот момент я берусь за столовые приборы и начинаю как можно быстрее жевать мясо с гарниром.

Со стороны это наверное выглядит странно — потому что у Давида вопросительно поднимается вверх одна из бровей.

— Нагуляла аппетит? — спрашивает мой мучитель.

Я киваю, продолжая набивать живот едой.

Давид только усмехается над моим маленьким бунтом, и даже кивает слуге, чтобы тот положил мне в тарелку добавки.

Я съедаю и это.

Объевшись, я откидываюсь на спинку стула — и замечаю внимательный, тяжелый взгляд Давида.

— И? — только и спрашивает мой похититель.

— Я прошла тест на образованность? — спрашиваю я, пытаясь дотянуться до бокала с водой.

Давид ухмыляется.

— Прошла.

— А на девственность не пройду, — радостно оповещаю я похитителя.

В руке Давида взрывается хрустальными брызгами его бокал.

— Что ты такое несешь? — отшвырнув остатки хрусталя в сторону, рычит Давид.

Я улыбаюсь и задаю вопрос.

— А когда ты собирался провести этот тест?

— Как можно скорее, — рычит Давид. — Мы прямо сейчас едем к гинекологу. Собирайся, я сам тебя отвезу.

И тут я начинаю, чем привожу своего похитителя в бешенство.

Он оказывается рядом со мной — и вытаскивает меня из-за стола.

— Объяснись? — зло рявкает мне в лицо Давид. — С кем ты уже успела?

Продолжая смеяться, я говорю ему вполне обыденные вещи.

— А ты не интересовался, прежде чем таскать девок к гинекологам, как именно они осматривают девственниц?

Давид на мгновение замирает.

Давид

Сначала Уля меня радует. Моя девочка эротично ест, что сделает наши будущие семейные трапезы… хм, как минимум интересными.

Затем она демонстрирует хорошие знания — иностранные языки на хорошем уровне, знание искусства, умение общаться с людьми определенного класса. Всё это я приветствую в своей будущей жене.

Правда, Ульяна чуть наивна — и слишком увлекается, когда говорит об искусстве. Мне приходится спустить её с небес на землю, но я и сам не рад, если честно.

А потом мы молчим.

Уля сначала протестует против еды (я в этот момент сдерживаюсь от приказаний), затем вдруг резко начинает быстро поглощать мясо с картофелем так, будто только что приехала из голодного края.

Я всё ещё не понимаю, что с ней происходит.

Но когда Ульяна осмеливается сказать мне о том, что она не пройдет тест на девственность, у меня срываются тормоза.

Я практически наваливаюсь на неё, злой как дикий буйвол.

Если кто-то из моих служащих посмел взять то, что принадлежит мне по праву… уничтожу!

И его, и её…

Я хватаю сопротивляющуюся девку за подбородок и требую объяснить, что она имела в виду.

Ульяна смотрит на меня большими глазами на бледном белом лице и заикаясь говорит что-то про клизмы… До меня не сразу доходит, что она имеет в виду — и я требую от неё объяснить всё нормально.

Оказывается, это так протестует: наелась мяса с картошкой, чтобы врач не смог осмотреть её.

Мол, гинекологи без клизмы девственниц не принимают.

Я сохраняю на лице строгую мину, мысленно улыбаясь: эта дурочка даже не понимает, что самим фактом того, что она знает, как именно осматривают девственниц гинекологи, она сдала себя с потрохами.

Если бы она ходила к врачу как женщина с опытом, она бы даже не подумала об этой маленькой детали.

Это, конечно, был глупый демарш с её стороны. Но я уважаю Улю за то, что она боец. Мне не нужна робкая овечка в качестве жены — кто знает, чью наследственность получат наши дети.

Тем временем я целую свою сопротивляющуюся девочку в лоб.

— Всё в порядке, детка, — говорю я. — Для того, чтобы посмотреть твою девственность, врачу не обязательно осматривать тебя целиком.

Я не удерживаюсь и провожу ладонью по её ноге.

— Собирайся, мы едем в клинику.

Плевать на всё — я хочу убедиться что она походит прямо сейчас.

Ульяна

Он сам отвозит меня в клинику.

По дороге Давид не обращает на меня внимания. Ведёт машину так, словно я пустое место, но меня сейчас это даже устраивает. Потому что в этот момент я планирую в голове варианты своего побега.

У меня не так много вариантов, поэтому я цепляюсь за соломинку.

Я надеюсь, что Давид везет меня на самом деле в клинику — в настоящую клинику с настоящими врачами. Ведь если это действительно так, то у меня будет возможность поговорить наедине с врачом — доктор обязательно поможет мне если не сбежать, то хотя бы сообщить обо всём в полицию.

Я очень на это надеюсь… это единственное, что мне остаётся.

Но когда мы подъезжаем к воротам клиники, нас выходит встречать на крыльцо сам главврач этого учреждения — они обнимаются с Давидом, пока ворота позади нас наглухо закрываются.

И я подаю духом…

Главврач провожает нас до кабинета гинеколога, чуть ли в пояс кланяясь при этом Давиду.

Сам Давид держит меня за руку — как хозяин держит за поводок своей собаки.

Перед кабинетом выясняется, что Давид собирается зайти внутрь вместе со мной.

Я потрясенно смотрю на мужчину и мотаю головой из стороны в стороны.

— Нет, — говорю я. — Ты не зайдёшь туда.

Он ухмыляется.

— Поспорим? — спрашивает этот ненормальный, и первым и открывает дверь внутрь кабинете. Я застываю на месте.

— Давай, Уля, перебирай ножками, — подталкивает меня внутрь мой мучитель. — Через порог переносить тебя ещё рано.

Таким образом я попадаю внутрь кабинета врача. Следом за мной заходит Давид, закрывает за нами дверь.

Мы оказываемся перед дрожащей женщиной-гинекологом, которая начинает осторожно выспрашивать у меня подробности состояния моего здоровья.

Я кошусь на Давида и интересуюсь у доктора, нормально ли это, что здесь присутствует чужой мужчина.

— Если моя пациентка не против, — растягивает губы в испуганной улыбке гинеколог.

Я смотрю на неё и понимаю, что она вряд ли поможет мне с побегом.

Но я не могу так просто принять всё, что творит Давид.

Поэтому снова говорю, что я против.

— Да? — испуганно переспрашивает врач у Давида.

— Против! — повторяю я.

Давид же, рассмеявшись, кивает доктору.

— Моя спутница шутит.

— Да-да, конечно, — отвечает гинеколог, кивая при этом как болванчик. — Я так и поняла, что девушка совсем не против вашего присутствия.

— Я против! — срываюсь я на крик, но меня никто не слышит.

Давид рассматривает свои ногти, врач продолжает что-то записывать в карте… или не знаю где.

Я пытаюсь встать, но в этот момент рука Давида хватает меня за колено и силой заставляет вернуться на место.

А затем происходит то самое… К счастью, кресло для осмотра находится за ширмой, поэтому меня не видно… но это всё равно унизительно.

Меня проверяют на девственность. И пусть это занимает совсем немного времени, но после этой процедуры я чувствую себя морально вымотанной.

Даже на слезы у меня не остаётся сил.

Зато это урод счастлив.

Когда мы возвращаемся в его дом, я просто молча иду к себе в комнату, но он останавливает меня.

— Уля, — зовёт Давид. Он постоянно использует это сокращение, которое мне не нравится — постоянно испытывает моё терпение. Естественно, ему наплевать на это. Возможно даже, что это ещё развлекает.

Я сегодня больше не могу его развлекать, поэтому просто поворачиваюсь и смотрю на него. — Сегодня ты была хорошей девочкой, — говорит он мне как будто я его собака. — До вечера у тебя будет уйма свободного времени. Отдохни, почисти перышки… а в семь вечера будь готова к ужину со своим отцом.

Я киваю.

Другого всё равно мне ничего не остается.

Давид

Когда мы едем в клинику, я вижу её состояние. Я вижу свою девочку насквозь. Я знаю, что она хочет сделать. Конечно, у неё ничего не получится: мы едем в бронированном автомобиле с затонированными стеклами, которые также блокируют любые звуки наружу.

Даже если она сейчас начнёт кричать и долбить руками по стеклу, пытаясь привлечь внимание других водителей — ничего не получится.

В больнице у неё ещё меньше шансов на побег.

Мы не просто подъезжаем к клинике, мы въезжаем на служебную стоянку, которая располагается за высокими автоматическими воротами.

Здесь нет человека, которого можно разжалобить — только электронные ключи.

Главврач предупреждён, что пока мы находимся в клинике, эти ворота должны оставаться закрытыми, как и остальные двери клиники… так, на всякий случай. Впрочем, в самой клинике нас окружает не только персонал, но ещё моя охрана, расставленная так, что, чтобы Ульяна не заметила моих парней.

Она и так слишком подавлена тем, что я устроил ей этот эту проверку — я не хочу пугать её ещё и этим.

Я смотрю на дрожащую рядом со мной девушку и испытываю небольшое сожаление за то, что потащил её сюда.

Но я должен убедиться прежде, чем сделать последний шаг.

Милая, не надо было шутить со мной, — подумал я, подталкивая Ульяну внутрь кабинета.

Она должна научиться повиноваться мне.

Нет, мне нравится её строптивость, но моя детка должна знать своё место: ей позволительно быть дерзкой в определенных моментах — пусть дразнит меня в постели, дерзит мне в пустяках — это только подогреет нашу будущую брачную жизнь.

Но Ульяна должна усвоить, что она не может шутить серьёзными вещами, от которых зависит вся её будущая жизнь — это уже не дерзость, это глупость.

Впрочем, как только врач выносит вердикт, что моя детка всё ещё нетронутая, как и говорил её отец, я снова прихожу в благодушное состояние.

Значит, всё идёт по плану и теперь остаётся сыграть свадьбу, потому что она мне подходит идеально в жёны.

Я легко прощу Юрику все его долги и даже накину сверху пару миллиардов, чтобы родители моей жены я не были нищими. А вот её я не отдам никому.

Никогда и никому.

Я собираюсь устроить шикарную свадьбу со своей деткой в главной роли. А чтобы всё это прошло как надо, мне надо, чтобы Ульяна окончательно примерилась со своей судьбой.

Я понимаю, что ужин с Юриком будет самое то.

Я звоню ему и напоминаю о том, что он должен не приказывать дочери выйти за меня замуж, он должен убедить её это сделать.

Убедить подчиниться мне раз и навсегда как своему хозяина. Только это сработает.

Отец моей невесты убеждает меня, что всё будет просто прекрасно.

Я не особенно ему верю, но я буду присутствовать на этом ужине, чтобы внимательно за всем проследить.

Ульяна

Вернувшись в свою комнату, мне хочется что-нибудь сломать… что-нибудь ударить.

Мне плохо оттого, что меня не научили драться. Что вместо того, чтобы дать сдачи, я пытаюсь уйти от конфликта всеми силами.

С такими, как Давид, это не работает.

Чтобы противостоять ему, нужна грубая сила… а где её взять?

В комнате, явно узнав, что мы вернулись в дом, появляется Катя.

Она даже не стучит — просто открывает дверь и смиренно стоит возле входа.

— Ульяна Юрьевна, будут ли какие-нибудь просьбы? — спрашивает она очень вежливо и очень тихо. Так, что у меня язык не поворачивается сказать ей что-то резкое.

В конце концов, возможно в этом доме так принято — заходить в чужие комнаты без стука.

— У меня нет никаких просьб, — отвечаю.

Помощница вскидывает голову.

— Может быть, желаете чаю… или что-нибудь перекусить?

— Меня отправили сюда одеваться к ужину, — морщусь я и с размаху сажусь на кровать.

— Ужин будет ещё нескоро… я могу принести фрукты… или, может быть, вы хотите кофе?

Я тяжело вздыхаю, понимая, что не могу… не могу ни накричать на Катю, ни даже ответить ей грубо.

Она вроде как обо мне заботиться.

Вместо этого я качаю головой.

— Спасибо, ничего не надо.

— Вы уверены? — обеспокоенно спрашивает помощница. — Ульяна Юрьевна, ужин будет не из легких…

А то я не понимаю.

— Давай-ка вы сейчас примите расслабляющую ванну, а потом попьёте чая?

Я киваю, хотя думаю, что это совсем необязательно.

Слишком часто я моюсь в этом доме. Перед обедом — душ, перед ужином — ванна.

Что дальше?

Но Катя всё-таки оказывается права — то ли ванна, то ли расслабляющие соли, которые она добавляет в воду для ванной, то ли просто действия, которые я совершаю, заставляют меня немного расслабиться и отпустить то, что со мной только что случилось.

Но забыть это унижение я не могу.

К сожалению, пока я ничего не могу сделать, но я надеюсь, что если этот монстр не врал, то сегодня у меня появится возможность уехать домой…

Даже если у отца и в самом деле есть какая-то договорённость с Давидом по долгам, я не верю, что папа оставит меня здесь… если увидит, как мне здесь плохо.

Пролежав полчаса в ванной с солью, я выпиваю чашку крепкого чая и начинаю медленно готовиться к ужину. Моя задача — убедить отца в том, что я здесь страдаю и не разозлить Давида. Я уже догадываюсь, что будет, если разозлить Давида.

И всё же…

Я выбираю нежно лавандовый наряд с вышивкой. Наряд кажется достаточно простым, но я могу лишь по одному только качеству ткани определить, что это настоящий от курюр…

Прекрасно сидящее, по моей фигуре, от кутюр платье.

Я пытаюсь не думать, каким образом для меня были подготовлены все эти платья.

Катя напоминает о драгоценностях — и мне приходится надеть бриллиантовое ожерелье и серьги к нему.

Мне плохо, плохо — очень плохо.

Я смотрю на дорогие вещи, на драгоценности, что сейчас украшают моё тело — и я не восхищаюсь всей этой красотой. Мне противно.

— Ульяна Юрьевна…

Катя настаивает на том, чтобы заняться моей прической и мейком… Мне не хочется этого делать, но я молча сажусь на стул и терпеливо жду, пока она закончит.

В конце концов, после всего, что со мной сегодня делали, это самое безобидное и безболезненное…

Я усмехаюсь, глядя на себя в зеркало.

Усмехаюсь, чтобы не начать рыдать.

Давид

В моём доме не бывает случайных людей. Все служащие — профессионалы экстра-класса, которые проходят несколько раундов собеседований, множество проверок и даже отвечают на вопросы с помощью детектора лжи.

Только после того они допускаются внутрь жлма.

С гостями дела обстоят иначе.

Чтобы попасть ко мне на ужин, приглашение надо заслужить… и далеко не у всех это получается сделать.

Это, кстати, совсем не означает, что я не встречаюсь со своими противниками или людьми другого пошиба — нет, иногда я вынужден это делать. Но для таких дел всегда есть переговорные залы в офисе или на худой конец рестораны в городе.

В мой же дом попадают только избранные.

Юрик, отец Ульяны, разумеется, в их число не входит, но я делаю исключение.

В конце концов, скоро он номинально станет моим родственником. Разумеется, ни я, ни тем более Ульяна — ни один из нас не будет больше иметь с ним никаких связей (я позабочусь об этом), но пока, до свадьбы, мне приходится наступить на собственное горло.

К сожалению.

И тем не менее, я пользуюсь предоставленной мне возможностью поговорить с Юрием с глазу на глаз — и ещё раз повторяю свои требования, которые я озвучивал изначально.

В ожидании ужина, мы прошли в малую библиотеку (я не хочу видеть его в своем кабинете), где мне пришлось снова продемонстрировать Юрику, в какой финансовой яме он сейчас находится. И что без «продажи» дочери он просто не справится.

Юрик артачится.

И ведь чувствую, что дело не в том, что ему было мало моих денег — он сейчас вообще не вспоминает о финансах. Ему жалко дочь.

А вот это меня напрягает.

Потому что (я уверен в этом), сегодня нас ждет концерт — лебединая песня моей прекрасной невинной невесты… И я боюсь, что её отец дрогнет в ответ на мольбы дочери.

Поэтому я делаю всё возможное, чтобы этого не случилось.

Я угрожаю, обещаю, манипулирую… и достигаю результата, который мне нравится.

Под конец разговора, Юрик утрачивает всякую возможность к своему сопротивлению… и я знаю — он сделает всё, точнее, не сделает ничего, что помешало бы воплощению моего желания.

Ульяна

Я спускаюсь в столовую ровно в семь.

Мне хочется сделать это раньше — я видела из окна автомобиль отца, и знаю, что он сейчас в доме.

Я порываюсь спуститься, чтобы поговорить с отцом с глазу на глаз, но Катя отговаривает меня.

— Ульяна Юрьевна, ваш отец наверняка сейчас разговаривает с хозяином, — говорит моя помощница. — Лучше дождитесь ужина.

— Я хочу поговорить с отцом наедине, — честно признаюсь я. — Катя, а вы можете спуститься вниз и на всякий случай проверить, где сейчас папа?

Катя качает головой.

Она может, но не собирается мне помочь.

— Катя, пожалуйста… — я чуть не плачу, но мне так и не удаётся растопить сердце своей помощницы.

— Ульяна Юрьевна, если бы я сделала что-то подобное, то меня непременно уволили бы в ближайший час, — говорит Катя. — Уволили бы с волчьим билетом.

Мы смотрим друг на друга, и я киваю, признавая её правоту.

И потому, жду положенного времени, чтобы спуститься вниз.

Давид

Когда часы показывают без двух минут семь, я резко прерываю наш разговор с Юриком и тащу его в гостиную, где по лестнице уже спускается моя будущая жена.

Уля прекрасна.

Я смотрю на то, как закрытое скромное платье эротично облегает её фигуру и думаю о том, что не хочу делить это зрелище ни с одним человеком.

Мне хочется сейчас вытолкать Юрика из дома — и остаться наедине с моей красивой деткой. Я представляю, как разложу её на столе прямо между фарфоровых тарелок и хрустальных бокалов — и сделаю своей. Плевать на невинность.

В конце концов, теперь она точно от меня никуда не денется — так что не важно, сохранит ли она свою девственность до свадьбы или нет.

Она всё равно будет только моей.

… Но пока я только протягиваю ей руку, для того, чтобы она облакотилась на меня.

Но моя красавица предпочитает играть с огнём: проигнорировав мой жест, она хватается за своего отца и начинает быстро говорить ему всякую ерунду: о том, что ей здесь плохо; о том, что она соскучилась по своему брату; о том, что она хочет домой.

Юрик выразительно смотрит на свою дочь, кивая в такт её словам. А потом недоуменно спрашивает:

— Дочка, как это ты хочешь домой? Разве это теперь не твой новый дом?

Он спрашивает это искренне, не играя — я не думаю, что из Юрика получился бы такой прекрасный актёр, значит, он действительно не играет. Просто этот слабак уверил себя, что его дочери здесь, со мной, будет лучше (это, кстати, на самом деле так!) — и теперь он просто не слышит возмущение Ульяны.

Тем временем мы проходим в столовую — один из моих служащих указывает Юрику на его месте, а Ульяне — на её. Ей приходится сесть рядом со мной, несмотря на всё ещё горячее желание остаться рядом с отцом.

Место Юрика чуть в отдалении.

Я же в открытую усмехаюсь.

Наклонившись к своей детке, говорю ей заговорщическим голосом:

— Дорогая, теперь твоё место навсегда рядом со мной.

Ульяна поднимает на меня испуганный взгляд — который она тут же адресует отцу.

То тот снова предпочитает не видеть испуга своей дочери.

Юрик даже поднимает бокал, чтобы поздравить нас с помолвкой.

— С предстоящей свадьбой, — поправляю я отца своей детки. Я считаю верхом идиотизма повторять чужие традиции.

— С предстоящей свадьбой, — послушно повторяет за мной отец Ульяны. Я радостно скалюсь, но меня огорчает отказ самой Ули поднять бокал за наше семейное счастье. Что ж, детка, ты сама всё усложняешь…

Ульяна тем временем снова пытается рассказать своему отцу о том, что она не собирается выходить здесь замуж.

— Ни за кого, — говорит она, повернувшись в мою сторону.

Юрик смущенно хрипит и убеждает дочь не нервничать раньше времени.

— Всё будет хорошо, Ульяночка, — говорит счастливый папаша. — Свадьба — это всегда нервное мероприятие, но я думаю, что Давид Алексеевич сумеет оградить тебя от всех трудностей.

— А кто оградит меня от самого Давида Алексеевича? — спрашивает детка, сузив свои красивые глазки. Я ещё зависаю, глядя на её ротик…

— Дочка… — растерянно произносит Юрик. — Ну как ты так можешь?

— Так кто, папа? — продолжает настаивать на своём Ульяна. Я тем временем неохотно отмираю. В штанах настоящий стояк, и снова думаю о том, чтобы не дожидаться свадьбы — какая разница, когда, если она и так моя до конца своей жизни.

— Кто освободит меня из этого плена и оградит от этого мужчины? — тем временем воинственно вопрошает моя девочка. Хочется смеяться над её наивностью.

— Никто, — отвечаю я, по новой поднимая бокал. — И давайте-ка за это выпьем.

Юрик послушно поднимает бокал, но я жду Ульяну.

Она артачится.

— Детка… — предупреждающе говорю я. — Ты же видишь, что твой отец полностью на моей стороне.

Ульяна застывает на месте. Я киваю Юрику.

— Дочка, — напыщенно начинает он. — Ты должна быть благодарна Давиду Алексеевичу за ту необыкновенную щедрость, которую он проявил к нашей семье. Если бы не он, то мне, твоей маме, Никите — нам всем пришлось бы жить на улице…

— Папа!

Уля всё ещё не понимает.

— Это счастье для нас, что Давид Алексеевич выбрал тебя в качестве своей жены, — продолжает тем временем отец моей детки. — Я понимаю, что ты сейчас нервничаешь…

— Я не хочу за него замуж, папа! — вскакивает со своего стула Ульяна. — Я не хочу здесь находиться! Папа, неужели ты не слышишь меня? Меня буквально выкрали из аэропорта, привезли в чей-то дом и собираются выдать замуж за незнакомого мне человека. Папа, неужели тебе все это кажется нормальным?

— Дочка, но это лучше, чем если бы вышла замуж за какого-нибудь итальянского бедняка, — вздыхает отец. — Став супругой Давида Алексеевича….

— Я не стану супругой Давида Алексеевича! — возмущается Ульяна. — Ни за что…

— Но дочка…

Юрик растерянно смотрит на меня.

Я понимаю, что это растерянность вовсе не из-за того, что Юрик не знает, что сказать в ответ своей дочери, но он смущается… что ж, я дам ему возможность поговорить с дочерью с глазу на глаз. Тем более, что сейчас я уже уверен, что он скажет всё правильно.

Я поднимаюсь со своего места, бросая салфетку на тарелку.

— Значит так, детка. Если ты не хочешь, чтобы твоё семейство оказалось завтра на улице без гроша в кармане, ты через полчаса поднимешься в мою комнату.

Я хочу тебя голой. И войдешь ты в мою комнату на коленях — это в качестве наказания за тот спектакль, что ты здесь устроила.

Я перевожу взгляд на Юрика.

— У неё есть полчаса.

Ульяна

Произнеся вслух это нелепое требование, Давид поднимается со своего места и спокойно покидает столовую.

А отец… отец в ужасе смотрит на меня.

— Ты! — зло говорит он. Так резко и так зло, что я против своей воли вздрагиваю.

— Папа?

— Ты самовлюбленная испорченная девчонка, — цедит отец сквозь зубы. — Тебе выпала такая необыкновенная честь, а ты всё портишь своими выкрутасами.

— Папа!

— Я, что, мало тебе позволял? Тебя отослали учиться в один из лучших итальянских пансионов. Ты знаешь, во сколько мне это обошлось?

— Но…

— Ты даже не думала об этом, не так ли? — отец зло смеется. — Как сейчас не думаешь о своём брате. Тебе ведь важно, что будет только с тобой. Принцесса, — последнее слово отец выплевывает как ругательство. — Теперь ты довольна? Зачем ты разозлила Давида — он ведь не из тех, кто прощает к себе такое отношение.

— Папа, если ты хотя бы просто выслушаешь меня…

— И что ты мне нового скажешь, а? — отец качает головой. — Что тебя с комфортом довезли до этого дома, не дав тебе возможность потолкаться в метро? Или что твой будущий муж беспокоится о тебе, одаривая тебя дорогими подарками?

Отец кивает на драгоценности, которыми я сейчас обвешана как новогодняя ёлка.

Я тут же порываюсь снять хотя бы браслет.

— Прекрати этот цирк, — шипит отец. — Ну снимешь ты эти дорогие цацки — и что изменится? Ты слышала, что он сказал?

— Как и ты, — киваю я. — Пап… ты не отдашь меня ему?

Отец начинает зло смеяться.

— Если ты сама не отдашься ему, то пустишь нас по миру.

Я шокировано смотрю на своего отца.

— Папа, как ты можешь так говорить. Есть ведь другие варианты…

— Нет, Ульяна, — зло смеется отец. — Других вариантов просто нету. Если ты не выполнишь его приказание, то уже завтра у нас заберут всё. Думаешь, Давид шутил по поводу того, что мы окажешься на улице?

Он качает головой.

— О, да… мы действительно там окажемся. Возможно, не ты, но твоя мать, я, Никита. А у твоей матери, я хочу напомнить, диабет, у меня гипертония… а твой брат… надеюсь, когда ему придется идти после школы работать каким-нибудь грузчиком или доставщиком, он будет радоваться за сестру, у которой её детство прошло совсем иначе.

— Папа!

Отец тоже поднимается из-за стола и называет огромную сумму.

Такую огромную, что у меня всё внутри обрывается.

— Это точная сумма, которую мы задолжали Давиду, — говорит отец. — Под «мы» я имею в виду и тебя, Ульяна. — Папа кидает салфетку рядом с тарелкой, на скатерть. — Потому что именно на эти деньги мы оплачивали твоё обучение… и вообще, твою жизнь в Италии.

Я вздрагиваю, чувствуя себя ужасно от слов отца.

— Это твоё дело, Ульяна… — тихо произносит отец, перед тем, как выйти из столовой. — Это твоё дело, дочка…

Он уходит, и я вдруг замечаю, что мой отец уже не элегантно стареющий мужчина, который знает себе цену — из столовой выходит самый настоящий старик… И это приводит меня в шок.

Я чувствую себя сейчас отвратительно — из-за того, что раньше не интересовалась денежными делами родителей. Я ведь, наоборот, даже гордилась тем, что не беру у них деньги — а сама зарабатываю себе на жизнь.

Если бы я только знала…

Я смотрю на богато накрытый стол — и две салфетки, которые валяются сейчас возле тарелок, наполненных дорогой едой. Впрочем, Давид свою салфетку бросил прямо в еду, не заботясь о том, как служащие будут отстирывать соус с белоснежной материи.

Я смотрю на всю эту красоту и думаю о своих родителей. А ещё больше о своём брате.

Я понимаю, что даже если мы все — мама, папа и я — постараемся что-то придумать с деньгами, то такую сумму поднять нам просто не удастся.

Слишком большая сумма.

Слишком…

Я смотрю на свою руку с идеальном маникюром — стараниями Кати, сейчас всё во мне идеально.

Смотрю на дорогой браслет…

Это, ведь, наверное, будет не самая ужасная жизнь, да? В конце концов, мои родители и брат не пострадают.

Да и я, вроде бы, останусь жива и здорова.

Я вздыхаю … и принимаю единственное возможное решение.

Моя рука тянется к бокалу, чтобы забыться хоть на минуту, но я понимаю, что не имею права так рисковать — Давиду точно не понравится, если я появлюсь в его комнате с запахом от вина.

Я медленно встаю со своего места и выхожу из столовой.

Всё как в тумане.

Я вижу Катю, которая стоит рядом со служащими, которые подавали нам ужин, и киваю ей. А потом, когда мы вместе доходим до лестницы, прошу довести меня до комнаты Давида.

— Конечно, Ульяна Юрьевна, — выдыхает помощница. — Конечно.

Мы доходим до тяжелой большой двери вместе. И я замираю на месте.

Я помню приказание Давида — зайти к нему обнажённой и на коленях.

Прямо в коридоре я начинаю раздеваться — это выглядит странно и, наверное, даже нелепо, но Катя почему-то сейчас не улыбается. Она серьезна, как никогда.

Забирая всю мою одежду, она кивает на дверь — и мне приходится потянуть её на себя.

Я делаю первый шаг внутрь.

Давид сидит развалившись в кресле.

— Я сказал на коленях, Уля, — усмехается он. — Надо будет завтра показать тебя доктору, чтобы он выписал витамины для памяти.

Ему весело, а я опускаюсь на колени.

— Молодец, детка. Наконец-то ты послушная.

Я обнажённая, на коленях, двигаюсь к нему.

Давид не двигается — только его глаза всё сильнее зажигаются странным светом, который меня сейчас просто пугает.

Наконец, я оказываюсь возле его кресла.

Я не знаю, что делать дальше, и Давид подсказывает.

Раздвигая ноги, он требует меня придвинуться ближе.

Я выполняю его требование.

Давид протягивает руку, касаясь им моих губ — и с силой раскрывает их.

— Сегодня ты посмела перейти границу, — произносит он хриплым тоном. — Поэтому вначале всё будет только для меня.

После чего он медленно расстегивает свой ремень.

Давид

Я привык быть в центре внимания.

Я — мужчина. Много в жизни добился… точнее, добился, всего, чего хотел.

А сейчас мне хотелось завести семью: красавицу жену, затем парочку детишек. Или — как пойдет.

Ульяна идеально подходила мне: образованная, воспитанная, красивая.

А ещё не в меру дерзкая и не признающая мой авторитет.

Последнее меня особенно сильно раздражает. Я не собирался спускать это с рук — в конце концов, моя жена должна знать своё место… которое находится за мной.

Если честно, то когда я приказал ей подняться в мою спальню, я просто собирался преподать ей урок… заставить начать уважать меня и немного бояться.

Всё изменилось, когда я увидел её обнаженную фигуру между своих ног.

Красивая, нагая Ульяна… моя принцесса выглядела такой покорной и такой обворожительно одновременно, что мне просто снесло башку.

Я нее сдержался.

Приказал удовлетворить меня губами.

Я помнил о том, что Ульяна была невинной — не забывал об этом ни на секунду.

Не все девственницы такие неумелые, но я диктовал ей каждое её действие, которое она применяла на практике.

В конце концов, я прижал её голову к своему паху — и с наслаждением освободился от терзающего меня желания, глядя в такие ещё совсем невинные глаза своей невесты.

А уже спустя пару минут и пару глубоких удовлетворенных вздохов, я схватил Ульяну и потащил в кровать — как свою законную добычу.

Плевать на девственную невесту… плевать на белое платье… плевать на всё, что я там себе надумал.

В конце концов, она в любом случае станет моей, так какая разница: сейчас или после свадьбы?

Ульяна

Утром я просыпаюсь, придавленная тяжелым телом Давида.

Он ещё спит, но даже во сне продолжает контролировать моё тело — его бедро закинуто на мои ноги, а рука крепко держит меня за талию.

Не сдвинуться, не подвинуться.

Поэтому я пока просто лежу с открытыми глазами, пытаясь понять, какой урон нанесла моему многострадальному телу прошлая ночь.

Если честно… то честной мне быть самой с собой не хочется. Потому что вчера я пришла в комнату Давида за унижением… унижение я и получила, но кроме этого…

Я тяжело вздыхаю.

Если бы вся прошлая ночь состояла из одного лишь только унижения, то я смогла бы сегодня продолжить уважать себя.

К сожалению всё вышло иначе: даже после унизительного, гадкого начала Давид, в конце концов, заставил моё тело пылать и выгибаться от страсти.

Вспомнив об том, как я скакала вчера на его теле, мне становится совсем уж плохо… испытывая смущение, я немного сдвигаюсь в сторону… и тут же чувствую, как большое мужское тело рядом со мной быстро оживает.

Рука Давида смещается… по-хозяйски обхватывая одну из моих грудей. А в талию мне начинает упираться что-то очень горячее и твёрдое.

— Доброе утро, — вдруг говорит Давид, слегка зевая.

— Доброе… — отвечаю я чуть срывающимся от смущения голосом.

Мужчина негромко усмехается — а потом резко нависает надо мной. Так, что теперь я не могу избежать его взгляда.

Темные внимательные глаза медленно осматривают меня.

— Приготовления к свадьбе начнём сегодня же, — говорит Давид, опуская своё лицо, чтобы поцеловать меня. — У нас будет свадьба века, но долго готовить праздник я не хочу.

Сильной рукой он разводит мне ноги и устраивается между них.

— Я не предохранялся, так что возможно ты уже сейчас носишь моего наследника, — говорит он, медленно входя в моё тело. — Давай, Ульяна, покричи для меня.

Давид

Я бы никогда не подумал, что пробуждение с женщиной в кровати может быть насколько приятным.

Женщин у меня было много — и хотя лишь некоторым из них было дозволено остаться в моей постели до утра, но ни одна из них не приносила мне такой радости, как эта моя невинная невеста.

Впрочем, я отлично позаботился прошлой ночью, чтобы она перестала быть таковой.

Теперь Ульяна вся моя…

Утром, после долгого медленного секса, я приказываю перенести её вещи в мою комнату — отныне и навсегда мы будем спать вместе. И пока горничные делают то, за что им платят, я прошу детку не напрягаться, а отдохнуть где-нибудь в саду. Нет, я уверен в себе — вряд ли она испытывает какой-то дискомфорт после своей первой ночи — несмотря на то, что желание оказаться в её теле вчера сжигало меня дотла, я всё же позаботился о своей невесте…

И всё же, мне хочется, чтобы она … не напрягалась сегодня больше, чем нужно. Пусть отдохнёт, потому что в остальном отдых для неё закончился.

После завтрака я вызываю в особняк лучшего свадебного распорядителя — и заказываю ему самую дорогую свадьбу сезона, поставив жесткие сроки, в которые всё должно быть выполнено.

Мне плевать на неудобства, плевать на все остальные пары, которые, оказывается, уже забронировали на выбранное мной число выездного администратора ЗАГСа… я хочу, чтобы наша свадьба состоялась как можно быстрее.

Впрочем, теперь ожидание не становится таким мучительным, как я это себе представлял: Ульяна двадцать четыре часа в моём распоряжении… красивая, обворожительная, по-прежнему очень невинная, и полностью моя.

Мне приятно обучать её всему, что хорошая жена должна знать об удовлетворении своего мужа. О том, что для секса можно использовать не только спальню, но и другие комнаты в нашем доме… Я по нескольку раз на дню затаскиваю её в свой кабинет, беру её в библиотеке, на кухне, в саду…

Моя детка пока только учится… она страстная, но робкая ученица — инициативу она пока не проявляет, зато прилежно выполняет всё, что я ей говорю.

Этого пока достаточно.

Сегодня я выкраиваю несколько часов, чтобы самолично отвезти её в гости к Юрику — мы с Ульяной объявляем о нашей помолвке, моя детка демонстрирует своим родным помолвочное кольцо, которое теперь красуется у неё на руке.

Мать Ульяны предлагает свою помощь в устройстве свадьбы, но меня это не интересует. Я даю ей понять, что всем занимаются профессионалы — и никакая помощь нам не требуется.

На самом деле, благодаря работе распорядителя, у нас уже запланировано не только два дня праздника, но ещё и медовый месяц, который я планирую провести в Венеции — городе, который так любит Ульяна.

Наш визит короткий.

Семья Ульяны не того уровня, чтобы мне было приятно с ними общаться, да и сидеть на диване в окружении её родителей, зная, что я могу использовать это время для того, чтобы остаться наедине со своей невестой — такое себе времяпрепровождение.

Зато на обратном пути я воспользовался тем, что мы находились в машине с моей деткой одни — и устроил ей ещё один урок на тему близости в машине.

Ульяна

С момента, когда я проснулась в одной постели с Давидом, я больше не чувствовала себя независимой, свободной женщиной… Я стала куклой — которую продали человеку за очень большую сумму.

Это странное чувство — ещё неделю назад я только мечтала о том, что когда-нибудь я встречу мужчину, которого полюблю. Полюблю настолько, что останусь у него на ночь, разделю с ним свой быт, и может быть, выйду за него замуж.

Конечно, как всякая девушка, я мечтала о свадьбе, красивом платье… но как человек, живущий в двадцать первом веке, я понимала, что вначале будет долгое ухаживание, возможно даже, совместное проживание.

А теперь я сидела перед родителями и лживо улыбалась, пытаясь хотя бы сохранить лицо… если не своё, то своего отца.

Ничего нельзя изменить, долг должен быть оплачен, и отец решил оплатить долг мной.

Да, последний шаг я сделала сама, без его приказа… но, если по честном сказать, был ли у меня выбор?

Отправить своих родных на улицу — это не выбор, это предательство.

Я улыбаюсь одними губами.

Мама, которая не в курсе настоящей правды, счастлива оттого, что я выхожу замуж. Она устраивает Давиду настоящий допрос по проводу предстоящего торжества. Чувствуется, что ей хочется помочь мне… она ведь думает, что я что-то во всём этом значу, но Давид резко прерывает мою маму, говоря, что всем занимаются профессионалы.

— Мам, Давид хочет свадьбу века, — пытаюсь я сгладить резкость своего жениха. — А я, ты сама знаешь, давно не жила в Москве… Да и если бы жила, то всё равно я понятия не имею, какие у нас здесь лучшие места для торжеств, какие самые надежные фирмы кейтеринга…

— Но я бы могла помочь, — снова повторяет мама. — Если хотя бы не с торжеством, то с платьем. Ты же будешь в белом платье?

Я поворачиваюсь к Давиду и адресую этот вопрос ему. Мама, разумеется, думает, что это потому, что мой жених — контролирующий всех и вся фрик, на самом деле я просто не знаю, достойна ли я ещё белого платья или нет… ведь невинной я перестала быть уже некоторое время назад.

Но Давид уверенно кивает, говоря, что платье заказано по эскизам, которые он сделал специально для меня.

Мама вздыхает.

— Как это романтично, — тихо произносит она мне на ухо. Ей кажется мой жених романтичным… Мне в этот момент больше всего хочется рассмеяться, потому что я ничего романтичного в этом не вижу.

Впрочем, я ведь непростая невеста… я купленная невеста, мнения которой спрашивать необязательно.

Наше пребывание в гостях у родителей заканчивается буквально через полчаса — мы пробыли в доме моих мамы и отца меньше двух часов. Когда Давид начинает собираться, я даю ему понять, что хочу остаться на подольше, но мой будущий муж приподнимает бровь и сухо говорит, что у меня тоже много дел.

Много дел…

— Какие у меня дела? — спрашиваю я, когда мы выходим из дома и садимся в припаркованную машину Давида. Он поворачивает ко мне своё красивое, волевое лицо и многозначительно усмехается.

Я ещё не понимаю… но по дороге к его дому, Давид вдруг съезжает на просёлочную дорогу и заглушает мотор.

А затем растегивает свою ширинку.

— Кажется, я заслужил награды за то, что два часа выносил общество твоего отца, — цинично усмехается Давид, беря меня за волосы. Он вынуждает меня наклонился к своему сидению. — Давай, Уля, порадуй меня своим язычком.

И мне ничего не остается, как выполнить его пожелание… он ведь купил меня — заплатит огромные деньги.

Я послушно склоняюсь вниз, чтобы сделать приятное Давиду… мы задерживаемся в лесу примерно на то же время, что провели у моих родителей.

Возможно, это совпадение — но я уже знаю, что таких совпадений у Давида не бывает.

И это теперь моя жизнь.

Ульяна

Я не знаю, как я дожила до свадьбы.

Давид желал, чтобы всё было быстро — и свадебный распорядитель на самом деле устроил всё быстро… но недостаточно быстро для меня.

Впрочем, со свадебным кольцом или без кольца, став Григорьевой или сохраняя свою девичью фамилию — я уже себе не принадлежала.

Теперь каждый мой новый день всегда начинался с того, что меня будили ради утреннего секса.

Иногда это продолжалось в душе, иногда, когда у Давида было назначено утреннее совещание, душ я принимала одна — и как правило, это оказывалось единственным временем, когда я по настоящему принадлежала сама себе.

Всё моё время до самого вечера теперь было разделено между домом, который, оказывается, требовал непомерного внимания ко всяким мелочам, и будущим супругом, который совершенно точно требовал непомерного внимания к себе.

Я должна была каждую минуту быть готова для того, чтобы «порадовать» Давида, при этом мой образ всегда обязан был оставаться идеальным.

Можно сказать, что теперь я «работала» почти по профилю, только раньше я делала всё, чтобы красиво представить искусство, теперь вместо картин и скульптур я наряжала себя, пытаясь угодить придирчивому вкусу Давида.

И во всей этой истории было единственное белое пятно — медовый месяц мы собирались провести в Венеции — и именно это поддерживало меня, давало мне силы переносить бесконечно длинные дни в доме Давида, давало мне силы жить дальше.

Наконец, наступает этот день — день свадьбы.

Как назло, идёт дождь — разумеется, распорядитель предусмотрел эту возможность, поэтому ни одна деталь праздника не страдает, даже наоборот, гости теперь могут дышать свежим чистым воздухом и не беспокоиться о том, достаточно ли они нанесли дезодоранта на своё тело.

У нас выездная регистрация в одном из московских парков — с тентами, которые защищают от прямого солнца, и переносными кондеями, которые, к сожалению, не могут охватить всё пространство.

Но из-за дождя эта проблема устранена — и теперь уже ничто не отвлекает приглашённую публику от главного действия… Когда я подхожу к месту регистрации, все взгляды направлены на меня.

Я же смотрю на мужчину, стоящего передо мной, и всё внутри меня переворачивается от калейдоскопа сложных чувств, которые я сейчас испытываю.

Я не могу отрицать, что Давид, не смотря на свою коллосальную занятость, всегда знает, где я нахожусь и что я делаю… с одной стороны, это похоже на тотальный контроль, с другой — на заботу.

Он выполняет любые мои прихоти — каждое платье, на которое я только посмотрю, каждое ювелирное изделие, которое примерю — всё оказывается у нас дома в течение часа, даже если я так и не решаюсь купить это.

Каждый, кто обходит меня вниманием или оказывается груб, тут же теряет своё место — в общем, мой телохранитель внимательно следит не только за моей безопасностью, но ещё и за моим душевным состоянием.

Впрочем, во всем этом есть один большой минус: Давид сделал так, чтобы все вокруг считали меня за королеву, которой нельзя перечить, но для него самого я всего лишь игрушка — кукла, с которой он делает всё, что захочет.

А он хочет, чтобы вся моя жизнь крутилась вокруг его и его жизни.

Пока я думаю об этом, Давид поднимает фату, открывая перед всеми моё лицо. Гости ожидаемо охают — не потому, что моё лицо с нежным мейком они видят впервые, просто так положено, и начинают тихо перешептываться, восхваляя стилиста, который создал такой невинный, но одновременно с этим очень стильный образ для невесты.

«Стилист» стоит рядом, точнее — напротив меня. Он серьёзен… но вскоре Давид начинает улыбаться. Судя по всему, он просканировал мой внешний вид и остался им полностью доволен.

— Ты прекрасна, — говорит мой жених на радость всем собравшимся.

После этого он берет меня за руку — и мы поворачиваемся к регистратору, который и заключает наш брак.

Точнее, все бумаги уже оформлены заранее, но торжественная регистрация наступает только сейчас, и только сейчас я осознаю, что это всё — это конец. Назад дороги нет и не будет.

Регистратор торжественно объявляет нас мужем и женой, после чего предлагает родственникам и друзьям поздравить нас.

С первого ряда встают мои родные — у Давида, как выяснилось, никого из родных в живых уже не осталось, но с его стороны нас поздравляют несколько свирепого вида мужчин, которые точь в точь похожи на моего уже законного мужа. Судя по всему, это его друзья… ну или кто-то, кто близок к этому званию.

Потом мы все рассаживаемся за столиками — никакой суеты, всё заранее отлично продумано распорядителем. Проходит всего пара тостом, после которых Давид тащит меня «освежиться».

Я сначала не понимаю, зачем, если он хочет в туалет, он тянет меня с собой, но как только мы оказывается в небольшом, закрытом от всех тенте, мой муж тут же приподымает юбки моего дорогого свадебного платья — и в нетерпении расстегивая на своих брюках ширинку, требует от меня улечься на столик, который здесь зачем-то стоит.

— Всегда хотел поиметь невесту, — ухмыляется мой муж, разводя мои ноги в стороны и пристраиваясь между ними. — Давай, детка, порадуй меня.

За время нашего праздничного ужина, он несколько раз вытаскивает меня в этот шатёр: часть меня уже воспринимает это за норму… ведь именно для этого Давид и женился на мне — чтобы я всегда была к его услугам. Но маленький кусочек моей души, до сих пор мятежный, заставляет меня думать, что это всё не норма… не может быть нормой ни под каким соусом.

И пока я все ещё покорно улыбаюсь, в моем мозгу возникает один очень смелый план.

Давид

Когда я берусь за какое-либо дело, я уже представляю себе желаемый результат… нет, ожидаемый результат, потому что всё, чего я желаю — всё случается.

Так или иначе.

Сейчас я стою возле регистратора, который должен провести торжественную церемонию нашего с Ульяной брака — смотрю на свою девочку, которая медленно идет ко мне по проходу, и улыбаюсь.

Я желаю её — желаю это красивую молодую женщину в своей постели, в своей жизни… даже в своей душе.

Она почти идеальна. Всё ещё немного строптива, но это поправимо. А впрочем… мне кажется, что это только придает нашим отношениям небольшой перчинки.

Ульяна сейчас необыкновенна красива — настоящие итальянские кружева, которые использовал французский кутерье, чтобы создать её свадебный наряд, сами по себе кажутся украшением, но все это только оправа для настоящего бриллианта, которой является моя дорогая невеста.

После регистрации я едва удерживаюсь, чтобы сразу не потащить её радовать меня… приходится переждать пару тостов.

К сожалению, первый наш раз в статусе официальных супругов получается смазанным — Ульяна, видимо, все ещё сильно нервничает, а возможно, всему виной обстановка — небольшой тент, который используется под временный склад.

Тем не менее, я повторяю попытку снова и снова… пока моя девочка не начинает громко принимать меня, позабыв о том, где мы находимся.

После этого я могу вынести даже общение с её семейкой… церемония бракосочетания изначально предполагала, что отец Ульяны должен был провести её между рядами до стойки регистратора, но я сразу отбросил этот вариант как неприемлимый.

Юрик, несмотря на то, что у него такая дочь, сам по себе жалкий тип — и он не имел права омрачать своим видом наше торжество.

Поэтому по проходу ко мне Ульяна шла одна… настоящее сокровище, которое сегодня окончательно стало моим.

Вечером, когда на небе зажигаются звёзды, мы покидаем празднование и едем в сторону аэропорта, где нас ждёт джет с упакованными чемоданами.

Короткий перелёт — и вот мы уже оказываемся в Венеции, городе, который какое-то время был домом моей молодой жены.

Я знаю, что у неё была крохотная квартирка в далеко не лучшем районе города, и поэтому для неё будет сюрпризом тот дом, который я снял нам на целую неделю.

Этот дом… это целый дворец — бывший дворец одного из венецианских аристократов.

Когда Ульяна входит внутрь дома, она несколько минут молча рассматривает внутреннее убранство… и как-то судорожно выдыхает.

Она не благодарит меня, и это мне не нравится — любуясь своим временным домом, она не имеет права забывать про меня.

Поэтому (чтобы ей напомнить о себе) я хватаю её за руку и тащу в нашу спальню… где она сначала благодарит меня, а потом уже исполняет свой супружеский долг.

Супружеский долг… мне нравится, как это звучит.

Ульяна бесконечно много должна мне — так много, что ей понадобится вся её жизнь, чтобы расплатиться со мной.

Утром мы завтракаем на огромной террасе с прекрасном видом, открывающим нам сокровища утраченной цивилизации.

После утреннего секса Ульяна кажется сегодня излишне тихой… впрочем, Венеция и на меня действует умиротворяюще.

Я предлагаю ей прогуляться после завтрака вдвоём — я даже решаю оставить охрану дома, чтобы иметь возможность, на случай, если мы найдем безлюдное место, продолжить обучение моей дорогой супруги…

После моего предложения Ульяна оживляется… но в город мы выходим только около обеда — моя жена долго занимается своим туалетом.

Обычно я устанавливаю жесткие правила, которые обязаны выполняться всеми, в том числе и Ульяной. Но сегодня я отпускаю вожжи, и смиренно жду свою жену в гостиной на первом этаже.

Наконец, она спускается по лестнице — невозможно прекрасная, обворожительно красивая, и полностью моя.

Наша прогулка начинается с лодки — чтобы выбраться из дворца, в котором мы остановились, проще использовать именно лодку, а не какой-то другой транспорт.

Ульяна хорошо знает город, и когда она предлагает немного изменить маршрут, я соглашаюсь на это.

Мне интересно, кто покажет мне моя жена.

Первая половина прогулки меня действительно радует: Ульяна снова и снова демонстрирует, что она не просто жила в этом городе — она его знает, также как она знает все местные обычаи и местячковые привычки.

Я уже в курсе, что она прекрасно говорит по итальянски, но только в Венеции я узнаю, что она также владеет венетским диалектом — отдельном наречии или даже отдельном языке, который употребляется в Венеции.

Устав ходить, мы останавливаемся в небольшом кафе чтобы выпить кофе.

Пока Ульяна отлучается ненадолго в дамскую комнату, я вытаскиваю телефон, чтобы проверить сообщения… к сожалению, сообщений оказывается так много, что я ненадолго полностью выпадаю из жизни.

Только где-то спустя полчаса до меня доходит, что прошло уже достаточно много времени, а Ульяны всё нет.

Я решаю зайти внутрь кафе и проверить свою жену… но туалет оказывается пуст.

Тогда я понимаю, что моя жена исчезла.

Точнее, тогда я ещё думаю, что мою жену похитили. Сразу же вызываю полицию, специальные подразделения, даже частых детективов. Даю свободу профессионалам найти Ульяну, а сам целый день пялюсь в экран своего телефона, в надежде, что похитители мне позвонят.

Я готов дорого заплатить за освобождение своей жены.

Я готов отдать всё — всё, что я имею… моя девочка ни в чем не виновата. Я готов пожертвовать всем, но только спасти её.

Целый день специалисты делают всё возможное и невозможное, чтобы выяснить судьбу моей молодой жены.

И под вечер мне приносят отчет, что она покинула кафе сама — безо всякого принуждения.

А ещё оказывается, что в дворце, где мы остановились, нет её паспорта — я не знаю, каким образом, но судя по всему Ульяна заморочила мне голову и вытянула свой паспорт из папки с нашими документами.

Я всё ещё отказываюсь в это верить, но специалисты все же доводят это до моего сознания: Ульяна не жертва. Она просто сбежала.

Сбежала.

Моя жена.

КОНЕЦ