Предрассветные лучи проникают через разбитое окно, освещая тусклым светом жуткую картину, худший кошмар любого родителя: кровать пуста, ребенок исчез.

Застыв на пороге детской, Мэгги Доусон пытается осмыслить увиденное: скомканные простыни, осколки стекла, болтающееся снаружи на пожарной лестнице одеяло ее малыша. Ноги наливаются свинцом, а в легких больше не остается воздуха. Завтрак, принесенный для сына, выскальзывает из рук, «Поп-тартс» рассыпается, и когда, наконец, Мэгги может дышать, то сдавленно выкрикивает имя:

— Джексон!

В комнате настолько холодно, что на ковре поблескивает иней. Мэгги, спотыкаясь, наступая на осколки стекла, подходит к окну, но боится выглянуть. В ее голове завывает сирена: «Он выпал, боже мой, он выпал, он там, внизу, ночью, лежит на земле, ему больно, он мертв, он упал, он…»

Снаружи зигзагообразная пожарная лестница, одна из тех, которые можно увидеть на многоэтажных домах по всем штатам. Мэгги живет на последнем пятом этаже; даже свежие сугробы не смягчили бы падение. Она хочет закрыть глаза, отвернуться, но заставляет себя посмотреть. Затаив дыхание, сквозь растопыренные пальцы она бросает взгляд вниз.

Ни Джексона, ни следов на снегу — ничего.

Только на перилах висит его одеялко с Человеком-пауком, задубевшее, как будто он помочился на него ночью.

Он от нее сбежал? Неужели он правда это сделал? По прогнозу ночью должно было быть около –28. Взрослый мужик не смог бы разгуливать в такую погоду по городу, что уж говорить о мальчике. Ее мальчике. Ее сыне.

Она сосредоточенно рассматривает окно: осколки стекла на полу, рама сломана. Как такое могло произойти? Сильный порыв ветра, какая-нибудь глыба льда или перепад температур? Ей нужно собраться. Это же Сент-Пол, ради всего святого! Тихая гавань, Миннесота. Это не Мексика, Венесуэла или Бразилия. Дети просто так здесь не исчезают. Верно?

Она хлопает ладонями по карманам фланелевого халата, но там пусто. Метнувшись обратно в гостиную, обнаруживает свой телефон на зарядке рядом с диваном, на котором проснулась всего несколько минут назад. На экране высвечивается сообщение. Не читая его, она набирает номер.

— 911, назовите ваш адрес.

— Мой сын! Мой сын пропал! Я… я думаю… — Слова даются с трудом. Застревают в горле. Это немыслимо. — Кто-то забрал его! Кто-то забрал моего мальчика!

Голос женщины-диспетчера тверд, тон — профессионален.

— Назовите ваш адрес.

— Номер 13, Лорел Флэтс, Северо-Западная авеню.

— Окей. — Слышится щелканье клавиш. — Машина выехала. Сколько лет вашему сыну?

— Восемь. Я зашла в его комнату, а он просто… Он просто исчез!

— Как вас зовут?

— М-Мэгги. Маргарет Доусон.

— Сколько вам лет, Мэгги?

— Двадцать четыре. Нет. Двадцать пять.

— Вы одна?

— Да.

— В квартире безопасно?

— Окно в его комнате, кажется, разбито снаружи.

Остаток разговора выходит каким-то скомканным. Видела ли она что-нибудь? Нет. Что-то слышала? Нет. Женщина-диспетчер велит Мэгги ничего не трогать и ждать. Помощь идет.

Мэгги нажимает отбой и пытается успокоить дыхание. Дыши. Она обводит взглядом комнату. Возле дивана пустая бутылка из-под «Саузен комфорт». Там и было-то всего полбутылки, но картина вырисовывается отстойная. На дне, как дохлый таракан, валяется окурок самокрутки. «Ровно столько, чтобы уснуть», — говорила она себе. Достаточно, чтобы отключиться на диване и проспать все на свете. Господи, как бы ей хотелось проснуться от этого кошмара!

Она сгребает в пакет из-под продуктов бутылку, остатки табака и бумаги, зажигалку, выскакивает из дверей квартиры и выбрасывает пакет в мусоропровод в дальнем конце коридора на пятом этаже. Откуда-то снизу до нее доносится хруст содержимого. Все-таки светлая у нее голова. Повернув обратно, она замечает мокрую цепочку кровавых следов, тянущуюся от ее входной двери. В ее ступнях стекла.

— Черт!

Она наконец дает волю слезам, пока бежит домой за бумажными полотенцами. Ей не хватает только, чтобы копы застукали ее вытирающей кровь возле мусоропровода. Молодец, Мэгги. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты безответственная? Прежде чем отправиться на кухню, проверяет свой телефон, чтобы узнать, сколько времени прошло.

Только сейчас она обращает внимание на уведомление на экране, открывает сообщение, замирает и читает. Оно короткое, но чтение занимает у нее много времени, как будто оно написано на другом языке. Но нет. Лаконичные, четкие, резкие, пугающие в своей простоте. Она доходит до конца и возвращается к началу. Дважды. Там есть и фотография. Она скачивает изображение. Это не укладывается в голове.

Колени подкашиваются. У нее точно сердечный приступ.

Спустя мгновение она снова прижимает телефон к уху. На этот раз отвечает мужской голос:

— 911, назовите свой адрес.

— Я… я только что звонила насчет моего сына, — лепечет она. — Он…

— Назовите адрес.

— Северо-Западная авеню.

— Северо-Западная… — стучат клавиши. В трубке слышится сопение. — Вы Мэгги?

— Да.

— Вы заявляли о пропаже ребенка?

— Д-да, но…

— Полиция уже едет, они должны быть у вас через…

— Я нашла его! — выпаливает она так быстро, что это похоже на крик.

— Вы нашли своего сына?

— Да. — Она не может поверить в то, что говорит. Если прямо сейчас положит трубку, прибудет помощь, завывающие сирены, полицейские в форме, оружие. Но им никогда не найти Джексона живым. Это понятно из сообщения, которое она только что прочла. Фотография говорит сама за себя. Правила ясны.

— Он спрятался, — слышит она собственный шепот. — Пошутил.

— Здесь сказано, что вы сообщили о разбитом окне в помещении.

— Я запаниковала. Оно было открыто, только и всего. В комнате было холодно. Так холодно…

Мужчина на какое-то время замолкает. Молчание — это плохо. Мэгги уже в красках представляет себе, как этот кошмар крутят в вечерних новостях.

— Хорошо, Мэгги, — говорит он. — Кажется, вы в шоке. Я собираюсь позволить нашим офицерам действовать по плану и…

— Нет! — Она близка к истерике. — Вы что, не слышали, что я сказала? Он в порядке! Они мне здесь не нужны!

— Мэм! — Его голос неуловимо меняется. — Я хочу, чтобы вы оставались на месте. Офицеры уже в двух минутах от вас. Если вам нужно…

Она сбрасывает вызов. Большой палец делает это за нее, тело работает быстрее, чем мозг.

В двух минутах. Две минуты. Надо бежать.

Живо. Еще одного взгляда на фотографию в телефоне — фото ее мальчика — достаточно для того, чтобы заставить ее действовать.

Она надевает высокие красные кеды, выскакивает из квартиры и мчится мимо кровавых следов вниз по лестнице.

Одна минута.

Бежит по снегу в халатике и белье, не взяв с собой ничего, кроме телефона. Ее сын похищен, полиция уже почти на месте, и все же Мэгги Доусон сбегает с места преступления.

Сейчас январское утро, около восьми часов.

Игра только что началась.

У Бретта Палмера чувство, что он единственный чернокожий на стадионе. Это странно, неприятно, давно он такого не испытывал — чувство, что он тут лишний или просто какой-то чудик, и ему никак не удается от него избавиться.

Он говорит об этом Крейгу, пока они маневрируют в толпе, и Крейг громко хохочет. Крейгу легко смеяться: он весит больше девяноста килограмм, и кожа у него белее снега. Он голосовал за то, чтобы вновь сделать Америку великой. Кроме того, он уже немного протрезвел от выпивки, которой Бретт его накачивал в «Hooters».

Нет, не накачивал. Угощал. Шотами в честь дня рождения. Егермейстером и текилой. Всякой дрянью.

Крейг отлично смотрится в своем джерси оверсайз, и любой может это подтвердить. Оно почти полностью голубое, в цветовой гамме команды, и обтягивает его плечи. Бретт чувствует себя тощим в своей. Дохляк, как говорили они в старшей школе. Рост у него больше ста восьмидесяти, и старшая школа давным-давно позади, но он практически ощущает коленями в джинсах подол джерси. Да он знает, что все это у него в голове, так же как и ощущение собственной черноты, и все же ему никак не удается избавиться от этих странных предчувствий. Это должен был быть их вечер, но он чувствует себя на взводе и не в своей тарелке.

— Расслабься, придурок, — говорит Крейг. — Ты же раньше любил хоккей.

— И сейчас люблю. Просто говорю тебе: посмотри вокруг, это игра белых парней.

— Знаешь, как называется это дерьмо? — У Крейга в руках оказывается один из огромных пенопластовых пальцев, и он тычет им в лицо Бретту. — Расовые предрассудки. Что ты будешь делать, когда у вас с Келли наконец-то появится парочка милых детишек смешанной расы? Будешь сверять каждого ребенка с таблицей цветов перед тем, как решить дать ему гребаный баскетбольный мяч или хоккейную клюшку?

Бретт ловит пенопластовый палец и направляет его на Крейга.

— Почему бы тебе не сесть на это?

Крейг снова хохочет.

— Держу пари, ты бы все отдал, чтобы на это посмотреть, правда, сладенький?

— В твоих мечтах.

Они подходят к ближайшему киоску в вестибюле, и Крейг достает бумажник рукой, свободной от пенопласта.

Бретт хватает его за локоть.

— Я сам заплачу.

— Да иди ты. Ты купил билеты.

— И что с того? — Бретт шлепает пластиковой картой по прилавку. — Какой смысл в работе, если парень не может побаловать своего друга на его сороковник?

— Эй, полегче! — Крейг прочищает горло и подмигивает молоденькой девушке за стойкой. — Вы должны простить моего приятеля. Он хотел сказать тридцатник.

Она отвечает застенчивой улыбкой. Все женщины улыбаются Крейгу. Сколько Бретт помнит, они делали так всегда.

Самое дешевое пиво — «Миллер лайт» в банках, по 11 баксов за штуку. Бретт заказывает шесть — столько, сколько они смогут унести, и старается не дернуться, когда девушка прикладывает к экрану его «Мастеркард». Обычно он очень скромен в расходах и в уме уже машинально подсчитывает цифры. Вдобавок к пиву билеты, которые обошлись почти в четыре сотни, потом крылышки в «Hooters», и этот вечер превращается в один из самых дорогих в его жизни. Именно поэтому он продолжает говорить себе, что не может пойти на попятную, когда придет время. От этой мысли желудок сжимается.

Все, что он может сейчас сделать, — это ждать, когда наступит момент, и надеяться, что он сообразит, что сказать, когда это случится.

Сегодня он должен сделать то, чего ждал очень долго.

У них места в двухсотой секции, откуда открывается отличный вид на весь огромный «Медисон Сквер Гарден», и атмосфера здесь просто невероятная. Им с трудом удается затолкать пиво под складные сиденья, и Бретт почти упирается коленями в голову парня, сидящего впереди, но стоит потерпеть тесноту ради одного вида. Запах свежего льда, его прохлада почти отрезвляют. Голубой свет прожекторов танцует по нетронутой поверхности под саундтрек бунтарской мужественности — AC/ DC «Ярость против машин», «Белые зомби», а затем наступает очередь гимнов города, когда двадцать тысяч голосов подвывают «Нью-Йорк, Нью-Йорк» и «Нью-Йорк — состояние души» Билли Джоэла. От этого просто захватывает дух.

— Черт возьми! — Крейг хлопает Бретта по спине ладонью размером с лопату. — «Рейнджеры» против «Дьяволов» в гребаном «Гардене»! Сколько мы говорили про это?

— Давно, чувак.

— Вечность! Ты чертовски хороший парень, Бретт, ты знаешь это? Я не часто такое говорю, но это так.

— Ах, да ладно… — Бретт пожимает плечами, но улыбается от уха до уха и достает телефон из кармана. На экране сообщение от Келли — она просит его вести себя хорошо и как следует повеселиться. Конечно, она шутит; можно подумать, он хоть раз в жизни плохо себя вел, не говоря уже о девяти годах их совместной жизни. Вместо ответа он делает фото катка, загружает в социальную сеть, отмечает игру и Крейга Уилсона, и на телефон Крейга приходит оповещение.

Крейг видит оповещение и хмыкает.

— Эх, вот дерьмо. Теперь никаких шансов взять больничный на понедельник. Придется работать в свой сороковой день рождения, мужик. Просто зашибись. Не думал, что они заставят нас работать в праздник, даже если это всего лишь день Мартина Лютера Кинга.

Улыбка Бретта слегка увядает. Он подозревает, что это, возможно, последняя его искренняя улыбка на сегодняшний вечер.

— У тебя останется еще целый день завтра, чтобы полечиться от похмелья. К тому же Кирк может надрать тебе задницу, если ты пропустишь еще один день.

— Кирк может отсосать. Еще немного — и я этого мудака урою.

Бретт ничего не отвечает.

Свет гаснет, очередная кричалка «Вперед, Рейнджеры!» затихает, и для первого торжественного вбрасывания шайбы диктор объявляет почетного гостя: это женщина в инвалидном кресле, ветеран, удостоенная наград и побывавшая в трех командировках с Корпусом морской пехоты США.

— О, чувак! — Бретт следует примеру остальных зрителей и тоже поднимается с места. — Ненавижу эту часть.

— Бедная сучка присела поссать над миной, — тихо бормочет Крейг, стараясь, чтобы это не услышали окружающие. — Пользуйся своими ногами, пока можешь.

— Я знаю, знаю, это просто… Мне как-то не по себе из-за этого.

— Не по себе? Это называется служить своей стране, придурок. Сражаться за то, чтобы мы с тобой пили это пиво. Что-то я не вижу, чтобы ты собирался возглавить в ближайшее время атаку на Фаллуджу.

— Эй, — шепчет Бретт. — Я поучаствовал в серьезной передряге. Ты говоришь с парнем, который противостоял Тренту Нолану в восьмом классе, помнишь?

— Я помню, как мне пришлось вытаскивать тебя из-под глыбы-полузащитника, прежде чем он отправил бы тебя в больницу, если ты это имеешь в виду.

Бретт кривит губы в улыбке, но в ней больше нет теплоты.

— Это была последняя драка, в которой я участвовал в своей жизни.

— Серьезно? — Крейг выгибает бровь. — У нас не всегда есть роскошь выбора, приятель.

Ветеран запевает гимн, слова бегут по экрану, и Крейг бьет себя в грудь поролоновым пальцем, вколачивая каждое слово.

— Скажи, видишь ли ты сейчас в свете зари то, что мы так гордо приветствовали на закате?

Бретт вторит, но мысли заняты предстоящим разговором. Он знает, что его ждет горькая ночь. Время пришло. Сердце готово разорваться.

В любом случае, с каждым мгновением приближается конец их тридцатилетней дружбы, а Крейг ни о чем не догадывается.

Бретт тянется вниз за очередной банкой пива, когда все добропорядочные американцы садятся обратно на свои места.

Они ревут все как один, весь стадион, и игроки выходят на лед вереницей сверкающих смертоносных лезвий.

Сара Маллиган не поняла, сколько просидела в ванной комнате, пока не бросила взгляд на часы и сердце не забилось тревожно.

Быть такого не может. Часы показывают половину шестого.

— Вот дерьмо!

Она вскакивает, поднимает крышку унитаза, на котором просидела все это время, и, выбежав из ванной, бросается вниз по лестнице.

Дети по-прежнему в гостиной, там, где она их и оставила. Арчи агукает в люльке, тянется к погремушке, висящей на дуге. Ханна дремлет на ковре в окружении кубиков Duplo и кукол, как будто среди обломков после взрыва какой-то фантастической самодельной бомбы. «Русалочка» уже закончилась, и на экран вернулось меню DVD, без остановки крутя мелодию песни «Весь этот мир». Сара швыряет iPad на захламленный кофейный столик и идет на кухню. Здесь в шкафу все еще лежат ингредиенты для картошки фри на их сегодняшний ужин — сырые клубни белого картофеля. Она включает фритюрницу, достает из ящика овощечистку и принимается за работу.

Спешит, забывая об осторожности; от четырех лихорадочных ударов по первой же картофелине овощечистка соскальзывает и срезает кожу на безымянном пальце.

— Дерьмо! — Сара чувствует, как кровь отливает от лица. Картошка откатывается, словно голова от гильотины. Сара роняет овощечистку и зажимает палец так сильно, что еще немного — и сломала бы. Она чувствует вкус слез и ненавидит себя за это.

Тупая корова. Идиотка. Резкая, обжигающая боль выбивает из колеи.

Затем она слышит это: на кафельную плитку с невероятно громким звуком падает тяжелая капля крови.

И этого достаточно. Кухонные шкафчики растворяются в сером цвете, пол уходит из-под ног. Задыхаясь, она падает навзничь спиной на стиральную машину.

Короткое время — секунд двадцать, может, чуть больше, — нет ничего. Звук дождя за окном. Покой. Затем сквозь пелену она видит над собой ангельское личико своей маленькой дочери. В глазах у Ханны стоят слезы, а нижняя губа мелко дрожит.

— Мамочке пьехо?

— Да. — Сара сглатывает, пытаясь сесть. — Мамочке плохо.

Ханна злится, бросаясь через всю кухню, будто настоящая рыжеволосая русалочка, и шлепает по лежащей картошке, как в пиджак, завернутой в собачью шерсть.

— Плохая калтошка! Плохая калтошка!

Сара не может сдержать улыбки. Глубоко вздохнув, неохотно оценивает ущерб. На кончике пальца срезан миллиметр кожи, может чуть больше. На полу четыре капли крови. Примерно таков итог, но она все еще чувствует рвотные позывы. Как выясняется, спешка была напрасна. На улице лязгает замок садовой калитки.

— Папочка! — Ханна уже несется по коридору, словно огненный фейерверк. — Папочка! Папочка! Ура!

— Ура! — ворчит Сара, пытаясь подняться с пола. От удара у нее болит спина, а ноги как обычно ее не держат. За три года после свадьбы она набрала больше восемнадцати килограммов — вес ребенка, который так любезно оставили на ней дети после себя.

Открывается входная дверь, и Нил Маллиган заходит в дом, вытирая ноги у порога. Сара слышит, как он подхватывает и целует Ханну, затем возникает пауза. Вероятно, сейчас он осматривает гостиную. Сегодняшняя инспекция сопровождается знакомым хриплым вздохом.

Его фигура в комбинезоне появляется на пороге кухни. Держа на руках их дочь, уцепившуюся ему за шею, он наблюдает за тем, как его жена пытается подняться.

— Что ты на этот раз учудила? — спрашивает он.

— Просто несчастный случай, — отвечает она, наконец поднявшись и отряхивая собачью шерсть со штанов. — Там была кровь и… Ну ты знаешь…

— Ради бога, Сара, тебе тридцать семь! — Ей тридцать шесть, но Нил склонен все округлять, когда хочет унизить ее. — Что, если что-нибудь случится с одним из детей? Тоже упадешь на задницу?

Ханна, не отпуская одной рукой его шею, тычет обвиняюще другой:

— Это была непослушная калтошка, папочка!

— Нет, — говорит Нил. — Мамочке просто надо быть поосторожнее, да? Скажи ей, что она непослушная мамочка.

Ханна хихикает, переводя пальчик в сторону матери:

— Непослушная мамочка! Непослушная мамочка!

Это гораздо больнее, чем пульсирующая боль в руке Сары.

— Ну спасибо, — бормочет она.

Нил опускает Ханну вниз, ставя на неуклюжие ножки, и поворачивается к картошке на кухонном столе.

— Только не говори мне, что это мой ужин.

Она чего-то другого ожидала? Нет, вовсе нет. Давно уже ничего не ждала. Тем не менее Сара пытается слабо улыбнуться.

— Я подумала, мы могли бы сходить сегодня в закусочную.

Нил хмурится. Он крупный лысый мужчина, работает на стройке и со дня их свадьбы стал совершенно неузнаваем — во всех смыслах.

— Мы только два дня назад закупались в магазине!

— Я знаю, я потеряла счет времени и…

— Ты же не собираешься всерьез стоять здесь и говорить мне, что тебе не хватает времени в сутках, когда я с восьми утра на коленях укладываю пол?

Она прикусывает губу, пожимая плечами.

Нил качает головой, капли дождя на лысине отражают свет, как самый убогий в мире диско-шар.

— Сара, разве я многого прошу? Я просто хочу приходить в прибранный дом с накрытым на стол ужином, а ты даже этого не можешь. Ты хоть раз оторвала свою задницу, чтобы пройтись по этому чертовому… — Он замирает, хмуро глядя себе под ноги, словно ожидая там что-то увидеть.

У Сары сводит живот, когда до нее доходит, чего не хватает в этой картине.

Муж проносится мимо нее в узкий коридор в задней части кухни и распахивает дверь черного хода. Через секунду в дом вбегает Дюк, их большая немецкая овчарка, промокший под ливнем от носа до хвоста, весь в грязи от того, что рылся в клумбах. Пес отряхивается, разбрызгивая грязь по всей кухне. Ханна прыгает и визжит во всю глотку. Из гостиной ей в ответ начинает подвывать Арчи. Внезапно все вокруг превращается в сумасшедший дом.

— Ради бога! — кричит Нил, удерживая ногой собаку на расстоянии. — Как долго она там торчит?

— Всего несколько минут, — врет она, с ужасом наблюдая, как собака елозит лапами по плитке.

— Там же льет как из ведра!

Она открывает рот. Яростное неповиновение, поднимающееся откуда-то из глубины души, так и подмывает напомнить ему, что это Солфорд, Большой Манчестер, одно из самых дождливых мест в Англии, но прикусывает язык. Дело не в почтовом индексе. Она забыла о собаке, вот и все. Это на ее совести.

— Фритюрница горячая, — говорит она, хватаясь за полотенце. — Давай я приготовлю ужин, а потом…

— Забудь, я пойду в закусочную. Приберись к моему приходу, если, конечно, ты вообще способна на это.

Он топает через дом, сыпля ругательствами себе под нос, и захлопывает дверь с такой силой, что рамка с фотографией со стены в прихожей падает и разбивается.

Это снимок с их медового месяца в Бенидорме. Сара вздыхает.

Довольный пес катается по кафелю, размазывая принесенную грязь, Арчи продолжает плакать в гостиной, а Ханна настороженно смотрит на мать широко распахнутыми глазами.

Превозмогая боль в коленях, Сара опускается вниз, становясь вровень с дочерью, и рукой приподнимает ее подбородок. Несколько мгновений она пристально смотрит на Ханну.

— Все ради тебя, мое чудо. Ты придаешь всему этому смысл.

Ханна не понимает — ей нет еще и трех лет, — но целует указательный пальчик матери и улыбается. И как всегда, это делает все чуточку лучше.

Ной Дюран никогда прежде не бывал в месте, подобном этому. Он ведет себя так, как будто для него в этом нет ничего необычного, но почти уверен, что его выдает в том числе и пиджак, который он надел впервые с похорон отца.

Этот отель Shangri-La расположен в одном из самых престижных районов Парижа. Его построили в 1896 году для принца Ролана Бонапарта. Ной вырос в предместье Парижа за много миль отсюда, среди жителей магрибского происхождения. Знаменитые трущобы. По правую руку от него — София, богиня красоты и почему-то его невеста, но она этого о нем не знает.

София эстонка, прожила здесь всего год, ее французский пока слабоват, так что консьерж говорит с ними на английском, их втором общем языке. Консьерж — невысокий мужчина с усами, зовут его Паскаль. Он жестами показывает на стены этого великолепного зала, от пола до потолка украшенные латунными деталями, но сам почти не сводит глаз с невероятного тела Софии. Ною не удается скрыть горечь, хотя он вовсе не удивлен такому вниманию. Он все еще не может поверить, просыпаясь каждое утро с ней рядом.

— Мы называем эту комнату Le Grand Salon, — рассказывает им Паскаль. — Она украшена в классическом стиле Людовика Четырнадцатого, все архитектурные детали оригинальные, присутствуют мотивы, характерные для семьи Бонапарт. Обратите внимание на императорские короны, пчел и головы львов. Оригинальны также хрустальные люстры и камин из мрамора. В этом зале в 1907 году состоялась помолвка принцессы Марии Бонапарт с принцем Греции и Дании. Для банкета здесь может разместиться сто двадцать гостей. — Он останавливается, переводя взгляд на Ноя. — Где будет проходить ваша церемония?

— В церкви Святого Иосифа, — отвечает Ной.

— Ах! — Паскаль хлопает в ладоши. — Англоязычная католическая церковь Святого Иосифа? Отлично! Отсюда до нее всего пять-десять минут езды.

— Да, поэтому мы здесь.

— И вы пришли в правильное место. — Паскаль ведет их в просторный Le Salon Roland Bonaparte, бывшие конюшни принца. — Если вы собираетесь устроить вечеринку с танцами, то вам подойдет этот зал. Вмещает до двухсот гостей и оснащен самыми современными развлекательными технологиями.

— Очень красиво, — говорит София. Ее английский, в отличие от французского, очень хорош, но говорит она со странной смесью восточноевропейского и североамериканского акцентов, хотя никогда не пересекала Атлантику. А все потому, — как она однажды призналась Ною, — что вместо того, чтобы учить английский в школе, она подражала ситкомам типа «Друзья» или «Симпсоны». София на несколько дюймов выше Ноя, с резкими, яркими чертами лица и зелеными, почти светящимися глазами. — Поистине невероятно.

— Да, — соглашается Паскаль, разглядывая ее фигуру в длинном черном пальто. — Затем, конечно, у нас есть Le Terrace Eiffel. Прошу… — приглашает он вперед молодую пару и, как фокусник, показывающий свой величайший трюк, открывает перед ними двойные двери на террасу.

София проходит первой, оторвавшись от руки Ноя. Она вдыхает зимний воздух и замирает, зажав рот обеими руками.

— О, боже!

Ной следует за ней и останавливается рядом.

— Вау!

Всю свою жизнь он прожил в этом городе, но никогда не видел башню с такого ракурса. Она выглядит так, как будто была построена исключительно для того, чтобы люди могли любоваться ею с балкона. Он задается вопросом, сможет ли попасть в нее стаканом с водой, который держит в руке, и приходит к выводу, что вероятно, сможет. Ной поворачивается к Софии, собираясь поделиться шуткой, и видит, что она чуть не плачет.

Сердце сжимается от понимания: для его будущей невесты ничто и никогда не сравнится с этим моментом.

Паскаль провожает их на террасу к столику, на котором при свете уличного фонаря уже лежат брошюры.

— Во-первых, — говорит он, когда все рассаживаются, — у нас есть пакет «Изумрудный». Он включает в себя по пять канапе на каждого гостя и шампанское по прибытии, меню, разработанное персонально для вас двумя шефами со звездами Мишлена, вино на столах, по бокалу шампанского для тостов плюс свадебный торт, цветы и приглашения. Для зала Бонапарта в цену включены еще танцпол и сцена.

— Ладно. — Ной тяжело сглатывает и задерживает дыхание как перед прыжком в воду. — А цена?

Паскаль наклоняется, отстегивает серебряную ручку от лацкана и обводит цифру на ближайшей брошюре.

— Триста пять за каждого гостя, налоги включены.

Софи тихонько ахает.

Ничего не заметив, Паскаль продолжает:

— Однако пакет «Нефритовый» у нас пользуется наибольшей популярностью. В него включено все из «Изумрудного» плюс номер люкс для новобрачных и открытый бар. Стоимость четыреста пятнадцать на одного гостя, с налогами. Вы уже знаете количество гостей?

София открывает и закрывает рот. Ной замечает, что она начинает краснеть, и быстро отвечает вместо нее:

— Мы еще не до конца составили список, но думаем, где-то в районе семидесяти, в зависимости от того, смогут ли приехать друзья и семья Софии.

— Ну вот и чудесно!

София достает телефон из сумочки. Она отвернула экран от консьержа, но Ною прекрасно видно, что она там делает. Открыв калькулятор, она умножает обе цены на количество гостей, проверяет дважды, как будто телефон может ошибиться.

Наконец осознав, что все молчат, Паскаль складывает кончики пальцев в грубой имитации башни за его спиной.

— Конечно, думаю, вы захотите пойти домой и все обсудить.

София с тоской кивает, бросая мимолетный взгляд на башню. Это ничтожное движение, но Ной его улавливает. Ее взгляд тускнеет от осознания того, что после этой встречи у нее больше никогда не будет такого вида.

— Не думаю, что нам нужно куда-то идти, — слышит он собственный голос.

Паскаль выгибает бровь.

— Нет?

Ной качает головой.

— Давайте разберемся с депозитом за этот «Нефритовый» пакет.

Идеального цвета лицо Софии становится белым.

— Ты серьезно?

Ной пожимает плечами так, словно он самый крутой чувак на всем белом свете.

— Что скажешь?

Она не отвечает, начинает рыдать и бросается к нему, окутывая теплом нежных объятий.

Паскаль вскакивает и восклицает:

— Magnifique![1] Тут не обойтись без шампанского!

— Почему бы и нет? — смеется Ной, глядя поверх ее плеча, крепко обнимая и чувствуя головокружение.

Паскаль уходит за шампанским и контрактом. София подводит глаза, а затем тянет Ноя на край террасы, чтобы сделать селфи на фоне башни.

Он старается не выглядеть потрясенным, потому что знает, что не пройдет и часа, как снимок выложат в соцсети. Сейчас София набирает по тридцать тысяч лайков за пост. Если бы ей платили по евро за каждый лайк, один пост с этой фотографией практически окупил бы их свадьбу. Она делает около двадцати снимков, немного меняя позы — некоторые с Ноем, большинство только с собой, а потом нежно целует его снова и снова.

Она лучшее, что было в его жизни. Его сердце готово разорваться.

— Ты чертов сумасшедший, — шепчет она.

— Moi? Немного. Это всего лишь деньги.

Услышав это, она хмурится.

— Дело не только в деньгах, Ной.

Он придвигается ближе, ловит прядь ее каштановых волос и глубоко вдыхает их аромат, как наркотик.

— Я хочу, чтобы все было правильно. Женщина моей мечты заслуживает свадьбы своей мечты, и я сделаю все для тебя, София.

Она прижимается своим лбом к его, понимая, что он говорит серьезно.

Он сделает ради нее все что угодно и пойдет на все, чтобы удержать ее. Абсолютно на все.

Линда Мэлоун должна была уйти в семь часов, но уже почти девять, а ей приходилось разбираться с троицей бэкпекеров в зоне вылета. После восьми часов непрерывной проверки толпы, проходящей через рамки металлодетекторов, последнее, что ей было нужно, — эти трое правонарушителей, воняющие наркотой, с покрасневшими, опухшими глазами, по очереди подползающие к ней. Судя по всему, они решили начать свое путешествие в Амстердам заблаговременно, и это в конечном счете стоило им полета.

О чем они вообще думали? Кто пытается сесть в самолет обкуренным?

В такие моменты Линда радовалась, что ее дочь очень уравновешенная девушка. Алисса никогда бы не совершила такой глупости.

Линде удается спихнуть растерянных бэкпекеров на других офицеров, а затем она, наконец, может покинуть терминал. Несмотря на форму службы безопасности — черный бронежилет поверх белой рубашки, ей приходится предъявлять пропуск, чтобы попасть на парковку для служащих. Иногда она улыбается коллеге, работающему здесь, но не сегодня. Сегодня она не в настроении. Аэропорт Лутон не так уж велик. По сути, по размерам это аэродром, но он всегда очень многолюден, и Линда медленно пробирается в потоке машин к выезду, потихоньку закипая от злости. Именно такое дерьмо заставило ее уйти с прежней работы. Самое главное — это время с семьей, которое пропускаешь из-за работы. Напрасно потраченные вечера. Потерянные годы. Ожидалось, что эта работа будет другой, но уже четвертый вечер на этой неделе она задерживается допоздна.

Через Bluetooth BMW она пытается позвонить Алиссе, чтобы узнать, поела ли она. Звонок не проходит, что еще больше портит Линде настроение. Рядом с аэропортом связь всегда никудышная, а ее телефон безнадежно устарел. Она собирается на всякий случай купить что-нибудь из замороженных продуктов, потому что дома шаром покати. Конечно, проще было бы взять еду навынос, но Алиссе семнадцать, а Линда не успевает следить за ее диетами и перепадами настроения. Алисса дулась два дня после того, как в последний раз Линда пришла домой с внеплановым ведерком курицы. Подростки.

Линда заходит в «Экспресс еда и вино» на Лайнэм-роуд. Она бывает здесь почти каждый вечер. Это маленький заурядный магазинчик, которым владеет семейная пара из Бангладеша. Подобных этому магазину в Лутоне сотни, просто этот по пути, всего в паре кварталов от аэропорта.

Она достает две замороженные лазаньи из морозильного ларя с раздвижными дверцами, дополняет их самой дешевой бутылкой красного вина и расплачивается наличными с хозяином магазина Аджаем.

Уже сев в машину и положив покупки на пассажирское сиденье, она собирается завести двигатель, когда замечает в отдалении на тротуаре фигуру человека в капюшоне.

Мужчина, он очень худой, это видно по тому, как болтается на нем темного цвета одежда — словно портьера. Он идет, озираясь по сторонам. Подозрительно. Похоже, он не заметил Линду. Он невысоко подпрыгивает, как боксер, который перед рингом настраивает себя на бой. В правой руке у него что-то есть, что-то, что ловит желтый отблеск ближайшего уличного фонаря. Это нож. Отлично.

Линда молча наблюдает, как мужчина врывается в магазин, едва не срывая дверь с петель. Поначалу сердце начинает биться чуть быстрее. Ее к таким ситуациям готовили. Она набирает 999 и без лишнего шума сообщает о вооруженном ограблении, затем нажимает отбой и поворачивает ключ в замке зажигания.

День выдался долгий. Слишком долгий. Ей это совершенно ни к чему. Ей уже пятьдесят один год, ради всего святого! Не надо ей туда лезть. Алисса дома ждет. Подумай об Алиссе.

С единственной взлетной полосы аэропорта поднимается самолет, пролетая над головой. Мигают огни, ревет двигатель, стекла в машине дребезжат. Темная улица пустынна, окна ближайших домов за задернутыми шторами светятся приглушенным светом и мягко мерцают включенными телевизорами. Линда так и сидит за рулем.

На наружной стене магазина — встроенный банкомат. Остается только узкая полоска окна с видом на прилавок, но через нее хорошо просматривается все, что происходит внутри. Мужчина в капюшоне опрокинул витрину, на которой лежали скретч-карты. В одной руке он держит нож, другой запихивает пачки скретч-карт в свою сумку. Аджай, хозяин магазина, по всей видимости, не пострадал. Это радует. Касса уже стоит открытая и пустая. Аджай поспешно бросает пачки сигарет в сумку. Линда качает головой. Сигареты сейчас стали дороже, чем когда-либо. Пятьдесят пачек могут принести этому идиоту еще несколько сотен, но он теряет драгоценное время. До аэропорта чуть больше полутора километров, полиция скоро будет здесь. Это не имеет к ней никакого отношения.

Иди домой, к Алиссе. Приготовь ужин. Посмотри сериал. Побудь матерью.

Она внимательно смотрит на бутылку, которую только что купила. Как и у всех вин в экспрессе, на ней винтовая крышка. Линда откручивает ее и делает глоток. Солодовый уксус и то приятнее на вкус. Нервы на взводе, под кожей пробегает миллион электрических разрядов. Она чувствует нездоровый азарт.

Бросив еще один взгляд на магазин, она понимает, что грабитель сделал дело и застегивает молнию сумки, а сирен по-прежнему не слышно.

Он выйдет сухим из воды. Линда ставит одну ногу на порог. Он собирается выходить.

— К черту! — ругается она, завинчивая крышку на бутылке.

Выходит из машины, бесшумно закрывая дверцу и держа бутылку за горлышко.

Из магазина доносится грохот. Линда не уверена, но по звуку похоже, что, направляясь к выходу, мужчина опрокинул центральный стеллаж. Свободной ладонью она нажимает на бронежилет, чтобы убедиться, что он на месте, и чувствует биение пульса, но страха у нее нет. Она слишком взбудоражена, чтобы бояться.

Дверь «Экспресс еда и вино» открывается внутрь. Колокольчик мелодично звякает.

Грабитель выскакивает головой вперед, под траекторию удара Линды, замахнувшейся двумя руками, как крикетной битой. От удара бутылка взрывается. Парень с размаху падает на тротуар. Линда ногой отбрасывает подальше нож, пока дешевое вино стекает в сточную канаву.

Проходит еще несколько секунд, прежде чем из-за угла появляется полицейская машина с мигалкой.

Первый офицер, выскочивший из нее, достает ярко-желтый электрошокер.

— Ты! — кричит он. — Стой на месте!

Линда бросает взгляд на свои часы.

— Шесть минут, — спокойно произносит она. — Почему так долго?

Офицер колеблется. Прищуривается, убирает электрошокер в кобуру и качает головой.

— Мэлоун, ради всего святого! Что ты наделала?

Она смотрит вниз на бесформенное тело в капюшоне и пожимает плечами. У них над головами в темном небе с ревом проносится еще один самолет.

Мэгги Доусон успевает пройти меньше двадцати шагов, прежде чем на Вестерн-авеню появляются копы.

Копы, которым она позвонила после того, как обнаружила, что ее маленький мальчик Джексон пропал.

Копы, от которых ей нужно срочно избавиться, если верить этому жуткому анонимному сообщению.

И с чего бы ей не верить? Ее мальчик пропал. Это факт. Какой-то психопат его забрал, а ей прислал единственную фотографию и инструкции.

Не просто инструкции. Правила. Так они их назвали. Правила, как будто все это какая-то…

Она ныряет в сугроб за припаркованный «Додж» и оглядывается на свой дом на противоположной стороне посыпанной песком дороги. Ее голые ноги замерзли. Мелкие осколки разбитого окна впиваются в ступни. И к тому же она начинает чувствовать себя глупо.

А вдруг все это — какая-то садистская мистификация?

Шон и Кэролайн, законные опекуны Джексона, всегда были против того, чтобы Мэгги вернулась в жизнь мальчика. Категорически. Мэгги это видела, что бы они там ни говорили. А как иначе? В их глазах Мэгги навсегда останется отродьем, которая продала ребенка, своего собственного ребенка. Она хотела продать, они хотели купить. Спрос рождает предложение. Они покрыли ее расходы и решили много других проблем, а затем пошли каждый своей дорогой. Все выиграли. На какое-то время. Но когда спустя восемь лет в их дом постучалась Мэгги, — уже взрослая женщина, — они согласились отдавать ей Джексона на один уик-энд в месяц. Это был испытательный срок.

Сейчас Мэгги не может не задаваться вопросом: как далеко они могут зайти, чтобы навсегда от нее избавиться? Чтобы раз и навсегда доказать ее нерадивость?

Не настолько далеко. Быть такого не может. Все это слишком серьезно.

Патрульная машина — здоровенный «Форд» с «кенгурятником» на решетке радиатора. Из нее выходят два офицера — парни в форменных темных куртках поверх синих хлопковых рубашек. Конечно, оба они вооружены. В солнцезащитных очках. Сейчас чуть больше восьми часов, и солнечный свет, отражаясь от снега, ослепляет.

Это шанс для нее. Ей надо всего лишь встать, и ее заметят из-за машины. Она — растерянная блондинка, в халатике и кедах. По мнению большинства мужиков, она горячая штучка и она белая; хоть думать об этом противно, но это может сыграть свою роль. Ей нужно все рассказать копам, показать им сообщение и фотографию, и они должны помочь. Они знают, что делать. Надо забыть об этих так называемых правилах.

Она судорожно сглатывает, оглядывая пустые окна и безлюдную улицу.

Неужели за ней и правда следят? Вряд ли. Дорога совершенно пуста. Сегодня День Мартина Лютера Кинга, все школы закрыты, соседи наслаждаются беззаботным утром. Писатель Скотт Фитцджеральд родился в соседнем квартале. Здесь тихо. Спокойно.

Вскочи на ноги, Мэгги. Закричи. Завопи. Просто вставай!

Она почти выпрямляется, когда в ее мыслях вихрем проносится воспоминание о той ужасной истории несколько лет назад. Одна женщина в соседнем Миннеаполисе позвонила 911, чтобы сообщить об изнасиловании, и была застрелена первым же прибывшим сотрудником. Этой промелькнувшей мысли достаточно, чтобы заставить Мэгги снова оказаться в снегу. Кажется, такое стало случаться сплошь и рядом. У копов так и чешутся руки нажать на спусковой крючок. Она должна все хорошенько обдумать. Взгляд возвращается к пустым окнам, отражающим мертвый зимний свет. Чувство, что за ней наблюдают, становится острее.

Звонок, доносящийся от ее дома, заставляет ее подпрыгнуть и посмотреть на «Додж». Один из офицеров нажимает на кнопку у входа. Ответа, естественно, нет.

Тем временем второй коп обходит здание по периметру. Он доходит до начала пожарной лестницы и останавливается, задрав голову.

— Эй, Стэн! Иди сюда.

Первый коп, Стэн, ниже ростом. Мэгги наблюдает за тем, как он двигается большими шагами, приземляясь на следы напарника.

Следы.

Она оглядывается назад на путь, которым шла. Как и следовало ожидать, жуткая цепочка следов ведет от порога здания к этому самому месту. Ей надо бежать. Вперед или назад? Сердце колотится. Это ад.

Полицейские переговариваются между собой:

— Там, наверху. На что это похоже, Стэн?

— Может быть, на флаг. Но не видно звезд. Красный и синий. Возможно, «Рэд Сокс»?

— В Сент-Поле? Не думаю. Если бы у тебя были дети, ты бы точно знал, что значат эти цвета.

— И что они значат?

— Человек-паук. По-моему, похоже на одеяло. Или покрывало.

— Что-то похожее на вещь, которая может быть у восьмилетнего парня, ты про это?

— Именно.

На мгновение воцаряется тишина.

— Стоит расспросить соседей.

К тому времени, когда Мэгги снова слышит звонок, она уже ползет на четвереньках за «Дождем». Руки у нее покраснели и онемели от холода. Она перебирается за соседнюю «Тойоту», а затем за «Хонду-Сивик». И наконец, выбираясь из укрытия, мчится на свободу. Опять спасается бегством. Она стремится на север, превозмогая острую боль в ногах, хрустя реагентом посередине проезжей части. Это самая открытая часть улицы, но по обеим сторонам дорога смертельно опасна из-за льда.

Копы не замечают ее бегства.

В конце квартала пролегает Селби-авеню, одна из главных улиц района. Слева на перекрестке — кофейня Nina’s. Она открыта. Мэгги останавливается. Она на короткой ноге со всеми здешними бариста. Можно притвориться, что захлопнула дверь квартиры. Можно попросить Синди одолжить пальто. И что потом? Увидев свое отражение в окне кофейни, она вздрагивает и отшатывается. Впервые за десять лет она вышла на улицу без макияжа. Синди ее не узнает. Да она сама себя с трудом узнает.

Прямо напротив Селби находится офис YWCA.[2] За ним — штаб-квартира организации по борьбе с домашним насилием. Мэгги понятия не имеет, как устроена их работа. Может ли она просто зайти и попросить джинсы? Скорее всего, она сломается, прежде чем произнесет хоть слово.

По Селби мчится машина, а Мэгги просто тупо стоит, будто окаменев. Машина проезжает мимо, забрызгивая стылой грязью ее голые ноги, и ей, полуобнаженной блондинке, одобрительно сигналит тучный водитель. Мэгги пораженно смотрит ему вслед. Ее малыш пропал, а этот ублюдок счастлив, как свинья в грязи. Ей надо уйти с улицы. Она чувствует, что еще немного, и она упадет в обморок.

На задворках кофейни Nina’s проходит узкий переулок. Мэгги прячется в тени, садится на корточки и начинает рыдать. Картинки в голове быстро сменяют одна другую, и каждая лишь усиливает ее агонию.

Джексон, ее мальчик, исчезнувший в темной и морозной ночи. Избитый. Раздетый. Мертвый.

Она наклоняется вперед, и ее рвет. Во рту остался кислый привкус «Саузен комфорт».

Кто это сделал? Кто смог такое сотворить? Один мужчина? Больше? Надо вернуться в полицию. Она должна это сделать, иначе порадует того ублюдка, который отправил ей сообщение. Ее страх дает похитителю время, но правда в том, что интернет — это одна огромная дорожка из хлебных крошек, ведь так? Мобильные телефоны — как отпечатки пальцев. Полиция штата может отследить сообщение и посадить урода — а она уверена, что это мужчина, — в течение часа. Федералы еще быстрее.

А если они узнают об алкоголе в крови Мэгги, то ее, скорее всего, вообще лишат любого доступа к сыну. Это разрывает ей сердце, но за безопасность Джексона цена невелика.

Она мысленно возвращается к сообщению, и боль в сердце на мгновение уступает место чему-то другому, яростному. Материнской любви. Она и так слишком часто подводила своего малыша, неужели накосячит и сейчас?

Нет. Кто бы это ни был, он заплатит за это. В конце концов, это Соединенные Штаты Америки.

Мэгги всегда может раздобыть пистолет.

Она достает телефон и, скорчившись на холоде, еще раз перечитывает правила.

Застонав, Бретт тянется к прикроватной тумбочке. Сквозь пелену слипающимися глазами проверяет время на телефоне. Почти одиннадцать, сообщений нет. Швыряет телефон экраном вниз и снова стонет. Затем скулит. Башка раскалывается. Пробивающийся через жалюзи свет совершенно ни к чему. Он слышит в ушах невыносимо громкий шум собственного пульса.

В футболке «Рейнджерс» он скатывается с кровати и ползет в ванную, где его рвет. Желудок опустошается еще четыре раза, прежде чем рвотные позывы становятся сухими. Вчера он вырубился, не сняв контактных линз, так что еще несколько минут мучается, вынимая линзы из опухших глаз.

Весь сегодняшний день насмарку. Пока, воскресенье. На следующей неделе повезет больше.

Он находит Келли на кухне, сидящей за барной стойкой. Склонившись над своим iPad, она пьет свежесваренный латте. Келли поднимает на него взгляд и начинает хохотать.

— Давай смейся, — ворчит Бретт, заныривает в холодильник за апельсиновым соком и пьет прямо из пакета.

— Бедный малыш! — Келли подкрадывается к нему сзади, обнимает за талию и прижимается, собираясь поцеловать. Бретт резко отворачивает лицо.

— Ты не захочешь этого делать.

— Нет? — Она в шутку изображает, что ее тошнит, и отпускает его. — Тогда лучше воздержусь. Кто выиграл?

— «Рейнджерс», — не слишком уверенно отвечает он. В памяти после второго периода мало что осталось.

— Крейг наверняка чуть с ума не сошел от радости. Он что, опять был занозой в заднице?

Бретт неуверенно пожимает плечами и делает еще глоток.

Келли умная, амбициозная, иногда забавная. Природа одарила ее фигурой с аппетитными изгибами. У нее волнистые каштановые волосы и очки в роговой оправе, как у секретарши из порно. В метро как мужчины, так и женщины пялятся на ее большую грудь, не задумываясь о том, какую боль такой вес причиняет ее спине. Подростки с безопасного расстояния противоположных платформ часто кричат ей «милфа», чего она терпеть не может; она говорит, что это еще один способ назвать ее старой. Келли постоянно твердит Бретту, что он красивый, но он этого не чувствует. Никогда не чувствовал, а сейчас, когда близится сорокалетие и он уже семь месяцев не посещает спортзал, — и подавно. Келли — вторая женщина, с которой он когда-либо спал.

Бретт делает глубокий судорожный вдох.

— Слушай, насчет прошлой ночи. Я был пьян. Надрался в хлам, а ты же знаешь, как алкоголь на меня действует…

— Эй, все в порядке. Я все равно вчера была слишком уставшая. — Она сочувственно улыбается, и от этого ему становится только хуже. — Тебе просто придется сегодня остаться трезвым и вечером загладить передо мной свою вину, ладно?

— Думаю, с этим я справлюсь, — выдавливает он высокий, фальшивый смешок.

— Да? — Она делает еще один большой глоток кофе, прожигая тело Бретта взглядом, как солнечным лучом через лупу. — Не обещай того, что не сможешь выполнить, здоровяк.

Он улыбается и отворачивается к окну. На улице сегодня, похоже, похолодало. Его улыбка тает. Он вспоминает, как возвращался в Бруклин на Uber. Водитель слушал какое-то грохочущее техно, и к тому времени, как они съехали с моста, Бретт чувствовал тошноту, а ночные огни устроили вокруг него хоровод. Он помнит, как лег спать, как отбивался от Келли. Почему же не может вспомнить предыдущие часы? Там черная бездонная дыра, и где-то в этой бездне все пошло не так. Страшный разговор состоялся, он открыл Крейгу правду, но теперь это стало воспоминанием о воспоминании, превратилось в эмоции вместо реальных слов.

У него хрустнула челюсть, и под левым глазом Бретт почувствовал тупую боль. Неужели Крейг его ударил? Неужели все закончилось таким образом?

Не так. Пожалуйста, только не так.

Он все еще стоит, уставившись в сторону Проспект-парка, когда внезапно его зрение затуманивается от нахлынувшего жара. В груди появляется боль. Он уже забыл, какой сильной она может быть. Это боль одиночества и стыда.

— О, дорогой… — Келли стоит у него за плечом и поглаживает по спине. — Неужели и вправду настолько плохо?

Он смеется и вытирает слезы тыльной стороны ладони.

— Наверное. Никак не могу очухаться, как раньше.

— Тебе просто нужно поваляться на диване под какой-нибудь сериал от Netflix. Я утром сходила в магазин и купила тебе все самое необходимое: молочный коктейль, бекон, аспирин, педиалайт.

— Ты ходила в магазин? — Он шмыгает носом, как мальчишка, поцарапавший коленку. — Ты слишком добра ко мне.

— А ты просто жалеешь себя. Иди ложись. Я приготовлю тебе завтрак.

Боже, какая же она хорошая. Просто идеальная.

Переместившись на диван, Бретт оглядывает дом, который они обустраивали вместе. Их гнездышко, наполненное безделушками, рамками с фотографиями и воспоминаниями. У них прекрасный дом из коричневого кирпича, один из самых престижных домов в Бруклине. Хоть это и дуплекс, но с соседями проблем нет. Келли — аналитик, занимается подбором персонала для Microsoft и Amazon. Бретту это кажется скучным, но ей нравится, а ее зарплата позволяет ему заниматься собственной карьерой. Полгода назад ему удалось устроить Крейга к себе, однако Крейг не разделял его энтузиазма по поводу этой работы.

Бретт устраивается под двумя одеялами и решает наконец начать смотреть «Корону», хотя на самом деле он не глядит на экран дольше пяти минут. Ему хочется вспомнить, что произошло прошлой ночью, и в то же время надеется, что никогда об этом не вспомнит. Весь день он то погружается в тошнотворный сон, то выныривает из него. Обычно, особенно по воскресеньям, Крейг почти постоянно торчит в WhatsApp, либо комментируя любые спортивные соревнования, на которые наткнется, либо присылая шизанутые ролики, которые варьируются от странной, выворачивающей желудок порнографии до несчастных случаев со смертельным исходом на производстве и жестоких казней наркокартелей. Сегодня телефон молчит, и Бретта не покидает чувство, что его бросили. Он проверяет исходящие сообщения и видит, что Крейгу ничего не отсылал, и это хоть и маленькое, но утешение. Обычно его пьяные звонки — это кошмар.

В семь вечера он все еще мается, когда Келли, свернувшаяся у него под боком, начинает поглаживать правой рукой его по бедру все выше и выше. Она не отрывает взгляда от телевизора, но Бретт чувствует жар ее плоти, когда Келли добирается до прорези в его свободных трусах. Он прочищает горло, бормочет что-то о том, что ему нужно в ванную, и уходит. На обратном пути к дивану ему удается проглотить свое первое пиво. Поначалу с трудом, но за следующие пару часов он вливает в себя еще пять бутылок. Келли наблюдает за ним, но ничего не говорит. Она такая хорошая. Всегда была такой. Она идеальная.

Позже Бретт засыпает, как только его голова касается подушки. Наступает следующий день — понедельник. Крейг на работе так и не появляется.

В полшестого утра во вторник Сара встает, укачивает Арчи, в темноте тихонько напевая себе под нос.

С каждым днем малыш становится все тяжелее, и колени у нее ноют от напряжения. В одной руке она держит телефон, листая соцсети. С тех пор, как она легла спать шесть часов назад, ничего особенного не опубликовали. Экран iPhone освещает пластырь с героями Disney, которым обмотан ее безымянный палец. Взгляд у Золушки надменный.

Ханна просыпается спустя несколько минут, выходит из своей спальни и, зевая, бредет к заграждению на вершине лестницы. Хозяин дома храпит. Сара ведет детей вниз и зажигает свет. В январе по утрам морозно, и ей приходится включать воду сейчас, чтобы она успела пробежать и Нил смог принять горячий душ. Со дня на день они ждут комбинированный бойлер. Они обсуждали это не один год.

Она открывает заднюю дверь, чтобы выпустить собаку, холод заставляет ее поплотнее закутаться в халат. Сара ждет, пока собака все обнюхает и опорожнит мочевой пузырь на мерзлую заросшую лужайку. Дюк возвращается в дом, а она готовит Арчи первую бутылочку, пока Ханна ноет, путаясь у нее под ногами, потому что CBeebies не начинает вещание раньше шести. Сара целует дочь в макушку и терпеливо показывает на циферблат часов, в сотый раз объясняя: когда стрелки встанут вертикальной линией, ее канал включится. Малышке эти объяснения как об стену горох. Ханна хочет все и сразу.

Проходит чуть больше часа, и Сара слышит, как муж идет в ванную наверху под аккомпанемент ворчания и утреннего пердежа. Приняв душ и одевшись, он устраивается в гостиной с детьми, пока Сара готовит тост для него. Передавая завтрак, она смотрит на мужа с тихой завистью. Ему-то малыши всегда достаются в своем самом прилизанном виде. Даже пес сворачивается клубком у его ног.

Рассвет наступает только в половине седьмого, к этому времени Нил целует детей и уходит. Сара не помнит, когда он в последний раз целовал на прощание ее, не то чтобы ее это особенно волновало. Как все может измениться за каких-то пару лет.

После его ухода начинается второй этап привычной утренней рутины.

Уже ждет полная раковина грязной посуды, которую нужно помыть, и ковер в шерсти, который нужно пропылесосить. Дом провонял мокрой псиной вперемешку с пикшей и картошкой фри. Хорошо еще, что Арчи пока не умеет ходить, потому что одна Ханна как торнадо. Пока дети залипают в телевизор, Сара возится с домашними делами, но пальцы у нее уже подергиваются, как у наркоманки. Она скрежещет зубами, то и дело бросая взгляд на iPad на кофейном столике.

К одиннадцати нужно выгулять Дюка. Он здоровенный пес и без физической активности становится бешеным. Но даже собрать двоих детей и вывести на улицу — целое приключение. К тому же наступает время их первого дневного сна. Разумеется, Сара обожает своих детей, но их сон — единственная передышка для нее, и она не собирается ею жертвовать. Она выпускает Дюка в сад на заднем дворе, где он может побегать пять-десять минут. Дождя нет, земля кажется довольно сухой. Нет причин для беспокойства.

Сара наливает себе чашку чая и с iPad на коленях плюхается на диван. Разблокировав устройство, она еще раз маниакально проверяет соцсети, а затем приступает к делу. С хрустом размяв пальцы, открывает браузер и изучает расписание на день.

В ближайшие пять минут начинаются четыре игры по девяносто шаров. Она покупает по двадцать карточек на каждую игру, в общей сложности на два фунта. Мелочь, но это пока только разминка. С тех пор, как год назад она начала играть в онлайн-бинго, на ее счету скопился выигрыш порядка девяти тысячи фунтов. Это ее секрет. Ее игра.

В правой части веб-страницы, постоянно открытой рядом с билетами, висит чат. Игроки в течение дня меняются, но Сара всегда может рассчитывать на несколько имен. Она желает доброго утра Джилл, Мэнди, Сью, Мо и Джен, и они отвечают ей взаимностью, желая удачи, а затем возобновляют разговор о вчерашней серии «Жителей Ист-Энда». Смотрела ли ее Сара? Нет, она была слишком занята купанием собаки.

Эти незнакомцы, пожалуй, самые близкие друзья Сары, но она никогда не видела их лиц. Они могут быть где угодно, они могут быть кем угодно. В подростковом возрасте друзей у нее было столько, что не сосчитать. Но что случилось потом? Годы быстро пролетели, а друзья исчезли из ее жизни еще быстрее. И что важнее, друзья завели детей, а она нет.

В какой-то момент, лет в двадцать, Сара перешла от пьяных девичников с подружками к празднованиям дней рождения с желе и мороженым их многочисленных детей.

Вскоре даже эти приглашения перестали поступать.

Она часто представляла, как они говорят: «Бедная старушка Сара, меньше всего ей захочется приходить на праздник Фредди, когда кругом будет столько детей. Бедная старушка Сара, слыхали, она потеряла еще одного? И еще одного? Какое несчастье. Как печально».

Сейчас она переводит взгляд на Ханну, которая задремала на своем привычном месте на ковре. Ханна, первое из двух чудес, которые Нил Маллиган подарил ей, когда в ее жизни наступила самая черная полоса. Сара смотрит, как она дышит, ее долгожданная мечта, этот невероятный живой механизм, взявший начало из клетки отца и матери и с каждым днем становящийся все более самостоятельной личностью. Сара любит своего мужа — все еще, возможно, это не та любовь с букетами-поэмами, о которой грезят маленькие девочки, но все равно это оттенок любви, и за то, что он подарил ей этих детей, она будет вечно любить его.

Сара в долгу перед ним, и она с радостью возвращает этот долг.

За несколько мгновений до начала игры в бинго ей приходит уведомление о том, что продажа карточек закрыта. Вкладки четырех ее игр открыты в верхней части экрана, и она переключается между ними по мере того, как компьютерный симулятор начинает мигать цифрами с частотой один номер в секунду. Из-за этого каждая игра может длиться не более девяноста секунд и заканчивается, когда выигрышная карточка заполняется.

Сара проигрывает первые четыре игры и понуро прихлебывает чай. За несколько раундов ей удается заполнить пару рядов, и проходит еще сорок пять минут, прежде чем она получает свой первый фул-хаус за день.

— Бинго! — Она потрясает в воздухе кулаком и тут же зажимает рот рукой. Ханна зашевелилась, но вскрик заглушил телевизор. Сара глубоко вздыхает. У нее очередная победная серия, она уже чувствует это, и адреналин бурлит в венах. Ничто не заводит ее так, как это; серьезно, это лучше, чем секс. Она вместе с iPad крадется из комнаты в ванную и, закрыв дверь, садится на крышку унитаза.

Это ее излюбленное место, куда можно зайти и просто посидеть, единственное место, где можно уединиться, логово, куда Ханна не зайдет за ней и не будет задавать вопросов. Однако время имеет привычку незаметно ускользать от нее, поэтому, а еще из-за того, что произошло вчера, она ставит будильник на iPad. Двадцать минут. Дети вряд ли проснутся раньше этого времени, а входная и задняя двери заперты. Все в порядке. Все спокойно.

Но кажется, что двадцать минут пролетают за пять, будильник срабатывает вовремя и еще три раза, прежде чем Сара наконец сдается под напором его непрерывного звона, прощается с остальными дамами и выходит из игры. Ей на счет добавилось двадцать фунтов. Она терпеть не может бросать выигрышную серию, но это не конец света. Возможно, ей удастся выкроить еще после обеда полчаса, когда погуляет…

Дюк.

Вскочив на ноги, она мчится вниз по лестнице, моля Бога, чтобы сегодня он не влез в какую-нибудь дрянь, как вчера. Это последнее, что ей нужно. Пробегая мимо гостиной, Сара швыряет iPad на кухонную столешницу и распахивает заднюю дверь.

Как и следовало ожидать, Дюк торчит в дальнем углу сада, глубоко зарывшись мордой в чертовой клумбе. Сад смахивает на джунгли, но ей все равно видно его мохнатые задние лапы, торчащие из схваченных морозом сорняков.

— Дюк! Убери оттуда свою задницу!

Пес не обращает на нее внимания. Она высовывается наружу, стоя в носках на пороге и ухватившись за дверной косяк.

— Так! Похоже, он нарывается… — Немного помедлив, она произносит страшное слово: — Ванна!

Собака не двигается. Ни на дюйм.

Внутри нарастает беспокойство. С тех пор, как Дюк был щенком размером с ее ладонь, это слово неизменно вызывало ответную реакцию — немедленную реакцию, и не только тот факт, что он не среагировал, странно настораживает ее. Это его молчание. Абсолютная тишина снаружи и полная неподвижность пса, как будто она открыла дверь, за которой моментальный снимок, стоп-кадр, Вселенная, поставленная на паузу.

Внезапно что-то кажется очень, очень неправильным.

Сара проводит языком по губам и обнаруживает, что они сухие.

— …Дюк?

Она зовет его еще три раза, прежде чем понимает, что ее пес мертв.

Ной сидит на карнизе, пуская дым в бодрящий вечерний воздух. Он вылез остыть совершенно голый, но это не имеет значения, потому что окно выходит на кирпичную стену соседнего дома.

Повернувшись к Софии, он наблюдает за тем, как она по-кошачьи потягивается на простынях. Даже раскрасневшаяся и вспотевшая, она выглядит потрясающе. Как всегда, Ной задается вопросом, не притворяется ли она. В ее присутствии оставаться уверенным в себе не так-то просто. Ной понимает, что в нем нет ничего такого. У него французская фамилия и кожа пепельного оттенка от отца в сочетании с темными марокканскими глазами и черными волосами от матери. Такая комбинация делает его похожим на вампира, попавшегося в ловушку вечной унылой юности. Ему тридцать один, но выглядит он на двадцать пять, как ровесник Софии.

София, как и многие другие, приехала в Париж, чтобы сделать карьеру модели. Ной познакомился с ней год назад в ночном клубе на какой-то тусовке и пообещал ей весь мир.

Их съемная комнатка на двоих — это не весь мир.

Париж разделен на двадцать пронумерованных муниципальных районов, или округов. Ной с Софией живут на востоке восемнадцатого округа, Ла-Шапель, в районе, более известном как «маленькая Джаффна» из-за многочисленных тамильских беженцев. Если бы Ной раскинулся морской звездой поперек матраса, он, наверное, смог бы коснуться всех стен их комнаты одновременно. Их кухонный уголок — это переносная плитка в шкафу. Посуду они моют в ванной, которая достаточно просторна, чтобы они могли встать в ней вдвоем.

София вроде как не имеет ничего против. Она уверяет, что счастлива, но сколько бы раз это ни повторяла, Ной не может поверить. Он сказал ей, что унаследовал состояние от своих родителей, которое из-за каких-то бюрократических проволочек зависло между банками. Его родители ничего ему не оставляли. София никогда не просит у него денег и никогда не обвиняет его во вранье, и все же он снова и снова слышит собственную ложь, слетающую с губ, как будто если почаще повторять, она станет правдой.

Он отрывает взгляд от ее тела, но ему больше не на чем остановиться. На месте винтажных киноафиш Ноя теперь висят фотографии с последней Недели моды коллекции осень-зима. София в Chanel, Dior, Louis Vuitton и Lacroix. Она создает крутое портфолио. Жаль, что участие в показах не приносит особого дохода.

Она переворачивается на живот, лампа отбрасывает свет на ее ягодицы. Пролистывая соцсети на своем телефоне, София говорит ему:

— Тебе надо собираться, mon chéri. Уже почти пора.

Ной вздыхает:

— Oui, — и щелчком отправляет окурок в темноту. Он с усилием захлопывает окно, потому что рама от времени рассохлась и звуки сирен с улицы становятся тише.

С тех пор, как восемь дней назад они заказали свадьбу за 30 000 евро, мысль о том, чтобы вернуться на работу, поселила в животе у Ноя бабочек. Нездоровых бабочек с острыми, как бритва, крыльями. Снимая униформу с вешалки, ему приходится напоминать себе, ради чего все это делается. Все это ради нее.

Когда он уже наполовину одет, София, закутавшись в простыню, идет вслед за ним в тесную ванную. Она обнимает его со спины худыми руками, и Ной наблюдает в зеркале за тем, как она застегивает пуговицы на его рубашке, пряча его костлявую волосатую грудь, и как накидывает ему на шею шнурок с бейджем. Ее отражение улыбается из-за его плеча.

— Вы только посмотрите, какой у меня красавчик.

И он смотрит, стараясь не подавать виду, насколько расстроен. Черная рубашка с короткими рукавами с логотипами Hard Rock Cafe, вышитыми на обоих рукавах. Шнурок сделан в виде ремня гитары, на нем красуются три бейджа, заработанные за десять месяцев: медиатор, гитара Rickenbacker и Эйфелева башня. Зубы у него немного пожелтели от никотина, борода все время растет клочками. Он, прямо скажем, не модель.

— Что ты во мне нашла? — спрашивает он, удивляясь сам себе.

Она пробегается пальцами по его кудрявым волосам и, не колеблясь, отвечает:

— Своего жениха. Свое будущее. Своего героя.

— Героя? — повторяет Ной, но из его уст это звучит совсем не так. — Я так не считаю.

— А я считаю. Париж — опасный город для иностранки. Даже год назад я этого не понимала. Не до конца. Пока не увидела женщин на ночных улицах. Я была… — она ненадолго замолкает, только чтобы подобрать слово на английском, — …наивной. Романтичной. Ты подарил мне дом. Ты дал мне возможность сделать карьеру. Ты мой герой.

Он ворчливо не соглашается.

— Ты собираешься сегодня вечером куда-нибудь?

— Oui, — отвечает она, продолжая играть с его волосами. — Встречаюсь с Габриэлем, чтобы запланировать следующую съемку.

— С Габриэлем. — Ной замечает, как его собственное отражение передергивает в зеркале. — София, эти агенты — как летучие мыши. Они выходят только после наступления темноты.

— Ты же знаешь Габриэля, — пожимает она плечами. — Он вечно занят.

Ной кивает. Да, Габриэля он знает. Его и мужиков, подобных ему.

— Где вы встречаетесь?

— В Harry’s. Я вернусь раньше, чем ты закончишь работу.

— Бар Harry’s? — Помолчав, добавляет: — Сосредоточиться на работе будет трудно? Разве нет?

Вместо ответа она обеими руками поворачивает его к себе и нежно целует в губы.

— Я люблю вас, месье Дюран. Только вас. Не забывайте об этом.

Бабочки у него в животе устраивают бой.

— Я тоже тебя люблю.

— Я знаю. — Она отходит от него, насколько позволяет помещение, что означает на полшага, поднимает руку и принюхивается, поддразнивая его: — А теперь иди! Мне надо принять душ. Я начинаю вонять, как француз.

— Sacré bleu![3]— Он еще раз ее целует. — Ступай. Я позвоню после работы.

Ной выходит из ванной, чтобы София могла втиснуться в душевую кабинку, и прикрывает дверь. Он обувается, завязывает шнурки и ждет, когда вода с шумом побежит по ветхим трубам. Он выбирает самое длинное, самое неприметное зимнее пальто. Черное, с капюшоном. Пальто преступника, если таковое вообще бывает.

Затем, убедившись, что София моется и не ворвется внезапно в комнату, он протягивают руку к кондиционеру над входной дверью. Кондиционер не работал, когда они въехали. Ной открывает запылившуюся решетку, просовывает руку в дальний угол и достает небольшую тряпичную сумку.

Hard Rock Cafe располагается на Монмартре. На метро до него можно добраться за полчаса. Однако Ной не собирается пользоваться метро этим вечером.

На прошлой неделе он уволился из Hard Rock Cafe. Он сделал это втихаря и держал в тайне.

Ной возвращает решетку кондиционера на место и сметает с пола слетевшую с него пыль.

А после того, как за стенкой София начинает напевать на эстонском, он засовывает сумку с пистолетом в карман пальто и выходит на очередную долгую рабочую ночь.

Линда Мэлоун берет с полки «Экспресс еда и вино» новую бутылку вина взамен той, что разбила буквально только что о череп вооруженного грабителя.

Кладет пятифунтовую банкноту на прилавок рядом с опустевшей кассой, открывает бутылку и делает пару глотков. На этот раз белое. Теплое, но по вкусу лучше, чем красное, вытекшее в канаву. Руки у нее дрожат. Запоздалая реакция. Всегда одно и то же. Она перешагивает через выпавшие из банок равиоли и мятые коробки китайской лапши и выходит из магазина.

На улице все жители Лайнэм Роуд, как мотыльки, слетелись на мигалки. «Скорая помощь» уже здесь, как и вторая полицейская машина. Истекающему кровью грабителю делают перевязку в карете «скорой помощи». Не к добру это. Хозяин магазина дает показания.

Офицер, первым прибывший на место происшествия, тот, что с электрошокером, привалившись плечом к банкомату, держит в руках записную книжку с карандашом. Это Крис Хадсон, стройный тридцатилетний парень. Линда помнит его более упитанным в те времена, когда они работали в одном здании.

— Ему потребуются швы, — сообщает он ей, как только Линда выходит на улицу. — Это по самым оптимистичным прогнозам.

— Надо было смотреть, куда идет, — отвечает она. — Этот идиот с размаху в меня врезался.

— Мэм, думаете, хоть один адвокат в это поверит?

Она хмурится скорее устало, чем раздраженно.

— Я уже ни для кого не мэм, Хадсон. Больше нет.

— Нет. — Хадсон осматривает ее с головы до ног. — Хотя не смогла отказаться от униформы.

— Служба безопасности аэропорта. Не такая уж передовая.

— И все же ты здесь. Кстати, тебе по-прежнему идет. Форма.

Линда чувствует, что немного краснеет, и бросает взгляд на закрытую дверь. Хадсон либо лжет, либо просто тупой. Женщина, отражающаяся в стекле — уставшая и измученная, со светлыми волосами, седыми у корней. Она забрызгана бордовыми каплями, смахивающими на кровь, хотя, возможно, это она и есть.

— Он напал на меня с ножом, не забудьте упомянуть об этом, когда его адвокат попытается разыграть свои карты.

— Конечно. — Хадсон прочищает горло, постукивая карандашом по обложке записной книжки. — И все же, возможно, ты захочешь дать показания. Просто на всякий случай.

Она качает головой.

— Владелец магазина Аджай даст вам достаточно для обвинения и даже больше. У него над кассой есть камера. Он всегда казался мне порядочным.

— А что насчет тебя?

Линда выуживает из кармана ключи от машины.

— Думаю, я предпочту извлечь максимум из гражданской жизни. Сыграю роль анонимного свидетеля для разнообразия. Такого, каких раньше терпеть не могла.

Хадсон выдавливает хмурую улыбку, но многозначительно переводит взгляд с бутылки в ее дрожащей руке на припаркованный через дорогу BMW.

— С тобой все в порядке, доберешься до дома?

— Тут ехать-то пару минут, — кивает она.

— Хочешь, я вместо тебя позвоню домой Ричарду? Расскажу ему, что случилось?

Резкий удар — бац — прямо в сердце.

— Нет. — Линда безуспешно пытается скрыть дрожь в голосе. — Ричарда там нет.

— О. — Хадсон отводит взгляд, немного краснея. — Извини.

— Ничего. Все это уже в прошлом.

Воцаряется неловкое молчание. Хадсон вздыхает.

— Мне все равно придется записать твой адрес и номер телефона. Ты же знаешь правила.

— Да. Я знаю.

Она спокойно уходит и держит себя в руках, пока отъезжает на два квартала от места происшествия, а затем летит по сонным улицам района, почти вдвое превышая скорость.

— А что, Хадсон, это ты здорово придумал! — кричит она в пустой салон своей машины. — Почему бы тебе не позвонить легендарному Ричарду Мэлоуну? Нет, правда, я не против. И почему бы тебе заодно не спросить у него, почему он больше не заботится о собственной дочери? Или сколько лет его новой подружке, это же так смешно. Господи, ты, наверное, в школу вместе с ней ходил. Правильно, почти вдвое младше меня. Нет, я не думаю, что это странно. Что такое? Тебе не помешает еще немного сплетен для парней на завтрашней линейке? Твоего бывшего босса, разбившего кому-то голову, недостаточно? Что ж, только скажи, я помогу, чем смогу. С удовольствием! — Она продолжает разглагольствовать, ведя машину, пока огонь не угасает, и к тому моменту, когда она въезжает на подъездную дорожку к своему дому, она чувствует смущение и усталость.

Выходя из машины, Линда отмечает время на часах на приборной панели. Алисса уже несколько часов как должна быть дома. Линда многие годы посвятила полиции Бедфордшира, годы, которые уже не вернуть, и после того, как наконец уволилась, поклялась проводить свои вечера по-другому. Но было поздно. Ричард уже ушел, их единственная дочь начала превращаться в молодую женщину. Семейная глава в жизни Линды подошла к концу. Она все пропустила. Она все потеряла.

Линда заходит в дом, и здесь еще темнее, чем на улице. Как все подростки, Алисса редко выходит из своей комнаты. Держа под мышкой замороженную лазанью, Линда начинает включать свет, наполняя дом фальшивой жизнью. Она швыряет на стол готовую еду, ставит открытую бутылку вина и наливает себе бокал.

— Алисса! Спускайся! Ты не поверишь, что только что произошло!

Ответа нет. Линда смотрит на пустую раковину. Ни одной грязной тарелки. Это начинает ее беспокоить. Алисса всегда была пухленьким, ну хорошо, вроде как полным ребенком, пока сильно не похудела два года назад, и с тех пор, как подсказывает материнское сердце Линде, дочь в шаге от расстройства пищевого поведения.

— Алисса, ты сегодня ела?

Она поворачивает голову, прислушиваясь к звукам в коридоре, но слышит только жужжание включенных энергосберегающих ламп.

Это будут наушники.

Линда твердит себе, что Алисса в наушниках, почему бы и нет? С чего должно быть по-другому? И все же в доме что-то есть. Пустота. Что-то почти…

Пугающее.

Линда поднимается по лестнице, стараясь не торопиться. Спешка слишком похожа на панику, а паника бывает только тогда, когда что-то не так. Ужасно неправильно. Здесь нет ничего неправильного.

Но лестница скрипит слишком громко. Дерево почти стонет.

Только когда Линда добирается до лестничной площадки, ее испуг превращается в нечто осязаемое. Из-под двери Алиссы не пробивается полоска света.

— Алисса? — Она подходит к комнате дочери и со все возрастающим беспокойством молится, чтобы застать внутри Алиссу, кувыркающуюся с мальчиком под одеялом. Когда-нибудь это обязательно случится даже с такой девочкой, как Алисса. Дети растут.

Линда распахивает дверь немного сильнее, чем хотела, и тут ее охватывает паника.

Алиссы нет.

Сообщение

Дрожа на холоде Миннесоты, Мэгги Доусон так и торчит в переулке за кофейней Nina’s.

Задница у нее уже замерзла, особенно после того, как Мэгги посидела на земле, чтобы вытащить осколки стекол из ступней, и хотя, по идее, ей должно было стать лучше, она настолько не обращает внимания на свое физическое состояние, что облегчения не чувствует.

Сейчас Мэгги, натянув высокие кеды, снова стоит и с такой силой тычет в экран телефона, что тот едва не трещит, но ее полные отчаяния сообщения — уже больше тридцати, и все с неистовой мольбой или безумной яростью — абсолютно бесполезны:

Не доставлено.

Не доставлено.

Не доставлено.

Сообщения уходят в никуда, потому что нет номера для ответа. Отправитель обозначен только одним словом: «Игра».

Она читает вслух со смесью отвращения и неверия. Внезапно из горла почти вырывается истерический смех. Так же было на похоронах бабушки. Мэгги хихикала, пока ее дядя произносил трогательную надгробную речь, но не потому что находила это смешным. Просто все это было настолько тяжело, что она не справлялась.

Ей хочется курить. Она не брала в руки простые сигареты немногим больше года, но прямо сейчас готова убить за одну. Или бухло. От прогрессирующей болезни Паркинсона у нее дрожат руки, а ноги могут отказать в любой момент.

Глубоко вздохнув, она заставляет себя вернуться к фотографии, которую прислали вместе с сообщением. Она смотрит на нее, чувствуя, как то, что осталось от ее сердца, разрывается на мелкие кусочки. Мэгги пытается убедить себя, что это может быть любой маленький мальчик. Он почти полностью закрыт спальным мешком, в котором лежит, свернувшись калачиком на гладком бетонном полу где-то в подвале или гараже. Все, что Мэгги может хоть как-то разглядеть, — это копна светлых волос и закрытые глаза. Похоже, он спит. Она задается вопросом, как, черт возьми, он мог проспать все это, а затем ее вновь захлестывает волна ужаса, скручивая все внутри от боли, и она молит Бога, чтобы он действительно просто спал.

Она проводит большим пальцем по экрану, отчаянно желая почувствовать его тепло, но под пальцем только твердое холодное стекло.

— Прости меня, малыш. Мне так жаль. Это я во всем виновата. Я вытащу тебя. Обещаю. Все будет хорошо…

Ей самой хочется в это верить, ужасно хочется, но она знает, что слезами делу не поможешь. Надо выбираться из подворотни. Она должна бежать.

Конечно, речь зайдет о деньгах. Детей, которые в самом деле пропадают, тех бедных детей, что выбирают короткий путь домой и просто бесследно исчезают, — никогда не выменивают, присылая смс. Их семьи не могут позволить себе роскошь загадок и подсказок. Этот диалог к чему-то ведет, и Мэгги все больше убеждается, что разгадка придет через банкомат.

Что влечет за собой еще одну проблему: Мэгги на мели. Досудебное соглашение крайне неприятного дела, о котором она предпочитает не вспоминать и за счет которого она долгое время существовала, давно истекло. Последняя зарплата от подработки в баре потрачена еще до праздников, и у нее осталась единственная кредитка на ее имя. Черт, у нее даже нет никого, у кого она могла бы занять. Больше нет. Ее семья редко вспоминает о ней. Единственные люди, у которых есть хоть какие-то деньги, просто лежащие в банке, это…

Она сглатывает. Конечно, Тейлоры. Шон и Кэролайн. Приемные родители Джексона.

Трудно поверить, что прошло всего каких-то двадцать минут с того момента, как она впервые открыла дверь в пустую холодную спальню Джексона, комнату, которая до недавнего времени была не более чем кладовкой в ее тесной, захламленной квартире. Двадцать ужасных, разрушительных минут. И сколько еще она сможет откладывать звонок Тейлорам? Эта мысль вызывает у нее дрожь ужаса. Ее разрывает между отвращением к себе за то, что держит их в неведении, и чувством самосохранения. Тейлоры — его семья, и это лишь вопрос времени, когда они обо всем узнают. Даже если копы не свяжутся с ними, Джексон, конечно, ни за что не станет держать язык за зубами, когда все закончится, как бы Мэгги его ни умоляла.

Но у Тейлоров есть деньги — достаточно, чтобы купить мальчика, что они уже сделали, — с отвращением замечает она, и теперь, когда она подумала об этом, все детали пазла встали на свои места. Это не может быть совпадением.

А может быть, главная цель всего этого — состоятельные ли приемные родители Джексона? Уверена, так и есть. Тейлоры живут в закрытом поселке с сигнализацией, камерами и частной охраной, но их сын с недавнего времени стал оставаться в съемной квартире своей биологической матери в соседнем городе, куда легче легкого проникнуть. Идеальное место для похищения.

— Сукин сын! — Забывшись, Мэгги топает, ломая пяткой лед, и чувствует укол боли в ступне.

Когда телефон вибрирует, оповещая о поступлении очередного сообщения, она так удивляется, что едва не роняет его.

Не замечая, как ее прошибает холодный пот, Мэгги открывает сообщение и читает:

Мэгги несколько раз перечитывает сообщение от начала до конца, и ей приходится максимально собраться, чтобы не сорваться, как бывало раньше. Она должна сосредоточиться.

Игрок 1. Возможно ли, что это происходит еще с кем-то? Быть такого не может. Наверняка здесь какой-то подвох… Но тогда каким образом мог кто-то узнать о том, что она позвонила в полицию и сбежала? Она бросает опасливый взгляд на вход в узкий переулок, страшась того, что там увидит, но переулок был пуст. Мэгги начинает представлять микрофоны в своей квартире, скрытые камеры, показывающие ее самые интимные моменты какому-то психованному вуайеристу, и, пожалуй, больше всего мороз по коже вызывает именно мысль о том, что ее снимают и за ней наблюдают.

Она переводит взгляд на объектив фронтальной камеры телефона, и ей приходит в голову, что в наши дни шпионам не нужно прятаться в темной подворотне. Она быстро передвигает большой палец вверх, чтобы прикрыть камеру, и вдруг ей становится страшно издать малейший звук рядом с микрофоном.

Не успевает она хоть немного прийти в себя, как приходит третье сообщение. В нем только короткая ссылка, которую Мэгги тут же вставляет в поисковую строку Google. Однако ее палец зависает над кнопкой поиска. Она остро чувствует, что надо проявить осторожность с действиями на этом телефоне, и закрывает поисковую строку.

Сейчас ей нужен другой телефон. Предоплаченный мобильник. Одноразовый. Кажется, так их называли в сериалах «Прослушка» и «Во все тяжкие»? Шоу, которые она смотрела на своем уютном диванчике. Шоу о преступниках. Людей, скрывающихся от правосудия. Плохих парнях.

Итак, что это ей дает?

Она уверена, что на большинстве заправок до сих пор должны продавать одноразовые телефоны. Наверное, в Best Buy тоже есть, но ближайший находится в пригороде в северной части города. Где-то в миле на запад по Селби есть заправка. Сколько это? Полчаса пешком, не меньше. Ей придется идти быстро, а спешка на льду опасна.

От холода у нее начало сводить ноги. Кожа под халатиком покрылась пятнами, в других местах стала мертвенно-бледной. Она чувствует себя зомби — не таким, какой бродит, поедая плоть, а старухой, воскрешенной с помощью обрядов вуду, чтобы быть безмозглой марионеткой в чужих руках. Мэгги смотрит на время. В сообщении было сказано полчаса. У нее осталось двадцать семь минут.

— Шевелитесь, — яростно приказывает она собственным ногам. — Шевелитесь, черт вас дери! Живо!

И, к счастью, ее ноги тоже слишком напуганы и не думают противиться.

Проснувшись в понедельник утром, и до выхода из дома Бретт больше двадцати раз проверяет телефон, но обнаруживает уведомление о новом сообщении, только пока едет в вагоне метро на запад и бросает очередной навязчивый взгляд на экран. Как всегда.

Он задерживает дыхание. Желудок начинает бунтовать до момента, пока вместе с противоречивыми чувствами разочарования и облегчения на него не обрушивается осознание, что это не долгожданное сообщение от Крейга. Это какая-то ерунда. Просто спам.

Бретт тяжело сглатывает и оглядывается по сторонам, задумавшись о том, что если бы в вагоне было поменьше народу, он мог бы снова заплакать. Он поправляет очки — на неделе редко надевает линзы — и говорит себе, что ему должно быть стыдно так жалеть себя, что на этой планете есть хорошие люди, которым гораздо хуже, чем ему, но его горе — настоящее. В его животе черная дыра, сжирающая заживо, и этот голод неутолим. К тому же, похмелье еще не прошло. Вот они прелести среднего возраста: седеющие волосы и муки похмелья. Средний возраст! Сегодня Крейгу исполняется сорок. Бретт не пропустил ни одного дня рождения своего друга, даже во время учебы в колледже, и пытка молчанием сейчас невыносима. Он выкручивает на максимум громкость своих AirPods, позволяя Принсу проораться так, как сам не может.

День Мартина Лютера Кинга, или день МЛК — это американский федеральный праздник, который ежегодно отмечается в третий понедельник января, но по размеру толпы, перемещающейся из Бруклина в Манхэттен, вы бы никогда не догадались, что сегодня какой-то праздник. Бретт как-то прочитал, что в среднем в будний день нью-йоркское метро перевозит почти шесть миллионов, причем в каждый вагон втискивается до двухсот человек. В такие поездки, как сегодня, он готов поверить в это.

Чтобы не смотреть в лица тех, кто нарушает его личное пространство, он снова переключает внимание на телефон. Под Ист-Ривер сигнала сети нет, поэтому Бретт открывает сообщение, которое пришло, по-видимому, за секунду до спуска под землю. С наушниками в ушах он не осознает, что читает сообщение вслух, бормоча себе под нос:

— «Дорогой игрок, человеку, которого ты любишь больше всего на свете, грозит опасность. Чтобы спасти его, ты должен сыграть в игру. Правила игры следующие…» Хм…

Вместе с текстом прикреплена картинка, но без интернета она не открывается.

Да и ладно. Как правило, у таких мобильных игр дешевые, незапоминающиеся обложки, и Бретту это чертовски хорошо известно. В конце концов, это в сфере его компетенции.

Когда он пять лет назад впервые пришел в Kickstart Games, это была компания, получившая известность благодаря довольно спорным релизам: жестокие экшн-приключения, такие как Hit’n’Run и Criminal Frenzy, а также серия зверских ужасов на выживание. Однако сейчас Kickstart ценят за новаторский игровой движок, отмеченные наградами сюжетные линии и одну из наиболее передовых графических разработок, когда-либо виденных в индустрии. В обязанности Бретта как видеомонтажера входит съемка игрового материала и превращение его в рекламные ролики, что означает, что он проводит большую часть своей жизни, всматриваясь в цифровые выдуманные миры.

Поэтому ему приходит в голову, что, возможно, все-таки это сообщение — не случайный спам. Это был бы не первый случай, когда мнящие себя дизайнерами пытаются пролезть в компанию, используя необычную тактику. Бретт до сих пор помнит презентацию Cracked, игры про ограбление, которая так и не вышла в свет, потому что ее создатели отправили Kickstart планы запуска в настоящем чугунном сейфе, который никто так и не смог открыть. Затем была игра De-fuser, отправленная по почте в тикающей посылке, которая перекрыла Бродвей на три квартала во всех направлениях. От воспоминаний об этом Бретт почти готов рассмеяться. Почти. После субботнего вечера ему не до смеха.

Он еще разок внимательно читает сообщение. Если это действительно чья-то концепция, то даже по меркам игр для мобильных телефонов брендинг у нее конкретно отвратителен. Без логотипа, нет даже названия. Только тег отправителя: Игра.

Бретт задумывается. В 80—90-х годах, когда он рос в Бруклине, многие дети были в игре. Хастлеры,[4] хопперы, косящие под гангстеров. Игроки играли в игру, и многие из знакомых Бретта в итоге получили или пулю, или длительный тюремный срок задолго до того, как джентрификация[5] перешагнула реку. Были те, кто пытался попасть в рэп-игру, и те, кто просто играл. Бретт хмурится, вспоминая что-то более конкретное. Игра. Не в это ли играли они еще в колледже, подсмотрев в интернете, в его юные, «модемные» дни? Он кивает сам себе. Так и было. Цель игры была — забыть о существовании игры. Студент врывался в класс и кричал: «Я проиграл!» — и все смеялись или стонали, а затем сознавались в том же самом. Теория иронических процессов, так это называется, или «принцип белого медведя». Попробуйте не думать о белом медведе, и первое, о чем вы подумаете, это…

Он вздыхает. Вот так, помимо своей воли он добавил еще одно разочарование в самом начале этой, без сомнения, самой разочаровывающей недели. До этого момента он выигрывал в этой Игре больше двух десятков лет, даже не подозревая об этом.

Бретт блокирует телефон и сует его обратно в карман.

Поезд с грохотом разрезает темноту под рекой, и Бретт произносит слова, никогда еще не казавшиеся настолько подходящими:

— Я проиграл.

Запах собачьей мочи на траве она чувствует еще до того, как открывает глаза.

Спереди Сара вся промокла из-за того, что лежала на влажном газоне. В январе земля после осадков сохнет несколько дней.

Это падение оказалось неудачным. Ее подташнивает, и она дрожит. Она понятия не имеет, сколько пролежала так, лицом в грязи, но когда переворачивается и смотрит на облака, затянутое свинцовыми тучами, небо кажется еще мрачнее, чем когда Сара только вышла на улицу. В доме раздается плач Арчи.

Сара медленно садится, не отрывая глаз от цветочной клумбы рядом. Она знает, что он все еще там, наполовину скрытый сорняками, но не может заставить себя посмотреть на него. Пока нет. Вместо этого, не глядя, протягивает руку и зарывается пальцами в его густую шерсть. На ум приходит единственное слово — безжизненный.

Она начинает тихо всхлипывать, тряся собаку, будто хочет разбудить его.

— Дюк. Нет, Дюк, нет, нет, мой милый мальчик…

В эту самую секунду, когда кажется, что сердце разрывается на куски, она пытается разобраться, что, черт возьми, произошло. Это нелегко сделать, если не можешь повернуться к нему в поисках подсказок. Все, что она помнит — как сделала первый шаг на лужайку в одних носках и увидела кровь. Невозможное количество крови, словно роса забрызгала зелень вокруг. Как немецкая овчарка, закрытая в маленьком, но заросшем саду, защищенном от детей двухметровым забором, могла истечь кровью до смерти, было выше ее понимания.

Он мог что-то съесть? Выкопал в конце концов что-то из земли, что в клочья разорвало его внутренности, как нож разрезает ткань? От представившейся картины тошнота подступает к горлу, и Сара шарит по карманам в поисках телефона.

Ветеринарной «неотложке» звонить, конечно, уже поздно. Значит, придется звонить Нилу, но даже мысль о звонке мужу приводит ее в ужас. Еще ужаснее осознавать то, что это правда: последнее, что ей сейчас нужно, — это шквал обвинений вдобавок к душевным терзаниям и чувству вины.

До того, как Сара успевает что-нибудь сделать, она обнаруживает, что ее ждет непрочитанное сообщение. Сара всхлипывает, вытирая слезы и пытаясь разобрать слова на экране.

Прочитав половину, она трясет головой, чтобы прогнать туман, и начинает сначала, но ничего не понимает. Только когда она дочитывает последние слова «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ИГРУ. ТВОЯ ИГРА ТОЛЬКО ЧТО НАЧАЛАСЬ», до нее наконец доходит, как надрывно плачет в доме Арчи.

Он правда плачет. Достаточно громко, чтобы разбудить мертвого — как любил говорить дедушка Сары.

Так почему же Ханна до сих пор не отправилась на поиски своей мамы?

По всему телу Сары пробегает такой холод, какого она не испытывала никогда в жизни. Руки становятся липкими настолько, что пластырь с Золушкой соскальзывает с пальца. Она оглядывается на дверь в дом. Почему-то он кажется более пустым, чем когда-либо прежде. Если не считать пола в коридоре. С такого расстояния кажется, что земля попала на него с перекопанной клумбы, но Сара отскребла каждый сантиметр плитки после вчерашнего инцидента с Дюком. Если бы она не понимала, что это невозможно, она бы почти поверила, что кто-то побывал в помещении, пока она валялась в отключке на лужайке. Кто-то бесшумный и смертоносный.

— Ханна? — выдавливает она слабо. — Ханна, пока не выходи сюда, ладно, милая?

Хорошая мысль. Последнее, что нужно сейчас Ханне — выйти и заметить своего любимого пса лежащим мертвым среди зарослей сорняков.

Так почему же в глубине души Саре больше всего на свете хочется увидеть свою дочь на пороге?

Сара вновь смотрит на странное сообщение в телефоне, беспомощно наблюдая, как загружается прикрепленное изображение.

То, что она чувствует потом, очень похоже на отключку из-за ее приступов гемофобии.

Такая же кратковременная невесомость, сюрреалистический отрыв от реальности. Это, откровенно говоря, абсурд.

На фотографии Ханна, одетая в ту же одежду, которую надевала на нее Сара этим утром, только она не в гостиной. Она сидит на замызганных одеялах на заднем сиденье незнакомой машины, что невозможно. Не может она находиться в двух местах одновременно. У нее на коленях лежит закрытая диснеевская книжка-раскраска с нераспечатанными восковыми мелками, прикрепленными к обложке, но девочка, похожая на Ханну, настороженно смотрит в камеру или на того, кто за ней находится. Без подходящего автокресла ремень опасно высоко обмотан у нее вокруг шеи. Сара замечает, что у девочки на фото нет обуви, и ненадолго задумывается, как ей удалось добраться до машины, не испачкав белые носочки. Странное, бессмысленное рассуждение.

Затем блаженство шока проходит, оставляя ее один на один с жестокой реальностью, и Сара Маллиган начинает кричать.

— Эй! Cinq euros![6]

Ной, уже шагнувший одной ногой из такси, оборачивается и смотрит на водителя, который хмурится и протягивает к нему раскрытую ладонь. Ной понимает, что должен что-то сделать, но еще секунду стоит в оцепенении, силясь вспомнить, что именно.

— Tu comprends Français?[7]— кричит водитель. — Пять! Пять евро!

— Ох! — Ной отнимает телефон от уха и достает из кармана пальто пачку скомканных бумажек. Рука у него дрожит так сильно, что яркие банкноты рассыпаются на заднем сиденье, а среди мятых евро в свете тусклой лампы в салоне машины мелькают маленькие прозрачные полиэтиленовые пакетики с грязно-бежевым порошком. Ной краснеет, собирает свои порционные пакетики и с мольбой в глазах сует десятку шокированному водителю.

Чаевые никак не улучшают настроение мужчины. Как только Ной выходит из машины, водитель опускает стекло и с отвращением выплевывает:

— Putain de dealer![8] — И срывается с места.

На противоположной стороне дороги неоновая вывеска Harry’s New York Bar яростно полыхает на фоне ночи. К счастью, ругательств водителя не слышат ни курильщики на входе, ни швейцар.

Даже сейчас, в тяжелый январский понедельник, бар Harry’s заполнен до самых своих знаменитых салунных дверей. София обожает это местечко. Оно самое близкое к Большому яблоку[9] из того, что она может позволить себе на данный момент. А может, вообще когда-нибудь.

Обычно Ной старается не подходить к этому зданию — не потому, что испытывает какую-то особенную неприязнь к туристам, а потому, что вообще опасается людской толпы, но сегодняшний день далек от обычного.

Пятнадцать минут прошло с тех пор, как он прочитал сообщение, присланное на английском.

Пятнадцать минут, которые больше похожи на пятьдесят часов.

Помимо пистолета, который все еще скрыт в недрах его пальто, у Ноя с собой два телефона для работы.

Продавать товар босса его научили именно так с самого начала, с подросткового возраста, и эту работу он столько раз бросал, а затем снова возвращался к ней, что уже сбился со счета. Последний раз это произошло после того, как София вошла в его жизнь, и он решил жить честно. Она не знала о наркотиках. Он решил, что она заслуживает лучшего. Возможно, он и на этот раз остался бы честным — продолжил бы собирать значки в Hard Rock Café, и, возможно, заслужил бы в ближайший год или два должность управляющего, если бы не заказал буквально только что непомерно дорогую свадьбу голливудского актера, или рок-звезды, или наркодилера. Сейчас у него снова два телефона, и он все это ненавидит.

Первый — его айфон — был выключен последние несколько ночей, в основном потому, что у него паранойя по поводу GPS-слежки, когда он торчит на улице, но еще из-за того, что написать ему может только София, а она верит, что телефон выключен и лежит в шкафчике в подсобке ресторана до самого утра.

Второй телефон — одноразовый — принимает заказы от клиентов в этом районе.

Из-за этой схемы Ной не видел ни сообщения, ни фотографии на своем айфоне, пока не включил его почти в одиннадцать часов. Пятнадцать минут назад. Каким-то образом, пока он бродил по пестро освещенной Пигаль в районе красных фонарей в поисках разбуянившихся холостяков и подвыпивших бэкпекеров, чтобы продать им товар, у него забрали невесту. Этот факт с трудом укладывается у него в голове. Он уже раз пятьдесят пытался дозвониться до нее, и единственное, что слышал в ответ — душераздирающий звук ее голоса на автоответчике:

— Бонжур, вы позвонили Софии. К сожалению, сейчас ответить не могу, но если вы…

— Бонжур, вы позвонили Софии…

— Бонжур, вы позвонили…

— Бонж…

Ему удается держать себя в руках, проходя мимо пары лысых вышибал на входе, и, оглядев посетителей наверху, Ной спускается вниз по лестнице в подвал, убеждая себя, что она здесь. Конечно, она здесь. Она будет сидеть со своим агентом Габриэлем, и щеки у нее будут розовыми от выпитого. Принимая во внимание то, что сейчас происходит в его душе, Ной действительно испытал бы облегчение, даже застукав ее целующейся с этим мерзким ублюдком. Во всяком случае, секундное облегчение.

Он старается не думать о фотографии, которую прислали с сообщением, но образ отпечатался в его сознании: высокая, изящная фигурка, которая так хорошо ему знакома, съежившаяся в слишком похожем на ее пальто, меховая отделка которого теперь оторвана и свисает с капюшона. Что-то темное натянуто на ее голову — мешок или наволочка, как у осужденного на виселицу. София сидит на голом матрасе в полутемном помещении. Ной стискивает зубы почти до хруста. Он — сторонний наблюдатель в кошмаре.

В баре внизу царит интимная атмосфера времен сухого закона: низкий потолок, тусклый свет, бордовый плюш, и здоровенный чернокожий парень играет в углу на пианино. Это местечко всегда напоминало Ною декорации из фильма Дэвида Линча, и сегодня вечером из-за того тихого ужаса, который творится, оно действительно становится таким.

На какую-то жалкую короткую долю секунды мир исправляется. Ной видит Габриэля и молодую женщину, сидящих вместе, и едва не тонет в океане облегчения. Затем глаза привыкают к полумраку, и он не узнает изгиб ее спины. Волосы перекинуты не на ту сторону, и у него внутри все переворачивается.

Женщина, прильнувшая к Габриэлю — не София, но это не останавливает Ноя от того, чтобы подбежать к ним и хлопнуть ладонью по столу. Бокалы подлетают в воздух. Бокал Габриэля падает, заливая дешевым шампанским визитку агента, лежащую на столе между ними, и люди за ближайшими столиками оборачиваются и пялятся на них.

— Где она? — спрашивает Ной на родном французском.

Габриэль даже не вздрагивает. У него светло-оранжевый загар, толстые потные ладони и лысеющая голова. Ему за пятьдесят. За прошедший год Габриэль встречался с Ноем четыре раза, но сейчас долго и мучительно не проявляет даже намека на узнавание. Он берет черную салфетку из держателя в центре стола и кладет ее на растекающееся шампанское.

— София, — произносит он, то ли отвечая, то ли спрашивая.

— Да, София!

Габриэль пожимает плечами.

— Последнее, что я слышал, — она была на пути сюда, но это было четыре или пять часов назад.

— Пять. Часов. — Несмотря на всю свою ярость, Ной опускает голову и понимает, что тянется на автомате вытереть со стола салфеткой пролитый напиток. Профессиональная привычка со времен работы. Он отдергивает руку. — Она так и не появилась, а ты даже и не думал беспокоиться?

— Мне некогда бегать за клиентами, — холодно отвечает Габриэль, но выгнутая бровь его выдает. На лице читается любопытство и волнение. Женщина за столом пожирает эту странную драму широко распахнутыми голодными глазами.

— Что последнее она сказала тебе? — спрашивает Ной. — Что именно это было? Слово в слово? Сообщение или телефонный звонок?

— Телефонный звонок. Она сказала, что в метро.

— Она сказала, что заходит или уже вышла?

Габриэль сглатывает.

— Я не знаю. Возможно, это было в шесть тридцать.

— Никаких возможно! — Ной слышит, как нарастает громкость его собственного голоса. Теперь он чувствует спиной, как к нему приковано внимание всего зала — барменов в белых кителях и всех любителей коктейлей. Голова у Ноя раскалывается. Скоро здесь появятся вышибалы. Пианино все еще играет, но мелодия как будто замедляется.

— Достань свой телефон и покажи мне! Я хочу увидеть звонок!

Габриэль лишь хлопает глазами.

— Что случилось?

— Что случилось? — лихорадочно вторит ему Ной, желая обрести большую уверенность, но его ярость слишком сильно напоминает мольбу, его злость слишком близка к слезам, и прежде чем он успевает остановиться, изо рта вырывается крик: — Где София?!

Пианист берет фальшивую ноту, и инструмент замолкает. На лестнице раздаются шаги.

Габриэль краснеет, смущенным взглядом обводит помещение и понижает голос:

— Ной, успокойся. Что бы ты ни думал…

Ной дергается вперед. От быстрого и неуклюжего движения стол между ними сдвигается в сторону, ударяя в живот гостью Габриэля. Ной хватает агента за грудки и поднимает с места.

— Ты просишь клиента, девушку двадцати пяти лет, встретиться с тобой вечером в городе, в баре. Она не появляется целых пять часов, и вместо того, чтобы вызвать полицию, ты приглашаешь какую-то шлюху вместо нее! Если с Софией что-то случилось, если с ней действительно что-то случилось, клянусь Богом, ты, кусок дерьма, я вернусь за тобой, и я… я…

Он смотрит в обмякшее, как у выброшенной на берег рыбы, лицо Габриэля и думает о Софии и пистолете, пистолете в своем кармане.

Он колеблется, и этой паузы достаточно, чтобы сзади раздался резкий мужской окрик:

— Эй! — И в следующий момент Ной чувствует себя беспомощным ребенком. Из-за того, что его без труда поднимают и тащат вверх по лестнице, его разрывает между яростью и стыдом. Несколько секунд спустя его выбрасывают, как прокаженного, на мерзлый тротуар, распугивая курильщиков.

— Да пошли вы! — кричит он в спину вышибалам, пытаясь подняться. По щекам его текут слезы.

Полчаса назад он думал о приглашениях и карточках для гостей, пока охотился за клиентами. Он рассуждал, кого из сомнительных друзей своего детства мог бы пригласить на свою свадьбу, поскольку большинство приглашений достанутся гостям Софии. Сейчас же он близок к нервному срыву.

Ему надо убираться отсюда. Надо каким-то образом связаться с ней.

Он достает одноразовый телефон и нажимает кнопку быстрого набора. На звонок отвечают мгновенно.

— Да?

— Нам нужно встретиться, — выдыхает Ной.

На том конце раздается кашель, больше похожий на фырканье. Голос хриплый, медленный и осторожный.

— Когда?

— Сейчас. — Ной уже уходит прочь от огней Harry’s Bar, спеша обратно в неблагополучный криминальный теневой мир города, место, которое он знает с детства, мир, который он называет своим. — Я уже в пути. Мне нужна твоя помощь… — Он судорожно сглатывает. — У меня серьезные проблемы.

Линда уставилась на сообщение.

Она анализирует слова, язык, проверяет, нет ли чего-то такого, что может выдать автора. Его изложение довольно элементарное. В каком-то смысле невыразительное. Буквы все заглавные, но без восклицательных знаков. Властный, но не кричит. Она подносит бутылку к губам — чистый джин, найденный в недрах кухонного шкафа — и слышит стук передних зубов о горлышко. Слышит, но ничего не чувствует. Бутылка давно опустела. Линда оцепенела, отстранилась, как будто наблюдая за этой жуткой картиной со стороны.

Она сидит со скрещенными ногами на кровати в комнате Алиссы, накинув на плечи одеяло своей девочки. От него слабо пахнет ее дочерью… Кажется, запах выветривается. Между ног лежит единственная мягкая игрушка, сохранившаяся с раннего детства Алиссы, — потрепанный зверек, валявшийся на шкафу. Это вязаный дракончик по имени Дракоша. Много лет этот бездушный кусок шерсти, набитый ватой, был лучшим другом Алиссы на всем белом свете. Теперь он запылился, а черные шарики глаз поцарапаны, но его можно подержать в руках. Что-то настоящее. Снаружи зимнее солнце с ленивой неохотой собирается всходить. Кажется, что с момента разыгравшейся драмы в «Экспресс еда и вино» прошла целая жизнь. Без дочери время не имеет значения. Все изменилось.

Установленный порядок Линде известен. Она должна набрать 999 и положить конец этому безумию, еще до его начала. Если не на 999, тогда кому-нибудь из бывших коллег, начать хотя бы с этого. Но она не может заставить себя сделать это. Алиссы больше нет. Слишком поздно. Запущенный маховик уже не остановить, пока все не закончится так или иначе.

Она оглядывает освещенную только мягким белым светом экрана спальню, и среди разбросанных вещей Алиссы видит в очертаниях теней невозможные вещи. То, что заставляет волоски на коже встать дыбом. Годы работы в полиции превращаются в материализовавшихся монстров, мутировавших и уродливых, и все те лица, что она пыталась забыть, сейчас уставились на нее пустыми стеклянными глазами.

Аманда Бирн; Лаура Коллинз; Анна Кещинская; Кайрон Гарвуд.

Чемодан; русло реки; морозильная камера; печь.

Она чувствует вкус слез на верхней губе из-за каждого из них. Как дошло до этого? Каким образом все могло пойти настолько неправильно? Отрешенно она отмечает про себя жестокую иронию всего этого. Ричард, ее муж, ее бывший муж, говорил, что она никогда не могла отделить «работу от семьи». Он обвинял ее в том, что она приносила это домой, к их дочери, это извечное клише о домочадцах за тонкой синей линией,[10] и сейчас она здесь, в темноте, и эти противоположные миры действительно столкнулись.

Бедфордшир — одно из самых маленьких графств Англии, но уровень преступности в нем сопоставим с показателями большинства мегаполисов. На протяжении многих лет наркотики, банды, убийства и терроризм были ежедневной работой Линды. Сейчас она вспомнила погибших.

Бирн, Коллинз, Кещинская, Гарвуд.

Четыре дела — совершенно не связанные между собой и разделенные годами, дела, в которых все офицеры, волонтеры, листовки и человеко-часы, которые ей удалось подключить, привели к одинаково душераздирающей развязке.

Чемодан. Русло реки. Морозильная камера. Печь.

Мертвые в четырех текстурах, и никакие законы этой страны не спасли их. Так что даже если она позвонит, как мигалки могут помочь в этой ситуации? Никак. Криминалисты перевернут дом вверх дном, прочешут дома всех знакомых и родственников, конфискуют телефоны, чтобы просмотреть личные сообщения и истории поиска, соберут зубные щетки и нижнее белье для определения ДНК. Фургон телевизионщиков припаркуется у входа. Алиби поставят под сомнение, тщательно изучат, папарацци будут жаждать крови. Никто не захочет такого. Это ее крест, она должна нести его сама. Она часто задавалась вопросом, сколько похищений остается незарегистрированными каждый год. Их может быть сотни, даже тысячи, те, что завершаются без какого-либо вмешательства полиции. И кто может их винить?

Просто следуйте инструкциям и совершите сделку. Вот так это должно быть. Просто и ясно, и все закончится в считаные часы. Урок усвоен и никогда не забудется. Никто не должен пострадать. Она сделает для Алиссы все и начнет с этого сообщения.

Возвращаясь к нему, она начинает дрожать.

Ответить невозможно. Разумеется, это первое, что она проверила.

Односторонняя передача сообщений. Линда помнит стажировку: сотрудники ее отдела расположились за столами, уставившись перед собой. Большинство или раздражены, или зевают, потому что утром стояла удушливая жара, а в кабинете не было ни окон, ни кондиционера. Приглашенный спикер потеет, крайне медленно елозя по своей презентации в PowerPoint.

— Односторонняя передача сообщений, — монотонно бубнит он, — чаще называют массовой sms-рассылкой. Это система, широко используемая в мобильных маркетинговых кампаниях. Уверен, вы все с ними сталкивались. Компании доставки используют эту технологию для отправки автоматизированных систем слежения, хирурги — для напоминания о приеме, а банки — для одноразовых кодов аутентификации. Если вы, как и я, любите иногда полакомиться пиццей, то, возможно, получали специальные предложения, но не с номера мобильного телефона как такового, а в смс, отправленном от имени ресторана. — Клик, и слайд сменился. — Часто номер не отображается, потому что его действительно нет. Эти сообщения отправляются из интернета, и отправитель может выбрать любой дескриптор, который ему нравится. Иногда они сопровождаются виртуальным номером мобильного телефона, который также генерируется в сети, или коротким кодом, на который нужно ответить. Например, «ответьте „ДА“, чтобы подтвердить заказ», или «отправьте „ГОЛОСОВАНИЕ“ на номер 5404…» К сожалению, односторонняя передача сообщений становится мощным подспорьем для киберпреступников, которые могут маскироваться, в частности, под ваш банк, вашего дантиста или даже школу вашего ребенка. Сейчас откройте ноутбуки, лежащие перед вами, и я покажу вам, как это работает, как устроена эта система и что мы можем сделать, чтобы распознать риски…

Линда трет глаза, глядя в экран.

У данного сообщения нет виртуального номера, на который можно было бы ответить. Это будет не так просто. Это полностью односторонний разговор. Всем командует Игра.

Линда знает, что команда уже давно могла бы отследить это сообщение, если бы о нем доложили, но куда в итоге это приведет? В лабиринт даркнета? Через пятьдесят тысяч порталов, через Китай и Россию, через столько невероятно сложных международных протоколов, а все это время в песочных часах песок убывает. Дверь закрывается.

Чемодан; русло реки; морозильная камера; печь. Исчез; потерялся; умер; навсегда.

К горлу поднимается тошнота из желудка, в котором полно неразбавленного джина — того, что они называли «выворотное зелье».

Выворотное зелье. Как смешно. Только она не улыбается.

Все, что у нее сейчас есть — это фотография Алиссы. Она снова и снова смотрит на нее, лодыжки и запястья не связаны, и вновь накатившая боль прогоняет оцепенение, вырывая из горла Линды громкий стон. Это ее девочка! Ее красивая, талантливая, невероятная девочка, но на фотографии нет ни юмора, ни искры, ничего из того, что есть у Алиссы. Это кадр ужаса, запечатленный в широко распахнутых изумленных глазах. Паника застыла на лице ее дочери, как мошки в кубиках льда.

Линда плотнее натягивает одеяло, закручивает его вокруг своей шеи, пока не начинает задыхаться, а затем зарывается лицом в потрепанное тельце дракончика, которого так любила ее девочка. Она никогда не чувствовала себя настолько испуганной, настолько одинокой, но поняла, что должна сделать. Она уверена, что любой, оказавшийся в ее ситуации, любой, кто столкнулся с такой невероятной потерей, поступил бы так же.

Есть только один способ покончить с этим.

Игра должна быть сыграна.

Игра должна быть выиграна.

Мэгги движется по Селби на запад, в сторону заправки, до которой остается еще не менее полумили.

Она бредет по слякоти сточной канавы, забрызгивая себя грязью, потому что асфальт слишком скользкий, передвигаться по нему можно только осторожно шаркая ногами. По мере пробуждения города улицы становятся все оживленнее, и прохожие провожают ее недоуменными взглядами. Ее голые ноги мокрые, красные, обмороженные почти до волдырей. Изрезанные стеклом ступни потеряли чувствительность.

Мэгги ощущает себя марионеткой, которую кто-то откуда-то дергает за ниточки.

Она ищет телефон, но думает только о пушке. Не то чтобы оружие могло помочь ей как-то прямо сейчас. Просто его приятная тяжесть придала бы ей уверенности. Холодная сталь и огневая мощь принесли бы успокоение. Контроль — вот чего ей сейчас отчаянно не хватает.

Она понимает, что самый простой и дешевый способ — это позаимствовать оружие у кого-нибудь. Это охотничий штат, где более трети взрослого населения владеют огнестрельным оружием. В сельской местности посещаемость школ во время сезона охоты по-прежнему падает, и тысячи миннесотцев упражняются в стендовой стрельбе, еще учась в старшей школе. Команда Мэгги участвовала в чемпионате штата по стрельбе по глиняным мишеням, где она поразила восемьдесят шесть мишеней из ста. Как же жаль, что она не продолжила заниматься стрельбой. Уже несколько лет она не общалась ни с кем из команды. Или, вернее, они не общались с ней. Ее мысли блуждают, отчаянно пытаясь обходить такие темы, как изнеможение, похмелье, поражение.

На свой четырнадцатый день рождения она выбрала самозарядный полуавтоматический Winchester Super X4 Compact с двадцатишестидюймовым стволом. Мэгги продала это ружье девять лет назад, когда началось то, что она называет «плохими временами», но она все еще должна быть внесена в систему, и сегодня утром ей, вероятнее всего, одобрят другое оружие.

Ведь так?

Есть три обстоятельства, что могут повлиять на быструю проверку, которую они проводят в магазине: они проверят наличие правонарушений или судимостей; они поищут сообщения о домашнем насилии, и она почти уверена, что они поинтересуются записями о психическом здоровье. С последним могут возникнуть проблемы. Есть еще вариант купить нелегально, заплатить наличными, чтобы удалили серийный номер, но бывает ли такое в реальной жизни — она не знает.

Левой ногой она почти проваливается в отверстие ливневой канализации, скрытое под снегом, и инстинктивно отскакивает на проезжую часть. За спиной раздается автомобильный сигнал. Она оборачивается, машинально махнув рукой, извиняясь, а затем еще раз оборачивается. Это такси.

Внутреннее чутье подсказывает ей что-то странное: впервые за все утро какое-то невероятное озарение, бесконечно мизерный проблеск надежды.

Она бросается к водителю, размахивая телефоном, и наклоняется, когда он, остановившись, опускает стекло.

— Вы принимаете Apple Pay? — хрипит она. — Кредитные карты?

Он кивает, опуская взгляд в вырез ее халата, она запахивает полы и забирается на заднее сиденье.

— Заправка сразу за… — начинает она и останавливается. — Нет, подождите. «Таргет» открыт в день МЛК, верно?

Водитель пожимает плечами, глядя в зеркало заднего вида:

— Думаю, да.

— Тогда к «Таргет» в Мидуэе, — твердо произносит она, почти приказывает ему давить на газ, и из ее горла вырывается еще один ужасный безумный смешок.

Водитель трогается с места. Она проверяет телефон. Больше ничего с того момента, как пришло последнее сообщение. Каким-то образом прошло уже семнадцать минут. Что произойдет еще через тринадцать? Ей не хочется это выяснять.

«Таргет» находится в трех минутах езды. Это громадный гипермаркет, в котором есть абсолютно все — от бакалеи и мебельного до аптеки и клиники. Мэгги была там пару раз с тех пор, как закрылись ближайшие «Сирс», «Уолмарт» и «Кеймарт». Она знает, что в нем есть отдел электроники. Еще там продают одежду, что очень кстати, потому что она не собирается возвращаться домой и переодеваться, пока не найдет Джексона. Водитель везет ее мимо заправки, которая была первоначальным пунктом назначения, и она всячески сопротивляется желанию остановиться. Эта авантюра должна окупиться. Должна.

На двадцатой минуте из назначенных ей тридцати она расплачивается с водителем, используя свой телефон, а затем присоединяется к редким ранним покупателям, толкающим перед собой красные тележки. Ее промокшая обувь громко скрипит вдоль проходов, но она делает вид, что в ее наряде нет ничего необычного. Сегодня праздник. Дайте ей передохнуть, черт возьми! Как только она проходит через рамки отдела электроники, ее окликает консультант:

— Доброе утро! — Он излучает свойственную миннесотцам любезность, затем ему удается рассмотреть ее получше, и его рябые щеки становятся пунцовыми. — Ч-чем я могу вам помочь?

— Предоплаченные телефоны, — говорит она. — Покажите, где они.

— Вот здесь все аппараты с предоплатой. Вы можете выбрать оператора или производителя в зависимости от ваших нужд. Вы ищете что-то конкретное?

Мэгги уже не слушает его. Она достает свой айфон, вынимает из защитного чехла, и кредитка, спрятанная внутри, выпадает ей в ладонь.

— О! — восклицает продавец, заметив ее телефон. — Если с вашим телефоном что-то не так, мы можем посмотреть…

— Вот этот… — грубо обрывает она, пихает в карман айфон и хватает с прилавка первый попавшийся за пятьдесят долларов. — У него есть интернет?

— Конечно, это андроид, у него шестнадцать гигабайт памяти и…

— Я его беру. — Она шлепает кредитку поверх коробки и сует все вместе ему в пустые руки, а затем почти бегом устремляется к кассе.

Там кассирша с кольцом в носу жует жвачку. Паренек из зала заходит за прилавок и подталкивает ее локтем:

— Ээ, Клэр, не могла бы ты оформить покупку для этой… ммм… леди?

Кассирша разглядывает Мэгги, пока сканирует коробку.

— Не хотите расширенную гарантию на телефон?

Мэгги отрицательно качает головой. Джексон в спальном мешке. Она пытается отогнать от себя эту картину, но та все время возвращается. Коллеги обмениваются смущенными взглядами. На мгновение ей кажется, что ее попросят предъявить удостоверение личности вместе с кредиткой, но ни один из них этого не делает.

Едва оплата по кредитке проходит, как Мэгги уже роется в коробке. Она находит под инструкцией аккумулятор, вставляет его в заднюю панель телефона. Экран загорается белым светом, батарея полностью заряжена. Круг загрузки вращается под логотипом Verizon. Кажется, что он крутится вечность. Ладони Мэгги становятся скользкими. Она чувствует, как к горлу подступает очередной приступ тошноты. Не сейчас, пожалуйста, Господи, потому что если она соберется блевать, она сделает это прямо здесь и не будет тратить ни минуты на поиски туалета. Она действительно рыгает. Продавцы увлеченно наблюдают за разворачивающимся спектаклем.

— Деньги! — вскрикивает Мэгги, топая ногой, которая онемела и стала тяжелой, как кирпич. — Как положить деньги на эту штуку?

Консультант указывает на стенд с пластиковыми картами.

— Покупаете одну из них, набираете 611 на телефоне и вводите код скретч-карты…

— Хорошо. — Мэгги стучит пальцем по своей кредитке и кладет ее обратно на прилавок вместе с телефоном. — Положите тридцать долларов, ладно? Быстро.

Кассирша закатывает глаза, но все равно выполняет просьбу.

Вновь достав айфон, Мэгги еще раз читает последнюю полученную инструкцию.

— Вы когда-нибудь слышали о браузере Тор? — спрашивает она. — Мне нужно его скачать.

— Конечно, — кивает первый консультант со все возрастающим интересом, а затем, понизив голос, спрашивает: — Не поймите меня превратно, не хочу лезть не в свое дело, мэм, но вы часом не заглядываете на всякие конспирологические сайты?

— Что? — моргает Мэгги.

— Ну… — Он выразительно смотрит на ее халат, и щеки его снова вспыхивают. — Просто Тор обычно используют… эээ… для защиты от слежки, от надзора правительства, и я просто не уверен, что… Хотя знаете? Неважно.

Мэгги чувствует, как накатывает очередная истерика. Этот парнишка, должно быть, еще школьник, принял ее за сумасшедшую в шапочке из фольги, из тех, что околачиваются под мостами и бормочут себе под нос. Она сдерживается, чтобы не расхохотаться или не заплакать, и улыбается. Она задается вопросом, насколько ужасно выглядит без макияжа. Сегодня утром она даже зубы не почистила.

— Вы можете помочь мне установить этот браузер?

Мэгги замечает, как девушка бросает предупреждающий взгляд на парня. Тот колеблется, оглядываясь по сторонам.

— Может, я лучше позову управляющую, и она сможет…

— Это срочно. — Мэгги пытается еще раз улыбнуться обезоруживающей улыбкой, и парень, смущенно забрав телефон у своей коллеги, принимается за дело. Кажется, что его руки двигаются до ужаса медленно.

— Тор пропускает трафик через тысячи ретрансляторов по всему миру, — объясняет он. — Что означает, что он может быть немного медленнее, чем ваш стандартный браузер, но такова цена полной анонимности, понимаете?

Мэгги кивает, но не вникает. Теперь, когда наступило затишье, на нее накатила усталость, затуманив мысли. Она возвращается к айфону.

Прошло двадцать восемь минут. Двадцать восемь минут. Она нетерпеливо барабанит пальцами, оставляя на прилавке влажные отпечатки.

Каждая секунда все сильнее скручивает ей внутренности, как какое-то средневековое пыточное устройство. Она следит за пальцами консультанта, мысленно отсчитывая мгновения, и в конце концов, не выдержав, срывается:

— Ну давай! Черт возьми, сколько там еще осталось?

Консультант бледнеет.

— В-вот, — произносит он, протягивая ей телефон. — Все готово.

Она хватает телефон, как ревнивый питбуль. Времени на извинения нет. На экране появляется приложение с яркой фиолетовой заставкой. Мэгги вводит ссылку из последнего сообщения, присланного на айфон. Сайт, на который она попадает, почти полностью пустой, черный, с единственным белым окошком для ввода текста. Она чувствует, как время, ускорившись, мчится к финишной линии без нее.

На какое-то мгновение ей приходит в голову написать что-то личное. Что-то злое и отчаянное. Но вместо этого она пишет именно то, что ей разрешили написать: свое имя. Затем, когда остаются считаные мгновения, Мэгги нажимает клавишу ввода и швыряет телефон на прилавок, как будто он может укусить ее за руку. Все сделано.

Ничего не происходит. Мэгги цепенеет. Она думает о сыне и делает глубокий вдох, как будто первый за эти полчаса.

Поднимает голову и видит, что оба сотрудника, конечно же, все еще смотрят на нее. Пару секунд она силится вспомнить, где она и как здесь очутилась. Такое странное чувство в еще более странное утро.

— Одежда, — хрипит она. — Где ее можно найти?

Ей показывают направление, в ответ она поднимает вверх большой палец. Но прежде чем отойти, она наклоняется вперед и на мгновение закрывает глаза. Она может упасть в обморок прямо здесь на прилавок.

К ней приходит короткий, но успокаивающий сон наяву: ярко-оранжевая глиняная мишень, летящая по хмурому осеннему небу, звук выстрела, хлопок, заглушаемый берушами, и запах пороха. Гильза, подпрыгивающая и дымящаяся на земле, возгласы вдалеке. Проблеск времени и жизни, давно потерянные.

Одноразовый телефон издает пронзительный звонок, вибрируя недалеко на прилавке, и все подскакивают на месте. Мэгги не хочет, но она должна посмотреть.

На экране — простой прямоугольник уведомления, мало чем отличающийся от обычного смс, сообщения в Ватсап или в соцсетях, за исключением того, что цвета перевернуты: белая надпись на черном фоне.

То, что Мэгги читает между строк, вызывает такую сильную дрожь по спине, что сотрудники магазина наверняка замечают это.

«ИГРОК 1 ВСТУПИЛ В ИГРУ».

Что бы это ни было — это только начало.

Американская штаб-квартира Kickstart Games базируется в Нижнем Манхэттене, в неприметном шестиэтажном здании на юге Бродвея. На фасаде нет вывески, а на первом этаже находится круглосуточный магазин.

Бретт работает в постпродакшене в одном из множества помещений с открытой планировкой, где рабочие места сотрудников рассчитаны на четверых и расположены крест накрест. Это означает, что если Бретт встанет и посмотрит прямо перед собой, взгляд его упрется прямиком в лицо очень тучному парню по имени Стив, в то время как справа и слева от него сидят Дилан и Амир. Бретт — видеомонтажер, Стив и Дилан вносят последние штрихи в моушн-графику, а Амир, художник по свету, добавляет блики и отражения цифровым металлоконструкциям и воде. Их четыре соединенных между собой рабочих стола разделены низкими тонкими перегородками на уровне глаз, чтобы создать ощущение личного пространства без необходимости возвращаться к печально известным унылым кабинкам прошлых лет. Во времена «пузыря доткомов»[11] Бретт вдоволь наработался в «кубических фермах».[12]

Сами внешние стены общего рабочего пространства могут похвастаться гигантской росписью с концептуальными артами из релизов компании: за кофейной станцией два члена банды El Loko из игры Criminal Frenzy позируют с бейсбольными битами в руках; возле уборной — межгалактический Shriek Bomber из культового ужастика на выживание Empty Space. Униформу здесь не требуют, а каждую пятницу начальство угощает сотрудников обедом для того, чтобы поддержать так называемый командный дух.

Однако несмотря на всю свою крутую хипстерскую атмосферу, в результате произошедшей восемнадцать месяцев назад крупной утечки информации Kickstart ввел жесткие ограничения на использование личных мобильных телефонов.

Поначалу Бретт считал это излишней демонстрацией силы, поскольку все рабочие места в здании все равно имели свой доступ в интернет, но затем он, как и все остальные, начал страдать от казавшихся бесконечными последствий этой утечки. Кто-то где-то записал и выложил в общий доступ финальный поворот сюжета из долгожданного приключенческого боевика Endless Fall; это был ролик на полторы минуты, который задержал выход игры почти на год и стоил миллионов при перезаписи.

Теперь при входе в здание телефоны запираются внутри маленьких персональных ящичков. Из-за этого Бретт не может больше навязчиво проверять, не написал ли Крейг, и это сводит с ума. Однако он видит, что в рабочем чате Крейг офлайн. Любой, кто заходит внутрь здания, должен автоматически становиться онлайн. Так где же он?

Крейг — младший системный администратор — должность, которую занимают люди вдвое моложе него. В его обязанности входит определенная техподдержка сотрудников, но в основном он проводит инвентаризацию, доставку IT оборудования и обслуживание складских помещений. Он ходит в тяжелых ботинках и носит с собой набор отверток. Он далек от видеоигр. Крейг не часто приходит сюда и, конечно, не захотел бы при свидетелях заканчивать то, что они начали в субботу вечером, но он всегда был импульсивен, вспыльчив и, чего греха таить, — в какой-то степени жесток. Возможно, это к лучшему, что он не появился сегодня.

Неужели Бретт боится своего лучшего друга? Да. Крейг может одним махом поставить крест на карьере, отношениях и социальном положении Бретта. Но Крейга здесь нет. Пока.

На столе у Бретта три плоских монитора, расположенных полукругом. На одном из них он играет в игру, бета-тест Endless Fall: Online. На втором экране открыта раскадровка. Сегодня ему нужен кадр, на котором героиня бежит по песчаной постапокалиптической пустыне, а интерактивная виртуальная камера выезжает из-за ее левого плеча и показывает пушку в правой руке. Такие кадры обычно обычно длятся около двух секунд, а на их отработку уходит почти целый день, если не больше.

Третий монитор на его столе заполнен кадрами игры. Здесь Бретт может вырезать и компоновать их, чтобы записать трейлер для соцсетей. В данном случае он выступает одновременно в роли режиссера, оператора, исполнителя главной роли и монтажера. Этим утром игра в основном стоит на паузе.

Со все возрастающим раздражением и невесть откуда взявшейся клаустрофобией Бретт проверяет свою личную почту. Есть одно письмо от Келли. Каждый рабочий день она присылает по меньшей мере одно. Тема письма — грустный смайлик. Она написала, что надеется, голова у него не сильно болит.

Что ж, голова у него болит не так сильно, как сердце, но сказать ей об этом он, конечно, не может. Он уже заносит пальцы над клавиатурой, когда из-за левого плеча раздается голос:

— Это сообщение по работе, Бретт?

Бретт молниеносно закрывает окошко и поворачивается на стуле, обнаруживая перед собой Кирка.

— П-прости…

Кирк смеется.

— Эй, чувак, я просто пошутил! Не парься. Расслабься.

Бретт откуда-то находит силы выдавить кислую улыбку и откидывается на спинку кресла, пытаясь сделать невозмутимый вид, хотя чувствует себя совершенно противоположно.

Кирку тридцать один, и он практически в одиночку ежедневно управляет всем зданием. Серьезно. Наверное, именно поэтому Крейг его терпеть не может, хотя Бретт подозревает, что это может быть по любой из других причин: Кирк слишком хорошо одевается и он нравится женщинам; он геймер, конечно же, самый ярый фанат; социально активный, здравомыслящий и, что самое главное, с ним всегда довольно приятно общаться. Он полная противоположность Крейга Уилсона.

— Слушай, Бретт… — Кирк пощелкал пальцами, как будто только что вспомнил что-то, когда случайно проходил мимо. — Есть минутка заскочить ко мне в офис?

— Да, конечно. — Бретт сглатывает. — Если это о трейлере, так я не был уверен насчет кенгуру-мутанта, но подумал…

— Это не из-за трейлера, — перебивает его Кирк, обнажая белые зубы в улыбке. — Чувак, трейлер классный. Трейлер отпад. Нет, давай ты потом напишешь своей старушке.

Бретт часто задавался вопросом, настанет ли такое время, когда все боссы будут разговаривать подобным же образом. Вполне возможно, в Нью-Йорке так и будет.

Он встает и идет вслед за Кирком, спиной ощущая на себе взгляды. Ладони у него слишком горячие.

Окна офиса Кирка выходят на утренний Бродвей. На стенах вместо росписи — картины в рамках. Здесь стоит книжный шкаф с личными вещами, в том числе с наградами, фотографиями и коллекцией виниловых фигурок, представляющих именно ту поп-культуру, что нравилась Кирку: Марвел, «Игра престолов», «Рик и Морти»… Всякое лузерское дерьмо, как назвал бы это Крейг, за исключением разве что, может, «Игры престолов», потому что там сплошные сиськи.

Кирк приглашает Бретта присесть и сам устраивается в своем кресле.

— Как прошла игра? — спрашивает он.

— Игра? — Что-то в этих словах не дает покоя Бретту, дергает за оголенный нерв подсознания, и он чувствует странную дрожь. — Какая игра?

— «Рейнджерс», чувак. Ты ведь ходил в Гарден в субботу вечером?

— Ах, да! — Конечно. — Да, игра была… — Он колеблется. — Ты интересуешься хоккеем?

— Только версией EA Sports. — Кирк улыбается, но улыбка тает, и взгляд его становится извиняющимся, щенячьим. — Слушай, я позвал тебя лишь из вежливости. Это насчет Уилсона.

— Крейга? — У Бретта пересыхает во рту. Боль под глазом, о которой он почти забыл, возвращается с новой остротой. Неужели на Бретта донесли за то, чего он даже вспомнить не может? Уволить ведь его не могут? Не в наше время. Или могут? — Что насчет Крейга?

— Он не появился. Опять. Это уже третий раз за год, Бретт, а сейчас только третья неделя января. — Кирк поднимает руки вверх, как жертва ограбления. — Знаешь, я тоже люблю хорошо провести время, как любой другой парень, но если взрослый мужчина не может сделать это в…

— Что он сказал? — с тревогой перебивает Бретт. — Когда звонил сказать, что заболел, какую причину назвал?

— Причину? — Kирк покачал головой. — В том то и дело, Бретт. Он не звонил. Ни единого слова.

— И на email не писал? Ты спрашивал в отделе кадров?

— Ничего. Говорю тебе, парень исчез как призрак.

— Призрак. — Бретт чувствует откуда-то сквозняк.

Кирк вдавливается в спинку своего эргономичного кресла, откидываясь назад с помощью пневмоподвески, и складывает ухоженные руки на груди.

— Слушай, я знаю, как это бывает, чувак. Ты из кожи вон лезешь, чтобы помочь приятелю, а он тебя подводит, тут все просто и ясно. С кем не бывает. На тебе это никак не отразится, если тебя это беспокоит. Ты же знаешь — ты мой парень, из моей команды «А»! Черт, если тебе будет легче, я могу попросить отдел кадров сказать этому недоумку, что ты боролся за то, чтобы он остался в команде.

Бретт пытается кивнуть. Он чувствует себя в кресле как в невесомости.

— Наверное, мне стоит проверить хотя бы свой сотовый, как считаешь?

Кирк смотрит на Бретта ровным взглядом. Именно этот выдержанный, пронизывающий взгляд помог ему достичь такого положения в бизнесе.

— Этому парню сколько? — спрашивает он. — Тридцать девять, сорок? Он не твоя зона ответственности. Если он правда заболел, то должен пройти соответствующую процедуру.

— Я знаю, просто… — Бретт замолкает, потому что ему больше нечего сказать и потому что чувствует, как в горле начинает свербить.

Кирк вздыхает, сдвигает кресло вперед и опускает ноги на пол.

— Ладно. Он твой приятель, я все понимаю. Давай проверь свой телефон, позвони ему, если хочешь, но на твоем месте я бы не стал ему говорить об этой встрече. Предоставь это отделу кадров. Ты отличный работник, Бретт. Тебе не нужно вмешиваться. Эти проблемы тебе ни к чему.

— Нет, — соглашается Бретт. — Никаких проблем. Я не люблю высовываться.

— Вот и правильно. — Кирк на мгновение замолкает, пристально глядя ему в глаза. — Слушай, приятель, давай начистоту. Я знаю, ты присматриваешься к команде сценаристов и дизайнеров, и рано или поздно там может освободиться местечко, но из-за конкуренции туда не так просто попасть. Ты много работал, чтобы оказаться здесь. Я в курсе, где ты начинал. Как ты знаешь, после той утечки мы проводили проверку анкетных данных, и все это для меня неважно.

— Проверку анкетных данных, — повторяет Бретт, машинально поправляя очки. — Ясно.

— Эх, мы все с чего-то начинали. Меня интересует только то, что сейчас ты выполняешь свои обязанности на отлично, это понятно?

— Конечно. — Бретт, немного замявшись, встает. — Спасибо, Кирк, я признателен за твои замечания, правда спасибо.

— Даже не упоминай об этом, — произносит Кирк.

Бретт выходит из офиса, спокойный и собранный. Он закрывает за собой дверь и проходит через весь зал так, как будто едет на траволаторе в аэропорту.

Затем почти бежит через все здание, не возвращаясь к своему столу.

Его сердце, такое болезненно тяжелое все утро, теперь слишком опасно колотится.

Парень из службы безопасности достает телефон из ящика на ресепшн.

От Крейга ничего нет, как и опасался Бретт.

Он снова открывает спам, полученный этим утром, и возвращается к изображению, которое не смог загрузить в метро. Открывая файл, замечает, что большой палец оставил на экране слишком влажный отпечаток от пота.

Картинка загружается.

Наконец впервые после вечера субботы Бретт видит своего старого друга Крейга Уилсона.

Сара выскакивает из дома, крепко прижимая Арчи к себе и бормоча одно и то же слово, пока в одних носках пересекает небольшой палисадник:

— Нет-нет-нет-нет-нет…

Придерживая одной рукой ребенка, другой она пытается дозвониться до Нила, нажимая одну за другой зеленую и красную кнопки. Он не отвечает, и она оставляет ему голосовое сообщение:

— Нил! Нил, перезвони мне, ради всего святого! Что-то… что-то случилось, и я не знаю, что делать! О господи, я не знаю, что делать! Ты мне нужен здесь! Пожалуйста, просто перезвони мне!

Она нажимает красную кнопку на тот случай, если он уже пытается ей перезвонить, и, пошатываясь, доходит до конца дороги; это недалеко: в их тупике всего восемнадцать домов, но Арчи завывает и извивается, и он слишком большой, чтобы идти с ним в быстром темпе. Если только ей удастся достаточно быстро двигаться, она сможет догнать свою дочь — так, по крайней мере, считает ее тело. Она устремляется вперед, движимая адреналином, волоски на ее шее встали дыбом. Она обезумевшая, испуганная мать-медведица.

В тупике пусто, за исключением нескольких соседских машин, которые она хорошо знает, но за перекрестком дорога длинная, и есть шанс, что она увидит там машину незнакомца.

В голове у нее крутится пронзительный, безумный припев какой-то детской песенки: незнакомец опасен, незнакомец опасен, незнакомец о… И это случилось — ночной кошмар любого родителя с незапамятных времен: ее маленькую девочку ПОХИТИЛИ.

Она доходит до перекрестка, на какое-то короткое мгновение горе сменяется отрицанием: она почти ожидает увидеть бредущую ей навстречу Ханну, заблудившуюся и растерянную, как это часто бывает с маленькими детьми. Но ни на тротуарах, ни на прямой дороге, убегающей вдаль в обе стороны, нет никакого движения ни в одну, ни в другую сторону. Ханна исчезла.

Сара в отчаянии крутится на месте, словно подбрасывая невидимую монетку: направо или налево?

На нее давит груз, невыносимая тяжесть выжимает кислород из легких. Направо или налево?

Никакой инстинкт не ведет ее — ни материнский радар, ни биологическое чутье, ни запах ее ребенка в воздухе. Налево или направо? Потерять или найти? Живая или мертвая?

Она не выбирает ни того, ни другого направления. Дальше она не идет, падает на колени посреди дороги и сжимает оставшегося у нее ребенка так, что почти делает ему больно. Она рыдает, и Арчи рыдает вместе с ней, продолжая пинать ее по левой груди, словно чувствуя через простые формы и цвета своего мира, что происходит что-то ужасно неправильное.

Сара подносит телефон к лицу. Муж не отвечает. Она набирает две девятки, чтобы вызвать полицию… И останавливается. По какой-то причине она не может набрать третью цифру. Ее рука заблокирована, захвачена и не позволяет ей продолжать. Почему? Сообщение. Она чувствует, что может описаться от страха.

Не передавай это сообщение. Не обращайся за помощью.

Безумная мысль — ведь она никогда еще не ощущала себя настолько беспомощной, даже после тех бесконечных часов родов, после последнего, самого мучительного толчка, когда из ее тела появился ребенок, ребенок перед Ханной, девочка, которая так и не заплакала, девочка, которая повисла на руке хирурга, как какая-то жуткая…

— Сара?

Голос. Она поворачивается на него со все еще орущим в одно ухо Арчи. Голос раздается рядом, но кажется, что он проделал огромный путь, чтобы добраться до нее.

— Вы Сара, так ведь?

В тупике стоит маленький старичок. Вязаный кардиган, сухая, как пергамент, кожа, скрюченные артритом пальцы. Она узнала этого мужчину. Он живет в доме на углу, его жена рассылала рождественские открытки всей улице — жена умерла два, может, три года назад, и открытки перестали приходить, а мужа с тех пор они почти не встречали, но сейчас его имя совершенно вылетело из головы. Да это и неважно. Ничто не мешает захотеть довериться ему, как когда-то она могла прийти к своему дедушке, еще в те времена, когда пара ободранных коленок — худшее, что мог принести день. Она кивает, отвечая на вопрос, который не может вспомнить, и сует телефон в карман.

Сосед с явным трудом, медленно и неуверенно, шаркающей походкой подходит ближе. На лице его отражается беспокойство.

— В чем дело?

Она трясет головой, не в силах произнести это вслух, не в силах позволить кошмару стать реальностью.

— А ну-ка, — произносит мужчина, оглядывая пустую улицу, — давай поднимем тебя с дороги, ладно?

Он протягивает ей руку, скрюченную, как клешня, и у нее нет другого выхода, кроме как опереться на нее, хотя Сара замечает, как старик морщится от боли при этом. Одной ей не справиться. Если он предлагает ей руку, превозмогая свою боль, то и она сможет встать на ноги. Она поднимается, едва не опрокидывая его на себя, слыша, как он резко выдыхает, зато Арчи наконец перестает завывать, заинтересовавшись новым персонажем этой странной сцены.

— Что такое? — спрашивает мужчина. — Что стряслось?

Сара судорожно всхлипывает.

— Д… — запинается она, — д… д… — а затем замолкает, приоткрыв рот. Не обращайся за помощью. Она делает медленный осторожный шаг назад. — Мой… Дюк.

Сосед — Роджер? Роберт? — слегка хмурится, силясь разобрать. Он оглядывается на оставшуюся открытой дверь ее дома в конце тупика.

— Дюк? Твой пес? Он выскочил на улицу? Он убежал?

Она качает головой… кивает… снова качает. Она озирается по сторонам. Новое чувство, повергающее в паранойю: подозрительность, чувство, что за тобой наблюдают, вызывает панику.

— Ладно, — медленно произносит он, — мы зайдем обратно в дом и попробуем позвонить…

— Нет! — с яростью кричит она, делая еще пару шагов прочь, обходя его и направляясь к своему дому. — Не надо мне помогать.

Он моргает, поднимая обе руки, и склоняет голову набок.

— Все хорошо, я просто пытаюсь…

— Не помогайте мне, черт возьми! — Арчи снова начинает завывать. — Я не просила у вас помощи! — И теперь, больше обращаясь в никуда, чем к нему: — Я не просила никакой помощи! Я ее не просила! Я не просила, черт возьми!

Старичок сбит с толку и невероятно обижен, она это прекрасно видит, и другая ее часть, та, что отвечает за рационализм, понимает, что потом ей будет стыдно, если это потом наступит, но сейчас все, о чем она может думать, — это заднее сиденье чужой машины, ее девочка и это жуткое сообщение извращенца.

Она поднимает руку, жестом приказывая соседу оставаться на месте, и продолжает идти так всю дорогу, спиной вперед, другой рукой сражаясь со своим ребенком. Мужчина не двигается с места и не пытается следовать за ней, с его лица не сходит обиженное выражение. Он так и стоит на том же месте в конце дороги, когда она пинком закрывает входную дверь, скрывая его от своих глаз.

И когда замок защелкивается и она проворачивает ключ, приходит еще одно сообщение, то самое, в котором ей велят достать одноразовый телефон.

— Халид, ты должен мне помочь. — Ной заламывает руки. — Пожалуйста. Ты должен помочь ей.

Ной снова на Пигаль, в квартале красных фонарей, в подпольном офисе без окон. Воздух здесь кислый от запаха пота, под потолком беспрестанно грохочет музыка из клуба, расположенного наверху. Халид — владелец клуба. Он владеет еще какой-то частью города, правда, это не то, что он записывает в бухгалтерские книги. Письменные улики — не его стиль.

Халид растекся по другую сторону огромного резного стола. Он грузный, весом под двести килограмм, и бисеринки не по сезону выступившего пота скатываются по его бороде, пока он изучает оба телефона Ноя. В течение нескольких мучительных минут он не произносит ни слова.

Ной тоже сел, но его черные ботинки выбивают беспорядочную дробь, и ему приходится упереться руками в колени, чтобы прижать ноги к полу. Он физически ощущает, как время тает, и каждая проходящая секунда кажется ему еще одним упущенным шансом. Ему надо бы броситься на поиски, вместо этого он торчит здесь внизу, в здании, которое презирает, ожидая, когда его старый знакомый, его периодический работодатель, примет решение.

Ной скрашивает ожидание, разглядывая обстановку, его взгляд скользит от гигантского неприступного сейфа к главному украшению комнаты — АК-47, старому советскому оружию, висящему на стене.

— Он настоящий, — говорит Халид. — «Калашников». Помнишь, как я мечтал о таком, когда мы были маленькими?

— Да, — отвечает Ной, без особого интереса вспоминая, что когда они были маленькими — Халид был лет на десять старше него, но всегда околачивался поблизости. Они много о чем мечтали.

— Он побывал на Балканских войнах в девяностых, — продолжает Халид. — Каких историй он мог бы порассказать!

— Да, — повторяет Ной, рассматривая оружие с каким-то неясным отвращением. Ему вспоминаются теракты в Париже и та жуткая ночь в Bataclan; его город в трауре и последовавшие месяцы обострившихся предубеждений; для человека его происхождения внезапно оказалось трудно найти работу. Разве не это положило начало еще одному криминальному этапу в его жизни? Так и есть, но перед ним стоял выбор: либо продавать товар на улицах, либо жить в подворотне, когда его вышвырнут, — именно так Ной говорил себе и тогда, и сейчас.

Конечно, он до сих пор помнит тот вечер, когда ему подарили шестизарядную пушку из обширной коллекции Халида. MR73, тот, что на вооружении у GIGN, — французский ответ знаменитому американскому спецназу. Три года назад после того, как у него пытались отобрать товар, угрожая ножом, долгое время он таскал эту пушку с собой, как в каком-нибудь фильме Трюффо или Годара, — важный, романтичный, неприкасаемый. Этот трепет продлился недолго, так же, как и другие, что он испытал в свои двадцать, но с револьвером он не расставался. Он решил, что лучше быть вооруженным бандитом, чем мертвым пацифистом, несмотря на то, что никогда не стрелял, если не считать нескольких пустых стеклянных бутылок. Когда Ной завязал с распространением, Халид не попросил его вернуть пушку, как будто знал, что перерыв, как и во все предыдущие разы, будет коротким, и оказался прав.

Сейчас револьвер находится на хранении у третьего человека в этой комнате — невысокой немногословной фигуры, стоящей за левым плечом Халида. Это был Виктор. Ной с ним почти не знаком, потому что нечасто заходит в клуб, но в курсе, какая роль ему отведена. Он натуральная карикатура на сурового восточного крутого парня. Мышцы. Он забрал пушку — временно, по его словам, — пока Ной не успокоится. Ной сомневается, что это произойдет в ближайшее время, но, по крайней мере, осознает, насколько безумен его вид, и всеми силами сдерживается. Халид друг, но такого рода друзей лучше не пугать.

Халид шумно выдыхает и почесывает бороду.

— До того, как ты ушел вечером, ее поведение не показалось необычным?

— Она казалась… — Ной судорожно сглотнул. — Счастливой. Самой собой.

— И ты никому не переходил дорогу?

— Я вернулся всего на несколько ночей. И не высовывался. Как всегда.

Халид кивает, внимательно следя за ним.

— А это имя, Игрок 4, ни о чем тебе не говорит? Ты не играл во что-нибудь на стороне, Ной? За последний год мы не часто тебя видели…

Ной чувствует жар на щеках.

— Нет, клянусь Богом, я понятия не имею, что это значит. Все это! Как я уже говорил тебе, она не появилась в баре «У Гарри», так что я позвонил тебе с рабочего телефона, он новый, отследить его нельзя, я купил его буквально на прошлой неделе. Я использовал его, чтобы зайти на этот веб-сайт, только это был не совсем сайт. В сообщении было сказано «Игрок 4 вступил в игру», но оно тут же исчезло. Я его не удалял, и все выглядело так, будто его вообще не было. Должно быть, сам сайт что-то сделал с телефоном. Как-то заразил его. Подключился к нему. Это было двадцать минут назад. А сейчас…

— А сейчас вот это, — заканчивает за него Халид, постучав по экрану телефона, на котором все еще светится последнее сообщение.

— Да, — вздыхает Ной. — Это.

Со своего места ему виден экран, хоть и вверх тормашками. На нем все так же висит сообщение, которое не исчезает, даже когда экран заблокирован. На этот раз в черном ящике находится приглашение, какой-то неизвестный ему код из букв и цифр. Под ним — циферблат электронных часов, идущих в обратном направлении. Таймер. Такие бывают на бомбе.

Виктор, из-за спины Халида наблюдавший за телефонами, подает голос:

— Ной, что за дела у тебя с англичанами?

— Англичанами? — пожимает плечами Ной. — Какими еще англичанами?

Мужчины по другую сторону обмениваются взглядами, которые трудно понять.

— Это… приглашение, — медленно произносит Виктор, — я полагаю, это английский почтовый индекс. Координаты.

Желудок у Ноя сжимается.

— Нет. В этом нет никакого смысла.

— Думаю, это там, — возражает Виктор. — Я провел пару лет в Англии.

— Англия? — с интересом спрашивает Халид. — Кто нам известен с тамошними связями? Корсиканцы? Определенно не те гаденыши в девятнадцатом.

— Нет, — говорит Виктор. — Сомневаюсь. Может, цыгане, но…

Халид качает головой.

— Это не их стиль, хотя они уже не раз пытались нас запугать.

— Цыгане, — повторяет шепотом Ной, сжимая кулаки. Какое-то время недалеко от его квартиры на полукилометре заброшенной железной дороги Petite Ceinture в импровизированных трущобах из брезента и фанеры ютились сотни кочевников. Полиция в конце концов уничтожила тот цыганский табор, его обитатели разбрелись по всему центру Парижа, и за прошедшие с тех пор годы цыгане стали костью в горле для криминального мира города. У Ноя, самого выросшего в трущобах магрибов, было двойственное отношение к этим людям. Точнее, двойственное до настоящего момента. Сейчас он готов поджечь Париж да и весь континент, если придется.

— Мы должны что-нибудь сделать! — внезапно кричит он. — Надо действовать немедленно, нанести им удар! Мы должны их найти и…

Халид поднимает руку, прерывая его.

— Друг мой, я понимаю, как ты расстроен, и я дал задание нашим людям искать, но последнее, что нам нужно, это превратить этот город в зону боевых действий. Прежде мы должны удостовериться.

Ной бормочет себе под нос что-то неразборчивое, а Халид снова обращается взглядом к фотографии Софии — Софии с мешком на голове, Софии похищенной — на первом телефоне Ноя.

— Эстонская модель, — задумчиво произносит Халид. — Ее могли похитить для… — Он мрачно смотрит на Виктора, без слов заканчивая фразу.

— Красивая девочка, — со всей серьезностью произносит Виктор. — Это возможно.

— Что возможно? — спрашивает Ной, и вдруг до него доходит, и ему приходится с силой выталкивать из себя слова, будто ворочая камень во рту. — Вы имеете виду торговлю людьми? Думаете, ее везут через Ла-Манш?

— Все возможно, — кивает Халид, — хотя это не объясняет ни этой игры, ни того, зачем им ты понадобился.

— Ради выкупа, — предполагает Виктор. — Это место могло быть выбрано для передачи, где, как они знают, он будет один, без поддержки. Куда мы не сможем его сопровождать.

— Я на мели, — стонет Ной. — Я зарабатываю на свадьбу. У меня нет ничего. — Он заламывает руки. — Если до этого дойдет, ты поможешь мне? Одолжишь мне денег?

Воцаряется тяжелая жуткая тишина.

— Ной… — Халид, похоже, начинает тщательно подбирать слова. — Тридцать лет ты был мне как брат.

— Да. Так будь братом и сейчас.

Виктор удивленно приподнимает брови, явно не привыкший слышать такой тон. Халид не огрызается и медленно продолжает:

— Если мы заплатим за эту девушку…

— Мою невесту.

— Да. Если мы заплатим, то только создадим стимул для любого другого, кто захочет навредить нашему бизнесу в будущем. Ты это понимаешь?

Ной понимает одно: ему сейчас плевать на бизнес Халида.

— Значит так. Мы сыграем, но на моих условиях. Мы найдем их первыми. Они говорят, что следят за мной. Существует ли способ обратить это вспять? Если они видят меня, как мне увидеть их?

— Я не знаю, — признается Халид, откидываясь на спинку кресла и отворачиваясь от двух телефонов. — Если любой из телефонов прослушивается, значит ли это, что они сейчас нас слышат? Или видят? Как считаешь, Виктор?

Виктор наклоняется, заглядывая через его плечо в объективы фронтальных камер, как будто хочет обнаружить кого-то, кто смотрит на него с той стороны.

— Не думаю. Сюда не проходит никакой сигнал, к которому они могли бы подключиться, даже если бы попытались. Пока мы в подвале, я полагаю, мы в безопасности.

— Хорошо, — кивает Халид. — Ной, пока ты должен дать нам заняться этим делом. Как только получим ответы, мы сможем заново оценить ситуацию и…

— Нет. Если они везут Софию в Англию, я еду в Англию. С деньгами или без, я уезжаю сегодня же. Я буду там, когда таймер досчитает до нуля. Только у меня нет паспорта…

— Ной…

— Ты можешь меня доставить туда, ведь так? По крайней мере, в Англию. Ты можешь переправить меня по воде?

Прищурившись, Халид колеблется.

— Это плохая идея, вот увидишь. Ничего хорошего не выйдет, если плясать под их дудку и играть в эту игру.

— Соглашусь, — добавляет Виктор. — В Париже ты в большей безопасности.

— А как же София? — Ной чувствует, как срывается голос. — Она будет в большей безопасности, если я останусь в Париже? Халид, пожалуйста. За всю свою жизнь я никогда ни о чем тебя не просил. София — все для меня. Она моя семья. Мой мир. Прошу тебя.

Между ними вновь воцаряется молчание, нарушаемое лишь ударами басов сверху, а на одноразовом экране телефона Ноя часы отсчитывают время, еще, и еще, и еще, без остановки.

Наконец Халид вздыхает:

— Это будет неприятно, но ради тебя я могу это сделать. Если ты этого хочешь.

— Да. Если это поможет вернуть ее, я пойду куда угодно и сделаю что угодно.

— Да, — соглашается Халид. — Думаю, они все понимают, и именно этого я и опасаюсь. Тебе нужно оставить его, — показывает он на айфон. — Его могут отследить, а я не могу этого допустить, учитывая, какое путешествие тебе предстоит. Я оставлю его у себя. Товар тоже оставишь. На таможне будут собаки.

Ной протягивает руку и в последний раз прикасается к фотографии Софии на экране своего телефона, а затем, оставив его на столе, убирает в карман одноразовый мобильный.

— Да, еще одна вещь, которая мне понадобится, — говорит Ной, поднимаясь.

Халид смотрит на него настороженно и устало:

— Что еще?

— Если я собираюсь сделать это, — Ной поворачивается к Виктору, — мне нужен мой револьвер.

Линда открывает глаза, разбуженная позывами мочевого пузыря и мгновенно накатившей тошнотой. По свету, пробивающемуся через задернутые шторы, она понимает, что день уже в самом разгаре. Вторник.

Она садится, откидывая одеяло Алиссы, и бросает взгляд на часы на тумбочке возле кровати. Конечно, скоро полдень. Невероятно. Схватив одну из подушек, прижимает ее к лицу и кричит.

Как она могла заснуть? Она бьет себя через подушку, пробуждая чувства, и сучит ногами, как маленькая. Как она могла позволить такому случиться? Мысленно возвращается назад, прокручивая последние мгновения сознания.

На ее телефоне была какая-то переписка.

Пятый игрок. Она стала Пятым игроком, и как в любой игре, ей пришлось дожидаться своей очереди. Вот она и ждала. Телефон продолжал молчать. Больше она ничего не могла сделать.

Начинало светать. Температура в комнате понизилась, и Линда уже стала замечать, как вместе с дыханием изо рта вырываются облачка пара. Должно быть, где-то в это время ей перестало хватать адреналина. Джин утащил ее в какое-то глубокое мрачное место, и она сидела в нем, закутавшись в одеяло своей дочери. Что делала? Ревела, пока не заснула, сжимая в руках дочкину мягкую игрушку? Разрядилась, как севшая батарейка?

Краткосрочное смежение век, и все, потеряно несколько часов. Решающих часов. Столько тренировок, столько лет службы, а теперь, когда должна сыграть ради своей дочери, сыграть не на жизнь, а на смерть, она умудряется заснуть! Линда сжимает кулак, расстроенная до такой степени, что готова врезать себе еще разок, но сдерживается, вместо этого шарит в груде постельного белья в поисках телефона.

Наконец обнаружив его, с облегчением видит, что пока спала, ей прислали очередные инструкции. К счастью, не требуется что-то предпринимать немедленно, иначе все уже полетело бы в тартарары.

Это приглашение. Рассеянно потирая нижнюю губу, она переводит взгляд с почтового индекса на таймер. Это и есть «встреча». Почтовый индекс начинается с HD, что означает Хаддерсфилд, Западный Йоркшир. Осталось чуть больше пяти часов, и с каждой секундой времени становится все меньше. Таймер остановится сегодня в пять. К концу дня так или иначе все это закончится.

Нет. Не так или иначе. Только так. Только так, как нужно ей. Надо пошевеливаться, она и так уже потеряла слишком много времени. Если у нее получится приехать туда раньше, она сможет осмотреться на месте. Она уже должна быть там, поджидать, наблюдать.

Наблюдать за чем? За кем?

Еще один резкий приступ боли в животе зовет ее в ванную. Подвинувшись на край, она спускает ноги с кровати и слышит голос, ясный как день.

— Поиграешь со мной, мам? Всего одну игру!

На какую-то душераздирающую секунду она представляет, что это реальность, что ее дочь здесь, с ней в комнате, и она поворачивается так быстро, что едва не опорожняет мочевой пузырь тут же, на месте. Но комната пуста, а голос невероятно юн. Это не более чем остатки сна, который она видела. Она думает, это воспоминания, но воспоминания о чем? О чем-то случайном, чем-то плохом. Линда позволяет себе болезненный взгляд в прошлое.

Алисса на своем дне рождения — шестом? Седьмом? Слишком много лет назад — в руках у нее белая коробка в обрывках розовой оберточной бумаги. Это чертово «Нинтендо», которую распродали по всей стране, и Линде с Ричардом пришлось ехать за ней в Лондон. Лицо Алиссы, уже тогда такое красивое, поначалу восторженное, но постепенно тускнеет, хмурится, потому что едва она успевает открыть свои подарки, как ее мама уже надевает обувь и поглядывает в сторону входной двери.

Линда в форме подходит к дочери, чтобы поцеловать:

— Тебе придется попросить папу установить его. Мне нужно ехать в участок.

— Но мы можем все вместе поиграть! Мы можем поставить боулинг, и это будет как настоящий турнир, можно почувствовать, будто ты в игре, там выбираешь лицо и одежду и двигаешь руками с контроллером, как будто в жизни…

— Позже, Алисса, — отрезает Линда коротко, резко, устало. — Просто поразвлекай немного себя сама, ладно? Позвони Джорджии, спроси, не хочет ли она прийти и поиграть с тобой.

Алисса мрачнеет и отворачивается. Ричард, скрестив руки на груди, стоит у входной двери.

— Она не разговаривала с Джорджией почти неделю. Говорит, та украла у нее гелевые ручки с запахом. Я тебе рассказывал.

— Ах да, гелевые ручки. Конечно. С запахом. Ричард, чего ты от меня хочешь? Чтобы я составила рапорт? Они дети, завтра или послезавтра они помирятся, ты же знаешь, как у них это бывает.

На лице у Ричарда то самое выражение, которого она терпеть не может, тот взгляд, который и положил конец их отношениям.

— Лин, сегодня суббота. День ее рождения. Ты говорила, что подменишься. Ты всегда это говоришь.

Линда открывает глаза и трясет головой, отгоняя воспоминания, потому что они не несут ничего, кроме боли. Это не имеет никакого отношения к тому, что творится сейчас. Воспоминания начинают таять, оставляя после себя лишь эхо.

Мы можем все вместе поиграть! Мы можем…

Линда останавливается, прижимая ладонь к ноющему виску, обдумывая сон-воспоминания, послание от своего же подсознания.

Пятый игрок. Она Пятый игрок, стоящий возле кровати дочери в Лутоне, в Англии, сейчас почти полдень вторника. Она Пятый игрок.

Так где же Первый, Второй, Третий и Четвертый игроки?

Она кладет ноутбук на раковину в ванной и включает его, пока садится на унитаз. Сделав свои дела, Линда относит гаджет в гостиную и открывает браузер. Ей хватает ввести всего пару букв, чтобы предиктивная строка браузера подсказала то, что ей нужно. Все чаще и чаще она посещает это место.

Стартовая страница сайта — изображение семиконечной звезды над двумя дубинками, скрещенными в виде икса. Цветовая гамма, разумеется, синяя.

Она нажимает клавишу ENTER, отклоняя всплывающее окно и его условия, которые знает наизусть:

Внутри сайт организован, как и многие интернет-форумы, с категориями и подкатегориями: «Новости полиции» с выпадающим списком стран, в основном западного мира; «Общие полицейские обсуждения» и «Специальные темы» («Огнестрельное оружие», «Дорожная полиция», «Выход в отставку», «Переезд»), «Ролики с камер» видеонаблюдения и «Болталка».

Когда Линда впервые попала на этот сайт, а она уже не помнит, как и когда это было, — ее передернуло. Название тупое, а взрослые дяди и тети, вываливающие свои внутренности, еще хуже. Тысячи полицейских со всего мира вспоминали старые добрые времена или скорбели по ним. В основном последнее. Были и частные детективы, пришедшие за советами. Старые пройдохи, пытающиеся воодушевить поборников справедливости. Лузеры в поисках любви.

Сейчас она бывает здесь часто, общаясь с появившимися друзьями, с людьми, которые понимают ее так, как не понимала даже собственная семья. Когда-то она только высмеивала идею службы знакомств для полицейских, но сейчас она понимает: вот уж точно, рыбак рыбака видит издалека.

Она открывает категорию с неуклюжим шуточным названием «Информация, грязь и слухи». Некоторые из недавних популярных тем здесь: «Угон машин», «Инициативная группа восточного Лондона», «Дилеры наркотиков в Чикаго», «Выявлены и опозорены», «Банды в Париже», «Кто виноват?».

Наводит курсор на строку поиска и, немного поколебавшись, нажимает и набирает текст. Несмотря на первоначальное предупреждение сайта, текущие дела — особенно самые странные из них, — часто обсуждаются здесь. Цепочка улик, будь она неладна. Однако это, конечно, иголка в стоге сена. Даже если игроки Один, Два, Три или Четыре каким-то образом попали в поле зрения, одному Богу известно, каких полицейских сил, шансы на то, что это окажется достоянием общественности, ничтожны.

И, конечно, она оказалась права.

Она не обнаруживает ничего в разделе «Похищения», а по запросу «Игра» получает только дебаты о стандартах физической подготовки полицейских и легкомысленное подшучивание над непрекращающимся соперничеством на футбольном поле между полицией и пожарными Кента. Ничего нового.

Она сдается через девять минут, напомнив себе о таймере, и закрывает ноутбук.

Пора в путь.

Если бы она прокрутила страницу результатов поиска до самого низа, возможно, заметила бы старое, почти забытое сообщение и прикрепленную статью об особо важном преступлении.

Не сказать, что кто-то сможет с лету увидеть связь.

В конце концов, та игра была сыграна полтора года назад, и было это в противоположной части света.

Рейс 2126 авиакомпании EasyJet приземлился на четверть часа раньше, и пассажиры — в большинстве своем британцы, одетые в шорты и готовые к настоящему августу, — покинули самолет через передний выход и прошли таможню. Из этих двухсот или около того путешественников только одна молодая женщина с яркими синими косичками остановилась, чтобы сделать селфи на фоне таблички в зоне прибытия на двух языках:

Уворачиваясь от движущейся толпы, она высунула язык и подняла два пальца вверх. Она специально выбрала такой ракурс, чтобы в кадр попала ее грудь в слишком тесной футболке, без лифчика, с пирсингом на сосках, выпирающим сквозь белый хлопок, на котором яркая фиолетовая надпись — буквы PWN ME — напечатана пиксельным шрифтом.

Удовлетворившись снимком с третьего дубля, она сделала еще несколько фотографий перед вывеской, но эти версии уже без сосков.

Первый снимок загрузила себе в Snapchat-премиум, остальные, как обычно, отправились в ее аккаунты в соцсетях. Не отрывая глаз от телефона, она покатила чемодан, машинально соглашаясь с условиями Wi-Fi аэропорта. Она добавила мягких фильтров, прежде чем загрузить снимки в аккаунты, куда заходила под именем, которое использовала для всех своих социальных сетей. Неправдоподобное имя, которое никогда не появится в паспорте ни одной страны: Глюк Валентайн.

Поперек, сверху или снизу напечатала один и тот же вопрос:

И тут же полетели лайки.

Она улыбнулась, почувствовав невероятное облегчение. Полет завершен. Позади недели секретности и обмана с тех пор, как она получила приглашение. У нее все срослось, и она сделала это в одиночку.

Приходи и сыграй — говорилось в приглашении, и вот она здесь.

— Ладно, Глюк, — пробормотала она себе под нос, осматриваясь в терминале. — Что дальше?

Хороший вопрос.

Здесь было многолюдно и душно от летней жары, во всем аэропорту царила суматоха. Семьи держались небольшими группками, ожидая своих родных из зоны выдачи багажа. Дети постарше спорили, а маленькие вопили просто так. Голос из динамиков над головой предупреждал на французском, английском и снова французском не оставлять багаж без присмотра; обувь и колесики чемоданов беспрестанно скрипели по полу.

В аэропорту она впервые оказалась одна, и слишком легко было позволить себе потерять голову и офигеть. Она не могла этого допустить. Не здесь. Не сейчас. Это было новым началом. Слишком долго она находилась во власти собственных тревог, но та девушка осталась где-то далеко. Вне дома она могла стать кем пожелает.

Здесь она была Глюк Валентайн.

Она заметила шеренгу шоферов у выхода, все в полной экипировке. У каждого в руках по табличке с именем. Придя в восторг, она направилась бодрым шагом к выходу, но быстро сообразила, что никто из них ее не ждет. А жаль, ей всегда хотелось прокатиться на собственном лимузине, но для этого еще придет время. Если она выиграет — большое если, напомнила она себе, вероятно, побалует себя первоклассной роскошью на обратном пути в Англию. А почему бы и нет? Несколько постов из салона первого класса могли окупиться новыми подписчиками. Ну, не буквально, не копеечка в копеечку, но универсальное правило достаточно простое: в этой игре ты блефуешь, пока не добьешься успеха.

Фолловеры приводят к платной подписке. Аккаунты с большим количеством подписчиков привлекают спонсоров. Спонсорство получает эксклюзивные договоры, и они уже в свою очередь приносят серьезные деньги.

Она решила отойти в сторонку от плотного потока людей — найти место потише где-нибудь в уголке терминала, где смогла бы перечитать приглашение в сотый раз, когда кто-то привлек ее внимание. Американку азиатского происхождения ростом под сто девяносто с татуировкой на шее и дерзкой панковской стрижкой на ярко-розовых волосах было трудно не заметить.

— Да вы шутите, — прошептала Глюк и снова засеменила к выходу, пока новоприбывшую не поглотила спешащая толпа. Жара улицы окатила ее мощной волной, но Глюк не замедлила шага, пока идущая впереди женщина не остановилась, достав сигарету в зоне для курения.

— Эй, — позвала Глюк, навалившись на ручку чемодана, чтобы перевести дух под палящим солнцем Ривьеры. — Извините, прошу прощения. Вы — Infinitear! — Это был не вопрос. Она ее прекрасно знала, потому что много лет была ее подписчицей.

Женщина оглядела ее с ног до головы, выдохнув грандиозное облако белесого дыма, и улыбнулась.

— Верно, — ответила она, — но когда не занимаюсь творчеством, зовусь просто Эми. — Она протянула руку, которую сжали с энтузиазмом, и кивнула на ручную кладь. — Где ты откопала этот чемодан с покемонами?

Глюк просияла.

— Это ограниченная серия из девяностых. По-видимому, самая первая. Мне прислали его из Киото, что было кошмаром, потому что он завис на таможне, и я уже думала, что они потеряли его, потом он попал не в то почтовое отделение и… — Она поморщилась. — Прости, я много болтаю, я просто чуть с ума не сошла от радости, что встретила тебя здесь. Я видела твой пост о том, что у тебя намечается что-то интересное в эти выходные, и я знала, просто знала, что это оно и есть. — Она замолчала, оглянувшись на курильщиков и семьи, потеющие в очереди на такси, и, понизив голос, добавила: — Ты здесь, чтобы сыграть, ведь так?

Эми подмигнула, поочередно говоря и выпуская дым из своей огромной электронной сигареты, которая выглядела как психоделический фаллос киборга.

— Это было бы слишком невероятным совпадением, тебе так не кажется?

Глюк рассмеялась, чуть громче чем обычно, и покраснела.

— Что ж, должна признаться, ты выглядишь потрясающе.

— Ах, перестань! — Эми махнула рукой, изображая смущение, и достала из кармана пару идеально круглых очков. — Сладкая, я выгляжу дерьмово, ясно? Вчера утром вылетела из Остина, затем трехчасовая остановка в лондонском Хитроу, и теперь я понятия не имею, какой сегодня день и в каком часовом поясе нахожусь. Остается надеяться, что в этом месте, где бы оно ни было, найдется душ, потому что у меня вчера начались месячные, а в этих чертовых удавках, которые люди называют легинсами, неделя меня ждет адская.

На какой-то миг у Глюк закружилась голова: ее загипнотизировал техасский говор, который в реальной жизни казался еще гуще, почти как сироп, даже после того, как до этого ты слышишь его сотни, буквально сотни часов. Эми Чоу — Infinitear для легионов своих фанатов — всего двадцать пять, как помнила Глюк, но из-за разницы в несколько лет она всегда казалась Глюк — по крайней мере, онлайн, гораздо взрослее, профессиональнее, более живым человеком. Сейчас она была здесь, под французским солнцем, и болтала про свою менструацию.

— Как тебя зовут, кстати?

— О, — она прочистила горло, — Глюк Валентайн.

— Глюк Валентайн. — Эми на мгновение задумалась. — Мне нравится. Напоминает Resident Evil, который заглючил. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — чересчур поспешно ответила она. — Мне говорят, что я выгляжу моложе своего возраста.

— По-моему, ты выглядишь просто отлично. Кажется, я тебя где-то видела.

— Ох, даже не знаю, — пожала плечами Глюк. Настала ее очередь играть в жеманство. — С тобой мне не сравниться. Сколько у тебя сейчас? Больше миллиона подписчиков?

— Миллион двести на ТикТок. Миллион девятьсот на Твич.

— Миллион девятьсот!

Еще одно густое облако дыма.

— Еще кого-нибудь здесь видела?

— Нет, я только что приземлилась.

— То же самое. Не пойми меня превратно, я ничего не имею против саспенса, но приглашение, прямо скажем, мутное. Серьезно. Я почти была уверена, что это какая-то фигня… Пока они все не оплатили. — Она сунула вейп в карман, потянулась и зевнула. — Думаю, нам надо держаться вместе. Мне еще надо выложить пост. Хочешь, упомяну тебя в нем?

— Серьезно? Да это было бы просто замечательно!

— Ладно, Валентайн, давай сделаем это.

Пока они шли, следуя указателям к остановке маршрутного автобуса, Эми держала свой телефон на селфи-палке и по пути разговаривала:

— Как дела, народ? Infinitear с вами, посылаю большой, толстый техасский привет из прекрасной Французской Ривьеры! Ребята, простите за темные очки, я в дороге уже пару дней и выгляжу страшнее атомной войны. Тем не менее хочу отдельно поблагодарить компанию Alt Threads за последнюю покупку. Их мягкие легинсы сохранили мой рассудок и комфорт на всем пути через Атлантику. Серьезно, если вам предстоит долгое путешествие, мой вам совет: потратьте шестьдесят баксов и купите себе пару, они унисекс. Вы точно не пожалеете о своей покупке. Я не шучу. Сделайте это и вот увидите, еще спасибо мне скажете. Как вы все уже знаете, в эти выходные график моих трансляций немного изменится. Но я обещаю, оно того стоит. Держитесь, и все станет известно в ближайшие несколько часов. Ах да, и если по какому-то странному стечению обстоятельств вы не знаете эту горячую штучку, идущую рядом со мной, то это Глюк Валентайн! Детка, пошли им поцелуйчик!

Она послушалась, чувствуя легкую эйфорию:

— Привет, ребята!

— Знаю, знаю. Эта малышка из Британии настоящая красотка, ведь так? Посмотрите ее странички во всех обычных местах, а мы постараемся прикрепить несколько ссылок в комментарии, а также ссылку на эти замечательные легинсы, о которых я говорила, а еще ссылки на остальные мои платформы, включая все восемнадцать с лишним сообществ, где я могу делать то, что нельзя в Твич. Так что подписывайтесь, ставьте лайк, включайте уведомления, и все очень, очень скоро начнется. Гарантирую, это будет крышесносно! Чмоки! — Послав воздушный поцелуй, она выключила запись и принялась молча копаться в телефоне.

— Вау, — восхитилась Глюк, — ты такая естественная.

— Всего лишь практика. Ты стримишь более восьмидесяти процентов своей жизни между пробуждением и сном, поэтому быстро привыкаешь. — Она оторвала взгляд от телефона, когда они завернули за угол. — Думаешь, это за нами? — Вопрос был риторическим.

У Глюк дух захватило. Больше дюжины человек, многих из которых она узнала, хотя никогда не встречала в реальной жизни, столпились вокруг гигантского удлиненного белого «Хаммера». Некоторые, сбившись группками, оживленно беседовали, но большинство снимали себя на фоне стоящего позади автомобиля. На переднем стекле лимузина виднелась табличка:

— Классная тачка, — сказала Эми.

— Это же Fyrestarter, — зашептала Глюк. — Стримерша года на последнем Shortys, а там Стейси Саджент и LOL-пожирательница… — Стушевавшись, она невольно отступила назад. — Это что, состязание для девушек? Я не понимаю…

— Если это действительно так, это же офигительно. Ты не поверишь, сколько обычно бывает на таких мероприятиях всяких подонков.

Глюк кивнула, но с места не сдвинулась.

— Валентайн, ты как? В порядке?

Валентайн. Ты Глюк Валентайн, и ты можешь делать все что угодно. У тебя есть право быть здесь. Ты заслуживаешь быть здесь так же, как и все остальные.

Она выдохнула, восстанавливая самообладание, и позволила восторгу взять верх над нервозностью.

— Да, в порядке. Просто сыграть в игру, да?

— Так они сказали, — ответила Эми. — Сыграйте в игру, и пусть победит лучшая.

Шипованные колеса очередного такси довольно легко тормозят на снегу, и Мэгги просит водителя подождать на обочине.

Он постукивает пальцем по счетчику:

— Мне придется оставить его включенным.

— Хорошо, — говорит она, — это не займет много времени. Пару минут. Я оставлю свою сумку, ладно?

Водитель окидывает ее взглядом и, очевидно, решив, что эта взъерошенная, но чистенько одетая женщина не собирается сбегать, не заплатив, кивает, затем, потянувшись в карман дверцы, выуживает свернутую газету.

Мэгги, выходя из машины, замечает еще один, последний ярлычок «Таргета», болтающийся на ее новой толстовке с капюшоном, и с треском срывает его, рассеянно выбрасывая картонку в канаву. Она захлопывает дверцу, оставляя пакет с халатом на заднем сиденье. Сделав несколько шагов от машины, проверяет свой телефон.

Двадцать пять минут назад на экране появился таймер. Вместе с ним прислали приглашение и что-то еще более безумное, чем все остальное в это утро: почтовый индекс, если верить тому, что она нарыла по-быстрому в Гугле. Британский почтовый код. Мэгги должна каким-то образом меньше чем за двадцать пять часов добраться до следующего пункта назначения.

Ее следующий пункт назначения находится за четыре тысячи миль.

Четыре тысячи миль не туда, если цель — найти Джексона здесь.

Ей дали право голоса, чтобы аргументировать свою точку зрения, или время, чтобы обдумать требования? Нет. Только эти цифры, которые скоро закончатся, лишая ее сил и, кажется, даже остатков здравого смысла.

Ей нечего делать в Англии. Она никогда не покидала Соединенные Штаты. Как показывает ее опыт, жители Миннесоты нечасто путешествуют за границу. Зачем покидать величайшую страну в мире, если здесь можно найти практически все климатические зоны, которые существуют на планете?

Мысль о том, чтобы добровольно покинуть страну сейчас, бросить Джексона, противоречит всем ее инстинктам. Однако страх ослушаться почему-то кажется еще хуже. Она понятия не имеет, что может произойти, если она уедет, но чертовски хорошо представляет, что будет, если она останется.

«Помни об авиаторе», — продолжает она твердить себе, не в силах вспомнить имя, но его история отпечаталась у нее в подкорке достаточно хорошо еще со старшей школы.[13] Авиатор — не Хьюз, которого сыграл Ди Каприо в том длинном-предлинном фильме, а другой. Ему сказали не вовлекать полицию, когда его ребенка ночью похитили ради выкупа. Он тут же позвонил им, и копы привели военных, а военные привели международную прессу, народных мстителей и президента, устроив весь этот цирк.

А как же ребенок?

Ладно, прямо сейчас, наверное, не стоит думать об этом, но это послужит хорошим уроком послушания. Следуй приказам и верни Джексона невредимым. Следуй правилам.

Она сворачивает в еще одну подворотню, вторую за день, и выходит на соседней улице. Она не могла подъехать на такси непосредственно к месту назначения, поэтому ей придется подойти к дому сзади. Сейчас она в Миннеаполисе, городе-спутнике Сент-Пола, это великие миннесотские города-близнецы, и это очень в тему, потому что задний двор, в который она сейчас врывается, принадлежит ее старшей сестре.

У Мэгги нет паспорта, но она знает, что он есть у Карен. Карен была в Париже на Рождество. Мать Мэгги хвасталась этим в соцсетях. Сестры похожи друг на друга как две капли воды, несмотря на пять лет разницы. Или, по крайней мере, так было раньше. Когда-то давно они вполне могли сойти за близнецов.

Перемахнув через невысокую живую изгородь и стряхнув с нее хлопья снега, Мэгги приземляется на узкую, посыпанную солью дорожку, ведущую через ухоженный сад от ворот к задней двери. Мэгги застывает на месте, вглядываясь в окна в поисках малейшего движения. Чтобы убедиться, что дом пуст, долго ждать не приходится. Карен много лет не разговаривала с Мэгги, и, возможно, никогда больше уже не заговорит, но она всегда была приверженцем традиционных ценностей. Миннесота — край десяти тысяч озер, и на любой трехдневный уикэнд вроде этого, Карен с ее мужем и детьми должны быть в Bobcat Pines, семейном доме на озере, с родителями Мэгги. Можно поставить на это свой последний доллар.

Даже сегодня это еще чуть-чуть жалит, и ревность поднимается как желчь к горлу. Если бы пригласили Мэгги, если бы Джексон провел выходные со своими биологическими кузенами, ничего бы этого не случилось.

Она мысленно возвращается к месту, которое считала когда-то бездонным, его слабый рыбный, минеральный запах сейчас, конечно же, скрыт под гладкой и твердой, отполированной, как бриллиант, поверхностью. Каякинг, рыбалка и парусный спорт летом, коньки, горячий сидр и поджаренные сморы зимой. Она представляет трех своих племянников, играющих в хоккей на льду. У каждого мальчика в жилах течет кровь Доусонов, так же, как и у ее сына, каждый мальчик принят в семью, как никогда не примут Джексона. Мэгги никогда не встречалась со своими племянниками, но видела фотографии, а мать до сих пор в разговоре обсуждает Карен так, будто между ними есть какая-то общность, как будто сестры по-прежнему дружны, как будто ничего не случилось.

Девять лет, плюс-минус. Неужели правда прошло столько времени?

Мэгги подходит к дому, старое чувство вины пытается одержать над ней верх, но она заталкивает его поглубже. Сегодня она не может на этом зацикливаться. Она уже по горло сыта чувством вины.

Но разве это сходство не кажется каким-то… зловещим?

Так и есть, и осознание этого вызывает у нее дрожь.

Девять лет назад Мэгги на одну ночь позаимствовала у своей старшей сестры удостоверение личности. Она, не спрашивая, взяла его, приняв решение в мгновение ока, и тот поступок все изменил.

Карен тогда училась на последнем курсе колледжа. Однажды она приехала домой на выходные в День благодарения с самыми сильными менструальными спазмами в жизни, и хотя эта причина никак не повлияла на дальнейшие события, Мэгги всегда помнила эту подробность. В то время как Карен свернулась калачиком с горячей бутылкой на животе, заботливо подложенной их матерью, Мэгги, которая училась тогда в десятом классе, стянула водительские права из сумочки сестры с ловкостью подростка, ворующего в магазине.

При помощи макияжа и самых высоких каблуков, какие только у нее были, Мэгги смогла добавить несколько лет к своему образу — этот трюк удавался гораздо лучше девочкам-подросткам, чем их прыщавым одноклассникам с пушком на щеках.

Вообще-то хотя сестра потом и сказала, что она выглядела как «версия самой себя в образе шлюхи на Хеллоуин», образ был достаточно хорош, чтобы кого угодно обмануть на расстоянии, конечно, кроме самых близких родственников.

Именно в этом и заключалась проблема. Вот почему все пошло наперекосяк.

История повторяется. Точнее сказать, история вынуждена повториться.

Совпадение? Она уговаривает себя, что иначе никак. Конечно, только так.

Задняя дверь ожидаемо заперта, но Мэгги быстро обнаруживает кое-что, прикрепленное к стене дома. Это семейная привычка, которую сестры завели в детстве, потому что родители вечно пропадали на работе, когда школьный автобус привозил их домой, и потому что обе сестры были довольно рассеянны и не раз теряли свои ключи. Мэгги находит небольшой железный сейф с шифром. Закусив нижнюю губу, она крутит тугой циферблат. На мгновение ей кажется, что ничего не выйдет, что старые привычки сестры не сохранились, но затем холодный механизм срабатывает, дверца ящичка открывается, и в ее раскрытую ладонь падает ключ. Код — дата рождения их матери — тот же самый, что и раньше.

Она вздыхает, наполовину облегченно, наполовину с сожалением.

— Предсказуемо, сестренка. — И, задержав дыхание, отпирает дверь.

Изнутри не доносится ни звука. Никакой сигнализации. Линден Хиллз — хороший район. Всегда есть шанс попасть в поле зрения одной или парочки скрытых камер видеонаблюдения, но она уже вляпалась достаточно глубоко, чтобы сейчас беспокоиться об этом. Лучше как можно быстрее разобраться с этим. Такси ждет, а часики тикают в буквальном смысле.

Мэгги осматривается внутри. Здесь миленько. По сравнению с ее квартирой — дворец. В доме Мэгги оказалась впервые. Несколько раз после тех невыносимых путешествий матери-дочери в Миннеаполис или в «Молл Америки» она ждала в машине, пока их мать заносила что-нибудь для Карен и детей. Мэгги никогда не удавалось увидеть их лица в окнах хотя бы мельком.

Везде очень чисто. Очень в духе Карен. Если не считать нескольких рисунков на холодильнике и фотографий в рамках, трудно поверить, что здесь действительно живут трое мальчишек. Хотя дети очень милы, не может не признать она. Ужасно похожи на отца.

Разве не все сыновья похожи на своих отцов?

При мысли об отце Джексона внутри у Мэгги все сжимается, но она проходит дальше, быстро открывая и закрывая поочередно все кухонные шкафы и ящики. Безрезультатно. В таком большом доме ей приходится потратить несколько минут, чтобы найти кабинет на втором этаже. Обшитый деревянными панелями, роскошный, но вместе с тем немного уродливый. Как будто устаревший. Мэгги приступает к обыску с письменного стола, роется в бумагах в верхнем ящике, молясь, чтобы они не использовали сейф для более ценных документов.

«Разве можно ее винить за это после того, что произошло?» — спрашивает сама себя Мэгги.

К счастью, ей не придется думать, как взломать сейф, потому что паспорта здесь, все вместе в одном пластиковом конверте. Одна счастливая семья.

Она выуживает паспорт Карен, на мгновение задержавшись, чтобы посмотреть в ничего не выражающий официальный взгляд своей сестры. Нежно и печально целует она ламинированную страницу.

— Прости меня, — шепчет она, зная, что никогда этого не говорила и никогда уже не скажет, сует его в карман своих новых джинсов, испытывая отвратительное дежавю, и, аккуратно вернув конверт на место, закрывает ящик.

Весь путь до задней двери она прислушивается, ожидая услышать, как машина с семьей заезжает на подъездную дорожку или как ключ проворачивается в замке парадной двери. Ни того, ни другого не происходит.

Она почти желает, чтобы это все-таки случилось, чтобы кто-нибудь мог остановить ее, но выходит из дома без эксцессов, запирает дверь и возвращает ключ на место в сейф, уже совершенно уверенная в том, что больше никогда не увидит свою сестру.

— Крейг, хорош. Хватит морочить мне голову, — снова стучит Бретт, на этот раз забарабанив сильнее. — Я не играю. Я играть отказываюсь, так что просто открой эту чертову дверь!

Он ждет, но ничего не происходит. Крошечная его часть испытывает облегчение, потому что глубоко внутри него таится трусость. Здесь нужно действовать деликатно, а деликатность — никогда не была коньком Крейга.

Стоя в узком мрачном коридоре, Бретт прислушивается, улавливая тихое невнятное бормотание телевизоров из соседних квартир. Отбойный молоток на улице. Плач младенца и латиноамериканская музыка, бухающая откуда-то сверху. Совсем близко сосед зашелся в хриплом тяжелом кашле. Говорят, заболеваемость астмой в Мотт Хейвене — юго-западной части Бронкса — растет из-за мусорного полигона на берегу реки и эстакаде у моста на Уиллис-авеню. Это район, построенный вокруг мясных рынков и металлургических производств. В таком месте, как это, ожидаешь, что Крейг найдет работу без труда, но в любом закоулке «яблока» за работу приходится бороться, и при всей своей браваде Крейг часто нуждается в руке помощи не меньше других.

Бретт слышит все эти звуки — яркую симфонию Бронкса — но не слышит Крейга.

Он прижимается лбом к двери, раскрасневшейся кожей к прохладе потрескавшейся краски и говорит:

— Ладно, мужик, ты меня раскусил. Не помню, что случилось после хоккея, я был чертовски пьян, но, должно быть, я сильно облажался. Признаю. Я пытался спровоцировать тебя и, наверное, зашел слишком далеко. Я просто слегка подшутил над тобой, и теперь ты делаешь то же самое со мной, правильно?

Неправильно. Эта мысль настолько явственно звучит в голове Бретта, что на долю секунды ему кажется, что он в самом деле слышит ее через дверь.

Неправильно, потому что это не пранк, и ты знаешь это. Ты знаешь Крейга. Ты знаком с ним почти всю свою жизнь.

А вот это правда. И за все это время Крейг ни разу не избегал стычек. Крейг никогда не плел интриг. Напротив, сжав кулаки, он бросался разбираться со своими проблемами, не позволяя себе такой роскоши, как рациональное мышление.

Положа руку на сердце, может ли Бретт представить себе Крейга, который изображает рану на голове кетчупом торговой марки известного супермаркета, заклеивает себе рот изолентой и привязывает сам себя к обшарпанному стулу, перед камерой, установленной на таймер?

Нет, такого Бретт не может представить. Сама мысль об этом смехотворна, впрочем, как и мысль о том, что его друг в самом деле, как тот обреченный коп из «Бешеных псов», привязан к какому-то стулу и одет только в джерси «Рейнджерс» и трусы.

Да, фотография есть, она в телефоне Бретта, но это почти ничего не значит. Не в эпоху фотошопа. Есть сообщение, которое следует обдумать. Человеку, которого ты любишь больше всего на свете, грозит опасность. Если бы это было так, то — боже упаси! — на фото должна была бы быть Келли.

Это была бы Келли.

Правильно?

Бретт продолжает мысленно собирать воедино повествование, ту самую отвратительную историю, которая уже два дня не дает ему покоя, а собственное воображение заполняет пьяные пробелы. Субботний вечер в «Мэдисон Сквер Гарден», они вдвоем на верхнем ряду, или в соседнем баре после финального свистка. А может, они просто завернули в подворотню, чтобы отлить на морозе. Это не важно. Важно только то, что разговор начался и стал неловким. Бретт, будучи в стельку, становился неадекватным, и все закончилось тем, что Крейг надрал ему задницу. Такое случалось и прежде. Ладно, в предыдущий раз они были подростками, мальчишками, которые пытались перепить весь мир, и после того случая Крейг всегда сдерживал свои кулаки, однако это могло произойти еще раз. Текила из каждого вытаскивает на свет самые неприглядные человеческие качества.

И тут Бретт начинает что-то вспоминать, слова, всплывшие из той черной дыры в памяти, слова, выплюнутые с таким отвращением, что голос его друга становится почти неузнаваем.

— Ах ты, змея! Ты мерзкая гребаная змея! Ты грязный, лживый, мелкий…

— Хватит! — Застыв в коридоре, Бретт весь сжимается от охватившего смертельного стыда. На этом воспоминание обрывается — если это действительно воспоминание, и этого достаточно, чтобы утвердиться в своих худших опасениях. Крейг не захотел видеть его после такого предательства, не захотел в понедельник переступать порог одного с ним здания, из-за чего останется без работы.

Значит, это и есть наказание для Бретта. Вымогательство — просто и понятно.

— Не делай этого! — умоляет Бретт. — Все должно было быть по-другому. Это была всего лишь тупая шутка, не более. Я тебя разыграл. Разыграл по-дурацки…

Игра. Не закончив последнее предложение, он достает телефон и еще раз просматривает последнее сообщение. Ему сказано купить телефон. Одноразовый телефон. Что-то сделать на сайте. Полчаса, отведенные на это, истекут через три минуты.

— Ну и что будет дальше? — спрашивает он у двери, убирая телефон обратно в карман. — Насколько далеко ты готов зайти? Начнешь присылать мне свои отрубленные пальцы ног? Отвечай!

Он совершает машинальное движение, нечто такое до смешного простое, что до этого момента ему даже в голову не приходило попробовать. Впервые с тех пор, как старый чудак внизу впустил его в подъезд, Бретт нажимает на ручку входной двери Крейга, и она легко поддается.

Он наблюдает, как дверь открывается внутрь, двигаясь с жуткой бесшумной грацией, как будто сломаны петли. Это уносит Бретта к воспоминаниям из детства, в дом с привидениями на ярмарке.

— Крейг? — зовет он, потому что так принято, когда заходишь в дом, а не потому, что ожидает ответа. Он и не надеется на ответ, потому что теперь видит, что дверной косяк поврежден. Стальная пластина замка погнута и болтается на одном винте. Деревяшка под ней, та часть косяка, в которой держались винты, треснула и раскололась. В дверь ударили чем-то тяжелым, выломав замок. В темноте коридора он не мог этого разглядеть, но теперь, когда дверь открылась, — а внутри включены все светильники, несмотря на ранний час, Бретт замечает на деревянном полотне одинокий отпечаток ботинка.

На какое-то мгновение возникает непреодолимое желание сбежать, но он берет себя в руки и делает шаг вперед, в квартиру, все сильнее чувствуя внутри стылую пустоту. Он не закрывает дверь — не хочет оказаться в ловушке, что просто нелепо, потому что он вообще не верит в это все. Ведь так?

Квартира Крейга такая же, какой он ее помнит. Не совсем дно, но тем не менее холостяцкая берлога. Запах стоит, как в пещере, где разлили каплю «Брюта».[14] Это среда обитания взрослого мужчины с интересами подростка, такие, как правило, не способны на длительные отношения, и здесь царит такой бардак, какой Бретт ни за что не потерпел бы в своем доме. Открытая коробка из-под пиццы, полная корок, пустые контейнеры Dunkin’ Donuts. Ни рамок с фотографиями на стенах, ни безделушек, ни памятных вещей. Только банки из-под пива на кофейном столике, рядом — без шуток — бутылка лосьона, рулон неиспользованных кухонных полотенец и несколько порнографических журналов.

От этого зрелища Бретту становится не по себе, а щеки начинают гореть. Неужели люди до сих пор покупают порножурналы? Он решается бросить взгляд на обложку лежащего ближе к нему — того, что не открыт на развороте. The Girls of Penthouse, сентябрь/октябрь 1999. Да это к тому же старые фавориты.

И Крейг думает, что Бретт должен в это поверить? Что дверь распахивается, он сидит тут со спущенными до лодыжек штанами и дрочит на журнальчик, хранившийся у него двадцать лет, который купил, пока Бретт был в колледже. Первоначальное смущение Бретта трансформируется в жалость, но это по-прежнему не укладывается у него в голове. Это все слишком… почему-то слишком неправильно. Как будто декорации. А это что, кровь на спинке дивана? Конечно, кровь, около дюжины идеальных капель размером с пенни. Он качает головой. Ни за что. Не куплюсь.

Бретт испуганно вздрагивает от вибрации в кармане пальто. Еще одно сообщение, на этот раз короткое:

Он качает головой, убирая телефон в карман.

Если быть беспристрастным, он понимает концепцию отрицания. Даже где-то глубоко внутри осознает, что как раз сейчас может это испытывать. Возможно, так и есть. Он оценивает ситуацию критически, но это, безусловно, лучше, чем впадать в истерику. Быть скептиком куда безопаснее, чем доверчивым. Он усвоил это еще со школы.

Итак, что же здесь произошло? Застать мужика со спущенными штанами — значит позволить злоумышленнику получить преимущество, но дальше что? Неужели Бретт должен поверить, что они — кто бы эти они ни были — ударили Крейга по затылку пистолетом, как делают в кино, а затем спустили на лифте и затащили более девяноста килограмм бессознательной туши в багажник какой-нибудь машины? А может, они вывели Крейга из здания под дулом пистолета или старого банана в кармане пальто? Хоть мы и в Бронксе, но такой подвиг представляется довольно сомнительным, учитывая, что находится напротив этого здания…

Бретт обходит диван, игнорируя кетчуп — кровь, это кровь, когда же ты очнешься и втемяшишь это в свою тупую башку, — и выглядывает в окно четвертого этажа. Сразу напротив, на углу Александр-авеню, расположен нью-йоркский 40-й полицейский участок. Бретт видит синюю униформу собравшихся на ступеньках. И днем и ночью полицейские машины стоят на отведенных местах по обеим сторонам дороги, включая места возле входа в это здание.

— Я не вчера родился, — произносит Бретт. — Крейг, ты серьезно думаешь, что можешь шантажировать меня? Подумай еще раз. — Он открывает окно. Холодный воздух, ворвавшись внутрь, выветривает остатки одеколона и еле слышный запах попкорна от старых нестиранных вещей, и квартира наполняется шумом оживленной улицы и непрекращающимся грохотом отбойного молотка.

Бретт высовывается в окно, над его привычной застенчивостью берет верх нечто, близкое к помешательству, и, сложив ладони рупором, он кричит:

— Эй! Эй! Офицеры! Сюда!

Внизу на ступеньках стоят трое полицейских. Они травят анекдоты, смеются и не слышат его. Звук молотка совершенно заглушает его голос. Бретт хмурится, оглядывая дорогу в обоих направлениях, но не может понять, откуда доносится шум. Скорее всего, это какая-то частная компания, решает он, потому что уверен — департамент транспорта не работает в федеральные праздники.

Единственный человек, который, кажется, заметил его, это татуированный наркоман с осветленными волосами, как у Слим Шейди. Он остановился, разговаривая по телефону на тротуаре у обочины, и уставился вверх на мужчину, торчащего в окне. Бретт с раздражением пробует еще раз:

— Офицеры, эй! У нас здесь проблема! Вы слышите меня?

Они не слышат. Он еще пару раз зовет, а потом, стиснув зубы, захлопывает окно.

— Не беспокойся, — говорит он квартире, — я просто спущусь вниз и приведу их. Это твой последний шанс положить этому конец. И что ты будешь делать?

Он целую минуту или две ждет, как будто Крейг может выскочить с ухмылкой и поднятыми вверх руками: «Ладно, Бретт, ты меня раскусил! Я все это время был в шкафу. Понял? Подшутил над тобой, ха-ха-ха!» — и вылетает из квартиры.

В лифте карман начинает вибрировать, но звонок почти сразу же прерывается, когда раздвижные двери смыкаются и сигнал пропадает. Бретт достает телефон, отмечая, что это был видеозвонок со скрытого номера.

Теперь, когда его блеф раскрыт, Крейг понял. Бретт с самого начала был прав. Хотелось бы ему испытывать самодовольство, но он лишь чувствует, как свалилась гора с плеч. Что за дурацкая игра! Кто-нибудь мог пострадать.

Как только он выходит на первом этаже, телефон в руке снова вибрирует. Еще один видеозвонок. В этот раз он отвечает, хоть и прижимает большой палец к фронтальной камере, чтобы с его стороны было видно только темноту; терпеть не может неудачные ракурсы на этих штуковинах, и сейчас у него нет настроения. Не хочет, чтобы Крейг увидел, как сильно напугал его.

Соединение установилось, а потом начинается прямая трансляция.

В один момент пустой вестибюль вокруг Бретта, остальная часть многоквартирного дома и вместе с ними весь Нью-Йорк словно затихают. Наконец смолкает отбойный молоток на улице. На экране Крейг — тут он оказался прав, но Крейг по-прежнему привязан к стулу, как и на предыдущей фотографии, на нем все та же хоккейная майка, белье и серебристый скотч.

Кровь на его лице сейчас темнее. Взгляд уставший, но сердитый. Звук на другом конце выключен, только видео, и почему-то от этого вдвойне тревожно.

Телефон, ведущий съемку, мечется с включенным на полную фонариком, выхватывая мокрое пятно на боксерах Крейга и запястья, привязанные двойными стяжками к подлокотникам кресла. Видимо, сигнал слабый, потому что картинка постоянно тормозит, как будто может выключиться в любую секунду.

На фотографии Бретт не обратил особого внимания на кресло, но сейчас, когда камера перемещается вокруг него, он замечает, что оно обтянуто темной кожей. У него механические подножки, к которым пристегнуты и лодыжки Крейга. Возможно, старинное кресло дантиста или подобное тем, что можно встретить в винтажных барбершопах, очень тяжелое. На мгновение свет выхватывает зеленую паутину медных труб на задней стене, как в подвале или котельной. Очень похоже на «Кошмар на улице Вязов».

— Крейг? — кричит Бретт, не надеясь, что его услышат, но в ответ глаза Крейга выпучиваются, а губы под скотчем начинают бешено шевелиться. Зрелище ужасающее. Оператор делает шаг назад, чтобы Бретту была видна вся сцена целиком.

В темноте позади Крейга что-то движется.

Это голова, она поднимается за спинкой кресла, нависая над ничего не подозревающим пленником, и с этим лицом что-то жутко неправильно. Оно все в черных швах и изогнутом металле, как у монстра Франкештейна, и Бретту приходится сдержать вскрик.

Но это не лицо, не совсем лицо. Это маска из мягких кожаных ремней, которые обернуты вокруг черепа на подбородке и на лбу, и все это скреплено толстым хирургическим швом. Поперек лица — сетка из проволоки, как в каком-нибудь фильме ужасов про Средневековье. Разглядеть лицо в сетке практически невозможно. Сначала в свете фонаря видны только белки глаз. Затем зубы, обнаженные в оскале с черными провалами.

Это маска катчера, доходит до Бретта, такую использовали пятьдесят или шестьдесят лет назад. Обычное дело в бейсболе. Обычная часть — игры — спорта.

— Крейг! — кричит Бретт, не обращая внимания на окружающие квартиры. — Крейг! Сзади!

Конечно, это бесполезно. Крейг ни черта не сможет с этим поделать.

В поле зрения появляются руки нового персонажа, руки в перчатках, которые кладут что-то на торс Крейга. Это лист бумаги с корявыми буквами, написанными от руки черным маркером:

Как будто отстраненно Бретт чувствует, как сжимается желудок. Первый порыв — все равно рвануть в полицию. Они в двадцати шагах на улице. У него бы получилось. Фронтальная камера все еще закрыта. Копы смогут посмотреть на это и принять меры.

Затем из-за спинки кресла появляется бита, и Бретт не может сдвинуться с места.

Это «Луисвилл Слаггер». Ясень или клен, кувалда из арсенала отбивалы. Парень в маске катчера, глупо, свирепо оскалившись, закидывает биту на плечо, готовясь к первому удару.

Крейг продолжает смотреть в камеру, у него перед глазами только слепящий свет.

Крейг похож на сбитое на дороге животное. Он не понимает, что его ждет.

Сара располагает почтовым индексом, и на таймере осталось меньше трех часов, чтобы до него добраться.

В пять часов она должна быть в месте, расположенном в часе езды от Солфорда. Это место пугает ее, оно — как видение из худших ее кошмаров, атмосфера которого пробуждает глубинные страхи любого родителя, и в особенности тех, кто живет на северо-западе Англии.

Вересковые пустоши.

Точнее, предместье Сэдлворт-Мур, эта безбрежная призрачная панорама болота с диким вереском и исчезнувшими убитыми детьми. Похититель не случайно выбрал это место. Его посыл ясен, предупреждение очевидно, и Сара не хочет и близко подпускать туда Арчи.

Вот почему она во весь опор мчится на своем видавшем виды Nissan Qashqai по пригородному шоссе, управляя машиной как Круэлла, наезжая на бордюры на каждом крутом повороте; несколько минут назад она процарапала вдоль всей длины бок припаркованного фургона, отломав себе зеркало, отчего Арчи, сидящий в бустере, вскрикнул, а она даже не притормозила, чтобы оценить ущерб. Она держит путь в единственное место, куда может податься в такие минуты смятения и отчаяния. Она едет к своей маме.

Из заляпанного подстаканника возле нее торчит старый телефон, обнаруженный ею в коробке из-под обуви, полной устаревших гаджетов, которые она уже лет десять как собиралась продать, и все они теперь ничего не стоят. На экране таймер — белые цифры на черном фоне, которые время от времени мерцают. Должно быть, что-то загрузилось само — она слышала, это называется «вредоносное ПО», — выглядит как глюк.

Нил так и не отвечает на ее звонки, и это бесит, беспокоит и кажется совершенно ненормальным. Разве это не тот самый экстренный случай, для которого телефон всегда носишь с собой? Однако как бы это ни было парадоксально, она еще и испытывает облегчение. Или что-то близкое к нему. Когда Нил узнает, то будет вне себя от бешенства. Горе сделает его непредсказуемым. Он не станет слушать и следовать правилам, и это может спровоцировать похитителя на шаг, который не входил в его первоначальный план.

А вообще, что это за план? Почему это произошло? Сара начала верить или просто надеялась на то, что все дело в ее выигрыше. Каким-то образом кто-то узнал о деньгах. Это мог быть сотрудник компании бинго, у которого есть доступ к файлам клиентов, или одна из ее онлайн-подруг. В конце концов, она никогда не видела Джилл, Мэнди, Сью, Мо или Джен. Она, конечно, никогда не рассказывала им о своих выигрышах, разве что когда-то случайно похвасталась, но кто поручится, что Мэнди из Барнсли на самом деле не двадцатилетняя мошенница, задумавшая многоходовую аферу? Или Сью в действительности может оказаться шестидесятилетней женщиной из Вулверхэмптон, которая зарабатывает на жизнь вымогательством. Может, четырехзначной суммы и недостаточно, чтобы толкнуть обычного человека на похищение, но профессиональному преступнику за полдня работы это может представляться разумной ценой. Главное — поддерживать диалог и следовать правилам. Ханна не пострадала — по крайней мере, по фотографии этого не скажешь, — и нет причин, по которым ей могут навредить.

Дюк мертв.

Вопль, полный печали и скорби, в глубине души продолжает напоминать Саре об этом, потому что в суматохе с исчезновением дочери у нее не было времени оплакать своего ласкового любящего пса. Щенка, который был ее ребенком, когда она думала, что никогда не сможет иметь детей. Он был членом ее семьи, а кто-то зарезал его.

Им следовало просто постучать в дверь и попросить, и Сара с радостью отдала бы все до пенни, чтобы только спасти ему жизнь и не допустить такого.

Есть вероятность что Нил, обеспокоенный пропущенными звонками, уже мчится к пустому дому и убитой собаке. И что дальше?

Сара понятия не имеет. Она делает по одному шагу за один раз и начинает с того, что отвозит Арчи к родной бабушке. И когда Сара возьмет под контроль дыхание и сможет держать себя в руках, по крайней мере, для пары связных предложений, она позвонит маме, чтобы рассказать ей ужасную полуправду, на которую решилась.

Ной где-то на окраине Парижа. Это — единственное, что он знает наверняка.

Виктор, безжалостный помощник его босса, всю дорогу прошел вместе с ним, но они не произнесли ни слова друг другу с тех пор, как покинули ночной клуб Халида.

— Как только мы окажемся наверху, — сказал Виктор, когда они собирались выйти из подвала, — мы не разговариваем. Ни в моей машине, ни после того, как приедем, пока я не сочту, что это безопасно, и не заговорю с тобой первым. Если предположить, что твой телефон взломан, они будут слушать, когда сигнал вернется. Наверняка у них есть доступ к камере. Держи его в кармане, по возможности прикрывая рукой микрофон, хорошо?

Хорошо — не то слово. Молчание Ноя вполне устраивало. Голова была занята, живот слишком болел для того, чтобы вести полноценный разговор.

Они проходят сквозь похожие на лабиринт задворки промышленного здания, которое Ной не узнает. Виктор идет по коридорам, мимо пустых кабинетов, через полутемные захламленные склады, заставленные палетами с картонными коробками без опознавательных знаков.

Последний склад полон людей. Они жмутся на полу под большими пальто и спальными мешками, глядя на Ноя широко распахнутыми испуганными глазами. Он замечает азиатов, африканцев, европейцев, среди которых есть и спящие дети. Он изо всех сил старается смотреть перед собой, следуя за Виктором и думая только о Софии.

Экскурсия заканчивается на огромном складе. Несмотря на то, что все роликовые ворота закрыты, внутри очень холодно. На погрузочной площадке стоит автопоезд не меньше пятнадцати метров в длину. Несколько прожекторов, установленных вокруг грузовика, льют свет на два десятка растерянных людей, выстроившихся в очередь. Пара мужчин в светоотражающих куртках заталкивают людей из очереди в кузов грузовика и делают это не слишком деликатно.

— Эй! — Виктор свистит и поднимает руку. Один из бригадиров — так Ной назвал их про себя, как будто это обычная работа на складе, — оборачивается, кивает, сплевывает на пол и жестом подзывает их ближе. Ной колеблется, и Виктор, наклонившись к его уху, шепчет:

— На той стороне, когда мы тебе понадобимся, воспользуешься таксофоном. — Секунду он мнется. — Если ты доберешься. Я постараюсь устроить, чтобы тебя ждала там машина.

Виктор с мрачным видом хлопает Ноя по плечу и подталкивает к ожидающему грузовику. Впервые Ной отмечает, что у него сдают нервы уже не только из-за Софии. Он начинает переживать о себе. На свинцовых ногах неохотно подходит к грузовику. В этот момент бригадир, стоявший неподалеку, идет в конец редеющей очереди на посадку в грузовик, где ждет семья из трех человек: отец, дочь лет восьми-девяти и мать, замыкающая строй.

Отец одет в нелепый разноцветный диснеевский свитер из девяностых с Микки-Маусом, хотя не похоже, что он когда-то бывал в этом тематическом парке. Рукава джемпера потрепаны. Такие сувениры в Париже часто отдают на благотворительность. Лицо мужчины обезображено шрамами, по-видимому, из-за какой-то травмы. Бригадир встает между маленькой девочкой и ее матерью, которая стоит последней в очереди, тем самым разделяя их.

— Нет, — говорит бригадир тоном, который чаще всего приберегают для собак. — Ты должна вернуться и подождать. Народу уже полно.

Ее муж в диснеевском свитере пытается дотянуться до своей жены.

— Мы уже заплатить! — запинаясь, кричит он на ломаном французском. — Три ночи мы ждать здесь! Три ночи!

Бригадир, здоровяк, без труда отпихивает супругов друг от друга. Он поднимает два пальца и кричит им:

— Два идут! Один ждать!

С близкого расстояния Ной наблюдает за разворачивающейся борьбой; его чувство стыда почти невыносимо. Сколько это длится? Сначала злятся, потом умоляют, и теперь они обращаются с мольбой не к бригадиру, а к нему. Отец, с трудом подбирая слова, показывает Ною на свою семью, жену, свою маленькую девочку — все, что у него есть в этом мире, складывая вместе ладони в отвратительной имитации молитвы. Мать падает на колени. Ребенок всхлипывает, растерянно и испуганно. Кажется, проходит целая вечность, и это самый настоящий ад.

Ной оглядывается на Виктора, который бесстрастно наблюдает за происходящим.

Остаться или уехать?

Что бы подумала сейчас о нем София? Что бы она сказала?

Она вообще ничего не сможет сказать, если в итоге умрет.

— Мне жаль, — бормочет Ной. — Мне правда жаль.

Он не ждет, чтобы посмотреть, кто останется вместо него. Он не хочет знать, чей билет украл.

Второй мужчина в светоотражающем жилете зовет его из кузова грузовика, и Ной уходит, не оглядываясь на семью. Отец начинает вопить и ругаться на языке, на котором Ной не говорит, но который прекрасно понимает. Он кричит до тех пор, пока не раздается громкий чавкающий звук, глухой стук и после только плач.

Ной в последний раз смотрит на Виктора, и тот кивает на прощание. Ной пробирается в заднюю часть автопоезда.

Внутри происходит магический фокус. Двадцать или около того человек, которые на его глазах заходили внутрь, каким-то образом исчезли среди составленных штабелями коробок. Как будто какая-то клоунская машина из цирка, хотя здесь нет ничего смешного. Ноя подзывают в узкий проход между коробками. В передней части кузова возле кабины стальная пластина пола поднята. Под ней пространство размером с гроб, при взгляде на которое желудок у Ноя болезненно сжимается. Второй мужчина в светоотражающей куртке, который позвал его сюда, заговаривает с ним; его голос в тесном пространстве звучит глухо, а изо рта у него воняет дерьмом.

— Француз? — спрашивает мужчина.

— Да.

— Хорошо. — Мужчина явно облегченно выдыхает от того, что говорит на родном языке. — Ложишься на живот в эту сторону головой и ползешь вправо пока не наткнешься плечом на следующего человека. Если что-нибудь случится, если что-то пойдет не так, ты меня не видел. Тебя здесь никогда не было. Ты сам по себе. Мне не нужно напоминать тебе, что случится, если ты заговоришь. Ты все понимаешь сам. Ты в игре.

— Что? — Ной инстинктивно отшатывается, натыкаясь спиной на ряды коробок. — Что ты сказал?

Мужчина хмурится.

— Ты работаешь на нашего общего друга. Ведь так? Ты в игре.

— Ах, это. — Ной кивает и, глубоко вздохнув, заглядывает в люк. — Как долго я пробуду там внизу?

Мужчина пожимает плечами.

— Четыре часа до Кале. Еще два на пересечение границы. Это не считая пробок и очередей на таможне.

— Значит, всю ночь, — мрачно комментирует Ной.

— Хочешь комфорта — получи паспорт.

— Никогда в нем не нуждался, — отвечает Ной. — А сейчас у меня нет на это времени.

Снаружи из-за коробок окликает первый бригадир:

— Пошевеливайтесь, у нас тут еще двое! — На мгновение Ной задумывается, правильно ли он поступает. Как только окажется в этой яме, Софии уже ничто не сможет помочь. Он не сможет проверить телефон. Это рискованная игра, в которой проигравшего ждет смерть.

— Эй, — щелкает мужчина пальцами перед лицом Ноя, — пора.

В оцепенении Ной лезет вниз, протискиваясь в темное грязное нутро автопоезда, держащего путь в Англию.

Повернувшись боком, Линда стоит перед большим зеркалом, изучая свое отражение.

Она одета в темную одежду, ботинки и перчатки. Под длинной паркой, застегнутой под горло, почти незаметны ни бронежилет, ни кобура на бедрах. Она проводит рукой по разгрузочному ремню, тактильно запоминая расположение фонаря Maglite, подсумка с одноразовыми латексными перчатками, наручников с ключами, прикрепленными на карабин. Лучше быть готовой ко всему.

— Ты сможешь, — говорит ей из зеркала седеющая женщина. — Ты сможешь, но сейчас должна идти.

Она почти удерживается от соблазна бросить последний взгляд на комнату Алиссы — больше не может позволить себе предаваться тоске и сентиментальности, но на полпути к лестнице поворачивает обратно. Потрепанный плюшевый дракончик ее дочери так и валяется на кровати, там, где она его бросила.

— Ты можешь составить мне компанию, — говорит она и забирает игрушку с собой.

На улице холодно. Это мелочь, учитывая то, как тепло Линда оделась, но температура вызывает у нее ассоциацию слов и образов: холод; морозильник; морг — и ей это совсем не нравится. Она открывает дверь и останавливается, уставившись на свою подъездную дорожку.

— Нет. Пожалуйста. Не сегодня.

В районе, где живет Линда, постоянно ведутся споры с городским советом по поводу общественной парковки. Каждую неделю сотни пассажиров вместо того, чтобы платить грабительские аэропортовые сборы, просто бросают свои машины в жилом районе и либо идут пешком, либо добираются до аэропорта на такси, оставляя машины на обочинах на одну-две недели, а иногда и дольше. Совет разрешение выдавать отказывается, потому что у всех жителей есть подъездные дорожки у домов, но борьба за место сказывается на гостях, водителях доставки и местных рабочих. Сегодня уже не в первый раз перед подъездной дорожкой Линды припарковался невзрачный белый фургон, задним бампером перегородив Линде выезд. Под стеклом оставлена записка:

Ей хочется закричать. Она с отчаянием оглядывается по сторонам.

— Почему ты не оставил номер телефона? — спрашивает она у пустой дороги. — Да что с тобой не так?!

Той рукой, которой, как это ни смешно, все еще держит дракончика за лапу, она проверяет таймер на своем телефоне: осталось четыре с небольшим часа.

Если фургон стоит здесь уже восемнадцать минут, она может подождать.

С другой стороны, если он здесь всего пару минут, то… Она сует телефон в карман и смотрит на передний бампер фургона. Между ним и машиной впереди чуть меньше полуметра, и это бесит, потому что если бы водитель немного сдвинулся, она бы смогла втиснуться в этот зазор со своим «БМВ».

Подождав столько, сколько смогла — около двенадцати секунд, она лезет под пальто, автоматически находит на разгрузочном ремне нужную петлю, достает свою складную дубинку. Так и не выпуская дракончика из руки, другой рукой разворачивает оружие на всю длину и с легкостью разбивает стекло со стороны водителя. Срабатывает сигнализация, но она не оглядывается, чтобы посмотреть, не видит ли ее кто-нибудь. Как ни в чем ни бывало Линда отщелкивает замок, открывает дверь, наклонившись внутрь, отпускает ручной тормоз. Дорога идет под небольшой уклон, достаточный, чтобы гравитация сделала свое дело, и фургон врезается в стоящую впереди машину.

Линда садится в свою машину и заводит двигатель. Мягкая игрушка — когда-то любимая игрушка ее дочери — лежит на пассажирском сиденье. Линда смотрит на нее, сдавая задним ходом.

— Ты ведь знаешь, что мы собираемся сделать, правда? — И отвечает сама себе тем высоким скрипучим голосом, который не использовала уже много лет; голосом, который неизменно вызывал у Алиссы смех, — голосом Дракоши.

— Мы заплюем их огнем, — говорит Дракоша, и по щеке Линды скатывается слеза. — Мы найдем виновных и сожжем их всех.

— Это точно, — отвечает Линда, слизывает с верхней губы слезу и протискивается на своей машине через узкий проход в конце подъездной дорожки. — Сожжем их всех.

Сигнализация продолжает вопить, возмущенный рабочий в каске бежит по тротуару к своему фургону, размахивая руками и вопя, чтобы женщина остановилась, но она на него даже не смотрит.

В международном аэропорту Миннеаполис-Сент-Пол полно часов, и кажется, что все они слишком медленно идут.

Мэгги допивает свое пиво и жестом заказывает еще одно. Пиво проскользнуло на удивление легко. Бургер остался нетронутым. Она подносит его ко рту и пытается откусить кусочек. Он все еще теплый, по вкусу примерно такой же аппетитный, как пепел во рту, но ее телу нужно хоть что-то. Она чувствует слабость, и от одного пива — единственное, что она выпила с тех пор, как проснулась этим утром с легким похмельем, — сейчас уже голова идет кругом. Мысли путаются.

Она сидит в баре, который задумывался как открытое патио с видом на аэропорт. Над ее столиком торчит зонтик, закрывающий ее только от света потолочных ламп. Оба телефона лежат на столе рядом. Отсюда открывается хороший обзор на терминал. К сожалению, этот обзор работает и в обратную сторону. Вокруг полно мужчин и женщин в синей униформе, и ей все время кажется, что они смотрят прямо на нее, готовые в любой момент выстрелить. Сотрудники транспортной безопасности не носят оружие. Но носят полицейские и федеральные маршалы[15] под прикрытием, и она никак не может выбросить этот факт из головы.

Она заказала билеты по телефону, несмотря на то, что сидела в это время на скамейке у дверей здания аэропорта. Могла бы купить их на стойке «Дельты», но не решилась подойти с паспортом на одно имя и с кредитной картой на другое. Она потела все время, пока проходила досмотр с единственным предметом багажа — пакет из «Таргета», в которой лежал только ее старый халат. Лишь пройдя контроль и оказавшись внутри терминала, Мэгги поняла, что так и таскает с собой пакет, и выбросила его в мусорку.

Билеты обошлись в тысячу долларов. Одна тысяча долларов. На карте почти пусто.

Чтобы без визы въехать в Великобританию, североамериканцы должны забронировать обратный рейс в течение шести месяцев. Поскольку Мэгги должна быть в Англии завтра поздно вечером — во вторник по Гринвичу, самый ранний обратный рейс, на который она может купить билет, вылетает из Манчестера только в полдень в среду. Два дня. Джексон будет у кого-то с вечера воскресенья до вечера среды, а Мэгги будет на другом конце света. Она задумалась, могут ли Джексона везти в тот же пункт назначения в Англии, но это кажется маловероятным без паспорта. Вот только во время полета Мэгги останется без связи больше восьми часов. За это время может случиться все что угодно.

Кормят ли его? Остался ли он один? Не делают ли они ему больно? Получить ответы на эти вопросы невозможно. Приходится только следовать правилам.

Она сидит, ожидая, когда начнется посадка на рейс; когда ее сестра вызовет копов; когда придет новое сообщение с требованием раздеться догола посреди аэропорта, или крикнуть, что у нее бомба, или выхватить пистолет из кобуры проходящего мимо полицейского и размахивать им в воздухе, пока ее не пристрелят. Почему нет? В конце концов, это просто игра.

Очередное пиво появляется на ее столе, заставляя ее вздрогнуть от неожиданности.

— Вот черт! Простите, — говорит официант. — Не хотел вас напугать.

— Пустяки.

Он примерно ее возраста, этот официант, может, на пару лет старше, полненький, с хвостиком. Он переводит взгляд с ее лица на нетронутую еду и обратно.

— Что-то не так с бургером?

— Нет. Нет, все в порядке.

Он понимающе кивает.

— Нервничаете перед полетом?

— Точно.

Официант улыбается, глядя на нее, как сорока на блестяшку.

— Не переживайте. Еще пара бокалов, и отпустит.

— Уверена, так и будет. — Мэгги задумывается, не улыбнуться ли в ответ, но это ей кажется отвратительным, потому она не заморачивается, а вместо этого делает еще глоток пива.

Официант мешкает. Он маячит возле столика, пристально вглядываясь в ее лицо.

— Э-э, не сочтите за грубость, но… Мы случайно не встречались? Ваше лицо мне кажется знакомым.

— Нет, — вылетает как пуля, как внезапный удар, ответ, который она привыкла давать многие годы. — Нет, я так не думаю.

— Правда? — Он продолжает стоять, держа пустой поднос. — Вы никогда не снимались на телевидении? Вы кажетесь мне ужасно знакомой.

— Наверное, просто похожа на кого-то. — Она ловит себя на том, что дергает прядь волос — старая дурная привычка, и усилием воли останавливает себя. Мэгги собирается сказать ему, чтобы проваливал, но тут ее айфон на столе начинает вибрировать. Она даже благодарна ему за то, что их прервали. — Прошу прощения, мне нужно прочитать сообщение. Не возражаете?

— Нет, конечно. Просто позовите, если еще что-то понадобится, ладно?

— Конечно, — отвечает она, уже зная, что допьет как можно скорее свое пиво, расплатится — без чаевых — и уберется отсюда к чертовой матери. Она дожидается, чтобы он отошел, прежде чем взглянуть на сообщение.

Оно от Кэролайн. Это, конечно, неизбежность, то, с чем Мэгги рано или поздно пришлось бы столкнуться, но от этого понимания она не чувствует себя ни более подготовленной, ни менее виноватой.

Дрожащими руками Мэгги набирает ответ:

Вот только все, что они обнаружат через полчаса, — это пустая квартира и, вполне возможно, полицейское оцепление. Да они с ума сойдут.

Мэгги вспомнила, как в первый раз увидела Кэролайн Тейлор.

Мэгги было шестнадцать. Кэролайн и Шону обоим по тридцать одному. Они показались ей замечательными и жили в самом большом доме, в котором Мэгги когда-либо была.

Она помнит, как сидела на веранде и любовалась ухоженным садом и частным теннисным кортом за ним. Шон и Кэролайн, молодые ортодонты, сидели по другую сторону стола в тени. Рядом с Мэгги — ее посредник, Диана, женщина лет шестидесяти, работающая в агентстве.

Поначалу говорила в основном Диана:

— Как вы знаете, закон устанавливает для матери после рождения ребенка срок в тридцать дней для принятия решения. До этого момента ничего окончательно не утверждено, хотя Мэгги может сразу отдать вам ребенка, если захочет. Вы успели ознакомиться с личным планом Мэгги по усыновлению и знаете, что она выбрала полуоткрытое усыновление. Это означает, что она имеет право на письма, фотографии и общение, если захочет. Существует соглашение о контактах после усыновления, которое мы можем составить в присутствии адвоката, хотя должна сразу вам сказать, что в штате Миннесота они почти не имеют юридической силы. Насколько я понимаю, обе стороны придерживаются одной позиции в отношении переписки?

— Безусловно, — ответил Шон. — Мы бы хотели, чтобы для ребенка это было максимально прозрачно. Меня самого усыновили, и мои родители приложили неимоверные усилия, чтобы скрыть это от меня. До двадцати лет я даже не догадывался об этом. С самого начала, как мы с женой приняли это решение, мы договорились, что биологическая мать должна быть вовлечена в воспитание с первого дня.

— Если ты захочешь, — быстро добавила Кэролайн.

— Да, конечно, — согласился Шон. — Только от тебя зависит, в какой степени ты захочешь участвовать.

Мэгги опустила взгляд вниз на свое оплывающее тело.

— Я думаю… это было бы круто…

Тейлоры тоже уставились туда, в их глазах читалось отчаяние, тоска, чуть ли не голод, и Мэгги застегнула бы кофточку на себе, если бы могла соединить пуговицы. Ей оставалось доходить всего пару месяцев, но она с каждым днем становилась все больше, а так надеялась, что не придется покупать новую одежду до последнего триместра. Она ошибалась.

Кэролайн, должно быть, почувствовала ее неловкость, потому что отвела взгляд от ее живота и смущенно хохотнула:

— Вам не кажется все это немного формальным? Может, дадите нам минутку поговорить с Мэгги наедине? Вроде как мама с мамой? Такое допускается?

— Что ж, — сказала Диана. — Вообще-то мое присутствие необязательно, но, как правило, помогает, если у какой-то из сторон возникают вопросы. Мэгги, а ты что думаешь?

— Это круто, — ответила Мэгги. — Думаю, я совсем не против.

Кэролайн с благодарностью улыбнулась, в то время как Шон кивнул и поднялся из-за стола.

— Диана, тебе повезло, — подмигнул он. — Сейчас ты увидишь, как работает лучший мастер Миннесоты по приготовлению моктейлей![16]

— Разве можно отказаться от такого заманчивого предложения? — рассмеялась Диана, поднимаясь вслед за ним, а затем их оставили наедине: только Кэролайн и Мэгги, и ребенок за пятьдесят тысяч долларов, растущий в утробе Мэгги.

Какое-то время они молчали. Тейлоры установили рядом с беременной девочкой вентилятор, и теперь он негромко гудел, поворачиваясь и обдувая ее.

— Ты волнуешься? — спросила Кэролайн.

Подумав немного, Мэгги ответила:

— Нет. Не думаю. А вы?

— Честно? Ужасно.

— Диана говорила мне, что у вас это не первая попытка усыновления?

— Она рассказала тебе? — Кэролайн скрестила руки, обняв себя за локти — как будто ей резко стало холодно, как лани, внезапно оказавшейся беззащитной, и вздохнула. — Да, я предполагала, что они расскажут тебе все. В прошлом году у нас была еще одна мамочка. Но… ничего не получилось. Она нас подвела.

— Насколько далеко все зашло?

Кэролайн внимательно посмотрела на нее и, поколебавшись, ответила:

— Сорок недель. Роды. Мы подготовили детскую. Бутылочки простерилизованы, сумки собраны. Мы ждали звонка, чтобы встретиться с ней в больнице, но так и не дождались. К тому времени, как мы до нее дозвонились, все было кончено. Она взяла деньги и забрала ребенка. Своего ребенка. Я надеюсь, она счастлива, от всего сердца этого желаю.

Мэгги захотелось протянуть руку и коснуться этой несчастной незнакомки, но она не решилась этого сделать. Кэролайн казалась такой безупречно холодной в своем дизайнерском сарафане, такой элегантной и подтянутой, а руки у Мэгги такие опухшие и потные. Вместо этого она просто сказала:

— Вы можете мне доверять. Я не подведу.

— Ох, милая, ты не знаешь, что сделаешь, когда придет время. Ты не знаешь, какие чувства будешь испытывать.

— Я знаю. Я не хочу этого ребенка. — Это заявление было настолько очевидно — в конце концов, она здесь обсуждает усыновление, — и настолько же гротескно, что она почувствовала, как от стыда пылают кончики ушей. — То есть, — поспешила на попятную, — вы только оглянитесь вокруг. Я не смогу обеспечить ребенка ничем подобным. Мне еще нужно закончить школу.

— А как же отец ребенка? Что он думает обо всем этом?

Мэгги вся съежилась.

— Никакого отца нет. Этого никогда не должно было случиться. По крайней мере, сейчас из-за этой нелепой ошибки может выйти что-то хорошее. Я могу все изменить.

— Не сомневаюсь, — кивнула Кэролайн. — Конечно сможешь. Я просто хочу быть мамой, Мэгги, вот и все. Хорошей мамой.

— Вы ею будете. У вас есть идеи, какое имя можно ему дать?

— Ему? — Кэролайн перевела дыхание. — Почему ты уверена, что это будет мальчик?

Мэгги пожала плечами.

— Не уверена. Просто чувствую, наверное. Так как вы его назовете, если это будет мальчик?

— Джексон, — ответила Кэролайн без колебаний, глаза у нее отчаянно заблестели. — Мы бы назвали его Джексоном.

— Джексон? — Мэгги посмотрела на свой живот, склонив голову набок и погладив упругую теплую плоть. — Джексон Тейлор. — Впервые за неделю она улыбнулась по-настоящему, и на душе потеплело. — Мне нравится.

Годы спустя она сидит в аэропорту, и часть того разговора сейчас отдается у Мэгги в голове: это ее собственный голос, который говорит: я не хочу этого ребенка, я не хочу этого ребенка, я не хочу этого ребенка…

Минуты через две после того, как Мэгги отправила ответ на сообщение Кэролайн, она торопливо допивает остатки своего пива и одноразовый телефон начинает вибрировать на столе, заставляя ее закашляться. Не обращая внимания на удивленные взгляды окружающих пассажиров, она вытирает салфеткой заплаканные опухшие глаза и читает пришедшее сообщение:

Наконец, после всего того, через что ей пришлось пройти за этот долгий день, она громко хохочет. Хохочет от души. Кульминация этой шутки просто чудесна. Похоже, у кого-то отличное чувство юмора. Молодцы. Не в силах ответить, она смотрит в фронтальную камеру и показывает средний палец.

— Как тебе такой счастливый путь, ты, больной ублюдок?

Она захлопывает одноразовый телефон и возвращается к своему настоящему телефону, который только что ей приказали уничтожить. В нем вся ее жизнь. Тридцать тысяч фотографий — хроника окончания ее подростковой жизни и перехода к взрослой. И она не помнит, когда в последний раз делала резервную копию.

Мэгги не знает наизусть ни одного номера из сохраненных контактов — потому что кому это вообще нужно? А еще это улика, и об этом тоже нужно помнить. Игра блестяще справляется с тем, что заставляет написать Мэгги свою криминальную повесть, и ей для этого даже особо стараться не приходится. С тех пор, как она проснулась сегодня утром, кто-то говорит ей «прыгай», а она только спрашивает: «Как высоко? Спасибо, сэр, можно еще разок?»

Что ж, этому не бывать. Чисто из принципа она не станет уничтожать еще одну улику.

Но узнают ли они? Она не уверена. Можно ли отследить выключенный телефон?

Она задается этим вопросом, в то время как телефон в ее руках начинает звонить.

Это не Игра, но от этого не легче. Мэгги задерживает дыхание, как будто сильный выдох может нажать «принять» до того, как телефон перестанет звонить.

Кэролайн Тэйлор

Пропущенный звонок

Наконец она делает выдох, и телефон тут же начинает звонить снова.

— Черт! Черт-черт-черт!

Она как могла тянула с этим, и вот в конце концов звонок ее настиг. Ответить — все равно что поднести к уху полностью заряженный револьвер в русской рулетке. Пока не ответит, не узнает, что Тейлоры поняли или не поняли, а если она не ответит и они не дождутся ответа, когда будут звонить в квартиру, тогда они, скорее всего, отправятся в полицию.

Так ли это плохо? Если копы объявят ее в розыск, пока она в Англии и подчиняется правилам? Может и нет, хотя копы будут охотиться за ней, и она может просто сойти с самолета в паре британских наручников, и тогда круг замкнется, потому что если она не сможет закончить игру и не доберется до назначенного места вовремя, Джексон пострадает.

Кажется, голова у нее вот-вот взорвется, и прежде чем Мэгги успевает сообразить, что творит, она на автомате расплачивается и мчится в уборную, сжимая в обеих руках по телефону.

В туалетах аэропорта звучит классическая музыка. Не идеально, но лучше, чем объявление номеров рейсов по громкой связи.

Мэгги запирается в пустой кабинке и когда убеждается, что ее не вырвет тут же в унитаз, наконец отвечает Кэролайн на пятую попытку дозвониться.

— Алекса, подожди, — из кухни вдоль коридора доносится осторожный голос Келли. Саундтрек из «Гамильтона», который играл, когда он открыл дверь, замолкает.

— Бретт это ты?

— Да, детка. Всего лишь я.

В доме стоит густой аромат паприки и чоризо, «легендарной джамбалайи» Келли, но Бретт проходит мимо кухни прямиком в их спальню. Он слышит, как двигаются кастрюли и сковородки, но музыка больше не включается.

— Ты сегодня рано. — Келли уже где-то в коридоре, все ближе. — Тебя отпустили пораньше из-за дня МЛК?

— Типа того, — отзывается он. И добавляет: — Вообще-то у нас собрание, из-за него все смены переставили в последнюю минуту. Серьезно, это какой-то хаос.

Он пару минут летает по спальне как птица, пойманная в ловушку, прежде чем она появляется в дверном проеме. Широко распахнув глаза, Келли переводит взгляд с небольшого чемодана, разложенного на покрывале, на новенький телефон рядом. Телефон — одноразовый, вроде тех, которыми предпочитают пользоваться наркоторговцы и партнеры, ведущие двойную жизнь, и именно этот телефон, как ничто другое, заставляет ее встревожиться.

— Что происходит? — настороженно спрашивает она.

— Работа, я же сказал. — Бретт избегает смотреть ей в глаза, только бросает единственную смену нижнего белья в чемодан и, подумав пару секунд, добавляет еще одну. — У них проблемы с бета-тестом, что-то серьезное. Там такой бардак, полная лажа. Нас отправляют в Лондон на экстренную конференцию.

— Лондон! Когда ты должен ехать?

— Сегодня вечером.

— Сегодня? — Она смеется, но это не похоже на ее обычный смех. Совсем не похоже. — Они серьезно думают, что ты все бросишь и сегодня вечером сядешь в самолет до Англии?

— Ты знаешь, в кого они превратились после той большой утечки? В параноиков, Келли. С катушек слетели. Честно, это такой бардак, полная лажа, — повторяет он. Он успел только грубо набросать план этого разговора, и уже все идет наперекосяк. — Они выдали нам эти телефоны — ты же знаешь, как они относятся к личным телефонам, так что завтра я буду как бы без связи, но это не конец света. Дадим тебе немного покоя, да? А где паспорта?

— Ты положил их в сейф.

— Точно, сейф. Конечно.

Сейф «Yale» — модель с датчиком отпечатка пальца — находится в нижней части шкафа, скрытый под одеждой, висящей на вешалках. Бретт резко дергает за тряпки, раздвигая их как шторы, и одна из вешалок ломается с громким пугающим треском. Этот звук напоминает сломанную кость, и он в ужасе отшатывается.

«Его нога! — раздается вопль его разума. — Ему сломали ногу, раскололи ее, как гребаную косточку желаний, он потерял сознание от дикой боли в момент, когда кость проткнула его кожу…»

Он стискивает кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней, и горячие слезы наполняют его глаза.

Келли делает движение, как будто собираясь войти в комнату, как будто она может подойти и успокоить его, но колеблется. Он замечает это неловкое движение, бросает на нее быстрый взгляд, и в этот момент действительно кажется, что она его боится. Она начинает теребить манжеты своей толстовки.

— Бретт, — тихо произносит она. — Что случилось?

Он качает головой и опускается на колени перед сейфом. Делая вид, что поправляет очки, Бретт вытирает пальцами глаза. Он кладет в карман свой паспорт и закрывает дверцу, которая запирается со звуковым сигналом. Все по требованию Игры и инструкциям, которые пришли за последний час после того, как он купил одноразовый телефон в Бронксе. Сначала он получил приглашение. Затем, после того, как заказал билет на самолет, на обратном пути в такси в Бруклин ему приказали уничтожить свой телефон и не пользоваться кредитными картами. Он остановил такси, снял наличные, разбил свой телефон и выбросил его в урну. Теперь Бретт Палмер проинструктирован. Сейчас в Нью-Йорке середина дня понедельника. В пять вечера во вторник он должен оказаться в той части Англии, о которой и слыхом не слыхивал, и понятия не имеет зачем.

Правая лодыжка Крейга раздроблена. Они сделали это бейсбольной битой — бейсбольной битой, как будто все это какая-то сцена из Criminal Frenzy, гангстерской видеоигры, которую разработали в офисе Бретта. Бита летала слишком быстро, частота кадров не успевала за ней, но она поднималась и опускалась снова и снова, и Бретт видел кровь и белую кость, торчащую из плоти, и…

— Это… — Келли глубоко вздыхает, теперь ее голос дрожит, превращаясь из обычно такого радостного и уверенного в писк обиженного ребенка. — Это конец, Бретт? Ты меня бросаешь? — Он замирает, не застегнув до конца молнию на чемодане, и полностью поворачивается к ней лицом, впервые за этот день. Смотреть на нее так — все равно что смотреть на Крейга, у которого заклеен рот скотчем. Это значит видеть, как человек, которого глубоко и искренне любишь, по-настоящему страдает.

— Что? Нет! Келли, это работа, только и всего. Я клянусь, что…

— Ты мне врешь. — Больше всего его пугает то, как ровно и абсолютно уверенно звучит ее голос. Безапелляционно. — Что-то случилось в субботу вечером. — Она беззвучно плачет, по щекам текут слезы, но в глазах странное сочувствие, почти понимание. — Ты встретил кого-то?

Он возвращается к молнии на чемодане, застегивая до конца.

— Это глупо. В Лондоне рабочая встреча, меня не будет день или два, а ты сейчас пытаешься обвинить меня чуть ли не в…

— Это ничего, Бретт. — Она все еще беззвучно плачет, как будто она разговаривает издали сама с собой по какой-то видеосвязи, но кажется, что вот-вот начнет всхлипывать. — Я… понимаю. Я не глупа. Я все понимаю.

И в очередной раз кажется, что все рушится. Даже в такой день, полный невероятных потрясений, когда он был уверен, что смог выстоять под всеми уготованными для него ударами, этот последний бьет под дых. Отчаяние читается в выражении ее лица и слышится в словах, которые она не произнесла. У Бретта пересохло во рту, и даже если бы не это, он понятия не имеет, что ответить.

— Я знаю, что ты меня любишь, — продолжает она, теперь всхлипывая и вытирая нос рукавом. — Уверена, что любишь, и я люблю тебя больше всего на свете. Ты мой лучший друг. Ты ведь знаешь это, правда? Ты можешь рассказать мне все. Все что угодно.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Не знаю, откуда ты это взяла, но прямо сейчас мне не до того. На меня столько всего навалилось, что я тебе даже передать не могу. — Ему хочется поскорее убраться отсюда. Внезапно ему кажется, что это здание, их дом, обрушивается на него и становится тяжело дышать. Он сует одноразовый мобильник в карман и подхватывает чемодан. — Пара дней, — удается ему выдавить из себя и даже изобразить полуулыбку. — Ты раздуваешь из мухи слона. Это стресс, только и всего. Я в жизни не испытывал столько чертового стресса, и сейчас мне просто необходимо немного поддержки, понимаешь?

Она открывает рот, собираясь ответить, но он перебивает ее:

— Не спрашивай. Мне пора. Я вернусь, и мы сможем поговорить о чем пожелаешь… Но не переживай обо мне. Прошу. Я не брошу тебя, и я люблю тебя. Просто знай это, Келли. Я тебя люблю.

И на этом их встреча, длившаяся пару минут, закончилась.

Перед выходом из спальни он останавливается и целует ее, свою партнершу на протяжении почти десяти лет, в последний раз.

— Что-то не так? — Сэм задал именно тот вопрос, который застрял в горле у Сары. Он продолжал вроде бы улыбаться, но луч — тот, что, казалось, освещал всю эту затемненную комнату всего несколько минут назад, — угас.

Их ребенок все еще был на экране — чудо, которое создали они, — но врач УЗИ внезапно замолчала. Она все сильнее вдавливала датчик в живот Саре. Сара лежала на спине, Сэм сидел рядом, держа ее за руку. Одна из их ладоней вдруг стала очень холодной и ужасно влажной, и трудно было сказать, чья именно.

Они были так взволнованы. С таким нетерпением ждали ребенка и оказались так чертовски наивны. Они уже начали красить стены детской в нейтральные цвета, считая само собой разумеющимся, что за половым актом следует беременность и рождается ребенок и примеров тому миллиарды. Им обоим было за двадцать, и все вокруг, друзья в том числе, заводили детей без особых усилий. Это представлялось подходящим временем для создания семьи. Сара с Сэмом были вместе уже шесть лет, и они были помолвлены.

Дату свадьбы еще не назначили, но они и не спешили. Решение не пользоваться противозачаточными стало обоюдным и воодушевило их. Они были счастливы вместе и хотели разделить это счастье с ребенком.

И Сэм был таким милым. Теперь-то Сара это понимает. Он был добрым, чутким и умелым любовником. Немного полноват и застенчив, он никогда не осознавал, насколько на самом деле хорош собой. Многие девушки считали его рохлей. Его бывшие, должно быть, тоже, потому что все они его в конце концов бросили. Все эти годы Сара ненавидела их, этих незнакомок, за то, что разрушили самооценку ее жениха актами бездумной похоти и бессмысленной жестокости.

Конечно, в итоге Сара поступила так же, но это случилось позже.

Тогда они пришли в больницу на двенадцатинедельный скрининг, больше улыбаясь, чем нервничая, ожидая, что уйдут с предполагаемой датой родов. Это был один из самых счастливых дней в их жизни.

А потом Сэм задал этот жуткий вопрос: что-то не так? Ответ делавшего врача УЗИ, такой простой и окончательный, долго еще будет преследовать Сару во сне.

— Я… я пытаюсь найти…

Но она его так и не нашла.

Часть воспоминаний о том дне снова и снова прокручивается в голове у Сары, пока она за десять минут добирается до дома матери во вторник днем.

После УЗИ она была как будто в оцепенении, и это состояние почти не отличалось от того, что она переживала сейчас. Им сказали, что их ребенок умер.

— Я уже стольким людям сообщила. Что они скажут?

Сара положила трубку. Позже мать объяснила это шоком, непроизвольной реакцией, вызванной переживаниями, и скорее всего это было правдой.

И все же спустя годы Сара задумывается об этом.

Что они скажут?

Чтобы не проезжать мимо бунгало, поскольку мать наверняка уже выглядывает ее в окно, Сара оставляет машину у бордюра за пару домов, несмотря на то, что перед воротами есть свободное место. Она торопливо отстегивает Арчи, прежде чем его бабушка выйдет поприветствовать их, как делает обычно. Она захочет увидеться с Ханной, даже если это всего на одну-две минуты, но все, что она увидит, если подойдет ближе, — это пустое кресло-бустер внучки.

Сара, по крайней мере, успевает пройти через ворота, неся на руках Арчи с его пеленальной сумкой с кроликом Питером, прежде чем входная дверь открывается.

— О, Сара! — Шаркающей походкой мама выходит на крыльцо, плотно кутаясь в кардиган. Сара едва ли это заметила. Первый ее порыв — подбежать к матери; она хочет, чтобы ее обняли, ей необходимо быть любимой, но ей удается сохранить свою странную сдержанность.

Энн забирает у дочери ребенка, почти незаметно быстро оглядев улицу. Энн пятьдесят восемь, но большую часть жизни она не работала, претендуя на признание своей инвалидности. Раньше это было связано со спиной, сейчас же с другим хроническим заболеванием: синдромом фибромиалгии. Несмотря на недуг, она без труда справляется и с ребенком, и с сумкой, хотя у нее часто возникает паранойя по поводу того, что ее могут увидеть.

— Как это случилось? — спрашивает она. — Ты сказала, что он был в саду?

— Что? — И снова Сара на мгновение забыла о своей любимой убитой собаке. — О, Дюк, да, в саду. Я не уверена. То есть я не знаю, как так получилось. Прости, у меня просто раскалывается голова.

— Ты кошмарно выглядишь. — Мать приподнимает ребенка немного выше. — Бедняжка, он был таким милым псом. Ты должна сообщить тому парню, у кого купила его. Никогда не знаешь, в каких условиях они их разводят. Может, даже получишь какую-то компенсацию. На прошлой неделе показывали эти щенячьи фермы на ITV, и клянусь Богом, Сара, некоторые в таком состоянии…

Сара уже пятится к воротам, перебивая ее:

— Мне пора идти. — Она неловко показывает на машину: — Ханна, знаешь ли, я собираюсь купить ей «Хэппи Мил». Она ужасно расстроилась.

— Еще бы. — Энн вытягивает шею, пытаясь заглянуть через заднее стекло в машину, припаркованную почти в десяти метрах, и идет вслед за Сарой. — Разве она не хочет обнять свою бабулю?

— Нет. — Сара поспешно закрывает ворота перед матерью. — Прости, может, попозже, она сейчас спит. Думаю, все это для нее слишком тяжело и непонятно. Поэтому, как я уже сказала, хочу сводить ее куда-нибудь. Попробую объяснить.

— Ах, вот оно что. — По лицу Энн, как это часто бывает, сложно что-либо понять. Поняла? Обиделась? Что-то заподозрила? Сара ни в чем не может быть уверена, и у нее нет времени торчать здесь и расшифровывать выражение лица и расположение морщинок.

— Знаешь что, — произносит Энн, поворачиваясь на месте, — давай я дам тебе немножко пенни для нее…

— Мам, мне правда надо быть…

— Сара, я не задержу тебя ни на минуту. Разве не могу я дать собственной внучке немного карманных денег в такой день?

Наблюдая за тем, как ее мать шаркает обратно в прихожую, кладет там пеленальную сумку и, держа Арчи на руках, роется в своей сумке, Сара, борясь с желанием сбежать, чувствует, что близка к очередному срыву.

Мать возвращается и кладет на ладонь дочери пригоршню монеток, которые Сара ссыпает в карман пальто.

— Мне нужно, чтобы ты еще кое-что сделала для меня. Я… — Сара колеблется, ей так не хочется делать этого, но она понимает, что должна. — Мне нужно, чтобы ты связалась с Нилом за меня и сообщила ему, что произошло.

— Господи, Сара, ты до сих пор ему не сказала?

— У меня не было возможности! Когда он на работе, до него практически невозможно дозвониться, а сейчас у меня еще и телефон сдох. Вернее, не сдох, он сломался. — Она заикается, в висках пульсирует головная боль. Сара делает глубокий вдох. — Слушай, мне просто нужно, чтобы ты объяснила ему ситуацию. Дюк в саду, а сама я не справлюсь с тем, что нужно сделать. Меня не будет, пока все не уладится, а телефона у меня нет.

Мать закатывает глаза, чтобы показать, как все это выбивает ее из колеи, но они обе знают, что это именно та драма, в которой она обожает принимать участие. Кроме того, для Нила у нее всегда найдется время. Он, по ее собственному признанию, «настоящий мужик», и она его уважает. «Не то, что был до него», — обычно добавляет она. Энн никогда не нравился Сэм. Прямо она не говорила, но это было достаточно очевидно. Сэм был немного ботаником. Сэм был слабым. Сэм почти наверняка был причиной того, что они не могли произвести на свет внука, и неважно, что на этот счет говорили врачи.

Конечно, Энн многого не знает о Ниле. Она не знает о четырех тысячах, которые он потерял, когда Ханна была еще маленькой. Прогорел на убыточных акциях — на фондовом рынке, в котором он ничего не понимает. Энн также не знает — и слава богу, — что супружеская пара не занималась сексом уже несколько месяцев, вероятно, потому, что Нил предпочитает возбуждаться на видео, подобные тому, что Сара однажды обнаружила на его ноутбуке с сайта, на который Нил заходит под очаровательным ником NEIL_B4_ME, в его собственный тайный онлайн-мир; если все это и подразумевает настоящего мужчину...

Сара потянулась к ручке водительской двери, но вдруг повернулась и поспешила обратно к матери, стоявшей у ворот и внимательно наблюдавшей за происходящим. Сара перегнулась через калитку и прижалась губами к Арчи, целуя его в макушку, вдыхая запах детской присыпки, от которого сердце замирает в тоске. Закрыв глаза, сдерживая слезы, прошептала:

— Мама, ты ведь запираешь двери?

— Как правило — да. А что такое? Что случилось?

— Неудачный день, вот и все. Просто… запри их, ладно? Все запри. — Не дожидаясь ответа, она оглядывает улицу в обе стороны и садится в машину. Заводит двигатель, еще раз бросает взгляд на своего младшенького в зеркало заднего вида и отправляется в путь, чтобы вернуть свою дочь.

Темнота. Абсолютная чернота.

Ной лежит, распластанный на холодном железе. Ему удалось согнуть руки в локтях и закинуть вверх, образовав из скрещенных предплечий подобие подушки. Так, по крайней мере, лицо не ударяется о железо всякий раз, когда автопоезд наезжает на кочку на дороге, хотя голова все равно подлетает достаточно высоко, и затылок бьется о железо сверху. Какое-то время, только в начале движения, Ной думал, что от этого грохота сойдет с ума. Затем, когда автопоезд стал ненадолго останавливаться на перекрестках, он начал слышать плач в темноте. Теперь он уже рад шуму колес.

Пассажиров, должно быть, набилось от кабины до хвоста; не раз он чувствовал на себе чужие ботинки, чаще на верхней половине тела. Тот, кто влез в машину раньше него, лежит справа, его ботинки в нескольких сантиметрах от согнутых локтей Ноя. Слева ноги того, кто залез после него, едва доходят ему до бедер, из чего он делает вывод, что это, скорее всего, та малышка, которую он видел снаружи. Ной лежит на том месте, где должен был быть отец этой маленькой девочки.

Кажется, что нечем дышать, как будто воздух расходуется быстрее, чем поступает через отверстия, просверленные в шасси, а от выхлопных газов дизеля подташнивает. Пространство вокруг постоянно трясется и дребезжит, даже когда грузовик неподвижен. Совсем недавно — время определить невозможно — кого-то вырвало. Может, не так уж и сильно, но вонь теперь стоит невыносимая. Ной задумывается, отвернулся ли виновник в сторону, забрызгав обувь соседа, или же выплеснул жидкость прямиком себе на лицо. Ной и сам бы не отказался наведаться в уборную. Теперь, когда он вынужденно неподвижен, он чувствует сильные позывы. В лучшем случае, как представляется сейчас, ему придется намочить собственные штаны еще до конца путешествия. Если это не снимет хотя бы какую-то часть давления, у него есть все шансы серьезно обделаться.

Час уже прошел? Или два? Сколько длится ночь без лунного света или воздуха? Как тянется время в гробу?

Он не понимает, бодрствует или дремлет, кошмары все чаще приходят независимо от состояния. Мужики гротескного вида один за другим насилуют его невесту. С ней вытворяют все извращения, которые только может придумать его мозг. В большинстве этих отвратительных видений она кричит от ужаса. В некоторых, худших из всех, она стонет от удовольствия. Все чаще Ной задумывается о том, что принял слишком поспешное решение, смертельно опасное. София в Париже, а он все дальше и дальше удаляется от нее. При этой мысли ему хочется закричать, чтобы его выпустили, пока не поздно, как будто водитель, сидящий в теплой кабине, вообще его услышит. Это путешествие, уже превратившееся в худшее событие его жизни, может стать еще и самой большой его ошибкой.

Он спрашивает себя: «Как я здесь оказался?»

И поскольку больше ничего не видно, темнота сама дает ему ответ.

В здании, где было полно красоток мирового уровня, Ной был гадким утенком среди длинных голых ног всех оттенков, разноцветных нарядов и яркого макияжа, вспышек камер и блеска бриллиантов.

Опустив голову, он пробирался сквозь толпу, чувствуя себя — по сравнению с леди вокруг — какой-то тварью, охотящейся под покровом тени: тараканом, крысой, пиявкой, паразитом. Он не знал, по какому поводу проводилось это мероприятие, но тут ничего необычного. Модельная тусовка, показ мод, благотворительный сбор средств и гала-концерты; такие вечеринки были хорошей возможностью подзаработать, если связи помогали открывать перед ним двери. Как правило, это удавалось, потому что Халид стоял во главе одной из крупнейших служб безопасности в городе.

На подобных мероприятиях женщины — главная достопримечательность, но именно мужчины тратили много денег. Агенты, директора, продюсеры, дизайнеры; все они любители нюхнуть, и им нравилось угощать наркотиками своих девочек. Ничего удивительного в том, что Ной заканчивал ночную смену с пятизначной суммой в кармане пальто.

Сейчас, оглядываясь назад — и это то, что он планирует включить в свою свадебную речь, кажется невероятным, что в зале, полном красивейших моделей и влиятельнейших людей со всего мира, внимание Ноя привлекла только одна девушка. И все же именно так и вышло. Еще невероятнее, что эта юная девушка, эта неземная богиня, окруженная парнями-моделями и миллионерами, ответила на взгляд нищеброда.

Ной — который, несмотря на то, что торговал наркотиками, а может, именно благодаря этому, никогда не проявлял интереса к их приему, — проплыл к ней через зал как человек, одурманенный галлюциногенами…

Сквозь темноту пробивается какой-то звук, его не может заглушить даже грохот колес автопоезда и дребезжащее шасси. Звук выдергивает Ноя из воспоминаний, как резкое падение в кошмарном сне. Он точно не услышал, как в темноте замерли тела вокруг него, и хоть он ни к кому не прикасается, каким-то образом чувствует это в разреженном воздухе.

Звук — это сирена, завывающая позади автопоезда. Ной крепко зажмуривается, хотя в этом нет никакого смысла, и начинает молиться.

В автопоезде раздается лязг, как будто переключается передача, замедляя скорость. Ною кажется, что все люди вокруг него обращаются к своим богам.

Сирена приближается, обгоняет и уносится прочь.

Ложная тревога. Ной позволяет себе расслабиться, но не слишком сильно; мочевой пузырь и кишечник не дают это сделать.

Он закрывает глаза, копаясь в памяти, пытаясь вспомнить Софию…

Но сегодня вечером он уже не сможет вернуться к ней.

Ее так и подмывает ускориться, но Линда держится все то время, пока тащится по трассе М1. Все три часа отчаянного одиночества.

Вдавив педаль газа, она может выиграть несколько минут, но что случится, если она попадет на радар полицейских или погибнет при лобовом столкновении? Станет лишь одной короткой заметкой в сводке дорожных происшествий «Радио 2», только и всего, и пройдет не один день, прежде чем следователь начнет складывать воедино все детали странной головоломки. Она впадет в кому или окажется в мешке для трупов, и про Алиссу никто не вспомнит.

Так что Линда соблюдает скоростной режим, и после почти трех сотен километров трассы в компании только собственных пугающих мыслей GPS наконец отправляет ее на второстепенные дороги поживописнее. Вокруг сплошные фермы между лоскутами полей, но по мере того, как она подъезжает к болотам, местность становится все пустыннее. Начинает смеркаться, хотя нет еще и четырех. Вечер наступает рано. Она чувствует, что уже близко.

GPS приводит ее на шоссе А, пролегающее в нескольких километрах к северу от холма Сэддлворт-Мур. Эта дорога ненамного больше узкоколейки, но достаточно широкая, чтобы мог проехать трактор, и когда навигатор издает короткий торжествующий звоночек: «Вы приехали», вокруг особо и смотреть не на что.

Она разглядывает через лобовое стекло голые деревья, сплетенные зимние живые изгороди и невысокие каменные стены.

— Ты в этом уверен? — спрашивает она, пока машина медленно катится вперед. Она никогда здесь не была, но, конечно, изучила это место на картах, прежде чем выехать, и по этому почтовому индексу значится только одно строение. Еще один изгиб дороги — и видна табличка перед узкой гравийной дорогой.

— Что думаешь? — спрашивает она у мягкого дракончика на соседнем сиденье. — Слишком прямолинейно?

Дракоша предпочитает промолчать.

Линда задумывается, чтобы оставить машину подальше, не на парковке, и дойти пешком, но решает, что в этом нет особого смысла. Позже, когда все это закончится, каков бы ни был конец, за ней несложно будет проследить. Камеры системы автоматического распознавания номеров засекут ее передвижение по всей стране, и то, что она спрячет машину за каким-то поворотом, вряд ли что-то изменит. Она поворачивает, медленно въезжает по гравию на затертую парковочную разметку напротив гостиницы.

Не заглушая двигателя, Линда рассматривает здание. Оно старомодно. Считается, что именно так должен выглядеть старый йоркширский паб. Над тремя этажами поднимается тонкая струйка дыма, а табличка у входа сообщает о сдаче комнат. На площадке для транспорта персонала припаркованы две машины. Обе простояли достаточно долго, чтобы покрыться поблескивающим инеем.

Какое-то время Линда ждет, но ничего не происходит. Никто не выходит. В пять минут пятого она выключает зажигание и понимает, что не может сдвинуться с места.

— А ну, выметайся из машины! — говорит она себе. — Ты проехала так далеко! Ты почти у цели. Вылезай из машины. Просто сделай это.

Она выходит, но перед тем целует старую мягкую игрушку Алиссы и оставляет ее, усадив на пассажирском сиденье.

Закрыв дверцу и пересекая парковку, Линда почувствовала себя как животное, за которым следят. Она словно добыча. Линда задумывается: так же чувствуют себя остальные, где бы они ни были? Сейчас около нуля и земля промерзла. Вода в лужах на бесчисленных выбоинах превратилась в лед, который трещит под ногами при каждом шаге. В последний раз она оглядывает пустынную территорию и заходит в здание.

Она попадает в короткий коридор с рядом пустых вешалок для верхней одежды на стене и лестницей, ведущей в номера для гостей. Линде кажется, что она издает слишком много шума. Перед лестницей она поворачивает налево и оказывается в зоне ресепшн. Здесь тепло и уютно, но безлюдно. В воздухе пахнет свежесваренным кофе и горящим углем в камине. Декор — традиционный британский охотничий стиль: темные настенные панели, массивная деревянная стойка с промасленной поверхностью, потрескавшаяся от времени. Над панелями в картинных рамах красуется коллекция чучел животных. Куропатки, фазаны, кролики и маленькая лисица следят за Линдой пустыми стеклянными глазами, пока она пересекает комнату.

Позади стойки приоткрытая дверь, и Линде слышно, что за ней работает телевизор. Судя по всему, идет какое-то шоу, и зрители рукоплещут. Хлопнув ладонью по звонку, она ударяет сильнее, чем намеревалась, и дверь наполовину открывается.

В проем, откинувшись на спинку стула, выглядывает женщина.

— Ох! — Это крупная особа с кудрявыми волосами. Ее возраст, как предполагает Линда, где-то от сорока пяти до шестидесяти лет. Она ест что-то слоеное, похожее на сосиску в тесте, и торопливо смахивает крошки со свитера, пока выключает или приглушает звук невидимого телевизора. Вместе со своим офисным стулом она проталкивается через дверной проем и оказывается с другой стороны стойки. — Извини, дорогуша. Я немного увлеклась.

— Все в порядке, — машинально отвечает Линда, разглядывая женщину.

— Как там на улице, холодно?

— Очень, — говорит Линда.

На минуту воцаряется тишина. Женщина выжидающе улыбается, непринужденно и естественно, и эта улыбка говорит о том, что дама не только бесхитростна, но и очень порядочна. Настоящая йоркширская барышня. Линда переводит взгляд на табличку на стойке. Там, где обычно должно быть название, на латуни выгравировано два слова:

Хозяйка замечает это и закатывает глаза.

— Ты знаешь этот фильм? Про оборотня? Боюсь, что босс решил пошутить.

— Босс?

— Мой муж.

— Вы владельцы этого заведения?

— Уже пятнадцать лет. Я Пэт.

Линда не торопится представиться в ответ. Она прислушивается к тому, что происходит за ее спиной. На короткий миг она уверена, что чувствует сквозняк, как будто входная дверь открылась и закрылась, но больше ничего.

— Ваш муж, — медленно произносит Линда и кивает на чучела, — он таксидермист?

— Деррик? — Пэт издает какой-то звук — то ли смех, то ли кашель. — Нет, на этой земле стояло поместье, сгоревшее в двадцатых годах. Здесь жил егерь, а когда в семидесятых его перестроили в отель, они оставили чучела. Когда мы получили ключи, то не стали их убирать. Поначалу они меня пугали, но сейчас я не представляю гостиницу без них. Забавно, как все меняется. У нас здесь еще бывают охотничьи клубы, и им чучела очень нравятся… — Она делает паузу. — Прости, тебе нужна была комната?

— Даже не знаю. Мне сказали быть здесь в пять часов.

— О, ты, верно, участвуешь в этой игре, да?

Линда кивает.

— Да.

Пэт достает ноутбук из-за стойки, приговаривая:

— Весь мой чертов мир. — Надевает очки. — Давай я найду ваш email… — Прищурившись, прокручивает страницу, время от времени щелкая мышкой, а затем кивает. — Верно, как вы и просили, мы подготовили для вас старую гостиную, и после пяти у меня будет девочка на баре. У вас бронь на пару часов, но сама, наверное, понимаешь, мы не ожидаем большого наплыва посетителей. Если захотите остаться на ночь, могу предложить вам отличный тариф на полный пансион и завтрак. Дороги здесь коварны. У меня записано, что вас будет пятеро. Что это? Какое-то нераскрытое убийство? У нас они время от времени случаются.

— Надеюсь, что нет, — говорит Линда. — Это был анонимный email, да?

Пэт наклоняется ближе к экрану.

— Просто «Игра». Честно говоря, мы даже не были уверены, что вы в самом деле приедете. Деррик готов был поклясться, что это розыгрыш, но придержать комнату ничего не стоит, особенно когда такое затишье, так что я все для вас подготовила.

— Сейчас здесь только вы? Я заметила снаружи две машины…

— Только я и Майк, наш повар. — Пэт моргает, пристально глядя на Линду поверх очков. — Все в порядке, голубушка?

— Да. Простите. — Линда выдавливает улыбку. Скрытая краем стойки, она незаметно лезет рукой под пальто, достает давно просроченное полицейское удостоверение, быстро помахав им. — Старые привычки. Тридцать лет службы в полиции даром не прошли.

Она понятия не имеет, зачем это делает, кроме того, что раньше это всегда придавало ей уверенность, и все срабатывает и сейчас, потому что Пэт, кажется, заметно расслабляется.

— Мой племянник полицейский. Тяжелая работа. — Она проверяет время, возвращает ноутбук на место и со вздохом поднимается со стула. — Могу я предложить тебе чашечку чая, пока ты ждешь остальных?

— Это было бы чудесно, — вполне искренне произносит Линда. — Черный кофе. Без сахара.

— С удовольствием. Не стесняйся, проходи в гостиную, это через ту дверь и дальше, мимо бара. Я принесу твой напиток туда.

— Спасибо. — Линда ждет, пока женщина скроется в кухне.

— Знаешь, еще кое-что. — Пэт останавливается в дверях. — Ты бы донесла до того, кто там у вас главный, что не стоит называть себя «игрой». Не на вересковых пустошах. — Она усмехается и показывает вверх на чучела. — В этих местах вот что происходит с игрой!

Хихикая, она скрывается в дверях.

Оставшись в одиночестве, Линда возвращается к главному входу тем же путем, каким пришла, через короткий коридор с пустыми крючками для одежды. Она прижимается лицом к двери, разглядывая улицу, на которой уже стемнело и зажглись фонари. Новых машин на парковке не прибавилось.

Линда так и стоит, уткнувшись носом в стекло двери, наблюдая, как дыхание оставляет на нем след, когда чей-то голос произносит у нее за спиной:

— Я тебя слышала.

Линда испуганно оборачивается и видит женщину, притаившуюся в конце коридора. Она ее не знает, совершенно не узнает ее. По виду та либо близка к ее собственному возрасту, либо значительно моложе — возможно, около тридцати, только рано постаревшая от какой-то ужасной эмоциональной травмы. У нее тусклые светлые волосы, наверное, когда-то они были рыжими, и она медленно сжимает и разжимает дрожащие кулаки. У нее глаза человека, переживающего худший день в своей жизни.

— Что, простите? — спрашивает Линда.

Незнакомка выдыхает:

— Игра.

Сердце Линды ухает куда-то вниз, и это, должно быть, отражается у нее на лице, потому что женщина бросается к ней.

— Подождите! — Линда жестом полицейского властно выставляет ладонь перед собой. — Минутку! Вы кто?

Но женщина не ждет.

— Где она? Где Ханна? — И прежде, чем мозг Линды успевает сообразить, что к чему, женщина тянет руки к ее горлу.

Где ты, Джексон?

Ты там, внизу?

Тебе страшно?

Где ты?

Мэгги сидит, прижавшись лицом к иллюминатору, и смотрит вниз на огни городов-близнецов и огромную пустынную белизну окружающей Миннесоты. Самолет, накренившись, взмывает вверх, а затем огни города скрываются за облаками, и земля просто исчезает. На часах около восьми, вечер понедельника. К тому времени, когда самолет наберет полную высоту, Мэгги будет лететь со скоростью пятьсот миль в час. Она никогда не была за границей, но в детстве пару раз летала внутри страны, и эта цифра навсегда впечаталась ей в память. Пятьсот миль за один час — это примерно на восемь миль дальше от ее сына с каждой минутой, пока она не пересядет на другой рейс в Международном аэропорту Кеннеди.

Мэгги опускает шторку, закрывает глаза, и снова и снова ее телефонный разговор с Кэролайн проигрывается в голове как навязчивая песенка. Это было час назад. Тейлоры наверняка уже с ума сходят, и Мэгги сочувствует им. Серьезно, она все понимает.

Во время разговора с Кэролайн она стояла в кабинке на коленях на полированной светло-серой плитке, склонившись над унитазом на случай, если ее начнет рвать. Не так давно туалеты в аэропорте Миннеаполиса кардинально обновили. На их реконструкцию потратили сто миллионов долларов, и благодаря большим кабинкам, окнам и мозаике на стенах они завоевали звание лучших уборных в аэропортах Америки, или что-то типа того. Мэгги как раз думала об этом, когда ответила на звонок и заговорила под звуки классической музыки, играющей в кабинке.

— Кэролайн! Привет!

— Мэгги? Иисусе, я уже начала волноваться.

— Прости, здесь связь ни к черту, знаешь ли.

— Здесь? — В голосе Кэролайн послышались первые признаки беспокойства. — Ты где?

— Где? — В соседней кабинке нажали на слив, и Мэгги крепко зажмурилась. — В уборной. Я в уборной. Джексон снаружи.

— В уборной? А где эта уборная? Мы через двадцать минут будем у твоей квартиры.

— Ладно, хорошо, это просто… — Глубокий вдох. — Слушай, я хотела тебя кое о чем попросить. Это небольшое, м-м… Что ж, нет, на самом деле это не небольшое, а очень большое одолжение. Мои родители, понимаешь, они хотели познакомиться с Джексоном, так что они пригласили нас в свой домик, и я вроде как подумала, э-э-э…

— Джексону завтра в школу.

— Я знаю. Я понимаю, но знаешь, это правда важно для меня. Только на денек, максимум пару дней и…

— Категорически нет. Мы ни за что не позволим Джексону пропустить школу. Мне жаль, Мэгги, но это даже не обсуждается. Когда мы соглашались на ваши встречи, мы договорились, что…

— Я знаю. — В животе кольнуло. Что это? Приступ ревности или гнева? Неужели она действительно готова спорить из-за того, что сама себе напредставляла? Да. — Кэролайн, они и его семья тоже. Они много лет ждали встречи с ним, и это всего на пару…

— Нет. — Голос Кэролайн холоднее, чем Мэгги когда-нибудь слышала. — Мы терпеливые люди, и мы и так пошли на уступки, но когда дело касается образования Джексона, ты не можешь ожидать, что мы…

Мэгги, судорожно сглотнув, отключила звук. Она могла в любой момент проболтаться, рассказать ей все, и пусть они сами играют в эту гребаную игру, Шон с Кэролайн могли бы сыграть вместе, вместо нее полететь в Англию и доказать, как сильно они хотят Джексона.

— Послушай, — услышала Мэгги свой собственный голос, — ты пропадаешь. Прости, но мне придется перезвонить тебе позже.

Трясущимися руками она сбросила вызов, и телефон зазвонил снова. Она его выключила.

Сейчас мысль о том, чтобы уничтожить его, как было сказано в последнем сообщении, не казалась такой уж плохой. Она вообще уже начала беспокоиться, что слишком долго медлила с этим. Она подняла мобильник над унитазом, задавшись вопросом, смоется ли он, но понимая, что, скорее всего, ничего не выйдет. Она подумала о том, чтобы разбить его и спрятать где-нибудь обломки, потому что нельзя оставлять его так, чтобы кто-нибудь нашел. Аэропорты более чем серьезно относились к вопросам безопасности, и если телефон попадет в руки полицейского офицера…

Мэгги закрыла глаза и напряженно задумалась.

Где можно что-то потерять в аэропорту?

Это мысль натолкнула ее на идею, где можно оставить телефон, а потом забрать его, когда все закончится, и она вышла из туалета и направилась к ближайшему справочному окну.

— Извините, — обратилась она к сотруднику, — у вас есть бюро находок?

— Да, конечно, — ответил тот. — Бюро находок расположено у камер хранения. Боюсь, по эту сторону пункта пропуска у нас нет ни одного. Понимаете, вы не можете получить утерянное имущество после проверки багажа.

— Конечно, — робко ответила Мэгги. — Я просто нашла этот телефон в туалете…

Она отдала его, и последняя ниточка, связывавшая ее с Тейлорами, была разорвана…

А теперь самолет выравнивает высоту, индикатор ремней гаснет, и ужасный телефонный разговор преследует Мэгги в изнуряющем полубессознательном сне-воспоминании.

Мэгги было всего шестнадцать, когда у нее начались роды, но ее родителям не разрешили присутствовать рядом с ней в родильной палате. А вот Шону и Кэролайн дали добро. В какой-то момент Тейлоры встали по обе стороны от нее, держа ее за руки и торжественно застыв столбом. Иногда Кэролайн плакала, и тогда Шон успокаивал ее, говоря, что она, Кэролайн, справится с этим, что ей просто нужно дышать, дышать, дышать. Все это мучение превратилось в какой-то гребаный цирк.

Той ночью Мэгги на самом деле познала, что такое труд. Это действительно был тяжкий труд. Тейлоры заплатили почти пятьдесят тысяч долларов — после юридических, медицинских расходов и вознаграждения агентству, а также расходов на проживание. Теперь, когда ее выгнали из дома, — Мэгги должна была получить около десяти тысяч долларов. И в тот вечер она могла сказать, что она окупила все их затраты, все до последнего цента. Казалось, будто вся нижняя половина ее тела дергалась, тянулась, сжималась, кололась. Позвоночник скручивало, бедра были раздвинуты; в какой-то момент это было похоже на самые сильные менструальные боли за всю ее жизнь, и она даже расхохоталась вслух, вспомнив, как сестра вернулась домой из колледжа со спазмами от месячных в те самые выходные сорок недель назад, когда Мэгги стянула у нее документы.

Наконец, несмотря на всю предполагаемую красоту появления на свет ребенка, она чувствовала себя так, будто должна навалить самую большую кучу дерьма в комнате, в которой битком набились посторонние люди. Не в состоянии выполнить свою миссию лежа на спине, она встала на колени, чтобы закончить работу, размышляя в горячечном бреду о том, как иногда забавно поворачивается жизнь, как часто все возвращается на круги своя. Все началось с того, что она стояла на коленях, и закончилось так же. Джексон родился в 10:14 после мучительных восемнадцати часов. По закону даже тогда Мэгги могла оставить его у себя, и Тейлоры потеряли бы все. Она подержала его минут пять, прежде чем передать Кэролайн. Так было правильно. Единственный плюс из всего тяжелейшего испытания.

Она думала о том, что, возможно, однажды сможет достаточно повзрослеть, чтобы стать частью его жизни.

Однажды, когда все это сумасшедшее дерьмо закончится.

Но правда была в том, что для некоторых людей сумасшедшее дерьмо никогда не заканчивается.

— Сынок, если не хочешь, можешь не ехать. Ты ведь знаешь это? Ты не должен чувствовать себя обязанным.

Джексон как раз спускался по лестнице с рюкзаком, готовый к отъезду, и отец застал его врасплох.

— Что значит обязанным? — спросил Джексон, насторожившись.

— Ну это когда ты чувствуешь, что должен сделать что-то такое, чего на самом деле не хочешь, но боишься задеть чьи-то чувства.

— Шон… — Это заговорила мама. — Мы не можем обмануть сейчас ее ожидания.

— Я просто сказал, что он не должен чувствовать вину, если уже не в таком э-э-э… восторге от поездки, как был раньше. К тому же знаешь, если он…

— Я хочу поехать, — быстро сказал Джексон, стараясь, чтобы голос звучал как можно более убедительно. — Я хочу, честное слово хочу. — Это была не совсем правда, и родители явно догадывались обо всем, но отец не стал развивать тему. Он согласился отложить разговор и вернуться к нему в ближайшее время. Шон Тейлор всегда откладывал разговоры.

Джексон много думал об этом. В странной комнате, в незнакомом здании особо больше нечем было заняться, кроме как думать о том, что привело его сюда. В любом случае, это была всего лишь ложь во спасение, вполне безобидная, потому что Джексон знал, как Мэгги любит проводить с ним время, и ему нравилось делать ее счастливой. Она обитала в квартирке в окружении шумных соседей, но он все равно переживал из-за того, что ей одиноко. Часто она казалась немного грустной, и иногда, когда он спал в своем большом доме, ему снилось, что она одна в крошечной квартирке, и он просыпался расстроенный.

Поначалу он думал, что это круто — иметь двух мам. Это же два дня рождения в год, два Дня благодарения, два Рождества. Родители никогда не скрывали правду о его усыновлении, так что он всегда знал, что настоящая мама где-то неподалеку.

Впервые они встретились с ней в субботу днем в торговом центре. Увидев его, Мэгги заплакала, и он заплакал, и мама тоже заплакала. Каким-то образом Джексон сразу понял, что любит ее, эту незнакомку, свою настоящую маму.

Он и сейчас ее любит, ужасно сильно… Только по-другому, не так, как своих маму и папу.

В воскресенье вечером она пила. Он никогда не станет рассказывать об этом своим родителям, потому что знает, что это плохо. Он видел, как она подливала выпивку себе в «Спрайт», а потом становилась все дурашливей, забавней, милее по мере того, как подходил к концу «Стальной гигант». Это старый мультик, который он смотрел столько раз, что и не сосчитать, но не хотел говорить ей, чтобы не задеть ее чувства; у Мэгги было не так много фильмов. Вскоре он лег в постель, и прямо перед тем, как провалиться в сон, Джексон почувствовал густой фруктовый сигаретный дым, ползущий через зазор под дверью спальни, и снова ощутил за нее какую-то неловкость, и даже не мог объяснить почему.

Его забрали поздно ночью.

Он проснулся от холода, и на мгновение ему показалось, что он в своей постели. Затем он узнал в скудной окружающей обстановке спальню Мэгги, и его охватили паника и стыд. Пижама была насквозь мокрой, в паху — липко и чесалось. Он вскочил, схватил свое одеяло с Человеком-пауком, которое, к счастью, впитало большую часть мочи, и, словно глупый малыш, начал плакать. В спальне он был один, но лицо его горело от стыда. Эта прискорбная ночная привычка появилась несколько недель назад, и теперь он отчаянно жалел, что не остался дома, где можно тихонько постучать в дверь спальни родителей, и папа поможет ему принять душ и принесет чистое постельное белье без осуждения и насмешек.

Предупреждали ли родители об этом Мэгги? Может быть. Но это не значит, что он хочет разбудить ее и показать, что он наделал. Он не хочет, чтобы она чувствовала себя обязанной.

Он так и стоял, сжимая одеяло, размышляя о том, как выпутаться из этой неприятности, когда услышал шум за окном и, словно внезапно вспомнив свой сон, понял, что его разбудила не лужа, а именно этот звук.

Он замер, и жар унижения, опаливший его щеки, мгновенно улетучился.

Из-за рулонной шторы доносились скрип, скрежет, дребезжание. Воображение нарисовало в голове Джексона ветви старых деревьев, раскачиваемые ветром, или такие звуки могли бы издавать крысы, если бы их засунули умирать в деревянную бочку. Его передернуло. Снаружи за окном не было ни деревьев, ни нависающих ветвей, которые могли бы скрежетать или стонать, но там была старая железная пожарная лестница. Могла ли она двигаться от ветра?

Какого ветра?

У него встали дыбом волосы на затылке.

Была глубокая ночь. Снегопад заглушал все звуки, и все же в этой мертвой тишине осторожный скрежет повторился.

Трубы отопления? Ну не за окном же?

Вот теперь ему стало страшно. Он испугался, как маленький дурачок, напрудивший в одеяло, и, не позволяя себе больше думать об этом, протянул руку к шнуру, висящему на окне, протянул руку, чтобы самому себе доказать, что уже не маленький.

Одним быстрым резким движением дернув за шнурок, поднял штору, а впервые в своей жизни понял, что значит окаменеть. С той стороны стекла на него уставились глаза. Широко распахнутые глаза, и в этот момент Джексон забыл о пожарной лестнице, о железной платформе. Он видел только призрак, парящий на уровне пятого этажа, вампира, тянущего к нему свои когти. Ему казалось, что он зовет на помощь, но это было не так. Он не издал ни звука.

Сейчас, проснувшись от кошмара, в котором он вновь пережил тот ужасный момент, Джексон садится, и снова его пах мокрый, а кожа на бедрах воспалена и болит.

Сегодня утро вторника, и он заперт в подвале.

— Нет, — стонет он, глядя вниз на спальный мешок на провонявшем раскладном матрасе. — Нет, пожалуйста… — Он начинает плакать.

— Все в порядке, малыш.

Джексон так быстро поворачивается, что чувствует резкую боль в шее. Он здесь. Тот мужчина. Тот, кто забрал его. Должно быть, спустился по лестнице, двигаясь бесшумно, несмотря на свои габариты, пока Джексон метался в кошмаре. На нем, конечно, по-прежнему надета маска. Он был в ней, когда Джексон впервые увидел его в окне, и насколько Джексон может судить, он носит ее с тех пор все время. Хотя может и нет. Это было бы не очень практично. Это обыкновенная лыжная маска, не редкость в Миннесоте, где зимний воздух может в два счета обморозить открытую кожу до волдырей. Когда Джексон увидел мужчину в первый раз, тот упирался в нижнюю часть рамы окна каким-то железным прутом. Заметив Джексона, он поднял инструмент и просто разбил стекло.

Сейчас у него в руках сверток с какими-то тряпками, в полутьме подвала их трудно различить. Естественный свет проникает только сквозь щели между досками, которыми заколочены небольшие окна под потолком, выходящие на улицу. Джексон ни разу не слышал оттуда шума машин. Дом кажется заброшенным. Здесь пахнет пустотой.

Голос мужчины нарочито низкий, как бездарное подражание Бэтмену, и Джексон уверен, что незнакомец прикидывается.

— Я узнал этот запах еще вчера, — произносит мужчина. — Надо было сразу что-то предпринять, но… — Он принюхивается. — Ну и сумасшедшее же было дерьмо, да?

Джексон не говорит ни слова.

— Я мочился в постель до четырнадцати лет. Тебе нечего стыдиться. Я тут принес тебе чистые одеяла. Чистый свитер. Несколько влажных салфеток. Ты можешь переодеться и оставить одежду у входа, мы постираем.

— Я хочу домой, — шепчет Джексон уже не в первый раз. — Когда я смогу вернуться домой?

— Уже недолго осталось, — говорит мужчина. — Скоро все закончится. Думаю, еще одна ночь.

— Еще одна ночь?

— Извини, пацан. Как я уже говорил тебе вчера, ничего личного. — Он кладет сверток на бетонный пол и тихо, как призрак, поднимается по лестнице. — Это просто работа. Скоро все закончится. Так или иначе.

Он выходит из подвала и закрывает за собой дверь на засов. На все засовы.

— И ничего нельзя сделать до вечера? — спрашивает Бретт. — Как насчет отмены? Может, стоит подождать и попробовать найти место на прямой рейс?

Он уже пытался с British Airways, KLM и Virgin Atlantic, и сейчас человек за стойкой Delta дает ему примерно тот же ответ: нет, Бретт не улетит сегодня прямым рейсом до Англии.

— Мне жаль, но прямо сейчас лучшее, что мы можем предложить, это рейс в 23:50 до Парижа в аэропорт имени Шарля де Голля, который приземлится завтра в час дня. Оттуда вы сможете улететь рейсом Air France. Он вылетает в 14:50 и прибывает в Манчестер в 15:20 по местному времени.

— 15:20? — Закрыв глаза, Бретт быстро прикидывает в уме. Не будет ли слишком поздно? А если он не успеет доехать до аэропорта на другой стороне? Он хочет встряхнуть этого мужчину, заставить его понять, что это вопрос жизни и смерти, но, конечно, ничего не делает. Человек за стойкой снова извиняется, и Бретт бронирует билеты с обратным вылетом в среду.

— Чем предлагаете мне заняться в ближайшие семь часов? — спрашивает Бретт, пряча в карман бумажник с билетом.

— Мы советуем проходить досмотр службы безопасности на всех международных полетах за три часа. Если бы я был на вашем месте, рассмотрел бы вариант четырехчасового пребывания в «TWA», нашем отеле в аэропорту.

— «TWA», да? — Бретт выдвигает телескопическую ручку чемодана и, похлопав ладонью по краю стойки, отворачивается. — Спасибо.

Если он поедет прямо сейчас, то может быть дома через час. Может разогреть пресловутую джамбалайю Келли и вытянуться на собственной роскошной кровати. Сейчас только пять часов, но видит Бог, он чувствует себя достаточно уставшим, чтобы завалиться спать. Он мог бы попробовать устранить разногласия из-за своего внезапного ухода с работы.

Но еще ему придется смотреть в глаза Келли. И отвечать на ее пытливые вопросы, раскрыть все свои секреты под ее цепкой хваткой, а в его нынешнем эмоциональном состоянии это будет невыносимо. Направляясь в «TWA», он размышляет о том, что она ему сказала и чего не договорила.

Он спит — уверен, что спит, но отдых, как это ни странно, едва не сводит его с ума. Это похоже на то состояние, какое у него было когда-то после приема пенициллина. Перед глазами лихорадочно проносятся образы, из темноты раздаются вопли. Во сне его заставляют смотреть по видеосвязи, как глотку Крейгу разрезают так же ровно, как режут сашими, а затем вырывают глазные яблоки из глазниц. Та самая сломанная лодыжка стоит у Бретта перед глазами. Он видит ее, когда в восемь вечера срабатывает будильник на одноразовом телефоне, и в гостиничном душе, и даже в салоне самолета, когда слышится щелчок закрывающейся верхней полки для ручной клади.

Как долго может человек просидеть привязанным к креслу?

Сколько времени пройдет, прежде чем поврежденная плоть опухнет?

Сколько боли способен вынести человек?

Самолет выруливает на взлетную полосу аэропорта Кеннеди, и Бретт закрывает глаза.

Среди всех деталей, которые ему никак не удается связать, и всех вопросов, на которые он не может ответить, есть еще Англия. Насколько ему известно, Крейг никогда там не был. Да и не собирался. Крейг называл англичан мудаками, потягивающими чаек, или кривозубыми ублюдочными бритами, или придумывал еще какую-нибудь вариацию на эту тему.

Бретт был в Лондоне дважды, и оба раза с Келли. В первый раз у них был туристический маршрут: они прокатились на красном автобусе и на «Лондонском глазу», сделали селфи на фоне дворца и Биг-Бена. Второй раз четыре года назад он привез ее на «Гарри Поттера» в Вест-Энде. Конечно, спектакль шел на Бродвее, но он хотел устроить длинный уик-энд, и как объяснил он Келли, когда она открыла конверт и радостно вскрикнула, — если уж собираешься ставить Поттера, лучше делать это в Британии. Они прекрасно провели время в поездках. Действительно прекрасно.

И сейчас почему-то он снова летит в Англию. Сюр какой-то. Он пересекает полмира, чтобы сделать то, что можно за наносекунду сделать через онлайн-банк. Онлайн-банкинг оставляет цифровые отпечатки, и это не устраивает похитителей. Должно быть, какой-то международный преступный синдикат действует по принципу двойного охвата: на одном конце света они похищают жертву, а на другом забирают деньги. Действиями руководят через одноразовый телефон, и жертва делает всю грязную работу собственными руками.

«Итак, — задумывается он, — каковы требования? Где записка о выкупе? Сколько это будет стоить?»

Ему необходимо все выяснить, и чем скорее, тем лучше, но в то же время совсем не хочется. Высока вероятность того, что будет назначена слишком большая сумма и он не сможет себе этого позволить. Да господи, он всего лишь видеомонтажер, создающий трейлеры для компании компьютерных игр. Он живет в прекрасном дуплексе. Да, по документам он стоит почти миллион, но это просто потому, что в Нью-Йорке такие цены. Что не делает его богачом. К тому же только благодаря наследству Келли они владеют этим гребаным местом, а когда только получили ключи, оно было не более чем прогнившим остовом. Что ему оставалось делать? Отдать ключи в коричневом конверте какому-нибудь старому нищеброду и пожелать удачи с соседями?

Игра, игра, чертова игра. Почему они называют это игрой? Потому что, возможно, дело не в деньгах.

Последняя утечка в Kickstart Games стоила компании миллионы, но что, если «утечка» произошла не ради чьей-то личной выгоды? Что, если его или ее заставили? Что, если Бретта ждет та же участь?

Где-то над Атлантикой, несмотря на то, что голова по-прежнему занята этими мыслями, Бретту удается напиться и заснуть. Ему немного надо — всего лишь догнаться парой бокалов и укрыться одеялом на одиноком трехместном острове. Битком набитый прямой рейс был бы удобнее по времени, но Бретт на нем окончательно лишился бы рассудка. Просыпается он, только когда они пролетают над Англией — до обидного близко к его конечному пункту назначения. Он чувствует себя затерявшимся в странной деформации времени, где рассвет в Нью-Йорке оказывается одновременно обеденным временем в Париже. На бесплатный завтрак он выбирает багет просто потому, что необходимо что-то съесть, и вскоре самолет начинает снижаться.

Ему предстоит прождать еще полтора часа, прежде чем начнется посадка в аэропорту Шарля де Голля. На таймере телефона осталось чуть больше четырех часов. Он уже близко. У Бретта болит живот, из-за чего приходится опять бежать в туалет. За последний час он сходил уже раз семь, скручиваясь пополам и исторгая из себя только немного грязной воды. Все из-за стресса. Болезненно и противно, но хорошо, что это происходит сейчас, после семи часов полета, и до того, что ожидает его впереди. Он сидит у выхода на посадку, измученный и дрожащий после того, как кишечник опорожнился полностью.

Сейчас полдень вторника. Самолет до Манчестера, похоже, заполнен лишь на четверть. Бретт скользит взглядом по многочисленным членам мусульманской семьи, завернутым в хлопковые ткани, и нескольким мужчинам в костюмах, увлеченных работой на ноутбуках. Молодая блондинка вышагивает туда и обратно, так что у него начинает кружиться голова. У нее нет багажа, и вид у нее почти такой же растрепанный, как и его чувства. Ему кажется, что он видел ее на рейсе из аэропорта Кеннеди.

Наконец он останавливает взгляд на парочке молодых людей, обжимающихся на пластиковых сиденьях. Оба подростки или чуть за двадцать, в одежде с атрибутикой Диснейленда. Они залипают в Nintendo Switch, периодически нежно целуя друг друга в лоб и руки. Бретт наблюдает за ними со странной смесью очарования и печали.

Такое чувство, что самолет невыносимо долго крутится на взлетной полосе, и Бретт хочет вырвать зубами собственные ногти. Он поднимается на борт, пролетает над Ла-Маншем и приземляется в Манчестере, в Англии.

Как только Бретт ступает на твердую землю, он почти бегом проскакивает через толпу на таможенном досмотре. Почему-то, несмотря на все усилия, он все равно добирается до справочной службы после блондинки со своего рейса.

Он недоверчиво качает головой: боже, как ей это удалось, она тут стометровку бежала?

Ему ничего не остается, кроме как подождать еще немного.

Блондинка наклоняется через стойку, показывая сотруднице что-то на телефоне. Бретт отмечает про себя, что у нее классная задница, но душа у него больше к такому не лежит. Из заднего кармана джинсов у нее торчит паспорт, и Бретт уже не в первый раз задумывается, как странно видеть кого-то, путешествующего даже без сумочки или кошелька.

Он проверяет на телефоне таймер, следя за тем, как тот отсчитывает последний час, и когда снова поднимает взгляд, перед стойкой уже пусто, и сотрудница выжидающе смотрит на него.

— Добро пожаловать в Манчестер, — произносит она. — Чем я могу вам помочь?

— У меня тут есть э-э-э… почтовый индекс, куда я пытаюсь добраться… — Он задумывается, не показать ли ей индекс и таймер на экране, но затем просит ручку и бумагу.

Бретт записывает цифры и протягивает ей через стойку.

Девушка смотрит на мешанину цифр и букв всего мгновение и улыбается, заметно озадаченная.

— Поезд TransPennine Express доставит вас в Марсден или Слейтуэйт, это ближайшие станции, но остальную часть пути вам придется добираться на такси.

— А можно арендовать машину? — спрашивает он.

— Конечно, у нас в Rental Village есть восемь провайдеров, в том числе Avis, Hertz и Enterprise. От терминала каждые десять минут отходит бесплатный автобус.

— Отлично! — говорит он, протягивая руку за бумажкой, и на мгновение замирает, глядя на каракули, которые она вернула ему. — Вы знаете, где это, просто посмотрев на код? Вам не нужно было вводить его в компьютер и все такое?

— Нет, — смеется она. — Я не настолько хороша. Просто это место, по-видимому, очень популярно.

Бретт озадаченно моргает.

— Почему это?

— Девушка перед вами показала мне точно такой же почтовый индекс.

И тогда Бретт срывается с места.

Сара уже несколько минут стоит под лестницей в Gamekeeper’s Inn, подслушивая их разговор:

— Ваш муж — он таксидермист?

— Деррик? Нет, на этой земле стояло поместье, сгоревшее в двадцатых…

Женщины на ресепшн не заметили, как она вошла внутрь.

Сначала Сара объехала вокруг парковки, увидела пару машин в зоне для персонала, прежде чем решила, что не хочет здесь парковаться. От этого места ее бросило в дрожь, поэтому она оставила машину в укромном месте за травяным бордюром на сельской развязке и вернулась в гостиницу прямиком через поля. Влажная земля заледенела, белесая трава хрустела под ногами.

Она добралась до лесополосы с другой стороны дороги из гравия, ведущей к гостинице, когда услышала звук приближающегося автомобиля. Сара застыла, прижавшись к дубу, и прислушалась. Машина немного постояла и свернула на гравий. С бешено бьющимся сердцем Сара выглянула из своего темного укрытия и увидела черный «БМВ», который выруливал на парковку. Припарковавшись капотом к зданию, водитель просто сидел с работающим вхолостую двигателем.

Сидит ли Ханна на заднем сиденье? Точно сказать нельзя. Она смотрела на машину сбоку и издалека и смогла разглядеть силуэт водителя. Похоже, это была женщина, и снова Саре пришло в голову, что это может быть одна из ее приятельниц по бинго, решившая стать вымогательницей.

Минуты тянулись, Сара замерла совершенно неподвижно, только изо рта от частого дыхания вырывались прерывистые облачка пара. Нужно подбежать к машине и распахнуть дверцу — так она уговаривала себя — но было слишком страшно от того, что она может там обнаружить и с кем столкнуться. Крепко стиснув одноразовый телефон, она ждала инструкций, но ничего не приходило. Она приехала рано, и таймер еще продолжал отсчитывать время.

Наконец двигатель заглох, фары погасли, а водитель так и продолжал сидеть еще какое-то время. Похоже, что она — а теперь Сара уже была уверена, что это она, — разговаривала с кем-то, кто сидел в машине. С кем-то таким маленьким, что его даже не было видно в боковое окно. Женщина вышла, но прежде наклонилась и поцеловала кого-то на пассажирском сиденье. Саре пришлось ухватиться за свисающие ветки, чтобы не упасть. Незнакомка заперла машину и широким, уверенным шагом направилась в гостиницу.

Как только она скрылась из виду, Сара в отчаянии бросилась к «БМВ». Подскочила к пассажирскому окну, готовая выцарапать стекло ногтями, если придется… но ребенка там не было. Только какой-то странный потрепанный плюшевый мишка, детская игрушка, оставшаяся на сиденье. Могли ли использовать ее, чтобы успокаивать похищенного ребенка? Уверенности не было, но все же это показалось ей маловероятным. Сара осмотрела заднее сиденье. Никаких одеял на нем не было, и салон был современнее, чем в той машине на снимке с ее дочерью. Сара застонала, понимая, что ей придется войти в здание.

«По крайней мере, — сказала она себе, — это публичное место». Хотя лично ей оно не казалось публичным.

Затаив дыхание, она переступила порог так тихо, как только могла. Из короткого коридора, ведущего в помещение слева от нее, Сара впервые услышала их голоса. Прокравшись по коридору, она осторожно заглянула на ресепшн. Женщина, которая приехала на машине, стояла, отвернувшись в другую сторону, и загораживала обзор сотруднице за стойкой, поэтому Сара, воспользовавшись возможностью, проскользнула мимо и заняла место на лестнице.

Именно здесь она теперь и стоит, когда разговор переходит на другую тему.

— Мне сказали быть здесь в пять часов.

— О, ты, верно, участвуешь в этой игре, да?

У Сары подкашиваются ноги, и если бы не перила, за которые пришлось ухватиться, она скатилась бы вниз по трем ступенькам.

— Да, — отвечает женщина, и Сара напрягается, чтобы расслышать остальное через оглушающий шум крови в ушах. Они не сказали ничего конкретного, эти две женщины, и похоже, ни одна не знает, что на самом деле происходит. Женщина из «БМВ» говорит, что она из полиции, и Сара колеблется — должна ли она подбежать к ней или в соответствии с правилами убежать от нее. Что, если это какая-то операция под прикрытием, устроенная полицией или организаторами игры? Какая-то ловушка? Конечно, женщина могла и соврать.

Прежде чем Сара успевает решить, что делать дальше, разговор заканчивается и женщина из «БМВ», повернувшись спиной, оказывается здесь, прямо здесь, у подножия лестницы. Она смотрит через стекло на улицу, и Сара слышит три слова, вырвавшиеся из ее собственного рта:

— Я тебя слышала.

Женщина испуганно поворачивается к ней. Резкие черты ее лица не лишены привлекательности, и она, должно быть, почти ровесница матери Сары, но, возможно, так кажется из-за седины.

— Что, простите?

— Игра, — произносит Сара, и женщина меняется в лице, потому что она что-то знает, и Сара незаметно для себя слетает с лестницы.

— Подождите! — говорит женщина. — Минутку! Вы кто?

— Где она? — визжит Сара. — Где Ханна?

Она тянется к горлу старухи, движимая такой дикой яростью, какой в жизни еще не испытывала, но женщина отшвыривает ее в сторону с легкостью, несмотря на возраст.

Следующее, что осознает Сара — она прижата к стене, а ее рот зажали рукой.

— Какой номер, — шипит женщина ей в ухо. — Я пятая, ясно? Пятый игрок. Моя дочь тоже у них. Ты получила сообщения? Какой у тебя номер?

Сара сопротивляется до тех пор, пока не кончаются силы, и когда наконец, сдавшись, прижимается лбом к стене у пустой вешалки, с ее рта убирают руку.

— Три, — жалобно бормочет она. — Я третий игрок. Кто-то забрал мою девочку.

Женщина за ее спиной произносит:

— О Господи Иисусе! — И осторожно отпускает ее.

В половине пятого, всего через несколько минут после встречи, они сидят в гостиной. Сара держит двумя руками чашку с чаем. Кресла удобные, из натуральной кожи, и в камине перед их приходом кто-то развел огонь. Такая обстановка могла бы убаюкать, если бы не было так тревожно. В центре комнаты вокруг круглого стола темного дерева расставлены стулья.

Сара смотрит вниз, на молочного цвета напиток, который хозяйка налила после того, как проводила сюда потрясенных женщин. Сейчас хозяйка уже ушла. Дверь закрыта. Сару мучает сильная жажда, но что-то подсказывает ей, что пить не стоит. Она смотрит на другую мать, которая стоит, отвернувшись к камину. Лицо пятого игрока абсолютно безучастно.

— Что это за место? — хрипло спрашивает Сара. — Как думаешь, хозяева имеют какое-то отношение к тому, что происходит? Что это может значить?

— Не думаю, что это что-то значит, — тихо отвечает женщина. — Полагаю, они выбрали это место только из-за названия, не более того. Наверное, нашли в интернете. Может, это была чья-то шутка. Они хотели, чтобы мы нашли это место — вот что важно. Они хотели, чтобы мы узнали его, когда увидим. Они хотят, чтобы мы встретились.

— Ради чего? — шепотом продолжает Сара. — Ради денег? Один большой куш?

— Я так не думаю. Не уверена, что дело в деньгах, и это пугает больше всего. Думаю, это только начало.

Пятый игрок делает глоток кофе, и Сара следует ее примеру, осторожно отхлебывая чай. Если подмешали наркотики, заметно станет не сразу.

— Твоя дочь, — говорит Сара, — сколько ей?

Женщина секунду медлит.

— Семнадцать. Алиссе семнадцать. А что насчет…

— Ханна. Два.

Женщина смотрит на Сару, и ее усталые глаза полны сочувствия.

— Мне жаль.

Сара поворачивает лицо к огню. Внутри камина вспыхивает полено, выстреливая искрами в дымоход.

— Как тебя зовут?

— Я не уверена, что нам стоит делиться настоящими именами.

— Я Сара.

Женщина вздыхает.

— Линда.

— Линда. — Легче, когда у собеседника есть имя. Сара терпеть не может обезличенную нумерацию и подозревает, что так и задумывалось. — Я слышала, ты сказала, что из полиции. Это правда?

— В прошлом. Тридцать лет.

— Значит ли это, что я нарушаю правила, разговаривая с тобой?

— Я так не думаю, — немного поразмыслив, отвечает Линда.

— Хорошо, потому что я рада, что ты здесь. — Она съеживается, чувствуя себя глупо. — Прости. Я не то имела в виду. Такого никому не пожелаешь. Просто я весь день была одна… Я с ума схожу.

— Все в порядке. Я понимаю, о чем ты.

Сара откидывает голову на спинку кожаного кресла и отпивает безвкусный чай. Она чувствует себя как выжатый лимон. Такое же состояние было у нее после выкидышей, тогда она больше напоминала сама себе оболочку, чем живого человека. Она была бесполезной. Беспомощной. Кругом бес. Если Нил по какой-то причине до сих пор не увидел ее сообщений и если не ушел домой пораньше, значит, он должен закончить работу в ближайший час. Телефон Сары лежит в машине, отключенный и с вынутой симкой. Это максимум, что она могла сделать, что ближе всего к его уничтожению. Нилу потребуется не так много времени, чтобы догадаться, что что-то очень-очень неправильно.

— Она не может провести там всю ночь, — говорит Сара. — Не моя Ханна. Она еще совсем маленькая. Ей нужна своя кроватка, свои вещи и… — Она снова чувствует, как начинает соскальзывать в темноту, балансируя на самом краю.

— Сара, — ласково, но твердо произносит Линда, удерживая ее от падения. — Она справится, и ты тоже. Мы просто должны продолжать делать то, что нам говорят, и не будет причин для того, чтобы кто-то пострадал. Я уверена в этом. Если бы эти люди, кем бы они ни были, хотели навредить нашим девочкам, они уже бы это сделали. Они не стали бы морочить нам голову.

Саре отчаянно хотелось верить в это, но она не могла.

Нет, пока Ханна не окажется в безопасности в ее объятиях.

— Как думаешь, они вместе? Наши девочки?

На глаза Линды наворачиваются слезы, отражая пламя камина, и она быстро проводит ладонью по щеке.

— Если это действительно так, тогда моя дочь сделает все возможное, чтобы позаботиться о Ханне. Алисса, она… — У Линды на мгновение перехватывает горло, и она судорожно сглатывает. — Она очень умная и смелая девочка. Она правда такая. Она не допустит, чтобы что-нибудь случилось с твоим ребенком. Я точно знаю. — Слабая улыбка трогает ее губы, и она еще раз вытирает щеки. — Она прекрасно ладит с детьми, даже лучше меня.

— Можно посмотреть на нее? У тебя есть ее фотография?

Тень подозрения скользит по лицу Линды. Она выгибает бровь, но все же лезет в борсетку.

— Разве тебе не жарко в нем? — спрашивает Сара, только сейчас заметив, что пальто на женщине застегнуто на все пуговицы. Сара тоже в пальто, но оно расстегнуто, и все равно ей жарко и некомфортно. — Ты возле самого огня.

— Мне весь день было холодно, — рассеянно отвечает Линда, достает фотографию и протягивает Саре, не давая в руки.

Девушка на снимке на несколько лет моложе семнадцати. У нее еще осталось небольшая полнота, свойственная подростковому возрасту, по-детски пухлые щечки, но она очень миленькая, и Сара думает, что, когда вырастет, она превратится в настоящую красотку. Конечно, если ей дадут такой шанс.

— Этому снимку несколько лет. — Линда бросает последний тоскливый взгляд, прежде чем убрать фото обратно в борсетку. — У меня все последние фото цифровые, и…

— Я знаю, — кивает Сара. — Мне тоже велели оставить телефон. У меня в нем все. Когда все это закончится, я распечатаю все фотографии, которые когда-либо делала, все до единой…

Дверь комнаты без стука открывается, прервав ее на полуслове, и она машинально вжимается в кресло, на этот раз не среагировав по правилу «бей или беги». Она слишком удивлена, чересчур медлительна и осознает только, как волоски на коже встают дыбом. Даже на расстоянии чувствуется, что тело Линды излучает такое же напряжение, когда та поворачивается от камина, но ни Линда, ни Сара не делают попытки встать.

В комнату входят двое.

Первая — юная блондинка, сама почти девочка, одетая в толстовку с капюшоном и красные высокие конверсы. Лицо ее — осунувшееся, убитое горем, испуганное.

Вслед за ней появляется элегантно одетый мужчина в пальто и с шарфом на шее.

Первое, на что обращает внимание Сара, — это вещь, которая находится рядом с ним, — чемодан. Он катится на колесиках, и единственное, о чем она может думать, — это то, что чемодан набит битком, идеально подходит под размер Ханны, и все самые худшие ее страхи вот-вот станут реальностью. Стоит только расстегнуть молнию, и когда она увидит, что там внутри, ее мозг просто разорвется, как гофрированная бумажка. Пути назад уже не будет. Никакого здравого смысла, никакого спасения!

Однако мужчина не спешит открывать чемодан, и Сара замечает после своего первоначального испуга, что на лице мужчины тоже отражаются замешательство и тревога. Похоже, он неважно себя чувствует, потому что выглядит измученным, как человек с пищевым отравлением. Для своего возраста он довольно щуплый. На лице щетина, взгляд перебегает от Сары до Линды и обратно.

— Что здесь происходит, черт возьми? — спрашивает он с американским акцентом. — Кто вы такие?

— Сначала скажите вы, — говорит Линда. Лицо ее бесстрастно, но тело выдает напряжение, а взгляд немного безумен. — Откройте чемодан, если на то пошло, и мы все тщательно проверим, что там у вас внутри, прежде чем разговаривать дальше.

Он качает головой, в стеклах больших очков отражаются сполохи каминного огня.

— Я проехал больше четырех тысяч миль, чтобы получить хоть какие-то ответы.

— Так не пойдет, — резко произносит Линда, сердито уставившись на него. — Если хочешь быть главным, ты должен был приехать сюда первым.

Сара не уверена, что это работает именно так, но в любом случае, следующий вопрос задает самая молодая женщина в комнате, та, что сидит рядом с мужчиной.

— Она дали вам номер, да? Какой у вас номер? Какой вы по счету игрок? — Она произносит последнее слово с явным отвращением, как ругательство.

Сара сглатывает и указывает по очереди то на себя, то на Линду:

— Три, пять.

Новенькая кивает.

— Один, — показывает на себя, — два, — на мужчину рядом.

— Ясно, — кивает Линда. — Фантастика. Полный комплект.

— Почти, — тихо добавляет Сара, проверяя телефон. — У меня на таймере осталось двенадцать минут.

Мужчина пожимает плечами.

— Мы-то здесь, ведь так? Это именно то, что нам велели, и мы это сделали.

— Возможно, — подает голос Сара. — Но где четвертый игрок и что с нами будет, если он не доберется сюда вовремя?

В очередной, последний раз, Ной просыпается во тьме от лязга огромной задней двери прицепа.

Автопоезд останавливается, и сейчас не похоже, что он на пароме или подводном поезде. Ной понятия не имеет, каким способом грузовик пересек Ла-Манш, но ночью на несколько часов двигатель выключался, и Ной пытался заснуть, страдая сначала от мучительных спазмов, а потом от тошнотворного укачивания, когда автопоезд болтало из стороны в сторону.

На этот раз ощущение движения полностью исчезло. Путешествие окончено. Двигаются ящики, раздается гул голосов. Мужских голосов. В кромешной тьме прицепа даже дыхания не слышно. Когда люк наконец открывается и кто-то кричит сверху, это совсем не похоже на офицера погранслужбы:

— Просыпайтесь-просыпайтесь, вы, грязные ублюдки! Выходите!

Наверху раздается смех, раскатистый хохот, и Ною ничего не остается, кроме как присоединиться к разношерстной процессии мигрантов, ползущих налево, к выходу. Как только он добирается до люка, сильные руки хватают его сзади за пальто и выдергивают из дыры. Ноги затекли, он приваливается к стенке прицепа и ждет, пока в ногах восстановится кровообращение, а глаза привыкнут к свету.

— Пошевеливайся! — торопит мужчина, отпихивая Ноя от люка, чтобы дотянуться до следующего в очереди.

— Хорошо! — раздраженно бросает Ной, с трудом удерживая равновесие. Этот мужчина с виду не похож на пограничника. У него серебряный зуб, и все лицо в татуировках.

Все коробки, между которыми Ной до этого лавировал, теперь бесцеремонно выброшены на траву, покрытую росой, и зрелище того, что их вот так выкинули за борт, заставляет Ноя нервничать, когда он сходит на загаженную обочину.

Сейчас, должно быть, утро. Пасмурно и прохладно. От дневного света у Ноя слезятся глаза, но его легкие рады свежему воздуху. Потягиваясь, он разглядывает унылый пейзаж. Зимняя растительность приглушенного серого цвета. Вдалеке на лужайке пасется стадо овец. Автопоезд припаркован на сельской дороге, рядом остановились три машины: серебристый «Мерседес» и пара белых фургонов без опознавательных знаков. Один из фургонов перегородил обе полосы дороги. Это дорожный блок-пост, но на нем нет полицейских мигалок.

Ной насчитал шестерых: двое в прицепе продолжают вытаскивать пассажиров, один стоит возле уставшего мужчины, сидящего на обочине. Ной подозревает, что это и был водитель, хотя он не видел его до сих пор. Еще трое следят за дорогой в обоих направлениях. Виктор сказал, что Ноя будет ждать водитель. Он решил, что «Мерседес» приехал за ним, а фургоны за другими пассажирами. Мать с дочерью уже лежат на траве среди валяющихся коробок, а людей за его спиной становится все больше. Ною невыносимо находиться с ними рядом, поэтому, порывшись в кармане, он достает сигарету. Прикуривает, направляясь к ближайшей изгороди с голыми ветвями.

Один из англичан, бородатый, в вязаной кепке, замечает передвижения Ноя.

— Куда это ты собрался?

— Je dois aller pisser, — говорит Ной, для наглядности прикрывая гениталии рукой. — Чувак, мне надо отлить.

— Гребаные животные вы все, — ворчит мужик, поворачиваясь к одному из своих напарников. — Рики, присмотри за ним. Не позволяй ему далеко уйти.

— Ладно. — Рики тучный, с татуировкой на шее, в огромной вощеной куртке. Он следует за Ноем по пятам, топая тяжелыми ботинками по земле.

Ной находит более-менее укромный уголок, принимается расстегивать молнию и оглядывается через плечо.

— Как насчет уединения?

— Вперед, Френчи!

Ной качает головой. Попыхивая сигаретой и подрагивая от блаженного облегчения, опорожняет мочевой пузырь, застегивает штаны и выбрасывает окурок в кусты. Тащится обратно к толпе растерянных людей, собравшихся теперь за грузовиком, достает телефон и проверяет уведомления. Ничего нового. Вторник, 11:42 местного времени. Это позже, чем он рассчитывал, и таймер неумолимо продолжает отсчитывать минуты, вызывая у Ноя нервную дрожь. Вызывая у него желание…

— Не-а, — появившийся как черт из табакерки мужик по имени Рики выхватывает телефон из рук Ноя.

— Что ты делаешь? — Ной испытывает ужас, неожиданный, мгновенный, как будто его только что здесь раздели догола.

— Приятель, тебе это не понадобится.

Ной протягивает руки к телефону — его единственной связи с игрой, его последней нити к Софии, и мужчина с силой толкает его в грудь, заставляя покачнуться назад.

— Ты совершаешь ошибку! — цедит Ной сквозь стиснутые зубы. — Придурок, это меня вы должны забрать! Я не один из этих людей, у меня здесь дело! Меня прислали Халид!

С телефоном в руках Рики поворачивается к напарнику, стоящему возле грузовика в паре метров от них.

— Эй, Джонно! Этот говорит, что здесь по делу. Говорит, что его прислал Халид.

— А, Халид? — повторяет Джонно.

— Да! — с облегчением кивает Ной.

Джонно — тот, что в вязаной кепке, — мгновение пристально смотрит на него, а затем кривляется, притворно содрогаясь:

— Единственное дело, которым ты будешь занят весь следующий год, — это сбор фруктов вместе с остальными твоими приятелями.

— Что? — Ной еще раз оглядывается — на фургоны, заблокировавшие дорогу, на испуганных людей, сбившихся в кучку, и на водителя автопоезда, сидящего поодаль на заросшей травой обочине, и как нещадной ледяной волной его накрывает осознание.

Это не конечная точка их маршрута. Это бандитский наезд. Эти люди — пираты, и пассажиры… их добыча.

— Что это? — спрашивает Ной с возрастающей паникой. — Это часть игры?

Рики смеется ему в лицо

— «Это часть игры?» — передразнивает он французский акцент. — Иисусе, малыш, вернись к остальным, если не хочешь неприятностей.

Ной остается стоять на месте с протянутой рукой.

— Мне нужен этот телефон. Отдай!

— Слышь, Рики! — снова издалека окликает Джонно. — Нам надо поскорее убираться отсюда. Почему бы тебе не познакомить этого мудака со старой доброй Англией?

Рики ухмыляется, и следующее, что видит Ной — это жирный кулак, летящий в него, и вот он лежит на спине, уставившись в серое небо, полное кружащихся белых точек, а с левой стороны челюсти у него звенит. Он пытается перевернуться на живот, чтобы подняться с мокрой травы, но грязный ботинок врезается ему в лоб, взрывая его мир ослепительным белым светом. Тепло хлещет на его лицо, заливая правый глаз: это его собственная кровь.

Сквозь красную пелену он видит Софию, смеющуюся в ванной буквально прошлой ночью; видит ее улыбающейся на террасе отеля Shangri-La; он видит ее с натянутым на лицо капюшоном. У него ничего не выйдет. Ему предстоит пересечь еще целую страну, а часики тикают. Он не успеет добраться вовремя.

Ной умудряется встать на колени и начинает лихорадочно стирать рукавом кровь с глаза. Оглушенный, смотрит вверх. Мужик, которого кличут Рики, все еще ухмыляется, когда бросает телефон на землю; он все еще ухмыляется, когда заносит над ним ногу в ботинке, собираясь раздавить мобильник, и он все еще ухмыляется, когда видит в руке Ноя револьвер, хотя улыбка скорее озадаченная, чем веселая.

Рики успевает лишь моргнуть с поднятой ногой, прежде чем Ной нажимает на курок.

Все происходит совсем не так, как в тех боевиках, что так любил Ной еще пацаном. Они смотрели фильмы в трущобах все вместе на единственном телевизоре с украденных видеокассет. Выстрел, больше похожий на хлопок, чем на оглушительный взрыв, и человек не пролетает несколько метров по воздуху, он даже не падает. Он просто медленно опускает ногу на землю, не задевая телефон, и стоит на месте с озадаченным видом. Пуля задела левую сторону его головы, отстрелив кусок уха, и кровь каскадом стекает по плечу его вощеной куртки. Через долю секунды его тело, кажется, осознает, что произошло, и он заваливается на землю как мешок с песком.

Слышатся вопли, пассажиры автопоезда начинают разбегаться во все стороны. Ной переводит дуло револьвера на приближающихся людей.

— Стойте, где стоите, или я буду стрелять! — срывающимся голосом кричит он.

Они неохотно останавливаются — некоторые успели вооружиться большими тесаками, следя тем, как Ной поднимает телефон, бегло проверяет таймер на чудом не поврежденном стекле экрана и сует его в карман.

Мужик в вязаной кепке подает голос:

— Сынок, ты только что облажался по-крупному. Ты не представляешь, что тебя ждет…

Ной делает еще один выстрел, заставляя всех пригнуться с поднятыми руками, а сам пятится к дороге, переводя дрожащее дуло с одного англичанина на другого. Теперь уже оба глаза заливает потом и кровью, почти ослепляя его, но когда Ной доходит до «Мерседеса» и бросает быстрый взгляд в салон, то видит, что ключи торчат в замке зажигания. Он открывает дверцу за спиной, следя мутными глазами за торговцами людьми.

— Дернется кто — я вас всех положу!

Они свирепо смотрят, качают головами и выкрикивают угрозы, но никто не двигается, пока Ной опускается на мягкую кожу водительского сиденья и захлопывает дверцу. Когда он замечает в отражении зеркал, как они подбегают сзади, машина под его управлением уже объезжает по обочине фургон, блокирующий дорогу впереди. Ной проносится мимо последнего беженца со скоростью больше девяноста, а адреналин вырывается изо рта в победном крике.

Почти ослепший, какое-то время он бесцельно едет по встречной полосе, думая только о том, чтобы максимально увеличить расстояние между местом стрельбы и этой угнанной машиной, а затем останавливается у канавы, чтобы обтереть избитое лицо тряпкой из бардачка и ввести почтовый индекс в навигатор, встроенный в машине.

Надолго он не задерживается.

Снова выезжая на дорогу, пытается позвонить Халиду, но тот не отвечает. У Ноя возникает ощущение, что это не случайность. Халид не собирается нести убытки.

Ной остается один.

Он бросает взгляд на дисплей приборной панели. По данным навигатора сталось проехать около двухсот семидесяти миль, и если он не будет останавливаться, то сможет преодолеть это расстояние за пять часов. Сейчас чуть больше двенадцати.

Цифры на таймере тают.

04:52:01

Остается пересечь всего лишь одну страну, и Ной выжимает до упора педаль газа.

Они сидят в гостиной вокруг стола, разделившись на группы по двое: Линда с Сарой возле камина, американцы — на другой стороне. В комнате еще один стул. Разделяя две пары, он стоит ближе к закрытой двери и пока свободен.

Линда одним глазом поглядывает на часы. Без восьми минут пять. Время почти вышло.

— Теперь удовлетворены? — спрашивает американец.

На столе перед ним — чемодан, раскрытый как пара легких при аутопсии. Он набит типичными чемоданными вещами: нижнее белье, туалетные принадлежности; ничего необычного.

Сара кивает, а он застегивает чемодан и заталкивает его под стол.

— Ты правда проехал четыре тысячи миль, чтобы попасть сюда? — спрашивает Сара убитым голосом.

— Да. Невероятно, что можно заставить кого-то сделать только с помощью сообщения и таймера.

— И похищения, — робко добавляет девушка рядом с ним. — Не забывайте об этой части.

— Незнакомые люди из двух разных штатов, — констатирует Линда, оглядывая обоих. — И мы должны поверить, что вы случайно столкнулись друг с другом во время перелета сюда, так?

— Вообще-то, в такси, — поправляет мужчина, — но это верно, я думаю, мы и летели вместе.

— Я понимаю, как это, должно быть, выглядит со стороны, — вставляет девушка. — Но мы находимся ровно в том же положении, что и вы. Знаете, у нас нет другого выбора, кроме как поверить, что вы двое еще не знакомы друг с другом. Раз уж мы вместе, нам остается только доверять. По крайней мере, пока.

Едва она успевает произнести эти слова, как раздается шум.

Сначала оглушительный рев мотора, проникающее сквозь стены гостиницы. Вслед за мотором визг тормозов, затем несколько секунд тишины. Мгновение спустя крик эхом разлетается по зданию, и все игроки съеживаются, как уставшие от войны граждане, ожидающие авиаудара, когда над головой пролетает самолет. Линда чувствует нервную дрожь, волнение и страх. Все присутствующие в гостиной беспокойно переглядываются, их тела заметно напряжены. К бессвязным выкрикам какофонии добавляется непрерывный звон колокольчика на ресепшн.

Динь-динь-динь-динь-динь-динь-динь…

Линда не может разобрать слов, но первая срывается с места. Ноги сами несут ее из гостиной по мягким коврам мимо бара и столовой. На полпути по коридору открывается распашная дверь, и из пустой кухни с озадаченным видом выходит хозяйка гостиницы Пэт.

— Все в порядке! — говорит Линда, поднимая ладонь в знакомом жесте «держись подальше». — Это к нам.

Она точно не знает, почему это сказала, просто вырвалось, и все же понимает, что это правда. Пэт возвращается обратно в кухню. Что бы ни ожидало Линду и остальных игроков за углом, это бремя предназначено только для них четверых.

Мужчина на ресепшне выглядит моложе, чем она ожидала. Он вертится под чучелами, как в стельку пьяный боксер, готовый отражать нападение со всех сторон. У него вытаращенные глаза, на лице следы крови из запекшейся раны на брови, и он кричит на мертвых животных сразу на двух языках.

— Je suis là! Où es-tu? Je suis là! Давай, я здесь! Хочешь поиграть? Давай играть! Где она? Где о…

Его хмурый взгляд останавливается на застывшей в дверях Линде, которая чувствует, как напряглась каждая мышца. Не то что бы она его испугалась, но ей становится немного легче, когда остальные трое игроков появляются рядом с ней.

Француз крепко зажимает телефон в кулаке. Свободная рука дергается к карману пальто, и Линде на мгновение кажется, что он потянулся за оружием. Она в свою очередь протягивает руку к ремню, собираясь изобразить что-то навроде трюка Клинта Иствуда, но его рука останавливается, и ее тоже. По его тяжелому озадаченному молчанию понятно, что совсем не тех людей он ожидал здесь встретить: очень хорошенькая блондинка, по виду почти подросток, полная провинциальная домохозяйка, холеный мужчина в дизайнерских очках в массивной оправе и сама Линда, стремительно превращающаяся в пожилую британскую леди.

Кажется, что они долго стоят так, лицом к лицу, пока американка наконец не нарушает тишину:

— Что ж, я полагаю, это и есть четвертый игрок.

Им удается уговорить его вернуться вместе с ними в гостиную. Он идет нерешительно, с осторожностью, сохраняя дистанцию, и наконец вся пятерка в сборе.

Взяв себя в руки, Линда возвращается на свое место возле камина. Тем не менее под этой маской ее нервы ни к черту. Она чувствует внутри себя какую-то ожесточенность, жуткое отчаяние, настолько сильное, что ей хочется разорвать на части этих незнакомцев в поисках ответов, которых, как они утверждают, у них нет.

Почему Алисса не дома, в безопасности, не там, где должна быть?

Почему это происходит?

Что такого сделал каждый из них? Чем заслужил это?

Она уверена: в этой комнате есть виновные, но она должна держать себя в руках.

Она в пороховой бочке, непроглядно-черной шахте, наполненной газом, и если начнется конфликт, детонация от взрыва сейчас может быстро привести к отвратительному немыслимому концу.

«Следуй правилам, — напоминает она себе. — Сыграй в игру. Пройди через это».

Она наблюдает за вновь прибывшим, пока он, не поворачиваясь спиной, закрывает дверь. Она не испытывает к нему никакого сочувствия. Не то что к Саре. Она никогда не придавала особого значения таким чудесам, как незримая материнская связь, но сейчас задумывается: что, если она действительно существует? Ведь так и есть, ей жаль матерей в этой комнате.

С другой стороны, этот последний прибывший создает впечатление наглого и мутного типа, сильно смахивающего на тех наркоторговцев, что висели на доске у них в участке. Уличная шантрапа, слишком тупые, чтобы понять, что они не более чем шавки для своих богатеньких боссов. По правде говоря, именно их он ей и напомнил: тех собак, что показывают в благотворительной рекламе, с залысинами и слишком выпирающими ребрами на боках, тех, что скалят зубы от страха, растерянности и глупости. А еще она чувствует, как он воняет. Это затхлость и пот, как будто он провел предыдущую ночь в каком-то тесном, нездоровом, грязном месте. Он воняет, как должна вонять лиса.

Она чувствует, что снова напрягается, когда он лезет в карман пальто, но все, что он вытаскивает — это смятая пачка табака, из которого ловко сворачивает тонкую самокрутку. Зажав ее между губами, хлопает по карманам в поисках зажигалки. Она замечает, что его руки трясутся.

— Здесь нельзя курить, — предупреждает его Линда.

Мгновение он смотрит на нее — нагло, как она и ожидала, — а затем сует самокрутку обратно в карман.

Сара стоит, вцепившись руками в спинку стула, на котором сидела перед этим. Оба американца вернулись на свою сторону большого стола, встав как одна команда: рядом друг с другом, но не слишком близко.

— Ты кто? — спрашивает американец. — Как тебя зовут?

— Да пошел ты! — отвечает Мистер Френч. — Вот как меня зовут.

— Эй, мудак, — огрызается американка. — Мы здесь все в одной лодке, знаешь ли. Нам всем велено было приехать сюда. Мы все потеряли… — Она запинается, колеблется, теряет запал. — У нас у всех кого-то забрали.

Француз с подозрением поочередно смотрит на них.

— Я вас не знаю. Мне сказали прийти сюда, а вы все уже здесь, вместе ждете. Может, вы это сделали. Может, она у вас.

Сдавленный всхлип вырывается из горла Сары, привлекая его внимание. Она говорит тихо, перемежая свои слова короткими, отрывистыми всхлипами:

— Моя дочь… исчезла. Кто-то… кто-то зарезал мою собаку. Мою милую, безобидную собаку. Сегодня они пришли в мой дом… где спали мои дети… и они забрали мою маленькую девочку. Даже мой муж не знает! И теперь ты появляешься здесь… в таком виде… едва говоря по-английски… И у тебя хватает наглости стоять здесь и нас же и обвинять?

Мужчина не отвечает, но Линда замечает, что он отводит глаза, как будто устыдившись на миг.

— Она права, — подает голос американка. — Я хочу сказать, вы только взгляните на этого парня. Вы когда-нибудь смотрели «Заложницу»? Понимаете, эти французские арабы… Именно этим они и занимаются.

— Подождите, — говорит американец. — Пока мы ни в чем не можем быть уверены. Нет никаких доказательств. — Он бросает виноватый взгляд в сторону Сары. — Извини, но это и тебя касается.

Она широко распахивает глаза.

— Зачем мне выдумывать такое?

— Я не говорю, что ты это выдумала. — Он поднимает раскрытые ладони в обезоруживающем жесте. — Может, этот парень потерял кого-то, а может нет, но мы не можем высказывать расистские предположения, основываясь на каком-то фильме с Лиамом гребаным Нисоном. Если мы хотим продвинуться дальше, нам стоит выказать немного больше доверия и выяснить, как мы сюда попали.

Сара качает головой.

— Я не могу ему доверять. Так же, как не доверяю и тебе. Это сделал мужчина. Это всегда мужчина, и я не буду доверять никому из вас, пока моя девочка не… — Она не договаривает, кажется, снова собираясь разрыдаться, только ее воспаленные, налитые кровью глаза уже не в силах выдавить слезы.

— С другой стороны, — медленно произносит американка, указывая большим пальцем на мужчину рядом с ней, — я не могу ни за кого поручиться, но если твою девочку похитили сегодня, значит, это не мог быть он. Как мы уже говорили, мы летели из Нью-Йорка на одном самолете. По крайней мере, это я точно знаю. Я видела его на пересадке.

— Спасибо, — кивает мужчина.

— Я должна указывать на очевидное, серьезно? — вмешивается Линда. — Мы говорим о пяти похищениях по всему земному шару. Неважно, видела ты его в Нью-Йорке или нет, это дело рук не одного человека. Это нечто большее, какая-то организация.

Серьезность такого очевидного заявления задевает за живое, и ощутимое напряжение в комнате вновь превращается в давящий, безотчетный страх.

Американец опускается в кресло и смотрит на остальных.

— Почему бы вам не присесть? Из-за вас я на взводе.

— Не хочется мне сидеть, — бормочет Сара, но как только садятся остальные, машинально уступает. Даже француз присаживается в кресло, что, наверное, кстати, потому что он выглядит все бледнее и слабее.

Для Линды сейчас все эти четверо собравшихся за столом в уютной комнате так похожи на множество обессиленных свидетелей! И она задается вопросом, что за истории они расскажут.

— Хорошо, слушайте, — решается американец. — Давайте я начну. Меня зовут Бретт П…

— Подожди, — перебивает его девушка, сидящая рядом. — Думаешь, это хорошая идея раскрывать свои имена здесь?

— Почему нет? Я уже назвал его тебе, а этих людей я знаю так же хорошо, как и тебя, согласись? К тому же тот, кто это делает, должно быть, знает обо мне намного больше, чем просто мое имя. Мне скрывать нечего. — Он снимает очки и медленно и методично протирает линзы рукавом пальто. — Меня зовут Бретт Палмер, мне тридцать девять лет. Я родился и вырос в Нью-Йорке. Если не верите, можете найти меня в соцсетях, только там особо не на что смотреть. Я самый обычный чувак. Я не знаменитость. Определенно не олигарх. Насколько мне известно, я не бешу людей сильнее, чем кто-либо другой. Я никогда не заводил интрижек и не нарушал закон. Я бы не стал специально кому-то вредить. Наверное, я пытаюсь сказать, что…

— …ты невиновен? — заканчивает за него Линда.

— Нет. Нет, скорее другое. — Он водружает очки обратно. — Я пытаюсь сказать, что во мне нет ничего исключительного. В этой комнате я не знаю никого. Мне незнакомо это здание. У меня нет никакой связи с этой страной. Другими словами, я не могу провести никакой параллели со всем этим. И судя по выражению лиц всех присутствующих, полагаю, что я такой не один. Что касается первого впечатления, то кажется, что единственная черта, объединяющая нас всех, — то, что у нас нет абсолютно ничего общего. Конечно, я могу ошибаться, и если это так, прошу, скажите, потому что только что мне пришлось прилететь с другого конца света, чтобы получить хоть какие-то ответы, а прямо сейчас мне не кажется, что я приблизился к тому, чтобы понять, что происходит.

К немалому удивлению Линды, следующим, кто заговорил, оказалась Сара:

— Я Сара, и я не вижу в этом никакого смысла. Я не узнаю вас, люди. Я не знаю, почему это случилось, но я не заслуживаю такого. Никто этого не заслуживает. Это извращение. Это зло.

В комнате воцаряется молчаливое согласие. Огонь погас, превратившись в тлеющие угли. Не задумываясь о том, что они могут лежать здесь лишь для декорации, Линда дотягивается до поленьев из ближайшей стопки и добавляет парочку. Они начинают тлеть.

— Линда, — говорит она, и больше ничего. Дерево нагревается и вспыхивает оранжевым пламенем.

— Я Мэгги. Моего сына похитили почти два дня назад. С тех пор я не говорила с ним. Я даже не знаю, жив ли он еще… — Она делает глубокий вдох и помахивает одной рукой перед глазами, как будто они накрашены тушью, но это не так. — Ему восемь лет, и сейчас он за полмира, в Миннесоте, бог знает где. Мне прислали единственную фотографию, и больше ничего, кроме этих дурацких гребаных сообщений.

— Два дня, — шепчет Сара, пряча лицо в ладони. — О боже.

— Кто-нибудь смог ответить? — спрашивает Мэгги. — У кого-нибудь получилось, допустим, поговорить с этими людьми?

Все качают головами.

— Только сообщения, — говорит Линда. — Односторонние инструкции. Никаких требований о выкупе.

— Но это должно быть ради денег, — предполагает Сара. — Зачем еще кому-то делать такое?

Мэгги тяжело вздыхает.

— Не думаю, что это ради денег. Поначалу думала, но… Тут что-то не сходится. Самолет сюда обошелся мне в тысячу долларов. Они — кто бы эти они ни были — могли получить эти деньги. Они могли бы получить тысячу долларов за одну ночь работы, и мой сын сейчас был бы дома. Вместо этого они как будто действительно хотели, чтобы я потратила деньги на этот полет. Они хотели, чтобы я оказалась здесь, в этом здании, среди вас. Почему здесь? Кто-нибудь понимает? И вообще, кому принадлежит это место?

— Та женщина на входе, — кивает Линда. — Она хозяйка, но я не думаю, что она имеет к этому какое-то отношение. Она сказала, что они получили анонимное бронирование на эту встречу, и я ей верю. Честно говоря, мне кажется, что эта гостиница была выбрана из-за названия, только и всего. Что-то очевидное для нас всех. Тайное место встречи.

— Ах да, — произносит Мэгги. — «Gamekeeper’s Inn». Потому что все это просто игра, верно? Типа старая добрая забава. Я одна тут что-то пропустила? Все это какая-то шутка?

— Ты не… — заговаривает Бретт, но останавливается, прочищает горло и начинает снова: — Кто-нибудь из вас имеет отношение к играм? Я имею в виду, может, вы все играете в игры, работаете с играми или что-то в этом роде?

— Неужели я похожа на любительницу игр?

— Нет. Думаю, что нет.

— Я немного играю в онлайн-бинго, — признается Сара, и Линда замечает, как впервые на ее щеках проступает небольшой румянец. — Ничего серьезного, несколько игр то тут, то там. Первое, что пришло мне в голову, когда… когда это случилось — то, что мой телефон взломали через сайт. Что, возможно, меня шантажируют из-за моего выигрыша. Кто-нибудь из вас делает онлайн-ставки?

Опять качают головами.

— «Gamekeeper’s Inn», — повторяет француз, встревая в разговор. — Это не может быть м-м-м… совпадением. — Он пристально смотрит на Линду. — Ты сказала, что веришь ей, этой хозяйке. Почему мы должны верить тебe? Думаю, мы должны привести ее сюда.

— И что дальше? — спрашивает Бретт. — Угрожать ей? Вырвать парочку ногтей? Ладно, а после мы возьмем провода и аккумулятор от машины и начнем выпытывать правду друг у друга. Это, конечно, должно решить проблему.

— Звучит справедливо. — Мэгги сердито смотрит на француза. — И, думаю, всем ясно, с кого нам надо начать, так? Эта рана у тебя на лбу выглядит отвратительно. С кем-то боролся?

Молодой мужчина в ответ только хмурится и под столом засовывает руки в карманы пальто.

— Вот, — подводит итог Сара, — именно поэтому у нас есть только один выход. Есть только один способ доказать, кто мы такие. Мы должны пойти в полицию. Вместе. Если никто из нас не станет играть по их правилам, не станут же они…

— Никакой полиции, — резко перебивает француз.

— Почему нет? — Сара набрасывается на него. — Что ты скрываешь?

Он не отвечает, но вместо него говорит Бретт:

— Я… я не знаю, захотите ли вы услышать это, но… — Все лица одновременно обращаются к нему. Тем же рукавом, которым вытирал линзы, он смахивает выступивший на лбу пот. — Сначала я подумал, что это розыгрыш, — объясняет он. — Шантаж или что-то в этом роде. Наверное, вы все так думали. Так что я пытался их вывести на чистую воду, понимаете? Я пытался обратиться в полицию.

С каменными лицами все ожидают продолжения. Линда чувствует, как желудок сжимается; ей не хочется слышать то, что прозвучит дальше.

— И? — шепчет Сара.

— Думаю, они следили за мной. Каким-то образом кто-то следил за мной. Или это могло быть, потому что у меня закончилось время. Я не знаю точно, но до того, как я успел добраться до участка, мне позвонили. Видеозвонок. Они… Они заставили меня смотреть, пока они… — Он крепко зажмуривается, морщится, а когда открывает глаза, в них стоят слезы. — Вот дерьмо. Они сломали ему ногу. Они размозжили ее битой, черт подери!

Единственный звук — потрескивающие дрова в камине.

— О, Иисусе, — шепчет Мэгги, зажимая рот ладонями. — О, нет.

Сара, тяжело дыша, вскакивает с кресла и расхаживает на дрожащих ногах.

— Они заклеили ему рот скотчем, — продолжает Бретт, — но он кричал. Он… кричал.

— Я не могу, — стонет Сара. — Я не могу.

— Ты видел их? — спрашивает француз. — Они были на том видео?

— Да, я кое-кого видел. Их было двое, один снимал, а второй… — Он облизнул губы. — Кто-нибудь хочет выпить со мной? Я бы выпил.

— Как они выглядели? — настаивает француз. — Ты их узнал?

Бретт качает головой.

— Было темно, и все произошло очень быстро. Одного я видел. Того, кто… кто сделал это. Он был в маске. Знаете, что такое маска катчера?

Только Мэгги кивнула, побледнев:

— Бейсбол.

— Точно. Наверное, просто где-то валялась без дела. Она была старая, навроде тех, что можно купить в комиссионке. А может, она шла в комплекте с битой, черт его знает.

— Меня сейчас стошнит, — бормочет Сара. — Кто мог это сделать? Кто мог сотворить такое с маленьким мальчиком?

— Это был последний раз, когда ты его видел? — спрашивает Мэгги, протягивая руку и кладя маленькую ладошку на руку Бретта. — Это был последний раз… когда ты видел своего маленького сына?

Всего на мгновение Бретт делает паузу, переводя взгляд с Сары на Мэгги, эта пауза длится какую-то секунду или две, но Линда ее замечает.

— Да, — отвечает он. — Это был последний раз, когда я видел его.

В воцарившейся мертвой тишине наступает пять часов, а на все телефоны в гостиной приходят сообщения.

В салоне «Хаммера» их было шестнадцать. Стримеры, инфлюэнсеры, косплееры, геймеры. Креативщики со всего мира.

Окно, отделяющее их от обычных мест впереди, было открыто, и просунувшийся в него лысый фотограф делал видеосъемку и фотографировал буйных пассажиров. Рядом с фотографом с одной стороны сидел водитель, с другой — их гид на полдня, дружелюбная местная жительница по имени Лола. Она приглушила громкость музыки, чем вызвала возгласы шутливого протеста, и заговорила в микрофон:

— Дамы! Я рада приветствовать вас в прекрасном Монако!

Все дружно завизжали, когда пересекали границу:

— Монако, сучки!

— Мне надо выложить пост, боже мой! Я должна выложить пост!

Ряд сидений располагался вдоль одной стороны лимузина под розовой неоновой подсветкой. Напротив стоял открытый бар, заполненный бутылками с просекко на колотом льде, которое девушки очень быстро поглощали. Глюк сидела на последнем сиденье, потягивая шипучку и глядя в окно на безупречно голубое Средиземное море. Они проехали чуть больше получаса, а алкоголь уже ударил ей в голову. Она не любитель выпить, но все это было слишком нереально. Совсем недавно она продиралась сквозь рутину своей обычной жизни, думая о том, куда поступать после колледжа. Затем на емейл пришло первое приглашение. Оно казалось настолько сомнительным, что поначалу девушка даже хотела его удалить.

И сейчас она в лимузине с некоторыми из своих любимых креативщиков, все расходы оплачены.

Кто-нибудь, ущипните.

Девушки — большинство из которых уже были знакомы друг с другом по различным мероприятиям — болтали, перекрикивая музыку:

— Они сделают моду на эту штуку?

— Сан-Диего становится слишком популярным…

— Слушай, я поделилась одним постом, что Master Chief одолеет Doomguy, и меня уже тошнит от разговоров на эту тему. Хотя Doom Slayer…

— Эй, да пошел он! Ты это сделала и заслуживаешь, чтобы все это отменили. — Эми Чоу сидела рядом с Глюк и болтала с коллегой-американкой, у которой глаза были подведены жирными стрелками — почти у всех в салоне была такая подводка.

Спустя еще какое-то время Эми представила свою коллегу:

— Глюк, это Лиза Мэйфилд из Таллахасси, Флорида. — Она так произнесла это, что у нее получилось Флоордью, и Глюк восхитилась этому звучанию. — Ты должна знать ее по буму Fortnite.

— Привет, Лиза. — Глюк протянула ей руку. — Ты Медсестра Joy Division, верно? Я подписана на тебя, но…

— Меня отключили. — Лиза закатила глаза. Волосы у нее были цвета лаймового мороженого, но как припоминала Глюк, раньше они были розовыми. На шее у нее виднелся кожаный чокер. — Оказалось, это имя связано с концлагерями. Само собой, я не знала об этом, мне просто нравилась группа. Так что сейчас я просто Лиза Мэйфилд.

— Ты используешь свое настоящее имя? — пораженно спросила Глюк. — И как ты не боишься?

Лиза рассмеялась.

— Чего? Сталкеров? Солнышко, дома у меня полно огромных пушек.

— К тому же, — влезла Эми, — им не составит большого труда найти тебя, если у них в самом деле возникнет такое желание. У меня уже три раза случался доксинг только за то, что я имела наглость играть в мире мужчин. Конечно, я использую абонентский ящик для почтовых отправлений. Кое-что из мусора, который мне присылают…

Глюк ахнула:

— Обожаю твои видео с распаковкой! «Открываю ваши трофеи». Ты такая смешная!

— Милая, в том, что ты видишь в кадре, даже половины нет из того, что я получаю. Ты бы видела мой гараж. Он завален под потолок. Сумки. Обувь. Лего. Игрушки. Какой-то парень из России подарил мне пару кожаных чулок и пинбольный автомат «Сумеречная зона» за девять тысяч долларов, и все, что он хотел взамен — это мою фотографию, где я, одетая в первое, сижу на втором. Но большинство — это дикпики. Сотни и сотни дикпиков. Сотни, и сотни, и сотни дикпиков. И изредка анальная пробка. Я просто жду отрубленной головы.

— Ах, дикпики. — Глюк картинно содрогнулась. — Интересно, чего, они думают, добьются этим?

— Ни хрена. Как будто мы все должны быть так зачарованы, как будто их стручок — это то, что мы всю жизнь искали. Надо отдать им должное, они гордятся тем, что у них есть. Бог знает почему, но это так. Конечно, среди нас здесь больше всего о дикпиках знает Лиза… — Эми прикрыла рот ладошкой. — Мисс Валентайн, перед вами самая настоящая, взаправдашняя вебшлюшка.

— Да тихо ты, — шикнула Лиза, нанося на губы блеск. — Я предпочитаю название стример-универсал. И если какой-нибудь лузер хочет купить мне новый гардероб всего лишь за видео с резиновым тентаклем у меня в заднице, так кто из нас дурак?

Глюк закашлялась, поперхнувшись напитком, кровь прилила к щекам, пока Эми рассказывала:

— Я устанавливаю границы — никаких сосков и промежности. Видишь? — Чтобы продемонстрировать, она подняла одну руку, закрыв грудь, а вторую с бокалом опустила между ног. — Тут главное закрыть стратегически важные места. Как только ты запостишь обнаженку — все, интрига закончится и ты улетишь в сабреддит в течение часа. Для чего вообще с этим дерьмом заморачиваться, если мои сучки ASMR платят мне две штуки баксов в месяц только за то, чтобы я ела гребаные «Доритос» у микрофона.

— Затем, что это весело, — сказала Лиза, — и это проще простого. К тому же то, что они могут с моего разрешения за мной подглядывать, вовсе не значит, что у них есть какое-то право на мое тело или не давать мне прохода.

— Все так, — кивнула Глюк. — Только знают ли они об этом?

— Не знают — им же хуже. Большие пушки, помнишь? — Лиза ухмыльнулась и подмигнула. — Эй, спорим, мой ахэгао разнесет вас, сучки, в пух и прах. Зацените, им нравится это дерьмо.

Она откинула голову назад, скосила глаза и высунула язык, громко пыхтя, как будто мучилась от какого-то безумного мультяшного оргазма. Эми фыркнула и сделала то же самое, закатив глаза и застонав.

Глядя на их лица, Глюк, похихикивая, сунула кончики пальцев в свой бокал и побрызгала себе на лоб, как будто это пот, затем высунула язык и уставилась на свой нос, пока все разноцветные волосы в поле зрения не стали двоиться. Они продолжали гримасничать, когда музыку снова приглушили, привлекая внимание к их утрированным визгам экстаза с заднего сиденья лимузина, и все втроем разразились хохотом.

— Ладно, Валентайн! — вскричала Лиза, вытирая глаза. — Ты меня уделала. Это было круто.

Глюк просияла. Она была в своей стихии. Немного окосевшая от алкоголя, но в состоянии эйфории.

— Хорошо, дамы… — Это была Лола, их гид с микрофоном. Глюк видела, что фотограф так и торчал в проеме, только теперь вместо камеры у него в руках была стопка белой бумаги, которую он протягивал ближайшей к нему девушке. — Пожалуйста, возьмите по одному экземпляру распечатанного согласия и передайте бумаги дальше.

Глюк, сидящая в самом конце ряда, получила бумаги последней, и чтобы изучить их, ей пришлось зажать бокал между бедер. Там оказалось больше дюжины скрепленных степлером листов, заполненных с обеих сторон мелким шрифтом. Она попыталась прочесть первую страницу, но буквы расплывались. Было жарко даже с работающим кондиционером, и средиземноморский просекко здесь должно быть покрепче.

Она спросила Эми, о чем речь в контракте.

Эми пожала плечами, перевернув всю стопку на бедро в поисках места для подписи.

— Что-то насчет того, что можно публиковать, а что нет, и все в таком духе.

— Правда? — Глюк с сомнением пробежалась по параграфам, затем начала тихо зачитывать их Эми: — «Участник, который собственноручно подтвердил, что достиг возраста согласия и в дальнейшем именуемый „Игрок“, что означает и включает в себя как самого участника, так и любого уполномоченного им представителя, который может быть назначен от имени интересов игрока с момента начала действия этого соглашения на неопределенный срок…» Тебе не кажется, что оно слишком сложное?

Эми, выгнув бровь, посмотрела на нее.

— Ты что, серьезно сидишь и читаешь все эти условия, перед тем как нажать на своем айфоне кнопку «принять»?

— Нет! Конечно, нет!

— Вот именно. Хочешь знать, что я на самом деле думаю о слишком сложном? — И она одним росчерком оставила свою подпись на обратной стороне, не прочитав ни слова. Не желая казаться занудой, Глюк повторила за ней.

Мэгги чувствует, как миллионный за эту короткую неделю приступ головной боли становится все сильнее.

— Еще один игрок, — повторяет она, слыша в собственном голосе усталость и нытье. — Мне только что пришлось пролететь через полмира, чтобы попасть сюда. Что делает шестого игрока таким особенным, что мы все должны идти к нему?

— Я не собираюсь никуда идти, — ворчит Сара, засовывая телефон обратно в карман. — Мне сказали добраться сюда, я добралась. С меня хватит. Довольно. Мы пойдем в полицию, все вместе, и я верну свою девочку.

— Ты что, не слышала, что я только что сказал! — восклицает Бретт. — Ты знаешь, на что они способны? Они сломали ему ногу, как будто это пустяк.

— Но это именно то, чего они хотят! — внезапно повышает голос Сара. — Это то, что им нужно. Что бы они ни пытались сделать, что бы ни хотели нам доказать, они потерпят неудачу, пока мы не будем напуганы и разобщены. Мы сообщим все вместе куда следует, и какую бы больную игру они ни затеяли, она тут же закончится. Неужели вы не видите? Каждую минуту, которую мы зря тратим на то, чтобы плясать под их дудку, каждую минуту, пока мы играем по их правилам, полиция могла бы уже их искать.

— Извините, но об этом не может быть и речи, — возражает Мэгги, но машет Саре рукой, привлекая ее внимание, и когда Сара смотрит на нее, Мэгги прикладывает палец к губам и показывает на отключенные телефоны, лежащие на столе перед игроками. — Они слушают, — одними губами произносит она.

— Да мне плевать! — бросает Сара.

Мэгги чувствует вспышку злости и раздражения.

— Тебе придется считаться с нами, черт возьми, потому что на кону жизнь моего ребенка!

Сара в отчаянии поворачивается к пожилой женщине рядом с ней.

— Линда, ты же должна знать, к чему все это приведет, если мы попытаемся… решить это сами. Ты знаешь, что мы должны делать. Сколько похищений тебе довелось видеть за многие годы? Над сколькими ты работала? Разве в этих расследованиях первые несколько часов не являются самыми важными? Эти часы, которые мы теряем!

Линда пристально смотрит на Сару, и Мэгги готова поклясться — в ее взгляде почти предупреждение. Воцаряется тягостное молчание.

Через мгновение до Мэгги доходит — по озадаченным лицам двух мужчин она понимает, что не одна такая, и когда наконец наступает озарение, она начинает громко смеяться. Она хохочет так, что на глаза наворачиваются слезы, и хлопает ладонью по столу.

— Ты, должно быть, шутишь, да?

В выражении лица Линды, сидящей за другим концом стола, нет и намека на шутку.

— О, это великолепно! — задыхается Мэгги, все еще хихикая. — Вчера утром мне пришлось выбежать из квартиры в одних чертовых трусах, чтобы не встретиться с копами! А сегодня меня заставили перелететь через полмира, чтобы я встретилась за столом с одним из них!

Француз отшатывается, отодвигаясь вместе с креслом.

— Ты чертов коп?

— Я не коп. — Линда поднимает вверх ладони и поворачивается к нему. — Я была, давным-давно, но теперь уже нет. Да господи, я работаю в аэропорту.

— Они сломали ему ногу, — подавленно бормочет Бретт. — Они сломали ему ногу из-за меня, потому что я собирался пойти, а ты…

— Служба безопасности аэропорта, только и всего! Женщина, которая работает в аэропорту и пытается вернуть свою дочь. Я в таком же положении, как и каждый из вас. Мои руки так же связаны, как и ваши.

— Чушь собачья! — выплевывает француз.

— С какой стати? — рявкает Линда, повернувшись к нему всем телом. — С чего ты так боишься полиции? Ты не уголовник, часом?

Он молча смотрит на нее, их взгляды сталкиваются, и когда он протягивает руку в карман пальто, все — включая Мэгги и особенно Линда — дергаются. Выудив что-то, он поднимает это, показывая всем почти как полицейский жетон. Это бейдж, похожий на пропуск за кулисы, на гитарном ремне. Другой рукой он стягивает пальто с одного плеча, открывая тот же логотип, вышитый оранжевыми нитками на рукаве рубашки. На бейдже, висящем на ремне, написано «Hard Rock Café Paris: Ной».

— Мадам, детектив из вас так себе, — холодно произносит он. — Я официант. Прошлой ночью я был на работе, когда все это началось.

Линда не выглядит особо впечатленной.

Глядя на бейджик и несмотря на то, что ее собственное путешествие было гораздо более далекое, Мэгги не может сдержать изумленный возглас.

— Ты ночью был в Париже?

Он убирает бейджик в карман и натягивает обратно пальто, отрывая взгляд от Линды.

— Да, я был в Париже.

Она показывает на Бретта, сидящего рядом с ней.

— Мы делали пересадку в аэропорту Шарля де Голля. Я не заметила тебя в самолете.

Его губы трогает слабая улыбка, но из-за этого жеста он кажется еще более измученным и почему-то очень печальным.

— Существует гораздо больше способов добраться до Англии — не только на вашем самолете.

Конечно, так и есть, и она чувствует себя немного глупо.

— Я была в Солфорде, — тихо говорит Сара. — Это большой Манчестер, в часе езды отсюда.

Бретт смотрит на Линду.

— Что насчет тебя? Откуда ты приехала?

— Из Лутона. Это на юге.

— Лутон, — повторяет он, а затем поочередно указывает на всех за столом, включая себя. — Лутон. Париж. Миннеаполис. Нью-Йорк. Манчестер. Пять похищений в трех странах за два дня. Это настоящий логистический кошмар. Как вообще кому-то удалось совершить такое? Судя по тому, что нам известно, мы можем быть вовлечены в заговор самого серьезного уровня. Мы понятия не имеем, насколько далеко все это заходит.

— Насколько далеко все это заходит? — повторяет Ной, передразнивая его американский акцент, ужасно и неумело. — Черт возьми, держу пари, нити тянутся до самого Белого дома!

Бретт смотрит на него, вид его скорее смущенный, чем злой.

— Слышь, если у тебя есть идеи получше, просто дай нам знать, лады?

Он произносит это последнее слово «лады», и только сейчас до Мэгги доходит, что тембр его голоса изменился либо с того момента, как они вместе впервые ступили на порог гостиницы, либо, что вероятнее, когда появился месье Ной. Правда, во время их совместной поездки Бретт не то что бы был особо многословен. Он поделился с ней своей историей похищения, включая почти идентичные сообщения — пока они ошеломленно стояли возле такси, и потом в такси при водителе они почти все время настороженно молчали, но его голос определенно звучал не так… по-бруклински. Так по-уличному. Она в этом уверена. Он играет какую-то роль? Элементарно лжет? Она задумывается, действительно ли он осознает, что делает? Люди в стрессовой ситуации проявляют самые странные защитные механизмы, а мужчины рядом с незнакомыми мужчинами похожи на ощетинившихся хищников.

— Это не заговор, — произносит Ной. — У современной преступности нет границ. Только не в эпоху интернета. Один человек отсюда посылает деньги туда. Им всего лишь нужен телефон.

— Он прав, — заявляет Линда, и по ее голосу кажется, что ей физически больно от того, что приходится с ним соглашаться. — Как это было сделано — вопрос сейчас далеко не самый важный. Важно почему.

Мэгги стонет, прижимая к вискам указательные пальцы.

— Мы льем из пустого в порожнее. Мы уже говорили, что это не ради денег.

— Нет, — соглашается Линда, — я имею в виду почему нас — именно нас пятерых выбрали.

— Это случайность, — подает голос Сара. — Без вариантов. Какая-то организованная банда, которая где-то сидит, листает соцсети и просто… выбирает.

— Я в это не верю, — возражает Линда. — Думаю, здесь нечто посерьезнее. Что-то, что у нас пятерых…

— Шестерых, — напоминает Бретт, с опаской постукивая костяшкой пальца по своему телефону, как постучал бы по раненой крысе, чтобы убедиться, что она сдохла. — Если это последнее сообщение соответствует действительности, значит, где-то еще один игрок. Найдем его — найдем и ответ.

Дверь в гостиную со стуком открывается, и все пятеро поворачиваются в ее сторону.

В комнату входит девушка, пятясь спиной, чтобы придержать дверь, внося большой поднос с напитками.

— Добрый вечер. — Она здоровается, стоя спиной к компании. Ее акцент, как и акцент Сары, режет Мэгги слух; обе они напомнили ей северян из «Игры престолов».

Широко улыбаясь, девушка поворачивается с подносом к компании за столом, но ее улыбка тает, когда она обнаруживает, что в ответ на нее уставились пять утомленных лиц. Смех, да и только. Вроде как.

Глядя на запотевшие бокалы, Мэгги понимает, как сильно у нее пересохло во рту. Она не сделала ни глотка во время завтрака, который подавали в самолете. Однако по сравнению с ней Ной выглядит так, как будто у него правда текут слюнки, и Мэгги подозревает — судя по тому, как его потряхивает, — что с тех пор, как покинул Францию, он вряд ли ел.

— Кто это заказал? — интересуется Бретт, оглядывая товарищей по игре.

— О, это предзаказ для вас, — отвечает официантка, ставя поднос на стол. С одной стороны у нее лежит пачка бумаг формата А4, которую она тоже перекладывает на стол, лицевой стороной вверх. Со своего места Мэгги кажется, что бумага похожа на распечатанное электронное письмо.

— Хорошо… — Девушка с улыбкой склоняется над бумагой и начинает зачитывать: — Кто номер один?

Мэгги медленно поднимает вверх правую руку:

— Наверное, я.

— Отлично. Для вас «Саузен комфорт»…

Она ставит бокал перед Мэгги и повторяет процедуру для остальных четверых. Сидя вокруг стола, все они с ужасом смотрят на то, что им дали.

— Простите, — начинает Бретт, глядя на невысокий бокал, в котором плавает долька апельсина. — Но за это заплачено?

— Обо всем позаботились, — отвечает девушка, — еще никогда нам не присылали столько наличных просто по почте. Они пришли на прошлой неделе вместе с этим… — Из-под распечатанного письма она достает обыкновенный коричневый конверт. Он запечатан. — Кому я должна его отдать?

Никто не горит желанием.

— Можете просто оставить его там, спасибо, — решает за всех Линда, выступая как лидер их странной группы и глядя на конверт так, словно он может взорваться в любую секунду. Ее голос звучит очень сухо, а когда она делает глоток напитка, который поставили перед ней, то широко распахивает глаза и издает удивленный возглас. Хватая ртом воздух, она просит: — Не могли бы вы принести нам немного воды?

— Конечно, — кивает девушка. Прежде чем выйти, она спрашивает: — Неужели вы так серьезно к этому относитесь? — Молчание. — Я м-м-м… Я принесу вам воды.

За то время, пока она собирает пять стаканов, наполняет графины и возвращается, больше никто не пытается попробовать свои напитки. Никто не произносит ни слова. Только когда девушка вновь оставляет их одних, Ной начинает: наполняет стакан водой и осушает его. Он делает это пять раз, так и не притронувшись к своему молочному коктейлю.

— «Олд фешн», — с несчастным видом произносит Бретт, помешивая фрукты в своем бокале. — Мой любимый напиток.

— Джин с тоником, — кивает Линда. — То, что заказала бы я.

— Значит, они знают, что мы любим пить, — резюмирует Мэгги, воздерживаясь от алкоголя — пока — и наливая себе воды. — Сколько они следят за нами? Преследуют нас? Недели? Месяцы?

— Может, и нет. — Ной вытирает губы рукавом. — Они хотят, чтобы мы так думали. Они пытаются нас… — он делает паузу, подыскивая слово, — запугать. Они хотят казаться всемогущими.

— Да, — кивает Мэгги. — Пока что у них неплохо получается.

— У вас есть аккаунты в социальных сетях? — спрашивает Ной. — Кто из нас за последние 10 лет не выкладывал фотографии с вечеринки или ночи на пляже? Вы никогда не постили фото с хэштегом «любимый напиток»? Пока все, что они продемонстрировали, можно без проблем найти в телефоне, находясь за десятки тысяч километров. Они знают, какую выпивку ты любишь, — указывает он на Линду, — и какую порнографию ты смотришь дома, — указывает на Бретта.

Бретт строит обиженную гримасу и отхлебывает большой глоток своего коктейля.

— Они не все знают… — возражает Сара. Она растерянно смотрит на свой напиток с выражением ни с чем не сравнимого ужаса. Только сейчас Мэгги замечает, что даже в современных реалиях огромная кружка темного пенного пива выглядит совершенно неуместно перед убитой горем женщиной. — Это пинта «Джона Смита», — продолжает она. — Я терпеть не могу эту дрянь. Никогда не любила пиво.

— Ладно, — заключает Мэгги. — Значит, это доказывает, что в конце концов они не такие уж крутые. По крайней мере, о тебе они не все знают. Это хорошо.

— Правда? — Сара все еще смотрит на напиток, как будто он живой и опасный. — Мой муж Нил. Это его любимый напиток. Как думаете, что это значит?

Воцаряется молчание.

Мэгги осушает свой «Саузен комфорт» одним глотком; он приторно-сладкий и крепкий, но она не останавливается, чтобы перевести дух. У нее есть подозрения, что это может означать, и она думает, что и у остальных они должны быть тоже: либо тот, кто это сделал, ошибся, выбирая напиток Сары… либо они совершили ошибку, которая намного, намного хуже.

Их телефоны вибрируют и звенят, но не одновременно, когда разные провайдеры со всего мира присылают последнее сообщение. Все хватаются за свои одноразовые телефоны. Мэгги смотрит на экран, готовясь к плохим новостям, и понимает, что у ее телефона, похоже, проблемы с загрузкой текста.

— Что-то не так, — сообщает она, — это не может быть целым сообщением. «Выходите в». Все что прислали.

— У меня тоже только фрагмент, — подтверждает Линда, — но другой. Мне прислали «И ждите там».

Бретт подает голос:

— Они специально разделяют указания. Чтобы убедиться, что мы работаем вместе, и не дать никому уйти. Чтобы мы полагались друг на друга. Попробуем прочитать по порядку, начиная с первого игрока.

Мэгги вздыхает.

— Выходите в.

— Шесть. Идите, — продолжает Бретт.

— Пока не доберетесь до шести, — бубнит Сара.

— Черных полос шоссе.

— И ждите там. — Линда смотрит на другой конец стола. — Конверт. Кто-нибудь, откройте его.

— Ты согласна быть добровольцем? — спрашивает Бретт.

Мэгги убирает телефон в карман.

— Я открою. Дай сюда.

— Осторожно! — кричит Сара, когда Ной, находящийся ближе всех, приподнимается, чтобы передать конверт через стол. Закатив глаза, он встает и относит его Мэгги.

— Что бы там ни было, — говорит Бретт, — не уверен, что хочу это видеть.

Мэгги внимательно рассматривает лицевую сторону, где напечатана сегодняшняя дата и в графе «кому» — «Игра, частная встреча». Кончиком пальца она осторожно надавливает на конверт, чувствуя внутри пузырьковую пленку и что-то еще.

— Что-то твердое, — сообщает она.

Когда переворачивает конверт и просовывает большой палец под печать, перед глазами проносятся картинки отрезанных пальцев рук и ног, и ей приходится напомнить себе, что, по словам официантки, конверт прислали еще неделю назад. В нем не может быть частей тела Джексона.

Она вываливает содержимое на стол.

Это ключ. Ключ от машины. Устаревшая модель, простой пластиковый шестиугольник и металлический стержень.

— Отлично, — констатирует она. — У нас есть ключ. И что теперь?

— Мы подождем до шести, — решает Ной. — А потом найдем, к чему подходит это ключ. Мы сделаем это вместе. Мы вместе справимся. Согласны?

Все сидящие за столом потягивают свои напитки.

Но никто ни на что не подписывается.

Если это и есть знаменитые английские вересковые пустоши, то они и в самом деле такие же холодные, пустынные и унылые, как заставляла Бретта верить популярная культура. Он и подумать не мог, что такое огромное пространство может казаться настолько изолированным, как бы парадоксально это ни звучало.

Если раньше, когда он только приземлился в Англии, стояла безветренная погода, то теперь началась настоящая метель. Бретт порадовался, что в Нью-Йорке было холодно настолько, что он уехал в пальто. Только Мэгги, которая с суровыми зимами Миннесоты должна быть знакома не понаслышке, приехала без верхней одежды. Она была одета в джинсы и толстовку, которые до начала прогулки выглядели абсолютно новыми, хоть и дешевыми. Несколько раз он подумывал отдать ей свое пальто, но так и не решился. Он чувствует, что до конца ночи ему понадобятся все оставшиеся силы.

Несмотря на мороз, Мэгги идет впереди, по направлению, которое указывает компас в телефоне. Остальные светят телефонными фонариками себе под ноги, а у Линды есть настоящий фонарь, маленький, но мощный. Такие используют полицейские. Специально ли она готовилась или всегда носит его с собой, никто не спрашивает.

Они не разговаривают; слишком холодно и дует сильный ветер, а сама пустошь, усыпанная камнями и заросшая кустарником, полна и других опасностей, так что можно легко сломать лодыжку, а на подъемах и спусках трудно дышать. Всякий раз, когда они поднимаются достаточно высоко, Бретт видит поток фар, движущихся по невидимым дорогам в отдалении, но в основном он не поднимает глаз. Иногда встречаются заросли деревьев, и Мэгги натыкается на одни из таких. Сара, конечно же, плетется в самом конце процессии. Бретт с самого начала, как увидел ее, знал, что она будет самым слабым звеном. Ной субтильный и самоуверенный, но, по крайней мере, создает впечатление уличного хулигана, готового к драке. Мэгги, конечно, младше всех, но в ней чувствуется неистовство. Линда, несомненно, крепкий орешек. Что касается Сары… Есть в ней какая-то надломленность, и Бретт надеется, что дело не дойдет до выживания сильнейшего, иначе ей несдобровать.

Ему кажется, он и сейчас слышит, как она тяжело пыхтит и хрипит, но, конечно, это только у него в голове. При таком ветре ему повезет, если он услышит встречный грузовик.

Они идут уже больше получаса, сражаясь с темнотой и гололедом, и за это время она несколько раз просила их остановиться из-за боли в коленях и ногах. Бретта начинает это злить. Пусть бы она попробовала поговорить с Крейгом о боли в ногах.

Крейг. Еще одна ложь, которую могут разоблачить в любой момент из-за одного-единственного входящего сообщения. Никому из этих людей Бретт никогда не говорил, что является отцом. Он не говорил, что борется за похищенного ребенка. Они сами предположили это, а он не стал их поправлять. Проблема, конечно, в том, что чем дольше он будет это скрывать, тем сильнее они могут разозлиться, когда правда выплывет наружу. Если правда выплывет наружу.

Станут ли эти матери рисковать собственными детьми ради спасения сорокалетнего парня, который даже на постоянном месте работы удержаться не в состоянии? Конечно, нет. Они в мгновение ока ополчатся на Бретта за то, что он с самого начала обманул их. Однако все это не умаляет ценности жизни Крейга. Бретт не знает, что значит быть родителем, но он знает, что такое долг и преданность. Почему Крейг должен рисковать больше, чем остальные? Может, этим женщинам стоило повнимательнее следить за своими детьми?

Кроме того, у Бретта создалось впечатление, что не один он держит туз в рукаве. Возможно, Мэгги слишком молода для того, чтобы иметь восьмилетнего сына, но Бретт не думает, что она лжет. Если это так, то у нее отлично получается. С другой стороны, французский паренек тоже не особо похож на отца. В действительности он ничего не сказал о человеке, которого ищет. Не заслуживает ли и он наказания?

В глубине души Бретт понимает, что эти мысли несправедливы, почти психопатичны и наверняка являются результатом какого-то особого компенсаторного механизма, который придумал его мозг, чтобы помочь дистанцироваться от других. И все же он почему-то рад, что среди всей группы он самый физически крепкий. В противном случае он беспокоился бы гораздо сильнее. Не потому, что он что-то замышляет. Просто отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки, и кто знает, что они могут попытаться сделать.

Группа преодолела за время своего пути пару заборов из натянутой проволоки, и сейчас они приближались еще к одному, выхваченному из темноты светом телефонов. Он оказался сразу за полосой деревьев, преграждая им дорогу, и был сделан из двух рядов железных швеллеров.

Мэгги, идущая впереди, проворно перелезает через них, следом лезет Ной, за ними Бретт перекидывает ноги через металл и приземляется на твердую почву по другую стороны ограды.

Мэгги идет вперед, не отрывая взгляда от светящегося компаса.

— Подождите минуту, — просит Линда, подходя к забору. — Вернитесь обратно на эту сторону…

— Зачем? — спрашивает Мэгги, останавливаясь и оборачиваясь. Она поднимает глаза от своего телефона. — Что за м…

Внезапно из ниоткуда появляется машина. В один момент Мэгги стоит в темноте, а в следующий ее заливает светом фар, когда из снежной пелены справа от Бретта выскакивает автомобиль, с визгом проносится на запад, проехав мимо спины Мэгги в нескольких сантиметрах. Еще чуть-чуть, и было бы столкновение, но порыв ветра подхватывает Мэгги как осенний лист, ее закручивает, и она падает пластом на мокрый асфальт. Первый порыв Бретта — подойти и помочь ей, но он понимает, что не может сдвинуться с места. Он видит, как она стонет на дороге, а ноги не слушаются, не давая ему к ней подойти. Это очень странное чувство.

Она лежит там не дольше пары секунд, затем поднимается на ноги, и кажется, что она почти не пострадала, но близка к смятению.

— Черт! Кто-нибудь посветите мне! Мне нужен свет!

Линда вызывается помочь, взбирается на ограждение и направляет свет на поверхность дороги, выхватывая кружащиеся хлопья мокрого снега. Мэгги торопливо начинает собирать с земли обломки пластика. Все наблюдают за тем, как она это делает. Никто не стремится помочь. Она несет обломки обратно к ограждению, сжимая их в руках, как умирающую птицу. Это ее телефон.

В свете фонаря Линды лицо Мэгги кажется вытянувшимся, почти как у скелета.

— Что мне делать? — спрашивает она. — Что, черт возьми, мне теперь делать?

— Тебя могли сбить, — говорит Сара, только сейчас присоединившись к ним возле ограждения. — Ты могла погибнуть! Мое сердце! Не знаю, сколько еще смогу выдержать!

Линда светит вперед.

— Шесть полос, — произносит она. — Автострада.

— М62, — кивает Сара. — Чего они захотят теперь? Чтобы мы вышли и сыграли в «Цыпленка»?[17]

Сара оказывается права. Долго ждать им не приходится, каких-то пару минут они дрожат, сбившись в кучу, прежде чем приходят инструкции. Ной с Мэгги копошатся вместе, пытаясь собрать разбитый телефон. Из-за этого, когда приходят сообщения, раздается только четыре звуковых сигнала.

— Если он снова будет разбит на фрагменты, — подает голос Линда, — тогда мы пропустим первую строчку.

— Не пропустим, — бормочет Сара.

Мэгги нетерпеливо оглядывает их.

— Никто не собирается прочитать мне его?

Бретт читает:

— «Карман на расстоянии примерно полтора километра к западу»… — Он останавливается. — Карман?

— Полоса для стоянки транспорта. Продолжай.

— «Карман на расстоянии примерно полтора километра к западу и есть ваша цель. Средний бегун преодолеет это расстояние за девять минут. У вас есть щедрые десять. Эта часть игры называется…» — Он смотрит на Сару, лицо которой в свете телефона очень бледное, и заканчивает: — «Цыпленок».

Завывает ветер. Мэгги уже рассовывает по карманам осколки своего телефона. Ной разминает ноги.

— Подождите, — останавливает их Сара. — Просто повремените секунду… — На экранах телефонов появляется новый таймер. Начинается десятиминутный отсчет. — Мы все отказываемся, — продолжает Сара. — Мы просто говорим «нет». Мы просто…

Но француз уже удаляется, растворяясь в темноте как тень, и Бретт со спринтерской скоростью припускает за ним.

Он оставляет Сару возле ограждения, умоляя их подождать, но думает только о Крейге.

Все его мысли крутятся вокруг друга, которому он стольким обязан.

К нему возвращается сознание, и вместе с ним приходит мучительная боль. Так он понимает, что очнулся, хотя ничего не видит в кромешной тьме.

Оглушенное невыносимой болью, заторможенное из-за обморока, его тело жаждет облегчения, ему нужно вырвать. Он не может позволить этому случиться. Если он это сделает с заклеенным скотчем ртом, то задохнется и умрет.

Не засыпай. Сохраняй спокойствие. Дыши медленно. Сосредоточься.

Легко сказать, но перед глазами у него пелена белых облаков, и кажется, будто правая нога вот-вот лопнет. Лодыжка раздроблена. Он подозревает, что и стопа тоже, хотя среди всеобъемлющей боли трудно выделить ее конкретный источник. Крейг и прежде ломал кости и помнит отголосок той глубокой тошнотворной боли с детства.

Отец научил его всему этому, когда ему было шесть, а затем он прошел курс повышения квалификации в девять. Отец многому научил его, и мало что из того было хорошим.

Кожа Крейга словно покрыта льдом, и он дрожит всем телом. Нет, не дрожит. Его трясет. Это шок. Перелом — это плохо. Очень плохо.

Сколько он был в отключке? Невозможно сказать. Времени здесь не существует. В помещении свет появляется только вместе с двумя мужчинами.

Сейчас они ушли. Их двое: один черный, второй белый, оба наркоманы. Они тщедушные и неадекватные, и первые несколько часов — первую ночь? — они по очереди ходили курить где-то поблизости. Крейг чуял запах каждый раз, когда они возвращались. Наверное, они ходили к себе в квартиру, потому что не могли курить на улице возле дома. Крейг уверен в этом, потому что через дорогу находится полицейский участок. Крейг знает, что там участок, потому что как бы ни было невыносимо это признавать, он находится в подвале собственного дома.

Что может быть хуже? Только то, что он сам пришел сюда. Собственноручно вляпался в это дерьмо.

Воскресенье было одним их худших дней в его жизни. Отчасти из-за похмелья, но по большому счету причина в другом. Впервые за много лет Крейг, как сучка, распустил нюни. Бретт был его братишкой, единственной его семьей, и Крейг завидовал ему, как завидовал бы кровному брату. У Бретта был прекрасный дом и баба-богиня, и все это оказалось гребаным грязным притворством. Их дружба — то единственное настоящее, что всегда держало Крейга, — была построена на лжи.

То чувство, которое он никак не мог сформулировать, — теперь до него дошло, что это было горе. Он никогда не хотел ничего менять, и все изменилось за одну ночь.

Воскресный день превратился в вечер, и от мысли о том, что через несколько часов он столкнется с Бреттом на работе, ему становилось по-настоящему плохо. Он выходил из квартиры только один раз, чтобы купить пирог неподалеку в Tepango’s Pizza and Mexican, а потом сбросил штаны и жевал его в одних трусах и джерси «Рейнджерс», потягивая пиво и тупо глазея на фильм «Форсаж». Он подумал о том, чтобы передернуть разок — что угодно, лишь бы отвлечься от жалости к себе, вернуть хоть какое-то ощущение мужественности, но лишь пялился на свои старые журналы, не чувствуя ничего.

Ближе к одиннадцати он лег на диван, укутавшись в джерси команды, которую, возможно, никогда уже не будет любить, и провалился в сон без сновидений.

Спустя примерно час, когда Крейгу исполнилось сорок, в дверь его квартиры ворвался незнакомец. Крейг только успел сесть, когда рядом с ним возник какой-то парень, на лице его была маска из сплетенной проволоки, он размахивал у Крейга перед лицом чем-то тяжелым — возможно, молотком. Дезориентированный после сна, Крейг двигался слишком медленно и получил удар молотком почти в висок. Из глаз посыпались искры, а на лицо брызнула кровь. Он отразил второй удар предплечьем и сумел вскочить на ноги. Тогда он решил, что его габариты отпугнули ублюдка, потому что в следующее мгновение до Крейга дошло, что тощий злоумышленник выбежал прочь из квартиры.

— Гребаный ублюдок! — прорычал Крейг, зажимая рану на голове, а затем сделал то, о чем до конца жизни будет сожалеть. Он поддался эмоциям и босиком, в одних трусах, бросился в погоню по коридору к узкой запасной лестнице. Когда нападавший ринулся вниз, скрывшись за самым нижним поворотом, а шаги его прогрохотали мимо бойлера в подвале, Крейг торжествующе ухмыльнулся: тупой мудак летел прямиком в старый подвал, в тупик с закрытыми помещениями, которые частенько затапливало. Здесь хранились ремонтное оборудование, мышеловки и хлам, оставленный бывшими жильцами. Крейг не дал себе времени задаться вопросом, почему дверь открыта, ведь замок срезали болторезом.

Он шагнул в темноту и с тех пор не выходил отсюда. Те, кто это сделал, — те двое, что схватили и привязали его здесь, живут в этом же доме. Это его соседи. Он видел, как они слонялись у входа, и даже однажды перешагнул через них в холле на первом этаже, когда они были так пьяны, что не могли добраться до своей квартиры. Парень, который выбил его дверь, белый с татуировками, осветленными волосами, стрижкой под Слим Шейди, тогда был в старой потрепанной маске катчера. Но хоть заходят они сюда, в основном замотав лица в шарфы и светя ему в глаза фонарями, чтобы ослепить, Крейг все равно смог разглядеть очертания их фигур и походку, чтобы опознать обоих. Пару месяцев назад горячая пуэрториканская мамаша с нижнего этажа пыталась собрать подписи под петицией, чтобы их выселили раз и навсегда. Крейг так и не удосужился ее подписать.

Довольно быстро им надоело с ним нянчиться, и вскоре они перестали сменять друг друга, просто оставляя Крейга одного в этой отвратительной темноте. Каждый раз, уходя, они проверяли скотч на его губах, забирали с собой фонарики и запирали дверь с другой стороны. Должно быть, они сняли висячий замок и заменили его своим. Все равно сюда никто не спускается.

Как во всем этом замешан Бретт, для Крейга не очень ясно. Возможно, эти торчки видели, как к нему заходил Бретт, им понравился его дизайнерский прикид, и они решили его шантажировать. Какова ни была причина, сейчас важно лишь одно. Если Крейг не встанет с этого кресла, он умрет здесь в собственном дерьме, в нескольких метрах от ближайшего полицейского участка Нью-Йорка.

Он уже дважды опорожнял кишечник — наложил в штаны, как они говорили раньше, — и помочился бессчетное количество раз. У него такое чувство, что правая нога распухла до безобразных размеров и онемела под стяжками — по паре на каждой лодыжке и по три на каждом запястье, которыми его приковывали к старому парикмахерскому креслу. В голову все чаще лезут навязчивые мысли об ампутации. Это при лучшем раскладе, если он когда-либо отсюда выберется.

Поначалу, по наивности, он возлагал кое-какие надежды на побег благодаря простому трюку, подсмотренному на Ютуб. Крейгу нравились ролики, которые выкладывали люди, готовящиеся к концу света, деревенские маньяки и отставные морские котики. Он самостоятельно научился разжигать огонь с помощью сломанных палочек и фильтровать непитьевую речную воду. В одном видео какой-то придурок из английского спецназа демонстрировал, как действовать, если вас похитили. Парень говорил, что первое, что нужно сделать, когда вас связывают, — это сжать кулаки. Позже, когда вы их разожмете, ваши запястья должны уменьшиться в размерах, ослабляя путы.

Крейг пытался размахивать обоими кулаками, когда его силой усаживали в кресло, и все, что он может сейчас продемонстрировать, это пара сантиметров бесполезного провисания. Другой метод предполагает использование шнурка в качестве своеобразной пилы. Отлично. Ноги у Крейга связаны и голые, а вокруг его талии намотан скотч. Трудно сказать, но ему кажется, будто он снова проваливается в беспамятство. Если это произойдет, он может больше не очнуться. Он трясет головой, но это только усиливает рвотные позывы. Ему надо сорвать этот скотч со рта. В сотый раз он наклоняется как можно дальше вперед, насколько позволяет его тело, отчаянно прижимая лицо по очереди к каждой руке. Как и в предыдущие часы, как бы сильно он ни старался, его голова зависает в какой-то паре дюймов от кончиков пальцев.

Он стонет, подавшись вперед и потихоньку раскачиваясь, как вдруг чувствует, что что-то гладит его по внешней стороне ладони. Он качается, ощущение возвращается. Осознание бьет посильнее, чем молоток наркомана. На нем все еще джерси «Рейнджерс». Как на большинстве хоккейных джерси, на этой есть шнурки на шее. Шнурки, один из которых сейчас касается его растопыренных пальцев. Все, что ему сейчас нужно, — это потянуть за него. Скрепя сердце он снова вспоминает о сломанных костях. Насколько сильно они раздроблены? Он приподнимает правое бедро, подтягивая лодыжку к стяжкам, и темнота вокруг него становится белой. Боль невообразимая, и все же на миг он чувствует небольшое смещение.

Он считает, что выбор у него прост: сорвать стяжки или сдохнуть.

Крейг стискивает зубы — пот уже заливает глаза — и изо всех сил дергает ногу вверх. Он кричит. Кричит до тех пор, пока не оказывается близок к обмороку, но не прекращает. Раздается хруст, скрежет, лодыжку выворачивает, а затем правое колено взлетает вверх.

Его нога свободна.

Его гребаная нога свободна.

Он подтягивает правую ногу к левой руке. Кончиками пальцев чувствует, что пальцы на ногах раздулись, но те в свою очередь ничего не чувствуют. Нервы серьезно повреждены. Возможно, это не так уж плохо, учитывая то, что ему предстоит сделать дальше. Бретт закидывает сломанную лодыжку на левое бедро и снова наклоняется вперед, напрягая мышцы пресса и опуская голову к ноге. Сейчас его подбородок, левая рука и правая нога создали более-менее ровную линию над и под левым подлокотником кресла. И снова он ловит кончиками пальцев болтающийся шнурок, только сейчас тянет его вниз указательным и средним пальцами, наматывая на большой палец по направлению к запястью. Это занимает много времени, он крутит руку в крайне небольшом пространстве, которое ему удалось создать для своих запястий, но шнурок постоянно выскальзывает. Попытки с пятидесятой ему удается продеть кончик шнурка в мизерный зазор между стяжками и запястьем. Привязанный так, с наклоненной головой и шнурком, продетым через стяжки, он поднимает искалеченную ногу и начинает раскачивать в пространстве под рукой. Вскоре чувствует незначительное движение воротника и с помощью ноги возвращает конец шнурка к кончикам пальцев. Он пыхтит через нос, стиснув челюсти от невыносимой боли в напряженных мышцах. Он завязывает пальцами конец шнурка вокруг большого пальца ноги, так что шнурок теперь проходит от одной стороны воротника через стяжки до ноги. Когда опускает ногу, воротник и грудь тянет вниз, а когда выпрямляет спину, нога — мучительно больно — приподнимается.

Он вопит в скотч, горячие слезы триумфа и отчаяния прожигают дорожки на щеках, и Бретт начинает двигаться, подпрыгивая вверх-вниз, как будто отсасывает сам себе, поднимая и опуская ногу все быстрее, молясь только, чтобы шнурок не лопнул и чтобы джерси не разорвалось надвое. В теории это движение должно создавать трение, превращая шнурок в пилу. Он верит в это только наполовину, и в ту долю секунды, когда нога начинает падать, он уверен, что шнурок лопнул; даже когда шея резко подается вперед под действием падающего веса, он все равно не может поверить, что они остались связаны.

Но это так. Шнурок перепилил путы. Левое запястье свободно, и он ловит падающую ногу до того, как она сломает ему шею или задушит. Он протягивает руку, срывает скотч со рта и безумно хохочет. Следующий его порыв — позвать на помощь, но Крейг прикусывает язык. Если они услышат его первыми, он только выдаст себя. Правое запястье освободить легче, зажав шнурок левой рукой и зубами, а освободить оставшуюся лодыжку двумя руками — дело нескольких секунд. Он слезает со стула и тащится туда, где по его расчетам должна быть дверь. По пути больно ударяется локтем о что-то деревянное, цилиндрическое, и захватив это с собой, нащупывает выход.

Стоя на коленях, ждет у двери. Ждать приходится недолго. Раздаются шаги и щелчок навесного замка.

Крейг не задерживается, чтобы посмотреть, кто из похитителей вытянул короткую соломинку. Он не собирается спрашивать, за что. Дверь открывается, свет фонаря падает на пустой стул, и Крейг изо всех оставшихся сил замахивается Louisville Slugger. Этого оказывается достаточно, чтобы парень упал, а Крейг замахивается снова и снова, нанося сокрушительные удары битой.

Затем он карабкается вверх, ступенька за ступенькой, волоча за собой раздробленную ногу, двигаясь с грацией угря на суше.

Когда — спустя пять минут? десять? — добирается до первого этажа, слышит завывание сирен в отдалении, шипение вентиляции и звуки ночного города.

Крейг Уилсон это сделал. Он свободен.

Сейчас вторник, чуть больше часа ночи, и Бретт где-то над Атлантикой, на пути в Англию.

— Пожалуйста! — молит Сара Линду. — У меня не хватит на это сил, я не смогу.

Другие уже бегут, и Линда перескакивает через ограждение.

— Ты сможешь, — твердит она, — сможешь это сделать. Ты должна.

— Может, ты просто возьмешь мой телефон с собой? Пожалуйста? Ты можешь положить его в карман, и GPS будет думать, что он двигается, а потом я просто тебя догоню. Мне не пришлось бы…

— Прости. Я не могу. Ты сама сможешь. Это всего одна миля.

Линда еще раз виновато смотрит на нее и тоже убегает, оставляя Сару одну на обочине.

— Всего одна миля, — говорит она себе. — Всего одна миля ради Ханны. Всего одна.

Она сует телефон с еще одними раздражающими тикающими часами в карман и вздыхает. Высота ограждения всего по пояс, но ей приходится цепляться за ледяной металл, чтобы не упасть, пока она перекидывает одну ногу, осторожно седлая его, а затем другую.

— Всего одна, — твердит она. — Одна миля.

Встав на ноги, она проверяет поверхность дороги. Та хрустит, и это хоть небольшая, но милость, потому что снег повалил сильнее, температура быстро падает, и, начав бежать, Сара радуется скрипу соли под ногами. Попадаются скользкие участки, но она думает, что справится. В темноте ей удается разглядеть других участников забега. Уже так далеко. Когда она последний раз бегала? Бегала по-настоящему? Даже не вспомнить, но определенно была на много лет моложе и на несколько килограммов легче.

Она мысленно повторяет последние слова Линды как мантру, песню с заезженной пластинки:

Всего одна миля, это всего одна миля. Всего одна, это…

Это немного помогает избавиться от картинок, стоящих перед глазами: бейсбольные биты и крошечные ручки и ножки Ханны… но не до конца.

Всего одна. Это всего одна миля.

Падающие с неба льдинки залепляют ей глаза, и Сара постоянно моргает, пока двигается. В кармане пальто позвякивают монеты.

Она недалеко ушла — метров пятнадцать или около того, когда дорога вокруг нее посветлела. Она уже запыхалась, а колени и бедра завели свою жалкую песню. Поэтому она не сразу замечает изменения в окружающей обстановке, пока бесформенные хлопья снега не принимают более четкие очертания. Затем она слышит сигнал. Споткнувшись, Сара отскакивает влево на обочину, машина, визжа тормозами, проносится мимо, тормозные огни горят паническим красным, колеса с шумом вращаются по мокрой дороге. В нее летят острые куски гравия и мокрый снег, смешанный с грязью, заставляя ахнуть от боли и неожиданности. Впереди она видит других бегунов, которые при приближении машины, толкаясь друг с другом, в спешке покидают полосу движения, отскакивая к левому отбойнику. Ее радует, что это хоть немного их замедлит. При мысли о том, что останется здесь одна, она приходит в ужас. Сара молится, чтобы машина остановилась и предложила подвезти ее, наполовину надеясь, что это полицейская машина — как воля Божья, а не мошенничество, но та уже набирает скорость и, продолжая сигналить, скрывается вдали.

Вот дерьмо!

Она прижимает обе руки к груди, заставляя свое испуганное сердце вернуться к нормальному ритму, и снова бежит. Всего через несколько мгновений справа от нее проносится еще одна машина, и еще одна. Каждая, выскакивая из-за пелены все усиливающегося снегопада, посылает в правую сторону ее лица град острых камней.

— Я не могу этого сделать! — кричит она, замедляясь и вытирая с глаз едкую дорожную соль. — Черт возьми, я не могу этого сделать!

Она поворачивается к отбойнику, упирается ладонями в облупившееся железо и снова закидывает ногу. Она просто пробежит через кусты и деревья. Это не идеальный вариант, но по крайней мере она не угодит под колеса машины, несущейся с бешеной скоростью. Продолжая прикрывать глаза ладонью, еще раз оседлав ограждение, она опускает ногу на противоположную сторону… и ничего не находит. Никакой твердой почвы. От тяжести своего веса она начинает соскальзывать, и ей приходится крепче вцепиться в отбойник, чтобы не упасть. Поморгав, она смотрит вниз и видит под болтающейся ногой лишь пустоту. Где-то там внизу водоем, его поверхность — как чистый лист в завихрениях льда.

— Черт!

Машин на шоссе нет. Часы тикают. Вернувшись на обочину, она срывается на бег.

Свет сейчас слепит с обеих сторон. Саре хочется плакать. С каждым новым метром ее мышцы напрягаются. Легкие сжимаются. Шум двигателей, проносящихся мимо, все ближе и ближе. Она задыхается. Она проклинает свой вес, недостаток физической подготовки, вспоминая обо всех жирах, углеводах и лени, а еще о том, что не смогла защитить собственного ребенка. Она ненавидит себя. Не в первый раз за сегодня Сара вспоминает о Сэме, ее бывшем женихе. О потерянных детях. О том, как он тоже потерял своих детей. О том, что он должен был чувствовать. О том, как она привела Нила в постель Сэма и…

— Стоп! — кричит она себе. — Просто остановись!

Ее разум говорит: «Ты это заслужила».

Продолжая бежать — на самом деле ковылять, — она нащупывает в кармане телефон. Смотрит на экран. Половина времени уже истекла, а она так и не видит вдалеке никакой стоянки. Зато она видит остальных, бегущих впереди. Кажется, им дается это так легко. Еще одна машина. Саре приходит в голову, что, оказавшись позади всех, она умрет первой. Она пыхтит, как свинья, чувствует привкус крови, все больше отстает, колени вот-вот откажут. У нее никогда не получится. Это ад.

Сноп белого света приближается за спиной, проецируя тень от нее на шоссе впереди. Ее силуэт удлиняется по мере приближения транспорта. На этот раз сигнал мощный, машина огромная, и хоть Сара вовремя уклоняется от восемнадцати колес выше нее ростом, следующее, что она понимает — ее отрывает от земли, она летит, как планктон, вдыхаемый механическим синим китом. Ощущение кратковременное, гравитация быстро возвращает ее на дорогу, и она с размаху приземляется на центральную полосу, ударяясь коленями. Адреналин не сильно смягчает удар. Она кричит, лишаясь последнего воздуха в легких.

Пелена перед глазами проясняется, Сара пытается встать, но не может.

Хрипит, протягивая руку, как будто может поймать далеких бегунов за фалды пальто:

— Помогите! Пожалуйста!

Конечно, они ее не слышат, хотя она говорит себе, что они предпочитают не слышать. Сзади еще больше света. Сейчас она лежит на центральной полосе бесформенной грудой в черной слякоти. Незаметная. Она должна двигаться.

Сара отползает влево на пару метров, нижнюю часть тела пронзает невыносимой болью. Оглядываясь назад, на первую полосу, она видит еще один грузовик. Водитель уворачивается, бешено мигая фарами и сигналя, и на этот раз она просто замирает, скрючившись, как дрожащий ежик в ожидании колес.

Еще раз на волосок. Как только он проезжает, Сара решается поднять голову.

Все дальнейшее происходит быстро, буквально за три-четыре секунды, но для Сары видится как в ужасной замедленной съемке. Последний грузовик проехал, забрав с собой свет и оставив ее в темноте на четвереньках. Зрение затуманено, и идет сильный снегопад, но она вовремя поднимает голову и видит остальных в свете фар. Водитель продолжает мигать фарами, освещая спины четырех фигур, а затем свет пролетает мимо бегущих, оставляя их в тени колес. В тени возле колес.

В это момент один из четверых делает неожиданное странное движение…

Невозможно определить, кто это, просто темная фигура, движущаяся в темноте, но он или она бросается через полосу, вытянув руки, пытаясь толкнуть следующего бегуна под движущиеся колеса. Этот кто-то промахивается буквально на несколько сантиметров, и жертва не замечает, насколько близка была к смерти.

Сара с недоумением наблюдает за этим, застряв здесь, на автостраде. По крайней мере, один из них — понимает она — продолжает играть в эту игру.

Ной сожалеет о каждой сигарете, когда-либо им выкуренной, а его дешевые черные туфли официанта, кажется, в любую секунду могут развалиться.

Он вымотан до предела. Это бег не просто натощак, а при остром дефиците калорий. Голова кружится, в груди печет. Он видит знак маленькой стоянки для отдыха, метрах где-то в тридцати, который отражается в фарах еще одного проезжающего грузовика. Он уже миновал пустой съезд с левой стороны, крутой обрыв и вновь участок земли, граничащий с автомагистралью.

Он вспоминает об украденном «Мерседесе», оставленном на парковке гостиницы; как быстро она могла бы пересечь эту милю; насколько же все это бессмысленно.

Площадка для стоянки находится среди зарослей деревьев. Теперь он уже ее видит, и этого хватает, чтобы перейти на спринтерскую скорость. Он выскакивает на полосу движения, обгоняя других бегунов. Одной рукой придерживает карман пальто, не отпуская, опасаясь, что револьвер может проделать дыру у него в животе при особенно резком толчке. Наконец, добравшись до площадки, сворачивает с дороги и оказывается плечом к плечу с Мэгги. Резко остановившись, он оседает на корточки, глотает воздух, опустив голову между коленей, покрытых ледяной коркой. Еще одно бессмысленное задание выполнено. Он проверяет таймер. Осталось девяносто секунд. Во рту у него неприятный привкус.

Бретт приходит третьим, зажимая бок, за ним Линда, которая почему-то все еще в своем пальто, застегнутом до шеи. Сидя на корточках, Ной смотрит на обочину позади них. Сары не видно. Вообще. В животе что-то неприятно ворочается.

Рядом с ним остальные тяжело дышат, пытаясь прийти в себя, а Линда рухнула на спину на траву; достав телефон, она тычет в экран.

— Как нам… дать им… знать? — выдыхает она.

— GPS, — говорит Мэгги. Она выглядит бодрее в сравнении с теми, кто старше. — Должно быть. Они следили за нами до этого места.

Мигая фарами, по первой полосе мчится еще один грузовик, и тогда-то Ной и замечает Сару, бредущую вдалеке, как раненое животное. Остается шестьдесят секунд.

— Она не успеет, — бормочет он.

Линда вытягивает шею.

— Что?

— Вот дерьмо, — хмурится Мэгги, проследив за его взглядом.

Ной встает в полный рост для лучшего обзора. Теперь, когда он один раз ее видел, может отследить ее передвижение. Что-то не так. Она больше не идет прямо к ним, а сворачивает в сторону все дальше и дальше по дороге. Она движется как слепая, пытающаяся сориентироваться в болоте.

— Она в полной заднице, — тихо произносит Бретт.

«Сядь, — думает Ной про себя. — Она не твоя зона ответственности. Просто сядь».

«Два года, — отвечает его разум. — Ее дочери два года».

Теперь вдалеке появляется еще больше машин. Она продолжает отклоняться от курса.

— Merde.[18] — Он делает шаг вперед и обнаруживает, что зацепился. Смотрит вниз. Чья-то рука сжимает рукав его пальто, дергая назад. Бретт.

Ной открывает рот, чтобы спросить, что тот творит, но в лице Бретта он видит нечто такое, что вызывает у него больше озноба, чем песок на коже или тающий снег на волосах. Выражение лица Бретта страдальческое и виноватое, но глаза пустые. Холодные. Безжизненные.

— Ты уверен в этом? — спрашивает Бретт.

— Что?

Бретт не убирает руку.

— Один победитель. Только один.

Во рту у Ноя становится очень сухо. Он бросает взгляд на дорогу, а затем в пустые глаза Бретта. Внезапно внутри как яркая вспышка: София лежит на животе, лампа отбрасывает свет на ее обнаженные ягодицы; он чувствует запах ее волос и слышит ее голос; он представляет день их свадьбы: как он поднимает вуаль и смотрит в ее прекрасное лицо, зная, что сделал, чему позволил случиться, чтобы добиться этого. Возможно, другие смогли бы с этим смириться.

Сорок пять секунд.

Он вырывает руку из хватки Бретта и начинает бежать.

Он знает, это самый глупый поступок в его жизни. Ной несется сломя голову навстречу увеличивающемуся потоку машин, с заряженной пушкой, болтающейся в кармане.

Однако, к своему удивлению, он не один. Эхо чужих шагов вторит его собственным, и, бросив взгляд вправо, он видит американку, бегущую рядом.

Они не сказали друг другу ни слова. Они просто бегут.

Когда добираются до нее, Сара ковыляет прямиком по центральной полосе. Они подхватывают ее под руки, и поскольку не успевают довести ее до обочины до того, как проедет ближайший грузовик, у них нет другого выхода, кроме как тащить ее по центру автострады.

Трафик поглощает их. Ной не знает точно, кто кричит. Возможно, все трое. Сейчас центральная полоса — центр торнадо, и они несутся по ней и вместе волокут мертвый груз, окруженные какофонией визга тормозов, рева сигналов и мигания фар. Их объезжают машины, движущиеся на скорости больше 80 миль в час. Справа и слева воздушные потоки сражаются за добычу, и Ной уверен, что если бы их было меньше, чем трое, его бы затянуло под вращающиеся колеса.

Кажется, что это никогда не кончится. Они тащат ее по дороге, каждую секунду ожидая удара, который перешибет им хребты.

Но все это занимает всего сорок одну секунду. Сорок одну секунду.

Он это точно знает, потому что к тому времени, как они доставляют Сару на площадку для стоянки и он проверяет свой телефон, на таймере остается еще три секунды.

Откровенно говоря, Линда просто поражена.

Никогда бы она не ожидала такого, особенно от француза-наркоторговца — настойчиво стучит в голове. И когда она встает с мокрой земли, на какой-то миг чувствует, будто оживают все ее предрассудки. Ей кажется, что она на допросе перед своей же совестью.

Неужели она в нем ошиблась? Как могла она просто сидеть здесь и наблюдать за происходящим? Неужели правда собиралась допустить смерть ни в чем не повинной женщины, смертельное ДТП на автостраде, или смотреть, как убивают двухлетнюю девочку? Что Алисса бы про нее подумала?

«Американец тоже не пошел, — напомнила она себе. — Он пытался помешать им помочь. Разве это не гораздо хуже?»

Она решает, что так и есть. В конце концов, Линда по сравнению с остальными практически старуха. Она пробежала свою милю.

Теперь Линда наблюдает за Бреттом, который с потрясенным видом меряет шагами периметр парковочного кармана. Мэгги продолжает отчаянные попытки заставить свой телефон работать, пока Ной светит ей на руки:

— Ну давай же, ты, кусок дерьма!

Сара, такая же промокшая, как и остальные, сидит на замерзшей земле, массируя ноги, которые выглядят опухшими под сырыми джинсами.

Линде не нравится быть здесь. Ни капельки. Кто-нибудь из этих водителей уже должен был позвонить в полицию. А если нет, значит это лишь вопрос времени. Возможно даже проезжающий мимо офицер дорожной полиции заметит, что они торчат на этой площадке для стоянки без машины. Она хочет побыстрее убраться отсюда.

— Да! — Появившийся из рук Мэгги свет освещает ее лицо снизу. — Чертов телефон!

Глядя на живую изгородь, которой заканчивается бетонное покрытие на этой маленькой взлетно-посадочной полосе, Бретт хрипло каркнул:

— Эй… я полагаю, это и есть наша машина.

— Ты можешь идти? — поворачивается Линда к Саре. — Мы должны убраться с этой территории.

— Да. Мне просто нужна еще минутка… — Однако Сара не двигается с места. — Ты понимаешь, что мы могли бы пройти по водоему? Мы подошли с юга, вместо того, чтобы просто пробежать по льду. Мы могли бы сразу прийти сюда. Мы могли бы приехать сюда, если уж на то пошло. Какой смысл во всем этом?

— Никакого смысла, — отвечает Ной, прикрывая ладонью сигарету, пока затягивается. — Просто чтобы поиздеваться над нами.

— Вытрахать нам мозг, — бормочет Мэгги.

Ной пожимает плечами.

— Ключ у тебя?

Мэгги моментально округляет глаза и лезет в карман джинсов, после чего облегченно выдыхает:

— На месте.

Линда протягивает руку Саре. Та колеблется секунду.

— Я думаю… — тихо говорит Сара. — Думаю, я видела кое-что.

— Что, Сара? Что ты видела?

Сара размышляет, уставившись в никуда, а затем очень медленно качает головой.

— Неважно. — Она принимает руку Линды и поднимается на ноги, но на мгновение — всего на мгновение — задерживает на Линде взгляд, какой-то странно испытующий и — Линда могла бы в этом поклясться — почти подозрительный. — Полагаю, мы выясним это раньше, чем закончится ночь.

Линде совсем не нравится этот ее взгляд.

Когда остальные подходят к Бретту, он стонет:

— Этот драндулет ни за что не заведется.

Линда включает фонарик и направляет луч на машину, которую просто бросили в зарослях. Это совершенно ржавый Vauxhall Corsa, маленький трехдверный хетчбэк конца девяностых. Свет фонарика Линды просвечивает окна и движется по заплесневелым сиденьям с вылезшими из поролона пружинами. Мэгги собирается вставить ключ в водительскую дверь, когда Бретт ловит ее за руку:

— Подожди! Она может быть, ну ты понимаешь… заминирована.

— Заминирована?

— Он прав, — соглашается Сара. — От этих людей можно чего угодно ожидать.

Линда забирает ключ у Мэгги и открывает дверцу прежде, чем они успевают ее остановить. Ничего не взрывается.

— Все в порядке, — сообщает она. — Теперь где-то здесь должна быть инструкция. Карта. Помогите мне найти.

Остальные светят фонариками телефонов внутрь машины. Ной обходит автомобиль, и, потянувшись, Линда открывает для него пассажирскую дверь. Он наклоняется и обыскивает бардачок.

— Есть! — Он вытаскивает экран с клубком проводов.

— Спутниковый навигатор? Давай сюда.

Это старая модель, в руках Линды он немного дребезжит, когда включается.

— Здесь координаты, — бормочет она, изучая экран. — Долгота и широта.

— Как далеко? — спрашивает Сара.

— Далеко. Почти пять часов пути.

Сара издает короткий сдавленный писк.

— Кто поведет?

Ной обходит машину, возвращаясь на их сторону, и щелчком отбрасывает окурок в слякоть.

— Не ты. Точно не с такими ногами. — Он протягивает руку за ключом, ловя ладонью снежинки. — Я могу повести.

Линда едва не рассмеялась.

— В такую погоду? Я так не думаю.

— Она дело говорит, — вмешивается Бретт. — У тебя хотя бы права есть?

Ной бросает на него хмурый взгляд.

— Ладно, герой. Почему бы тебе самому не сесть за руль?

Бретт открывает рот, на лице его появляется пристыженное, оскорбленное выражение. Он заглядывает в машину и качает головой.

— Я не умею водить механику.

— Механику?

— Механическая коробка передач, — поясняет Мэгги. — Я тоже не умею.

— Вот именно, — нетерпеливо говорит Линда. — Похоже, кроме меня, некому.

Друг за другом раздаются вибрации, и все тянутся к своим телефонам. Однако три молчат. Только на те, что принадлежат Мэгги и Ною, приходят сообщения.

— Мне ничего не пришло. — Бретт поднимает повыше одноразовый телефон, чтобы поймать сигнал.

— Мне тоже! — с тревогой произносит Сара. — Что там? Что они говорят?

Мэгги с Ноем обмениваются неловкими взглядами, и Мэгги читает на разбитом экране:

— «Отличная работа, игроки Первый и Четвертый. Вы вместе стали победителями предыдущего раунда. Вы оба получаете приз…» — Она поднимает голову, уставившись в темноту широко распахнутыми глазами. — Вот и все.

— Oui. У меня то же самое.

— Что за приз? — спрашивает Бретт. — Какого черта?

Мэгги облизывает губы.

— Понятия не имею.

Тяжело дыша, Сара прижимается спиной к машине.

— Если вы что-то выиграли за то, что пришли первыми, то я что-то теряю за то, что была последней?

— Нет! — вопит Бретт. — Это нечестно! Они вышли из энд-зоны, а это значит, что я был первым, и если уж кто-то выберется из этого дерьма, то это должен быть я! — Он прижимает телефон к губам и кричит в него как в жестяную кружку на веревочке. — Вы слышите меня? Они покинули зону! Это гребаный штраф!

Сара смотрит на свой телефон, как будто тот вот-вот взорвется у нее в руках.

— Что я теряю? Что я теряю? О боже!

Прежде чем кто-либо успевает дать ей ответ, телефоны Ноя и Мэгги выделывают невероятный трюк, отчего все замолкают. Они начинают звонить.

— Это видеозвонок, — выдыхает Мэгги. — Что мне делать?

— Ответь, — велит Линда, в то время как желудок у нее сжимается.

Ной уже ответил и, спотыкаясь, отходит от группы в черную траву. А то, что происходит в следующие тридцать секунд, — это головокружительный хаос.

— София? София!

За его спиной:

— Джексон! О мой бог, Джексон!

— Ной? — Растерянный женский голос из телефона Ноя звучит по громкой связи, как будто из стеклянной бутылки.

Справа от Линды голос мальчика, маленького и настолько испуганного, что его можно принять за девочку.

— Мэгги, это ты?

Голос Ноя, говорящего по-английски, звучит сдавленно:

— София, кто тебя похитил? Они тебе сделали что-нибудь? Где ты? Ты узнаешь что-нибудь? Что случилось?

Взгляд Линды мечется между ними двумя, самыми юными, и она чувствует подступающую тошноту, которая разрывает ее от неприкрытой зависти. Это она должна была разговаривать с Алиссой и прямо сейчас готова причинить боль любому из них за один-единственный разговор со своей дочерью. Она понимает, что в этом и есть смысл награды: дать им надежду, сломать их добротой, поманив пряником — в конце концов, хорошие собачки получают вкусняшку, — но ей плевать. Она готова на все, чтобы голос Алиссы зазвучал из молчащего телефона, и она видит такое же страдание на лицах Бретта и Сары.

— Я приду, малыш, — твердо произносит Мэгги. — Все будет хорошо!

— Ной, — из телефона слева, — у них оружие. Они пока ничего мне не сделали, но сказали… Они сказали, что убьют меня, если ты… если ты… мне так страшно.

— Никто тебя не убьет! Ты только держись, ладно? Мы поженимся, и все это останется в прошлом…

Мимо проезжает грузовик, еще больше забрызгивая слякотью парковочный карман.

— Извини, — говорит малыш Джексон. — У меня случилась неприятность. Я не думал…

— Джексон, не говори глупостей. Просто делай все, что они говорят, и я приду за тобой, я…

Из телефона слева доносится лепет, восточноевропейское невнятное бормотание.

— София? София, останься со мной! — Звонок прерывается, и Ной еще раз выкрикивает ее имя.

Разговор Мэгги длится еще минуту или две, и им ничего не остается, как стоять и слушать, как плачет маленький мальчик на другом конце света.

— Мэгги, пожалуйста, я хочу домой.

— Я знаю, малыш. Я знаю, и ты очень скоро будешь дома.

— Где мои мама и папа? Я хочу к маме и папе. Пожалуйста, я просто хочу к маме и…

Телефон Мэгги щелкает, замолкает, и темнота возвращается на обочину.

До конца маршрута оставалось больше двухсот миль, а атмосфера в машине накалилась до предела.

Сара сидит впереди из-за боли в ногах, а Ной, Бретт и Мэгги прячутся сзади. Мэгги не в восторге от этого, но плюс по крайней мере в тепле от тел рядом. Пассажиры вымокли, печка в машине не работает, и в отсыревшем салоне холодно. Здесь воняет заплесневелым хлебом или поганками под гниющим деревом, а пружины впиваются ей в бедра.

Они в пути почти час. Напряжение, десятикратно усиленное физическим дискомфортом, становится невыносимым. Мэгги больше не может этого терпеть.

— Слушайте, если кто-нибудь хочет мне что-то сказать, пусть выскажется.

Ей кажется, они не ответят, но к ее удивлению, подает голос Сара.

— Ты соврала. — Она не поворачивается к ней. — Мы все слышали телефонный разговор. Он, — говорит она, имея в виду Ноя, — меня почти не удивил. Он никогда ничего особо и не говорил. Но ты… ты делаешь вид, будто знаешь, через что мы проходим. Как будто знаешь, каково это, когда у тебя похищают ребенка. Но ты не знаешь. Я просто считаю, что это дерьмовый поступок, вот и все.

Все то раздражение, что копилось в Мэгги, выливается во вспышку ярости.

— Джексон — мой сын! Я вынашивала его девять месяцев, и я родила его. Он мой!

— Мы этого не знаем, — вмешивается Бретт. — Мы все слышали, как он просился к маме и папе.

Мэгги делает движение, как будто хочет отойти от него, но она зажата между его правым плечом и дверцей, и ей ничего не остается, как только рычать в его сторону.

— Вы ни черта обо мне не знаете! Ни один из вас! Как вы смеете меня осуждать?

— Никто тебя не осуждает, — успокаивает Линда, — но согласись: если посмотреть со стороны, не кажется, что ты была с с нами честна. Так Джексон твой сын или нет?

— Я не обязана вам ничего объяснять, — отрезает Мэгги, и между ними вновь воцаряется молчание.

Следовало бы догадаться, что в такой момент Джексон захочет быть со своими приемными родителями, со своими ближайшими родственниками, но его слова после всего того, через что Мэгги пришлось пройти, режут ее, как осколком разбитой бутылки, и боль проникает все глубже. Она прижимается правым виском к холодному дребезжащему стеклу и смотрит в темноту.

— Мне было шестнадцать, когда я забеременела, — тихо признается она. — Они не могли иметь детей. Шон и Кэролайн. Это… родители Джексона. Не знаю, сколько попыток они предприняли, но одну процедуру усыновления они уже точно прошли, только в последний момент биологическая мать передумала. Они уже купили полный набор новорожденного, когда узнали об этом. Можете себе представить, каково это?

— Да, — кивает Сара. — Я могу представить.

— Вскоре после того, как я забеременела, мне пришлось бросить школу, — продолжает Мэгги. — Моя беременность была… — Глубокий, судорожный вздох. — Скажем так, она стала достоянием общественности. Я получила столько оскорблений, что мне пришлось удалиться из всех соцсетей. Мне слали сообщения, обзывали меня шлюхой и проституткой, советовали мне покончить с собой. Отец выгнал меня из дома. Долгое время моя семья ничего не хотела обо мне знать. Я познакомилась с Шоном и Кэролайн через агентство, и они покрыли мои расходы на жизнь в обмен на соглашение об усыновлении. Я переехала в эту дерьмовую однокомнатную квартирку в центре соседнего Сент-Пола. Я осталась без друзей. Мне даже поговорить не с кем.

— Мэгги… — Это Ной, и до нее доходит, что она впервые слышит свое имя, произнесенное с акцентом, и поэтому оно так красиво звучит. — Ты ничего нам не должна.

Она продолжает, вытирая глаза тыльной стороной ладони:

— Многие женщины скажут, что беременность — счастливейшее время в их жизни или что-то в том же духе, и возможно, у вас, дамы, так и было, но я должна признаться, что моя была отвратительной. Большую часть беременности меня тошнило и шатало. Руки так распухли, что мне снилось, будто они лопаются, как перчатки. Я не понимала, какого черта делаю. Когда начались роды, моя мама так и не появилась. Со мной были Шон и Кэролайн, эти двое незнакомцев, которых я выбрала по брошюре. Ему понадобилось восемнадцать часов, чтобы появиться на свет. К концу я уже стояла на карачках и могла поклясться, что мои внутренности выпотрошили крючком. Серьезно, я никогда не была так уж религиозна, но помню, что вспомнила о Боге — этом разгневанном, рассерженном ветхозаветном Боге — и о том, как я была наказана за то, каким образом туда попала. Это был чертов цирк. Кэролайн держала мою левую руку, а ее муж — правую. Они сжимали их так, как должен был делать отец ребенка… — Она улыбается, качая головой со странной печальной смесью счастья и сожаления. — Они рыдали, когда впервые взяли его на руки. Я еще имела право все отменить, но не смогла. Даже если бы хотела.

— А ты хотела? — спрашивает Сара. — Ты хотела отменить?

— Я не знаю. Когда они держали его, я увидела все, что у него будет, все, кем он может стать, когда вырастет. Они были теми родителями, которых он заслуживал. Первые пару лет они присылали мне фотографии, но я не знала, что с ними делать. Я была не в том состоянии. Только в прошлом году начала выкарабкиваться и почувствовала в себе достаточно сил, чтобы присутствовать в его жизни. Я говорила себе, что смогу повлиять на него положительно, но это полная чушь. Все было как раз наоборот. Я думала, это он сможет помочь мне. А теперь это…

— Я не понимаю, — заговорил Ной. — Почему здесь ты, а не эти родители?

Мэгги смеется, не чувствуя веселья.

— Вот вопрос на миллион долларов. Возможно, я просто больше заслуживаю этого.

На какое-то время они снова замолкают. Дворники на лобовом стекле скидывают в ночь мокрый снег.

— Мы обсуждали усыновление, — подает голос Сара. — Мы много лет пытались. Не с мужем. Я и мой бывший. То, что ты сделала для этих людей… Ты оказалась в плачевном положении и смогла превратить его во что-то хорошее. Ты подарила кому-то ребенка, и это величайший дар, какой только можно представить.

Мэгги гложет чувство вины — из-за того, что не рассказала про снятие с банковского счета Тейлоров около пятидесяти тысяч долларов, но она поспешно сменяет тему:

— Но твоя девочка не удочеренная?

— Нет. — Сара поворачивается к ней, на ее лице застенчивая, но гордая улыбка, и это впервые, когда Мэгги видит ее улыбающейся. Так она гораздо симпатичнее. — Ханна только моя. Вы бы видели ее. У нее такие же огненно-рыжие волосы, какие были когда-то у меня. Жаль, что у меня нет фотографии.

— Но вы думали об усыновлении?..

— К двадцати годам у меня было три выкидыша, — совершенно спокойно объясняет Сара, женщина, которая либо уже смирилась с этими ужасами, либо слишком подавлена и измучена, чтобы сдержать откровения.

— Господи, — вырывается у Мэгги. — Мне так жаль.

— Все нормально. Они называли это бесплодие неясного генеза. Может, мы просто не подходили друг другу, Сэм и я. Я иногда думаю об этом, о бессмысленной жестокости реальности. Мы могли быть так счастливы! Мы были так счастливы, но природа просто не желала, чтобы у нас была семья. Без всякой причины, без смысла, без каких-либо фактов, которые они могли обнаружить с помощью какого-нибудь теста. Мы пытались лечиться от бесплодия, и в мою четвертую беременность нашу маленькую девочку я доносила полный срок.

— Это была Ханна? — спрашивает Линда.

— Нет. — Сара снова поворачивается лицом вперед. — Нет, наша четвертая беременность… Она оказалась мертворожденной.

Мэгги закрывает глаза, щеки ее краснеют.

— Черт.

— Боже мой, — произносит Линда. — Сара, мне так жаль. Я даже представить не могла…

— С чего бы тебе? У одной из четырех женщин случается выкидыш. У одной из четырех. Они сказали мне это в больнице, а я в это время думала: почему же я чувствую себя такой одинокой? О первом мы узнали на двенадцатинедельном скрининге. Мы были раздавлены, но было кое-что еще, о чем я никогда не говорила Сэму. Я была в каком-то смысле… возмущена этим. Мой ребенок был мертв внутри меня около недели. Я не знала, можно ли назвать трупом что-то размером со сливу, но именно так я себя и чувствовала. Как будто ношу внутри себя труп. Я могла дождаться либо естественного выкидыша, либо удалить его, но, честно говоря, просто хотела избавиться от него. Про такое не пишут в брошюрах и не говорят на ток-шоу. Возможно, я единственная женщина, которая испытывала такие чувства, но очень сомневаюсь в этом. Как бы там ни было, после трехмесячного срока похорон ты устраивать не будешь.

— Думаю, ты не должна винить себя за то, что тогда чувствовала, — говорит Мэгги. — Ничего странного в этом нет.

Сара пожимает плечами.

— В общем, я встретила Нила и забеременела после, ну вы понимаете, после первого раза. Это и была Ханна, мое маленькое чудо. Мы поженились, когда я была беременна. И все это в течение полугода после того, как я ушла от Сэма. А потом у нас появился Арчи, наш младшенький. Нил совсем не такой, как мой бывший. Не знаю, можно ли найти более разных мужчин, но он любит своих детей. Бог знает через что ему приходится проходить… — Тряхнув головой, она интересуется: — А ты, Линда? У тебя есть другие дети?

— Только Алисса. Она родилась в среду. У меня было кесарево. — Теперь Линда вытирает слезу. Мэгги приходит в голову, что это первая яркая эмоция, которую она увидела. — Она была прекрасным ребенком. И выросла такой воспитанной, послушной, с ней не было никаких хлопот.

— Мы вернем ее. — Мэгги кладет сзади руку на плечо Линды. — Мы вернем их всех.

Линда вздыхает.

— Господи, послушай нас. Какое-то заседание материнского комитета.

— Это точно, — соглашается Сара. — Бретт, а что насчет тебя? Есть что сказать как отцу? Расскажешь нам, насколько все просто с другой стороны?

Но Бретт не отвечает. Его дыхание становится тяжелым, и он крепко засыпает, сидя между ними.

«Или, — думает Мэгги, — возможно, он только притворяется».

Бретт никогда не верил, что жизнь чужого человека может быть дороже собственной. Преданность, дружба, привязанность… Просто слова, не более.

Так было вплоть до того момента, пока он не познакомился с Крейгом Уилсоном. Обычным парнем, с которым они сначала даже парой слов не обмолвились. Конечно, нет, куда там — они были из разных лиг. Крейг — белый, шумный, мускулистый, мечта любой девчонки, и Бретт — черный, щуплый, неуверенный в себе мальчишка-подросток.

Его старомодные соотечественники с радостью оспаривали его статус типичного американского парня, и, вероятно, у него было меньше друзей, чем у обычного ребенка; у него никогда не было девушки, а его редкие юношеские эксперименты с порнографией вызывали примерно те же чувства, что и церковь, и все же он был обычным ребенком, несмотря на то, как его обзывали другие дети, комментируя цвет его кожи.

Крейг должен был быть таким же чокнутым, как и его старик. Ходили слухи, что офицер Донни Уилсон, легенда нью-йоркской полиции, любил по выходным расстреливать безоружных чернокожих мальчиков, и в государственной школе, где белых было меньше десятой части от всех учеников, это должно было навлечь на Крейга жестокую, если не смертельную расправу. Однако этого не произошло. Казалось, даже бандиты боялись Донни Уилсона, неприкасаемого призрака Бруклина, и они на всякий случай относились настороженно и к Крейгу.

Бретт не помнит, когда впервые увидел Крейга — возможно, они каждый день ходили по одним и тем же коридорам целый год, но он помнит, когда они заговорили впервые. Тот день был из таких, что не забываются.

Их долгая дружба началась с одного мстительного говнюка по имени Роланд Вашингтон. Это банальная история: Роланд проявлял необъяснимый интерес к Бретту, особенно изощряясь в искусстве делать его жизнь невыносимой, и три недели подряд, каждый божий день этот парень поджидал его где-то за воротами школы, чтобы учинить какое-нибудь бессмысленное издевательство.

Вскоре это обстоятельство вдохновило Бретта на поиск новых маршрутов домой, неоправданно длиннее привычных, на одном из которых однажды он и обнаружил Крейга Уилсона, запустившего правую руку в трусики Рози Брайант на задворках магазинчика «У Джо».

Бретт остановился как вкопанный, и причины тому были три: во-первых, он никогда не видел, чтобы кто-то исследовал содержимое трусиков девочки, потому что в этом возрасте у их одноклассниц едва начинала проклевываться грудь; во-вторых, потому что Рози Брайант была на два года старше мальчика, что казалось неслыханным, и она была черной, а разве Крейг — не сын какого-то психопата-расиста? Но в большей степени Бретт застыл из-за того, что по сравнению с Роландом Вашингтоном этот парень Уилсон должен был быть смертельно опасен.

Крейг стоял спиной к Бретту, увлеченный своим занятием, но девчонка открыла глаза, внезапно вернувшись из того счастливого места, в которое вознеслась, где бы оно ни было, и увидела вуайериста, моргающего на нее сквозь огромные очки с толстыми линзами.

Прочистив горло, она что-то шепнула, и Крейг с раздражением обернулся, но руку так и не убрал.

— На что ты уставился, придурок? — рявкнул тот.

Бретт не ответил. По правде говоря, он чуть не наложил в штаны, прежде чем ретировался обратно тем же путем, каким пришел.

Выскочив из переулка, целиком озабоченный собственным потрясением, он с размаху налетел на Роланда и его прихвостней.

— Хорошая попытка, ниггер, — все, что успел услышать Бретт, прежде чем оказался лежащим на земле со звоном в голове, а потом его схватили за рюкзак на спине и поволокли по шершавому тротуару. С него слетели ботинки. Он до сих пор ясно помнит это.

— Сюда! — взволнованно визжал один из мальчишек — возможно, это был Роланд. — Сюда! Гляньте-ка!

Бретту удалось оглянуться только для того, чтобы понять, что его тащат к мусорному баку возле магазина. Его швырнули рядом, придавив рюкзаком, а Роланд полез в мусорку и выудил завязанный на узелок полиэтиленовый пакет, с виду тяжелый и раздутый.

— Открой его, — захихикал Роланд, бросив пакет одному из приятелей. — Открывай!

— Ни за что! Он же полон собачьего дерьма!

— Не будь ссыклом! Просто надорви его немножко.

— Зачем? — спросил мальчишка, имени которого Бретт не помнил, и снизу, с земли, этот вопрос показался вполне уместен.

— Подобное притягивается к подобному, так? — Теперь Роланд практически кричал. — Мы дадим его тощей заднице хоть раз вдоволь поесть.

Всеобщий смех. Животный вой. Паника. Бретт пытался отползти в сторону, но был в таком отчаянии и до такой степени напуган, что не догадался просто снять лямки рюкзака с плеч.

Он никогда не забывал этот запах. И по сей день, если случайно наступит на тротуаре в собачье дерьмо, его переполняет унижение. Его преследуют травмы ребенка, маленького мальчика, который не сделал ничего плохого и который хотел умереть.

Пакет, зажатый в ладони садиста, как подача фастбола без релиза, лопнул от сильнейшего хлопка, и холодное густое дерьмо потекло по носу, подбородку, губам и зубам Бретта. То, что он услышал в этот момент — когда глаза зажгло, зрение взорвалось белым светом, а рот наполнился рвотными массами, стало еще кое-чем, что навсегда осталось с ним: один из мальчишек крикнул с отвращением:

— Фу, гадость! Ты попал мне на ногу!

И тот, кто это сделал, сказал с таким чертовски искренним раскаянием:

— О, чувак, прости. — Прямо перед тем, как вытереть свои ладони о вьющиеся волосы Бретта.

А потом они убежали, оставив Бретта отплевываться и всхлипывать возле мусорного бака.

Тогда он решил покончить с собой.

Он собирался броситься с моста, просто чтобы смыть все это дерьмо в водах Ист-Ривер. Это была не пустая угроза. Он действительно хотел это сделать.

Вдруг он услышал еще один голос:

— Что за херня, придурок? Это те гребаные мудаки сделали с тобой?

Бретт застыл, перестав размазывать по рукаву экскременты, рвоту и кровь из носа. Над ним стоял младший Уилсон. Он был крупным для своего возраста и уже превращался в красавца, несмотря на отросшие волосы и неопрятную одежду, этакий крутой перец, который скоро вскружит голову взрослым, иногда замужним женщинам.

— Давай, — сказал он. — Поднимайся.

Крейг проводил его в глубь переулка и велел ждать. Девушка исчезла. Бретт, уверенный, что это очередная злая шутка, уже собирался развернуться и уйти, когда Крейг вышел из магазинчика с бутылками воды и кухонными полотенцами.

— Это все, что мне удалось пронести под рубашкой, — сказал он честно.

Крейг курил, пока Бретт как мог отмывался, молча краснея от стыда.

— Ты получаешь от них много дерьма, да? — спросил Крейг, выдыхая дым, а затем улыбнулся. — Хотя о чем это я? Конечно, получаешь, ты же весь им покрыт.

Бретт только ошалело моргал, все еще совершенно уверенный в том, что в любой момент этот здоровый тупой качок выйдет из себя, ограбит его и бросит умирать в этой подворотне.

Вместо этого Крейг проводил Бретта через шесть кварталов до дома его матери. На следующее утро, к удивлению Бретта, Крейг поджидал его возле дома, а после последнего урока ждал у ворот школы. Роланд Вашингтон больше ни разу не посмел бросить косой взгляд в его сторону.

Первые несколько дней, насколько помнил Бретт, они даже не разговаривали; возможно, память его подводит и они должны были о чем-то говорить во время тех прогулок, но он запомнил именно так. Просто двое молчаливых детей, разделивших одиночество. На третий или четвертый день Крейг спросил его, что он думает насчет «Рейнджерс», и Бретт пошел домой и узнал все что возможно о хоккее. К концу месяца Крейг познакомил Бретта с музыкой Soundgarden, Mudhoney и Pearl Jam. В ответ Бретт предложил — без особого успеха — одолжить ему свои записи Майкла Джексона.

Бретт привел с собой Крейга в Four Quarters, лучшую галерею игровых автоматов в Бруклине, и научил его играть в Street Fighter II и Lethal Enforcers.

Когда Крейг два года спустя потерял девственность, он тут же рассказал об этом Бретту, со всеми пошлыми подробностями, на которые способен озабоченный подросток. Бретт рассмеялся, обозвав его чертовым сукиным сыном.

Отца Крейга в девяносто седьмом застрелил наркоман. В том же году Крейг перестал появляться в доме Бретта с фингалами, кровоподтеками и ожогами от сигарет. Крейг переехал к своей тете в Квинс в часе езды и вскоре бросил школу. Когда Бретт уехал в колледж, они продолжили общение по телефону. Когда Бретт закончил колледж и вернулся, они продолжили общение с того места, где остановились, что было редкостью между взрослыми. Связи Крейга в городе даже помогли Бретту получить его первую злополучную работу видеоредактора.

Почти тридцать лет. Офигительная дружба.

Бретт размышляет об этом, пока женщины болтают о детях, своей излюбленной теме. Он вспоминает, как навсегда переплелись между собой линии их жизней, его и Крейга.

Он думает обо всем этом, чтобы отвлечься от того, что произошло на обочине. Ощущение, которое при этом возникает у него желудке, пугающе знакомо, как вонь собачьего дерьма, от которого он так и не смог отмыться до конца, но игнорировать его он не может. Он знает: рано или поздно ему придется принять решение. Это будет простой выбор.

Либо эти четверо незнакомцев и дети, которых он никогда не встречал, либо человек, который был мальчиком, спасшим ему жизнь.

Бретт никогда не верил, что жизнь чужого человека может быть дороже собственной. Но он точно знает, что за Крейга Уилсона он готов отдать жизнь.

Десять часов.

Самое долгое, когда Сара была вдали от своих детей. Никаких поездок за город, никаких выходных в коттедже. Даже в их медовый месяц Ханна была с ней, внутриутробно.

Радио в машине нет, а разговор то разгорается, то затухает. Слышен только скрип дергающихся дворников на стекле. И остаются ее собственные мысли.

Она думает обо всех тех бессонных ночах, которые последовали после рождения каждого ребенка. Не из-за того, что оба младенца были как-то особенно беспокойны. Напротив, Сара не спала ночами, потому что ее дети были слишком тихими. Она все время прислушивалась, пытаясь уговорить себя, что Ханна все еще дышит. Она сидела возле колыбельки Арчи, не доверяя его судьбу ночи.

Разве после того, что случилось, эта паранойя когда-нибудь пройдет?

Конечно, она сейчас с ней; это и волоски на затылке, отказывающиеся улечься; и голос в ухе, шепчущий, что остальные держат ее рядом только потому, что она слабее, а им может понадобиться жертва; это внутренняя уверенность, что она сидит в машине, полной лжецов.

Однако после их материнского разговора Саре уже тяжелее доверять своим опасениям по отношению к другим. Она больше не уверена в том, что, как ей показалось, она видела на шоссе. Правда ли кто-то пытался толкнуть другого игрока под проезжающий грузовик? С чего бы им это делать? Сократить количество участников, увеличить собственные шансы на выигрыш? Выигрыш чего?

Кроме того, Ной с Мэгги вернулись за ней. Что, конечно, снимает с них подозрения. Ведь так?

А вот с Бреттом что-то не так. Он как-то изменился после шоссе, и она не может понять, что с ним. Как будто должна быть еще какая-то причина, кроме стресса, связанного с риском для жизни. Она пытается представить на месте Бретта Нила и не видит его сидящим за столом и ведущим беседу. Она не может представить себе ничего близкого к рациональному.

Бедняга Нил. Она думает о том, как прошел его день.

Поздно вечером он проверяет свой телефон и обнаруживает десятки пропущенных звонков и голосовых сообщений от жены, которые, должно быть, звучали пугающе, хотя Сара вообще не помнит, что говорила. Он пытается перезвонить и понимает, что ее телефон выключен. Примерно в это время с ним связывается теща и говорит, что Арчи с ней, Дюк мертв, и Сара увезла Ханну… неизвестно куда. Он спрашивает Энн, как выглядела Сара, и она говорит ему, что та ужасно торопилась и вела себя так, будто ей в спину приставили пистолет. Видела ли Энн Ханну в машине? Нет, как ни странно, она ее не видела.

И вот уже поздняя ночь, а от жены никаких известий, дочери и след простыл, только убитая собака на заднем дворе. Станет ли он звонить в полицию? Возможно, если поймет, что смерть Дюка не была случайной, но какие у них могут возникнуть подозрения? Может, в Дюке и души не чаяли, но с точки зрения закона он был всего лишь псом, испорченным имуществом. Что касается Сары… Как часто Нил сомневался в психическом здоровье своей жены? Сколько раз в спорах он называл ее неуравновешенной?

Задумался ли он уже, всего на секунду или две, не сорвало ли у нее в конце концов крышу?

Убила их собаку и сбросила их первенца в воду?

Нет! Именно поэтому она должна подать ему сигнал. Просто короткое сообщение, как подмигнуть с другого конца многолюдного помещения. Ей надо было оставить подсказку, и какая же она тупая, что не догадалась этого сделать. Только и думала о технологиях, телефонах и камерах, а оставить клочок бумажки ей и в голову не пришло. Все произошло так быстро. Разумеется, в этом и смысл. Курицы, лишившись головы, не останавливаются, чтобы подумать.

Сейчас, когда есть время поразмыслить рационально, идеи приходят одна за другой. У Стива в двенадцатом доме установлен видеодомофон. Может ли полиция обойти соседние дома и расспросить о смерти Дюка — в связи с подозрениями о попытке кражи со взломом — и попросить проверить записи? Что они могут там увидеть? Не просто убийцу собаки, а какого-то незнакомца, выходящего из дома Миллиганов с Ханной на руках? Увидят ли они машину?

Сердце Сары начинает тревожно биться. На этот раз это не только страх. Это адреналин. Это шанс.

Она чувствует, что сблизилась с этими людьми в этой машине, но все же недостаточно близко, чтобы разделить с ними поток сознания, и она старается не выдать ни своих мыслей, ни чувств, словно пряча выигрышную комбинацию. Сара даже сует руку в карман пальто, сжимая чертов одноразовый телефон, обхватив его пальцами, как будто микрофон может убрать предательские мысли из ее головы. Бесит, что у нее есть телефон, она знает номер Нила наизусть, но не может воспользоваться им. Если бы только она могла отправить всего одно сообщение, какой-то код, что-то настолько быстрое, что незаметно проскочит мимо шпионских программ, отслеживающих ее действия.

Но это невозможно. Телефон так не работает. Она не может так рисковать.

Держа руку в кармане, Сара выпускает телефон и начинает перебирать холодные металлические предметы, пересыпая их между пальцами. Она трется о них гладкой, болезненной подушечкой безымянного пальца, чувствуя гравировку на металле. Одноразовый телефон не годится, но должен быть другой способ. Что-то элементарное. Она целых полминуты или больше перебирает металлические предметы, прежде чем до нее доходит, что у нее в руках, и дыхание замирает в горле.

Бинго.

Кожа у нее начинает гореть, и Сара медленно, осторожно, чтобы никто не заметил, поворачивает лицо к пассажирскому окну.

Что мама сказала?

— Давай я дам тебе немножко пенни для нее…

— Мам, мне правда надо быть…

— Сара, я не задержу тебя ни на минуту. Разве не могу я дать собственной внучке немного карманных денег в такой день?..

Сердце Сары учащенно бьется.

Она думает о том, как сильно мы стали полагаться на свои мобильные телефоны.

Как часто упускаем ответ, потому что он слишком прост, слишком старомоден, слишком очевиден?

В те первые часы после похищения Ханны Сара настолько растерялась от шока, так боялась за благополучие своей дочери, что ей не только не пришло в голову оставить записку, но и просто по дороге к назначенному месту остановиться, оставить одноразовый телефон в машине и воспользоваться таксофоном, чтобы вызвать помощь. Точно так же она не стала искать стационарный телефон, когда она приехала в гостиницу, потому что ужасно боялась тех, кто может быть в этом замешан, и слишком хорошо сознавала, что за ней могут наблюдать.

Вряд ли кто-то еще из сидящих в этой машине дошел до такого очевидного решения. Разве что Ной, который попал в точку, когда сказал всем, сидевшим в той озаряемой огнем камина гостиной:

— Они хотят, чтобы мы так думали. Они пытаются нас запугать. Они хотят казаться всемогущими.

Она перебирает пальцами монеты, потихоньку пересчитывая, стараясь, чтобы они не звякали. Сумма смешная, но она может переломить ситуацию. Эта горсть карманных денег может изменить судьбу ее дочери.

Второй раз ей повезло, можно сказать, второе чудо случилось буквально несколько мгновений спустя. Как будто Линда прочитала ее мысли.

Свет фар выхватывает знак возле дороги, и Линда щелкает языком.

— Плохие новости, — сообщает Линда. — Если хотим сделать это, нам придется остановиться и залить бак.

— Ладно. — Сара быстро собирается с мыслями. — Умираю как хочу в туалет.

Трое на заднем сиденье соглашаются, что им тоже не помешает перерыв.

— Не знаю только, хорошая ли это идея, — сомневается Линда. — Это привлечет слишком много внимания. Если вам всем надо уборную, я остановлюсь у ближайших кустов и…

— Забудь об этом, — сонно молвит Бретт. — У меня в кишечнике ничего не задерживается со времени пересадки в Париже. Я не сниму штаны возле какой-нибудь канавы.

Линда шумно выдыхает через нос, но не включает поворотник. Похоже, за ее маской удивительного спокойствия бушует какая-то внутренняя борьба. Съезд стремительно приближается, и Сара видит красную лампочку пустого бензобака.

— Линда, — тихо произносит она. Ее сердце отчаянно бьется, монеты в кармане становятся влажными от потеющей ладони. — Если в машине закончится бензин, ты никогда не доберешься до Алиссы.

Линда, повернув голову, бросает на нее холодный взгляд, а затем включает левый поворотник.

Они подъезжают к заправке, а Сара силится запомнить широту и долготу пункта назначения, отображающиеся в уголке экрана спутникового навигатора, но цифры слишком длинные. Ей приходится выйти из машины первой, чтобы выпустить остальных с заднего сиденья, и она стоит, сдвинув вперед для них свое сиденье, а затем, дождавшись, когда все выйдут, и помня о микрофоне, незаметно бросает телефон под сиденье и захлопывает дверцу.

У нее даже нет времени запомнить номерной знак, чтобы не навлечь на себя подозрений. Ей кажется, что у нее все на лбу написано. Туалеты расположены в дальней части заправки. Телефон-автомат там же. Группа разделяется, и Сара выбирает в женском туалете дальнюю кабинку, медленно направляясь к ней — медленно, но так, чтобы это было незаметно, чтобы убедиться, что Линда и Мэгги скрылись в своих. Так и происходит. Сара заходит в кабинку, закрывает дверь и слышит, как защелкиваются еще два замка в ряду. Она бесшумно открывает дверь и выскакивает из туалета.

Можно было бы набрать 999 бесплатно, но нет времени объясняться с оператором, недостаточно ответов на их неизбежно последующие вопросы. Она опускает в прорезь карманные деньги Ханны и набирает номер своего мужа. Она сжимает трубку так крепко, что болят руки.

Один гудок. Два гудка. Три. Четыре. Он не отвечает. Он увидел незнакомый код и решил, что это маркетинг по телефону. Она теряет двадцать драгоценных секунд, прежде чем кладет трубку на место. Она делает это медленно, сопротивляясь желанию хлопнуть трубкой и закричать от разочарования. Она вздрагивает, когда монеты с шумом падают в лоток для возврата. Сара снова вставляет их в прорезь. Снова нажимает на квадратные кнопки.

На этот раз после четвертого гудка Нил отвечает.

— Приятель, что бы ты ни продавал, ты выбрал худшее из возможных…

— Заткнись и слушай меня. — Она никогда раньше не разговаривала с ним в таком тоне.

— Сара!

Стараясь не сорваться при звуке его голоса, следующие слова она выпаливает шепотом со спринтерской скоростью:

— У меня есть тридцать секунд, может, меньше, так что заткнись и слушай. Кто-то похитил Ханну. Они убили Дюка, зашли к нам в дом сегодня днем и забрали ее. Я не знаю, кто это. Я не знаю почему. Они называют себя «Игра». Они шантажировали меня, используя текстовые сообщения. Со мной еще четверо в таком же положении. Мы в старой «Corsa», едем на север. Куда, не знаю точно. У тебя останется этот номер, так что выясни это. Позвони в полицию, но запомни: пока Ханну не найдут, полиции нельзя нас задерживать. Они не должны пытаться связаться со мной. Если похитители Ханны узнают, что я говорила с тобой или пыталась связаться с полицией, они убьют ее, Нил. Они убьют нашу маленькую девочку. Наш Qashqai припаркован у мини-отеля «Gamekeeper’s Inn», к северу от Сэддлворт-Мур. Нам сказали встретиться там. Мой телефон остался в машине. Пин-код 0903, день рождения Ханны, но телефон прослушивается. Если ты его включишь, они могут узнать, но там остались сообщения. Насколько я знаю, твой телефон тоже прослушивается. Если это так, то все уже может быть кончено. Но я все равно должна была попытаться. Мне пора идти. Не перезванивай на этот номер. Найди ее. Найди нашу дочь.

Вот и все.

Она возвращает трубку телефона на место, и ее снова передергивает, когда монеты падают вниз, на этот раз глубоко внутри аппарата. Секунду поразмыслив, она немного сдвигает трубку с держателя. Нил машинально попытается перезвонить, несмотря на то, что она только что ему сказала. Она уверена в этом. Потому что сама бы сделала так же.

Бесшумно вернувшись в туалет, Сара проскальзывает в последнюю кабинку, судорожно хватает ртом воздух, пытаясь отдышаться, а затем со всем спокойствие, на какое только способна, выходит из кабинки. Когда подходит к раковине, появляются Мэгги с Линдой.

Трое женщин встают в линию, намывая руки, а когда их взгляды встречаются в зеркале, Сара практически видит неоновую вывеску «ВИНОВНА» у себя на лбу.

— Да, — кивает Мэгги. — Я знаю.

Сара стискивает зубы. Линда выгибает бровь.

— Знаешь что?

— Я дерьмово выгляжу, — поясняет Мэгги. — Не надо ничего говорить.

Они и не говорят. Это единственная фраза, которой они перебросились. Они возвращаются в машину, и Сара достает телефон из-под сиденья. Насколько она может судить, никто ничего не заметил.

Сегодня Ханна много спала. Сейчас ей снова хочется спать, но она не хочет делать это здесь.

Она свернулась калачиком, прижавшись к изголовью незнакомой кровати. На улице очень темно, хотя занавески задернуты. Она хочет домой.

— Баиньки, — произносит она, держа кончик большого пальца во рту. — Пора баиньки.

— Ага, — не поворачиваясь, отвечает тетенька, сидящая на соседней кровати. — Уже поздно. Иди спать, милая.

Ханна сильнее сосет большой палец. Ее кожа сладкая на вкус от белых шоколадных пуговок, которые она съела на ужин. Пустые обертки из фольги так и остались валяться вокруг нее на покрывале.

— Баиньки с Джут, — лопочет она. — Джут нимашки.

Вздохнув, тетя отрывается от экрана телевизора и смотрит на Ханну.

— Я не понимаю, что ты говоришь. Вытащи палец изо рта и скажи снова.

Ханна неохотно повинуется.

— Джут нимашки. Баиньки нимашки. Джут чмоки.

Прищурившись, тетя раздумывает и качает головой.

— Неа. Не понимаю, о чем ты. — Она поворачивается к неразговорчивому дяденьке, стоящему возле окна. — Неужели в наше время они не учат детей правильно говорить?

— Она говорит «Дюк», — объясняет тот. — Она говорит про собаку.

Ханна кивает:

— Каждую ночь баиньки, Джут нимашки.

— О, — тетенька улыбается, — скоро, дорогуша. Если будешь послушной девочкой. — Она снова поворачивается к телевизору, и Ханна сует большой палец между губами.

Тетенька старше мамочки, но не такая старая, как Ба. Она костлявая, и от нее немножко невкусно воняет. У нее не хватает нескольких зубов. Дяденька круглый, а волос у него мало. У него все руки в зеленых рисунках.

Тетя разбудила Ханну после дневного сна. Дядя ждал на улице в машине. Они сказали Ханне, что это такая игра, веселая шутка, чтобы разыграть маму с папой, но теперь это уже не смешно.

Дяденька не улыбается. Он много ходит туда-сюда, когда не стоит, зарывшись головой в занавески и разглядывая парковку. Они переговариваются друг с другом, и Ханне трудно понять, о чем они говорят.

— Не стоило нам сюда приезжать, — говорит дядя из-за занавесок. — Это была плохая идея. Мы, наверное, сбрендили.

Тетя фыркает, глядя в телевизор.

— Ты предпочитаешь, чтобы мы всю ночь колесили по городу? Здесь, кроме проституток, никого не бывает.

— Да что ты говоришь! Отель, полный шлюх, плюс один ребенок. Мы торчим здесь, как прыщ на яйцах.

— А если ты будешь так прижиматься лицом к стеклу, это поможет делу, да?

Он отступает и задергивает шторы.

— Лучше бы мы разбили лагерь. Поставили в лесу палатку.

— Палатка в лесу в мороз. Это ли не подозрительно?

Он ходит, шаркая ботинками по старенькому, грязному ковру.

— Это должны были быть легкие деньги. Ты сама так сказала. Легкие деньги.

Повернувшись всем своим тощим, как у кошки, телом, тетя показывает на нее скрюченными руками.

— Это и есть легкие деньги, дорогой.

— Ты так думаешь? — Он качает головой, затем поворачивается к Ханне. — Уже поздно. Попробуй закрыть глаза.

— Чт…

— Не спорь! — рявкает он. — Давай живо поворачивайся на другой бок, лицом к стенке.

Она, не споря, тихо поворачивается, потому что начинает что-то такое чувствовать; как будто она в очень темной комнате. Хотя здесь включен телевизор, светящийся как ночник, она начинает бояться. Она крепко зажмуривает глаза, а дядя с тетей перешептываются, и их шепот звучит, как шипение змей.

— Зачем ты это сделала? — говорит дядя. — Собака. Не надо было этого делать.

— О, опять началось. Не помню, чтобы ты торопился залезть в сад.

— У нас был план, только и всего. Я подсаживаю тебя на забор, ты соскакиваешь вниз вместе с мясом. Это были отличные сосиски. Он сожрал бы их прямо у тебя из рук. Ты отпираешь калитку изнутри, я вывожу собаку в переулок, и она остается там, никому не мешает.

— Сосиски? Даз, это тебе не мультяшка была, это гребаная овчарка. Я не стала бы совать ему руку. К тому же он понял.

— Ни хрена он не понял.

— Он понял, — повторяет она. — Как только он увидел меня на заборе, он понял, зачем мы пришли. У них на такие вещи нюх.

— Ясно. И поэтому ты его прирезала.

— Ага, — отвечает она. — Как свинью. Смирись уже с этим. Ты знал, чем все это закончится. Ты знал, на что шел.

— Легкие деньги, так ты говорила. Только мы ничего не слышали уже несколько часов. Никаких инструкций, ничего. Мы не знаем этого мудака от Адама. Он сказал прыгать, а мы должны спросить — как высоко? А что, если нас оставили с носом? Что, если нас подставили? Что, если…

— Хорошо! — рявкает она. — Я поняла, но что ты предлагаешь?

— Я предлагаю просто выкинуть ее возле дежурного участка, пусть они с ней разбираются.

— И потерять деньги? Ни за что! Все зашло слишком далеко. Что скажешь, если мы подождем еще два часа? Еще пару часов.

— И что потом?

Хочет она того или нет, но Ханна чувствует, как проваливается в сон. Комната вокруг нее превращается в мир детских грез, и она почти спит, когда тетенька рядом мягко называет ее имя:

— Ханна? — Она теперь еще ближе, и до Ханны доносится неприятный запах ее дыхания. — Ты умеешь плавать, милая?

Ханна полусонно лопочет:

— Нет, я умею плескаться.

— Это же замечательно, — шепчет женщина. — Блестяще. А теперь тихо, дружок. Поспи немного. Возможно, через пару часов мы отвезем тебя к водичке.

— Водичка, — сонно повторяет Ханна. — Пойдем плескаться.

— Правильно, Ханна… Еще пара часов. А потом ты пойдешь плескаться.

Долгое время пассажиры машины не разговаривают.

Точно так же, как прошлой ночью под днищем грузовика, заснуть кажется неправильным, но Ной и остальные дремлют по очереди, и их желудки периодически урчат рядом с ним. За исключением Линды, которая, вцепившись в руль, кажется, нервничает все больше.

Поездки. Эти нескончаемые монотонные переезды. Из Парижа в Кале, в Дувр, в Манчестер, в Шотландию. Когда все это закончится?

Сначала похищают ту, кого любишь, а затем заставляют уехать, отдаляясь все дальше и дальше от нее, и дороге этой не видно конца. В чем смысл этой пытки?

«Может так случиться, — думает Ной, — что в конце этой поездки будет еще одна карта, еще один отсчет, а потом еще один, и еще, до тех пор, пока их не загонят на край света. Поездка в никуда, разве что к нервным срывам. Может, это и есть игра. Пытка ради пытки». Ной начинает верить, что так и есть.

Он думает об этом, прижавшись виском к стеклу задней дверцы машины, и из какого-то потаенного уголка всплывает воспоминание. Ему шесть или семь лет, и на набережной Сены он встречает хорошенькую девочку, сидящую в одиночестве. Она играет в какую-то игру сломанной палочкой, и он подходит посмотреть, что она делает. Как он видит, девочка прорыла палочкой длинную канавку в земле. По этой канавке она гонит вниз по спирали сотни или даже тысячи муравьев из муравейника, чтобы в конце концов утопить их в реке. Минуту или две Ной завороженно наблюдает за их путешествием, а потом спрашивает у нее, зачем она это делает.

— Почему бы и нет? — отвечает девочка, со скучающим видом пожимая плечами.

Почему бы и нет?

Он смотрит в серую даль через стекло. Где-то там мигает огонек; он решает, что это вертолет, не испугавшийся нелетной погоды. На дороге попадаются машины. Не так много, но они есть. С его места они напоминают декорации из фильмов Хичкока, где актеры сидят в неподвижных машинах на фоне оживленных дорог. Ною трудно поверить, что где-то еще существует обычный мир.

Вот уже больше четырех часов он сидит здесь в тесноте, все сильнее смущаясь собственного нечистого тела. Это то, что должно беспокоить его меньше всего, но он ничего не может с собой поделать. У него во рту мерзкий привкус, и Ной чувствует, как от его тела воняет.

— Мне надо принять душ, — сообщила ему София в последний вечер. — Я начинаю вонять, как француз.

— Sacré bleu! — ответил он ей, а затем отправил в душ и сказал, что позвонит после работы. Это были последние слова, которые они сказали друг другу наедине. Как печально.

Отчаявшись избавиться от одолевающих его мыслей, Ной поворачивается к Линде.

— Ты как? Нам еще долго ехать. Хочешь, я тебя подменю?

Она смотрит на него в зеркало. Подсвеченные экраном спутникового навигатора белки ее глаз кажутся красными, кожа под глазами отливает синевой, но взгляд все так же напряжен, как будто она заглянула в одну из его заначек.

— Не надо. Я в порядке.

— Там много огней. — Сара показывает направо. — Какой-то город?

— Глазго, — отвечает Линда. — Мы проезжаем мимо него.

— Как думаешь, это туда он нас направляет?

— Если нет, то все равно мы уже близко. Нам осталось ехать меньше часа.

После этого заявления все чувствуют волну дискомфорта.

— Не могу дождаться, — произносит Мэгги. — Я задаюсь вопросом, что нас дальше ждет.

У правого плеча Ноя Бретт, зашевелившись, говорит, широко зевая:

— Может, они заставят нас взорвать больницу… Угнать фургон и въехать на нем в начальную школу. — Он причмокивает губами.

— Это не смешно, — сердится Сара. — Не говори так.

— А я и не шучу. — Он потирает глаза и разминает шею.

— Кто-нибудь смотрел тот фильм, где кучку незнакомых друг с другом людей заставляют пройти через какой-то гигантский лабиринт, а в помещениях полно лазерных ловушек и прочего дерьма?

— «Пила», — сообщает Мэгги. — Наверное, вторая часть. Это тот, где дом?

— Нет, не «Пила», тот постарее. Тоже название из одного слова, насколько я помню. Возможно, действие происходит в космосе или что-то этом роде.

— «Пила» старая, название из одного слова, — рассуждает она. — Ты явно имеешь в виду «Пилу».

— Черт побери, это не «Пила»! Ты что, не слышала, что я только что сказал? Что не так у тебя с ушами?

— О’кей! Господи!

— Да ладно вам, — робко, по-матерински произносит Сара. — Давайте не будет ругаться. Мы все устали и на взводе, но…

— Ой, да ты вообще заткнулась бы, — ворчит Бретт, перебивая ее.

Ной смотрит на мужчину рядом с ним, и ему совсем не нравится то, что он видит. Может, Бретт и одевается так, как будто ему место за компьютером или за столом в библиотеке, но это не значит, что он совсем не опасен в каком-то другом смысле.

Неужели он правда хотел, чтобы дочь Сары умерла?

— «Куб», — произносит Ной, не спуская глаз с мужчины рядом.

— Что? — спрашивает Сара.

— «Куб». Название того фильма.

— «Куб»… — раздумывает Бретт. — Эй, может ты и прав. — Вместо благодарности он с подозрением косится на Ноя. — Твой любимый?

— Nom de Dieu,[19] нет. Но я разбираюсь в кино. В детстве у нас был единственный видеомагнитофон на весь дом, и мы собирались все вместе, чтобы посмотреть фильмы на видеокассетах, которые удавалось достать. Это было нашим, э-э-э… — он закатывает глаза, его мозг устал от английского, — развлечением?

— В Париже? — с сомнением спрашивает Мэгги. — Ты родился в одном из самых привлекательных городов мира, и я уверена, мог бы найти занятие себе по душе.

На какое-то мгновение это ошеломляет его, а затем приводит в ярость:

— Ты знаешь, что такое Департамент 93? Quatre-vingt-treize?[20] Это банлье, самый бедный район не только Парижа, но и всей Франции. Ты ничего обо мне не знаешь. Никто из вас не знает.

— Да, да, — говорит Бретт. — Нам всем приходилось нелегко. Я вырос в Браунсвилле, в Бруклине, в двадцатидвухэтажном жилом комплексе. Мать работала на трех работах, чтобы свести концы с концами, и мы засыпали под звуки выстрелов. Серьезно. К десяти годам я бывал на похоронах детей чаще, чем на днях рождения. Чтобы получить стипендию в колледж, мне пришлось на многое пойти, я с трудом заработал деньги, делал такие вещи, которыми не горжусь, но такова жизнь. Но это не значит, что я заслуживаю застрять здесь с тобой, в этом куске дерьма, который называется машиной. Жизнь всегда не сахар, парень.

Воцаряется молчание, а затем Линда спрашивает:

— Какие вещи?

— Что?

— Ты сказал, что делал вещи, которыми не гордишься. Что это за вещи?

— Это просто фигура речи. Ничего криминального, офицер.

Ной замечает что-то, мелькнувшее на лице Бретта, но предпочитает не развивать эту тему, потому что может сказать то же самое про себя.

Вскоре они покидают Глазго, и по обе стороны дороги начинают вырастать отвесные скалы, обозначая начало Шотландского высокогорья. Ной вспоминает тех муравьев, которые движутся к пропасти навстречу своей бессмысленной гибели, и по спине у него бегут мурашки.

Машина несется сквозь снегопад, и даже на заднем сиденье Ной чувствует, каким скользким становится покрытие дороги. Линда еще больше напрягается, если это вообще возможно, костяшки ее пальцев, вцепившихся в руль, кажутся белыми.

Проходит еще немного времени, возвышенность справа внезапно расступается. Больше нет ни городов, ни очертаний, ни ориентиров; только кажущаяся бесконечной полоса сплошной непроглядной черноты.

Ной заглядывает за спинку сиденья Сары — для этого ему приходится неловко прижаться к Бретту — и видит, что чернота снаружи на экране спутникового навигатора выглядит словно огромное пространство синего цвета.

— Мы у моря? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Линда. — Это озеро.

— О! — Ной снова отворачивается к черноте, и для него это кажется краем света. Край света, с которого они прямиком собираются съехать.

Почему бы и нет?

Остается проехать всего пятнадцать миль, когда спутниковый навигатор велит Линде в последний раз свернуть с главного шоссе.

Она сворачивает на опасную однополосную дорогу, которая извивается и поворачивается, поднимается и опускается со смертельным уклоном, так что ей ничего не остается, кроме как снизить скорость и ползти на второй передаче. Движок ревет, и внутри него раздается громкий стук.

Только сейчас до нее доходит, что даже если ей удастся удержать машину от срыва с узкой обледенелой дороги, двигатель может просто не выдержать.

Удивительно, но машина выдерживает, хотя зрение Линды затуманивается, и перед глазами пляшут маленькие черные точки. Она проехала от Лутона до Глазго с перерывом на пешую прогулку и спринт по морозу. Она могла бы пустить кого-то другого за руль, наверное, так и надо было сделать, но она чувствовала себя в большей безопасности, когда сама управляла машиной. Забег по автостраде был еще одним безрассудным шагом, из-за которого их могли арестовать, и сейчас ей не хотелось еще больше испытывать судьбу, позволяя кому-то другому попасться под полицейские радары.

Осталось всего девять миль. Лица ее странных пассажиров показались в отражении электронной карты над приборной панелью. Они были похожи на первобытных соплеменников, собравшихся вокруг костра.

Восемь. Семь.

— Мне страшно, — шепчет Сара. — Чем ближе мы подъезжаем, тем меньше видим.

Линда и сама не могла бы выразиться лучше. Вокруг ни света, ни цивилизации, только полоса разбитого асфальта в свете фар, а вскоре исчез и асфальт, осталась только утрамбованная грязь.

Четыре мили. Три.

Навигатор сине-белым свечением манит их вперед с веселой издевкой, как огни Святого Эльма.

Две мили. Одна.

Финишная прямая проходит под небольшим уклоном, так что Линда глушит дребезжащий мотор и позволяет машине катиться последнюю сотню метров на нейтралке. Она опускает стекло, напряженно прислушивается в поисках каких-либо признаков жизни, но все, что она слышит — это потрескивающий под колесами лед и стук собственного сердца.

Она переключает дальний свет фар на ближний и закрывает глаза, всего на секунду, чтобы лучше слышать. Под веками разливается спокойствие. Умиротворение, даже несмотря на грохот ее пульса. Кажется, уже очень давно ей не было так спокойно.

— Стоять! — раздается голос Сары.

Линда вздрагивает, возвращаясь в реальность, и ей требуется еще несколько мгновений, чтобы увидеть, что примерно в двадцати ярдах впереди земля резко заканчивается. Они катятся к обрыву. Она давит на тормоз, но машина продолжает скользить. На горизонте только ночь и еще одно озеро, жадно раскрывшее для них внизу свои объятия, а к Линде приходит странная пугающая уверенность, что это будет конец: легкие наполнятся водой, тело всплывет, серую плоть разорвут миноги и угри.

Паника заставляет ее замереть, возможно, впервые в жизни, и именно Сара, несмотря на крепко вцепившиеся пальцы Линды, протягивает руку и выкручивает руль, целясь в дерево, чтобы сеть из веток остановила их от падения. Левое переднее колесо попадает в яму, машина останавливается, и все пассажиры дружно выдыхают.

Линда выключает габариты.

— Не думала, что когда-нибудь… то есть я не могла… я не… Вода…

— Все в порядке. — Сара кладет ладонь на руку Линды и пожимает ее. — Ты это сделала. Ты привезла нас сюда. Мы справились.

Линда завороженно смотрит на руку до тех пор, пока навигатор не начинает издавать звон, возвещая о прибытии на место. Она торопливо его выключает, погружая машину в полную темноту.

Они сидят так несколько секунд, но кажется, что бесконечно долго.

Редкие снежинки лениво падают, чтобы растаять и не оставить после себя и следа.

— Мне ничего не видно, — шепчет Бретт, — а вам?

— Тоже, — отвечает Мэгги. — Нам надо выйти и оглядеться.

— Да? После тебя.

— Спасибо.

Они выходят в ночь, и Линда слышит их резкие вдохи от горького воздуха, врывающегося в легкие.

Закрывают дверцы, делая это осторожно, только чтобы замки защелкнулись.

Должно быть, сейчас уже значительно ниже нуля. Через все слои одежды Линда чувствует, как холод пробирает до костей, покалывает иголками. От этого она ощущает себя старухой. Она слишком стара для этого. Пока другие игроки молча притопывают на месте, разворачивая сведенные судорогой плечи и разминая затекшие ноги, Линде кажется, что ее неумолимо тянет вперед, к обрыву. Она чувствует страх, глубокий и в конце концов неизбежный, но все равно будто под гипнозом движется вперед, как пассажир, заблудившийся в зоне вылета.

Она делает глоток ледяного воздуха, такого же морозного и противного, как воздух в морге, и смотрит вниз.

Это обрыв. Здесь не так высоко, как она себе представляла, и вода не сразу под ним. Внизу виднеется еще полоска берега. На берегу одиноко стоит небольшое строение. Больше ничего. Только это укромное убежище.

Сердце Линды бьется так сильно, что она чувствует его стук в висках, и это причиняет боль.

Строение — рыбацкий коттеджик, и в абсолютной темноте он кажется доисторическим. Побитый всеми ветрами камень увит плющом, покрытым инеем. Деревянные окна. Покосившиеся стены.

Здесь может быть живописно днем. Симпатично. Очаровательно.

Но ночью…

— Господи боже, — шепчет подошедшая Сара. — Линда, ты думаешь… наши девочки там?

Линда только смотрит на здание, посылая мысленный импульс, как будто прощупывая пальцами. Ненадолго, всего на долю секунды она верит, что правда чувствует Алиссу, запертую там внутри.

— Возможно, ваши девочки и здесь, — тихо произносит присоединившаяся к ним Мэгги, — но Джексона тут нет. Его тут быть не может, ведь так?

— Софии тоже, — вмешивается Ной. — Но как насчет шестого игрока? Это возможно.

— Ответ у шестого игрока, — вздыхает Сара. — Так было сказано в сообщении.

— Мне это не нравится, — заявляет Бретт. — Я, конечно, все понимаю, я вырос в городе, но здесь так… тихо. Как будто сунул голову под воду.

От этих слов Линду бросает в дрожь, и опять она думает о воде, о воде в легких, о давнем страхе утонуть. Она никогда раньше не видела озера и не ожидала, что оно будет настолько огромным и похожим на большую чашу. Она застряла на дне колодца. Застряла здесь, слушая этих четверых, которым нет никакого дела до ее дочери. Слушая биение их сердец, стук зубов, их испуганный шепот, когда они выдыхают вверх белые облачка пара. Внутри нее набухает ярость, готовая вот-вот взорваться. Она — мать, и она уже близко. Близко, но все еще слишком далеко.

— Наверняка он необитаем, — продолжает Бретт. — Что я тебе говорил? Это и есть Игра. Это комната смеха. Если пойдем туда — умрем. Там все утыкано ловушками.

— Oui, мне отсюда видно Маколея Калкина, который прямо сейчас составляет маленькие машинки на полу.

— Что ж, приятель, ты пойдешь первым, и тогда посмотрим, как тебе будет весело.

— Ты ошибаешься, — вмешивается Мэгги. — Ты что, не чувствуешь, что пахнет дымом? И там внизу свет горит в окнах. В доме кто-то есть.

Линду встряхивает, как от удара током.

— Где? Я ничего не вижу.

— Свет слабый, возможно, от тлеющих углей. Там еще судно на воде. Видишь?

Линда увидела, но лишь после того, как Мэгги показала. С этого места там просто белая точка, парящая, как камень в космосе или призрак в пустоте. Линда сжимает дрожащие руки в кулаки.

— Так далеко, — произносит Ной. — На борту есть кто-нибудь?

— Вполне возможно, что никого, — предполагает Мэгги. — но это может объяснить, как они попали в тот дом. Странно, что корабль не законсервировали на зиму и не укрыли. Должно быть, поставили на якорь там, где больше глубина, а потом матрос догреб до берега. Там внизу брезент. Это весельная шлюпка.

— Откуда ты? Из ВМС?

— Из Миннесоты, Бретт. Страна десяти тысяч озер.

Пока они наблюдают за судном, оно немного сдвигается, и внезапно раздается громкий треск, от которого все вздрагивают.

— Это лед, — бормочет Мэгги, но уверенности в ее голосе не слышно.

— Как нам спуститься вниз? — Линда сдерживает желание просто рвануть.

— Сюда… — Мэгги отходит левее. — Здесь тропинка.

Тропа тянется к берегу, но она недостаточно широкая для того, чтобы проехала машина. Это единственный путь вниз. Мэгги медленно идет вперед, осторожно прокладывая маршрут к подножию, остальные следуют за ней по пятам.

— Подождите! — Сара останавливает процессию, чтобы указать на очевидный факт. — Сейчас поздно. Очень поздно, и мы в какой-то глуши. Что нам делать? Постучать в дверь и сказать, что у нас сломалась машина?

— Британские манеры, — качает головой Ной. — Мы разобьем окно и войдем без спроса.

— Ну хорошо, — кивает Сара. — А что, если это просто еще один человек, такой же, как мы? Кто-то, у кого похитили ребенка или супруга? Это может быть испуганная мать с ребенком или пожилая женщина.

— Может, — соглашается Мэгги. — Но еще это может оказаться парень с шестью приятелями, вооруженными охотничьими обрезами.

— Тем более не стоит спешить, — продолжает Сара. — Нам нужно время, чтобы спланировать дальнейшие действия.

Линда отрывает взгляд от коттеджа и внимательно смотрит на Сару. Та потирает предплечья, отчаянно пытаясь согреться. В ней что-то неуловимо изменилось. Хоть на лице по-прежнему тревога, но появилось и что-то еще. Это смелость? Хитрость? В этом нет никакого смысла. Все, что Саре известно, — это что Ханна может быть внутри этого здания… Так почему же у Линды складывается впечатление, что мать сознательно тянет время?

Привычным движением Линда расстегивает молнию на пальто, открывая бронежилет под ним. Она снимает с пояса наручники.

— У меня тут есть кое-что.

Ной шарахается от нее.

— Ты постоянно носишь их с собой или захватила специально для нас?

— Для того, кто забрал мою дочь.

— Это безумие, — стонет Сара. — Ты выглядишь так, будто готовилась к вооруженному нападению. А никому из вас не приходило в голову, что они могут попытаться сделать из нас монстров? Если мы сейчас туда ворвемся и захватим тех, кто там находится, мы лишь сделаем то же самое, что сделали с нами.

— Значит, мы не станем спешить, — подает голос Мэгги. — Линда, ты же знаешь язык копов. Ты можешь заставить их открыть дверь и впустить нас?

Линда не только знает язык копов, у нее с собой еще и просроченные корочки, и несмотря на то, что все внутри нее требует, чтобы она вошла туда прямо сейчас, бесцеремонно ворвалась, она хочет помочь остальным принять это решение. Важно, чтобы все они сыграли свои роли. За исключением разве что Сары. Линда вспоминает пинту пива, которая осталась нетронутой в «Gamekeeper’s Inn» — напиток, который по словам Сары ей никогда не нравился.

— Думаю, стоит напомнить, — обращается ко всем Сара, — что в панике люди совершают иррациональные поступки, и если мы начнем бить окна и вышибать двери, неизвестно, чем это может обернуться.

— Oui, но если там засел преступник, а ты кричишь «полиция», это тоже ничем хорошим не кончится.

— Пусть идет Мэгги, — твердо произносит Бретт. — Если там кто-то есть, они охотнее откроют дверь худенькой белой девушке.

— Что? — ахает Мэгги. — Да черта с два!

— Никто не должен идти туда один, — возражает Сара. — Что касается того, каким образом мы это сделаем — культурно или нет, через парадную дверь… или как-то по другому… Я предлагаю проголосовать.

— Ладно. — Ной вытягивает оба сжатых кулака и раскрывает ладони по очереди, как будто предоставляет им выбрать материальный объект. — Вежливо. Не вежливо. Выбирайте.

Сара с Мэгги выбирают культурный подход. Оба мужчины делают противоположный выбор.

И все четверо уставились на Линду.

Ей нужна только Алисса. Ответы уже близко, но все — буквально все — может зависеть от этого решения. Это может быть вопрос жизни или смерти. Ее душит этот напор.

— Ладно, — решается Линда. — О´кей.

Она делает еще один, обжигающе холодный вдох и вместе с ним отдает решающий голос для того, чтобы встретиться с Шестым игроком и покончить с этим раз и навсегда.

По утрам он готовит себе завтрак на кухне, точнее сказать, на камбузе.

На открытой воде, в середине декабря горячая еда — разумные инвестиции. Он набирает вес благодаря маслам, и это хорошо, он уже чувствует себя лучше.

Начинается день с того, что он исследует горизонт, чтобы проверить, не снесло ли его за ночь на судоходный путь, а затем ест либо в рубке, одетый в толстовку, либо на палубе, одетый в две толстовки, куртку и шапку. На улице ему приходится завтракать в перчатках, иначе отморозит себе пальцы. Он отпустил бороду — густую, рыжую. Раньше у него быстро росли волосы, потом их не стало, и сейчас они снова хорошо растут.

Он пересекает Ла-Манш и причаливает на ночь в Девоне, где запасается едой, керосином для обогревателя, увесистой книгой головоломок и Клэнси в мягкой обложке. Прежде он никогда не читал романов. Хобби, которое ему порекомендовал доктор, и должен признать, теперь он находит его расслабляющим; жалеет лишь о том, что не начал раньше. Ему сорок два. Его двадцатидевятифутовой яхте столько же. Поэтому он назвал ее «Судьба».

От Девона до дома почти шестьсот морских миль, и британское побережье довольно пустынно в преддверии Рождества.

Он идет под парусом со скоростью пять-шесть узлов, и иногда проходит много часов, прежде чем он встретит хотя бы одно судно. Когда сквозь облака пробивается солнце, дни становятся светлыми, красивыми и ясными. На одном незабываемом участке западного побережья к нему присоединяется стадо игривых тюленей — той ночью он прочитал в учебнике, что они собираются в гаремы, что рассмешило его, и они, как щенки лают, играют и гоняются друг за другом. Он никогда бы в это не поверил, если бы не видел собственными глазами. Это невероятное зрелище.

Когда наступает самый короткий день в году, он добирается до Шотландии.

Он бросает якорь на озере, осушает бортовые краны и бак пресной воды, закрывает кингстоны и снимает всю ткань, какую только может. Он планирует остаться здесь всего на несколько недель, но колебания температуры в Шотландии непредсказуемы, а предстоящие недели — самые тяжелые в этом плане. Он сбрасывает шлюпку на воду и остаток пути до берега проходит на веслах. До его берега. До его личного участка земли.

Как всегда, Малькольм с Маири, местный смотритель со своей женой, отлично поработали, подготовив коттедж к его возвращению и сделав запасы продуктов и дров почти на месяц. Им удалось избавиться от сырости в доме, а чтобы замаскировать стойкий запах, они повсюду расставили ароматические свечи и диффузоры, но душок никогда до конца не исчезает. Старые стены из пористого камня, деревянные окна с одинарными рамами, за исключением недавно установленных в кухне двойных от пола до потолка с видом на воду, так что это место подвержено сквознякам, нашествию мышей и расползанию черной плесени. Еще он обнаружил, что Малькольм с Маири поставили рождественскую елку для него. Очень просто украшенная, всего одной гирляндой и дюжиной красных шаров, но этот жест вызывает у него улыбку. Он жалеет, что не послал им открытку, и делает себе мысленно пометку: уезжая в следующий раз, оставить больше чаевых.

На Рождество он размораживает приготовленную Маири домашнюю индейку и делает видеозвонок своей матери в дом престарелых в Нью-Джерси. Четыре раза она называет его именем давно умершего отца, которого он не знал. На Новый год он потягивает портвейн возле камина и смотрит на проекторе «Большой побег». Он был слишком юн, чтобы смотреть его в кинотеатре, но его домашний кинотеатр вполне подходит. В основном в эти праздничные дни он занят прокладыванием предстоящего курса.

Он купил коттедж почти два года назад, когда эмигрировал, проделав путь через Атлантику, и использует его как базу, с которой можно обойти под парусом большую часть западного мира. И все же он пока не добрался до самых северных районов своей новообретенной родины. Как только погода улучшится, он намерен это исправить.

Он нерегулярно ведет онлайн видеодневник, рассказывая о своих приключениях, и говорит своим подписчикам, что если погода не подведет, он планирует сняться с якоря первого февраля, чего он ждет не дождется.

Он советуется с коллегами-моряками на форумах, используя название своей яхты в качестве ника. Изучает карты судоходных путей и пассатов, восточных и западных ветров и прокладывает курс. На север до Внешних Гебридских островов, вокруг Сторновея, а затем к более высоким широтам: Фарерские, Оркнейские, Шетландские острова, в страну китов. Путь этот будет нелегким — Шотландия находится на пересечении атлантических циклонов, которые сменяются от промозглых до смертельно опасных, и ее воды могут проявить коварство даже в благоприятный сезон, но он не может себе позволить ждать до лета. Вечности в запасе у него нет.

Он все же решает отправиться в путь в первую неделю января, игнорируя как собственные планы, так и предупреждения на форумах, но, проснувшись, обнаруживает, что за ночь его занесло снегом. На следующей неделе дом окутывает туманом. Так что он смотрит фильмы и читает. Он тренируется, пока не почувствует усталость, затем медитирует. Он собирает свои клюшки, поднимается на скалистое плато за домом и забивает мячи для гольфа в пропасть. Это тихая, уединенная жизнь. Умиротворяющая. Жизнь прекрасна, но коротка.

Во второй половине месяца то ли поздно вечером во вторник, то ли рано утром в среду его будит свет сенсорного прожектора за большим двойным окном. Олени иногда активируют датчики. Он часто спит возле камина внизу, в самой теплой комнате дома, его не беспокоит, что так он выставлен на всеобщее обозрение; на озере обычно никого, ближайший сосед где-то в миле отсюда, а стесняться ему уже поздновато.

Он переворачивается на диване на другой бок, натягивая одеяло на голову.

Затем, когда снова проваливается в сон, раздается звук, на который не способен ни один олень.

Поначалу он думает, что это ему снится. Но он не спит.

На дворе середина морозной январской ночи, и кто-то здесь, в этой глуши, стучится к нему в дверь.

Принцесса Грейс! Казино «Монте-Карло»! Суперкары, суперяхты, супервсе!

Это Монако, и здесь восхитительно! Невероятно красиво. Глюк влюбилась в это место. Ей казалось, что сердце в груди вот-вот разорвется.

Их собрали на знаменитой на весь мир пристани, где велели ожидать небольшой катер, который по сверкающей синей глади доставит их к месту назначения. Туда, где яхты могли похвастаться вертолетными площадками и бассейнами на палубах размером с небольшую улицу. Лола, их провожатая, объявила, что скоро должна будет покинуть девушек, чем вызвала дружный стон, потому что к тому времени все уже были порядком навеселе.

— Мне очень жаль! — Лола надула нижнюю губу, а затем принялась зачитывать информацию из заготовленного сценария, исчерканного маркерами. — Прежде чем вы отправитесь в путь, я должна объяснить вам некоторые правила «Игры». Поскольку это эксклюзивная пилотная версия для будущего проекта… то, что вам, дамы, более известно как «бета-тест», — послышалось несколько коротких восклицаний, — поэтому предусмотрены определенные условия. Ожидается, что это станет крупнейшим событием года в соцсетях, поворотным моментом для онлайн-сцен, которые вы помогаете выстроить, но все зависит от вас, ребята. Вы — маркетинг. Все, что вы выкладываете, должны отмечать хештегом «Игра», это понятно? Хештег «Игра». Мы хотим от вас роскошных фотографий, но употребление наркотиков неприемлемо. На камеру.

Что-то в этой секундной заминке, которая на бумаге могла быть просто точкой, привлекло внимание Глюк. Лола продолжила дальше:

— С того момента, как вы подниметесь на борт, вас практически постоянно будут снимать. Каждый ваш шаг будет отслеживаться. То, что вы продаете своим фолловерам, — это мечта. Мечта. — Взмахнув рукой, она показала на то, что их окружает.

— Но, — подала голос пожирательница LOL, два миллиона подписчиков в TikTok. — Что это за «Игра»?

Лола замолчала. На ее лице появилось такое выражение, которое Глюк будет вспоминать в последующие часы. Нечто среднее между недовольным взглядом и абсолютной пустотой, как у актера, забывшего свои реплики в ночь премьеры в Национальном театре.

— Это крупнейшее событие года в социальных сетях, — повторяет она, возвращаясь к своему надежному сценарию. — Это мечта.

— Нет, это я уже слышала. Но что это за «Игра»? Что она из себя представляет?

Последующая пауза затянулась еще дольше. Очевидно, их провожатая была не в курсе.

Вспыхивают прожектора, заливая ослепляющим белым светом подкрадывающихся нарушителей — Линду в сопровождении Ноя и Бретта. Они останавливаются, издали напоминая беглых заключенных, застигнутых блуждающим светом прожектора, а затем Линда что-то бубнит им, и они снова идут к двери, под ногами у них хрустит гравий.

Мэгги наблюдает за их передвижением с того места, где, как ей кажется, проходит граница территории коттеджа на этом участке пляжа. Лучи до нее не достают, так что, скорее всего, она права. Сара стоит рядом с ней. Само собой, Бретт хотел остаться здесь, но все единогласно решили, что из всей группы он больше всего похож на копа в штатском, и ему ничего не оставалось, как согласиться. Кажется, Линда очень хотела, чтобы эти двое мужчин были рядом с ней. И Мэгги не может ее винить. Старушка Линда хоть и крепкий орешек, но все же старость не радость.

Их расплывчатый план, составленный примерно за полминуты, заключается в том, чтобы Линда, используя все уловки полицейского, которые есть у нее в арсенале, мирным путем получила доступ в помещение. Затем, когда ситуацию оценят как цивилизованную и безопасную, они потихоньку попросят Мэгги с Сарой присоединиться к ним. И тогда они получат ответы на свои вопросы. Ной сказал, что если это какая-то ловушка, лучше оставить пару человек из их группы на безопасном расстоянии. Поэтому двух женщин поставили наблюдать за ними с пляжа. Но только сейчас, когда раздается первый вежливый стук в дверь, до Мэгги доходит, что двое из этих троих нарушителей границ частной собственности проголосовали за применение насилия. Ее неожиданно радует, что Линда с парнями, иначе они могут превратить это в какой-нибудь рейдерский набег.

От дома слышится стук погромче. Насколько Мэгги может судить, в округе больше ничего нет, хотя при свете современных прожекторов коттедж кажется уже не настолько ветхим, как без света. Здесь все равно жутковато, но скорее для эксцентричного богача-отшельника, чем для ненормального дикаря-каннибала. К тому же здесь чертовски холодно. Но мороз этот не такой, как дома, где сухой воздух и температура бывает гораздо ниже, здесь скорее влажный, промозглый холод, пробирающий до костей.

Озеро тоже ее пугает. Она всегда считала легендарного Несси чем-то комичным — два больших старых горба это все, что ты когда-либо увидишь. Однако прямо сейчас монстр совсем не кажется забавным и таким уж невероятным.

— Кто там? — звучит мужской голос. Он доносится через громкоговоритель, установленный на двери коттеджа, — еще одна удивительная современная деталь. Голос звучит настороженно. Сиплый, но акцент не шотландский. Это американец. Что-то в этом голосе заставляет Мэгги поджать пальцы в кроссовках и непроизвольно сжать бедра. В голове начинают звенеть далекие тревожные звоночки.

Где-то там говорит Линда.

— Добрый вечер. Я детектив Мэлоун, отдел особо тяжких преступлений. Простите за беспокойство в такой час, но мы ведем расследование тяжкого преступления в этом районе, поэтому нам нужно задать вам несколько вопросов, мистер…

«Хорошее выступление, — думает Мэгги, — и любой человек, не колеблясь, открыл бы ей дверь».

Только не этот мужчина.

— Вы не в форме.

— Сэр, в отделе особо тяжких преступлений ношение униформы необязательно.

Пауза. Длинная.

— В дверной звонок, которым вы не воспользовались, встроена камера. Пожалуйста, поднесите к ней свое удостоверение.

Тревожные колокольчики звонят громче, пока Мэгги наблюдает за тем, как Линда подносит что-то к объективу.

Проходит еще несколько секунд, и уже когда Мэгги уверена, что замки не повернутся, они щелкают и дверь приоткрывается. Она распахивается недостаточно широко, чтобы Мэгги могла заглянуть в глубь здания, ей плохо видно еще и из-за этой троицы, столпившейся на пороге, но то, что она смогла разглядеть — это клюшка для гольфа в руках хозяина дома, отразившая свет прожекторов.

Следующее, что она видит и каким-то образом чувствует, даже отсюда — это физическая трансформация Линды. Женщина напрягает плечи и немного сдвигает ноги, становясь в стойку бойца, готовящегося к атаке. Она со знанием дела врезается корпусом в дерево, отчего дверь распахивается внутрь, являя фигуру мужчины, стоящего в тени, до которой не достигает свет прожекторов. Ной тянется к карману своего пальто, как будто собираясь вытащить оружие, но тут раздается отвратительный шлепок, а вслед за ним глухой удар, и он неожиданно оказывается на полу в прихожей коттеджа, а Мэгги почему-то, не думая о том, что делает, бросается в этот хаос.

Подбежав достаточно близко, она с тошнотворным ужасом понимает, что Ной лежит неподвижно, бородатый мужчина все еще возвышается над ним, похожий на обезумевшего самурая, занося клюшку для еще одного удара, шелковый халат развевается вокруг него как кимоно.

В этот момент Линда впадает в ярость. Корочки исчезают из ее руки, и теперь она вооружена одной из тех выдвижных дубинок, которые легко могут превратить бетонный шлакоблок в пыль. Она использует ее, чтобы наброситься на незнакомца. К тому времени, когда Мэгги оказывается в коттедже, перепрыгнув через лежащего на входе Ноя, клюшка для гольфа уже крутится по полу, а безоружный бородатый мужчина лежит, скрючившись, пока на него сыплются удары ботинок Бретта и дубинки Линды.

Эта картина напоминает безумие, мужчина вопит.

— Что вы делаете? — кричит Мэгги, тщетно пытаясь отпихнуть Бретта, чтобы он ненароком не затоптал мужчину. К Линде с ее безрассудными звериными замашками слишком близко она подойти не решается. Они не знают этого человека. Насколько им известно, шестой игрок тоже потерял близкого человека, и, несмотря на это, они разрывают его на куски. Они собираются его убить. Мэгги смотрит на своих товарищей по игре и видит только свирепых чудовищ. Если бы распределение номеров было другим, если бы Мэгги была шестым игроком, а не первым, открыла бы она дверь для подобного обращения?

Она думает о Джексоне, представляя, как он наблюдает эту сцену… Избиение прекращается, когда Линда грубо отталкивает коленом мужчину в поясницу, заставив его вскрикнуть от боли, и защелкнула наручник на его левом запястье. Подняв вверх напряженный лихорадочный взгляд, Линда визжит:

— Туда! Тащите его к лестнице!

— Куда? — поворачивается к ней Мэгги.

— К лестнице, тупая ты корова!

Это задевает Мэгги, несмотря на все происходящее. Она протягивает руку к ближайшему выключателю, и в гостиной зажигаются настенные светильники. Чугунная лестница спиралью спускается вниз, заканчиваясь в восемнадцати футах от них, и Бретт помогает Линде подтащить туда мужчину.

Дезориентированная, Мэгги отворачивается и натыкается взглядом на вошедшую в дом Сару. Та смотрит вниз на Ноя, и лицо ее становится мертвенно-бледным. Вокруг черных волос Ноя растекается лужа крови.

С губ Сары слетают два слова:

— О, нет! — И, теряя сознание, она в обмороке сползает по стене.

— Вот черт! — Мэгги дергает обеими руками себя за волосы, а затем, захлопнув входную дверь, запирает их всех внутри. Это все, что она может сделать. Обернувшись, она видит, что хозяина дома швырнули возле лестницы, и теперь он стоит на коленях с поднятыми вверх руками. Бретт держит его, пока Линда пристегивает наручниками к железной балюстраде. Обезопасив себя, Линда велит Бретту подняться наверх и проверить, есть ли в доме кто-нибудь еще. Не потрудившись проверить состояние Ноя и Сары, Бретт, вооружившись клюшкой, поднимается по лестнице.

Мэгги с отчаянием осматривается вокруг в поисках любого знака, подсказки, какого-нибудь намека на Игру. Она видит огромные оленьи рога на красной кирпичной стене над тлеющими углями в камине. На столе рыболовные карты, роман в мягкой обложке и книга о наблюдении за китами. Возле проектора лежит стопка Blu-Ray дисков, а сам экран закреплен на одной из верхних балок. Мэгги также видит неприбранную, но стильно отреставрированную кухонную зону с плитой на другой стороне гостиной.

Однако никакой коллекции одноразовых телефонов. Никаких высокотехнологичных мониторов. И что важнее всего — никаких детей.

Мэгги продолжает осматриваться, когда внезапно что-то прилетает ей по правому уху, пронзая острой вспышкой боли. С удивлением она обнаруживает, что Линда метко врезала ей, брюзжа, как бабка.

— Какого черта? — вскрикивает Мэгги, зажимая ухо.

— Дай мне наволочку!

Мэгги трясущимися руками выхватывает ближайшую подушку на диване — попутно задаваясь вопросом, почему и как так получилось, что Линда взяла руководство на себя, и сдергивает белую хлопковую ткань.

— Живо! — орет Линда. — Ему на голову!

Избитый мужчина, большую часть времени пребывавший в отключке, при приближении Мэгги начинает мотать головой, отчаянно пытаясь избежать хлопчатобумажного мешка.

— Нет! Нет, подождите! Не делайте этого!

— Сделай это! — рычит Линда.

— Нет, пожалуйста!

Мэгги широко раскрывает над его головой наволочку.

— Мне… мне очень жаль.

Он поднимает на нее глаза, прежде чем на него опускается темнота. Он висит как Иисус Христос в шелковом халате Хью Хефнера, сбитый с толку, злой, и ему очень больно.

— Пожалуйста.

Поморщившись, Мэгги начинает опускать колпак, а затем осознание происходящего ударяет ее как обухом по голове, заставляя замереть. Невозможно долго смотрит в широко распахнутые глаза мужчины. Ей хочется закричать. Ей нужно закричать. Но она не в состоянии. Она не может дышать.

Руки делают работу за нее. Они натягивают колпак ему на лицо, а затем ноги несут Мэгги назад, пока она не натыкается на диван и не падает на откинутое на нем одеяло.

С отвисшей челюстью она смотрит на мужчину. Она не сводит с него глаз, потому что знает его.

Она уставилась на него, потому что мужчина, прикованный наручниками к перилам, с задранными над головой руками, висящий, как языческое жертвоприношение, подготовленное к сожжению, — биологический отец Джексона Тейлора.

Бретт добирается до площадки второго этажа с клюшкой на плече.

Линда велела ему проверить, нет ли еще кого-нибудь в коттедже, но не сказала, что делать, если он все же кого-то найдет. И вообще, с каких это пор она начала командовать?

Конечно, если в доме есть еще люди, они наверняка уже услышали переполох, устроенный внизу, и вряд ли Бретт теперь сможет их опередить. Совсем наоборот. Подойдя к первой двери, он начинает говорить себе, что по ту сторону его может поджидать кто-нибудь со взведенным курком… Но по правде говоря, он не верит в это. Пожалуй, впервые в жизни он не боится. Это освобождает. Кружит голову. Давно пора.

А что, если я обнаружу ребенка, прячущегося в шкафу?

Он взвешивает клюшку для гольфа в руке. Лучше не думать об этом.

Адреналин все еще бьет в нем ключом, заставляя подрагивать руки и ноги. Все тело ноет, и, возможно, он потянул мышцу, но боль эта не такая, как бывает обычно. Он размышляет над тем, как повел себя у входной двери, и чувствует дрожь в яйцах.

Он подсел на эти муторные документалки на «Нетфликс», про загадочные убийства, наделавшие много шума, и в каждой неизменно присутствовала хотя бы одна заезженная фраза:

Я сорвался.

Я просто взбесился.

Я потерял голову.

Что ж, теперь Бретт понимает, каково это — испытывать подобные эмоции. В те секунды, когда Линда наносила первые удары, его действительно что-то накрыло. Он был в ярости за то, что они сделали с Крейгом, безусловно, но дело было не только в этом. Если вся история Бретта хранилась в бутылке, то бутылка эта только что разбилась. Разбилась о чье-то лицо, а джинн, оказавшийся внутри, был очень зол.

Бретт даже не чувствует за собой никакой вины. Ему достаточно напомнить самому себе, что если бы его не заставили, его бы здесь не было. Насилие порождает еще больше насилия, как говорил его проповедник.

Комнаты на втором этаже вполне приличные — определенно лучше, чем он мог ожидать, рассматривая коттедж в темноте на расстоянии, но ясно — этот дом не семейный. В хозяйской спальне довольно чисто, однако обстановка мужская. Жены нет. Возможно, и бывшей жены тоже не существует. Вторая спальня превращена в домашний спортзал. А вот третья…

Бретт щелкает выключателем, и его пронизывает странное ощущение узнавания. Он знает эту комнату. Не совсем, не в буквальном смысле, но здесь присутствуют элементы понятного ему мира. Стол с тремя компьютерными мониторами. Полки с самым современным оборудованием для записи, освещения и монтажа. Это домашний офис — версия его собственного рабочего места и тысяч других подобных рабочих мест.

Только без игр.

Нет картриджей для Atari, Sega или Nintendo. Нет бильярдного стола или шахмат. Даже настольных игр не видно. Что касается игры, насколько он может судить, это, очевидно, тупик.

Бретт выключает свет и, что-то мурлыча себе под нос, проходит по коридору в ванную комнату. Продолжая напевать, он заходит в ванную, где стены, скорее всего, не такие толстые и сигнал достаточно устойчив, чтобы он мог получить последние инструкции игры.

Сара возвращается в мир, выплывая из серого тумана, и ей кажется, что она видит Ханну, склонившуюся над ней так же, как это было на их кухне в понедельник днем, целую жизнь назад.

Мамочке пьехо?

Затем ее зрение проясняется достаточно, чтобы различить перед собой лицо Мэгги, и сердце замирает. Значит, она все еще здесь. Все еще в этом кошмарном хаосе.

По крайней мере, Мэгги облегченно выдыхает.

— Ты меня слышишь, Сара? Ты в порядке?

— Я в порядке. — Она садится, проводит холодными и влажными от пота руками по своему не менее потному лицу. — Это из-за крови. У меня… своего рода фобия.

— Ты меня порядком напугала.

Она говорит это искренне, потому что за то короткое время, что Сара была без сознания, лицо Мэгги стало на несколько тонов бледнее, и даже по сегодняшним меркам она выглядит как жертва какой-то немыслимой травмы. Сара вспоминает отвратительную сцену у дверей и понимает, что она, должно быть, чувствует.

— Долго я была?..

— Пару минут. Ты постоянно падаешь в обморок?

— Началось после первого… первого раза, когда мы потеряли… Ты поняла… Когда теряешь много крови…

— ПТСР, — из-за спины Мэгги подает голос Линда. — Вы удивитесь, как все это может повлиять на вас.

— Серьезно? — вырывается у Сары холодный смешок. — После такого, думаю, мы все будем… — Она замолкает, только сейчас посмотрев мимо Линды и заметив у подножия лестницы стонущего человека, закованного в наручники. — О, нет. Что мы наделали?

Мэгги избегает смотреть ей в глаза, краска заливает ее бледные щеки.

— Нам нужны ответы, — не слишком убежденно шепчет она. — Под угрозой жизнь Джексона. И Ханны.

Сара переводит взгляд на Линду, на ее лице снова лишенная эмоций маска, которую она носила большую часть сегодняшнего вечера.

— Презумпция невиновности. Не этим ли ты занималась всю жизнь?

Линда просто поворачивается к ней спиной. Как будто Сара для нее пустое место. Как будто у нее не точно такая же беда. Как будто ее слово сейчас ничего не значит. Этот поворот — такой простой, невежливый жест — говорит ей, что для Линды время сострадания и здравомыслия подходит к концу. И это до смерти пугает.

— Нам нужно перенести Ноя, — тихо говорит Мэгги. — Есть ведь какая-то специальная поза? Полулежа или как-то так?

— Реабилитационное положение. Но я не знаю, подходит ли оно при травмах головы.

Мэгги колеблется, закусив губу.

— Там кровь, но как считаешь, ты могла бы… то есть ты можешь мне помочь?

Сара набирает побольше воздуха и медленно выдыхает:

— Постараюсь. Второй раз мне обычно немного лучше. Этот шок меня сильно подкосил.

— Может, принести тебе немного воды?

— Может.

Мэгги кивает, ободряюще похлопывая Сару по плечу, и направляется через всю комнату к кухне, обходя диван по дуге с противоположной стороны от той, где Линда склонилась над закованным мужчиной, который сейчас то кашляет, то бессвязно стонет.

Собравшись с силами, Сара медленно поворачивается к Ною и слышит грубый презрительный голос, раздающийся позади нее, только не в физическом пространстве, а во времени.

— Ради бога, Сара, тебе тридцать семь. Что, если что-нибудь случится с одним из детей? Тоже упадешь на задницу?

Она морщится, борясь с непреодолимым желанием разрыдаться. Потому что так и было. Она открыла заднюю дверь, увидела кровь вокруг Дюка, своего первого приемного ребенка, и упала на толстую задницу. Ровно так, как он и предсказывал.

— Мамочке просто надо быть поосторожнее, да? — сказал Нил. — Скажи ей, что она непослушная мамочка.

Тогда, после того, как она упала в обморок из-за простой царапины, было обидно, а сейчас это почти убивает ее. Возможно, Нил и доказал свою правоту, но это не делает его правым.

Она задается вопросом, где он сейчас. После ее звонка со станции техобслуживания прошло несколько часов. Полиция Большого Манчестера должна прочесать город вдоль и поперек. Возможно, в «Gamekeeper’s Inn» уже работают сотрудники, изучают записи с камер и опрашивают персонал. Насколько знает Сара, Линда и Ной оставили машины на стоянке гостиницы, и их тоже могли проверить. По камерам на шоссе могли отследить их маршрут после того, как они выехали с заправки. Отследить на север, но насколько далеко?

Разве что Нил не услышал. Телефоны — это кошмар. Сигнал слабеет. Голос булькает. Иногда звук совершенно пропадает.

Она не разрешает себе в это поверить.

Эту игру ей не выиграть. Теперь Сара понимает это. То, что произошло у входной двери, и то, что сейчас происходит вокруг, — достаточное тому доказательство. Поэтому власти и муж — ее единственный шанс сейчас. Если они смогут первыми добраться до Ханны, они прекратят игру. Неважно, что будет с Сарой после этого. Ханну должны найти до того, как игра закончится.

Проблема в том, что никто не знает, когда и как она закончится. Никто не знает, что такое эта игра на самом деле. Все, что может сделать Сара — это попытаться потянуть время, замедлить ход событий и не дать им еще больше пойти наперекосяк.

Потому что воздух пропитан запахом. Он похож на густой медный мускус менструальных выделений, только их здесь быть не может. Возможно, это больше ощущения, чем запах. Что бы это ни было, первобытный, животный инстинкт Сары его узнает. Это жажда крови, и она становится все сильнее.

Она пьет воду, которую принесла ей Мэгги, и, поставив стакан на пол, поворачивается к телу француза, лежащему рядом. Если Мэгги бледная, то Ной почти прозрачный. У него пугающе открыты глаза, в которых видны только белки. Кровь на ране над левым виском уже начала сворачиваться, оставив на волосах липкую матовую субстанцию, но той крови, что вытекла, Саре достаточно, чтобы вода снова подступила к горлу. Невероятным усилием воли она сдерживает рвотный позыв. С трудом напрягшись, она помогает перевернуть Ноя на спину, чувствуя неестественный, тревожащий холод его тела и оставив Мэгги позаботиться о нем; пошатываясь, отходит к дивану напротив пленного мужчины. Ей необходимо восстановить самообладание.

Она усаживается на место, в то время как Бретт спускается по лестнице, держа в одной руке клюшку для гольфа, а в другой телефон. Он выжидающе по очереди смотрит на женщин, а затем трясет телефоном.

— Ну что? Что это должно означать?

— Дерьмо! — Линда первая приходит в себя и достает свой телефон. — У меня здесь нет сигнала.

Выясняется, что ни у Сары, ни у Мэгги тоже нет.

— Wi-Fi. — Сара начинает паниковать, чувствуя себя так, словно у нее разом отняли способность видеть и слышать. — Здесь есть Wi-Fi?

— У проектора есть роутер, — кивает Линда, подходя к нему.

— А что говорится в этом сообщении? — спрашивает Сара.

— Сыграй игру. — Бретт издает фальшивый смешок и пожимает плечами.

— И?

— И больше ничего. Это все. Сыграй игру.

Сара трясет головой:

— Должно быть что-то еще. Не может быть…

— Кто вы такие?

Отпрянув назад, Сара давится последним словом, зажимая ладонями рот. Слова донеслись из-под наволочки. Хриплый голос с американским акцентом. Бретт, как ящерица, облизывает губы.

— А ты кто такой?

Мужчина кашляет, забрызгивая свой импровизированный капюшон красными точками:

— Вы, членососы, приходите в мой дом посреди ночи, избиваете меня до полусмерти. Приковываете, как какую-то гребаную собаку. И ты же еще спрашиваешь меня, кто я такой?

Линда, копировавшая что-то в свой телефон с обратной стороны роутера, переводит пустые глаза на Бретта.

— Используй клюшку. Лучший результат дают суставы. Колени и локти.

— Что? — взвизгивает Сара, но Бретт уже отводит назад клюшку, примеряясь. — Не надо!

Он бьет. Только в последнюю секунду меняет направление и ударяет клюшкой по перилам с таким оглушительным грохотом, что мужчина вскрикивает:

— Пол! Пол Бенишек! Черт!

Бретт застывает. У него поникли плечи, а сам он чуть не выронил клюшку. Саре, съежившейся от страха, отчетливо виден ужас на лице Бретта, безошибочное узнавание во взгляде.

Он знаком с ним. Он не узнал его в темноте у входа, но он его знает.

Она открывает рот, чтобы сказать об этом, но не успевает.

— Ребята… — очень тихо зовет Мэгги с другого конца комнаты. — Ребята!

— Чего? — рявкает Линда, которая тоже не сводит глаз с Бретта.

Но Сара уже знает, чего. Едва повернувшись и посмотрев на юную американку, она все понимает. Она много раз видела выражение, которое сейчас застыло на лице Мэгги. Впервые она увидела его у врача УЗИ — его образ еще долго преследовал ее во снах — того, который так и не обнаружил сердцебиение. Саре становится дурно.

— Ной, — шепчет Мэгги, глядя вниз на запекшуюся кровь на своих руках. Она неумело прижимает два пальца к его шее. — Ной мертв.

В ожидании, пока ее изнасилуют, София представляет свою идеальную свадьбу.

Много часов назад она пришла к выводу, что такая развязка неизбежна.

Не свадьба, а сексуальное насилие над ней. Ее изнасилование.

Эти незнакомые люди, к которым она никогда не проявляла ни малейшей враждебности, хотят причинить ей боль самым отвратительным способом, который только можно себе представить. А потом они могут ее убить. Погасить ее свет. Она умрет за полторы тысячи миль от Эстонии и своей семьи и даже не знает, за что. Не имеет ни малейшего представления. Но жизнь, или, вернее, смерть, иногда бывает жестока. Жестока и бессмысленна. Ей хватило двадцати пяти лет, чтобы многое понять.

В течение долгих первых часов — невозможно точно сказать, сколько она здесь находится, — она не могла сдержать воображение. Гадала, как они это сделают. Порежут ли они ее. Или изобьют. Насколько изобретательными они могут быть? Когда они впервые зашли в комнату — а это было, наверное, ближе к рассвету, ее мочевой пузырь отказал. Один из мужчин рассмеялся. Это был такой искренний смех, какой можно услышать от ребенка после громкого пуканья, и он заставил ее расплакаться от стыда.

Она думает, они из Западной Африки. Наверное, Гана или Либерия. Их всего трое. Они разговаривают на своем родном языке, одеты в какие-то рваные обноски, в каких обычно ходят беженцы, разбившие палатки в центре города, и в них чувствуется отчаяние. Однако они вообще не прячут свои испещренные шрамами лица, и это начинает ее пугать. Как будто они уже убеждены, что ей никогда не предоставится возможности описать их внешность. Как будто уже никогда не наступит этого после. Для нее не наступит.

Когда она впервые в этом месте заснула, ей приснился крысолов.

В их доме в Таллине было полно грызунов, но Софи пугали не крысы, а крысолов. Это был толстяк в грязной спецодежде с бегающими голодными глазками. Он раскладывал яд и ставил мышеловки. Иногда мыши выживали, и София обнаруживала их утром, пришпиленными к доске, со сломанными позвоночниками и вывалившимися внутренностями, свисающими багровыми лентами. Из-за этого София купила более гуманную ловушку, представлявшую из себя пластмассовый туннель, который наполняла арахисом. Когда мышка попадала внутрь, дверца мягко закрывалась за ней, чтобы на следующее утро ее можно было выпустить где-нибудь подальше. Механизм идеально срабатывал, и мыши физически оставались невредимы… но все равно каждый раз погибали. София не замечала никаких повреждений, никаких травм. Наконец, когда шестой или седьмой раз это повторилось, она набралась смелости и спросила у крысолова, почему такое происходит.

— То, что ты делаешь, жестоко, — сказал он ей. — Мыши, попавшие в ловушку, умирают от страха.

Он вернулся, чтобы сказать ей это во сне. Мыши, попавшие в ловушку, умирают от страха.

С тех пор она много спит. И сейчас ей снится Ной.

Эти люди втянули его в это. Она не знает, почему и как они добрались до него, но сегодня вечером она слышала его голос. Услышала через динамик, он был таким испуганным, таким сломленным. Она готова на все, чтобы избавить его от этой боли. Она заперта в грязной квартире, ожидая, когда на нее нападут, но ей все равно невыносима сама мысль, что ему грозит опасность. Через что бы ему ни пришлось пройти, она молится, чтобы он был в безопасности.

Она представляет их свадьбу. Только без Эйфелевой башни. Без террасы. Без гостей.

Один лишь Ной, и это важнее всего.

«Он придет, — успокаивает она себя. — Ной придет за мной».

И чем больше проходит времени, тем больше сил ей требуется, чтобы верить в это.

У Линды начинает болеть голова. Все пошло наперекосяк.

Француз мертв. Сара с Мэгги в шоке, обе уселись на диване, и толку от них, как от козла молока, пока Бретт пытается получить ответы пресловутого шестого игрока.

Они все подключили свои телефоны к Wi-Fi, использовав пароль, наклеенный на обратной стороне роутера, и всем пришло одинаковое сообщение из двух слов.

Полу Бенишеку явно не по себе, но он проявляет удивительное упрямство. Или он просто тупой. Каждый раз, когда он кашляет, а это случается все чаще и чаще, кровь забрызгивает внутреннюю часть его хлопкового колпака. В результате получается зловещий, бордовый тест Роршарха, который все время усложняется. Мисс Мэлоун, на что, по-вашему, похоже это пятно крови?

— Ты убил парня, — говорит Бретт Бенишеку. — Раскроил его голову клюшкой для гольфа.

— Самооборона, придурок. Вы ко мне вломились. Это дерьмо… не сработает на мне. — Бенишек в очередной раз закашливается, выдавая еще больше кровавых брызг. — Если вам нужны наличные, то вы зря пришли.

— Дело не в деньгах.

— Тогда кто вы такие? Что вам от меня надо?

Бретт ненадолго задумывается, помахивая клюшкой для гольфа как маятником.

— Мы незнакомцы. Пятеро незнакомцев с разных концов света. Мы встретились сегодня впервые. Мы получили сообщение приехать ночью сюда, в этот коттедж. Нам велели приехать и найти тебя, Пол.

— Вот дерьмо, — стонет Бенишек. — Так это религиозная хрень? Не знаю, чего такого вы, дебилы, нажрались, но здесь нет никакого мессии. — Он снова кашляет, или, скорее, это хриплый смех, а затем стонет от боли. — Единственные гости с тех пор, как я купил это место, оказались гребаной семьей Мэнсона.

«Глупо, — думает Линда, — для человека, который не просто беззащитен, а еще и распят».

Его шелковый халат распахнулся еще сильнее, и тело буквально на глазах чернеет и опухает. Она видит, как в реальном времени образуются синяки от кровоточащих сосудов под кожей. Мышцы на его животе и груди выглядят истощенными и дряблыми, как будто когда-то они были больше раза в три, но усохли в микроволновке. Видны его белые трусы Calvin Klein, и от этого зрелища у Линды подступает к горлу желчь. Когда Бретт смотрит на нее и пожимает плечами, она отвечает твердым кивком.

Получив разрешение, Бретт набирает побольше воздуха в легкие и, размахнувшись клюшкой для гольфа, бьет Бенишеку по поднятому локтю, заставляя его очень-очень долго кричать. Обе женщины еще сильнее прячут лица в ладонях. Линда ничего не чувствует.

Бретт склоняет голову набок, пот капает со лба на линзы очков.

— Как мы будем играть игру, Пол?

— Какую… игру?

— В игру! Игра! Причина, по которой мы здесь! Как нам в нее играть?

— Я не… знаю, о чем… ты говоришь. Как я могу… сказать вам, как играть во что-то… если вы не хотите сказать мне… что это за игра.

Бретт снова ударяет клюшкой по железным перилам, в нескольких сантиметрах от головы в колпаке, и Бенишек трясется еще сильнее.

— Но у тебя есть ответ, мы знаем, что есть, так что почему бы тебе не прекратить играть… — Бретт замолкает, его лицо искажается в сумасшедшей лихорадочной гримасе, и он хохочет. — Почему бы тебе не прекратить играть в игры?

Бенишек роняет голову на грудь, наволочка колышется из стороны в сторону по мере ухудшения дыхания; он начинает хрипеть, как ребенок с приступом крупа.

Линда безучастно вспоминает, что у Алиссы было несколько ужасных приступов крупа. Дважды ее увозили в больницу.

— Я не… Я не… знаю, что…

Бретт даже не удосужился подождать, пока тот закончит.

— Прекрасно. — Он швыряет клюшку на лестницу и устремляется на кухню.

Когда он возвращается, адреналин в крови Линды зашкаливает, унося ее в головокружительные высоты, о существовании которых она даже не подозревала. Бретт приносит с собой роскошный блок ножей.

Сара отняла руки от лица и с тревогой смотрит на него.

— Что это?

— Просто, — отвечает Бретт, присаживаясь на корточки и ставя блок с ножами на пол, — поскольку Пол тут нам рассказывает, что понятия не имеет, о чем идет речь, мы можем придумать свою игру. Она будет называться… «Все возьмут по кусочку от шестого игрока». Мы все возьмем по ножу, вытянув их из блока, как соломинки, понятно?

Он театрально складывает пальцы, наугад выбирает рукоять и вытягивает нож с двенадцатидюймовым лезвием.

— Черт, может, я наконец нашел подходящий для себя вид спорта? Итак, каждый вслепую выбирает нож, затем мы включаем таймер, потому что все мы уже привыкли к таймерам. На сколько мы договоримся? По десять секунд каждый?

— Это не выход. — Мэгги качает головой. — Так нельзя. — Она смотрит на Линду, ожидая, что та вмешается. Линда выдерживает ее взгляд. Откуда-то внутренний голос спрашивает, когда она собирается вмешаться и положить этому конец, ведь все катится в тартарары, но она лишь заталкивает его поглубже.

В любом случае, Бретт не должен зайти дальше. Гамбит разыграется без кровопролития.

— Подождите! Мне… мне кажется, я знаю, что вы хотите.

Игроки молча обмениваются взглядами, в которых одновременно читаются облегчение, удивление и страх.

— Правда знаешь? — спрашивает Мэгги.

— К-кладовка в кухне. Надо потянуть за нижнюю полку, посильнее, и задняя стенка отойдет. Там сейф. Код 8008. Игра внутри.

— Она в сейфе? — медленно спрашивает Бретт. — Игра?

— Богом клянусь… Вы можете проиграть ее… на проекторе. Если вы этого хотите. Только отпустите меня… пожалуйста… Я не могу дышать с этой хренью на голове.

Линда не двигается. Она пока не намерена его отпускать.

— Этот сейф. Он же не из тех, что при неправильном коде предупреждает полицию?

— Боже… хотел бы я, чтобы это было так.

Она смотрит на него мгновение, размышляя, доверять ему или нет, а затем поворачивается к Мэгги и Саре:

— Одна из вас может принести хоть какую-то пользу. Идите и посмотрите.

В ответ получает недовольные взгляды, но Мэгги все же поднимается и идет в кладовку. Бретт следует за ней, по пути небрежно засовывая нож в карман пальто. Линда бросает взгляд на блок на полу с пятью разными рукоятями, торчащими из него, как в старой игре «Пират в бочке», которую так любила Алисса, когда была маленькой.

Из кладовки раздаются звуки падающих предметов и катящихся банок. Линда вспоминает ограбление в «Экспресс-еда и вино», в местном магазинчике в Лутоне.

— Ну же, — хрипит Бенишек. — Отпустите меня… Вы не понимаете… Я болен… Я умираю, черт бы вас побрал!

Сара с отчаянием смотрит на Линду. Линда качает головой. На кухне пять раз что-то пищит, затем следует щелчок.

Время почти пришло, чувствует Линда, и чувство это — смесь облегчения и страха. Это все равно что после изнурительного путешествия наконец-то добраться до пуховой перины, зная, что сон принесет немыслимые кошмары.

Она присоединяется к Бретту с Мэгги в кладовой. Сара следует за ней. Все четверо заглядывают в сейф высотой с рост Линды.

Молчание нарушает голос Сары, едва различимый писк:

— Что это?

В сейфе на самом верху лежит сумка, набитая деньгами.

— Никаких денег, — ворчит Линда и отбрасывает сумку в сторону, так что купюры рассыпаются по полу кухни.

Остальное пространство сейфа заполнено десятками или сотнями видеокассет, DVD-дисков, карт памяти. Простые черные обложки и надписи на корешках серебряной ручкой.

Бретт то ли жалобно скулит, то ли стонет протяжно и медленно тянется к сейфу, дрожащими руками вытягивая из стопки прямоугольник из гладкого черного пластика. Он меньше, чем коробки с DVD, и из него отходит черный провод, на конце которого разъем USB.

— Внешний жесткий диск, — объявляет он, держа его так, чтобы все смогли прочесть надпись на нем:

«ИГРА»

— Включи его, — потрясенно шепчет Сара. — Это нам велели сделать с самого первого сообщения. Чтобы спасти их, вы должны сыграть в игру.

— Проектор, — кивает Линда. — Можешь заставить его работать?

Бретт кивает, уходя вместе с Сарой, но Мэгги остается стоять. Она протягивает руку к стопке и берет один диск DVD. А затем, вцепившись обеими руками, просто смотрит на него, как будто это недостающий кусочек пазла, который она не хотела видеть собранным.

Линда заглядывает ей через плечо и читает серебристую надпись на корешке: КАРЕН, МН.

И дата — больше девяти лет назад.

— Что это? — спрашивает Линда.

— Ничего, — отвечает Мэгги, но, развернувшись, сует диск в передний карман толстовки.

Она явно лжет.

— Думаешь, я могла бы стать моделью?

Мэгги вернулась на переднее пассажирское сиденье и опустила козырек. Она посмотрела на себя в зеркало и убрала с мокрого лба светлые локоны. Щеки у нее порозовели, что очень ей шло. К самому сексу она была равнодушна, но румянец этот ей всегда нравился. Не исключено, что именно так и изобрели румяна.

Зак так и лежал на заднем сиденье, со спущенными до лодыжек джинсами. Он закурил предварительно забитую самокрутку, задержал первую порцию дыма вместе с дыханием, а потом выдохнул.

— Угу.

Мэгги надула губы, повертев головой вправо-влево.

— Одно агентство прислало мне сообщение, знаешь ли.

— Без балды? — Зак передал ей сигарету.

— Ага. Они колесят по Штатам в поисках моделей и будут в Миннеаполисе на следующих выходных. Это хорошие деньги за разовую съемку. Что думаешь?

Зак выгнул спину, натянул штаны и застегнул ремень.

— Что я думаю о чем?

Она выдохнула дым в приоткрытое окно.

— Стоит мне попробовать?

— Даже не знаю, Доусон. Ты горячая штучка и все дела, но модель? У этих сучек высоченный рост. Разве что в порно. — Он потянулся с заднего сиденья и сжал ее грудь. — Если бы у тебя буфера были побольше.

Она оттолкнула его руку и захлопнула козырек.

— Да пошел ты!

— Я серьезно, мне кажется, у них там какое-то ограничение по росту или что-то в этом роде.

— Значит, порно?

Он пожал плечами, ухмыляясь, но в глазах у него что-то промелькнуло. Ответил не сразу, а выждал время, достаточное для того, чтобы до нее дошло, что он скажет. И достаточное для того, чтобы это ее задело.

— Любой, у кого есть доступ в интернет и аккаунт в социальных сетях, может назвать себя моделью, но настоящие, востребованные модели, вроде как… шикарные, да? Гламурные. Я не хочу сказать, что ты нищая, у твоих родителей есть тот милый домик на озере, но это прежде всего о том, как ты себя ведешь. Черт, Доусон, без обид, но по сравнению с настоящими моделями ты в полушаге от того, чтобы стать белым отребьем. — Обиженная, униженная, разъяренная, она хлопнула дверцей машины. — Ой, да хорош! Я просто пошутил! Ты что, собралась пешком домой топать?

Она отошла на несколько шагов, внутри нее все дрожало от ярости, затем вернулась и швырнула окурок в открытое окно.

— Эй, какого хрена? Ты подпалила сиденье моей мамы!

Она, не оглядываясь, бросилась прочь. Миннеаполис задыхался от июльской жары. Мэгги было шестнадцать.

Агентство называлось «Roar Talent Casting». Они познакомили Мэгги со своей бывшей клиенткой, которая позвонила ей в следующую пятницу по видеосвязи. Красотка из Небраски сказала ей, что это хорошее агентство, с которым можно сотрудничать. Честная сделка. Настоящие профи.

— Скорее всего, они снимут пентхаус, — сообщила мисс Небраска, орудуя пилочкой на экране. — Так было у меня. Номер был просто бомба. Тебе заплатят две тысячи долларов за часовую фотосессию.

— Что, прости? — Мэгги придвинулась поближе к экрану. — Ты сказала две тысячи долларов?

Небраска засмеялась.

— Именно так я и сказала, дорогуша. Наличными. — Тысяча баксов в час. Как тебе такое? Достаточно гламурно для крошечного члена Зака Петерсона, а? — Ах, да, — продолжила Небраска, — конечно, тебе понадобится удостоверение личности, чтобы доказать, что тебе есть восемнадцать. Не забудь его захватить.

В уголке экрана Мэгги увидела, как вытянулось ее собственное лицо. В наступившей тишине она услышала стоны из соседней комнаты. Ее сестра Карен заболела, приехав из колледжа.

— Ты еще здесь, милая? Мне кажется, сигнал пропадает.

— Я здесь, — медленно ответила Мэгги, подслушивая свою сестру через стенку. А потом у нее созрела идея. — Я принесу документ. Об этом не беспокойся. Не парься.

— Супер!

На следующий день, принарядившись и напялив свои самые высокие каблуки, Мэгги взяла такси до отеля в центре города, где встретилась с режиссером фотосессии. Он сказал ей, что, к сожалению, пентхаус забронирован, но ему удалось снять номер. Позже Мэгги думала, что уже одно это должно было ее насторожить. В конце концов, номер в отеле — это всего лишь спальня.

Режиссер представился Энди. Годы спустя Мэгги прочитала его настоящее имя в судебных документах. Пол Бенишек, которому тогда было около тридцати, был довольно красив и мускулист — за счет ежедневных двухчасовых тренировок в зале. Он был одет в ослепительно-белую рубашку, синие джинсы и мокасины без носков, а еще от него сильно разило одеколоном. Он был без бороды. Очень вежливый, улыбался слишком идеально, и у него явно были виниры.

Он проводил Мэгги в двухместный номер на четвертом этаже с табличкой «Не беспокоить» на двери. Первое, что она заметила — кучу денег на тумбочке возле кровати. Потом увидела видеокамеру. А третье, изменившее весь настрой, были наркотики. Можно ли считать их признаком гламура? Этого она сказать не могла, но когда услышала щелчок закрывшегося замка за спиной, звук показался слишком громким.

Энди — Бенишек — бросил беглый взгляд на удостоверение личности, которое она принесла с собой, затем отдал его обратно и улыбнулся.

— Устраивайся поудобнее, Карен. Угощайся.

В номере стояло только одно кресло, и он опустился в него. Наркотики лежал рядом на маленьком зеркальце с уже свернутой в трубочку банкнотой. Конечно, шикарно. Уж точно не белое отребье.

— Офигеть, — промямлила Мэгги, усевшись на край кровати. — Мой предел — это обычно несколько затяжек.

— Попробуй. — Он продолжал улыбаться, но глаза хитро заблестели. — Я уже много лет снимаю и могу сказать, что это очень помогает нашим моделям настроиться.

Она метнулась взглядом к двери, но не встала и не ушла. Тело показалось необычно тяжелым. Она была словно якорем прикована к месту, где сидела. Не зная, куда себя деть, испытывая неловкость в тишине, она неумело вдохнула дорожку, обдав льдом пространство под правым глазом, тут же отметив — не сказать что неприятное — холодное онемение, разлившееся по нижней половине лица. Она махнула рукой в сторону камеры:

— Это фотосессия, да? Две штуки?

— Это две тысячи за фотосессию, — согласился он. — Карен, к сожалению, прямо сейчас у меня просто нет места для еще одной съемки в нашем портфолио. Мы запаслись еще в Небраске. С избытком, если уж на то пошло. Однако мы ищем пути расширения наших перспективных съемок. Подход к ним немного более избирательный, но оплата четыре тысячи долларов. — Он сцепил указательные пальцы с большими и посмотрел на нее одним глазом. — Думаю, ты достаточно привлекательна и подойдешь нам.

Она провела рукой по все сильнее немеющим губам.

— Четыре тысячи долларов. Что я должна сделать?

— В первую очередь это не порнография. Я должен особо это подчеркнуть. Это эротика, и между ними большая разница. Порно — это та похабщина, которой полно в интернете, но мы работаем с частными коллекционерами, которых интересует определенный класс женщин. Согласно контракту наши материалы никогда не выйдут в прокат в Соединенных Штатах, а на DVD-диски наносятся цифровые водяные знаки, поэтому их нельзя загружать в интернет или выкладывать в общий доступ.

Она посмотрела на деньги, и они уже не показались такими заманчивыми. Бросила взгляд на дверь и ощутила желание уйти. Так почему же она чувствовала, что не может просто выйти отсюда? Неужели боялась встать и уйти больше, чем остаться? Почему-то ей казалось, что даже за эти несколько коротких минут все зашло слишком далеко, чтобы теперь идти на попятную.

Мэгги прочистила горло, стараясь говорить голосом зрелой женщины, который мог бы вернуть ей контроль над ситуацией. Неожиданно она обрадовалась, что приняла наркотики. Мэгги подозревала, что только благодаря им руки не дрожали.

— Что именно я должна сделать?

— Сначала я предложу тебе деньги на камеру, это важно. Это часть сюжета. Затем по нашему с тобой сценарию ты представишься. Опять же, это важная часть.

— А что потом?

— Потом мы просто оставим включенной камеру и посмотрим, как пойдет дальше.

Спустя десять минут Мэгги смотрела в черную дыру объектива. Она видела в нем свое отражение, но оно было бесконечно далеко. Наркотики наполнили ее голову энергией, и ей казалось, что она способна на все. Почти на все. Она чувствовала себя живой. Она чувствовала себя на миллион долларов. Она чувствовала себя классной.

— Детка, как тебя зовут и откуда ты?

— Меня зовут Карен, и я из Миннеаполиса.

— Миннеаполис. Значит, ты готова показать нам сегодня немного миннесотских красот?

Она заставила себя улыбнуться, как он ей велел.

— Ну типа того.

Она ушла с тысячей долларов налички в кармане. Он сказал ей, что остальное посчитает, вычтет наркотики, стоимость номера и время, потраченное на монтаж.

К тому времени ей было уже все равно. Она выползла из отеля с пылающим лицом, чувствуя на себе презрительные взгляды всех служащих.

Вернувшись домой, она застала свою сестру на диване с прижатым к животу тепловым пакетом, нагретым в микроволновке. Мэгги взяла себе такой же и прижала к невыносимо ноющему животу. Сидя вот так, бок о бок, они смотрели старые серии «Друзей». Это был последний раз, когда Мэгги сидела в одной комнате со своей старшей сестрой.

Видео появилось в интернете в конце месяца.

Зак Петерсон внес свой вклад в распространение этого видео в школе, но в общем и целом эти цифры были сравнительно невелики.

За двенадцать недель «зачатие Джексона» набрало более миллиона просмотров по всему миру.

Несмотря на солнечный денек, в O’Brien’s царил полумрак. В O’Brien’s вечно было мрачно. По телевизору с плоским экраном, висящим высоко в углу, шел седьмой иннинг. Фанаты затянули «Возьми меня на бейсбол», но атмосфера на стадионе «Янки» была далеко не радостной. Они проигрывали и проигрывали «Ред Сокс» дома.

Вздохнув, Крейг шлепнул кепкой «Янки» по барной стойке.

— Что за дерьмовое шоу! — Трансляция прервалась рекламой «Бургер Кинга», и Крейг двумя большими глотками ополовинил свое пиво. Отрыгнув, он поинтересовался у Бретта: — Ты уже глянул на работу этого Бенишека?

Бретт, потягивая свой напиток на соседнем стуле, приподнял брови и метнул на Крейга взгляд, говорящий «Ну ты даешь!».

— О да, я все просмотрел как следует.

— И? — Крейг зачерпнул ладонью арахис из миски, набил полный рот и пробубнил: — В щем пробеема?

— Проблема? — Бретт понизил голос. — Это же чертово порно, Крейг! Я не хочу работать в порно!

Крейг расхохотался, орошая барную стойку жеваным маслом собственного бренда. Он подавился арахисом и продолжал ржать, пока не выступили слезы.

— Придурок, они не просят тебя трясти перед камерой своим десятисантиметровым членом! — Все присутствующие в баре начали на них оборачиваться, и Бретт смутился. — К тому же вряд ли это порно-порно. Это индустрия развлечений, чувак. С тех пор, как ты выпустился, ты все время ноешь о том, что перед тобой закрыты все двери, ведь так? Я открываю тебе дверь, а ты ничего не видишь дальше колыхающихся сисек.

— Откуда ты вообще знаешь этого парня? — спросил Бретт еще тише.

Крейг пожал плечами.

— Я знаю всех нужных людей. Познакомился с ним, пока ты был в колледже. Говорю тебе, Бенишек далеко пойдет. Он, как бишь, это называется, интрепун?..

— Антрепренер.

— Точно! Парень как Вилли Вонка, все, к чему прикасается, превращает в золото. Он собирается изобрести новый Myspace или еще какую-нибудь хрень, вот увидишь.

— Новый Myspace, да неужели? Из того, что я видел в интернете, похоже, все его гениальные идеи связаны с раздеванием женщин.

— Ты не хочешь работать там?.. — Крейг покачал головой и ударил огромным кулачищем по стойке из красного дерева. — Чарли, сюда еще парочку!

Бретт допил свой «Bud».

— Он сказал тебе, в чем заключается работа?

— Конечно! Эта игра с сиськами — всего лишь ступенька. Калифорнийское силиконовое дерьмо больше никого не интересует. Бенишек заметил пробел на рынке Восточного побережья и собирается воспользоваться этой возможностью. У него уже есть дюжина доменных имен, зарегистрированных где-то в южной части Тихого океана на гребаном острове, а инвесторы от Монреаля до Монако выстроились в очередь. Он говорит, что ему нужен редактор для монтажа материала. Так же, как они делают для съемок Vogue и типа того. Он говорит, что эти цыпочки, знаешь ли, много треплются на камеру. Только и делают, что ноют. Я говорю, потому что знаю, как это бывает. Твоя работа — вырезать это дерьмо. На съемочной площадке тебе находиться не нужно. Работа из дома. И самое главное, ты будешь в игре с самого начала. Я вижу единственный недостаток в этой сделке, но существенный.

— Да? И что же это?

— Тебе придется научиться работать с яростным стояком.

Бретт проработал без стояка в развивающейся компании Бенишека один год. Это было десять лет назад, и он уволился, когда перестал ощущать себя чистым после душа. Вскоре после этого он познакомился с Келли и никогда больше не смотрел эти фильмы.

Пока не увидел их в самом низу стопки в сейфе на другом конце света.

Когда Бретт загружает внешний жесткий диск в проектор, к нему приходит понимание, которое одновременно освобождает и вызывает тошноту. Та дерьмовая работа — причина, по которой он оказался сегодня в этом коттедже. Поэтому Крейга похитили. Возможно, из-за этого сюда доставили и остальных четверых игроков, хотя пока связи не видно.

У него кружится голова, и его начинает беспокоить, что под воздействием стресса его представления о разуме и разумном поведении размываются. Он вспоминает самое первое сообщение, которое прочитал в подземке Манхэттена:

«Победитель может быть только один. И если ты проиграешь, твой любимый человек умрет».

Кажется, до него начинает доходить. В отличие от остальных он знает, что находится в сейфе, и это может дать ему фору. Он может выиграть в этой игре… Если у него хватит решимости, но он должен быть уверен.

Линда проходит на другой конец комнаты, чтобы выключить свет. Сейчас комнату освещает лишь белое свечение проектора, и всем видно единственный видеофайл на жестком диске.

Бенишек все еще хрипит, так что Линда — к явному удивлению и ужасу всех присутствующих — снимает с него окровавленный колпак. Мэгги и Сара отворачиваются.

Вернувшись обратно к лестнице, Линда усаживается на нижнюю ступеньку за Бенишеком, и когда начинает говорить сквозь стиснутые зубы, в ее голосе слышно напряжение, как будто она готовится к удару.

— Включай.

И Бретт включает.

Фильм о группе каких-то людей на яхте. Тропические воды, вероятно, Средиземное море. На палубе в основном те, кого Бретт благодаря своему знанию индустрии называет e-girls.[21] Множество ярких волос и оригинальных нарядов.

Спустя минуту Сара качает головой:

— Я не понимаю. Что это…

И тут голос в фильме, голос, который они все теперь знают, — голос Бенишека кричит:

— Во что вы здесь собираетесь играть?

В ответ все на экране кричат, и Бретт не может сдержать дрожь, когда слышит, с каким ликованием они это делают:

— В игру!

Жаркий день, громкая музыка, но все начинается только тогда, когда один из мужчин кричит в микрофон:

— Во что вы здесь собираетесь играть?

И все кричат в ответ:

— В игру! — И конфетти стреляют в воздух всеми цветами радуги, падающими на гладь воды.

Среди шестнадцати девушек двое мужчин, которые руководят и снимают, время от времени отвлекаясь на обработку прямой трансляции на компьютерах в затененном месте.

Главный — так Глюк назвала его про себя, потому что, похоже, именно он держит все под контролем, — довольно симпатичный, с идеальной улыбкой. Дизайнерская одежда, дизайнерские очки, дизайнерский мужчина, с какой стороны ни посмотри.

— Сегодняшний победитель, — объявляет он, — уйдет домой с пятью тысячами долларов наличными!

Все дружно аплодируют.

— Вот так, но победитель может быть только один! А сейчас, чтобы упростить жизнь фанатам, смотрящим нас дома, мы присвоим вам номера. Ваше имя будет номером, который я назову, хорошо? — Он тыкает наугад, присваивая номера: — Первый игрок! Второй игрок! Третий игрок… — Глюк седьмой игрок. — Счастливый номер семь, — произносит он, одаривая ее холодной улыбкой, и переходит к номеру восемь.

К тому времени, как он доходит до шестнадцатого игрока, Глюк теряет интерес к нумерации. Она танцует. В мире, окружающем ее, — необузданность движений и ярких мерцающих красок. Ей кажется, что ее танец длится много часов подряд, а может, так оно и есть, потому что к тому времени, как она плюхается на что-то мягкое, ей хочется пить как никогда в жизни. Повернувшись к девушке рядом, она довольно улыбается.

— Эми Чоу! — визжит она, а затем глубоким, серьезным голосом произносит: — Infinitear.

Эми приспускает круглые солнцезащитные очки, чтобы подмигнуть ей, и глаза у нее становятся очень черными, как будто зрачок захватил всю радужку.

— Привет, Валентайн! Как жизнь молодая?

— У тебя ноги! Ставлю призовые деньги на то, что у тебя есть ноги!

Эми озадаченно замирает, а затем удивленно смотрит вниз.

— Чел, я в курсе, что я горяча! Мне надо избавиться от этих чертовых липучих-колючих кактусов на ногах. — Она потирает руками шею, стирая пот с татуировок. — Мне нужно в душ. Или искупаться. Как думаешь, в этих водах водятся акулы?

Услышав это, проходящая мимо девушка — Fyrestarter — складывает ладони, как для молитвы, поднимает их над головой, изображая плавник, и уплывает, напевая мотивчик из «Челюстей». Эми с Глюк заливаются смехом.

Переведя дыхание, Глюк наклоняется к Эми и доверительно сообщает:

— Насчет акул не знаю, но знаешь, что я думаю?

— Что ты думаешь?

— Я не думаю, что это игра!

— Что-о-о?

— Я думаю, они просто хотели наделать шума. Понимаешь, это все, чем являются социальные сети, ведь так? Мы ничего… не продаем! — Она раскрывает и сжимает ладони, показывая, что они пусты, и движение отзывается удовольствием в мышцах. — Мы ничего не производим. В действительности ничего этого нет! Нас не существует! Infinitear не существует! Глюк Валентайн не существует! Я думаю, они так увлеклись шумихой вокруг игры, что забыли придумать саму игру! Что ты об этом думаешь?

Эми смотрит на нее, слегка приоткрыв рот и двигая челюстью из стороны в сторону.

— Я… думаю… что с этими напитками что-то не так…

А потом для Глюк время делает странный скачок. Как игла на старом проигрывателе, не попавшая в дорожку. Как внезапный перескок вперед после зависания прямого эфира. Как бывает в видеоиграх — глюк.

А в следующий момент она осознает, что сидит на бортике яхты, уставившись вниз на воду, и вода ее манит.

Позади нее, вокруг нее снова мужской голос вещает в микрофон:

— Ладно, игроки! Давайте устроим небольшую разминку! Эта часть игры называется «Цыпленок», только это не совсем тот «Цыпленок», который всем вам известен. Я разделю вас, игроков, на пары, вы будете бороться, и проигравшие станут цыплятами! — Он делает паузу, а затем добавляет: — Ах да, дополнительные баллы, если мы увидим сиськи!

Глюк видит, как пара девушек начала шуточно толкать друг друга. В одной из них она с ужасом узнает Эми.

Еще один скачок времени, и она на коленях в странной маленькой ванной. Здесь жарко, и ей очень хочется пить, но все эти коктейли на палубе не помогают утолить жажду. Напитки как морская вода в той старой поэме. Вода, вода одна…[22] Чем больше пьет, тем сильнее мучает жажда. Она весь день не ела, но тело отчаянно хочет очиститься. Прямо сейчас мысль о еде почему-то вызывает отвращение.

Снаружи, наверное, коридор, потому что за дверью звучат неясные голоса.

— Что ты там пытаешься натянуть? — спрашивает мужчина, тот, что главный.

— Что? — застигнутая врасплох женщина. Акцент южный, но на Эми не похож. — Я… я…

— Не делай из меня идиота! — Тон мужчины совершенно не для камеры. — Ты раздеваешься за деньги, но собралась реветь из-за того, что немного оголишься для моей платформы? Ты хоть представляешь, сколько пришлось вложиться моим инвесторам, чтобы доставить тебя сюда из этой гребаной клоаки Таллахасси. Я думал, ты профи.

Таллахасси… В голове у Глюк сквозь туман что-то щелкает. Флоордью! Лиза… Симпсон? Нет, дура! Мэйфлауэр? Лиза Мэйфлауэр?

— Ты меня смущаешь, — тихо говорит Лиза. — Мне нужно в туалет.

— Иди и подумай, для чего ты здесь. Если не захочешь участвовать, так и быть. Мы подсчитаем, сколько ты должна нам за перелет и проживание плюс лимузин и напитки, и ты сможешь покинуть яхту и самостоятельно вернуться домой.

— Но… Мы же на воде…

— Ты ведь умеешь плавать?

Пауза. Ванна продолжает свое неустанное вращение вокруг Глюк.

Мужчина громко хохочет.

— Эй, я пошутил! Расслабься. Это всего лишь игра.

Еще один сбой во времени. Она снова на палубе. Что-то происходит. Что-то серьезное.

Мужчина включает микрофон:

— Пришло время объявить нашего первого победителя этого вечера! У ваших фанов было несколько часов, чтобы познакомиться с вами и сделать ставки. И я с удовольствием объявляю первого победителя игры!

Глюк думает, что это будет волнительно, но почему-то все не так.

— Наш первый победитель с призом в пять тысяч евро это… двенадцатый игрок! Встань, двенадцатый игрок!

Двенадцатый игрок это Infinitear. Эми Чоу. Она пытается встать, чтобы получить свой приз, но не может сделать это самостоятельно.

Саре это не нравится.

В этом фильме все прекрасно проводят время. И все же почему-то кажется, что никому не весело. Есть что-то вне поля зрения объектива, что тебе почти видно. Это как погрузить босые ноги в теплую воду и почувствовать холодное скользкое движение проплывающего мимо угря. Что-то здесь не так. Это видно по расширенным зрачкам девушек и их замедленным, неуверенным движениям.

Время идет, вечеринка продолжается. Наблюдая за происходящим, Сара испытывает нестерпимую неловкость, и она явно не одинока. Мэгги позади нее смотрит сквозь растопыренные пальцы, как ребенок на фильме ужасов. Оглянувшись, Сара видит, что Бретт грызет ноготь большого пальца, и даже у Бенишека, звезды шоу, на стремительно синеющем лице появилось затравленное выражение. Перед ним лежит блок с ножами, которыми Бретт, к счастью, не успел воспользоваться. Сара задерживает на блоке взгляд на пару секунд. Тот валяется на боку с четырьмя торчащими рукоятками, которые выглядят как опрокинутые именинные свечи.

За спиной Бенишека на нижней ступеньке сидит Линда и беззвучно плачет. Сара ее понимает. Если все происходящее на экране действительно игра, то что прямо сейчас заставляют делать Алиссу, девочку-подростка, дочь Линды? Что заставляют делать Ханну? Сара чувствует тошноту.

На экране Бенишек — настоящий похотливый мерзавец. Но за похоть по закону не наказать. Ведь так? Женщины не производят впечатление похищенных.

«С другой стороны, — напоминает себе Сара, — чтобы взять кого-то в заложники, веревка не нужна».

— Выключи, — просит Мэгги. — Мы увидели достаточно.

— Нет, — подает голос Линда. — Бретт, промотай немного вперед. Минут двадцать.

В очередной раз Бретт делает то, что ему велят. На экране Бенишек держит за запястье татуированную и невероятно эффектную женщину азиатского происхождения. Ее волосы с короткой стрижкой неоново-розовые, и когда Бенишек просит ее покрутиться перед камерой, представляя ее как один из ведущих сомнительных конкурсов красоты, она спотыкается и едва не падает.

Посмеиваясь над ее неустойчивостью, он говорит:

— Давай-ка покажем твоему спонсору, на что пошли его донаты!

Сара может только наблюдать за тем, как Бенишек без предупреждения сдергивает с женщины легинсы до лодыжек и тут же начинает над ней глумиться. Камера отворачивается, крупным планом показывая его лицо с высунутым в деланом рвотном позыве языком, и когда поворачивается обратно, фокусируется прямиком на смущенной попытке девушки прикрыть трусики и на струйке менструальной крови, стекающей по внутренней поверхности ее бедер.

Сара чувствует, что ее разрывает надвое. Одна половина отчаянно пытается успокоить подскочившее давление, боясь поддаться неконтролируемой жестокости, в то время как другая ее половина жаждет схватить клюшку для гольфа и бить по тем суставам, которые пропустил Бретт.

— Хватит, — слышит она свой собственный голос. — Мэгги права. Выключи эту мерзость.

Бретт ее игнорирует. Он смотрит на Линду, ожидая приказа, и поскольку та молчит, фильм продолжается.

— Из-за технической накладки, — звучит через колонки голос Бенишека из прошлого, — мы вынуждены перейти к тому, кто занял второе место… И это, как вы понимаете, счастливый номер семь!

— Бретт, ты меня слышишь? — спрашивает Сара. — Выключай!

— Седьмой игрок, — продолжает Бенишек, — со ставкой в четыре тысячи евро от нашего постоянного клиента, мистера Нила B-Four Me из Большого Манчестера, Англия!

Все. Стоп.

Сара забывает, как дышать, и медленно поворачивается лицом к представлению.

На экране победившего игрока выводят вперед. Бенишек спрашивает:

— Детка, как тебя зовут и откуда ты?

Что-то в этих словах заставляет Мэгги вскочить с места и едва не заорать:

— Хватит!

Она стоит, ее силуэт отбрасывает тень на белый развернутый экран, и фильм проецируется на все ее тело. Кажется, будто Мэгги в фильме.

— Меня зовут… Глюк Валентайн, — раздается заплетающийся голос из динамиков.

Грубо. Грязно. Насмешливо.

— Ну что же, Глюк, будешь нашей валентинкой?

Мэгги подходит к проектору. На экране появляется девушка с кобальтово-синими волосами, в белой футболке с надписью «PWN ME». На вид ей не восемнадцать. И это, конечно, потому, что ей на самом деле никаких не восемнадцать.

Говорят, кровь застывает в жилах, и теперь Сара чувствует то же самое. Лицо девушки. Откуда-то из недавнего вихря своей жизни Сара знает это лицо. Она видела его всего несколько часов назад. Она видела его на фотографии.

— Нет. — Она слышит собственный вздох. — Нет.

На экране девушке помогают избавиться от футболки, и Сара поворачивается к дальнему углу комнаты.

А там она видит Линду, которая приставила к собственному горлу один из кухонных ножей Бенишека, и ее слезы катятся по лезвию.

— Да, — произносит Линда. — Да. Это моя дочь.

— Алисса! Спускайся! Ты не поверишь, что только что произошло!

Линда отправилась налить себе бокал вина — белого, поскольку час назад разбила свою первую на сегодня бутылку красного о голову грабителя в ближайшем магазинчике, и заметила, что в раковине нет посуды. Это ее обеспокоило. Похоже, Алисса стала плохо есть, и это началось не вчера. Как подсказывает материнское сердце Линде, девочка в шаге от расстройства пищевого поведения.

— Алисса? Ты сегодня ела?

Ответа не было. Линда твердила себе, что это, вероятнее всего, наушники — Алисса вечно таскала их на себе, все время играла в свои игры, но, поднимаясь по лестнице, не могла избавиться от ощущения, что здесь что-то не так. Что-то почти… пугающее.

— Алисса?

Она немного сильнее, чем собиралась, распахнула дверь спальни дочери и включила верхний свет, и ее охватила паника.

Алиссы не было. Остался ее телефон.

И еще лежал конверт с короткой запиской, написанной от руки. Линда прочла ее дважды, прежде чем набрала номер бывшего мужа. Сонный и рассеянный, он ответил:

— Линда?

— Ричард, пожалуйста, скажи мне, что Алисса у тебя.

Ее там не было.

Разве подсознательно Линда не отмечала изменения в поведении дочери в течение нескольких недель? Потеря аппетита. Несвойственная тишина в ее комнате. Стриминг, бывший частью жизни ее дочери и всегда наполнявший дом столькими звуками, практически затих.

— Как давно? — позже в тот вечер спросил Ричард. Линда ехала на заднем сиденье его «Ауди». На переднем пассажирском сидела его тридцатилетняя подружка Бекки, выражение лица которой говорило, что она тоже волнуется, что она тоже часть семьи и что она имеет право находиться здесь. — Я не понимаю. Почему она перестала вести свои трансляции?

— Да не знаю я, — ощетинилась Линда. — Она поехала на тот слет… Это было в конце июля или начале августа, и с тех пор она потеряла к ним интерес.

— Что за слет?

Линда крепко зажмурилась.

— Ричард, я уже говорила тебе. Это было связано с ее играми. Лондон. Она поехала со своими друзьями.

— Какими друзьями? Ты с ними знакома?

— Ты же знаешь, какие они нынче, у них все онлайн. Америка. Австралия.

— Линда? — Это Бекки, ее телефон освещает левую переднюю часть салона.

— Что?

— Когда Алисса удалила свои странички в соцсетях?

Линда до утра переписывалась в соцсетях со всеми друзьями Алиссы, каких только могла вспомнить, начиная с детского сада и заканчивая колледжем. Она делала это, сидя на кровати дочери, где потом составит серию совсем других сообщений для незнакомцев, сообщений простых и не терпящих возражений, в будущем, о котором на тот момент она уже и не мечтала.

Борясь с усталостью, она обвела взглядом комнату. Спальня Алиссы совсем не похожа на спальню Линды в ее семнадцать. Алисса во многом оставалась ребенком. Здесь были фигурки, среди которых оказались покемоны, а еще постеры с другими странными персонажами японских мультфильмов. Здесь нашелся и мягкий дракончик, которого дочка обожала в детстве. Наушники для записи и большое кресло, в котором она сидела.

— Так что, эти люди просто смотрят, как ты играешь в игру? — спросила Линда, помогая ей собрать это кресло. — Они сами не играют. Они просто смотрят, как играешь ты? И платят тебе за это деньги?

— Да, мам.

Линда поставила спинку кресла на сиденье.

— И ты не… Я хочу сказать, если эти люди посылают тебе деньги… ты не… Ну ты поняла, не снимаешь одежду или…

— Боже, мам, я не буду вести этот разговор с тобой.

— Вообще, ты должна быть осторожна, потому что в интернете полно странных персонажей. Поверь, я повидала всякого…

— Мам, пожалуйста. Мне не нужна лекция от женщины, которая начала пользоваться модемом в сорок лет.

Кажется, тогда ее натуральный цвет волос она видела в последний раз.

Сейчас компьютера нет. Линда собственноручно отвезла все девайсы Алиссы группе компьютерных криминалистов-аналитиков Салли Мэйтленд; они были лучшие из всех, с кем работала Линда. Цифровая экспертиза обычно занимает несколько недель. В их силах изучить все — от истории поиска до использования приложений. Ничто цифровое бесследно не исчезает.

Отправив сообщения, Линда снова вышла из дома. В ту ночь она вообще не спала.

Она проверяла парки. Бродила по лесу, пустырям, по всем тем жутким укромным местам, известным ей еще со времен работы в полиции. Там, где Ричард никогда бы не подумал и не захотел искать.

Примерно после восхода солнца Линда вернулась домой, чтобы проверить, не появилась ли Алисса. В доме была такая же душераздирающая пустота, как и до ее ухода. Она чистила зубы как сомнамбула.

Когда в ее дверь постучал полицейский, она едва не грохнулась в обморок.

Это был Крис Хадсон, который приехал на ограбление прошлым вечером.

— Это не насчет нее, — буркнул он, как только она открыла дверь. — Простите, мэм, но я здесь не по поводу вашей девочки. Пока у меня нет никаких новостей. Могу я войти?

— Мне нужно идти, — сказала она, с нетерпением проводив его в гостиную. — Я полагаю, все офицеры Лутона уже в курсе.

— Все офицеры Лутона уже ищут ее, это я вам точно говорю. Не думаю, что найдется хоть один, кто не вернулся в участок, на смене он или в отгуле. Мы не забываем, мэм.

Она кивнула и отвернулась.

— Так ты здесь именно поэтому? Чтобы привет передать?

— Вообще-то нет. Мне неприятно говорить это вам именно сейчас, учитывая, но… Этот подозреваемый в ограблении. Ночью он впал в кому. Они пытаются спасти ему хотя бы один глаз, но есть опасность, что он потеряет оба. Стекло вошло слишком глубоко.

Линда как подкошенная рухнула на диван.

— Алисса пропала, Хадсон. Почему, ради всего святого, ты…

Она быстро замолчала и вскочила на ноги. Звонил ее телефон. Салли из криминалистики.

— Скажи мне, что ты нашла. Пожалуйста. Хоть что-то.

Голос Салли звучал безжизненно, за все время их совместной работы она никогда не слышала его таким.

— Линда, твоя дочь приложила серьезные усилия, чтобы удалить большую часть контента. Она пыталась стереть все. И я имею в виду вообще все.

— Почему?

Жуткое, томительное молчание.

— Нужно, чтобы ты приехала. Есть… видео. Онлайн. Оно может иметь большое значение.

Линда слышала, как шумно бьется ее сердце. Порывшись в кармане, достала оставленное дочерью письмо. Прижав телефон к уху, она перечитала его еще раз.

Не нужно работать тридцать лет в полиции, чтобы понять, что это было.

Это был конец. Это было прощание. Это была предсмертная записка.

Ее суицид двойной. Умирают две ее половинки.

Сначала Глюк. Все равно к тому времени она уже наполовину мертва. Закончена, вычеркнута, затравлена письмами с ненавистью от подстрекателей к суициду со всего света. Убита.

Все, что заработала Алисса, все, чего добилась, находится на аккаунтах Валентайн. Ее фолловеры. Ее ленты. Вся история ее жизни. Одно нажатие кнопки, и ничего нет. Как будто и не было никогда. Конечно, не было.

Но не видео. Видео остается.

Алисса Мэлоун уходит второй.

Она совершает очищение в воде. Со времен яхты вода зовет ее. Вода крестит. Вода очищает.

Она садится на край моста и как следует связывает себе ноги, следом — запястья, затягивая узел зубами. Уже вечер, и последний ее вдох — холодный.

Ее охватывает паника, и она падает. Падение недолгое, и закричать она не успевает.

Она глотает грязную воду, а вода заглатывает ее саму. Она начинает бороться, дергая ногами и отчаянно желая жить.

Но узлы крепкие, и это последнее сожаление, этот завершающий ужас — тайна, которую она заберет с собой. Ее мать всегда будет подозревать, но никто никогда не узнает наверняка.

— Только двиньтесь, — объявляет Линда, — и я воткну лезвие себе в яремную вену, и тогда ваши любимые будут мертвы через двадцать минут. Помните об этом, прежде чем принимать опрометчивые решения.

Плоть на горле Линды кажется очень нежной, но ей вряд ли нужно подчеркивать свою угрозу. Мэгги слишком измотана, чтобы сделать что-то опрометчивое. Она чувствует себя так, будто получила удар кулаком в грудь.

— Так это сделала ты?

В глазах Линды все еще отражается картинка с экрана проектора, а динамики продолжают издавать отвратительные хрюкающие звуки.

— Выключи звук, но оставь видео включенным, — велит она Бретту. — Я пересяду, не хочу, чтобы вы что-нибудь пропустили. К сожалению, мне уже известно, чем все закончится. — Она поднимается и медленно пересекает комнату, не опуская лезвия. Садится на пол спиной к экрану, лицом к остальным, достаточно низко, чтобы не слепил свет от проектора.

Свободной рукой достает одноразовый телефон и кладет его на пол перед скрещенными ногами. Над ней и за ней продолжается изнасилование ее дочери в чудовищно высоком разрешении. Бретт милосердно выключает звук.

— Мы увидели достаточно, — бормочет Мэгги.

— Нет, — холодно бросает Линда. — Недостаточно. Вы, люди, больше не будете закрывать на это глаза.

— Алисса, — тихо говорит Сара. — Где она сейчас на самом деле?

— Утонула. Четырнадцать месяцев назад. У меня есть фотографии, когда ее вытащили из воды. Хотите — можете взглянуть. Приятного мало, но я смотрю на них время от времени. Они придали мне сил сделать это. Я должна была это сделать. Потому что это вы забрали ее у меня. Вы все виновны.

— Нет, — качает головой Мэгги. — Это неправда.

— Нет? — Линда скалит зубы. — Когда ты получила последнюю выплату, Мэгги? А как насчет тебя, Бретт?

— Выплату? — тихо повторяет Сара. — Я не понимаю.

— Шесть лет назад, — продолжает Линда, — пять женщин подали гражданский иск против Бенишека, обвинив в принуждении к съемкам в его фильмах. Их адвокату необходимы были два ключевых свидетеля. Одним из них был монтажер ранних работ Бенишека, а другая — бывшая ученица школы. Благодаря их показаниям коллективный иск привел бы к предъявлению федерального обвинения в секс-торговле с применением насилия, обмана и принуждения, а также изготовлении детской порнографии с шестнадцатилетней девочкой. Пол Бенишек уже отсидел бы половину срока, а моя дочь сейчас училась бы в университете.

Уставившись Линде в глаза, Мэгги ищет в пугающей черноте хоть каплю сострадания и не находит.

— Мне было восемнадцать, когда подали этот иск. Я жила одна и была до смерти напугана. Ты считаешь, я должна была встретиться с ним в зале суда? Чтобы мою интимную жизнь в пух и прах разнес какой-нибудь адвокат от защиты? Я была совершенно одинока, предавалась самобичеванию и пыталась вернуть свою жизнь в нормальное русло.

— Но ты взяла у него деньги. Ты и Бретт. Его люди пришли в первую очередь к вам и предложили наличные. По пять тысяч каждому, и вы взяли не раздумывая.

— Так, значит, в этом все дело? — выплевывает Мэгги, чувствуя себя как в бреду. — Обвинение жертвы? Наказание?

— Ответственность. Ваши поступки имеют последствия, неважно, кто вы — свидетель, слишком трусливый, чтобы выступить в суде, или наркодилер, который продает наркотики порнографам и не думает о последствиях.

— А я? — спрашивает Сара.

— Я думала, ты уже поняла.

Сара медленно качает головой, приглаживая ладонями волосы.

— Он сказал, что проиграл их на бирже. Четыре тысячи фунтов. Я ему поверила. Так поэтому ты забрала у меня мою девочку? Поэтому притащила меня сюда? Потому что я была слишком глупа и доверяла собственному мужу, так?

— Нет, не совсем так. — На мгновение Линда кажется смущенной и виноватой. С приставленным к горлу ножом зрелище довольно странное. — Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Вот что получается, когда тебе приходится нанимать отбросы общества. Положись на таймер и установи автоматическую отправку сообщений. Вот тебе и бардак. Я полагаю, твой телефон оформлен на мужа?

— Мой телефон? Какие это имеет отношение к… — Сара резко замолкает и закрывает глаза. — О нет.

До Мэгги доходит, и ей кажется, что она вот-вот сорвется.

— Ты прослушивала не тот телефон, да? Шантажировала не того супруга. С самого начала это должен был быть ее муж.

— Этого вообще не должно было быть, — признается Линда скорее себе, чем комнате. — Урок был прост. Вы, люди, не выполнили свои обязанности, и из-за этого я потеряла того, кого любила больше всего на свете. Сегодня вечером вы должны были действовать, чтобы вы не потеряли того, кого больше всего любите. Это был ваш шанс исправить свои ошибки.

На другом конце комнаты Бретт бормочет:

— Нужно действовать. Исправить наши ошибки.

— Победитель всегда должен был быть только один, — продолжает Линда. — Тот, кто воспользовался бы этой возможностью, сделав так, чтобы такое больше никогда не повторилось, тот, кто положил бы этому конец, мог бы уйти, а остальные узнали бы, что значит потерять все. — Она вздыхает, совершенно вымотанная, и на пугающее мгновение Мэгги кажется, что она упадет в обморок прямо на лезвие. — Но вы оказались не такими, как я ожидала. Вы просто… люди.

— Да, — осторожно произносит Сара. — А тебе нужна помощь. Я знаю, что значит потеря. Я сама через это прошла, и знаю, что очень легко потерять рассудок. Мы хрупкие создания. Если бы мне было на кого свалить вину за все мои потери, я бы это сделала. Если бы такое, — она с отвращением кивнула на экран, — случилось с моим ребенком, мне бы тоже захотелось отплатить всему миру. Но разве ты не видишь, насколько это иррационально? Как ты можешь скорбеть по своей дочери, убивая мою малышку? Даже если в этой комнате кто-то виноват, наши сыновья, дочери, невесты такого не заслужили. Это должно прекратиться.

— Нет, — отвечает Линда. — Еще нет.

— Почему? — спрашивает Мэгги. — Почему это должно было случиться именно сейчас? Почему сегодня?

— В тот вечер, когда Алисса… — Линда медленно глубоко вдыхает. — В тот вечер, когда ее не стало, я помешала ограблению. Оказалась в нужном месте в нужное время, так, по крайней мере, я бы сказала тогда. У преступника был нож, и я его ранила. Ранила очень сильно. Он на год впал в кому, а два месяца назад умер. Не повезло. Через три недели я предстану перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве, и меня посадят за решетку. Это неизбежно, но я не могу позволить этому случиться. А между тем Пол Бенишек составляет для себя список того, что должен успеть испытать в жизни. Он уладил в Штатах свои проблемы с законом и теперь ведет видеодневник, рассказывая о своих приключениях. Он не достоин того, чтобы умереть счастливым. Так что я воспользовалась информацией на форумах полицейских, чтобы найти людей, которые найдут вас. Где-то это удалось легко, но в большинстве случаев пришлось повозиться. Мне нужно было добраться сюда, подключиться к его Wi-Fi. Кто помог бы мне лучше, чем люди, ответственные за это? Это, — говорит она, имея в виду фильм за ее спиной, — удалить невозможно, копии по всему интернету, но можно уничтожить онлайн мир Бенишека. Достаточно подключить мой телефон, и та же вредоносная программа, что привела вас сюда, сотрет информацию на всех устройствах, подключенные к этой сети, и все аккаунты, у которых когда-либо был к ней доступ. Порноимперия рухнет в считаные минуты.

— Прошу прощения, — ко всеобщему изумлению заговаривает сам Пол. — Это был не только я один, ясно вам? Это чертов бизнес. Ежедневно миллиард человек потребляют порно в интернете. Это пятая часть населения планеты! Не я, так другой найдется. Это всего лишь работа, не более. Спрос рождает предложение.

Мэгги вздрагивает. Спрос рождает предложение. Мэгги хотела продать, а Тейлоры хотели купить. Она медленно поднимается с дивана и присаживается на корточки перед Бенишеком, чтобы он смог получше ее рассмотреть.

— Ты и правда меня не узнаешь, да?

Он впивается в нее взглядом, член на экране проектора отражается в его глазах. Бенишек молчит.

На этот раз у нее нет сил даже на безумное хихиканье. На какое-то время она теряет дар речи.

— Ты это просто нечто, — выдавливает она. — Ты вообще не слушал? Ты, мать твою, изнасиловал меня! Девять лет назад, в номере отеля в Миннеаполисе, снял на камеру! Мне было шестнадцать. Ты заманил меня, трахнул, а потом выложил видео в интернет. Ты разрушил мою жизнь! Ты изнасиловал меня, ты, кусок дерьма, и ты даже не помнишь!

В это время Бретт снова начинает бормотать:

— Победитель только один… Победитель может быть только один… Исправить наши ошибки…

Бенишек, совершенно растерянный, качает головой, но так и не раскаивается.

— И ты считаешь меня виноватой? — Мэгги поворачивается к Линде. — Я лишилась семьи, своего дома, образования. Он изнасиловал меня, я осталась одна, беременная, и ты думаешь, мне нужен урок ответственности? Да что за херня у тебя в голове? Мои ошибки были точно такими же, как у твоей дочери, но наказываешь ты за это меня?

— Подожди… — хрипит Бенишек. — Подожди…

Он хмурится, напряженно думая, и когда его глаза широко распахиваются, Мэгги видит то, что будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

У мужчины глаза Джексона.

Он открывает рот, собираясь заговорить, но помнит он ее или нет, она так никогда и не выяснит.

Потому что прежде чем Бенишек успевает произнести хоть слово, Бретт втыкает лезвие кухонного ножа ему в правое ухо.

Они визжат. Все, кроме Бенишека. Шум настолько оглушительный, что еще немного, и Бретт захочет проткнуть собственное ухо.

Лезвие вошло довольно легко, но обратно никак не выходит. Сначала намертво застревает, доставая до мозга, а потом неохотно скользит обратно в руке Бретта с хлюпающим звуком, похожим на тот, который возникает во время извлечения устрицы из раковины. Бенишек начинает биться в конвульсиях, голова падает на грудь, все тело содрогается, обмякает, повисая на запястьях. Бретту он напоминает марионетку. Куклу на ниточках.

В человеке много жидкости. Это Бретт выясняет в течение следующей минуты или около того. Когда все наконец заканчивается, он поворачивается к остальным игрокам.

Сара сползла с дивана на пол и согнулась пополам, спрятав голову, как во время аварийной посадки. Справа от Бретта Мэгги застыла на коленях возле тела Ноя, положив ладони на щеки, как пародия на «Крик» Мунка. Посередине Линда с выражением потрясения и в то же время печального удовлетворения наблюдает за происходящим.

Возвышаясь над всеми, Бретт шепчет:

— Я сделал это, — и громко кричит: — Я сделал это!

— Ты сделал это, — соглашается Линда. — Ты сделал то, что я не смогла.

Он зажимает рот свободной рукой, размышляя, что это значит.

— Я выиграл. — Волна восторга — восторга победителя — обрушивается на Бретта, лузера по жизни. Он топает, разбрызгивая кровь Бенишека и потрясая кулаком. — Я победитель! Останется только один, и я чертов Горец!

Линда молчит.

Скользя на гребне своей победной волны, Бретт тычет влажным ножом в сторону Линды.

— Ты отпустишь его? Крейга. Немедленно отпусти его!

Сидя на полу, она только смотрит на него все с той же выводящей из себя торжественностью, как какой-то верховный могущественный монах в бронежилете.

— Я не могу этого сделать.

Волна разбивается, сбрасывая его вниз.

— Что?

— Я не могу этого сделать. Мне очень жаль, правда, но Крейг…

— Ты его отпустишь. — Он чувствует, как лицо его искажает безумная гримаса ярости. Колени подгибаются, он делает выпад в ее сторону, но на полпути эта сумасшедшая сучка сильнее прижимает нож к своей шее, кровь струйкой вытекает из раны, и Бретт вынужден остановиться.

— Подумай о том, что делаешь. — говорит Линда. — Сядь и послушай, что я скажу, а затем получишь выигрыш, который заслуживаешь.

— Нет! Хватит разговоров! Хватит этой брехни! Отпускай Крейга!

Она опять качает головой, ее спокойствие бесит.

— Не могу.

Он утыкается лицом себе в колени, образ корчащегося тела Бенишека стоит перед его глазами, и Бретт визжит. Затем, пошатнувшись, поворачивается налево и хватает сзади за волосы взвизгнувшую Сару. Правильный выбор — он понимает это по реакции Линды. Сучка испугалась.

— Давай попробуем еще раз, — шипит Бретт. — Ты можешь либо отпустить Крейга прямо сейчас, либо я убью обеих этих шлюх и начну с твоей любимой. Ты правда хочешь еще несколько смертей в память о твоей дочери? Чтобы к утру у маленького мальчика не осталось ни сестренки, ни мамочки, и все это из-за твоей дражайшей Алиссы?

Сару трясет, и он сильнее дергает ее за волосы.

— Не делай этого, — произносит Линда. — Просто отпусти ее и…

— Нет! Больше никаких игр! Линда, можешь перерезать себе горло, но ты отправишься в ад, зная, что натворила! — Он хватает Сару, проводит лезвием ей по груди, глядя в глаза Линде. — Это на твоей совести!

Сара произносит практически спокойно еще кое-что:

— Пусть так. Только отпусти ее, Линда. Пожалуйста. Просто отпусти…

И Бретт с размаху вонзает нож в центр ее груди.

Закрыв глаза, последнее, о чем думает Сара прежде, чем кровь заливает лицо, — как же сильно она любит своих детей. Всех их. Тех, кто выжил. И тех, кто не смог.

Они где-то там, ждут, ее маленькие детки. Детки Сэма. Наконец-то она их обнимет.

Кровь горячая. Но боли не чувствуется, только грохот, от которого звенит в ушах. А потом дышать становится легче, когда Бретт ослабляет хватку. Она опускает взгляд себе на грудь, ожидая увидеть рукоять ножа, но там ничего нет. Повернув голову вправо, она видит то, что поначалу не укладывается в голове.

На коленях стоит Ной. Он жив, очнулся. Целится из револьвера чуть позади головы Сары. И снова и снова нажимает на курок. После третьего выстрела Сара почти оглохла на правое ухо.

Бретт заваливается на пол куда-то слева от нее, и ей не обязательно смотреть на него, чтобы понять, что у него появилось три дополнительных отверстия для дыхания. Комната наполнена сизым дымом. Мэгги, закрыв уши, застыла рядом с Ноем. Линда, не сдвинувшись с места под экраном проектора, настороженно наблюдает за французским пришельцем с того света.

Ной приподнимается и мгновение колеблется, держа оружие наготове. Его глаза — черные дыры на лице, залитом кровью.

— Это была ты, — хрипит он.

— Да, — просто отвечает Линда.

Он кивает. Прочищает горло.

— София?

Линда внимательно смотрит на него, с трудом удерживая нож у собственного горла, а затем незанятой рукой поднимает телефон. Она отрывает взгляд от Ноя, только чтобы набрать текст сообщения короткими очередями. Закончив, кладет телефон обратно на пол.

Они молча смотрят друг на друга. В кармане у Ноя вибрирует. Он тянется за телефоном, достает и читает.

— Поздравляю! — объявляет Линда. — Ты спас жизнь. Софию освободят, целую и невредимую, через пятнадцать минут недалеко от вашего дома. Даю слово.

— Твое слово, — бормочет он, сует телефон обратно в карман и поднимает револьвер. Ошеломленная Сара в ужасе наблюдает, как он целится в голову Линде и взводит курок. Затем его взгляд останавливается на экране проектора, где адская вечеринка в самом разгаре, и он опускает револьвер.

Возле двери валяется опрокинутая вешалка. Трое женщин смотрят на то, как Ной натягивает на себя термобелье, перчатки и шапку-ушанку. Затем сгребает с дивана пуховое одеяло, волоча его за собой по полу. По пути к двери на кухонном полу он замечает сумку с деньгами Бенишека и, конечно, забирает и ее. Ной открывает входную дверь и, не оглядываясь, выходит из коттеджа. Сара видит его в последний раз.

Мэгги изумленно принюхивается к дыму, висящему в воздухе, и тихо произносит:

— Мне нравится этот запах. — Она подходит к проектору, вынимает жесткий диск, прерывая, наконец, игру, кивает на пустое окошко поиска. — Это все? — спрашивает, повернувшись к Линде. — Конец?

Из шеи Линды продолжает сочиться кровь. Она швыряет нож на пол и выглядит совершенно вымотанной.

— Думаю, да.

— Тогда, пожалуйста, если это тебя не слишком затруднит, не могла бы ты отпустить наших детей?

Линда поднимает телефон, что-то набирает, и на этот раз на телефон Мэгги приходит сообщение. Она опускается на диван, откидывается на спину и облегченно вздыхает.

В горле у Сары болезненно пересохло.

— Теперь я, — выдавливает она. — Теперь Ханна. Отпусти ее…

Слева от нее раздается булькающий звук.

Бретт.

Сара поворачивается к нему, ее мутит, и кажется вот-вот наступит благословенное серое забытье, но ничего не происходит. Она фокусируется на его вытаращенных глазах, игнорируя остальное. Очки куда-то отлетели, что неудивительно, учитывая, что у него разбита голова. Две другие пули попали ему в грудь. Это все, что ей известно.

— Мне нужно… увидеть его, — прерывисто звучит его голос. — Мне нужно… увидеть… прежде…

Сара не может не испытывать к нему сочувствия и поворачивается к Линде:

— Разве ты не можешь?..

— Не могу. — Линда качает головой.

— По… — давится Бретт. — Почему?..

— Почему нет? — спрашивает Сара. — Все кончено.

Вздохнув, Линда объявляет голосом полицейского:

— Около двадцати четырех часов назад Крейгу Уилсону удалось вырваться из плена. Он убил одного из своих похитителей, если тебе от этого хоть немного полегчает.

Из Бретта вырывается какой-то булькающий звук, возможно, это смех или, по крайней мере, улыбка.

— Это… Крейг.

— К сожалению, его обнаружил второй похититель, в холле его собственного дома. Что там дальше произошло, мне доподлинно неизвестно. Могу только предположить, что парень расстроился из-за того, что случилось с напарником, потому что пустил пулю в затылок твоего друга и через несколько минут был арестован. Я оставляла им инструкции не лишать Крейга жизни… Но вот что получается, когда нанимаешь наркоманов.

Сара, не веря своим глазам, изумленно смотрит на Линду.

— Л… лгунья.

— Нет, Бретт, я не лгу. Крейг был мертв, и твоя игра закончилась еще до того, как ты приземлился в Англии.

Бретт слепо шарит руками, натыкается на Сару и с трудом притягивает ее к себе. Он хрипит ей в левое ухо, как будто сообщая какую-то величайшую тайну, то что с юридической точки зрения можно было бы назвать предсмертным заявлением.

— Я… ни о чем… не жалею… — Он опускает руки и навсегда замирает.

Сара хмурится, качая головой.

— Зачем? Зачем ты ему это сказала? Для чего быть такой жестокой?

— Кто-то должен был уйти… — Линда забирает телефон. — Ты бы предпочла, чтобы это была Ханна?

Сара как загипнотизированная жадно смотрит на телефон, по щекам катится пот.

— Отправь сообщение. Пожалуйста.

Линда почему-то с удовлетворением кивает и начинает набирать текст большими пальцами. Однако спустя несколько мгновений останавливается. Медленно поднимает голову, глаза ее темнеют.

— Это то, о чем я думаю, да? — Она пристально смотрит по очереди на Сару и Мэгги и решительно переводит взгляд обратно на Сару. — Это была ты, ведь так?

Сара открывает рот, чтобы сказать, что не знает, о чем она говорит… но все, что выходит из ее рта — это пустой надтреснутый звук. Потому что она это тоже слышит. Ей просто потребовалось на это больше времени из-за того, что в правом ухе все еще громко звенит.

Над домом пролетает вертолет. И этот вертолет снижается. Сара вскакивает, выглядывая через двустворчатые стеклянные двери кухни. Вода уже не черная; она мерцает голубым светом. Полицейские сирены, отражающиеся в озере, окружили коттедж, но молчат.

Облегчения это не приносит. Ужас сковывает желудок.

Разве не дала она ясно понять, что на кону жизнь Ханны? Что полиция должна появиться только тогда, когда все закончится?

После того, как все это закончится.

А сейчас они здесь. Ханну нашли либо живой. Либо мертвой.

— Сара, как ты это сделала? — спрашивает Линда тоном разочарованной матери.

— Станция техобслуживания, — выдыхает та. — Линда, прошу тебя. Она?.. Ты ведь знаешь, да? Она?..

Линда щелкает языком.

— Мошенничество, Сара. И я была о тебе лучшего мнения.

С бьющимся сердцем Сара оглядывается назад. Теперь за дверями появились люди. Дюжина мужчин с автоматами. Снова поворачивается к Линде, которая уже что-то печатает на своем телефоне, нажимает кнопку «возврат», роняет телефон и вздыхает, затем переводит взгляд на кухонный нож, лежащий на полу.

— Да к черту! — рявкает она, подхватывает нож и вонзает себе в горло.

— Нет! — Сара летит, вытянув руки, и хватает Линду за шею. Она крепко зажимает рану, сквозь пальцы течет кровь, но едва ли она ее замечает.

— Нет! Нет! Нет!

Позади нее Мэгги зовет на помощь.

— Не смей умирать! — визжит Сара в лицо Линде. Ладони у нее скользкие от крови. — Она жива или мертва? Скажи мне! Подай знак! Ханна жива или мертва?

Она продолжает спрашивать, когда стекла на двойных дверях разбиваются вдребезги, и дом наполняется полицейскими.

Она продолжает спрашивать, когда телефоны вибрируют, и вся информация на устройствах, подключенных к Wi-Fi Бенишека, все аккаунты, которые когда-либо были у него, и все программы стираются навсегда.

В миле от себя Ной видит мигающие огни. Низкий утес над коттеджем, похоже, заставлен машинами.

Он на мгновение останавливается, чтобы посмотреть на эти огни — как будучи нищим чумазым малышом любовался каждый год на салют в День взятия Бастилии, — а затем продолжает грести веслами по этой бездонной пропасти. Лодка уносит его все дальше от коттеджа, раскалывая пластины тонкого льда на воде.

Он завернулся в брезент, которым была укрыта лодка, прямо поверх одеяла. В голове пульсирует, боль распространяется от макушки вниз по шее, но он жив. Он жив, и София свободна. Она где-то там, растерянная и испуганная.

Может, она пойдет искать его в их дерьмовой квартирке. Он бы все отдал, чтобы быть там, ждать ее, раскинувшись звездой на кровати, которую они делили с ней, касаясь всех стен одновременно. Скорее всего, она будет в полиции, и сейчас это для нее самое правильное место.

Он шепчет в ночь:

— Оставайся в безопасности, mon amour. Где бы ты ни была, я тебя найду.

В кармане вибрирует телефон, но Ною требуется несколько секунд, чтобы откопать его в слоях тряпок. Ной смотрит на экран, который, мигнув последний раз, гаснет навсегда. Он пытается снова его включить, но ничего не происходит. Если он и будет звонить Софии или еще кому-то, то точно не с этого телефона. Он тщательно протирает телефон со всех сторон перчатками Бенишека и выбрасывает его за борт. То же самое делает и с револьвером. Что бы ни было дальше в его жизни, это должно произойти без оружия.

Время тянется. Весла ударяются о борта, лодка поскрипывает. Тихо плещется вода. Он задумывается, не взять ли яхту, но понятия не имеет, как привести ее в движение. Возможно, Мэгги смогла бы, но сейчас он один в этой маленькой лодке.

Пар изо рта поднимается вверх, присоединяясь к редким хлопьям снега, но кокон из тряпок на нем держит температуру, а брезент защищает от брызг воды.

Усилия, которые приходится прилагать при гребле, генерируют тепло, а слои ткани его задерживают. Больше всего его беспокоит количество зарядки, оставшееся у него в батарее. Интересно, смог бы он пройти на веслах до самой Франции? Вероятно, это стало бы каким-то там мировым рекордом, даже если бы он не отправился в путь измотанным и почти смертельно раненным. Пока он просто будет грести и посмотрит, куда это его приведет. У него в ногах сумка с деньгами, и для начала это неплохо.

Он осматривается вокруг. Здесь так пусто. Как будто плывешь в открытом космосе. В любую другую ночь его жизни это могло бы его напугать. Но сейчас это приносит облегчение.

Он старается не думать о том, что будет, когда его поймает полиция. В лучшем случае отправят в лагерь мигрантов и оставят там без связи с внешним миром, пока не установят его личность. Либо он окажется в британской тюрьме, но велика ли разница между двумя вариантами?

Он гребет и мечтает о своей идеальной свадьбе. На ней София, и она улыбается. Все остальное, вся Вселенная вокруг нее не имеет значения. Место проведения, фальшивое величие, ложь, которой он ее снабжал, и образ, который пытался создать… Все это уже не кажется важным.

Он сделает для нее что угодно; сделает все, чтобы она была в безопасности.

Все что угодно.

Даже если это означает отпустить ее. Все, что захочет она сама, чтобы чувствовать себя в безопасности. Все, что ей необходимо, чтобы чувствовать себя счастливой.

Далеко на берегу уже приземлился вертолет. Спустя несколько минут он снова взлетает и мчится в ночь.

В больницу? В тюрьму? Ною остается только гадать.

Кто бы там ни остался, они наверняка предупредят о нем полицию. У него теплится надежда, что они все же не сделают этого. Они знают, что единственное его желание — получить возможность вернуться к Софии. Но станут ли они нарушать закон, чтобы предоставить ему эту возможность? Вряд ли. Ему давно известно, что между тем, что заслуживают люди, и тем, что получают, — пропасть, и она бездонна.

Если Мэгги, Сара или Линда предупредят полицию о побеге Ноя, то катера задержат его прежде, чем он выберется из этого озера.

Ему остается только продолжать грести. Греться. И ждать, выдадут его выжившие или нет.

Ждать, когда зазвучат сирены. Если полиция сегодня ночью его настигнет.

Но они так и не появляются.

Это ранний вечер девятого дня рождения Джексона. Оранжевые солнечные лучи проникают через окно, которое гораздо новее, чем все остальные окна в ее квартире.

Комната практически пуста. Кровати нет.

Мэгги останавливается в дверях, как делает каждый раз, когда сюда заходит, и на секунду перед глазами возникает сцена из того утра. Она моргает, и все исчезает. Мэгги проходит через комнату, дважды проверяет замок на окне и опускает штору.

Она продала его кровать на Craigslist. Ей невыносимо было видеть вечно пустую кровать. Пока на ее месте у плинтуса стоят коробки, но она думает о том, чтобы превратить эту комнату во что-то вроде места для занятий. Кабинет, как в доме своей сестры в тот единственный раз, когда побывала там. Ей не помешал бы письменный стол, потому что она записалась на курсы для взрослых в «Центре непрерывного образования Хаббса» в Сент-Поле. Она попытается получить аттестат о среднем образовании — диплом для тех, кто бросил школу. Она хочет стать психологом. Вот умора, правда? Как бы там ни было, занятия заполняют ее время между сменами в «Taco Bell» и ожиданием звонка от адвоката.

Все закончится в зале суда. Ей кажется это довольно ироничным, хотя никогда толком не была уверена в определении иронии. Часто, особенно по ночам, она задается вопросом, сколько жизней могла бы спасти, если бы она с самого начала обратилась в суд. Но в том, что произошло, ее вины нет. Ей пришлось пережить самый страшный кошмар в жизни, чтобы понять, кем она была все это время — жертвой, но она оказалась сильнее, чем могла себе представить.

Судебному процессу не видно ни конца ни края. Адвокат говорит, что ей грозит как минимум обвинение в мошенничестве с паспортом и наказание в виде десяти лет тюрьмы и штрафа в размере 250 000 долларов. Исход будет зависеть от того, удастся ли доказать, что она действовала по принуждению. Доказательства в этом деле связаны с многочисленными бюрократическими проволочками по обе стороны Атлантики, и у любого прокурора могут уйти годы на то, чтобы найти и опросить свидетелей в Штатах, Великобритании, Франции и Монако. Один только серебристый «Мерседес», обнаруженный на парковке отеля в Йоркшире, как выяснилось, был связан с каким-то преступным синдикатом, в отношении которого ведется расследование по делу о контрабанде людей. Мэгги не имеет никакого представления об этом. Можно только предполагать, что это была часть истории Ноя, но она никогда не называла следователям имя Ноя и думает, что Сара тоже его не сказала. Последнее, что сделала Линда, — загрузила вирус, который повредил все побочные сети онлайн-бизнеса Бенишека, что, вероятно, добавило проблем обвинению еще как минимум на пару лет. Все, что Мэгги может прямо сейчас, — это попытаться жить настоящим, собственной жизнью.

Она чувствует, что стала гораздо серьезней. Из зеркала на нее смотрит кто-то постаревший. Она бледнее, но это никак не связано с физическими изменениями. Просто она становится мягче. Так уже было, когда в прошлый раз ее жизнь покатилась под откос, и ей кажется, что так будет снова. Только нужно время. Клише — но это правда.

Исцелило бы время Линду Мэлоун, если бы она просто подождала несколько лет? Кто знает.

Возможно, такое никогда по-настоящему тебя не покидает. Только ферментируется. Гноится. Отравляет.

Ей жаль Линду. Даже после всего, что случилось, она все равно испытывает к ней жалость. Мир бывает жесток, и жестокость эта, как правило, бессмысленна. Мэгги думала, что усвоила этот урок еще в шестнадцать лет, но на этот раз учение оказалось еще более жестким.

Ей и Бретта жаль. Она думает о том, как быстро под воздействием стресса жизнь может выйти из-под контроля. Как быстро она может закончиться. Когда они все впятером сидели в той странной гостиной, Бретт представился и пригласил поискать его в соцсетях. Позже, спустя несколько недель после того, как она увидела его мертвым, Мэгги решила так и сделать. Его аккаунт все еще был в общем доступе, музейный экспонат прерванной жизни. Он просил посоветовать хорошую китайскую закусочную. Он загружал фотографии блюд в ресторанах. Незадолго до смерти он выложил пост с хоккейного матча в «Мэдисон Сквер Гарден». Еще у него была девушка. Красотка. Еще один человек, которого будет жалеть Мэгги.

И, конечно, Сара Маллиган. Как бы сильно ни любила Мэгги Джексона, правда в том, что она родила ребенка с первой попытки. А Сара теряла детей одного за другим.

Есть ли какой-то смысл в том, что с ней произошло? Пережить такое, должно быть, невыносимо.

И все-таки Мэгги скучает по Джексону. Она думает о нем каждый день. О жизни, которую создала и которую спасла. О мальчике, которого отдала.

Посещения прекращены. Суд счел, что Мэгги представляет опасность для Джексона, и она не может обжаловать это решение. Ее адвокат уверен, что его отменят, когда дело закончится, но по большому счету это ничего уже не изменит. То, чего не добьется суд, обязательно добьются Тейлоры.

По крайней мере, Мэгги доверяет им Джексона. Так было девять лет назад, когда она передавала им его, и так есть сейчас. Они такие родители, которых он заслуживает.

Останется ли у него навсегда глубокая рана? Будет ли он помнить обо всем, что с ним случилось? Его воспоминания будут болезненными, но Мэгги надеется, что не такими ужасными, как у нее. Она пока не знает, как это отразится на его будущем. Всего через девять лет он станет совершеннолетним, достаточно взрослым, чтобы решать самому, хочет ли он присутствия Мэгги в своей жизни.

Мэгги собирается ложиться спать, прокручивая в голове одни и те же мучительные воспоминания, когда получает сообщение от Кэролайн. Оно совсем короткое, но она долго его читает.

Мэгги опускается на край кровати, недоверчиво глядя на сообщение, а затем начинает плакать. К сообщению прикреплена фотография. Дежавю заставляет ее задрожать. Она поднимает большой палец, чтобы загрузить изображение… и колеблется.

Три месяца прошло с тех пор, как она в последний раз видела Джексона. Всего три месяца, но дети растут быстро. Возможно, сейчас он стал еще больше похож на него. На мертвеца, висящего на перилах лестницы.

Эта мысль не дает ей покоя. Станет ли Джексон, когда вырастет, таким же, как он? Природа против воспитания.

Будет ли у мальчика лицо человека, который изнасиловал его мать? Человека, которого Мэгги помогла убить.

Она загружает фотографию и видит, как ее сын задувает девять свечей.

Она улыбается, смахивая одинокую слезинку, и целует экран.

— С днем рождения, малыш!

Потому что она всегда будет любить его.

Она сидит на диване и ждет возвращения Нила с работы.

В доме безупречный порядок, и ей не нравится это ощущение. Она скучает по запаху собаки на коврах. Она ужасно скучает по собаке, особенно сейчас, когда стала больше гулять. Она похудела на шестнадцать фунтов, и ноги у нее становятся все сильнее. Никогда не знаешь, в какой момент тебе понадобится бежать. Никогда не знаешь, когда тебе может пригодиться сила.

А еще она скучает по хаосу. По ощущению полного дома. Семьи. Тоскует о том, как все было раньше, и о том, что потеряла.

Вот о чем она не скучает, так это о бинго. Стоит ли удивляться, что ее тяга к играм сошла на нет.

Она приглаживает волосы и смотрит на часы. Почти полшестого. Осталось недолго. Он уже на пути домой, и скоро они встретятся с ним лицом к лицу. Три месяца пролетели как одно мгновение, и ей все труднее смотреть ему в глаза.

Он не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал. В этом она уверена. Узнав о том, что случилось с единственной дочерью Линды Мэлоун, он очень расстроился, и Сара верит, что он испытывал чувство вины и раскаялся. В конце концов, он сам отец. А еще он всего лишь мужчина.

Глюк Валентайн, как знал ее Нил, была стримершей, привлекшей внимание Нила еще до того кошмара в Монако. Большинство мужчин — как неуклюже пытался он донести до Сары — любят выпить и позвонить в старый добрый «секс по телефону». Нил, которого мать Сары всегда называла настоящим мужиком, в отличие от этого большинства получал удовольствие, наблюдая, как молоденькие девчонки наряжаются героинями японских мультфильмов или играют в компьютерные игры. Это звучит нелепее, чем есть на самом деле. Саре никогда не понять, зачем это нужно, так же как никогда не понять, что заставило его тратить сотни фунтов за ее спиной на платные подписки на соцсети этих девушек.

Но она понимает, что у каждого есть свои пороки и пристрастия. Каждый хранит свои секреты.

Когда Нил услышал об игре, он подумал, что умер и попал в рай к вебкамщицам. Трансляция Бенишека, вероятно, обещала эксклюзив, который никто другой не мог предложить: подающие надежды стримерши и влиятельные лица в мире индустрии, готовые снять с себя все перед тем, кто предложит самую высокую цену. Соцсети — соревнование непристойностей. Столкновение интернет-титанов. А может, все было не совсем так. Не с самого начала. Возможно, Бенишек действительно собирался заняться какой-то менее сомнительной деятельностью в соцсетях, стать человеком, создавшим следующий грандиозный проект, но когда солнце припекло, а наркотики полились рекой, он вернулся к тому, что знал лучше всего. Он дал своей пастве то, чего они хотели. Спрос рождает предложение, как он говорил.

Что касается Нила, который, скорее всего, сидел с открытым ноутбуком и членом наготове в руке, для него мисс Валентайн была просто еще одной совершеннолетней девушкой, добровольно принявшей участие в круизе. Возбуждение взяло над ним верх.

С тех пор Сара задавалась вопросом, сколько людей — не только мужчин, но и женщин — не справились с тем, что Линда назвала основным долгом по защите ближнего; сколько людей предпочитают оставаться в неведении о последствиях своих пороков; сколько людей потребляют порнографию, не задумываясь об этике, или стараются не замечать боль в глазах участников видео; сколько людей продают наркотики или балуются время от времени, не задумываясь о загубленных жизнях. Проблема, как обнаружила Сара, в том, что вопросы эти проистекают из той философской черной дыры, которая поглощает каждый час ее сна. Начавшись однажды, будет ли положен этому когда-нибудь конец? Несет ли среднестатистический избиратель ответственность за то, что правительство продает оружие, которым убивают младенцев в Йемене? Станет ли твой выбор кофе причиной кровавой резни в Колумбии? Виноват ли твой муж в изнасиловании девочки-подростка? Спрос и предложение.

Нил сильно изменился с тех пор, как узнал про Алиссу, это правда. Он изменился, когда у них похитили Ханну. Но как бы сильно он ни изменился, это не влияет на то, что Сара к нему чувствует. Она ничего не может с собой поделать. Когда лежит рядом с ним в постели, их разделяют мили. Секса у них не было с тех пор, как это случилось, и она знает — или, по крайней мере, в глубине души верит в это — что больше его никогда не будет. Когда она думает о том, как Нил взбирается на нее, перед глазами у нее тотчас же возникает экран проектора и девочка с кобальтово-синими волосами.

Вот почему она от него уходит. Она уже не первый день сидит здесь, ожидая этого разговора. Даже не первую неделю. На репетицию у нее было несколько месяцев. Однако сегодня настал тот самый день.

Цирк в СМИ наконец-то поутих, и она получила свой выигрыш в бинго. Ей придется снимать жилье, и эти деньги помогут продержаться первые пару месяцев, но в конце концов ей все равно нужно искать работу. Мысль об этом заставляет очень сильно нервничать, но это всего лишь еще одна проблема, которую будет решать, когда придет время.

Конечно, в связи с ее уходом возникнет вопрос об опеке.

Уйти — значит лишить Нила отцовства или как минимум ограничить его.

Уйти — значит похитить детей у мужа.

Что бы ни сделал Нил, он хороший отец. Лучше, чем был у Сары. Имеет ли право она отнимать у него детей, даже на пять ночей в неделю? А что будет в оставшиеся две, когда они будут под его опекой, а она останется одна, не имея возможности проверить своих детей, прикоснуться к ним?

А если Нил захочет получить полную опеку, что тогда? В конце концов, Сара играла в азартные игры в ванной, когда убили Дюка. Она валялась без сознания, когда похитили Ханну. Она может полностью лишиться опеки, и неужели необходимо идти на такой риск? Она слышит, как его фургон подъезжает и останавливается у ворот. Остаться или уйти. Она должна решить.

Она осторожно выпрямляется, потому что ее дети спят рядом с ней. Арчи слева, а Ханна, ее первое чудо, справа от нее.

Сара смотрит вниз на свою дочь, гладит рыжие кудряшки над крошечным ушком.

Что тебе снится? Что ты будешь помнить?

Ключ поворачивается, входная дверь открывается.

Остаться или уйти…

Сейчас или никогда…

Только это не совсем так.

Если не сделает этого сегодня, она знает, что у нее всегда есть завтра.

Каждый скорбящий хотя бы разок должен поиграться — даже если он не мыслит такими категориями — с идеей параллельных миров. С теорией о том, что для каждого решения существует своя версия реальности, план бытия для каждого сделанного выбора и его последствий. При всем своем научно-фантастическом бреде идея эта стара, как человеческое сознание. Это мечты, порожденные сожалением, страхом перед необратимыми последствиями и концепцией если бы.

Если бы только вместо того, чтобы стереть улики, Бретт Палмер решил сообщить о своих опасениях по поводу видеозаписей Бенишека в полицию; если бы только он дал показания в суде.

Если бы только Алисса Мэлоун решила удалить злополучное приглашение.

Если бы только Пол Бенишек после какой-нибудь долгой ночной вечеринки в городе решил поехать домой и сгорел бы заживо в своем перевернувшемся автомобиле. Если бы только его мать сделала аборт.

Один выбор, одно последствие, одна реальность. У человека есть только это.

Месть может в какой-то степени уравновесить баланс, но она не отменит того факта, что в итоге изменить ничего невозможно, и ты можешь продолжать винить во всем лишь одного человека. Одного игрока, которого ее игра уже не исправит никогда.

Если бы только я была там, когда моя дочь нуждалась во мне больше всего на свете.

Именно поэтому Линда решила покончить с собой в кульминационный момент игры.

Если бы только это получилось.

— Мэлоун, одиннадцать часов, пора делать зарядку. — Лукаш, здоровяк-санитар, каждый день выдает эту шутку перед тем, как отвезти ее в инвалидном кресле на физиотерапию. По дороге из-за закрытых дверей до нее доносятся голоса и смешки. Ее это бесит.

Позже, после того как Линда совершила изнурительный подвиг: за один час пошевелила большим пальцем на ноге, Лукаш припарковал ее на привычном месте у зарешеченного окна в Голубой комнате. Ей рассказали, что в 80-х стены в ней были выкрашены в спокойный васильковый оттенок; теперь комната полностью белая, но название осталось.

— Что сегодня? — спрашивает у нее Лукаш. — Куриный или томатный?

— Ку… ку… — Она морщится, инстинктивно хватаясь рукой за повязку на шее, а затем выбирает доску формата А4, покоящуюся у нее на коленях. К доске прикреплен красный маркер, которым она рисует простейшую куриную голову: O>

Лукаш выгибает бровь и прижимает одну ладонь к уху.

— Я хочу услышать.

Линда свирепо смотрит на него. Он терпеливо улыбается. Каждый божий день они проходят через эту церемонию. Из-за этого ей хочется сорвать скобы с шеи. Снова.

Она закрывает глаза, борясь с болью и унижением, и хрипит:

— Ку… риный.

— Хороший выбор.

Он оставляет ее в одиночестве возле окна, и она не возражает. Остальные женщины в Голубой комнате держатся особняком. Все равно они уже ни для кого не представляют угрозы. Линда наблюдает за тем, как они уставились в пустоту, оглядываясь на те ужасы, которые привели их сюда.

Если бы только жизнь была к ним добрее. Если бы только они сделали другой выбор. Если бы их не поймали. Если бы, если бы, если бы…

Пока Лукаш ходит за супом, в комнату привозят на кресле женщину, которую ждала Линда. Она ее знает, хотя никогда с ней не встречалась. Линде понадобилось несколько недель, чтобы вспомнить, где она видела это лицо, сейчас ставшее изможденным, а черты лица навсегда застыли в кататоническом состоянии.

Женщину зовут Примроуз Медисон. Это имя не так легко забыть, хотя и ее преступление Линда хорошо помнит еще со времени работы в полиции Бедфордшира.

Двенадцать лет назад по всей стране шли поиски юной Примроуз Медисон, бывшей ученицы знаменитой школы для девочек «Уилкс», расположенной в окрестностях Оксфорда. Девочку подозревали в убийстве своего бывшего учителя. Хотя убийство — это еще мягко сказано.

Когда ее окружила полиция и поимка была неизбежна, Мэдисон разместила в интернете ставший печально известным пост, описывающий годы систематических издевательств со стороны персонала «Уилкса». Она назвала их всех поименно. Всего девять. А затем повесилась.

Она выжила, с медицинской точки зрения, но к тому времени, когда офицеры полиции перерезали веревку, ее мозг оставался без кислорода так долго, что она почти лишилась речи и получила травму шейного отдела позвоночника. Преподаватели так и не понесли наказание.

Если бы только.

Линда стирает птичью голову с доски и в честь Примроуз Мэдисон рисует простые виселицы, как в детской игре.

Врачи говорят Линде, что ей вообще повезло, что она может двигать руками. Они говорят, что ей повезло, что она выжила.

Она стирает виселицы и пишет УДАЧИ, затем превращает это в НЕУДАЧИ.

И превращает ВЫИГРЫШ в ПРОИГРЫШ.

Примроуз Мэдисон пускает слюни в своем инвалидном кресле. Если бы только она умерла. Линде остается только посочувствовать ей.

Сама она планирует уйти из жизни, как только представится такая возможность. Она не верит в рай или ад, так что не надеется встретиться с Алиссой, но знает, что не хочет оставаться на этой планете без нее. Возможно, она от собственного суда рассыплется в прах. Будем надеяться. А до той поры ей просто надо как-то пережить этот кошмар. Найти способ скоротать время.

Глядя на Примроуз Мэдисон, она думает о том учителе, яйца которого Примроуз скормила своим терьерам. В ее списке было еще восемь имен. Мужчины и женщины. Наверняка список можно найти где-нибудь в сети. Ничто цифровое бесследно не исчезает. Однажды выпущенное, обратно вернуть его уже невозможно. В интернете отмены не сделать.

Только когда Линда слышит тихий скрип своего маркера, она понимает, что все это время писала. На доске нацарапано красным три слова.

Линда, нахмурившись, смотрит какое-то время на эти слова. Затем, когда вносит небольшие правки, она вдруг чувствует, что лицо у нее странно дергается. Поначалу что-то болезненно тянет рану под подбородком, но не так уж неприятно. Это улыбка.

Линда откатывается вперед на пару футов, пока не оказывается на одной линии с взглядом Примроуз Мэдисон, и поднимает доску, удерживая ее, как лист с оценкой, чтобы показать ей. Линда не знает точно, понимает Примроуз сообщение или нет. В любом случае это неважно; это просто игра, чтобы скоротать время.