«Я знаю Диму Зименкина без малого 15 лет как яркого, честного и принципиального человека — и большого профессионала.

Вообще-то Зименкин — телевизионщик. И при создании своей книги он не выбрал лёгкий путь, собрав все свои репортажи под одной обложкой. В ней то, что было за кадром его работы. А это ещё ценнее.

Его книга — фактически путевой дневник, в котором зафиксирована вся правда о Специальной военной операции, бойцах фронта и о том, какой период мы все сейчас переживаем.

С этой темой автор знаком не понаслышке. Ведь помимо своей журналистской работы в зоне СВО он регулярно совместно с Народным фронтом занимается сбором гуманитарной помощи и техники для бойцов на передовой. Поэтому смело можно сказать, что каждая мысль, отражённая в книге, — лично им прожита и прочувствована.

Возможно, кому-то рассказанные им истории покажутся тяжёлыми. А кто-то и вовсе будет не готов их воспринять. Но главное, что книга его отражает правду. А правда в нашей нынешней жизни — самое важное. Какой бы она ни была.

Честная, интересная и, безусловно, нужная книга. И очень здорово, что пишут их не «фантасты» с дивана (пусть даже и очень патриотичные), а люди, которые принимают непосредственное участие в важных событиях на самых различных этапах СВО».

Александр Малькевич, журналист, член Общественной палаты России, кавалер ордена Мужества

Ну, вот я и на войне. Впервые. Жадно ловлю глазами картины, проплывающие за бортом нашего авто. Какая она, война эта?.. Пока лишь в виде тоскливых степных пейзажей Донбасса с вкраплениями облысевших черных деревьев. Когда серое небо становится чуть светлее, то всё вокруг — как выцветшая сепия. А едва набегут грязные тучи — так сплошной монохром. Но где мой страх? Где разрывающий душу ужас?.. Я к этому готовился, отправляясь в ЛНР. Даже моё волнение сейчас какое-то бесцветное, тусклое. А может, война-то такая и есть? Холодная, мрачная, грязная. Не как в этих подкрашенных на постпродакшне голливудских боевиках. Но на мне синий бронежилет. Пожалуй, это единственное яркое пятно во всём этом мартовском единообразии. На груди защитного доспеха белая надпись «PRESS». Общепринятые международные атрибуты для корреспондентов СМИ, работающих в зоне боевых действий. Чтобы воюющие стороны издалека нас замечали и не убивали. Бессмысленные атрибуты.

Навстречу нашей журналистской колонне то и дело идут машины с беженцами из Рубежного. С характерными белыми ленточками и надписью «дети», словно оберегами от обстрелов. Жаль, что ВСУ на эти атрибуты наплевать. Как и на наши синие редакционные «броники».

Нам остается всего 10 км до фронтового города. На пути — жуткий мемориал. Я вижу такое впервые и прошу водителя остановиться. Подбитая украинская техника, у которой лежат окоченевшие трупы бойцов. «Ну, вот она, война, — думаю. — Этого ты хотел?!» Достаю микрофон «Известий», с не очень уместным фиолетовым набалдашником, советуюсь с военным экспертом, который едет с нами в машине, и, собравшись с мыслями, комментирую увиденное:

— По дороге в Рубежное видим разбомблённый танк Т-72. Сначала не было понятно, что он украинский — нет отличительных знаков. Но рядом обгоревшие останки экипажа… и по фрагменту формы одного из них видно, что это боец ВСУ.

Пытаюсь всмотреться в покойного. Чёрная будто восковая фигура без лица. Ловлю себя на мысли, что совсем не жалею его. Почему? Может, просто потому, что с некоторых пор начал смотреть на подобные вещи по-медицински. А может, потому что он не наш, потому что он враг. Но у врага есть близкие. Вот их немного жаль. Для родных он «БП» — без вести пропавший. Лежит здесь в луганских степях, наверняка искомый родителями и сбившейся с ног женой, которые тешат себя надеждой, что он всё ещё воюет, просто пока не может выйти на связь, но обязательно вернётся… Нет, уже не вернётся. А этот печальный мемориал простоит у дороги ещё месяц с лишним, пока в ЛНР не потеплеет и останки окоченевшего бойца не начнут разлагаться. Тогда его уберут.

…Утром 24 февраля я был шокирован сообщением Президента о начале СВО. «Война с Украиной началась», — написал я сестре. «П…ц», — непечатно и коротко ответила она. Я, конечно, помнил события на Майдане 2013–2014 года. Спасение Крыма. Война на Донбассе. Я понимал, что Россия права. Даже не геополитически, а по-человечески права. И всё-таки я смотрел на это лишь как сторонний обыватель, с экрана. Жил в Питере, работал на региональном ТВ и занимался проблемами жителей этого города и Ленинградской области. Темы федерального масштаба, мировые события, как журналиста, обходили меня стороной. Позже, когда конфликт в ЛДНР уже давно перешёл в затяжную и неактивную фазу, я переехал в Москву, устроился на «РЕН ТВ». В 2019 году две недели провёл в Киеве. Стараясь соблюдать на улицах меры конспирации, мы работали над освещением политической жизни Украины. Безуспешно искали встречу с Зеленским, Гончаренко, Кличко — они нас, естественно, игнорировали. Бегали в толпе разъяренных нациков, махавшихся с киевскими ментами. Потом много часов провели среди них же во время блокировки Крещатика. И всё это время старались с оператором не общаться вслух. Наша речь издалека выдавала в нас «москалей». Если бы в толпе узнали, что мы «российские пропагандисты», нам бы проломили голову. Однажды нас всё-таки услышал один украинский репортер, ветеран АТО, подошёл проверить. Мы ему ответили, что сами из Минска, корпункт «Евроньюс» с улицы Правды. Еле удалось отбрехаться.

Тогда я в красках увидел весь бардак на улицах прекрасного Киева. От распития шумными подростками водки прямо на главной площади столицы и агитационных акций тоталитарных сект там же до опостылевших всем работающим киевлянам митингов во всех частях города с проплаченной и привезенной из провинций публикой, и полного пренебрежения автобыдла к представителям полиции. Мы общались с прихожанами и священнослужителями УПЦ. Тогда гонения на церковь, зарождение политического сатанизма еще только начинались. Говорили с людьми, которым так не нравилось переименование проспектов в честь бандер и шухевичей. Как кляли они современных нацистов и Зеленского, как сожалели о том, что теснят русский язык и что нашим братским народам приходится воевать. Я уже тогда понимал, что с Украиной происходит что-то очень нехорошее.

И даже после этого я не был готов к новости, что мы введем войска и начнем полномасштабные, невиданные со времен Великой Отечественной войны, боевые действия. Будет большая кровь. Разве это равноценный ответ? — думал я. Да, мой немецкий товарищ Герберт несколько недель доставал меня тем, что мы, русские, якобы хотим напасть на Украину, а потом и на всю Европу. Что он, если к нему придут солдаты Путина, возьмет ружье и будет защищать свою баварскую землю. После тщетных уговоров закрыть эту бредовую тему, я его просто заблокировал. И тут вдруг это всё сбывается!.. Ну, почти всё.

Как же так? Как я буду работать на федеральном канале, если до конца не понял и, главное, сердцем не принял это политическое решение. А я не могу говорить в репортажах то, во что искренне не верю.

Некоторое время я ходил в прострации. Не знал, как реагировать. Даже подумывал об увольнении. Мол, вернусь на петербургские «Вести», да и всё. Буду снова снимать фермеров, протекшие трубы и губернатора. И никакой тебе большой мировой политики… А вдруг всё на самом деле правильно сделано там, наверху? Что тогда?.. Вдруг я, по своему обыкновению, не вижу реальной картины из-за своих эмоций? Я метался…

В марте меня послали снимать концерт «Z» на базе клуба «Ночных волков». Он был организован структурами писателя Захара Прилепина в поддержку специальной военной операции. Группы Б7, Зверобой, Джанго, Бахыт-компот, актер Иван Охлобыстин, байкер Хирург, рокер Вадим Самойлов. Люди с красными флагами скандировали: «Zа армию, Zа отвагу, Zа правду!»

Тогда редактор спросил меня: «Ну, как, Дим, есть там из чего сделать репортаж или не так интересно, скажи честно?» Я огляделся равнодушно и не нашёл в этом мероприятии основы для полноценного сюжета. «Честно, Рус, не особо. Тянет на БЗ (на сленге телевизионщиков — «без закадрового текста корреспондента»), минутный ролик от силы». — «Хорошо, возвращайся». Позже Захар в одном из своих интервью будет вспоминать, что ни один федеральный телеканал не выпустил в эфир репортаж об этом концерте, так как в СМИ ещё не определились, не перестроились на новый курс (если я правильно помню). На самом деле нет. Выпуски «РЕН ТВ» и без Z-концерта были полны репортажей с фронта, насыщены политическими сюжетами и материалами об очередном этапе санкционной войны против России. Просто тогда я не посчитал эту тему с концертом важной, признаюсь честно. Не понимал ещё, что битва на полях культуры будет важна не меньше тех, что идут на фронтах СВО.

Вскоре я успокоился, отошёл от первых эмоций, постепенно начал въезжать в новые реалии. И подумал, что правильнее всего будет не слушать чьи-то мнения, не выбирать себе то, которое больше понравится, а поехать на Донбасс и самостоятельно разобраться в ситуации. Тем более что последние пару лет во мне росло желание поработать в «горячей точке» и, наконец, закрыть этот профессиональный гештальт. Тем более что работа на гражданском перевороте в Кыргызстане меня почему-то очень увлекла.

Я попросил руководство «РЕН ТВ» отпустить меня в ЛНР. Так как очередей из корреспондентов-добровольцев тогда туда не стояло, через несколько дней меня послали сменить репортера Ивана Литомина, который с оператором Кириллом Пикторинским работал в зоне СВО уже целый месяц. Когда я встретился с Ваней на границе РФ и ЛНР, он передал мне ручной браслет, такую мужскую феньку, на удачу:

— Я его всегда носил на съемках, — сказал Литомин на прощание. — А однажды, когда забыл браслет в гостинице, наш день превратился в сущий ад.

И вот я приехал в этот ад. Но заручившись поддержкой литоминского оберега.

Наконец, попадаем в Рубежное, старательно объезжая хвостовики мин на дороге. Это один из крупнейших городов Луганщины. В советские годы здесь жили 74 тысячи жителей. А теперь… Да кто ж теперь знает…

Мы видим, как люди выходят из подвалов. Здесь нет ни света, ни тепла, ни воды. Потому рубежане топят снег на костре. У одного из подъездов находим форму украинской нацгвардии. Кто-то переоделся в гражданское, чтобы сбежать в числе тех самых беженцев, что ехали нам навстречу?

Рубежное — словно одна большая рана. Осколками побиты машины и фасады зданий.

— У нас на чердаках их позиции были, — сетует женщина на украинских военных. — На крышах домов. Ну, видно, что с этими бегали, не знаю… гранатомет или что-то с треногой. На крыши залазили и стреляли с них.

Самый активный из местных жителей, мужчина круглого телосложения, ведет журналистов во двор своего дома, чтобы показать последствия удара ВСУ.

— Они хотят полностью уничтожить русскоязычное население Донбасса! — говорит он очень эмоционально. — Это чистый геноцид. И попробуйте скажите, что вы этого не видели!

Во дворе мужчина показывает огромный котлован метра два с половиной глубиной. Место падения ракеты.

— Единственного мы хотим: чтобы это все закончилось, — продолжал он солировать перед множеством телекамер. — Мы мирные жители, хотим мира. Зовут меня Олег Жерновой, Иванов по маме.

Вдруг слышатся звуки перестрелки.

— Бой где-то в километре от нас, — объясняют нам сопровождающие из Народной милиции ЛНР.

А когда над мэрией Рубежного поднимают знамя Великой Победы и флаг ЛНР, за ближайшими домами начинают ложиться вражеские мины. Но в тот момент для меня это всё какое-то нереальное. Будто компьютерная игра, кино. Обстрел вызывает восторг, и я на фоне раскатов записываю видео для новгородского друга. Мальчишество и неправильное отношение к сути происходящего покинет меня гораздо позже. И не без помощи моей мудрой Мариты, любимого ангела хранителя, оставшейся в мире без войны. А в тот момент я ещё многого не понимаю. И мои заблуждения оптимистичны. Я уверен, что парад Победы над прозападным киевским режимом пройдет на Крещатике аккурат 9 мая, а следующие крупнейшие города ЛНР Северодонецк и Лисичанск освободят через неделю, максимум две. Но нет. К 9 мая даже Рубежное не будет полностью освобождено. А моя наивная вера в легкую победу разобьется об айсберг суровой реальности. Об его вершину. Ведь подводную его часть, скрытую от глаз обывателя, мне еще только предстоит изучить.

Прячась от обстрела, я забегаю в здание мэрии и вижу, что на парте лежит женщина, укрытая бордовым пальто. Я смотрю на неё, минуту, две… на её ботинки с пухом… она очень тихо и крепко спит. Но проходит третья минута, а тело посреди всеобщего шума даже не шелохнётся… И вот тут у меня внутри что-то похолодело, сковало в груди. Я понял, что вот так и выглядит смерть мирного человека на войне. Безмолвно, холодно, страшно. И одиноко, посреди привыкшей к покойникам безучастной толпе.

Дмитрий говорил нехотя, стиснув зубы. Но и отказать не мог. К нему привезли десяток репортеров и очень попросили дать интервью. Он был беженцем из подконтрольного ВСУ Северодонецка — желанная тема для СМИ в те дни. Да и прорыв населения из оккупированных врагом городов был сродни подвигу. Трассы обстреливались, беженцы гибли и получали ранения.

Дмитрий с семьёй сумел выбраться целым и невредимым. Но на его лице не было счастья. Ведь до родной Трехизбенки он доехал не в полном составе. Старшая дочь наотрез отказалась жить в ЛНР, вышла по пути и решила отправиться в украинский тыл. Я подумал, что за годы антироссийской пропаганды в Северодонецке она просто не смогла остаться нейтральной. Что для её возраста и малого жизненного опыта это в общем-то не удивительно. К тому же возраста бунтарского, типичного для конфликта отцов и детей, ориентированного больше на авторитет сверстников. А украинское государство долго прививало молодежи свои простые «истины»: «ЛНР — сепары, пророссийский Донбасс — рабы орков, маргиналы, немодные ватники и быдло, бредущее в каменный век, а не прогрессивную Европу».

Её отец, рожденный в СССР, который бывал в подвалах СБУ, которому нацбатовцы резали горло (мужчина показал нам шрам на шее), ничего не смог с этим поделать и просто отпустил дочь. За что, наверное, сейчас себя и корил.

Но журналистам о его семейной драме не рассказали. Я узнал о его дочери только после съемок. И это был мой первый живой пример того, как политика разделила не только братские народы, но и многие семьи, жившие на Украине. Это потом я услышу истории взаимно отрёкшихся родственников, узнаю о бойце ВСУ, пообещавшему убить своего брата — ополченца ЛНР, позже я увижу дочь и мать, разделённых линией боевого разграничения и политическими запретами, которые 8 лет не могли друг друга обнять. Потом. А тогда для меня всё было впервые. И история этих беженцев из Северодонецка отпечаталась в памяти навсегда. Как первая буква алфавита. Алфавита войны братских народов. Впереди будет ещё 32 такие буквы.

«Город, которого нет». Так в ЛНР горько шутят про Первомайск. Не повезло ему находиться у линии боевого соприкосновения столько лет: бьют его и бьют. Как самого крайнего. Вот и сейчас мы въезжаем в Первомайск после очередного обстрела. ВСУ ещё не имеет высокоточных ракет «хаймарс», потому атакуют наотмашь: «ураганами» и «смерчами». И чаще попадают по гражданским, а не военным объектам. Хотя после целенаправленных террористических ударов по жилому центру Донецка я уже не ручаюсь, что по домам Первомайска боевики попадали случайно. По-моему, «кошмарить» население народных республик — это одна из сопутствующих задач ВСУ. Этакое психологическое насилие. Но какое уж оно психологическое, если эти уроды реально убивают мирных людей!

Стандартная панельная «хрущёвка». Окна квартиры на первом этаже выбиты. В комнате на постели лежит старичок. В шапке и с кнопочной «Нокией» в руке. Инвалид, почти обездвиженный. И всё, что он мог в момент обстрела — это молиться и закрываться плотным одеялом. От ракеты не спасёт, а от осколков выбитого взрывной волной стекла — вполне.

— Вы в больницу поедете, или вас родственники заберут? — спрашивает через окно эксперт СЦКК[1].

— Не надо, не надо, — отвечает дед.

— Да как не надо! Вы без стекла замерзнете! — настаивает сотрудник.

— Тем более перемещаться вам будет трудно, — вступаю я.

— А вы знаете, что я плохо хожу? — вопрошает лежачий.

— Конечно. Нам рассказали соседи, — отвечаю старику и пытаюсь уговорить его на госпитализацию. — За вами же нужен уход, правильно?

— Ну, в принципе, наверное, вы правы, — сдаётся на милость доброжелателей инвалид. — Лучше в больницу. А когда?

— Сейчас звоним, решаем этот вопрос, — отвечает офицер СЦКК.

Работа СЦКК — фиксировать военные преступления Украины против мирного населения Донбасса. Если зайти на их сайт и открыть интерактивную карту, то можно увидеть, как изрешечены тела двух народных республик. Зияющих ран так много, будто эти территории расстреляли в упор из нескольких пулемётов. А они — ЛНР, ДНР — всё живут и не умирают. Киевский режим не понимает, что таким образом он сам же взрастил себе величайшего в истории врага. Закалил ненавистью и страданиями. Сделал ЛДНР запредельно опасными и мотивированными, по сути, бессмертными. И никогда не прощающими.

На подъезде к Рубежному видим, как над ним встают чёрные снопы дыма, и в животе пробегает холодок. Впрыск адреналина словно перед дракой. Но не только мы едем во фронтовой город. Некоторые рубежане возвращаются домой! Зачем? Среди возвращающихся — мужчина и женщина, катят навьюченный велосипед. На мой недоумённый вопрос отвечают:

— Взяли продуктов у тёщи, едем домой, — отвечает рубежанин. — А что её стеснять?

«Ну да, комфорт тёщи превыше всего», — думаю.

Желающих уехать гораздо больше. Сотни людей ждут эвакуации во дворе северного квартала. В первую очередь военные с красными повязками (отличительный знак наших войск на передовой) вывозят детей и стариков. Журналисты столпились вокруг пожилой пары. Женщина рыдает, рассказывая об обстрелах, и зачем-то показывает корреспондентам свой украинский паспорт.

— Вы украинцы, — замечает один из корреспондентов. — А что ж… украинская армия по вам бьёт?

Бедная женщина слышит лишь начало фразы «вы украинцы, а что ж…» и тут же начинает оправдываться:

— Нет… Это… — отвечает она задыхаясь. — Я русскоязычная, украинская, родилась в России…

При этих словах женщина тычет себя в грудь паспортом и мотает головой:

— Так что… тут… предки… земля… — говорит она сквозь слёзы.

— Шура, не плачь, — успокаивает её муж.

Почему она думает, что мы будем относиться к ней хуже только за то, что она украинка? — думаю я. Неужели их так настроили, запугали нами, россиянами? Или она просто не знает, чего от нас ожидать?.. Надеюсь, скоро её опасения развеются.

— Держу, держу, держу, — говорит боец, подсаживая молодую женщину в кабину военного грузовика. Рядом стоит её маленькая дочка. Просовываю ей плитку шоколада (после первого выезда в Рубежное я понял, что нужно всегда иметь при себе набор сладостей, хлеба и сигарет). Она берёт подарок и смотрит на маму, смешно изображая изумление.

— Щоколядка! — в тон ей будто бы удивляется воин, подхватывает ребенка на руки и со словами «полетели-полетели» сажает её к маме. — На военном КамАЗе поедешь!

Но не все способны дойти до точки сбора. От знакомой петербурженки узнаём, что в Рубежном находятся её бабушка с дедушкой-инвалидом и они не могут покинуть квартиру. Это на соседней улице, но журналисты туда не суются. Рядом горит многоэтажка после попадания снаряда. Мы берём в сопровождение двух ополченцев — «Леху» и «Маэстро», последний — дирижёр Луганского музыкального театра, и идём выручать стариков.

— Идти быстро, не кучковаться, мобильную связь отключить, — дирижирует нами Маэстро. — Телефонами не играться. Там, где «мобильных» много, туда начинают шмалять.

— А нас сейчас могут увидеть? — спрашиваю его.

— Надо надеяться, что не увидят, — словно в шутку заявляет сопровождающий. — Надо надеяться на лучшее и радоваться жизни.

— А какие радости здесь есть? — продолжаю допытываться у ополченца. — Понимаю, что не те условия, но мы же люди…

— Солнце светит, покушать приготовили, отогрелись и всё хорошо! — отвечает Лёха.

Находим нужный дом и квартиру пенсионеров. Они сначала недоверчиво смотрят на нас, потом, поняв, что мы свои, спешно собираются.

— Саша, Саша, давай на выход. Давай!! — кричит Лидия Дмитриевна мужу.

Выбегаем из дома, подгоняем машину, втискиваемся туда чуть ли не всемером.

— Это ад был! — вздыхает бабушка. — Дом двихтел и вот так шатался. Клянусь вам Богом!

Какое интересное определение — «двихтел». То ли это что-то местное, то ли бабушка от переполняющих её эмоций случайно придумала новый глагол.

Мчимся. Обгоняем «жигули» с прицепом — в кузове сидят женщины и дети. Через полтора часа в мирном Старобельске передаем спасённых пенсионеров в руки их украинских родственников. Встречают нас, правда, не восторженно. Завидев камеру, женщина машет на нас руками:

— Не надо нам никакой русской прессы. Не надо.

Обидно. Но Старобельск 8 лет был под киевским режимом. Так что делаю на это скидку. И вообще, нечего обижаться! Не та ситуация.

Дедушка нелегко перенес дорогу, но держался молодцом. Мужчина! А Лидия Дмитриевна созвонилась с внучкой из Петербурга. Во время разговора слезы радости.

Через месяц узнаю, что бабушка с дедушкой вернулись в свою квартиру в Рубежное. Без света, воды, но родную. Я тогда не понимал, почему многие не хотят бросать дома и остаются в обстреливаемом городе. Потом объяснили. Во-первых, только так можно уберечь дом от мародеров. Во-вторых, начать жизнь с чистого листа не каждому под силу. Старикам особенно. В-третьих, доля беженцев горька. Там, даже в безопасном и наполненном всеми благами городе, они почти всегда будут чужими. И нередко чужими даже среди своих родственников.

Иностранным СМИ устроили экскурсию в ЛНР. По Луганску они ходили в бронежилетах и касках в окружении спецназа, что вызывало снисходительную улыбку у местной журналистской братии — город в тот момент был не многим опаснее Ростова-на-Дону. Их автобус сопровождал бронеавтомобиль «Тигр» с пулеметом на крыше. Ну, антураж так антураж. Пусть поработают с ощущением легкой опасности, — подумал я.

Ино-СМИ доставили в маленький тыловой город, который еще недавно был под украинскими военными и нацгруппировками. Город с необычным названием — Счастье. Топоним, который в своих текстах не обыграл только ленивый журналист. Франко-арабо-испаноязычную группу привезли в образцово-показательную с точки зрения пропагандистского репортажа локацию — разрушенный детский сад, на фоне которого шла раздача хлеба населению. Но пропагандистский не означает постановочный. Это всё правда жизни, которую с точки зрения информационной войны было выгоднее всего показать иностранному зрителю. И при этом обеспечить максимальную безопасность для гостей-журналистов.

Мы пообщались с коллегами, в т. ч. колумбийцем, который потом, к его чести, выдал честные репортажи о Донбассе, и сбежали с экскурсии, свернув в закоулок. Случайно набрели на бывшую школу милиции СССР, где краской было намалёвано — «Айдар» (батальон, запрещенный в России), который приспособил территорию под свой штаб в 2014 году. А через пару лет им на смену пришел уже спецназ национального батальона «Луганск-1». Во дворе сгоревшие грузовики и брошенный джип. Там же советская мозаика с милиционером — алый флаг перекрашен в жовто-блакитный, звезды замазаны. Рядом снаряды и пустой тубус от американского гранатомета. В подвале камера КПЗ для особо буйных штрафников. На стенах стишки какого-то «Компота» и нацистские символы. Наверху в казармах тоже встречаем свастики и руны. На дверях стикер футбольных ультрас «Волыни» с кельтским крестом, наклейки запрещенных в РФ организаций: полка «Азов» и «Меджлиса крымско-татарского народа» с призывом не покупать российские товары. В одном из помещений горы гражданской женской одежды и обуви. Мысль о том, что в этой казарме могли твориться не самые добрые события, пришла сама собой. Истории от местных жителей о пропаже девушек и изнасилованиях в Счастье можно услышать от многих. «Айдаровцы» оставили о себе дурную память.

На кровати лежала книга с символичным названием «Триумф и трагедия». Вот! Вот куда надо было везти иностранцев, подумал я. Хотя что это изменило бы для нас? Ничего. Запад решил воевать. И никакие честные репортажи российских и кучки иностранных корреспондентов на это решение никак не повлияют. Тем не менее я продолжу это делать. Не для того, чтобы переубедить политиков, конечно. Но для самих людей, ставших жертвами этих политических игр. По крайней мере, это всё, что я могу на данный момент.

Под Первомайском есть кладбище, где живые хоронили мертвых ночью. Иначе днём риск остаться там навсегда был слишком огромен. Когда мы поднимаемся на этот кладбищенский холм, местные называют его горой или Сокологоровкой, со стороны Попасной артиллерия ВСУ грозит нам гулким уханьем. Но их цели не мы, потому работаем дальше, хотя и не без нервного напряжения.

Здесь покоятся останки 80 мирных жителей, погибших под обстрелами. А смерть в этих местах случается буднично: по дороге за водой или за хлебом. Сначала люди в сумерках прикапывали останки в общую траншею, позже волонтеры перехоранивали тела под крестами. На каждом кресте — номер. После экспертизы ДНК родственники смогут найти своих близких.

Совсем рядом с этим кладбищем в посёлке Ирмино живёт мальчик Кирилл, шести лет от роду. После одного из украинских обстрелов он онемел.

— Он у меня разговаривал раньше. А сейчас… — рассказывает нам бабушка в черном траурном платке. — Речь потерял, понимаете. Просто не стал говорить.

Мальчик выходит к нам из своей комнаты. Очень худощавый, в свитере и серых колготках. Играем с ним минут десять. У него хорошее настроение, но на любые самые простые вопросы отвечает молчаливой улыбкой. Ему необходим врач.

Замолчавшие дети — огромная проблема территорий, перепаханных войной. Здесь нужна армия психологов и программы по реабилитации. Те, кто будет готов ездить по освобожденным и прифронтовым территориям, чтобы выявлять таких онемевших деток и лечить. Родители и бабушки не всегда сами понимают, что ребенку нужна квалифицированная помощь. Но пока… Кто же этих детей услышит? Если они все время молчат…

А нас предупреждали — ехать туда опасно! И когда на скорости мы прорываемся к рубежанской больнице, я впервые в жизни слышу звук пролетающей рядом пули. Он похож на резкий удар палкой по высокой траве. Вряд ли снайпер. Скорее просто шальная. Во дворе ГКБ подбитые машины. Фасады корпусов исцарапаны осколками, традиционная пленка вместо стекол. Заметно, что украинская армия бьет сюда часто. Может, потому что внутри лечат военных? — думаю я. Хотя ополченской техники у больницы не замечаю. Посмотрим внутри.

— Благодарят нас так соотечественники, — горько иронизирует уставший главврач. — Вначале марта нам привозили раненых украинских нацгвардейцев, и мы спасали их наряду с другими пациентами. При этом без моего согласия из моей зарплаты государство вычитало военный сбор. Получается, на мои же деньги меня и бомбят!

На крыльце подросток играется с собакой хаски. Отдаю ему «сниккерс». Общаемся, и тут я вспоминаю, как кто-то из зрителей несколько раз писал мне: «Не видели ли мою собаку породы хаски?» Через пару дней снова сообщение: «Поищите собачку мою в том районе». Спустя некоторое время опять замечаю комментарий под моим роликом из Рубежного: «Ну, как не нашли еще? Поищите», — и так две недели. Делаю фото собаки, рассказываю об этой истории, а мальчик в ответ: «Только я собаку никому не отдам. Я её нашел, мы теперь всё время вместе». Правильно, — думаю. Я бы тоже не отдал. Да, и вообще, как можно было уехать и бросить своего верного друга в беде? Пусть сам едет искать питомца! Если, конечно, питомец захочет к такому обратно.

В больнице нет света. И нет ни одного признака присутствия здесь военных. Только гражданские. Врач осматривает пожилую пациентку.

— Язвы нет, — говорит ей. — Успокойтесь.

Та охает. В унисон ей на улице бухает мина.

— Сегодня еще не так сильно стреляют, — вздыхает медсестра. — Вчера вон из подвала не вылезали. И доктора нашего ранило.

В больнице работают всего четыре врача и несколько сотрудников среднего персонала. Медикаментов почти нет. Люди приносят в больницу оставшиеся лекарства из вскрытых городских аптек. Это не мародерство, а выживание. В коридоре лежат оранжевые носилки в бурых пятнах. Воды здесь тоже нет. Следовательно, стерильность условная. Хирург во время экскурсии по учреждению всё время шутит. Но однажды вполголоса серьезно спрашивает:

— Парни, вы случайно водки не привезли? Здесь иногда головой двинуться можно.

Развожу руками. Есть только сигареты и шоколад, отдаю всё врачам. И обещаю себе, что в следующий раз привезу и водку.

Проходим сквозь отделение с выжившими из ума одинокими бабушками. Беспомощные и жалкие, они лежат и сидят на кушетках в коридоре. В палатах нельзя. Во время обстрела лучше находиться там, где нет окон. Целее будешь.

На улице завернутые в простынки рядком выложены десятки тел.

— Эта лишь та часть, которая не поместилась в морг и в подвал, — говорит хирург. — Хоронить пока не рискуем. Там на юге города танчик укропский катается, пуляет, когда вздумается. Отгонят наши врага, похороним людей нормально.

— Почему вы не уехали? — спрашиваю врачей.

— Ну, а как мы оставим своё отделение? — отвечают вопросом на вопрос, и он не нуждается в ответе. Всё и так понятно.

В бомбоубежище больницы живут люди. Мимо нас проходит женщина в шапке-берете, просит передать видеопривет дочке:

— Ирочка Балабаева, из Воронежа, мы живы… Папа здесь и бабушка, — она пытается улыбаться, но слёзы сильнее, и женщина не может договорить, просто благодарит нас и уходит.

— Все хорошо будет, — пытаюсь искренне её подбодрить, но что для неё сейчас стоят мои слова…

Она пытается ответить, эмоции сковывают речевой аппарат и не дают вымолвить ни фразы. Получается выдавить лишь одно слово:

— Надеемся, — отвечает она, тихо плача, и спускается в подвал с ведерком жиденького супа.

Когда «всё будет хорошо», я и сам не знаю. А в Рубежном счёт жизни идет на часы и даже на минуты. Остаться бы целым до этого «всё будет хорошо». Начиная с сегодняшнего дня ей придется выживать в этом аду ещё целый месяц.

Эта ремонтная база засекречена. Затеряна где-то в донбасской глуши среди посадок, где на много километров ни души. И мы стараемся снимать её так, чтоб в кадр не попали рельеф местности и линии электропередачи.

Здесь чинят не только нашу, но и трофейную технику. Последняя-то нам, журналистам, и интересна. Наш гид здесь — боец Василий Каира, внешне — близнец Лёхи «Киндера», моего дворового друга из Старой Руссы, только ростом повыше. Застиранные до бесцветности бушлат и штаны с масляными пятнами, которые уже невозможно вывести. Работяга. Война для солдата — это, прежде всего, тяжёлый труд.

— Самое страшное — самолёты, — признается Вася. — Это ещё с 2014 года осталось, когда нас бомбили. Я подростком тогда был. И даже, когда знаю, что это наши летят, все равно страшно. Ищешь куда бы заныкаться.

Вот самоходка «Акация» и БМП, новенькие от ВСУ достались. «Z»-ку только нарисовать и вперёд — бей врага его же оружием! На остальные трофеи без жалости не взглянешь, годятся только на запчасти. Тут старый УАЗ, переделанный в тачанку — пулемёт в кузове. Украинский хэндмейд. «Лобовуха» напротив водительского места аккуратно прострелена. Российский хэдшот. А это скандально известный бронемобиль «Саксон». Созданный британцами в семидесятых годах для разгона толпы в странах третьего мира. На родине его давно списали, но умудрились продать Украине за баснословные 50 тысяч долларов за штуку. «Саксон» известен тем, что переворачивается на ровном месте и убивает свой же экипаж. На борту машины красный крест. Забавно. Можно было бы сразу написать «200».

— Вась, а гражданская профессия у тебя есть? — спрашиваю бойца рембазы.

— Помощник машиниста тепловоза я, — отвечает парень, рассказывая всю свою биографию. — Окончил училище, а потом пошёл контрактником в ополчение. Шесть лет служу. Уже замком роты. В армии женился. На море ездили. Но детей пока нет.

Забавно звучит: «боец Каира». Словно ополченец из столицы Египта. Но нет. Вася Каира — боец Донбасса.

— Ты говоришь, это твоя война, — обращаюсь к нему. — Почему ты так сказал?

— Я местный. Если я не буду воевать, они придут к моей маме, в родную деревню и будут делать то, что делали в четырнадцатом году, а нам это не надо, — отвечает Василий, как и все его земляки. — Люди, которые националисты… нам с ними не по пути.

— Слушай, Вась, — спрашиваю его. — А когда наступит мир, что будешь делать?

— Думаю, обратно на железную дорогу пойду, — пожимает плечами. — Либо в армии останусь. Посмотрим… Если не убьют, то пойду дальше.

Простая философия войны: «если не убьют, пойду дальше». Здесь вообще не говорят «когда я вернусь, то…». Тут говорят «ЕСЛИ я вернусь, то…».

Вернёшься, Вась. Вернёшься для того, чтобы был мир.

С сапёрами весело. Противоречивые, будто шумерские боги огня, они способны нести и очищение, и разрушение. Как предотвращать большой «бах», так его и провоцировать.

Во время бегства с одной из огневых позиций бойцы ВСУ оставили там 800 снарядов! Задача наших сапёров — отвезти арсенал на склад, но прежде обезвредить.

— Просто выкручиваешь взрыватель (наконечник) и всё, — спокойно говорит боец, манипулируя смертоносным боеприпасом.

Снаряды кладут в машину бережно, как младенцев в кроватку. Чтобы, не дай бог, не ударить о кузов. Он заполняется почти под потолок, и тут я понимаю: второй машины для пассажиров не будет. Нам придется возвращаться обратно в этом же кузове!

Остается еще 130 снарядов, которые обезвредить на месте невозможно. Значит, будем подрывать. Экскаватор роет яму для боеприпасов, чтобы разлёт осколков был минимальный. По одному из пороховых цилиндров ползет божья коровка. Впечатляющий контраст жизни и смерти.

Большой «бах» нам нужно умудриться снять на камеру. Но как?

— Отойдите метров на пятьсот, да и нормально, — бросает нам позевывая самый старый «шумерский бог».

— То, что для него нормально, для остальных ад, — говорит мне вполголоса один из бойцов. — Ребят, уходите лучше на тот берег пруда.

Уходим. Но не успеваем обогнуть огромный водоём, как нам докладывают о минутной готовности. Включаем камеры, открываем рты (чтоб не повредить перепонки) и…

Грандиозный «БАХ!!!» сотрясает землю. А чей-то матерный возглас восторга «е…!» портит звук главного эпизода нашей съемки.

Вдруг раскаленные осколки начинают падать в воду, вздымая метровые фонтаны, и мы бежим к ближайшему укрытию — внедорожнику наших сопровождающих. Обошлось. Все свидетели подрыва получили свою дозу адреналина и теперь абсолютно счастливы. Да, это куда интереснее салюта!

Старый «шумерский бог» сквозь дымовую взвесь ведёт нас к месту взрыва, показывает четырехметровую воронку и смеется взахлёб. Как ребёнок, только хрипло.

Потушив локальный пал, грузимся в кузов. Кто-то из бойцов откидывает борт, и один из снарядов со звоном грохается нам под ноги!!! Секундная тишина…

— Всё в порядке, взрыватель выкручен, он безопасен, — скороговоркой выпаливает боец, успокаивая не только нас, но, возможно, и себя тоже.

После такого ехать два часа по кочкам, лежа на стальной горе боеприпасов с тремя тоннами взрывчатки, уже как-то не так страшно. Ну, а если что-то и произойдёт, то смерть будет мгновенной. Начинаю развивать в себе фаталиста. С этой мыслью на войне проще.

На школьной парте лежит россыпь книг на украинском языке. Особенно бросается в глаза издание из цикла «Знаменитые украинцы». На обложке портрет немного тщедушного мужчины с залысинами и в галстуке на фоне красно-черного креста. Сверху крупная надпись с кровавым оттенком: «Степан Бандера». Рефлекторно всплывает мысль: «запрещёнка», какой-то хулиган в школу пронёс. Тут же одёргиваю себя — я в учебном учреждении села Евсуг, которое еще недавно находилось под властью киевского режима. Рядом лежат подобные книги, на обложках которых офицеры вермахта, украинский националист Роман Шухевич. А под ними пару номеров красочного детского комикса «Приключения Микитки», где злодеи — житель ЛНР Ватников и российский военный Орк — расстреливают мирные поселки. А главный герой — мальчик Микитка — в окружении «образцовых вэсэушников» рассуждает: «Учительница рассказывала о притеснениях со стороны России. Попытках уничтожить украинский язык. Россия всегда стремилась разрушить Украину, лишить ее родных песен и сделать себе подобной».

Тезис другого издания: «…пока существует нерасчлененная Россия, Украина под угрозой смертельной опасности». Появляется ощущение, что вместо книг по парте размазана куча дерьма. Хочется смахнуть тряпкой. Но ведь вся эта «литература» из школьной библиотеки. Даже штампы стоят. Теперь это улики в десятках уголовных дел по статье «за разжигание ненависти». Фигуранты — руководство минобразования Украины, которое эти учебники с книгами и утверждало.

— У нас госучреждение, — уверенно оправдывается бывший директор школы, женщина за пятьдесят с очень тонкими, почти невидимыми губами. — Всё должно быть поставлено на учет.

— Вы сами-то как к таким комиксам относитесь? — спрашиваю её.

— Та я, если честно, побачила их только тогда, когда ваши приихали, — смеется директриса, поблескивая серебряными зубами. «Ваши». Характерно сказано. Может, потому русофобские комиксы и стояли в библиотеке на самом видном месте. У нас с ней разные «наши».

— А школа для вас что? — интересуюсь у женщины, которая управляла евсугской школой с 2014 года, как раз после прихода на Украину преступного режима.

— Своих детей у меня отродясь не было. Поэтому… — задумалась на мгновение директор. — Поэтому во всех учеников вкладывала частичку своей души.

«Ну, тут важно, какая именно душа», — думаю я.

В темном подвале нахожу брошенные рефераты о «Молодой гвардии». И коробку в углу. В ней гимнастерка советского солдата, кружка, фотоальбом героев Великой Отечественной. Всё это бывшие музейные экспонаты. Почему им нашлось место только в подвале?

— Ну, вы же советский человек! — говорю учительнице истории, показывая на главу про ОУН[2] в учебнике истории для старших классов. Та плачет.

— Мы обязаны были, — утирая слёзы, говорит она. — Но можно ведь подать красиво, а можно сухо прочесть и переключить учеников на другое.

Ключевые слова. Я не могу винить всех учителей, которые работали при киевском режиме. За то, что не уволились, что не пошли на баррикады и не сели из принципа в тюрьму. На это способны единицы. Да и какой в этом смысл? Тем более что учить детей надо при любых режимах. Важно как! Одна избежит пропаганды нездорового национализма, другая с радостью организует вечер встречи с боевиками «Айдара» и «Азова»[3]. Вот и вся разница. Так что не нужно всех под одну гребенку.

Столько негатива от моих подписчиков будет в сторону педагогов с освобожденных территорий! Столько проклятий в комментариях и столько «сами виноваты»… Не вам судить! Побудьте сначала в их шкуре, сделайте сложный выбор и уживитесь с этим. Сумев не очерстветь и не растерять любовь к детям…

В пиджачке и белых кроссовках я скакал, как сайгак, по брошенному укрепрайону нацбата «Айдар», отпуская дурацкие шутки:

— Да у них тут туалет получше, чем у многих в округе. А сейчас наша традиционная рубрика «качалка укропов». Сделаем пару упражнений… — Юморист хренов!

Это, конечно, не пошло ни в эфир РЕН-ТВ, ни в паблик «Известий». Я снимал это исключительно для своего Ютуб-канала, заскочив на брошенный вражеский блокпост, по возвращению из евсугской школы. Потому и неуместные для такого рода съемок пиджак, причёска и белоснежные кроссы.

Мой Ютуб-канал становился всё популярнее: миллионные просмотры, число подписчиков вдвое превысило население моего родного города, тысячи положительных комментариев, сотни вражеских отрицательных, просьбы сфотографироваться на улице. Я начал впадать в «звёздный» кураж.

«То, что ты показал в этом ролике, и то, как выглядел, это стыдно и отвратительно! — опустила меня на землю моя любимая Марина Маргарита. — Ты журналист, а не тупой поверхностный блогер. Там погибали люди! И наши бойцы, и враги, и мирные люди. Там СМЕРТЬ. Нельзя плясать на костях и уподобляться нелюдям. Нельзя делать репортажи о войне, не пропуская боль и страдания через себя. Как нельзя не замечать и доброту в этих страшных местах. И любовь. Забудь про просмотры! Главное другое. Если ты научишься сопереживать, твои репортажи станут настоящими».

Мне потребовалось некоторое время, чтобы смирить гордыню и осознать эти слова. Но именно этот момент станет переломным в моей работе.

Я возненавидел войну. Но успел полюбить то, что она и моя мудрая Марита вдруг для меня открыли — мир добродетели. Человеколюбия. Который я, сторонясь тупой пропаганды, всё чаще стану воплощать в своей журналистике.

Я не верю в Бога. Но Он есть. Не как высшая справедливость и фантастическая вселенская сила. Эта мерзкая война доказала, что справедливости не существует. Но Бог, как свет добродетели, который живёт в нас самих.

Я вернулся из отпуска в ЛНР, но Рубежное до сих пор лишь частично было под нашими войсками. Слышим, как в городе идёт артобстрел и пережидаем его в 5 километрах, в селе Варваровка у Ильинского монастыря, который весь изранен осколками. Здесь вообще часто укрывались беженцы с молитвой о том, чтобы стены храма выстояли. Божье провидение или неточность артиллеристов ВСУ, но церковь действительно выстояла.

К нам подходит женщина в платке, облаченная типично для прихожан православной церкви в скромную одежду темных цветов. Её зовут Анна, и на её лице будто отпечаталась непреходящая печаль испытаний.

— Помогите отвезти продукты подруге в Рубежное, мне некого попросить, — обращается к нам женщина, периодически прикладывая руку к груди. — Там сухарики, молоко, памперсы для ее лежачей матери. Район Линева.

Я понимаю, про какой район она говорит, и виновато отвечаю:

— Нет… Большой риск не добраться живыми. Район не так далеко от позиций ВСУ.

— С ними нет связи два месяца, — настаивает старушка.

— Вот и я об этом…

— Бог защитит, — пылко уверяет она, сжимая в руках деревянный крест.

И в этот момент я думаю: а стоит ли мне доверять фанатичному человеку, уповая на какую-то сверхъестественную силу? Но и не помочь не могу… Машу рукой:

— Ладно. Поехали. Авось проскочим.

Пока едем, женщина держит перед собой распятие:

— Это иерусалимское распятие… Я ходила с ним и иконой Неополимая Купина все бомбёжки. У нас здесь всё горело, но Он защитил, сохранил наши дома. Я молилась, просила у Господа машину, — продолжала она благоговейно. — И я верю, Он поможет! Ведь не зря вы приехали сюда.

Когда мы пересекаем границу города, обстрелы вдруг стихают. Совпадение, видимо. Ну, материалист я больше, что поделать… Мимо сгоревших автомобилей подъезжаем к деревянному дому. Анна стучит по забору, оконные ставни распахиваются, и оттуда слышится восторженный возглас подруги:

— Анечка! Аня приехала!

Слёзная встреча подруг прямо у ворот. Заносим продукты внутрь. В комнате лежит бабушка. Светлая и полупрозрачная, как пух. Дочь делится со мной:

— Холодно, стекла побиты. Мы меж двух огней находились. И я с крестом от одного окна до другого. Молитвами Бог нашу улицу сохранил. В окружении сожжённых переулков и концов.

Знакомая уже история. Но ведь, если она повторяется, то это уже не случайность, а система? Или провидение.

— А когда вдруг воцарялась тишина, — продолжала женщина, — мама спрашивала: я еще жива? Я говорю, «да». А я, говорит, думала, что уже умерла.

Едем обратно. Лицо Анны изменилось. Оно светится, и я открываю для себя тот факт, что она, оказывается, умеет улыбаться.

— Удачная поездка получилась! — говорю Анне, разделяя её радость.

— Для меня да, — улыбается она всеми зубами.

— И для нас! Мы помогли. И нам хорошо, — смеюсь я в ответ.

— Кто помогает другим, помогает и себе, — говорит женщина, и в её глазах будто отражается весь свет мира. — Ведь если будет много добра, войны прекратятся!

Хотелось бы верить, Анна, хотелось бы ВЕРИТЬ…

Вот в Рубежном полыхает пятиэтажка. Сгорает мебель, чьи-то любимые вещи, детские игрушки, семейные фотоальбомы. Пламенный монстр безжалостен. Он сжирает всё, до чего может дотянуться. Иногда поплёвывая горящими щепками. Со звоном обваливается оконная рама. И никто не едет тушить. Дом горит третий день и будет гореть дальше. Потому что в городе…

Просто. Нет. Пожарных!

Мог ли я представить такое, прожив 37 лет среди мирных инфраструктур и различных казённых служб? Разве может НЕ БЫТЬ пожарных? На войне может. Ни пожарных, которые потушат огонь, ни «скорой», которая спасет, ни полиции, которая защитит от беспредельщиков. Нет магазинов, рабочих электростанций, водопровода, котельных. Нет еды, работы, прав и гарантий. Нет ничего, кроме агрессии окружающего мира, одержимого убийством вас и ваших близких. Удастся ли ему осуществить задуманное — зависит от вас самих. А часто не зависит совсем.

В дом на улице Ленина ударила ракета от РСЗО «Ураган». Вклинилась под корень и взорвалась в подвале. Квартира первого этажа вдребезги, её перемолотые внутренности вспыхнули, а затем испепеляющей поступью огонь прошёлся по нескольким подъездам.

Женя, местный парнишка, рыжий, в китайской «олимпийке» поверх серой рубашки, приводит нас в подвал, где уже нет огня, но остаются останки ракеты калибра 220 мм.

— Ого! — вырывается у меня.

— Вот мы тоже так посмотрели и сказали «ого!», — подхватывает рыжий Женька. — Самое главное, мы не услышали, как она прилетела. Мы эту тишину уже боимся.

Люди пытались пожар тушить. Но проиграли. Просто схватка неравная. Бутылками не потушишь. Да и вода в Рубежном на вес золота. Вот и получается, что война — это стихия огня. Огонь побеждает воду. Но до поры. Есть куда более сильная стихия. Это человеческая воля. Чуть позже в Рубежном появится первая добровольная пожарная бригада. А за ней ещё одна. И ещё. Так человек снова, как и тысячи лет назад, покорит стихию огня. А значит, он победит и войну. Непременно. Когда-то. Но обязательно. Вот только до этого момента стихия успеет уничтожить многое. И многих. В этом и есть вся бессмысленность войн.

Ребенок прогуливается между могилок во дворе Рубежного. Он хорошо и даже очень стильно одет для ребенка из прифронтового города. Пёстрое синее худи с красиво разбросанными по ней надписями, малиновая футболка, слегка выглядывающая из-под кофты и сочетающаяся с её амарантовыми элементами. Свободные черные брюки и почему-то кислотно-жёлтые футбольные бутсы. Такое маленькое яркое пятнышко на фоне унылого и скорбного двора.

Он смотрит то на нашу камеру, то на холмики с белыми самодельными крестами, которые не достают мальчишке даже до пояса. Пушки бахают, он даже не моргает. Знает, что это всего лишь «выходы», не опасно. Семь лет пацану.

— Вэсэушный прилёт получился, — рассказывает историю могил дядя Витя (Гарбар), местный голубятник. — Трое вот тут погибли, одного не довезли до Старобельска, скончался парень. Все молодые были.

Вместо гвоздик — ветки сирени от соседей. Таких дворовых захоронений в Рубежном великое множество. На городском кладбище индивидуальных могил теперь не копают — лишь братские, длинными траншеями, экскаватором. Сюда свозят тела мирных людей, погибших после обстрелов: с городских улиц и из подвалов рубежанского морга, в котором, конечно, нет электричества.

В этот день на Луганщине также принято поминать на кладбище усопших. Но сейчас здесь, кроме нас, ни души. Люди слишком устали от постоянной близости смерти, чтобы думать о ней еще и в рамках календарных дат. Возвращаемся во двор.

— Гречаный, вишь какой, — бархатно приговаривает дядя Витя, любовно поглаживая красивого голубя с маленьким будто павлиньим хвостом. — Зашуганные они. Взрыв тут был: всех голубей по стенкам разметало.

— Дядь Вить, а отчего голубь — символ мира? — спрашиваю.

— Он же веточку принёс после потопа. Надежду, значит.

И подбрасывает голубка вверх:

— Вон, смотри, — говорит мужчина под хлопот крыльев. — Они такие… как бабочки…

Птица порхает под ватным куполом голубого неба. Отстранившись от земных горестей, душой тянешься к нему, в эти небесные перины. Ну, разве под таким небом может быть война? Нет, не может. Голубь! Принеси нам надежду на мир! Хотя бы ты…

В свой директорский кабинет Юра «Котэс» вошёл с автоматом 8 лет спустя. Автомат трофейный, добытый в бою с «правосеком» (в машине валяется и простреленный расписной шлем нацика). В родной Кременной он заведовал всеми предприятиями ЖКХ. Потом 2014 год, ополчение, оккупация малой Родины, годы войны. Когда город освободили, начальник, боец, вернулся (9 мая, кстати). На предприятии никого, кроме бродячих собак. Всё разграблено ВСУ. При отступлении украинцы заминировали горсовет и здание полиции. Взорвали их друг за другом, когда там должны были проходить совещания. Российские СМИ это не освещали, чтобы не наводить панику.

Идем по местному кладбищу. Юра натыкается на могилу под желто-голубым флагом. Андрей Чуприна. Молодой боец, погибший в 2017 году.

— Родителей его знаю, мальчишки… — тихо говорит Котэс.

От самого Юры отреклись жена и дочь. По идеологическим причинам. Супруга даже умудрилась развестись, как с без вести пропавшим, живет теперь на Западной Украине. Кстати, Кременная прославилась тем, что в 2014 году местные жители перекрыли дорогу «Правому сектору»[4], когда те пытались пройти через город. А ведь кто-то прятал их красно-черный флаг под подушкой. Один такой находим во дворе полуразрушенного частного дома. А внутри плакат нацистской ОУН УПА[5].

— «Азовцем» этот парень стал, получается, ушел воевать против нас, — говорит Юра. — Я в шоке. А ведь раньше общались, нормальный хлопец с виду был. Не знаю даже, как это объяснить.

Этим вопросом задавались многие бывшие приятели и родственники после начала гражданских войн. Этим вопросом задаемся и мы сейчас, когда западноукраинский проект «Анти-Россия» логично привел к войне в мировом масштабе. Всем нам, украинцам, россиянам, позже придется найти объяснения этому, чтобы снова жить вместе. Дожить бы только!

— Василий!! Василий! Ау!! — кричу я посреди разрушенного квартала частных домов Рубежного. Наш водитель куда-то пропал, оставив машину закрытой. Связи нет. В любой момент может начаться обстрел. А его нет. Через пять минут Василий, лениво ковыляя, появляется на горизонте.

— Сколько раз говорили: не уходи, пока мы снимаем! — раздражённо втолковываю ему. — Будь рядом с машиной! Случись что, мы не сможем быстро покинуть место и тебя в условиях отсутствия сотовой связи не найдем!

— Да я тут, побродил, недалеко, — абсолютно безразлично отвечает он. — Поехали.

Василий (имя изменено) — таксист из Луганска. Бывший советский прапорщик. Армейское прозвище «Хохол», хотя всех сослуживцев он убеждал в том, что русский. Когда началась СВО, мои коллеги рано утром искали в Луганске такси. Связь не работала, потому они вышли на улицу и на остановке обнаружили машину с жёлтой шашкой на крыше. Таксист сразу задрал цену в два раза, но выбирать было не из чего. Этим таксистом и оказался наш Василий. Работать он мог сколько угодно и в любое время, но за хороший ценник. На том мои коллеги с ним и сошлись. А позже передали мне Василия по наследству.

Нескучный собеседник, правда, со своими предубеждениями о России, основанными на опыте далеких и смутных девяностых. Хороший водитель, трудолюбивый работник. А вот его странная тяга побродить по разрушенным домам, пока мы работаем, кажется патологической и неискоренимой. Он раз за разом отлучается. Сталкер, блин! Увещевания помогают ненадолго.

Однажды я обнаружил в багажнике увесистый узелок из материи, похожей на простыню.

— Ополченец попросил в Луганск родным передать, — объяснил Василий. И как-то я не придал значения, не стал проверять, что именно мы везём. А надо было бы.

В другой раз в машине появился «домовой». Соломенная игрушка-оберег.

— На дороге валялась, — уточнил Василий.

— Зачем она тебе? — изумился я. — Чей-то оберег был. Как-то это не очень правильно, наверное.

— Теперь она никому не нужна, пусть оберегает нас, — парировал водитель.

Сегодня я понял, зачем ему нужны эти прогулки по округе. Когда мы вернулись к машине после съемки людей, потерявших в этой войне дома, заметили, что Василий выносит из разбитого магазина кофемашину! Ошалев от такого, а ещё от мысли, что жители Рубежного могут заметить это и посчитать мародёрами всю нашу группу «Известий», я резко окликнул его через улицу:

— Стой, где стоишь!! Останься там! — я обернулся на двор, где ещё недавно общался с рубежанами. К радости, люди на нас не обращали внимания. — А теперь положи на место то, что взял. И иди сюда… Да, положи это обратно!

Для тех, с кем я успел поработать, такие вещи табу или, как говорили в моём дворе, западло.

Да, есть трофеи — это вещи твоего врага (оружие, шевроны, экипировка, другие личные предметы). Забирать себе, коллекционировать, даже носить трофеи не возбраняется. Есть то, что может взять боец в ситуации жизненной необходимости, по законам военного времени. Например, какие-то бесхозные продукты, если он на грани голода, или неприхотливый свитер, если теплых вещей нет, а на улице зима. Дрова для растопки. Не шубу и брендовые кроссовки, не бытовую технику и драгоценности для наживы, а то минимальное, что поможет выжить и выполнить боевую задачу. Да и то в крайнем случае. Всё остальное — мародёрство, а это даже хуже воровства.

Человек должен сохранять достоинство даже там, где над ним, казалось бы, не довлеет закон, кроме закона чести. На котором, как мне кажется, и должен строиться весь Русский мир. Иначе чем мы лучше их?

В этот раз едем в Рубежное неохотно. Поползли слухи, что ВСУ заминировали «Зарю» — химзавод по производству взрывчатки. И готовы его рвануть при своём отступлении. А бегство противника должно состояться со дня на день, уж очень их наши припёрли.

Нас пугают, мол, огромные запасы тротила в катакомбах предприятия могут уничтожить всё на километры вокруг. Поэтому, если «Зарю» бахнут, хотелось бы находиться от Рубежного подальше. Но вопреки здравому смыслу мы подбираемся к заводу всё ближе и ближе. Во-первых, дико интересно. Во-вторых, какие же тогда мы военкоры, если будем отсиживаться в тылу!

Противник постепенно рассыпается, теряя по ходу технику, людей и оружие. Вот бронемобиль «Козак», закопчённый и разбитый, раскорячился поперек дороги. Аккуратно! Рядом лежит неотработанный ПТУР (противотанковая управляемая ракета)! А в пыли валяется шеврон со звёздно-полосатым флагом. Отличная находка. Интересно, американский наёмник или украинский поклонник США? Резиновые тапки, на которых чёрным маркером написано: «НАТО». Порусски. Юморной боец. Был, наверное.

Весь частный сектор Рубежного усыпан «подарками»: немецкий снаряд от гранатомета панцерфауст, отечественные фугасы от РПГ-7, «цинки» патронов для крупнокалиберного пулемета.

— Они потом обратно полетят. И снаряды, и патроны, и гранаты. Всё, что здесь оставили, — говорит боец с позывным «Молодой», который только успевал подбирать трофеи и складывать в кузов «Урала». Из кабины выглядывает забавный паренёк, кричит в камеру:

— Зовут меня Сережа, «Цыган». Дела классно! Есть что покушать и где покататься. Мам, привет! Со мной все нормально! Камброду привет.

Камброд — огромный старый район Луганска, состоящий из частных домов. Место почти легендарное, воспетое шпаной и знаменитое своим бездорожьем.

— Ох, были мы в Камброде, — говорю я. — Чуть ноги не переломали. Фонарей нет. Ночью хоть глаз выколи.

— Там дорогу начали делать, будет всё нормально, — обнадежил Серёжа. — Скоро буду дома, погуляем!

А я смотрю: оба ополченца совсем молодые ребята, на долю которых выпали эти 8 лет войны. Они спешат её закончить, чтобы не упустить молодость, вернуться домой. Хотя они ведь и так дома. Донбасс их земля! Это не они, а к ним пришли непрошеные гости с «майдана», так называемые нацбаты. Да еще и с оружием. Осталось только вышвырнуть чужаков из дома, тогда и впрямь погуляем по Камброду. Уже по ровному асфальту и в свете новых фонарей.

Промзона Рубежного — это территория смерти и абсолютных разрушений. Опора ЛЭП упала на бок и угрожающе нависла над дорогой. Мы проехали под её вершиной. Слева останки нашего солдата — бойцы просят не подходить близко, опасаясь, что тело заминировано. Справа — руины изуродованного южного квартала. Петляем между многочисленными воронками, подбитыми броневиками и гражданскими авто. Упираемся в дорожное кольцо и исколотую стелу с названием: «ZARYA». Её логотип напоминает то ли утку-панка с ирокезом, то ли звенящий свисток футбольного арбитра. Но мне объясняют, что это химическая реторта на фоне восходящего солнца.

«Заря» — крупное химическое предприятие. Работало на украинский оборонзаказ и производило взрывчатку. Там огромные запасы тротила и кислот.

Осторожно подойдя к воротам, встречаем бойцов, которые признаются, что зашли на завод вчера, буквально наступая врагу на пятки, спешно покидавшему промзону. Два месяца потребовалось, чтобы выбить ВСУ с «Зари», и вот над зданием проходной развеваются знамя Победы и флаг ЛНР. А значит, Рубежное окончательно свободно! Я первый из журналистов рассказываю об этом миру. (Нескромно. Но в эти дни мир и впрямь жадно следит за новостями с донбасских фронтов.)

Командир Фокс: измазанное сажей лицо, кобура с пистолетом на бедре, идеально сидящий костюм «мультикам». Показывает яму с мешками. Через дыры в материи просыпается крупа жёлто-горохового цвета. Это TNT. Тот самый тротил, что выпускало предприятие.

— Вот это — взрывчатка, — говорит Фокс, — которую мы вынесли и убрали от людей, пока в безопасное место.

Территория «Зари» многокилометровая, мы долго едем вглубь. Фокс на мотоцикле возглавляет наш кортеж. Едем к резервуарам с химикатами. Командир вовремя замечает ловушку под небольшим мостом. Мина! Заложена прямо на дороге и замаскирована небольшим деревянным ящиком.

Оставляем транспорт и к химцистернам идём уже пешком. В прошлом месяце одна такая была подорвана. Говорят, подбили её сами же вэсэушники, чтобы кислотное облако накрыло Рубежное вместе с бойцами народной милиции ЛНР. По мне так слишком изощренная и сомнительная акция. Но тогда по сети широко разошлись жуткие кадры с багрово-розовыми клубами то ли дыма, то ли пара над городом.

— Двигаться дальше не стоит, — останавливает нас Фокс. — Сожжем обувь.

Земля действительно пропитана кислотой. А ее специфический запах ощущается в воздухе.

Люди Фокса заняли бункер, где находился штаб противника. Украинцы оставили после себя тушёнку, сало, медикаменты, планшеты, компьютеры. Иностранное оружие, гранатометы, бункерные снаряды, тепловизоры. А вот и квадрокоптер, с помощью которого вели разведку и, вероятно, корректировали обстрелы Рубежного. Очень полезные трофеи.

— Мы столкнулись с наемниками из Грузии, — вспоминает командир. — У них красные береты. Мы их ликвидировали вместе с командиром.

Посреди всего этого оружейного изобилия находим свертки, на первый взгляд похожие на упакованные пистолеты-пулеметы. Но это дрели. Предположительно, вынесенные из рубежанского магазина электротехники.

Спрашиваю Фокса:

— У них столько хорошего оружия, им помогают почти все западные страны. В том числе людьми. Скажи, но ведь это не гарантирует им победы?

— Нет, конечно! — Фокс даже не задумался. — Этим еще нужно научиться пользоваться. И сила духа должна быть. У нас она есть. Мы боремся за свою землю, мы тут родились и выросли. А они тут абсолютно чужие.

Впервые столкнулся с открытыми противниками России и ЛНР, оставшимися жить на освобожденных территориях. Донбасс, конечно, русская земля. Исторически. Но с 2014 года он был разделён фронтом. Даже на той же Луганщине существовали две столицы противоборствующих государств: Луганск — столица Луганской Народной Республики и Северодонецк — административный центр Луганской области (Украина). Одна часть населения открыто жила пророссийскими настроениями, другая была вынуждена 8 лет ежедневно жить под гнётом антироссийской пропаганды. И часть последних начала искренне верить в то, что именно Россия и есть источник всех бед Украины, главный враг, угроза существованию. Хотя ведь именно благодаря России Украина и появилась, и приросла территориями, а позже благодаря ей же, но в лице СССР и тех людей, кто его разваливал, стала независимой, но с богатым советским промышленным наследием. В начале СВО противники ЛНР, пособники киевского режима в основе своей уехали из Донбасса. Остались те, кто был за Россию или выехать не захотел. Чаще всего люди пожилые, которым, как им кажется, уже нечего терять. Это очень невеликий процент среди осознанно оставшихся жить с Россией. И до сего дня я таких открытых противников не встречал. А потому меня несколько обескуражил крик с балкона в адрес нашей съемочной группы:

— Что вы снимаете? Вы все равно правду не покажете! — кричала пенсионерка с балкона третьего этажа. — Лучше покажите, какие у нас разрушения, как квартиры горят.

«Странно, — подумал я. — А чем ещё мы занимаемся здесь каждый день, кроме того, что снимаем разрушения и горящие дома?» Позже понял: скандальной женщине просто нужен повод выплеснуть своё недовольство.

— А что вы не показываете, как ваши освободители наши унитазы из домов вывозят! — смотрю, муж ее в бок толкает, мол, «ну, уж не перегибай». — Я сама видела!!

Начинаю закипать. Представил, как российский солдат выкорчевывает из квартиры чей-то изгаженный унитаз, под угрозой трибунала везёт его на броне или прёт на руках (15–20 кг), попутно воюя, спит с ним в обнимку, чтобы через три месяца, полгода вернуться с трофеем домой. Хотя ведь можно отправить сантехнику посылкой по почте, точно! Только вот на передовой почта не работает, жаль. А стоимость унитаза, кстати, от 5000 рублей, если что. И ведь этот надоевший всем вброс украинской пропаганды она на голубом глазу пытается выдать мне за правду. Ну, разве совсем не стыдно? Хотя как обывателя ее понять можно. Жила себе спокойно, дом никто не бомбил, родственников не убивал, а тут СВО, русские пришли, и спокойная жизнь для неё закончилась.

А другого противника России я повстречал в двух метрах от окопов ВСУ, проложенных по территориям частных домов. Понятное дело, что частные дома со всем гражданским имуществом населения ответным огнем превращены в решето. Пожилой прохожий в коричневой замшевой куртке: прядь редких волос зачесана с наивной целью скрыть огромную лысину, на глаза спадают длинные космы седых бровей.

— Позиции вэсэушников прям в домах были, — подхожу к нему. — Окопы, видели, да?

Через продолжительную паузу он вдруг резко отвечает:

— Конечно, не видел и, конечно, не знаю. И, помоему, это пи…ж стопроцентный.

— А почему? Я вижу украинские позиции в домах…

— Почем же ж вы видите эти позы́ции? Шо там написано на них? — не унимается дед.

— Там форма украинская, их ботинки, оснащение, — завожусь явно.

— Мне не надо.

«Мне оно не надо» — это же типичный «хатаскрайник», подумалось мне.

— А вы знаете, сколько погибло в ЛНР за восемь лет? — вступил в разговор наш луганский водитель Василий.

— Я не знаю, — ответил старик.

— Четырнадцать тысяч восемьсот.

— А, это вы подгоняете к тому… — попытался парировать дед.

— Гражданских. Не военных. — пригвоздил его аргументом луганчанин. — Таких же, как вы, как я. А почему вы восемь лет не видели?

— Нет, ну, а дальше ж давайте смотреть… — не унимался оппонент.

— Вы задавались вопросом себе: почему там гибнут люди?..

И так далее. Старик не понимал, «а нас за шо». Да не вас. Дело в том, что этот односторонний кошмар не мог продолжаться вечно. И конфликт спустя восемь лет вылился в специальную военную операцию и уже тогда войной накрыло всех. Не из мести, нет. Просто война — это такая трагедия, которая не может касаться лишь военных. Попутно, даже если максимально избегать гражданских жертв, страдает и население. В условиях городских боев это, к сожалению, неизбежность.

В конце дед признался. В 2014 году он поддержал Россию и был за то, чтобы Рубежное и все города Луганской области ушли под крыло РФ так же, как и Крым. Очень надеялись. Но, присоединив Крым, Россия забирать к себе Донбасс не решилась. И вот тогда произошло первое разочарование. Тогда не все это нам простили. Ведь кто-то даже пострадал за свои пророссийские убеждения. Но случилось так, как случилось. И иногда лучше поздно, чем никогда. За восемь лет прекратить войну дипломатическим путем не удалось. Запад и киевский режим к этому и не стремились, а наоборот долгое время готовились к войне, завуалировав это бесполезными «минскими соглашениями». Западу удалось поссорить два братских народа. В этом США одержали победу. Но всё же победу промежуточную. А потому многое должно решиться уже на полях СВО. Иного выхода нам просто не дали.

Фронт сместился из Рубежного к Северодонецку. Вслед за ним, отставая на пару километров, последовали и мы. Сразу после освобожденной «Зари» лежит посёлок Воеводовка. На въезде — небольшая красивая стела, по стилю напоминающая могильный памятник. А может, ее и создавали на предприятии ритуальных услуг? Нам настоятельно рекомендуют свернуть в глубь жилого сектора, чтобы не оставаться в зоне прямой видимости противника. Саму Воеводовку хоть и заняли силы народной милиции, она постоянно под обстрелом. Каждый день здесь гибнут люди.

— Вот сегодня похоронили соседку в конце огорода, — рассказывает нам пожилая женщина в серой вязаной кофте и с белоснежной головой. — Все, кто остался в поселке, собрались, помогли.

Через пару домов видим кровь у калитки. Во дворе — хозяйка в окружении четырех беспокойных собак. Пожилая. Тут все пожилые.

— Кровь? Это Петьку в ногу осколком сильно поранило, — прерывисто через короткие паузы говорит женщина. — А меня трошечки. Но тоже не встать, нема никого, сама.

Шапка на голове, спортивная олимпийка, рейтузы. Одна нога в галоше, вторая, распухшая, в тапке. Сквозь носок сочится кровь. Маленький осколок, видимо. Обработал, перевязал, как мог, подумав, что совсем не умею оказывать первую помощь. И ничего не понимаю в тактической медицине. А ведь на войне от этого зависит не только чужая, но и своя жизнь. Истечь кровью и умереть можно в считанные секунды. Обидно, если это случится всего лишь из-за того, что не умеешь пользоваться жгутом или турникетом с аптечкой. Хотя у нас при себе и аптечки-то нет. Жуть. Рану обработал водкой. Бинты выпросил у водителя Васи. И мы пошли дальше.

Следующий дом. Разрушен. Рядом разбитый сарай. Сгоревший гараж вместе с машиной. Неподалеку стонет корова, буквально воет, а не мычит. В саду, будто издеваясь, стоит фарфоровая фигурка: мультяшный детёныш бабочки, большие розовые щеки, восторженная улыбка, в руках табличка: «Приношу счастье».

В тесном бетонном погребе третий месяц живут люди. Плачет бабушка Аня. Уже в трехлетнем возрасте она испытала весь страх Великой Отечественной войны. Переживала горечь войны гражданской на Украине. А теперь уже не верит в то, что сможет дожить до того дня, когда наступит мир.

— Разбили, милочек, всё на свете. А мне восемьдесят четыре года. Что я построю теперь? Вот скажи мне, золотко? — сквозь слёзы говорит пенсионерка. — Дом разрушен, машину забрали. Машина-то ладно, но зачем ее забирать, это же моя душа… Гараж спалили, кухню-летник спалили. Уже у меня нема ничего, милый. Россию так ждали… А вы, милок, кто? А то я не то сейчас ляпну… — настораживается старушка.

— Мы тоже из России, — успокаиваю её.

— У меня же там вся родня, а выехать никак.

— Скоро вас вывезут, — обнадёживаю бабушку. — А я могу вашу фамилию в репортаже озвучить?

— Ой, ой, милочек, а потом меня убьют. — плачет еще сильнее. — Я не хочу, чтобы меня убивали. Хочу, чтобы меня на кладбище похоронили.

— Нет, вы будете жить. Никто вас убивать не будет. Не даст в обиду, — пытаюсь утешить. — Да, тяжело это всё… Но потерпеть немножко нужно…

— Сколько же можно терпеть, милый… — ответила женщина безнадёжно.

А я в тот миг подумал, что она во что бы то ни стало должна увидеть мирное небо! Должна. Ведь мы это ей обещали.

Въехав в Рубежное, наблюдаем необычную картину. Земля и небо словно поменялись местами. Вопреки законам природы ливень бьет вверх и тонет в сером небе. Буквально свинцовый дождь. Пули взмывают в воздух очередями автоматов Калашникова. Стреляют бойцы НМ ЛНР, стреляют из подъездов многоэтажки бойцы «Ахмата», а гордая и опасная «птица» ВСУ презрительно кружит на безопасной для неё высоте. Беспилотник или «крыло», как его тут называют, корректирует огонь украинской артиллерии, которая атакует с привольнянской шахты. Оттуда, с Приволья, Рубежное как на ладони. Отличная высота. Для врага. Для нас кошмарная. Из-за девятиэтажки валит черный дым. Едем к ней.

Проезжая мимо, оператор включает камеру и направляет в сторону дымящегося сооружения. Этот момент замечают военные, которые нервно теснятся у стены. И срываются нам наперерез с матерными криками, взводя автоматы. Оказалось, что горит здание военной комендатуры. ВСУ целились именно по ней. И попали. А «комендачи», срисовавшие нас, подумали, что мы украинские наводчики, решившие зафиксировать поражение цели. Тем более что наш чёрный «пассат» не имеет вообще каких-либо обозначений.

И вот бойцы бегут на нас. А наш водитель Василий будто не слышит команду «Стоять, стрелять будем!» и ёрзает, ёрзает машиной, пытаясь ее поудобнее припарковать. Идиот! Хорошо, что первым, кто уже поднял на меня ствол, готовый выстрелить, шёл «Молодой». Тот самый боец, которого мы снимали во время разминирования территории города десять дней назад. Он сам тогда подошёл, сказал, что смотрит мои ролики на Ютубе, и я записал с ним интервью. То видео с «Молодым» набрало 650 тысяч просмотров, и я ждал новой встречи, чтобы разделить радость от этого успеха…

И вот она встреча!.. Я вижу его бешеные глаза и ствол автомата, который боец наводит на меня. Вместо привычной улыбки лицо парня искажает гримаса ненависти и страха.

Я ему кричу, пытаясь улыбнуться сквозь собственный ужас:

— «Молодой», свои, свои! Ты чё, не узнал, что ли?!

И парень, опуская автомат, но не в силах побороть зверское выражение лица, отвечает:

— Да, узнал, бля, узнал!..

Разделить радость от успеха ролика на Ютубе в этот день ни у кого из нас желания не возникло.

Съемка, а точнее демонстрация зрителю попаданий по нашим военным объектам — вещь вредная. Покажешь такое и невольно исполнишь роль корректировщика ВСУ. Да, и лишний раз обрадуешь сторонников киевского режима их локальной «перемогой». Зачем?

Мне ещё предстоит хорошо уяснить, что безусловная и публичная правда о войне порой сродни преступлению. Нельзя показывать всё, что там происходит. Особенно то, что может навредить нашим бойцам и отдалить победу.

Мы возвращаемся на место стрельбы по БПЛА. Там уже царит тишина, хотя запах пороха еще не выветрился. В «крыло» так никто и не попал, несмотря на объявленную награду: «десять дней отпуска».

— Да, какой отпуск, когда такое, — говорит боец с позывным «Док», снаряжая патронами опустевшие рожки АК-47. — Сейчас группировку ВСУ на севере республики берут в кольцо. Боевики вряд ли захотят разделить судьбу нациков из «Азова» в Мариуполе и попробуют выйти из Северодонецка, чтобы не угодить в котёл. Они потому сейчас и расстреливают последние боеприпасы. Нам всегда нужно быть начеку. Работать надо, какой отпуск…

Док наполнил последний автоматный рожок и засунул его в разгрузку:

— Русских людей, а тем более людей с Донбасса, которые работали, никому зла не хотели, Зеленский никогда не подчинит себе, — рассуждает мужчина. — Америкосы его не спасут. Зеленский — это кукла. Они посмотрят, что у него ничего не получается, и отвалят. Мол, «мы тут причем, это он бомбил».

Док на какое-то время замолкает, думает, а потом тихо произносит:

— Единственное, что могу сказать… За то время, что я воюю… Да, среди нас есть потери, но больше всего волнуют другое. Гибель мирных людей, особенно детей. В Луганске самолёт стрелял по детям. В Кондрашовке, это Станично-Луганский район, вообще был прилёт «кассетки» в 2014 году. Я стоял в этой воронке, она мне вот так, — Док приложил ребро ладони к своему лбу. — И там песчаник. А температура была такая, что песок превратился в стекло. Вот потому люди с четырнадцатого года и воюют. Спасибо, конечно, России. Без России нам хана…

Счастливые случайности на войне. Сегодня приключилась одна из них, иначе я бы сейчас не писал эти строки. Перед нашим выездом на передовую в сети опубликовали новость о том, что бойцы «Ахмата» вошли в северную часть Северодонецка и заняли гостиницу. Взглянув на карту навигатора, я понял, что это та самая окраина города, в которую ведёт дорога из Рубежного, мимо «Зари» и Воеводовки. Ну, что ж, решил я, это наш репортажный путь, пора двигаться дальше.

Наш «пассат» устремился к Северодонецку или Северу, как его называют местные. Минуем стелу Воеводовки, следом церквушку. Проезжаем разбитую бензоколонку, а дальше вдруг упираемся в огромное дерево, поваленное на дорогу мощным взрывом. Рядом покоится сгоревший украинский «Козак» — вероятно, его и атаковали. Дорога узкая, а дерево лежит так, что его невозможно объехать, как мы ни пытаемся. Опечалившись, что эксклюзивная съемка срывается из-за какой-то коряги, решаемся заехать в Север с другой стороны, сделав крюк через Воеводовку.

Уже там в посёлке вспоминаем про знакомых разведчиков.

— Уточнить бы у них обстановку, — замечает оператор Кирилл.

Заскакиваем к группе БПЛАшников. Ребята корректируют огонь нашей артиллерии и с точностью до метра знают всю окружающую нас местность.

— Парни, ну, вы даете, конечно! — усмехается командир, жуя сигарету. — Вы бы выехали прямо на укропскую «промку». Они ж на «Азоте» оборону держат. Мост через речку взорван, так что вы бы просто упёрлись и вас уничтожили бы из минометов. Считайте, что вам крупно повезло. В Северодонецк есть дорога, она очень неспокойная, и это большой крюк. Но вам только через неё можно попасть в город.

Это был мой серьёзный прокол. Я невнимательно прочел новость, перепутав освобожденные районы города. Не северный, а скорее северо-восточный! И этот, казалось бы, незначительный угол кардинально менял всё. Другая дорога, другая оперативная обстановка. И если бы не та преграда на пути, то…

Ох, сколько этих «бы» и «если»! Но именно они часто и становятся в нашей жизни определяющими. А нужно, чтобы определяющими были не внешние обстоятельства, а наш разум, умение думать и грамотно просчитывать.

А в этом случае от гибели нас спасло погибшее дерево. Наше Дерево Жизни.

Вчерашняя история, конечно, поучительна. Хорошо, что так легко отделались. А ведь мой просчёт мог угробить всю мою группу: оператора, водителя, меня… Накануне мне задали вопрос: а в чём особенности и смысл твоей военкорской деятельности? Я ответил, что работа на СВО по сути своей это та же репортерская работа, что и на гражданке, та же механика. Только с некоторыми особенностями. В ней куда выше уровень ответственности и принятия ситуационных решений. В первую очередь, ответственности за жизнь моей команды. И вот та грань между репортерским долгом, возможностью сделать яркий материал и здравым смыслом, вероятностью быть убитым или раненым должна быть адекватно оценена. Хотя по неопытности есть соблазн залезть в самое пекло, чуть ли ни вести репортаж на фоне разрывающихся снарядов. Это ошибка, которая очень скоро может стать роковой. У меня она едва не стала таковой уже вчера, в мою вторую командировку в зону СВО.

Войну нужно уметь читать, понимать её знаки и особенности. Или держаться того, кто знает о ней не понаслышке. Хорошо, что у меня есть оператор Кирилл Пикторинский. Он по войнам мотается с 2014 года и, в отличие от меня, не стесняется пригибаться или падать на землю, когда слышен свист снаряда.

А в чём смысл военкорской работы для меня?.. Я бы сказал, что это историческая миссия. Да, вот прям без ложного пафоса! Таков мой вклад в историю и нашу победу. Против России и Донбасса идёт не только вооруженная, но ещё и многолетняя информационная война. Её ведут массированно, масштабно и нагло. И вот моя задача, как журналиста, фиксировать реальность, факты, собирать доказательства и свидетельства того, что творится сейчас там. Для истории и для людей пытливых, не желающих быть обманутыми, коих во всём мире, вне зависимости от стран, огромнейшее количество (мне ведь пишут многие). И для меня СВО это не пушки, снаряды и стрельба. Нет. Это люди. Живые, интересные, сильные и слабые, со своим огромным внутренним миром. Вот для того, чтобы мир пришёл и в их повседневную жизнь, и нужна Специальная военная операция и моя работа там. По крайней мере, в это очень хочется верить!

— Не. Не снимай. Мне мамка воевать не разрешает, — дружелюбно улыбнулся воин с рыжими усами и в советской пилотке с красной звездой. Как какой-то солдат из фильмов про Великую Отечественную. Боец отдыхал на лавочке возле подъезда одного из рубежанских домов. Вот это персонаж для репортажа, подумал я! А он «мамка не велит». Притом, что боец мне в отцы годится. Ну, то есть лет шестьдесят ему, не меньше.

— Серьезно. Вот уже два года удаётся от неё скрывать, — уточнил он, заметив, что я воспринял его фразу как шутку. А вот не шутит, оказывается. Эх, жаль. Хороший бы кадр получился.

Иду к машине и слышу, как «отец» насвистывает мелодию: «Врагу не сдаётся наш гордый “Варяг”». Батя мой тоже насвистывал постоянно. Вспомнил я это давно забытое и подумал: а куда вообще пропала культура свиста? А? Вот раньше же во всех дворах свистели. Ну, там позвать кого или о «шухере» предупредить пацанов. Я, кстати, не умел особо свистеть. Потому на «шухере» и не стоял никогда. А вот мама моя умеет, прям с двух пальцев, по-разбойничьи громко. Даже волк в «Ну, погоди» насвистывал Высоцкого! А когда девчонка красивая, а то и взрослая дама, мимо проходила, так грех было не присвистнуть от восхищения. Как и от удивления или недоумения в других ситуациях. Многое тогда выражали свистом. Свистеть учились специально. Даже ансамбли плясовые народные на этом строили. Или фразеологизмы всякие. «Свистопляска», например. Поговорки разные: «когда рак на горе свистнет», опять же.

А как музыкальная заставка диснеевского «Черного плаща» звучала: «Только свистни, он появится: Чёрный плаш!» В оригинальной американской версии, конечно, не было такого выражения. Это уже русский переводчик умело подобрал близкое нам «только свистни». Даже милиционеры свистели в свистки в мои детские времена. А сейчас им свистки не выдают, что ли?

Люди повсеместно насвистывали мелодии. Дома только нельзя было: а то денег, говорили, не будет. А сейчас культура эта куда-то ушла. Никто не свистит, не присвистывает. Усвистело куда-то оно. Бесследно. Может для того, чтобы денег больше водилось, нежели в мои бедные девяностые? Не знаю… Но вот боец в пилотке посвистел «Варяга» и будто в прошлое обернул. Тёплый плед детства. Спасибо тебе, «отец». Живи долго. Чтобы матушке твоей горя не знать.

Иногда судьба или Бог иронизируют над нашими словами так, что становится страшно. В моём случае — страшно забавно. Но об этом чуть позже.

Проезжаем памятник младшему политруку Ерёменко. Тому самому с пистолетом в руке, герою знаменитой советской фотографии, увлекающего в контратаку бойцов 220-го стрелкового полка. Снимок сделан в момент боя. Сам же комиссар Алексей Ерёменко родом из Украины, в этой атаке и погиб. Автор одной из самых знаменитых фотографий в мире — советский военкор Макс Альперт. Спустя ровно 80 лет задачи военных журналистов остаются прежними: фиксировать и мотивировать. В наше время к ним добавились и другие — гуманитарные миссии: помощь бойцам и населению. С одной из таких миссий и приехал в ЛНР генеральный директор медиахолдинга МИЦ «Известия» Владимир Тюлин. В строгой секретности, так как не любит пиариться. Съемка больше протокольная, архивная, без публикации в эфире и сети. Гуманитарку должны были доставить на передовую, а мне доверили делегацию сопровождать. Работая на РЕН-ТВ уже почти три года, я тем не менее не был знаком с Тюлиным лично. Накануне в шутку фантазируем с Пикторинским:

— Прикинь, попадём под обстрел, спасём жизнь директору — всё, кореша навек! Гы-гы. Можно просить повышения зарплаты.

Всерьез же планируем оптимальный маршрут, где риск попасть в заваруху будет низок, но где можно встретиться с бойцами на чуть оттянутой линии фронта и заодно воочию увидеть весь театр последствий войны на Донбассе. Таким вариантом послужила Новотошковка. Освобождённый посёлок, в котором мы недавно побывали. Обстрелов там уже нет, но есть штаб связистов НМ ЛНР, которые всегда в чем-то нуждаются. А вокруг застывшая трагедия: разрушенные дома, трупы врагов на земле, брошенное оружие, подбитая техника. Жуткий музей под открытым небом. Так тому и быть! Едем.

Новотошковка впечатляет уже на въезде. Истерзанный снарядами безжизненный лес. Он же индикатор интенсивности боевых действий. Многие годы здесь находился украинский укрепрайон. Рядом с разбитыми в щепки блиндажами — тела бойцов ВСУ и неотстрелянный гранатомёт NLAW.

Перед заходом в посёлок, на всякий случай, облачаемся в бронежилеты. Но неожиданно планы идут по одному месту, так как рядом с нами тормозит запыленная машина с такими же запыленными в ней бойцами. Людей с передка видно сразу. Это не лощеные киношные Рэмбо в красивой экипировке, а обветренные, в видавшего вида застиранной полевой одежде, матерые воины с уставшими глазами на какой-нибудь раздолбанной колымаге. Но от них часто веет такой силой, будто волчьей, что тактикульным позёрам, изображающим «псов войны», лучше держаться от таких подальше и вообще не заикаться о передовой.

— Парни, откуда? РЕН-ТВ, о-о-о! Нормальный канал. Чего вы здесь снимаете ерунду всякую. Поехали дальше, я вам покажу картины поинтереснее. Там колонны укропов расфигаченные.

Не самые лучшие истории начинаются с фразы: «это всё фигня, пойдём, покажу такое…» И конечно, если бы мы были одной своей группой: я, Кирилл и новый водитель Саня (с предыдущим водителем Васей расстались), то поехали б вперёд не раздумывая. А тут делегация из двух машин, да ещё и руководство. Секундное замешательство. Но почему-то мы решаем довериться матёрым воинам. И что скрывать, искорка куража в тот момент зажглась в каждом из нас. Погнали!

На полпути к месту замечаем наших артиллеристов. Тут же рождается идея тормознуть, пообщаться, передать им новый беспилотник. Интересуемся попутно: не будут ли в ближайшее время работать по противнику? Отвечают, что полчаса назад работали (этому моменту нам бы тоже нужно было придать значение, ответку никто не отменял), но сейчас уточнят цели: вдруг снова есть необходимость накрыть врага. Командир отходит в сторону. Мы стоим в поле, как тополя на Плющихе, и в этот момент в воздухе засвистело. Бах, бах — с треском начинает падать неподалёку. Мины!

— Ложись!

Лежим. В поле. Единственная мысль: как бы минка не прилетела точно в спину или ноги.

— В окоп!

Бежим в окоп, прыгаем вниз, в кровь сдираю руку. И тут вижу перед собой шефа, он улыбается. Вспоминаю вчерашний разговор с Кирей о «спасении директора», и мне самому становится смешно. Это ж надо так накаркать!

Пока стихает, осматриваю всю делегацию. К счастью, все целы, не считая царапин и вывихов во время прыжков в глубокий ров.

— Владимир Владимирович, ну, как? — интересуюсь у Тюлина. Тот стряхивает землю с одежды.

— Нормально, — усмехается. — Нашли на жопу приключений!

Вручаем парням дрон, и тут снова начинают класть рядом. Глухой «бух» — это выход, через десяток секунд свист, затем тдыщ, тдыщщщ — это уже звонко шлёпают прилёты. Снова ныряем в окопы, уже в те, что по левую руку от нас. Нам везёт: с точностью у ВСУ в этот раз не задалось. Но постоянно надеяться на благосклонность фортуны глупо.

— Парни, сегодня не получится поработать, — говорит командир, который уже скомандовал отход расчётам на другую позицию. — Видите, как кладут. Давайте, быстро уезжайте, пока они не пристрелялись.

Жмём руки и срываемся в сторону Новотошковки, артиллеристы за нами. Адреналин всё ещё бьёт ключом. Но бойцы целы, мы тоже, а потому настроение отличное.

— Ну, мы и раздолбаи! — резюмирует шеф.

Я понимаю, что, прибыв на позиции, мы забыли надеть шлемы. Весь обстрел с открытой головой. «Неуд» мне, как старшему группы. Так что раздолбаи — это очень мягко сказано.

Заскакиваем к связистам в Новотошковку, передаем генератор и продукты. Но мысли уже о другом. Оператор Кирилл Пикторинский профи, а потому снимал момент обстрела, почти с самого начала. Я тоже зафиксировал на телефон некоторые мгновения, так что материал получился короткий, но очень неплохой. Жалко такой в архив отправлять.

Вечером монтирую ролик, отсылаю директору. Спрашиваю, а может, всё-таки дадим в эфир коротко? Реалии войны же наглядные. Да, и обошлось всё, слава богу. За каски вот только нам влетит от общественности. Но это уже мелочи.

«ВВ» раздумывает, но через час соглашается с одним условием: чтобы в тексте материала его лично никак не выделяли. Можно лишь перечислить в ряде других членов съемочной группы. Вот и получилось, что «под обстрел в Попаснянском районе попали журналисты “Известий” Дмитрий Зименкин, Кирилл Пикторинский, Владимир Тюлин, Пётр Дроговоз».

Мораль: между надежным планом и авантюрой, чреватой большими проблемами, выбирай первый вариант. Но всё же нужно помнить и о другом. Особенно на войне. Как когда-то сказал бесподобный Вуди Аллен: «Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах». Хех, нашим планом, хоть и в шутку, было спасти жизнь руководству. А я не просто не спас, а чуть не угробил. Вот так Бог надо мной посмеялся. Спасибо, что по-доброму.

Приснился сон сегодня. Будто мы сидим с моей Маритой в шумном польском кафе-баре. Бармен, он же официант, подаёт меню и, услышав нашу речь, говорит, что в этом заведении для русских дополнительный сервисный сбор, за сепаратизм, 5 евро. Ну ОК. Позже, уже приняв заказ, бармен говорит на польском: «И не забудьте оплатить сбор сепаратиста». Я говорю: «Всё понятно, но это всё-таки как-то нам не очень нравится». Он, уходя, бросает с гадкой, злобной улыбочкой: «Я рад, что вам не нравится». Догоняю его уже за барной стойкой. Он закрывает калитку и пытается достать дробовик. Кричу: «Давай, давай, доставай свою берданку. И что ты сейчас сделаешь?!» Продолжаю ему жёстко выговаривать: «Вы что тут себе возомнили вообще! Думаете, вас никто не может поставить на место?!» Поляк растерянно вжался в плечи, вытаращил глаза и не вступает в дискуссию. Продолжаю: «На ваши подленькие потуги оскорбить нас жалко смотреть. И запомни, поляк, когда русский говорит, все остальные молчат!» — я развернулся и пошёл к столику с любимой через застывший в гробовой тишине зал. Даже неловко стало. Остальные-то тут при чём!

P. S. Теперь думаю, почему мы сразу-то не ушли из этого русофобского кафе…

Уже неделю в отпуске. Слышал, что после войны человеку непросто адаптироваться к мирной жизни. Потому что война засасывает, в ней можно остаться с головой и не вынырнуть. Вот и шеф говорил нам: «Пацаны, важно не остаться на войне мозгами, не все смогли пройти через это, вернуться и потом полноценно работать журналистом на гражданке». Не замечаю пока каких-то сложностей или изменений в себе. Наверное, еще не тот срок работы «за лентой», чтобы накрыло. Но есть другое: непонимание некоторых окружающих. Я понимаю, что сейчас многие не смотрят телевизор, многие отгораживаются от новостей о войне, ведь пока их это не трогает напрямую. Но все равно не понимаю. Наша страна воюет. Как можно не разбираться в причинах и сути происходящего с твоей Родиной!

Сегодня ходил на тренировку и услышал от одноклубника следующее:

— Ты, правда, считаешь, что США рулят армией Украины?

Я опешил от такого вопроса. От взрослого, состоявшегося москвича. В голове понеслись факты: 8-летняя подготовка ВСУ спецами НАТО, шпионаж ОБСЕ в пользу Украины, миллиарды баксов и поставки оружия, западная спутниковая разведка, внешнее руководство, когнитивные технологии, над которыми продолжают трудиться иностранные специалисты. И ещё, и ещё. Я подумал, если вот такие неглупые жители столицы воспринимают реальность войны настолько искаженно, значит, что-то у нас в тылу идет не совсем правильно. В плане переосмысления, единого и тотального принятия новых реалий и вообще адекватной оценки происходящего. Ведь нам же так нужны повсеместное «Вставай, страна огромная!» и всенародное «Ни шагу назад». И я наивно полагал, что это всё тумблером включится 24 февраля.

«Ну, как там НА САМОМ ДЕЛЕ?» — вполголоса вопрошали другие. Будто бы не веря в то, что им говорят по ТВ. «Так вот так и есть. А что?» А они улыбаются, словно не веря: «Говорят, там всё плохо?» — «Почему прям плохо? Воевать бойцы умеют, героически стоят, наступают. А вообще, кто его знает, что дальше, куда всё повернется и когда наступит мир. Это решать уже в верхах». Но при этом победа будет зависеть от результатов на поле боя. И, конечно, в тылу!

Знаю и то, что многие в РФ переживают за происходящее на СВО, от неизвестности и страха изводят себя больше, чем сами жители Донбасса. Тех же луганчан уже мало чем напугаешь. Они всё видели. Кто-то ругает власть, Минобороны. Кто-то считает, что это война капиталистов, но при этом все равно помогает фронту гуманитарной помощью. Многие устали от войны. Но я понял одно. Нет равнодушных. Практически нет. А значит, и с переосмыслением, и со «Вставай, страна огромная» должно получиться. Не по тумблеру. Но получится. Нужно только время. И кропотливый труд. Донбасс — это не ТАМ, Донбасс — это теперь везде.

«Ну, как там?» — спросят меня ещё сотню раз…

«Там? Там решается ВСЁ здесь», — отвечу я.

Группировку ВСУ, сосредоточенную в шахтерских городах Горское и Золотое, вынудили отступить под угрозой окружения. Котла не случилось, а это к лучшему для всех: и для жителей — их дома будут целее, и для наших бойцов — сберегут свои жизни и боекомплект, да и для самих вэсэушников, тех горемык, кого киевский режим силком отправил погибать за чьи-то корыстные интересы. Хотя некоторым украинским подразделениям особенно повезло сбежать. Например, нацбатальону «Донбасс», боевики которого совершили на этой земле столько злодеяний и бесчинств, подтвержденных десятком уголовных дел, что им этого никогда бы не простили. На шахте Карбонит, где они стояли ещё недавно, находим интересные трофеи. Знамя батальона — герб с пикирующим соколом (древний символ Руси) в виде трезубца в обрамлении орнамента в стиле вышиванки на фоне украинского флага. Надписи от руки: «Встанем поперек горла москалям», «Если не мы, то наши дети». Рядом перстень с выгравированной эмблемой подразделения. Неподалеку лежит французская граната у брошенного авто с французскими же госномерами. В «Донбассе» служили и иностранные наемники.

В освобожденном Золотом наш серый «опель» с большой литерой «Z» на стекле люди встречают издалека. Машут руками, подходят, благодарят, кто-то плачет от тёплых чувств, каждый пытается пообщаться. Это при том, что мы журналисты, а не военные. Говорят: так замечательно увидеть СВОИХ людей! Ведь чужих им пришлось терпеть 8 лет. Во время боевых действий жители просидели в подвалах 4 месяца. И вот теперь без страха могут выйти на улицы родного города.

Среди них мальчишка лет десяти. Санька. Чтобы сберечь психику сына, мама придумала для него литературную игру:

— Гарри Поттер. Семь томов. Каждая книжка вот такая, — мать показывает расстояние между большим и указательным пальцами. — Я сказала ему: война закончится, когда ты прочитаешь все книги. Он старался, очень. Он такую книгу за три дня прочитывал! В темноте, в подвале, с фонариком. Все прочел и говорит: «Мама, война не закончилась»… — Женщина едва держится, чтобы не разрыдаться. — Я говорю: Саша, наверное, там еще тома есть, которые надо прочитать, чтобы война закончилась.

Спрашиваю у ребенка:

— Сань, а есть ощущение, что война закончилась почти?

— Угу, — отвечает. — Теплее стало. В подвале было холодно.

И, пожалуй, нет ничего более пронзительного, чем встречи родных, разделенных гражданской войной на Украине, спустя многие годы. С нами из Луганска едет журналистка Александра Хандрамай. Она не видела родителей семь лет. Окольными путями она могла бы приехать раньше, но! Её работа в СМИ ЛНР этого не позволяла. Если бы в Золотом кто-то из недоброжелателей увидел, что пожилые супруги поддерживают тесную связь с «пособницей сепаратистов», родителям Саши грозил бы подвал СБУ.

И вот она встреча! Объятия, слёзы, нежелание отпускать… Мне сложно это описать. Это нужно видеть, это необходимо чувствовать.

Оставляем Александру с родителями в Золотом, сами едем в освобожденное Горское. Это соседний городок. Наш новый водитель Саня заметно волнуется. Он сам горчанин.

— Восемь лет не был, Сань, да, здесь? — спрашиваю его, хотя знаю ответ.

— Восемь лет, — отвечает. — Просто трясёт аж.

Когда-то ополченцем с позывным «Мандрыка» он бился за свою малую Родину в составе знаменитого батальона «Призрак» Алексея Мозгового. Но тогда силы были не равны, отряду пришлось отступить, а Саня прикрывал отход подразделения с пулеметом в руках. Последним выходил. Честный и отважный парень. Высококлассный механик, способный быстро починить машину своими руками, а это в условиях фронта жизненно необходимое качество. На этом и сошлись. И вот Саша дома. Дом пострадал, но восстановить можно.

По сравнению с другими освобожденными городами и поселками Северодонецкого района Горское более или менее цело.

Заходим во дворик, где стоит сгоревшая украинская «мотолыга» (МТЛБ). В стене пятиэтажки торчит снаряд от РСЗО «Град». В трёх метрах от него мужчина лет пятидесяти пяти, в очках и с православным крестом поверх футболки. Рубит дрова.

— Родился в России. Первомайская прописка (ЛНР). С этим сложно здесь. Если паспорт глянули, то потом греха не оберешься, — рассказывает Юрий Киреев.

— А что могло быть? — уточняю.

— В СБУ увезут, а там вернешься, нет, не известно. Один раз тормознули в городе. Увидели брелок на ключах от машины. Это отцовский, — в руках мужчины появились ключи с двумя медалями, на одной из них профиль Ленина. — Под ноги стреляли, чтобы я его снял. Говорит: «Сымай… или знымай…» Свет, не помнишь, как там на украинском? — спрашивает мужчина у сидящей рядом супруги.

— Я сама украинский не знаю, — отвечает супруга.

— Под ноги стрельнул. «Снимай». Я снял. «Выбрасывай», говорит. Ну, я выбросил вперед, запомнил куда. Потом вернулся и забрал. Эта медаль моего отца — «ветеран труда». А это дедовская, юбилейная.

Юрий продолжает:

— Вэсэушников я могу поделить. В основном обычные мужики. С деревень позабирали. Сидели тут у нас, с ребятами выпивали, разговорились. Говорят: «А что делать? Не пойду на войну — хату спалят. Все равно придется идти. Другой, правосек молодой кричал тут: мы пришли и будем здесь навсегда! Ну, в ту же ночь снаряд по их дому прилетел, там они и остались. А когда соседа ранили, ходили к их медикам военным. Послали. Сказали: мы лечим только своих. Хорошо волонтеры были — помогли. Вот так.

К закату этого дня заезжаем по просьбе одного знакомого из России к его бабушкам.

Баба Тоня и баба Варя — две сестры. Но такие разные. Антонина веселая, общительная, в ярком красном жакете поверх белой блузки, легкая чалма на голове, словно у светской дамы из начала двадцатого века. Варвара — наоборот. Грустная, маленькая, заплаканная. Недоверчивая. Её нам и нужно вывезти. Потому показываем видеообращение внука Дмитрия: «Если вы смотрите это видео, значит, к вам приехали надежные люди…»

— Ди-и-има! — радостно взмахивает руками бабушка Тоня и посылает внуку воздушные поцелуи. — М-ма, м-ма!

Варвара в слёзы:

— Мой внучечек, боженька, — рыдает она, и я тоже с глазами на мокром месте.

Неунывающая сестра подбадривает:

— Успокойся, сегодня встретитесь уже.

Антонина осталась ждать дочь в Горском, Варю везем к внуку, тот должен был уже приехать в Луганск. Разговаривает с Димой по телефону, плачет. За всё время ни разу не улыбнулась. Сложилось впечатление, что женщина разучилась это делать. По дороге она то и дело испуганно спрашивает: а это наш вертолет летит, а это наши военные стоят? Наши, бабушка. Чужих больше не будет.

Освобождён Северодонецк. Сравнительно быстро. На первых полосах: армия ВС РФ и подразделения НМ ЛНР. Но это достижение стало возможным в том числе и благодаря действиям ЧВК «Вагнер». В мае они взяли Попасную, в июне помогли с освобождением Северодонецка.

Я обратился к шефу. Он знаком с бизнесменом Евгением Пригожиным, одним из основателей «Группы Вагнера». Говорю, мол, ну, надо бы про них снять репортаж! Нашлись люди, которые общались с представителями фирмы «Конкорд». Они связались между собой. В ЧВК сообщили, что ещё не время. «Музыканты» по-прежнему избегают публичности и пока остаются вне медийного поля. Сказали подождать. Жду.

Долгое время Северодонецк был закрыт для журналистов. Как бы нам ни хотелось быть на острие фронта, чтобы показать работу наших бойцов, выкуривающих противника с завода «Азот», нам этого не позволяли. Одной из неофициальных причин называли вероятность нападения переодетых украинских диверсантов. Но, скорее всего, не хотели брать ответственность за нашу безопасность, так как пока боевики сидели в промке, Север продолжали обстреливать. И вот, наконец, город полностью очищен от ВСУ, и мы в него въезжаем.

Удивительные контрасты войны. Безумно красивое молочно-лазурное небо нависает над изуродованными обстрелами улицами. Складывается впечатление, что 90 % жилого северодонецкого фонда повреждено. На одной только городской площади вся палитра ужасов войны. Разбитые строения, выщербленный снарядами асфальт. Кое-где разбросаны остатки боеприпасов и тела бойцов ВСУ. Причем не всегда одетых традиционно.

— Украинская армия переодевалась в нашу форму. Надевали наши красные повязки, «косили» под нас, — рассказывает боец с позывным «Фотограф». — Мы повязки-то постоянно и меняли. Просто потому, что украинцы такие же, как и мы, не отличить.

«Фотографа» зовут Артём. Меня сразу поразили его глаза. Взгляд уставшего человека, который пережил много жизней, взгляд, направленный в себя. Будто там внутри — перед ним все время стоят картины ужасов и трагедий войны. Но при этом в парне нет ни тени смятения, лишь холодная решимость. Он не сломлен.

— А что ты переживал самое сложное или самое страшное?

— Самое страшное было, это как мы заходили в Северодонецк, — отвечает он. — Я, конечно, воевал, но такой страшной войны не было до этого года. Очень много потеряли товарищей. Командир мой погиб на днях…

А ведь Артему всего 21 год. Кто-то из нас ежедневно ходит на работу в офис или на пары в университет. Ему же с утра достается задача воевать и снимать видео в том или ином отряде на самом передке, идти в атаку, туда, где его постоянно пытаются убить. К ногам «Фотографа» падали снаряды, отрывали конечности его соратникам, а он оставался цел. Заговорённый. Его командир скончался практически у него на руках, а он всё ещё жив. И это будни Артема уже четвертый год.

Я смотрю фрагменты его съемок на телефоне. От них несёт животным страхом. Их разведгруппу заметили и пытались уничтожить. Пули-невидимки со свистом прошивали «зелёнку» насаждений, заставляя считать каждое следующее мгновение, ведь оно могло стать последним. Это мучительное напряжение неизвестностью и близости смерти даже через экран смартфона давит на грудь. Я прошу Артема поделиться кадрами для нашего репортажа. Отказывает. Говорит, что весь свой архив он хочет обнародовать лично, без посредников, когда вернется домой с победой. Я приобнимаю его напоследок и приказываю остаться живым! Хочется, чтобы в моей стране героями для молодежи были не отвратительные моргенштерны, а вот такие мужики, как «Фотограф».

А еще меня восхитили жители Северодонецка! Все, с кем удалось сегодня пообщаться. Впервые за три месяца моих военных командировок люди с освобожденных территорий не только принимали продукты от нас, но и сами угощали нас в знак радушия. Пенсионерка подарила нам литровую коробку сока, доставшуюся ей с гуманитарной помощью, дети угощали конфетами и жвачкой. А в одном из дворов люди, которые готовили обед на кострах, даже поделились вкусным шашлыком. При том, что в Северодонецке нет электричества, водоснабжения, связи, магазинов и это один из самых разрушенных городов ЛНР. Но в нём огромное количество добрых людей, которые не озлобились от беды, от выстраданного, сохранили в себе человеческое, а иногда кажется, что и приумножили. Они же и есть герои. Огромное уважение им и низкий поклон за то, что имеют такие души. Это они побеждают в этой войне. Это они — мир!

Красно-синяя жилетка поверх тельняшки. Короткая борода с проседью. На мощных руках татуировки «Дальнобой» и «Покоритель дорог». Откинул упавшую на нашем пути берёзу словно ветку. Михаил Ширманов — северодонецкий ангел спасения. Единственный работник «скорой помощи», который остался в воюющем городе, чтобы помогать людям. Перевязывать, зашивать, накладывать гипс и отвозить в больницу. Под постоянными разрывами снарядов. Он продолжает делать это и сейчас, в уже освобожденном городе, на территории завода «Азот», куда мы приехали с ним, чтобы эвакуировать последних оставшихся там людей и оказать помощь, если надо. Погрузили в автобус больного дедушку и вместе с другими северодончанами покинули территорию предприятия.

— Перед своим уходом с «Азота» они стращали нас, — делится со мной Валентина в цветастом сарафане. — «Вот придут чеченцы, тогда пожалеете». А мы обрадовались, — смеется женщина. — Были там и нормальные. Спецгруппа какая-то. Однажды они сидели, а я подслушала разговор. И один говорит: «Если люди нас так боятся, то давайте дадим им возможность самим решать свою судьбу». Это они между собой обсуждали, думали, что мы не слышим. И другие бойцы согласились с ним.

Доставив людей к комендатуре, пересаживаемся в старенькую легковушку Михаила с надписью «300». На военном сленге это означает раненые. И мчим в только что освобожденное Боровское — крупный поселок в шести километрах от Северодонецка.

— Двое человек со «скорой помощи» пропали, — объясняет мне Ширманов. — Две недели от них нет вестей. И хотелось бы найти их следы.

По пути заезжаем в северодонецкий аэропорт на короткую экскурсию. Где еще недавно базировалась войсковая часть № 0536 минобороны Украины. Терминал порта полностью разрушен. Рядом с ним стоят зенитки. Куча отстрелянных гильз от артиллерийских снарядов. До того, как здесь разместились украинские военные, аэропорт не одно десятилетие находился в запустении и не работал. Наследие Советского Союза — а воздушные ворота обеспечивали связь с несколькими городами СССР — было утрачено безвозвратно. С командно-диспетчерского пункта, похожего на маяк, вижу, как вдали простирается почти двухкилометровая взлетно-посадочная полоса. Она должна была быть еще больше, ведь здесь хотели сажать «боинги» и перевести аэропорт в статус международного. Не сбылось. А одним из последних планов киевского режима называли строительство военной базы НАТО, которая могла напрямую угрожать России. Здесь всего 100 километров до границы.

В одном из помещений, оборудованных под казарму, нахожу несколько артефактов. Книжка «Путь ариев» даже не удивляет, две зиг-руны «СС» на стене тоже, а вот в углу пара пюпитров со списком музыкантов оркестра, а главное их репертуаром. Вторым пунктом программы значится: «Бравые морпехи» (Марш репертуара НАТО). На листке дата — 24 августа. Это День независимости Украины. Играя на тромбоне торжественную музыку для хозяев из НАТО, прибывших осмотреть место под свою новую базу на территории Донбасса, украинский патриот наверняка смотрелся особенно независимо. К счастью, планы киевского режима по расширению военной угрозы для России были нарушены в этом году.

Перед въездом в поселок заглядываем на бывшие позиции ВСУ. Шокировало то, что они были сделаны прямо на местном кладбище. Кощунственно как-то. Я засмотрелся на брошенную технику у окопов и наступаю на присыпанную песком неопознанную штуковину размером с ладонь! По телу прошёл словно электрический заряд, это я испугался, что штукой может быть мина, но дальше ничего не произошло… А мог бы быть «лепесток». Военкор Антон Лавров, который был с нами, подводит итог: «Условно искалечен. Сделай выводы и впредь смотри под ноги».

Наконец, мы в Боровском. Михаил раздаёт лекарства нуждающимся, через полчаса едем на адрес к его коллегам, и самое заветное желание в тот момент — лишь бы они были живы. Дом цел. Стучим в ворота. В ответ слышны приближающиеся голоса. От сердца сразу отлегло.

— Мишка! — восторженно кричит женщина.

— Это не просто Мишка, — Михаил показывает на нашу съемочную группу. — Это не просто я.

Объятия, счастливые возгласы, мокрые глаза.

— Пойдёмте, господи, пошлите все, — фельдшер приглашает нас зайти. — А у меня сегодня день рождения! Вот так подарок какой! Мишка! В «скорой помощи» да в жилетке.

В беседке еще несколько коллег Михаила. Надо же! Удивительное совпадение!

— Наши водители вернулись к нам, Саша, Миша, — радуется именинница. — Видишь, мы целая компания. Самая настоящая бригада! Мэр города сказал, что выбивает нам машину «скорой» и реанимационную. И начинаем работать! Господи, да мы с Натальей пойдем в первых рядах!

Я стою и наслаждаюсь этим моментом чужого счастья. Хотя как оно может быть чужим в таких условиях. И на мгновение мне показалось, что войны нет. Что мы победили и празднуем. Пусть так, хотя бы на мгновение.

Сегодня мне написала женщина. Сообщила, что видела в новостях кадр, где по дороге идут трое бойцов. Просила показать их ближе. Ведь один из ребят очень похож на её сына, по которому недавно пришла похоронка. Я укрупнил этот кадр и прислал ей. Она посмотрела файл и больше на связь не выходила… Такое гадкое чувство, что в тот момент я убил её самую большую надежду в жизни.

Если бы кто-то спросил: «есть ли такое место, где все вокруг счастливы в одно и то же время?», то я бы сказал — конечно. Это сегодняшний Лисичанск — солнечный и абсолютно радостный город. Только ради этого стоило в нём побывать в день его полного освобождения.

Этого парня на велосипеде с красным флагом мы встречаем близ упавшего гиганта — подорванной отступающими вэсэушниками телебашни. Он так похож на героя фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» с фразой «А чё это вы здесь делаете?». Только повзрослевшего, без сачка. Но с советским флагом. И так же улыбается правым уголком больших губ.

— Флаг Победы, — говорит.

— Из чего сделал?

— А, материю дома нашёл, да и сделал. Потому что для нас это реальная Победа. Очень надеялись, ждали. Потому что все эти бандеровцы для нас не герои.

У рынка пожилой мужчина с голым торсом и в бейсболке Ferdinand Bilstein подметает улицу самодельной метлой. В городе, где нет ни коммунальных служб, ни властей, ни пока установленного порядка, картина небывалая. В том же Рубежном, насколько я мог заметить, людей пришлось организовать, мотивировать, чтобы вышли благоустраивать свой город. А здесь человек самоорганизовался, да еще и в первый же день после освобождения Лисичанска! Дядей Серёжей его зовут.

— Надо убирать! А кто будет?

— Город можно вернуть к жизни? — спрашиваю.

— Конечно, можно. Так это свои по своим же и били. Думаете, это россияне? Нет. Свои по своим.

Странно, подумал я. Но не впервые слышу такие истории. В Золотом местные рассказывали, что на их глазах боевики расстреливали дом культуры из танка, потом фотографировали, как российскую агрессию, якобы для западной общественности.

Вот и в частном секторе находим упавшую ракету «Точка У», которая, как известно, осталась на вооружении только у ВСУ.

— Упала, перевернувшись несколько раз, — рассказывают местные мужики. — Это украинская ракета. В России таких нет. Всё, что вы видите в городе — это они бомбили. С одного завода бьют по другому. Из школы ушли, школу разбомбили.

Мужчина показывает видео догорающей ракеты, рядом с которой стоит женщина.

— Это, получается, последние кадры моей жены… — он листает галерею смартфона дальше: там следуют фотографии лежащей на спине женщины с алым пятном в районе сердца. — А что делать, судьба.

Последние слова мужчина произносит с лёгкой беззаботной небрежностью, будто говорит не о гибели любимой супруги, а о каком-то пустяке. Так он пытается максимально спрятать свою боль, не обнаружить её перед чужими людьми с телекамерой в руках. После моего вопроса: «Вы один теперь живете?» — отвечает с той же легкостью:

— Ну да, — но при этом начинает отходить и смотреть в сторону. Тяжело мужику, это видно. — Дочка в Харькове учится, сын в армии. Срочником, склады охранял в Бердичеве.

— Его на фронт не тянут? — спрашиваю.

— Не, там контрактники только. Срочников никто не трогал, всё нормально было. А вот с 18 мая, как связь нам перебили, я ничего о нём не знаю.

В одном из переулков шумная и весёлая группа бойцов ЛНР празднует освобождение Лисичанска. Рядом с ними стоит танк Т-34, утащенный, как мне сказали горожане, с мемориального постамента украинскими нациками.

— Мы из Лисичанска! — кричит мне в камеру колоритный здоровяк в спортивных солнцезащитных очках. — Это танк нашего детства! Я командир 6-го полка. Я на нём вырос!

— Они его притащили сюда, хотели, чтобы мы по нему влупили, — присоединяется к разговору охрипший боец с позывным «Гром». — А мы с другой стороны зашли.

Легендарный Т-34 стоял в центре Лисичанска с семидесятых годов. После госпереворота в 2014 году и прихода прозападного режима над памятником как только ни издевались. Активисты-русофобы танк перекрашивали, писали оскорбительные слова. А тем жителям, которые пытались защитить память предков, отвечали насилием. Во время спецоперации ВСУ и вовсе его демонтировали. Будто их деды не на Т-34 воевали, а на «Тиграх». Поразительная и позорная аморальность.

Горожане просят водрузить танк обратно, на его почетное место. Кто-то из них не может сдерживать эмоций, подходят к освободителям, обнимают, плачут.

— Если б вы знали, как мы вас ждали-и!!! — рыдает женщина на плече воина с шевроном Татарстана. — Спасибо вам большое! — жмет его ладонь обеими руками и не сразу отпускает.

— Это знамя, которое сохранили здесь местные жители. Да, да. Сохранили и отдали нам, благодарные нам! — в кадре появляется боец с алым марксистско-ленинским знаменем.

Его позывной «Леший». Отросшая узкая словно у джинна борода, хитрый, но добрый прищур. В миру он известный луганский кинолог и видеоблогер по прозвищу Иволга. Все свои боевые похождения выкладывает на одноименном Ютуб-канале. Чем, понятное дело, изрядно бесит сторонников киевского режима и ВСУ.

— Они всё хотят, чтоб мы все были «двухсотыми», убили нас, — солирует «Леший». — Не-е-е. Не дождутся!

Ему сипло вторит «Гром»:

— Они там вплавь, короче, офицеры убегали. Узнали, что мы с «Лешим» едем, и ломанулись.

У «Грома» порванные кроссовки. «Вот так и воюем, — говорит. — Поизносились». Условились, что к следующей встрече привезу ему новую обувь. А «Леший» продолжает речь:

— Духа у них сейчас нет. Идея, которая была, оказалась ложной. Потому что их же руководители просто-напросто бросают. Скажем так. То, что у нас внутри — это заложено изначально. Это русский дух, Русский мир! Который был, есть и будет. И то, что у нас сейчас в груди, это восстанавливает справедливость. И победа будет за нами!

— Мы штурмовики, — подхватывает слова товарища «Гром». — Мы дальше пойдем. Нас люди встречали с цветами. «Только не уходите», говорят. Передать такое невозможно. Все 24 области освободим! Сейчас идем ДНР помогать. Нас там ждут. Очень. Донецк, мы с вами и мы едем!

Парни всё ещё в увольнении и празднуют освобождение Лисичанска. Правда, более умеренно, нежели вчера. Стоит больших усилий объяснить им, что я давно бросил пить и не могу их поддержать в этом. Но присоединиться к их трапезе не отказываюсь. Новые ботинки из военторга садятся на ноги Грома как влитые. Пока Леший скидывает мне на телефон свой бесценный видеоархив, и мы планируем на будущее снять о нем отдельный репортаж, где-нибудь под Северском. В разговор вмешивается боец, которого вчера не было у танка, и просит записать видео для своей невесты:

— Наташа, я здесь со своими братьями из ЛНР. Кэп, Леший здесь, Драго, Каптёр, Алекс здесь. Каптёр, передай привет в Бурятию моей будущей жене.

— Ты чего расписываешься, что ли? — для Каптёра это была новость.

— Да, — машет рукой в камеру парень. — Я же ей предложение сделаю!

— Наташа, от Каптёра тебе привет! Ты давай, давай это…

— Замуж за бурята! — радостно тычет в себя пальцем жених. Всеобщий смех.

Геннадий Менченко не празднует. Спустя 8 лет он вернулся домой и проводит каждую минуту со своими родными. Мне удалось отпросить его прогуляться на часок.

Геннадий Иванович — самый старый воин на Донбассе. Я не поверил, когда Гром сказал, что у него служит боец 1946 года рождения!

— Семьдесят шесть лет вам?

— Да. С четырнадцатого года я пошел воевать с Мозговым, — отвечает боец. Не все слова сразу разберёшь — зубов у ветерана новой гражданской войны осталось немного.

— А как вам сил-то и здоровья хватает? — вопрошаю.

— Нормально, чувствую себя нормально. — отвечает. — Ну, на душе, конечно, тяжеловато. Много людей потерял. Мы же в Дебальцево были, в Чернигове были…

Геннадий Иванович осекается, опускает влажные глаза, но через некоторую паузу продолжает:

— Перевальск. Там ребята мои похоронены. Там фотографии висят. Мозговой, командир же мой погиб.

В 2014 году, когда подразделение Менченко стояло в Лисичанске, украинские боевики выбивали их снарядами с отравляющими веществами.

— Тогда ответить на это мощно ополченцам было нечем, — возмущенно сетует Геннадий Иванович. — Когда снаряд взрывается в воздухе, выделяется газ. И люди глотают этот дым и… печенка, селезенка, сердечко. Все разваливается внутри. Люди помирают.

Мы стоим с ним у разрушенного вэсэушниками железнодорожного моста. Так они решили замедлить наступление наших войск. Нельзя было свободно проехать и по городским улицам. Для блокировки дорог противник использовал гражданские машины, сооружал из них баррикады. Вместо бетонных блоков. Готовились встречать наших. Да передумали.

Свернув с шумного проспекта в тихий дворик, встречаем лисичан, которым пока приходится мириться с тяготами жизни во фронтовом городе.

— Я бежал под обстрелом, было страшновато, — вспоминает Андрюха, ребёнок войны. — Стреляли к нам во двор, вот эти… Не знаю, как сказать без мата… уроды в общем. Обстреливали город, а выворачивали, мол, это Россия, Россия. А вас тогда тут даже близко не было.

На нас из окна с любопытством взирает мальчишка, совсем еще маленький. Челка до бровей. Через мгновение мама сделает ему новую прическу. Насколько это вообще возможно в таких условиях. Неровно, лесенкой, стрижёт сына ножницами.

— А чем? У нас света нет третий месяц, — оправдывается женщина. — Ни света, ни газа, ни воды.

И снова слёзы. На этот раз горестные. Это уже соседка Елена плачет в бессилии:

— В четырнадцатом году три дня, три дня только было страшно. Но в этом году, эти последние пять месяцев, это просто… — она не находит слов. — Февраль, март я спала в коридоре.

Теперь вместо выстрелов люди слышат тишину, от которой давно отвыкли. И тишина очень пугает. По инерции им кажется, что это лишь затишье перед бурей. Чтобы поверить в то, что в их дома пришел долгожданный мир, людям потребуется время. Но для этого нужно выбить врага хотя бы за пределы республики.

Держим путь в Приволье. Маленький городок в десятке километров от Лисичанска, освобожденный несколько дней назад. Тот самый, с высот которого противник и обстреливал Рубежное. С шахты, а иногда и привольнянского плацдарма — священного для жителей Луганщины места. Там в 1943 году советские дивизии насмерть стояли против нацистских полчищ, украинцы с русскими плечом к плечу. Спустя 79 лет история повторяется, но неожиданным образом. Снова на этой высоте бойцы, говорящие на украинском и русском языках. Только вот плечом к плечу они стоят с ребятами, у которых нацистские взгляды, а на теле татуировки в виде свастик. Наплевав на память предков, эти парни, объединенные трезубом и отдающим Третьим рейхом лозунгом «Украина понад усе», отсюда уничтожали Донбасс. Называя себя при этом его «захыстниками», то есть защитниками. Это продолжалось несколько месяцев, пока войска ЛНР и России не форсировали реку и не вышли к Приволью вплотную. ВСУ бежали, оставив после себя разрушения и недобрую память среди населения.

Я давно хотел попасть в Приволье. Знал, что здесь базировался батальон отморозков «Торнадо». А я шёл по следам их ужасных деяний. Но не знал, где находится та самая школа, в которой они стояли. Нужно было встретить хоть кого-нибудь из бойцов, чтобы сориентироваться на местности. Но единственный, кого мы встречаем на въезде, это молодой мужчина лет тридцати, на велосипеде и подшофе. Спрашиваю его про военных ЛНР, он подозрительно косится на мою одежду, триколор на плече и говорит, что ничего не знает. После нескольких минут беседы, признается:

— А я думал, вы бандеровцы переодетые. Только флаги нацепили для маскировки и выясняете расположение войск. У тебя вот эта рубашка, — указывает на моё черное поло, которое я купил в луганском военторге. — Они такие носят.

Продвинулись в глубь городка, и пока снимали разрушенные здания, к нам подошли два местных пацанёнка. Назар и Андрей. Спрашиваю у них:

— Ну что, солдаты ушли? Военные ВСУ которые?

— Нет, — крутит головой Назар. — Не. Знаете, как я их называю?

— Ну?

— Фашисты. Это не люди, это нелюди. Это нечисть. Конченые! — рассказывает взахлёб Назар.

— А что они такого творили? — интересуюсь.

— На гуманитарке, когда люди стояли, те им говорили: а ну-ка быстро говорите: «Слава Украине», — вступает скромный Андрей, но бойкий Назар его тут же перебивает:

— Сказали: пока мы тут, вы будете живы. Когда мы будем уходить, мы все сровняем с землей.

— Они еще говорили… — снова берет слово Андрей. — Когда продукты в магазин хотели завезти, на блокпосте, что в Приволье живут только алкоголики и наркоманы.

— Они еще в парке пили, в воздух стреляли, — Назар выкладывает весь компромат на вэсэушников.

Сперва показалось, что мальчишки рисуются перед телекамерой, приукрашивают, но уже через полчаса, повстречав целую группу привольнянок разного возраста, я развеял все сомнения.

— Люди приезжают на родник, брать воду, они подъезжают и с автомата тю-тю-тю! — рассказывает женщина.

— Так, а зачем, какой смысл?? — не понимаю я.

— Хех! Зачем! Они нам сразу сказали, открыто: мы вас не защищать пришли, а убивать! Зныщать.

— Еще бы день, один день и всё! — добавляет вторая дама. — Наши понтоны кинули и быстро переправились. Если б не успели, нас бы тут не было. Нас бы сровняли с землей. Нет, были там и люди. Приходят на колонку за водой, мы их пропускаем, конечно. Они: нет, мы в очереди. А потом подъехали в машине четверо и давай в воздух стрелять. А эти бойцы по ним в ответ. Те в машину и тикать. Так эти парни по ним стреляли, пока за поворот не скрылись.

Покидаем это лобное место, женщины напоследок говорят:

— Теперь вот спокойно живем. Главное, побыстрее бы свет дали и воду. И, конечно, работу. Пока мы все безработные.

Мы наконец подъезжаем к школе, которую местные называют проклятой. Обитель зла, логово «Торнадо», самой жестокой украинской добровольческой группировки. Я уже был на их бывшей базе в городе Счастье. В Приволье была их следующая, она же последняя база. Они промышляли мародерством, пытками и изнасилованиями в мирных городах Донбасса. Да так рьяно, что сами же украинские власти признали их преступниками, посадили в тюрьму. Но даже спустя 7 лет жители боятся мести «торнадовцев» и закрывают лица во время съёмки.

— Вы боитесь до сих пор? — спрашиваю семью в проезжающей мимо школы машине.

— Конечно. Мало ли что, — отвечает женщина на заднем сиденье, прикрывая лицо ладонью. — У одной сына забрали, издевались, и где он — не знает никто. Люди пропадали. Шахтеры идут на работу, что-то не понравилось — отлупили.

После «Торнадо» здесь стоял «Азов», потом просто вэсэушники. Внутри школы много брошенных вещей, рунические надписи на стенах и свастики. В коридорах замечаю несколько торнадовских граффити. Их трафаретный автограф соседствует с нарисованной от руки эмблемой «азовцев».

В этой школе есть подземные помещения. В них отморозки держали и пытали людей — всё это отражено в уголовных делах, на кадрах следственных экспериментов с жертвами глумлений. А какие ещё кошмарные тайны хранят эти мрачные подвалы, страшно даже представить. Бог им судья, как говорят. Ведь из тюрем Зеленский этих мразей выпустил. Чтобы наводили жути в медиапространстве во время СВО. Ведь на информационную войну Украина сделала большую ставку.

Всё, хватит. Покидаю эти недобрые подземелья. Хочется надышаться свежим и тёплым ветром Приволья. Поднимаюсь на террикон близ привольнянского плацдарма. И рассуждаю вслух:

— Говорят, к вере путь должен быть тернист, тяжёл и долог. Поднимаюсь на гору, точнее террикон, на Донбассе их очень много. Это искусственная насыпь из отработанных шахтных пород. И вот на таких возвышенностях, горах, часто можно было увидеть православный крест. Как тут. Я хоть и являюсь крещеным, но считал себя иногда атеистом, иногда агностиком. Но прибегал к вере, когда уж совсем было тяжело на душе, и я просто не знал какого-то другого пути и уповал на Бога.

Я уже поднялся на самую вершину террикона, снимаю на телефон потрясающую панораму. Но никогда камера не передаст тех чувств, которые испытывает человек, стоящий на такой возвышенности. Это очень впечатляет. И подобные высоты не должны существовать для того, чтобы отсюда убивали людей. Пусть лучше здесь на закате сидят влюбленные и любуются этой красотой. Make love, not war.

Спустя неделю после освобождения Лисичанск оживает. С удивлением замечаем, что у рынка вдруг зашумел торг. Так быстро! Пытаюсь найти дядю Серёжу. Оператор снимает торговлю. Стоят несколько лотков. У одного из них женщина неопределенного возраста в кричащей красной блузке и очками на носу торгует сигаретами, консервами, какой-то бытовой химией. Мужчина покупает для супруги краску для волос. Выбор невелик. В наличии всего два вида. Продавщица смотрит на две коробочки, словно в первый раз, читает:

— Черная. Вот, смотри. Что еще тут.

— Мне черную и надо, всё, — говорит мужчина и протягивает деньги. Гривны, не самую большую купюру.

— Я это не беру, — безапелляционно заявляет предприниматель. — Куда хотите везите это…

— Куда? — удивляется мужчина.

Но торговка неумолима:

— Не знаю. Власти нету, ничего нету… А что это вы снимаете? — женщина в красном вдруг заметила нашу уже несколько минут снимающую камеру и не на шутку встревожилась.

— А чем торгуете, расскажите? — дружелюбно интересуюсь я.

— Так! Что за снятие! Мне хлеба привезите, меня снимать не нужно, — одной рукой она отмахивается от камеры, второй — прячет в декольте пачку денег. — Мне привезите хлеба, воды, и вот тогда будете снимать. Всё, до свидания!

Взбесившуюся ни с того ни с сего торговку пытается урезонить невесть откуда взявшийся дядя Серёжа:

— Юля, — увещевает он.

— Отстань! — отбрила она старого дворника.

Я почему-то подумал, что, может, её товар имеет не совсем законное происхождение. Иначе чего она так взбунтовалась внезапно? Магазинов и складов со сбежавшими на Украину владельцами полно, за всеми желающими поживиться не уследишь… А может, просто сниматься без макияжа не любит, женщина всё же.

Перехожу к другим первым ласточкам лисичанской торговли. Более доброжелательным к гостям из России.

— Петрушка, укроп, смородина. Малинка была в баночках. Со своего огорода, — рассказывает об ассортименте другая женщина. — Под бомбежками растили всё.

У одной из школ по-прежнему собираются люди. Но не для того, чтобы прятаться в бомбоубежищах — это уже в прошлом. Дожидаются гуманитарной помощи от военных ЛНР и обсуждают наболевшее.

— В мою квартиру боюсь заглядывать. А вдруг там растяжка, — говорит лисичанка сидящей рядом подруге.

— С продуктами вот проблема, — говорит вторая. — Гуманитарной помощью от бойцов наших и спасаемся. Но вот даже хлеба не купить.

— А уже торгуют вроде хлебом-то, я видел, — вступаю я.

— Торгуют, но дорого. Да и денег-то нет, — смеется она в ответ.

Стараюсь тактично передать женщинам деньги. Благодарят. Подходит мужчина с огромной лохматой овчаркой на поводке:

— Чудом они выжили эти собаки. Только их увели вечером, а ночью разбили их дом.

Эти люди очень рисковали, оставшись дожидаться наших союзных войск. Всё-таки жить на линии боевого соприкосновения та ещё рулетка судьбы. Но объясняют: никто из них не хотел эвакуироваться на Украину, беженцам с Донбасса там приходится несладко. Хотя просили их об эвакуации настоятельно.

— И по-хорошему, и по-плохому просили уехать, — рассказывает мужчина с лучеобразными морщинами вокруг глаз, которые, наверное, бывают у тех, кто чаще улыбается. Он продолжает, но совсем не о весёлом: — Мы отказались. На следующий день здесь бомбежки! Дома сгорели. Потом возвращаются эти: ну что, мол, надумали уезжать?

— Вы думаете, что они… — пытаюсь проследить логику.

— Мы не думаем, мы уже знаем! — утвердительно отвечает он.

Киевский режим планировал разместить в Лисичанске базу НАТО, как и в Северодонецке. Планы рухнули, не без помощи России. И горожане вздохнули с облегчением. У одного из частных домов видим сеть окопов и блиндажей глубиной в три метра. Ольга Рахимова, которая живёт здесь, вспоминает, как боевики согнали к дому технику, других местных жителей и заставили строить укрепсооружения. В том, что все ближайшие дома будут вскоре уничтожены ответным огнем, у неё не оставалось сомнений. Но однажды утром в дом лисичанки постучали.

— Стучат в калитку: «Выходи». Я лично боялась украинцев, не знаю. Выхожу — стоят двое. И они мне: «Армия ЛНР». Я говорю: правда, что ли? Они повязку показывают. «Водички можно?» Я их обнимать, целовать: «хлопцы, говорю, наконец-то». Дала воды. Вот так нас и обошла стороной беда.

Через дебри и окольные дороги прокладываем себе путь к стекольному заводу, где 8 лет назад стоял батальон «Призрак» командира ополченцев Алексея Мозгового. Квест по обходу взорванных в округе мостов пройден, и мы на небольшой площади. Наш водитель Саня Конотоп — экс-«призрак» с позывным «Мандрыка» — сам некоторое время базировался на этом заводе, но не может узнать местность.

— А вот это завод и есть, — показывает рукой местный житель.

— А где КПП?

— Так вот, — машет туда же.

Парня зовут Макс. Жилистый. В руках буханка белого хлеба. Интересуемся о том, какую память оставили «Призраки» в Лисичанске.

— Да чё. Нормальные мужики, мародеров не было, — картавит Макс. — Всё работало, как полагается. Когда они ушли, здесь всё разбомбили. Работы не стало, воровство процветало. Много пережили плохого. Но, надеюсь, наши приехали, стекольный оживёт. Вот магазин, с четырнадцатого не работает.

Как же он похож на моего друга детства Гриху, — думаю я параллельно. Поразительно. Макс облокотился на руль своего велосипеда и продолжает:

— Когда Мозговой пришёл, мамка у меня уборщицей работала. Заходит Алексей, говорит: «Женщины, хотите работать?». Они: «Хотим». Он: «Ну, вот покамест я живой, будете работать». И вот он ушел, и всё. Украина говорит про нас: те, кто остались на Донбассе, те за Россию. Да, мы за Россию. Мы не захотели ехать на Украину. У меня сеструха уехала, например, за месяц один раз гуманитарку получила. На детей вообще ничего. Муж — инвалид. Помощи нет. Надеюсь, нас Россия не забудет.

Наконец, с «Мандрыкой» заходим на территорию стекольного завода «Пролетарий». История для подобных предприятий Украины типичная. Процветало при СССР, довольно неплохо работало в нулевых, но не смогло пережить кризис 2008 года. Огромные убытки. Остановка производства в 2013 году и позже процедура банкротства. А при киевском режиме в 2017 году завод просто стали разбирать на металлолом.

— В 2014 году здесь боекомплект держали, — вспоминает экс-«призрак», бродя по до боли знакомым местам. — Раздавали автоматы и всё такое в этом подвальчике.

Основателя батальона «Призрак» Алексея Мозгового считали одним из самых харизматичных командиров Донбасса. Потомственный казак. Один из отцов народного ополчения ЛНР. Сначала был отряд в несколько десятков бойцов, а к моменту дислокации в Лисичанске уже батальон — в 500 человек. Мозговой был, говорят, человеком своенравным. Конфликтовал и с другими военными, и с руководством республики. В 2015 году он погиб в результате покушения. Спрашиваю у Сани: каким Мозговой ему запомнился?

— Правильный человек, — отвечает Мандрыка. — Не давал ни мародерить, ни свинячить. Справедливый был. Так что получается его за правду и… — Саня не договорил, хотя и так было понятно, что он имел в виду.

Уже в наши дни «стекольник» облюбовали украинские военные. Видим полуразобранный Т-64 под навесом. Танк-донор. Здесь была ремонтная зона.

В помещениях завода много брошенных вещей, записные книжки, форма ВСУ, военная обувь. В том числе женская, очень миниатюрного размера. Не дети ж служили.

Войдя в один из цехов, находим сюрприз. Коробки с самодельными коктейлями Молотова. К чему готовились? Отбиваться или что-то сжигать?

А еще, немногие знают, что ровно 80 лет назад здесь, у того же стекольного завода сражался за Лисичанск против фашистов любимый всеми артист Анатолий Дмитриевич Папанов. Об этих днях он вспоминать не любил. Слишком много потерь пришлось ему пережить. Бился тут Папанов в ноябре 1942 года. Был ранен, после чего его комиссовали. И обратно, несмотря на то, что он рвался, его уже не пустили. Здесь артист потерял 29 человек из 42 однополчан, тех, кто с ним был рядом в самые трудные минуты, по сути, братьев. Вот этот отпечаток войны остался у него в памяти на всю жизнь. Как и та память о Лисичанске, за который он героически стоял.

Насколько фронтовые дороги извилисты и опасны, можно понять, проехав по одному и тому же маршруту спустя некоторое время. Ещё несколько дней назад эти обочины были чисты. А сейчас тут немало сгоревшей техники, а на повороте, где машины всегда снижают скорость — пара расстрелянных гражданских авто. Быстро меняется обстановка в этих краях.

Нам приходится объезжать стороной Николаевку. Этой ночью там промышляли диверсионные группы ВСУ. От встреченных нами бойцов НМ ЛНР, узнаём, что противник атаковал нашу танковую группу и даже добился некоторого успеха. Так что от греха подальше едем в объезд и держим путь в посёлок Волчеяровка.

Неподалеку останки агрофирмы. Пока мой новый оператор Дима Шиков поднимает в воздух квадрокоптер, я иду изучать руины сельхозпредприятия. Местность открытая и пустая. Но я слышу какие-то шорохи, стуки, иногда кажется, что чьи-то шаги. Может, просто ветер колышет металл. Может, пёс какой-то шарится. Бросаю камень в глубь территории — тишина. Значит, точно не пёс. Но от этого не легче. К тому же эта постоянная боязнь наступить на какую-нибудь мину усиливает напряжение. Бог с ней, с агрофермой, не полезу туда, не буду искушать судьбу.

Поворачиваю назад, и вдруг раздаётся выстрел. Слышу еще хлопок, ещё. Включаю камеру на телефоне и иду, как можно скорее к своим парням. Но я их не вижу. Саня отогнал машину подальше — она маячит на горизонте серой точкой, Димона глазами не нахожу. По кому стреляют? А если по ним?.. Неизвестность начинает рождать панику. Я бегу в сторону машины. Мысль одна: может, зря я так открыто бегу? Ведь рядом овраг, лучше бы перемещаться по нему. Но сам продолжаю бег, надеясь, что, если стрельнут в меня, то сразу не попадут. Как услышу, так в овраг и нырну. Идиот.

Машина всё ближе. Я уже различаю голоса. Дима что-то взволнованно кричит. Я не могу разобрать слов из-за стрелкотни, своего тяжелого дыхания и звука собственных шагов. Но Шиков кричит надрывно, и это пугает еще сильнее. Саня пригнулся и прячется за машину.

И тут, наконец, различаю слова оператора: «Свои, бля, свои!» Он кричит куда-то в «зелёнку», кому-то невидимому. И стрельба прекращается. Тут я понимаю, что это наши бойцы, откуда-то из лесопосадки пытались сбить наш «известевский» дрон из автомата, приняв его за вражеский. Фух! Я разряжаю своё напряжение бранной руганью. За что мне потом прилетит в комментариях от зрителей. «Нельзя на войне материться», «беса зовёте». По мне так, наоборот, я беса от себя прогонял. Уселся мне на плечи и навёл страху. А я его так и этак, и через «ё», и через «б». Но кто их разберёт, как там правильно это всё делается. Но всё же пора отучать себя от дворовых привычек. Уровень уже не тот.

В Волчеяровке ничего примечательного. Есть люди. С понятными проблемами любого прифронтового посёлка. Но с едой всё хорошо. Не с первой попытки мы находим тех, кому можем отдать пакеты с хлебом, водой и продуктами.

Дом Марии Наумовны был разбит снарядом ровно в тот момент, когда она отлучилась до колодца. Чистое везение. Внутри дома замечаю недешевый ремонт, огромная плазма на стене с паутинообразной трещиной. Дети в подарок сделали, — вздыхает женщина. Жаль. Ну, зато сама жива.

В сарае тяжело дышит её собака, умирает.

— Фишенька, моя дорогая, — причитает старушка. — У нее ранение под глазиком. А самое главное, лапки, вон смотрите.

Лапы пса раздроблены. Я не знаю, как облегчить страдания бедного животного, и мы с тяжелым сердцем едем дальше.

По дороге знакомимся с боевым замполитом. И он, гагауз по происхождению, везёт нас на экскурсию в Николаевку. Повсюду разбитые автомобили и техника ВСУ. Первая расстреляна в упор. На лобовом стекле лента красно-черных цветов с надписью: «Иду на вы». Внутри журнал учёта личного состава с именами 16 бойцов и номерами их оружия. Чуть дальше микроавтобус с польской пропиской. По фронтовой моде, точнее жизненной необходимости, фары заклеены плёнкой, в данном случае — пакетом из-под вэсэушного сухпайка. А в пяти метрах ещё одна уничтоженная машина. Пикап системы «партизан».

Замполит сниматься на камеру не хочет. Суеверие, говорит, такое. Однажды сфотографировался на передовой и чуть не погиб. Теперь сторонится телекамер и объективов. Потому рассказывает о «партизане» за кадром:

— Специально сваренная, такие делаются из любой машины. Эта из «Нивы». В кузов ставят миномет или установку системы «Град» на несколько ракет. Делает залпы и сразу сваливает в другое место. Несколько месяцев пытались её отловить и благодаря нашим разведчикам удалось. Уничтожена ударом артиллерии. А поехали, покажу вам танковый некрополь? — зовёт гагауз. Ну, как тут откажешь.

На небольшой полянке видим несколько взорванных боевых машин: все украинские, кроме одной БМП. Это уже наша. Говорят, объезжала подбитые танки и наехала на мину.

— А это танковый? — спрашиваю у бойцов, заметив в дорожной колее обнаженный бок снаряда.

— Ага, — отвечают.

— И по нему неоднократно проехали?

— Миллион раз! — гогочет гагауз.

— Ну, он же может бахнуть? — допытываюсь я.

— Может, — спокойно отвечает замполит и уходит.

Уставшие садимся на полянке. Вечереет. Гагауз смотрит на моё черное поло и спрашивает:

— А у тебя есть во что-то другое переодеться? Не мог бы ты её снять? — без наезда так спрашивает, по-братски.

— Нет ничего… — недоуменно отвечаю я. — А что такое?

— Так «айдаровцы» в таких ходят. Просто, если бы я тебя увидел где-то у ЛБС, я бы пальнул точно.

— Даже так? — удивляюсь. И не зря тот парень в Приволье о том же говорил. — Блин, я эту рубашку в луганском военторге купил. Как так-то? — смеюсь я. — Это просто форменное ментовское поло, скорее всего.

— Ну, я бы на твоем месте не стал бы ее носить на передовой. Для безопасности.

Соглашаюсь с ним. Впредь я это раздражающее многих поло ни разу не надену. Хоть оно мне и нравилось. Но лучше являться не очень стильным, зато живым.

Гагауз оказался приятным парнем: открытым и душевным. Плюс личный состав, видно, уважает его. «Наш боевой замполит! — с гордостью говорят мне. — Мог бы в штабе сидеть, а он с нами во всех заварухах».

Мимо проходят несколько бойцов. Замполит приветствует их и советует мне записать интервью с парнем по имени Паша, позывной «Бугор». На голове бойца бейсболка с пиратским «Весёлым Роджером». Разгрузка поверх майки. Рыжая борода без усов, уверенная речь.

Ему 23 года, а в ополчение он пошёл в 16!

— Пятнадцать лет, когда мне было в 2014 году, пришла украинская армия в наш город. Я получил ранение от их 80-го миномёта, от защитников своей страны, — добавляет с кривой улыбкой Паша. — И мне это очень не понравилось. Я не хотел войны в моём городе, не хотел, чтобы переживали родители и страдали люди. Это ненормально. В шестнадцать лет решил пойти служить. На передовую меня не послали, конечно, но, тем не менее, я был полезен. Работал на складах, научился там ездить на различной технике, за два года набрал опыт. Восемнадцать лет исполнилось, сразу поехал на передок. Все эти годы в одном батальоне. Всегда. Двенадцатый батальон — это наш батальон. И это те люди, с которыми я буду воевать до последнего, защищать нашу землю.

— Пару минут назад ты показывал ранение на животе, — спрашиваю у Бугра. — Как оно у тебя случилось?

— Поставили БМП на боевое дежурство. Ночью прорвалась группа ДРГ, установила там растяжку, недалеко от машины. Позже мы начали перегонять «бэху». Ну, она двинулась вперёд и… я не услышал звука срабатывания гранаты, в двух метрах от меня взорвалась «эфка». Но ничего, Бог с нами. Жив, здоров.

— Что ты сейчас можешь сказать о врагах? Достойные ли они противники?

— Они недостойные люди, — сразу отвечает Паша. — Они обстреливают мирные посёлки, в которых вообще нет наших войск. Они бегут и бьют на отходе, а там гражданское население. В каждом посёлке или городе, в который мы заходили, люди нам были рады. Нас останавливали, обнимали, вместе плакали. А враг — они зверствовали.

— Паш, ну вроде бы росли вы все в одной стране. Те же пацаны, кто сейчас в ВСУ, с ними же росли, общались. А почему они выросли такими, почему такая тактика бесчеловечная? Что с ними случилось?

«Бугор» ненадолго задумался и ответил:

— Мне кажется, что их зомбируют. Могу сказать на своём примере. Моя родная тётка живёт в Черкассах. И с первого дня войны в 2014 году по средствам массовой информации им начали пропагандировать то, что мы плохие, что мы террористы и захватчики. И её мнение о нас быстро поменялось: мы террористы — нас надо убивать. Её сын пошёл служить против нас. Как говорят, воюет брат против брата, это на самом деле так. И всё, общение оборвалось. То есть она не верит родственникам своим, которые живут на этой стороне. Она им не верит, а верит украинскому телевизору. Но в нём очень много неправды.

— Мне много пишут, спрашивают люди искренне, а я и сам не знаю… — пытаюсь выяснить мнение Бугра. — Когда всё это закончится? Как думаешь?

— Знаете, этот вопрос задаёт, наверное, каждый из нас. Потому что всем уже хочется до семей, до родных, до близких. Когда это закончится? Когда у них всё-таки сработает инстинкт самосохранения. Когда они поймут, что мы заднюю не дадим. И вот пока мы не достигнем своих целей, это не остановится. А мы дойдём до своих целей любой ценой.

В прифронтовых городах иногда встречаю людей психически тронутых. Неизвестно, в кошмаре ли боевых действий причина их душевных заболеваний, или это следствие иных, довоенных процессов, но все переживания этих особенных граждан так или иначе были связаны с войной.

Сегодня в Лисичанске во время съемок разрушенного полицейского отделения к нам с оператором Антоном Талановым подошла пожилая женщина. Я по привычке стал записывать интервью на камеру, нужно ведь было показать, чем живёт народ, какие проблемы существуют в освобожденном городе, но уже вскоре дал Антохе скрытый сигнал завершить съемку. Потому что её рассказ в эфир не пройдет. Да и на Ютуб я не стану это выкладывать по соображениям корректности. Бедная бабушка поведала нам, что к ней по вечерам домой приходят люди, тёмные, как тени. Скорее всего призраки, — сетовала она. Но вот как им запретить? Куда, мол, пожаловаться, чтобы больше не приходили?.. Спасу нет!..

Я не знал, как вести себя в такой ситуации. Как-то побыстрее свернул разговор да посоветовал обратиться в лисичанскую администрацию, а лучше в ближайший храм к батюшке, тот, вероятно, чем-то поможет. Безумие войны.

В Северодонецке, помнится, нас тоже окликнула женщина из окна дома. Спросила:

— А когда его увезут?

— Кого его? — ответил я вопросом на вопрос.

— Сына моего, вот же он там лежит…

— Где, не понял?..

— Вон в траве, — и показывает рукой в нашу сторону. Я огляделся: да, есть дерево, есть трава, никакого тела нет. — Ну, вот же он лежит!

Я понял, в чем дело, и решил подыграть ей, успокоить, что ли.

— Да нет, — говорю. — Уже не лежит он. Увезли, видимо, недавно.

— Да? Ну, хорошо, — с облегчением произносит она и скрывается в глубине квартиры.

Или была такая история в Рубежном… Мой знакомый с позывным «Берег», выпрыгнув из бронемобиля «Тигр», устремляется на рынок. На полпути его останавливает бабушка лет семидесяти.

— Парень, ты мне скажи, — начинает она диалог. — Вот вы же с роботами воюете. А куда запчасти деваете?

— Бабушка, вы про каких роботов говорите, про беспилотники, что ли, «птички»? — ничуть не смутившись, вопрошает Берег.

— Нет, не «птички», — мотает головой старушка. — В форме эти, с кем вы воюете… Я же их видела, они же роботы! И помнишь, их ещё киборгами называли?

— Было дело, — соглашается Берег. — В донецком аэропорту укропов «киборгами» называли…

— Я почему спрашиваю, — возбуждённо продолжает женщина. — У меня дед был радиолюбитель. Ты, если хочешь, запчасти-то можешь мне отдавать! А я радиоприёмник себе сделаю!

— Вы извините, пожалуйста, но мне нужно бежать срочно, — опешил парень. — А если что-нибудь найду, то обязательно вам принесу для радио!

— Беги, сынок, — кричит вслед бабушка. — Россия победит всех роботов! Мы вам поможем!

«Мы вам поможем»… Грустно это как-то… И даже не знаю, что тут добавить ещё. Тем более я не врач. Кроме того, что нужно действительно помогать. И таким людям в первую очередь. А Россия, конечно, победит! Всех этих злых «роботов».

— Ой, вы же артист Голубович? Проезжайте, пожалуйста! — боец комендатуры махнул рукой, и вся наша колонна миновала блокпост без проверки.

— Вам, Михаил Васильевич, можно контрабанду перевозить, — шучу я, а Голубович в ответ улыбается всеми усами, говорит:

— Узнают до сих пор. Приятно.

Да и как не узнавать. Народный артист Михаил Голубович, любимый всеми по ролям в фильмах «Кортик» (Полевой), «Как закалялась сталь» (Артём), «Юркины рассветы» (Иван Хмель) и других. Живая легенда Луганщины. Его портреты на билбордах и сегодня висят по всему Луганску. А сейчас он, как худрук, везёт свой музыкально-драматический театр на первые гастроли по освобожденным территориям. И мы с ним заодно, фиксируем для истории.

Посёлок Широкий, несмотря на название, совсем такой без размаха: пару километров прошёл, вот он и закончился. Улицы пустые. Интересуюсь у продавщицы магазина Эльмиры: где все люди?

— А потому что сказали концерт в ДК, туда все и пошли, — Эльмира в красном форменном сарафане, алой шапочке, да и сама зарделась от смущения перед камерой, стоит вполоборота, за дверную ручку держится, глаза отводит. — А я работаю.

— Ну, что, подмениться-то никак? — улыбаюсь.

— В следующий раз уж. Вот кто-нибудь бы из певцов приехал… — мечтательно произносит продавщица.

— А кого любите?

— Не скажу, — и еще больше краснеет, намертво вцепившись в бедную ручку двери. — Он не руусский, — игриво тянет Эльмира, улыбаясь румяными щеками.

«Бабья доля». Это так гастрольный концерт театра назвали. Заходим в гримерку, едва не застав артисток труппы полуобнажёнными. Извиняемся.

— Бабья доля непростая, — говорит белокурая Татьяна Лазарева. — И то, что мы переживаем с самого февраля месяца, сложно объяснить. Но нам нужно оставаться сильными, потому что мы не имеем права быть слабыми. Мужчины наши это всё чувствуют.

Пять последних военных месяцев театр держится на хрупких плечах женщин и самоотверженности худрука Михаила Голубовича. Огромными усилиями он смог вернуть с фронта хотя бы некоторых мужчин-артистов. Ведь в такие сложные дни культура и искусство особенно необходимы людям.

Главное, чтобы концерт состоялся. А то в местном ДК ждут провокаций. В этом районе уже дважды срывали концерты звонками о минировании.

— Срывали мероприятия Луганской филармонии в станице, — говорит местный худрук Виктория, в интеллигентских очках и с серебряным гвоздиком в правой ноздре. — Но они там даже начать не успели. А у нас концерт минут двадцать длился, но тоже эвакуировали. Были и допросы. Но, к счастью, артистов отпустили сразу. А зрителей всех на входе проверяли.

В этот раз обходится без провокаций. Девчонки запели понятные и любимые залу песни, сменяя наряды от номера к номеру. Парни пока за кулисами. Среди них и главный режиссер МДТ Анатолий Яворский. Зритель не видит, как он пританцовывает за занавесом, мысленно помогает артистам. Он тоже на время гастролей вернулся с фронта. На войне, говорит, многие театралы раскрылись с неожиданной стороны:

— Художник по свету — небольшого росточка, щупленький. Я думал, ну сдуется, наверное, раньше, чем мы куда-то доедем. А он в первый день за пулемёт сел, отработал по украм. И таскал его на себе. И по нам там стреляли, летало. И в окопы прыгали, и вытаскивали друг друга, и плакали. Всё вместе.

Главреж почесал бровь левой рукой, и на его предплечье я увидел татуированную надпись: «Never give up» — «Никогда не сдавайся».

— Парадоксальная штука, скажу вам, да… — задумчиво произнёс Яворский. — Парни стали намного мягче, сентиментальнее, нежнее, что ли. И всё это время мы мечтали о работе. Мы все хотели вернуться на сцену. В принципе, мы этим и жили. Сказать, что кому-то там война поломала психику… Мне кажется, всё от человека зависит. Если человек внутри готов сломаться или с какой-то гнильцой шёл, таким он и вернётся оттуда. А те, кто нормальный… Ну, наши пацаны все пришли, всё хорошо. И самое главное, повторюсь, вот эта любовь, эта сентиментальность: эти вот звонки, когда разговаривали со своими, слёзы. Это очень стало всё понятно. Поплакал, слёзы утёр и всё. Тут же улыбается. Крепыши!

Алексей Богунов, артист труппы балета, выскочил в свет софитов с таким безумным рвением, что стало ясно: он страшно изголодался по сцене, по этой зрительской энергии, по адреналину, иного свойства нежели боевого. Ирландский танец он исполнил почти без подготовки. Не рискнул выйти на самый сложный элемент — тело отвыкло, но, кажется, он успел насытиться этим выступлением. Хотя и на передовой, бывало, нет-нет да и исполнит что-нибудь этакое.

— Взял ложки алюминиевые, постучал что-то, побрынькал, — говорит Алексей, дыша полной грудью. — Пацаны смотрят на тебя — в шоке. Ну, а чё делать? Как-то веселишь людей.

— Люди, которые были в каких-то острых ситуациях, — слова Богунова подхватывает заслуженная артистка ЛНР Наталья Недоступ. — И потом ты привозишь им музыку, танец, искусство, слово. И они оживают. Ну, мне кажется, искусство и впрямь лечит.

— Культура, культура Луганщины сильно страдает сейчас! — эмоционально вступает главреж Яворский. — А сейчас как раз очень много территорий освобождается и людям нужны разные формы: театрализованные представления, спектакли, концерты.

Пока режиссер говорит, я наблюдаю через шторку, как люди в зале уже встали и танцуют.

— Нужно танцевать, — продолжал Яворский. — Читать, петь, говорить. Мы освобождаем территории физически, да? А духовно освобождать почему-то забываем. А эти люди сейчас на распутье стоят. Когда одни ушли, пришли вторые. Они, бедные эти люди, никак не могут ещё понять. Они должны слышать красивую музыку, хорошие слова, и душу надо лечить.

Искусство воистину вещь волшебная. Не только зрители в зале не удержались от эмоций во время концерта, но и мой оператор Дима Шиков после. Пока ехали в Луганск, он играл на гармони украинскую народную «Цвите терен», а девчонки пели. Их стройное многоголосье эхом неслось над золотыми полями подсолнухов, а малиновый закат дарил нашим лицам красивый румянец. Ну, ведь счастье же!..

Сегодня мне предложили убить человека. Ну, как убить. Уничтожить врага. Ведь дело было на войне. Приложить к этому руку, если быть точнее. Потому что стреляли почти все, кто был рядом. Задача облегчалась ещё и тем, что врага в лицо я не видел — он находился в десятке километров. А ещё при моем выстреле не было гарантии, что я в кого-то попаду. А если и попаду, то никогда не узнаю, убил ли я кого-то. И вроде мог бы спать спокойно. Нужно было всего лишь нажать на спуск…

Это случилось на позициях одного из артиллерийских расчётов добровольческого подразделения.

— Заряжай, Юра! — говорит казак подносчику снарядов.

Через мгновения второй боец в папахе с криком «За веру, Дон и Отечество» нажимает спуск пушки «Гиацинт».

БАХ! — звучит так оглушительно, что я чувствую, как мой мозг ударился о стенку черепной коробки. Калибр 152 миллиметра как-никак!

— Оглохнуть можно со временем, когда работаешь так? — спрашиваю старого бойца с изрезанным глубокими морщинами лицом.

— Не-а, — отвечает. — Рот открывать самое главное.

— Я открывал, но все равно как-то давит на перепонки, — сомневаюсь я.

— Да, мы уже попривыкли, — усмехается дядька.

При выстреле «Гиацинта» следует огромная вспышка, которая длится не больше 1/24 секунды. Это можно понять, покадрово отсматривая момент залпа. Через ещё одну двадцать четвертую секунды выстрел доходит до наших ушей звуком. И лишь через еще двадцать четвертую секунды мозг посылает сигнал нашим векам, и мы невольно закрываем глаза. Если взять такую условную единицу, как телекадр, то всё это завораживающее действо происходит всего лишь в трех кадрах, почти во мгновении. И мы не успеваем это по-настоящему рассмотреть.

Но я пытаюсь. И поворачиваюсь к пушке. Как мне в лицо тут же бьет мощная волна отдачи: БАХ! Теперь я понимаю, почему в момент выстрела все разворачиваются спиной. Удар такой энергетической волны я бы сравнил с ударом в лицо кулаком в боксерской перчатке, такой резкий джеб.

Боевая работа идёт задорно, все присутствующие стреляют сменяя друг друга. Весёлая карусель на передовой. А где-то на той стороне каждый выстрел «Гиацинта» оставляет на земле небольшие кратеры. И тут казаки предлагают мне присоединиться.

Итак. Ничего сложного и страшного. Нужно всего лишь нажать на спусковой механизм…

Но я отказался. Хотя в тот момент совсем и не думал о том, что кого-то уничтожу. Я сконцентрировался лишь на царящей атмосфере и этих захватывающих дух залпах, которые сотрясают облака. Может, сыграла интуиция. И тот факт, что я журналист, а не военный, и должен заниматься своим делом, когда в другом деле нет необходимости.

На обратном пути мы трясёмся в пыльном кузове «Урала». И беседуем с казаком, который приезжал к своим донским братьям с гуманитарной помощью.

— Это правильно, что ты отказался нажать на спуск, — неожиданно говорит он. — Тебя что-то остановило. Значит, ты морально не готов.

— Да я особо не думал об этом, — парирую я, а сам начинаю задумываться.

— Когда я впервые дёрнул верёвку пушки, — продолжает казак, — я тоже не был готов. И мы уничтожили подразделение грузинских наёмников. И вроде бы уж за них-то переживать дело последнее… А я не спал несколько ночей. Хотя не видел никого из убитых врагов, просто о поражении цели доложила разведка. Я ходил к одному батюшке, потом к другому. И лишь второй смог меня убедить, что воин — он защитник. И если он убивает врага, защищая слабого, свой дом и свою веру, то это не грех. Потому святое воинство всегда почиталось, — казак закончил свои откровения.

А я еще больше утвердился в мысли, что поступил правильно. Я приехал на СВО добровольцем. Но не воином, а журналистом. Даже не военкором, хотя нас так все называют. Военкоры всё же люди присягнувшие, являющиеся военнослужащими, корреспондентами в погонах и при подразделении. И со своим личным оружием.

Моё оружие «перо», если говорить образно. Слово. Но поехав на Донбасс, я, конечно, понимал и был готов к тому, что враг при случае будет убивать меня не словом. Тем не менее брать в руки оружие, являясь репортером, я пока не хочу. Для этого нужна крайняя ситуация. Сегодня таковой не было. Едва я перестану быть журналистом и этого потребует моя Родина, я, не раздумывая, возьму в руки автомат и пойду выполнять задачи бойца.

«Солдат ВСУ. Бросай оружие и беги». Такая смс пришла на телефон оператора Димы Шикова, как только мы включили сигнал мобильного. Здесь уже тыл, здесь можно. Отправитель: «ВС РФ». Вооруженные силы Российской Федерации.

— Ну, наверное, посчитали, что я солдат ВСУ, — находит объяснение юморной Шиков.

— А может, ты шпион и есть? — подкалываю его.

— Наверное, да, — смеётся.

Над нами проносится дуэт хладнокровных монстров: боевые вертолёты «крокодил» МИ-24 и «аллигатор» КА-52. Проводив их взглядом, обнаруживаем на перекрестке застывшую картину боя: целый автопарк ВСУ жестоко разгромлен.

Очередной пикап системы «партизан». На обгоревшем борту проглядывают норвежские стикеры. А рядом — сразу три однотипных минивэна Укрпочты, которые перевозили боеприпасы.

— Не удивительно, — говорит Саня, водитель. — Еще в четырнадцатом году Укрпочта этим промышляла. Машины свои ВСУ передавала.

Добираемся до казачьего штаба. Обедаем. Среди фронтовиков неожиданно замечаю женщину: камуфляжный костюм, папаха с алой лентой на голове, серёжки в ушах. Казачка! Нет, — поправляют меня. Если дома сидит, то казачка. А если в походе со всеми, воюет, то казак. Виктория Беседина.

— А вы как давно воюете? — спрашиваю.

— Пять лет. У меня отец военный, брат был священником, погиб от фосфорных снарядов, сильное облучение.

— А где это случилось? — уточняю.

— В ДНР… — отвечает Виктория. — У нас, в принципе, династия такая. Ну, и я тоже тут.

В штабе появляется батюшка, служит молебен. Воинству. Казаки ведь всегда с Богом. Они ведь когда из пушки стреляют, в своём кличе на первое место веру ставят: «За веру, Дон и Отечество». БАХ!

— А религия вообще насколько помогает в войне? — спрашиваю у седобородого комбата с позывным «Егор».

— Я сам много задавался этим вопросом, — отвечает атаман, раздумывая, а потом, подняв на меня глаза, продолжает: — Наши предки были не глупее нас. Эта религия наших предков. И это и есть ответ. В вере сила наша. Поэтому стараемся не отступать от веры православной.

— Когда предки наши шли в бой со стягом «С нами Бог!»… — подхватываю мысль Егора.

— Конечно. Россия и Бог, — добавляет комбат.

— А что сейчас с фронтом, приостановилось всё? — спрашиваю командира, ведь темпы нашего наступления заметно снизились.

— Греют этих «партнёров», греют, — объясняет атаман. — Пытаются огрызаться. Если б не грели, это дело побыстрее бы проходило. Но ничего. В конечном итоге хребет-то уже ломается. Трещит. Это агония их. Ну, пускай и трещит. Поскакали на Майдане. Теперь и тут поскачут.

Плохие известия. Погиб Леший. Герой моего репортажа об освобождении Лисичанска. Сегодня об этом написал боец с позывным «Крит». Тот самый, которого со слезами на глазах в кадре обнимала благодарная лисичанка. У Лешего был мой телефон, но его номер я не сохранил. Потому, не дождавшись звонка, неделю назад я написал в комментариях на его Ютубканале: «Леший, помни обо мне, отзвонись, как будет возможность». Он ответил тогда: «Обязательно позвоню». Через три дня он погиб при артобстреле под Северском. Наши парни пытались вытащить тело с поля боя, но боец лишился ноги и забрать Лешего не получилось. Враги нашли его останки и, торжествуя, опубликовали посмертное фото в сети. Наконец, они добились того, чего так давно хотели.

Лешего звали Олег Анатольевич Иванов. Он дрессировал собак в Луганске, у него было много воспитанников по спортивно-дрессировочному сообществу. Но вынужден был взять в руки автомат и пойти защищать свою родную землю, за которую и погиб. Светлая память воину!

P. S. Впервые погиб герой моего военного репортажа. По крайней мере, я первый раз узнал о таком случае. И вроде видел Лешего всего-то пару раз, плюс на Ютубе, но такое ощущение, будто потерял друга. Сквозит на сердце весь вечер.

— Если у вас есть лишние конечности, можете, конечно, попробовать проехать, — стращает нас на блокпосте боец комендатуры, а мы смеемся его черному военному юмору. — А так, по этой дороге и упретесь в Белогоровку. Смотрите, там из кременских лесов по вам уже могут бить укропы.

Белогоровка — последний освобожденный населенный пункт ЛНР. Это случилось в начале месяца. Но так как это самый край, который по отношению к другим занятым высотам находится в низине, соваться туда журналисты не рисковали. Мы поехали туда на свой страх и риск, по обыкновению без сопровождения военных. Поездки в одиночку имеют и плюсы, и минусы. С одной стороны, полная свобода: тебя никто не ограничивает в действиях и времени, с другой — сплошная авантюра и смертельная игра с интуицией и случаем, ведь багаж знаний о безопасности работы в условиях войны у меня был еще слишком мал.

У таблички с названием посёлка тормозим, чтобы записать стендап. Слева виднеется белый хребет.

— Вот эта известковая глина или гора меловая и дала название поселку Белогоровка, — говорю я в микрофон, — который, согласно некоторым украинским пабликам, всё ещё под контролем ВСУ. Но, как мы видим, это ложь.

Короткую речь не могу записать с ходу, как обычно. Волнуюсь и постоянно сбиваюсь. Оператор Шиков шипит на меня:

— Димон, давай уже скорее, мы тут как на ладони, соберись или поехали дальше!

Он тоже волнуется. Но его увещевания мне только мешают, я начинаю напрягаться еще больше. Наконец, одолев неподатливый текст, въезжаем в Белогоровку. Она абсолютно мёртвая, до жути безлюдная. Это очень пугает. Больше, чем город, в котором идут бои. Там хотя бы всё понятно. Главное, что там есть и люди, и бойцы. А в Белогоровке никого, лишь сплошная зловещая тишина. И я ловлю себя на мысли, что давно у меня не были так напряжены нервы во время съемок. Вроде бы ничего не происходит, но атмосфера тяжелейшая. Любой шорох или отдаленный залп заставляют вздрагивать. Хочется скорее доработать и уже эвакуироваться в более безопасное место. Но мы только начали.

Руины, выжженный фосфорными снарядами сельсовет, очень много разбитых украинских БМП, пикапов и микроавтобусов ВСУ, гражданских машин и брошенных на дороге велосипедов местных жителей.

Но я стремлюсь в то место, ради которого сюда и приехал — взорванная поселковая школа. И здесь темная энергия в воздухе Белогоровки будто бы концентрируется в густой кисель. Сквозь него идти всё сложнее.

Седьмого мая здесь были убиты десятки людей. Википедия, ныне один из вражеских медиаглашатаев, утверждает: «…по учреждению был нанесён авиаудар ВКС России». От школы и действительно осталось несколько стен по бокам, а в её центре железобетонный прах. В репортажах украинских и западных пропагандистов Россию обвиняют в убийстве 60 мирных жителей. Эта взорванная школа становится одним из символов пропаганды, который, впрочем, не удалось раскрутить до уровня резонансного фейка в Буче. Но в этих репортажах о школе я не нашел комментариев самих очевидцев трагедии. А в них и будет заключаться ответ.

Едем по посёлку искать людей. И наконец, встречаем первые живые души. Бойцы в красных повязках. Прячем машину под навес и знакомимся с парнями, делимся сигаретами и сладостями. «Элэнэры», как их называют враги. Точнее добровольцы со всей России, решившие заключить контракт с Народной милицией ЛНР. Здесь живут несколько человек из Татарстана, Свердловской области и еще неведомо откуда. Боец с позывным «Боцман» готовит кашу на костре. Хищный профиль, но добрая улыбка.

— А чего ты Боцман? — спрашиваю его.

— Потому что я моряк, на. Старший мичман. Оказался в пехоте.

— Ну, и как тебе смена…

— Декораций? — шутливо подхватывает моряк. — Главное, чтобы люди были хорошие. Война войной. А обед по распорядку, на.

Боцман быстро находит общий язык и с моим оператором. Дима сам служил во флоте.

— А это «Корд»! — скинул покрывало с пулемета боец с позывным «Грек». — Отдачи нет вообще. Но если кто спереди стоит — глушит. Как бензопила работает: деревья высекает.

— Я на «Утёсе» работал, — включается в разговор наш водитель Саня.

— Этот попроще, чем «Утёс», — со знанием дела подхватывает пулемётчик. — Тут эту снял, достал, пружина выскочила сразу же. Всего четыре элемента. Красавец вообще. Усовершенствованный. Всякие навороты, типа, чтобы гильзы далеко не отлетали. — увлеченно рассказывает славный татарин, его и зовут, кстати, Слава.

Но меня сейчас больше волнует расследование трагедии в школе. И мы в сопровождении Грека идем к немногочисленным оставшимся в поселке белогоровцам.

Во дворике частного дома сидят несколько человек. Пожилой мужчина в подтяжках поверх клетчатой рубашки. Немного поговорили на какие-то отвлеченные темы, затем спрашиваю его:

— Хотел спросить еще про взорванную школу…

— Да, там двадцать четыре человека лежат, — сразу начал рассказывать мужчина. — Плюс дети, плюс молодёжь. Там они и остались. Это был подрыв!

— Подрыв?? — удивленно уточняю я.

— Подрыв! — уверенно подтверждает собеседник. — Если военная экспертиза туда приедет, эксперты сразу определят. Потому что школу сложили! Два человека, которые это видели, даже уехали из Белогоровки.

— То есть никакого удара ВКС? — на всякий случай снова уточняю я во избежание недопониманий.

— Никакого удара не было. Это подрыв. Человек, который стоял рядышком, он видел это всё.

В другом доме встречаем супругов-пенсионеров. Показываю им украинский телерепортаж. В нём корреспондентка с рыбьим лицом вещает о 60 погибших.

— Ну, не шестьдесят, это однозначно, — тут же опровергает слова репортажа женщина.

— Но там были люди? — спрашиваю у неё, а та начинает говорить и плакать:

— Ой, там были наши люди… там столько людей… ох, ужас… Конечно, были, были… Они сейчас до сих пор, третий месяц они там…

Мужчина в подтяжках рассказывает предысторию происшествия:

— Приехал «хаммер», машина. Все крутые там такие. Один зашёл в школу, походил там, походил и выбежал. Побежал к джипу. Машина эта отъехала от школы буквально метров на триста. Там стоит дом ещё, красный такой. Он отъехал туда, и произошёл взрыв. Он, когда бежал, по телефону с кем-то разговаривал. Приезжали они в школу и до этого случая. Они, видать, её и заминировали. А потом сложили эту школу вместе с людьми. Бойцы эти стояли рядышком в соседнем доме. Он вышел и сказал, извините за выражение: п…ц школе! И начал на иностранном языке разговаривать. Это наёмники там были.

К разговору присоединился муж пенсионерки:

— Вот тут через каждый дом стояли целые группы. Вот в этом доме стояла спецназовская группа. Обособленная. Я только с одним из них разговаривал, старшим. А все остальные, я даже подозреваю, не знали русского языка.

— Наёмники?

— Очевидно. Знаешь почему? Ну это ещё до событий школы. Мы с ним столкнулись на нашей дорожке, он ходил водичку в ручейке набирать. А там воронка, блин, четыре метра глубиной и метров шесть шириной. Я его спрашиваю: «И что это было?» Ну, естественно, на украинском языке. И меня поразило! Начали с ним разговаривать, а у него чистый украинский язык! То есть без всяких акцентов, районных там, областных, западнянских. Чистый украинский разговор, литературный.

— О чём это может говорить? — спрашиваю, хотя уже сам знаю ответ: иностранец, идеально освоивший украинский язык, не живя на Украине.

— Наш разговор ещё прервали звонком, — вспомнил мужчина. — Он выслушал и отвечает, не подбирая слов, на английском языке, чисто, как на родном. То есть на украинском он говорил правильно, но немного подбирая слова. Вот поэтому мы ни разу не слышали ни одного их разговора между собой.

— Ни одного слова, — соглашается жена. — Никогда.

— Их было человек двенадцать, — продолжает муж. — Ночью двое патрулей: там и здесь. Все остальные, очевидно, отдыхали. Но ни одного слова!

— А соседка ваша была рядом в момент подрыва? — задаю вопрос женщине.

— Буквально перед взрывом школы из этого дома выбежало человек семь-восемь в камуфляже, с чёрными повязками, — показала на дом жительница. — И соседка ещё сказала, вроде как батальон смерти. Где-то она вычитала, что те ходят с чёрными повязками на ногах. И бежали, по телефону что-то говорили, бежали как сумасшедшие оттуда. И буквально через три минуты долбануло школу.

— И никакого ни отлёта, ни прилёта не было! — громко замечает мужчина в подтяжках.

— Я когда к вам ехал, — признаюсь я людям, — сначала думал: ну, может, в той школе стояли вэсэушники, а не мирные люди. И по ним был удар. А Киев потом переиначил.

— Там были и вэсэушники, всего человек восемь, — уточняет житель. — Но они и их положили.

— Я порой не верю! — недоумеваю я. — Насколько нужно быть не людьми-то?

— Это НЕЛЮДИ! — восклицает мужчина, а его супруга продолжает:

— Какие это люди, если они со всех сторон стреляли по нам, по нашему селу. Они разбили его. Ездили по кругу и били всё. Ещё здесь боёв даже не было. Ни русских здесь не было. Начали бить посёлок, а нас не пускали. Здесь танк стоял, а там бронетранспортёр и автоматчики. Я туда, а мне: «Назад! Нэ можно!». То есть «нельзя». Да, вообще выйти не разрешали. И утром то же самое.

— А когда к школе приехали журналисты, которые рассказывали про авиаудар российских ВКС? — мне и впрямь любопытно: как скоро?

Муж пенсионерки отвечает:

— Приехало информационное агентство «Франс Пресс». Я с ними ездил тридцатого мая. Переводчик у них был украинец. Они сказали, что здесь в первый раз и приехали лишь посмотреть, что творится, потому что, мол, им сказали, что тут сильная стрельба, взрывы и всё остальное. Мне показалось, что он немножко лукавит. Типа «мы никакой информацией не располагаем». Это было странным. И я уже не мог с ними быть совсем откровенным. Не доверял. Хотя и спросил у репортера: «Как там у вас, честно вообще?» Тот: «Конечно, самая честная телекомпания». Ну, думаю, всё понятно, скрываешь цель. Прекрасно они знали, что в школе произошло. Приехали снимать чёрт-те куда, чтобы посмотреть воронки в огороде. Ну-ну! — машет рукой мужчина. — «А вы можете провести?» — спрашивает. «Могу». Ну сел с ними, поехал. По дороге он заводит разговор: «А вам не кажется, что это вторая Буча?» А я ему и говорю: «Да, кажется. В смысле провокации». И после этого у него отпали всякие вопросы. Очевидно, что взорвано изнутри. Причём в назначенное время. Но я считаю так: версию эту надо проверять. Приедут специалисты и определят.

Да, окончательное слово за экспертами. А мы сделали, всё, что могли, и пора возвращаться в Луганск. Напоследок эти бедные люди, оставшиеся жить в этом жутком и опасном месте, передают привет своим близким:

— Любочка, не переживай! — говорит мужчина, подошедший, пока мы снимали интервью с супружеской четой. — Мы с Лёшей здоровы. Живы. Связи пока нет. Карточка, как будет, мы позвоним.

— Доча, мы живы, здоровы, — говорят муж и жена, пенсионеры. — Скоро у нас тут будет спокойно, мирно. Не переживайте! Всем привет! — супруга плачет и уходит.

— Не плачьте, всё будет хорошо, — пытаюсь хоть как-то утешить женщину. — Всё хорошо будет.

Я говорил это не просто так. Я верил в это. Но ещё не знал, что Белогоровка вернется к ВСУ уже в сентябре. И посёлок так и останется на самом краю фронта, на амбразуре, и еще очень долгое время будет переживать обстрелы. Я только очень хочу надеяться, что эти люди, из моего репортажа, покинули Белогоровку до прихода украинских войск. Иначе… Иначе даже подумать страшно, что с ними могли бы сделать каратели.

«Вы делаете замечательную работу, о которой я постоянно рассказываю в Бельгии и Франции». Так мне написал бельгиец Кристоф Адам. Я ему ответил, что тронут и хочу, чтобы Европа, её добрые люди, видели полную картину событий. Кристоф написал, что «в Европе многие люди близки к России, Путин приобрёл большую популярность». А дальше бельгиец рассказал то, что меня поразило и заставило еще больше его уважать. Он публиковал для европейцев наши новости с фронта, репортажи, даже сделал любительский сайт, ведь его профили в Фейсбук[6] постоянно удаляют. Он сказал, что его будут судить за эту деятельность в октябре. Ведь их «демократия», мол, не что иное, как «замаскированная диктатура, в которой нельзя свободно мыслить».

Меня поразил не сам факт. Иллюзии по поводу западной «демократии» и «там у них лучше» я перестал питать некоторое время назад. Восхитил человек. Вот такой вот один в поле воин. Пусть многие думают, как он, но он не побоялся выйти в это опасное публичное поле, рискуя угодить в тюрьму. Не побоялся и отстаивает истину. Нашу в том числе правду.

Забегая вперёд, я скажу, что ровно через год Кристоф снова напишет мне. Дальше без комментариев:

«Я был приговорен к одному году условно и трем годам лишения свободы условно, мой адвокат счел нужным не обжаловать решение суда, главное было избежать тюрьмы.

Однако королевский прокурор не удовлетворен и подал апелляцию на решение суда, полагая, что я был недостаточно наказан.

Меня снова будут судить 14 ноября 2025 года (да, это долгий путь). Мне пришлось закрыть свою компанию и уволить 12 человек. Меня предупредили, что мои публикации в Facebook беспокоят некоторых моих клиентов, особенно моего крупнейшего клиента, больницу, менеджером которой является поляк.

Но ничто не заставит меня замолчать. Я действительно всем сердцем привязан к России. Многие из нас в Бельгии и Франции больше не поддерживают западные СМИ и еще меньше наши правительства».

Вылез из старенького «жигулёнка», на голове тюбетейка, на коренастой фигуре камуфляжный костюм, борода, как положено батюшке. Вот так значит и выглядит фронтовой священник, понял я. Привез гуманитарку донским казакам.

— Во, тебе подарок, — подаёт атаману в тельняшке упакованный в целлофан военный свитер.

— О! Это деду надо, — благодарно принимает дар седобородый казак, поблескивая выбритым затылком. — А пинжачка нет?

— Здорово ночевали! — улыбаясь золотыми зубами, говорит боец священнику. Забавное всё-таки это казацкое приветствие: «Здорово ночевали» — говорят утром, «Здорово дневали» — вечернее приветствие, легко перепутать, кстати.

— Слава богу, — отвечает батюшка. — Скоро казаки Дона завезут помощь большим количеством, КамАЗом. Там уже будет не только для вас, подразделений, но и ваших семей. Чтобы вы могли передать домой, чтобы они там тоже никакой нужды не знали, пока вы стоите на защите Русского мира.

Да, забыл его представить. Отец Владимир. Помощник командующего Народной милиции ЛНР по работе с верующими военнослужащими. Марецкий фамилия. Личность-то известная и уважаемая среди бойцов. Сам в прошлом воевал, потом принял сан, попал в плен, где успел познакомиться с методами садистки Надежды Савченко. Постоянно разъезжает по передовой, службы проводит, поддерживает воинство наше гуманитарной помощью да словом. Сам казак. Юморит постоянно. Облачается в рясу, приговаривает:

— Лёгким движением руки казак превращается… в батюшку! — подпоясываясь: — Не, я, конечно, могу молебен растянуть часа на три…

— Нет уж, — смеются бойцы. Вот и настроение уже повеселее.

— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, — затянул церковную песнь отец Владимир…

Стою, слушаю и думаю: а не зря же говорят, что в окопе не бывает атеистов. По краю, когда ходишь, да в глаза смерти смотришь, хочешь — не хочешь, а к Богу мысленно потянешься. Случай или провидение на войне огромное значение имеет. Невозможно всё просчитать логически. Вот и уповают на Него, молятся, просят. И крещеные, и некрещеные, посещающие храм и далекие от религиозных ритуалов люди.

— Храм есть в душе каждого человека, — говорит священник. — Мы сами есть храм, внутри которого живёт Бог. Если мы причащаемся святых Христовых тайн, если мы постоянно находимся в молитвенном общении с ним, и мы живём этим духом, то он внутри нас. Значит, мы и есть храм.

Бойцов причащает, окропляет святой водой, снова юморит:

— Самое весёлое теперь, — машет кистью, осыпает брызгами брутальные, но расплывающиеся в улыбках лица. — Вот так вот, хех. На кого не попадёт, говорите. Добавлять будем! Чтобы бодрость духа не покидала и сил хватало, чтобы еще и делиться. Дай Бог вам скорейшей победы. И пусть Господь благословит вас. Ангела вам во всём, хранителя! Любо, казаки!

— Любо! Любо! Любо! — гремят хором голоса.

Подхожу потом к нему, делюсь личным впечатлением:

— Честно говоря, такой вы, нестандартный батюшка, шутки-прибаутки там во время службы. Обычно у священников как-то серьезнее и грустнее, что ли, всё проходит.

— Ну, от того, что посеешь какое-то ненастье, то и получишь дождь, — объясняет. — А сеять шутки… с ними же легче общаться. Это расслабляет постоянно напряжённое сознание. Вот и получается, что даже обыденная шутка иногда человека может вывести из любого стресса. Главное, вовремя и правильно пошутить. Не лишь бы ходить и шутить, где попало, а именно вовремя и правильно, чтоб не обидеть никого своими словами. А так и переживать события легче. И когда человек расслабляется, когда улыбается, он начинает думать о будущем. А в унынии только о смерти. Поэтому оно и есть смертный грех. А самое интересное то, что все всегда тебя ждут с нетерпением!

— Вы, когда окропляли бойцов, сказали, мол, бронежилет хорошо, а это вот духовный бронежилет. Так? — понравился мне этот его образ.

— Да, это защита своего рода, духовная, — отвечает Марецкий. — Такая оболочка из молитв и нашей веры. И вот когда человек действительно сквозь себя это пропускает, то он, как говорят, светится. Он своей энергией положительной, этой Божьей благодатью, милостью не только себя защищает, но и окружающих.

Когда садимся по машинам, вслед Владимиру лает собака. А он в рясе до пола, епитрахиль и нарукавники с позолоченной вышивкой, крест на груди серебрится. Для пса, привыкшего к солдатам да деревенской моде, одежда уж очень вычурная. Вот и недоумевает дворняга.

Спустя полчаса ухабистого и пыльного пути подъезжаем к артиллеристам. Идём к позициям. На плече батюшки сумка «Boxing».

— Бокс любите? — интересуюсь.

— Нет, — говорит. — Это сумка товарища. Я бокс вообще не жалую. Борьба, самбо — вот царица единоборств!

Я-то сам люблю бокс больше, чем борьбу. Но не спорю. Истина в словах Владимира есть.

Крепкие объятия священника с командиром. Они давние знакомые.

— Как дела? Как живы-здоровы?

— Всё слава Богу. Работаем, — отвечает командир.

— А мы молимся за вас.

Подходим к блиндажу. Владимир снова шутит:

— Хорошую ты дачку отстроил себе, в тенёчке.

— А то.

— Это когда по пояс в болоте, тогда сложно. А тут хорошо, глянь, свежий воздух.

— Мошки тут только грызут, — улыбается командир. — Рука распухла, вот такая была! Короста. Так это не оса, а какая-то мошка стеганула.

Выстраиваются воины на молебен, мы включаем камеру. Священник и тут веселит бойцов:

— Так, в первый ряд те, у кого зубов больше!

В ответ смех и чей-то голос:

— Мы тогда улыбаться не будем.

— Ну, давайте вместе помолимся, — посерьёзнел батюшка, а за ним и все остальные.

«Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков», — звучит молитва под перманентные залпы. Бойцы крестятся, даже не моргают при резких взрывах, стоят невозмутимо. А я смотрю на их лица — надо же! Что-то такое сильное в них есть, до глубины души поражающее. Повидавшие. Взгляд в другое измерение или в вечность. Многомесячное утомление войной, но при этом такая энергия жизни. Непокоренность. А главное — это вселенское спокойствие, которое излучают их глаза. Смотришь и сам проникаешься им, умиротворением, чувством надежной защиты. Они смотрят по-разному, каждый по-своему. Наверное, именно так смотрит Родина, их глазами. Вот это силища! Такие лица незабываемы.

— Все эти наши молитвы, они не пустые, — начал разговор отец Владимир после молитв. — Мы сейчас обратились к Нему, Бог нас уже знает, Он увидел вас. Он нам даёт благословение, потому как мы правое дело делаем. И поэтому у вас больше уже и духовных сил, и даже телесных. Потому что всякую болезнь и хворь отгоняет. Целеустремление даёт. И желание быстрее завершить все неурядицы, закончить эту войну и быстрее вернуться уже к мирной жизни. Дай Бог, чтобы все мы вместе встретились, но только уже не в этой лесополосе… Хотя можно и в ней, — улыбается. — Но только уже при других условиях. Чтоб вы радовались и не оглядывались. Будем вместе продолжать жить. Спасибо за ваши труды. Оставайтесь с Богом! И ангела вам всем хранителя.

Пошли бойцы на причащение. Снова приятные брызги святой воды под прибаутки Марецкого:

— На здоровьечко! Чтобы глазки видели, ушки слышали.

— И колени чтобы гнулись, — шутит старый косматый боец.

— А, тогда и на колени, — шутя, оросил ноги воина. — И спину, чтобы уже и спина не болела.

Приятно смотреть на этого неунывающего, жизнерадостного человека. А ведь в 2014 году он попал в плен и пережил долгие месяцы пыток и издевательств. И не очерствел, не озлобился ведь. Тема, конечно, щекотливая. Но на интервью я не могу её не затронуть. Ведь без этого образ протоиерея будет не так понятен зрителю. Хочется аккуратно только, чтобы не уколоть. А то Марецкого как-то пригласили на ток-шоу в «Останкино», и одна молодая ведущая в лоб его спросила: «А какую пользу вы извлекли для себя, побывав в плену?» Священник, конечно, опешил от такого тупого невежества, но по привычке отшутился: «Польза плена в том, что я там очень хорошо похудел!»

— Отец Владимир, вы когда были в плену, вас допрашивали, грубо воздействовали… То, что вы в сане, то, что вы батюшка, могло как-то смягчить участь там?..

— Нет, — улыбнулся священник. — Были те, которые воздерживались и даже помогали, поддерживали. Но в основном там были люди с искажённым сознанием, заражённые каким-то сатанизмом, бесовщиной. Им, наоборот, пытки доставляли еще больше удовольствие. На тот момент я уже работал среди командиров, помогал. И у надзирателей было дикое желание как можно больше и извращённее поиздеваться. Поэтому было всё… Пережили много разного.

С его лица будто впервые ушла улыбка. Мыслями он вернулся в те застенки.

— Рассказывать не очень хотелось об этом и вообще вспоминать…

Я киваю головой и уже думаю сменить тему, а он продолжает.

— Но забыть-то это всё равно не получится. Нас тогда и вешали, и топили, и расстреливали.

Вдруг к Марецкому вернулась привычная обаятельная улыбка:

— Ну, вот почему я и хриповатый? А, ну, повисеть на верёвке-то, а потом быть голосистым — это сложно! — смеется.

Мы вслушиваемся в небо. Перед интервью над нами пролетели российские истребители, и мы очень надеялись, что во время съемок разговора они эффектно вернутся обратно. Наверное, вернулись после задания другим маршрутом.

— Что-то самолёты так и не прилетели, — сокрушаюсь я.

А оптимист Марецкий снова улыбается:

— Ну, что ж поделаешь. Даст бог, ещё пролетят. Главное, чтоб наши!

Поезд. Дорога домой. Командировка позади, но всё еще не отпускает. Мои мысли там. Хотя вагон мчит от ЛНР всё дальше и дальше, сменяя пейзажи один за другим. Так и в памяти идёт череда: люди, города, поселки, ситуации. Золотое, Горское, Северодонецк, Лисичанск, Приволье. Стрельба по дрону, залпы «Гиацинта», холодный страх в Белогоровке. Фотограф, Леший, Бугор, парень с красным флагом, дядя Серёжа с метлой, священник Марецкий, незабываемые лица казаков. Сейчас они так ярко и близко, будто уже часть твоей жизни. Но, знаю, пройдет немного времени, они уйдут на второй, третий план, что-то совсем исчезнет, что-то станет не тем, чем было, станет иным. А их место займут другие события, города, люди. Но своё место в истории моей жизни они, конечно, займут. И потом я буду иногда возвращаться к ним, доставать из памяти, снова переживать былое.

Далёк ли 2019 год? Тогда я две недели подряд расхаживал по Киеву, да ещё и фиксировал то безумие, которое творилось на улицах. Юные нацики, сплошные митинги, уличные столкновения, бардак правопорядка, начало борьбы с православной церковью, музеи с героизацией преступника Бандеры, рейтинг Зеленского стремительно падает в пропасть. При этом Киев — красивый город со своим колоритом и добрыми людьми. Где он теперь? Где те прогулки, которые сейчас просто невозможны? Где, например, академик Пешко? Он так же пропал бесследно, как и все эти моменты трёхлетней давности.

Итак, декабрь 2019 года. Мы с оператором Антоном Талановым в доме академика экономических наук Анатолия Пешко. Нас встретила его помощница, и вот мы ждём, когда вернется хозяин, чтобы записать интервью. Наконец Пешко врывается в комнату в окружении двух охранников. Снимает плащ, выкладывает на стол пистолет-пулемёт УЗИ и здоровается с нами, как с закадычными друзьями. Не так я представлял украинских академиков. Пусть даже и оппозиционных киевскому режиму. Говорит долго, интересно, но дикция оставляет желать лучшего. Позже найду в интернете, что это гиперкинетический синдром, от которого спикер страдает 16 лет. Там же в сети найду информацию о сорвавшемся покушении на убийство Пешко в 2017 году. Жаль, что я не сделал это по обыкновению перед съемкой, и в тот момент я ничего о нём не знал.

Тепло прощаемся. Академик говорит: «Мои ребята подбросят вас до гостиницы». Даёт машину и охранников. Садимся в чёрный бронированный «гелик». Впереди два крепко сбитых мужика с бритыми затылками, будто из девяностых. У меня чуть не вырвалось бодровское «Здарова, бандиты!».

От водителя исходит густой запах перегара. Мужики жалуются на отсутствие выходных. Искренне приходится сочувствовать. На полпути тихо замечают между собой, что за нами через две машины увязался «хвост» — кто-то пасёт. Продолжая разговор на отвлеченные темы, в два три рывка-перестроения отрываются от слежки. Как-то обыденно и так рутинно. Сетуют: слежки, покушения, выходных нет, выпить нормально некогда. Снова им сопереживаю…

Интересно, а что с этими ребятами сейчас? Что с самим Пешко? Обычно интернет хранит о публичном человеке хоть что-то. А тут после начала СВО вместо новостей об академике просто пустота. Вакуум. Даже не по себе. Потому цепко держу его в своей памяти. Словно образец его исторической ДНК, чтобы у Анатолия Пешко оставался шанс где-то снова возродиться.

Пока мы в одиночку беспечно бродили по заброшкам освобожденных Горского и Новотошковки, в подвалах, как сегодня выяснилось, кое-где всё ещё прятались вэсэушники. Пусть деморализованные, но с оружием и загнанные в угол. И вот тут вопрос наличия у журналиста на войне оружия заставляет взглянуть на эту тему пристальнее. Да, оружие военкора — слово, способное нанести урон куда больший, чем снаряд. Я размышлял об этом ранее. Но когда вопрос встаёт физически: ты или он, лучше обладать аргументом посильнее микрофона, неплохо было бы иметь шанс на самооборону. Военкоры ВОВ имели оружие и в Афгане носили автоматы, будучи гражданскими. И даже применяли его в тех критических ситуациях, когда попадали в засаду. Ведь в момент боя безоружного журналиста бойцам не то что нет возможности защищать, но они сами нуждаются в помощи. И жизнь солдата, группы может зависеть именно от лишней пары рук и одного автомата. Это не тот случай, о котором я писал ранее — убийство врага для развлечения, нажать спусковой механизм пушки, не являясь артиллеристом, так, по фану, чтобы потом байки девочкам травить. По мне, если такое делает журналист — это трусость и низость.

Признаться честно, не знаю, смогу ли я, встав перед противником, тут же выстрелить, не замешкаться? Смогу ли тем более запустить режим камикадзе, выдернув чеку и оставить гранату в своей руке? Ведь кое-кто из моих коллег на этот случай возит в машине «лимонку». Решусь или нет — вопрос сложный. Глупо корчить из себя героя заочно, не побывав в подобной ситуации. «Смогу или не смогу», по-гамлетовски, вечный вопрос. Но именно для того, чтобы выбор был, и необходимо оружие под рукой. Чтобы иметь шанс поступить так, как диктует ситуация, а не твой враг.

Вообще очень страшно попасть в плен к врагу. Это не 2014 год, когда прессу просто били и отпускали. Сейчас Украина плюёт на любые международные права и конвенции. Мы уже сняли свои отличительные синие бронежилеты «PRESS», заменив на армейские камуфляжные, потому что за журналистами ВСУ ведут охоту. Мой коллега военкор Семен Ерёмин не даст соврать. На украинском портале выложили видео, как группа аэроразведки, заметив журналистов на подходе к позициям РФ, наводит на них миномёты со словами: «Вон корреспонденты, в гражданском. Комбату быстро: выход. Ловим их».

С точки зрения Женевской конвенции это военное преступление ВСУ. По ней мы приравнены к гражданским. Мы нонкомбатанты, не вооружённые люди. Но если конвенция не соблюдается противником, то к черту тогда вся эта нонкомбатантская этика. Отныне рефлексии на тему «журналист не должен брать в руки оружие» можно считать вредным для жизни пацифизмом.

Пацаны за тебя делают всю грязную работу

Без перерыва на коньяк, без перерыва на субботу.

Вода кипит во флягах, огонь идёт из дзотов.

Планета на крови стоит, как Питер на болотах.

Патрон, патрон, патрон, патрон, патрон, патрон — обойма…

Патрон, патрон, патрон, патрон, патрон, патрон — обойма…

Окунулся сегодня в удивительную бездну украинского образования. На примере Северодонецка, бывшей столицы Луганской области при Украине. Исполняющий обязанности директора северодонецкой школы Юрий Чебанов вздыхает: наконец-то этот бред закончился. Кривясь, вспоминает, как министерство образования и науки заставляло их проводить «День толерантности».

— А каков посыл в них был? — спрашиваю.

— …Ну, это… — мнётся новоиспеченный директор. — …Голубые, розовые, коричневые…

— Это они в школах проводили такие выездные мероприятия? — я не могу в это поверить с ходу.

— Не выездные. А был такой день, когда вывешивались плакаты, которые посвящались всем этим… меньшинствам.

Как? Пропаганда однополых браков и ЛГБТ среди школьников? Якобы для интеграции в цивилизованное европейское сообщество. Какой безумный эксперимент! И ведь его цели, конечно, никакая не интеграция. Термин «гейропа» у нас так плотно приклеился к европейским странам, что немалая часть населения России реально считает европейцев геями, лесби либо им сочувствующими. Это, конечно, не так. Моя любимая родилась и жила в Италии. Настоящие женщины там по-прежнему любят настоящих мужчин, предпочитают традиционные семейные отношения и пропаганду однополых браков осуждают. Только не публично. Иначе вмиг потеряют работу и попадут под статью. Такой вот государственный шантаж. Тот же самый бред происходит и в США. Нормальных людей пока подавляющее большинство. Но темпы чудовищного эксперимента против природы, кампания по размыванию идентичности человека только нарастают. После удавшегося в 2014 году госпереворота на Украине американские власти плотно занялись перепрошиванием украинских мозгов. Теперь же славянский народ и без того одурманенный западной пропагандой, натасканный ненавидеть своих братьев-россиян, постепенно хотят приучить и к мысли о нормальности распространения однополых браков и трансгендерности. Грамотно начали с неокрепших детских умов.

Вот на полке северодонецкой школы нахожу книгу-пособие для учеников 7-го класса — «Первый украинский король». Псевдоисторическая писанина, представляющая великого князя Киевского Даниила Галицкого чуть ли ни антагонистом всего русского, стремящегося в Европу и к отделению Малороссии от всей остальной Руси. Да, он был коронован папским легатом, но был он русским, по сути, первым русским королем. И никогда не противопоставлял себя всей остальной Руси, а наоборот, считал себя частью Русского мира. Но лживое пособие, изданное в 2020 году, преследовало далеко не просветительские цели.

В луганской прокуратуре уже десятки тонн подобной изъятой на освобожденных территориях литературы. Мне показывают комнату, которая битком завалена украинскими пропагандистскими книгами и учебниками. Говорят, это лишь одна ежедневная партия привозимых улик для будущих уголовных дел за разжигание ненависти. В них нацист Бандера — герой вечно угнетенной Украины, а Россия — исконный враг и абсолютное зло. Такие постулаты закладывались киевскими властями и их западными кураторами в детские головы еще задолго до начала СВО.

Весь школьный курс истории Украины наполнен мифами. Пробежимся по учебникам.

Но становится понятно «почему», если хотя бы бегло пролистать учебники из школьного курса истории Украины.

5-й класс: на фундаментах древних церквей находят изображения украинского герба

8-й класс: Великая Запорожская республика, рождает средневековый подводный флот, конституцию, казацкое барокко и театры, которые, конечно, уничтожает Московия

9-й класс: украинцы подозревают, что Наполеон не станет освобождать Украину от России, а потому собирают 70-тысячное войско и гонят французов прочь

Оттуда же узнаю о том, что с 1917-го по 1918 год в Малороссии проходила «первая советско-украинская война». «Вторая» — случится через год. Вся учебная литература — сплошное мифотворчество и славословие отпетых негодяев.

Когда с луганскими полицейскими побывал в здании бывшего университета МВД Украины, я сразу же устремился в библиотеку и пропал там на пару часов. Нашел с ходу ярчайший экземпляр киевской пропаганды — книгу комиксов «Перекресток. Девять историй о войне и насилии», якобы основанную на реальных событиях.

Полистал: Крым, Русская весна, «вежливые люди» с битами в руках и георгиевскими ленточками, похожими на символ SS. Дальше «российские оккупанты» гонят мирных крымчан через минное поле, где те, конечно, погибают. Подобие эпизода из сериала «Игра в кальмара». И если открыть титульную страницу книги, то становится понятно, кто ее финансировал. «МИД Германии». Такой вот спонсор антироссийских и русофобских настроений на Украине. Впрочем, немцам не привыкать.

Но след американских кураторов в библиотеке будущих правоохранителей куда значительнее: книга о холодной войне бывшего посла США в России МакФолла, биография Барака Обамы, издание про Джорджа Буша-младшего. По иронии рядом лежит книга Роберта Джей Лифтона «Технологии промывки мозгов».

Эта промывка украинских мозгов шла десятилетиями с подачи американских фондов Сороса, «Поддержки демократии» и многих других. Многие молодые руководители нынешней Украины — это люди, выросшие на учебниках Сороса. Теперь они проводники этого курса и идеологии. Цель курса прагматична. Бизнес и ничего личного. Почти весь чернозём Украины беспрепятственно распродан западным компаниям. Так же безропотно украинцы отдают и остатки своей промышленности. Как отдали суверенитет, а за ним и жизни своих граждан в той бессмысленной войне против России. Отдали будущее своей страны. И об этом обязательно напишут в учебниках истории. Но не факт, что эта история не закончится для Украины её полным исчезновением.

Северодонецк и Лисичанск словно держатся за руки. Они сцепились мостами через реку Северский Донец и так неотделимо стояли вместе несколько десятилетий. Пока не пришла война и не разделила их, как и всё население Украины. Разорвала их связующие нити взрывами и снарядами. Мы подбираемся к одному из мостов — Павлоградскому. Тот, что лежит сразу за освобожденным северодонецким предприятием «Азот». Его повредили российские артиллеристы, аккуратно сложив пару пролётов, не затрагивая опоры. Это сделали ещё в мае, чтобы отрезать снабжение группировки ВСУ.

Не доезжая до начала переправы, находим украинский «Козак», выгоревший дотла. Температура огня была настолько высокая, что даже бронированные стекла машины оплавились, как пластмасса, и превратились в крепкие кристаллы, сосульками свисающие в салон. Дальше в траве оторванная танковая башня, чуть поодаль траки. Брошенный украинский блокпост, в котором валяется тюбик из-под антицеллюлитного крема. Забавно.

Павлоградскому мосту достается не впервой. Он уже битый боец, как говорится. Шестидесятилетний ветеран. Был поврежден ополченцами в самом начале гражданской войны на Донбассе. Через пару лет украинские власти его восстановили за полтора миллиона евро. Висит даже памятная табличка: «Этот мост отремонтирован за счет средств Евросоюза». И вот он снова разрушен. Европейские деньги на Украине в очередной раз вылетели в трубу. Теперь его придется ремонтировать уже российским мостостроителям. Но нужно дождаться, когда в ЛНР будет окончательно безопасно.

— Отогнали этих… т-товарищей, защ-щитников укр-раинских, — с пренебрежением и упором на согласные говорит о ВСУ старик из соседнего частного дома. Не дедушка, а именно такой бодрый стильный старик: серая роба на белый джемпер, серая же шапка в тон и тёмные очки-хамелеоны.

— Как дом ваш? — интересуюсь насущным для него. — Что-то сейчас восстанавливаете?

— Пытаемся своими силами чем есть, тем и залепить. Получу пенсию, буду что-то думать, а пока — что где найдёшь. Там кусок железяки, тут — древеняки. Что-то где-то прибьёшь.

— Пенсию российскую еще не получали? — спрашиваю, вспоминая других пенсионеров Северодонецка, уже получивших деньги от РФ. — Там за пять месяцев сразу выдают. Задним числом.

— Ну, не знаю, что там выдают, я ещё не получал. Но оформил. В конце сентября, сказали, должны выдать пенсию.

У старика такой уверенный командный голос. И тут из-за забора звучит другая команда:

— Вова, давай домой! — жена.

— Щас! Подожди, — гаркает на супругу муж.

— Иди, нужна помощь! — не отстает женский голос.

— Щас иду, я тебе сказал! — по-командирски рявкает супруг. А та знай своё, пищит:

— Вова!

Я улыбаюсь, развожу руками, ну, мол, жена, что поделать, ступайте. Жмём руки, расходимся. Позже понял. Она загоняла Вову домой, потому что слышала последнюю часть нашего интервью и, вероятно, опасалась, что мужчина наговорит чего-нибудь лишнего. Боязнь по привычке. При Украине попасть за слово в подвал СБУ было в порядке вещей. А может, жена не исключала, что ВСУ обратно вернутся в город. Кто ж её теперь поймёт.

У отступающих из Северодонецка вэсэушников не оставалось вариантов, как только форсировать быстротечный Северский Донец. Пытались наводить понтонные переправы. Наши им не давали. На противоположном берегу видим прибитый к кромке побитый понтон и застрявший грузовик с прицепленным катером.

— С той стороны реки пытались понтон спускать, выравнивать катером, — рассказывает мужчина в спортивной куртке. — Но не успели. Начали крыть «градами».

— Они там дежурили, костер горел, — делится со мной худощавый дедушка в вельветовой куртке и китайской бейсболке. — С той стороны приплывали, смотрели так. Один военный со мной тут сидел на лавке, разговаривал…

Его перебивает кошачий писк.

— Это Сонька, кошка, — будто оправдывается старичок. — А это усадьба сына моего. Он в Чехии. По работе. Как война началась, его из города фирма и направила в Чехию. Невестка, внук и внучка в Киеве, а сын в Чехии.

— Не мобилизуют его? — спрашиваю.

— А он белобилетник. И старший сын, и меньший белобилетники. Меньший — на инвалидной группе, а у старшего плоскостопие.

— Когда же вы увидитесь? — мне становится жалко одинокого старичка.

— Не знаем даже. Если ещё доживём до встречи. Потому что и здоровье не то, и настроение не то. Я вон какой стал, — мужчина сжимает щеки рукой. — А была морда! Вот за эти полгода, как война началась. И все говорят: «ты похудал». Козе понятно! А нервы какие напряжённые постоянно. А бомбили как! Мы в погребе сидели, я вышел покурить, не буду ж при женщинах курить в погребе. Вышел, а оно как дало — взрыв. Мина в железный гараж соседей. И пожар. Потом наш гараж загорелся. Хорошо я там технику повытаскивал: скутера, мотоблок, насосы. Больше ничего не успел. Всё сгорело. И в погребе столько еды было, всё сгорело! Всё! Как будто кто-то облил бензином. Это уму непостижимо.

Покидая Северодонецк, подумал, что война, несмотря на отсутствие артобстрелов в этом городе, всё еще живёт. Вот в таких разрушенных промзонах и разбитых кварталах живёт. Люди ждут восстановления домов и мирной жизни. Но чтобы начать возрождение, нужно чуть дальше отодвинуть фронт. Пока он всё еще угрожающе близок.

Город красят люди. Даже изуродованный войной, даже накрытый при этом грязной пасмурной драпировкой и неясными перспективами. Но вот встречаешь какого-то яркого человека и всё вокруг расцветает. Потому что он настроение хорошее дарит.

Северодонецк встретил нас в образе женщины. Тёмное болоньевое пальто с надписью «Fashion», вышитое стразами на воротнике, короткополая шляпа из лакированного кожзама, украшенная десятками перьев. Она пытается помочь в парковке нашей машины, хотя мы в этом не нуждаемся. Но её кривая милая улыбка заставляет нас ей довериться. Я, кстати, тоже кривовато улыбаюсь. Так же. Мы ведь не японцы, нас никто не учил улыбаться симметрично.

— Какая вы стильная! — делаю ей искренний комплимент.

— Да, — прикладывает ладонь к виску на манер воинского приветствия.

— Вы как индеец прям! — говорю ей с улыбкой.

— Конечно, — говорит она, съедая многие согласные звуки.

— Как дела у вас? — спрашиваю женщину-индейца.

— Ничего, нормально всё, — блаженно отвечает добрая северодончанка. — Благополучно всё.

Даём ей немного денег за услуги парковщика и идём на местный рынок. Сейчас это еще и центр обмена информацией. В городе по-прежнему нет мобильной связи, телевидения, и временную альтернативу этому даёт МЧС. Прямо с колёс на огромном экране транслируют записи выпусков российских телеканалов, луганских новостей и сводки Минобороны: «Увеличено количество военных патрулей и выставлены дополнительные посты на въезде в город», — вещает монотонный голос Конашенкова, официального рупора ведомства.

На него внимательно взирает седой мужчина в очках, в стеганке и с рюкзаком.

— Я с Украины приехал пару недель назад. Из Черкассов. Ждал, пока исполнится шестьдесят лет, чтобы вернуться домой, — говорит он.

— Почему шестьдесят лет? — не понимаю его.

— Потому что до шестидесяти лет не выпускают, — объясняет мужчина. — Четыре месяца приходилось слушать украинскую пропаганду, это очень тяжело. Пытался там читать между строк, делить на три, на два. Российского телевидения нет, глушат даже наши спутниковые каналы.

Идём на рынок. Там можно купить почти всё необходимое: овощи, зелень, мясо, рыбу, хлеб, сладости и сигареты. На доске объявлений предлагают «заколотить окна», продать генератор, вывезти на Большую землю. С ними соседствует листовка о розыске Светланы Ступаченко. Подпись: сын.

В Северодонецке всё еще нет электричества, газ лишь у жителей нескольких адресов.

У кого-то дома и вовсе разрушены. Заходим в гостиную Марии Герасимовны, а там нет стены.

— А когда восстановят? — вопрошает старушка.

Мне трудно ответить ей, что «никогда», такой дом, и без войны ветхий, только сносить. А сам говорю:

— Придут специалисты, сделают замеры, а там видно будет, — в душе надеюсь, что придут скоро, женщине предоставят временное жилье и выдадут сертификат на приобретение нового. Ночи уже прохладные, осень на дворе. Неподалеку на мемориале Победы в Великой Отечественной войне впервые за долгое время зажигают вечный огонь. Лично у меня на душе немного теплеет. Теперь перевести бы это символическое тепло в практическое.

«Лето и арбалеты, ща “вагнера” подъедут», — звучит популярный хит Акима Апачева из магнитолы нашего «опеля». Мимо встречных военных колонн движемся к Купянску Харьковской области. У российской армии там огромные проблемы. ВСУ в своём осеннем контрнаступлении стремительно откусывает ранее занятые нами территории. Войскам РФ просто не хватает численности, чтобы удержать такие большие участки. Украинцы уже подходят вплотную к Купянску, а там и до границы ЛНР рукой подать.

Едем на адреналине. Ведь уже с утра в сети появилась фотография, на которой бойцы ДРГ с жёлто-голубым флагом позируют у купянской стелы! На южном въезде в город. «Ни в коем случае, туда не суйтесь! — приходят рекомендации из нашей столичной редакции. — Заезжайте, только с востока!»

Плохо то, что пока мы едем, у нас нет связи. А за несколько часов пути ситуация в Купянске могла сильно поменяться. Нет гарантии, что мы не приедем в уже занятый противником город. Беспокойно интересуемся у отступающих с того направления бойцов:

— Там наши-то хоть остались? Можно туда ехать?

— Можно, конечно, — отвечает боец из запыленного «уазика». — Город под нашим контролем.

Из города выезжают два военных КамАЗа. И нам кажется, что последних. Ни блокпостов, ни бойцов, мы не видим никакого присутствия наших войск в Купянске! Вот она, восточная стела, окрашенная в цвета российского триколора. За ней город, утопающий в плотной дымке от свежих прилётов, впереди плотная канонада. Но в тот день наш лозунг: «слабоумие и отвага». Сделав пару кадров у въезда, медленно вползаем в задымленный Купянск. У заправки догорает российский «Урал». Дальше пустой блокпост.

— И кто его знает, куда дальше, — резюмирует водитель Саня.

Наконец замечаем трех местных жителей: две женщины и пожилой мужчина бредут прочь из города. Тормозим рядом, спрашиваю:

— Что там дальше?

— Там стреляют. Мы ничего не знаем, — нехотя отвечает первая женщина.

— Там нема никого, — добавляет вторая. — Все с казармы поуезжали.

— А вы сами куда сейчас? — уточняю у пенсионеров.

— До сестры, можливо там нормально будэ, — и спешно уходят, понурив головы.

Мимо проезжает гражданский ВАЗ 2104.

— Я из Балаклеи, — объясняет водитель. — Ездил по делам в Купянск, запчастей купить. И там всё началось. Вот уже пару дней скитаюсь, не могу вернуться обратно.

Пока мужик ездил по делам, ВСУ выбили из Балаклеи россиян и заняли город.

— У меня там семья, дети, — продолжает мужчина. — Пробовал через Изюм вернуться, но там развернули.

В Изюм украинские войска вошли еще раньше, чем в Балаклею — вспоминаю я военные сводки.

Движемся к реке Оскол. У обочины нам машет мужчина. С ним девочка, которая держит в руках две мыши: плюшевую и живую.

— Там мосты разбиты, — показывает в сторону мужчина. — Вы можете подвезти бабушку? И ребёнка хотя бы?

— А далеко? — уточняю у него.

— Та не, пару километров здесь. А я пешком доберусь.

Бабушку медленно подводят к машине. Там еще и мать девочки. Вчетвером с ними садимся на заднее сиденье, оператор на переднем пассажирском. В этот момент в город въезжают два бронемобиля и КамАЗ. К счастью, российские. Едут в сторону реки.

— Да, куда ж они едут! — с горечью замечает мужчина. — Там же мост разбит!

Будь мы одни, тут же увязались бы за ними следом. Но с нами люди. Поэтому нужно быстро эвакуировать их. Глава семейства напутствует:

— Удачи, парни! Берегите себя!

Едем. Женщина показывает дорогу и растерянно рассуждает:

— Никогда не думали, что такое может произойти. Как могли они прорваться?.. Мы в шоке все.

Мне нечего добавить. Мы сами в шоке и в тот момент не понимаем, как мог так быстро посыпаться фронт.

— Все говорили, что украинские войска подходят, — продолжает рассказ женщина. — Но мы не верили. Я не верю до сих пор в это… Я не верю! Я готова кричать на весь мир: я не верю!

Стараюсь быстро разрядить и без того подавленную атмосферу. Переключаю внимание на ребенка.

— Это кто такой у тебя? — показываю на пятнистого грызуна в её руках.

— Морская свинка, — отвечает девочка.

— А как зовут её?

— Майя, — свинка, услышав наш разговор, смущенно прячет мордочку. А может, тоже нервничает, как и все мы.

— А бабушке сколько лет, кстати? — обращаюсь к матери.

— Восемьдесят пять!

— А долго еще до вашего дома?.. — начинаю настораживаться я.

— Нет, вон туда, — машет женщина вперед.

Мы смотрим на онлайн-карту и понимаем, что едем на южную окраину. Туда, где утром фотографировалась украинская ДРГ!

— Нам туда нельзя соваться! — говорю я. — Там Купянск-Узловой…

— Нет, не в Узловой, — женщина начинает очень сильно волноваться, что мы можем повернуть назад. — Нам дальше, в Ковшаровку…

Я смотрю на карту: нам придется в опасной близости проехать мимо этого транспортного узла. Смотрю на оператора Кирилла — тот мотает головой: мол, не стоит ехать, слишком опасно.

Тяжелейшая ситуация! Есть три беспомощные женщины, которые напуганы и желают лишь одного — добраться до посёлка, где, как они думают, им будет безопасно. Есть мы: Саня, Кирилл и я, понимающие трезво, что впереди нас всех может ждать смерть. Наша машина обклеена символами «Z», впереди сидят водитель и пассажир в бронежилетах и шлемах. Если мы наткнемся на врагов, нас просто расстреляют вместе с гражданскими. Но и бросить их нельзя… Вот он выбор между жизнью и смертью, совестью и инстинктом самосохранения. Здравым смыслом и авантюрой.

— Сань, давай попробуем медленно, — говорю водителю. — Посмотрим аккуратно.

Въезжаем в село Куриловка, оно граничит с Купянск-Узловым, и мы находимся буквально в паре километров от этой рискованной точки. Хотя, где теперь действительно рискованно и в каком месте могут промышлять диверсионные группы, никому из нас не известно.

Впереди дорога уходит на возвышенность. Там на горизонте замечаем стоящую машину и какое-то движение вокруг неё. Разглядеть, что за машина и что за люди там — невозможно. Дальше точно нельзя! На нашу удачу справа видим купола церкви. Единственный вариант сейчас — передать беженцев настоятелю. Подъезжаем ближе, кажется, здесь безопасно. На территории стоит гражданский минивэн. К воротам прихода выходит встревоженный батюшка. Умоляем его принять женщин и, по возможности, довезти до Ковшаровки.

— Поймите, если мы их повезём дальше и встретим там украинских бойцов, нам всем конец, — объясняем священнику, но, кажется, тем самым его еще больше пугаем.

Батюшка пару мгновений медлит с ответом и всё-таки соглашается. Пересаживаем женщин и ребенка к нему в машину. Я зачем-то пытаюсь сунуть в его руку деньги, но он, конечно, не берет.

— Спасибо вам… — благодарю священника, и срываемся обратно. По дороге встречаем главу семейства, который пешим ходом преодолел уже несколько километров. Сообщаем, что передали его семью батюшке. Он снова благодарит.

…Через несколько месяцев этот мужчина пришлет мне письмо:

«Тогда в поселок добрались нормально, батюшка подвез прямо к дому. Это Божье провидение, что вы тогда оказались там. Спасибо огромное за спасение! В Ковшаровке мы жили еще 10 дней под постоянными обстрелами. 20 сентября таксист из Старобельска вывозил людей за 5000 рублей до границы. За семью я отдал 20 000 рублей».

А та церковь позже была разрушена. На одном из украинских видео я увидел, что на месте прихода остались руины. Рядом с ними подбитые танки и сгоревший украинский БТР-4. Видимо, ВСУ облюбовали территорию церкви и туда логично был нанесён удар. Война, чёрт бы ее побрал! Надеюсь, что настоятель храма успел эвакуироваться.

Но вернемся в Купянск, 9 сентября. Мы проезжаем мост над железной дорогой, дальше подбитая российская БМП со слетевшими траками. Я забираюсь с оператором на середину переправы, откуда нам открывается отличная панорама. И записываю стендап:

«Как мы видим, Купянск местами дымит. Но он по-прежнему под нашими войсками. На юг, правда, не суемся. Говорят, с утра там промышляла ДРГ».

Вдруг рядом с нами останавливается чёрный пикап L200 — один из самых популярных и престижных автомобилей этой войны:

— Ребят, вы чьи будете? — доносится голос из салона.

— РЕН-ТВ. Москва, — отвечаю, а сам думаю: наверное, сейчас будут выгонять из города, ведь мы без сопровождения приехали работать.

— Ну, вы рисковые ребята, — из машины выходят два мужчины в военной форме: один с бородой и бесшумным автоматом «Вал» на плече, второй в очках, помоложе, интеллигентного вида. — Сейчас там обстрел идёт. Поэтому вы бы как-то… взяли себя в руки. Поберегите себя.

— Мы уже поняли, что лучше туда не соваться, — отвечаю им.

Бородач достает из кузова кусок снаряда, хвастается:

— Три семерки, «три топора», — кряхтя опускает железяку на асфальт.

— Гаубичный, американский? — уточняю.

— Вот этим они били по мосту, вот маркировка, — показывает пальцем цифры на корпусе.

На шевроне бойца с бородой — портрет Путина. Это эмблема отдельной диверсионной штурмовой бригады «Ветераны». Говорю ему, что в сейчас интернете по поводу нашего отступления в Харьковской области истерика. Много негатива и возмущения. А это и нас начинает немного угнетать.

— Самое главное, ребята, чтоб стержень был, — говорит боец. — Потому что здесь чуть-чуть даванули и началось, посыпались «отказники» и всё такое. Но мы заднюю не включаем. У нас достаточно сил. И люди у нас решительные. Никто ни отступать, ни сдаваться не собирается. Мы — ветераны 60-й мотострелковой. Самое главное, самое страшное — это паника. Как только начинаете паниковать, это провал, провал по всем позициям. Сейчас немного успокоится всё, и пойдёт нормальная планомерная работа.

«Ветераны» собираются в путь и напоследок советуют:

— Тут начнут скоро ху… — хмыкнув, сказал боец с бородой. — Поэтому я бы вам рекомендовал, ребятки… Раз, два, три и…

Да мы и не собирались более задерживаться здесь. Материал снят, пора ехать до ближайшей точки интернета, а это Старобельск, и выдавать в эфир новость о том, что в Купянске тяжело, но он по-прежнему наш.

На выезде из города наблюдаем, как навстречу движется мощная колонна российской армии: БТРы, «Тигры», грузовики группировки «Отважных». Саня, водитель, в свойственной ему манере замечает:

— Вот уже наши поехали пи…ть их!

— Это уже серьёзные силы, — соглашаюсь. — Выглядит многообещающе. Давайте, ребятки… Удачи вам!.. — и в этот момент от сердца немного отлегло.

Добравшись до вай-фая, тут же скидываю свою фотографию на фоне городской стелы: на бронежилете российский триколор, я улыбаюсь и показываю пальцем на надпись «Купянск» — мол, наш! Редакция тут же публикует фото с заголовком: «Корреспондент “Известий” Дмитрий Зименкин сфотографировался со стелой Купянска, где якобы утром ДРГ ВСУ сделали свою фотографию». И приложили ту самую утреннюю фотку, где бойцы в желтых повязках стоят… на фоне другой стелы! Естественно, южной, а не восточной. И то, что это другое место, заметно невооруженным взглядом по пейзажам на фоне. Я замечаю эту редакционную ошибку спустя несколько минут, её тут же исправляют. Но этого времени хватило, чтобы самый влиятельный политический украинский блогер Анатолий Шарий тут же уцепился за этот промах. Он подписал: «Наверное, фото нужно смотреть с закрытыми глазами, иначе можно кое-что увидеть». Шарий, конечно, профи, акула информационных войн. Моментально подпортил репутацию нашего медийного успеха и дал повод части миллионной аудитории сомневаться в том, что мы говорим правду. Пару последующих дней мне писали в «телеграм» залётные пользователи, называя меня фейкомётом. Отстали, лишь когда я опубликовал подробное видео из Купянска. Но, как говорится, часто важнее именно первое впечатление. Впрочем, с информационными войнами и атаками недоброжелателей я уже успел познакомиться, потому долго не переживал. Работаем дальше. То ли еще будет.

Пока Кирилл перегоняет отснятый материал по интернету, ко мне подходит мужчина. Спрашивает дорогу. Он едет из Купянска.

— Что там происходило сегодня? — интересуюсь подробностями.

— Украинские войска начали ровнять город с землёй, расстреливать объекты, гражданские в том числе. По мосту попали. Автомобили не проедут, только на велосипеде можно или пешком пройти.

— ВСУ в городе видели сегодня?

— Да, мы встретились на окраине, я по маленькому мосту выезжал — только одна дорога теперь там осталась. Они проверяли документы, заглядывали в машину, а у меня там дети сидят. Сказали: «Мы детей не убиваем, мы не русские». Хорошо я раньше успел спрятать в бардачок российский флажок и георгиевскую ленточку. Но подумал, а вдруг досматривать будут, и я ему говорю: «Слава Украине!» Куда деваться-то. Он такой: «Героям слава». И вот так и проехал.

Тут до меня начинает доходить.

— А что за мост? — спрашиваю.

— Маленький мост, посёлок Купянск-Узловой, в районе силикатного завода. Он ведь испокон веку там, традиционно женихи невест переносили. Вот там я их и встретил.

Вот так-то! Получается, мы были в опасной близости от врага. Куриловка, где мы высадили женщин, соприкасается границами с Купянск-Узловым. И ВСУ, и мы были в одной «серой зоне» и каким-то чудом не пересеклись.

— Можно сказать, нас тоже миновало, — вздыхаю я. — Мы в том районе несколько часов назад катались, могли бы их повстречать.

— Да, да. И тем более, там же техника их тяжёлая стояла, — вспоминает мужчина.

— Куда вы сейчас едете? — спрашиваю мужчину.

— Я не знаю, пока здесь, а дальше посмотрим. Если Россия останется в Купянске, то мы вернёмся. Если нет, то нет…

— Смотрю, там силы уже подтягиваются наши, едут и едут, — пытаюсь подбодрить его.

— Да, встречали по дороге.

— Надежда есть, мне кажется, — в этот момент я подбадриваю и себя самого.

— Надежда всегда есть, — кивает головой мужчина.

На кураже после удачной вылазки в Купянск сегодня решаем выбраться уже в Красный Лиман (ДНР). Сообщают, что ВСУ и там поджало наших, ходят слухи об отступлении. Надо изучить ситуацию и успокоить людей. По пути в районе Рубежного, в том самом месте, где лежало наше Дерево Жизни, спасшее нас от вероятной гибели, видим в небе белые нити. Это инверсионные следы от наших ракет ПВО. Они взмывают золотистыми пчелами ввысь и, взрываясь, превращаются в маленькие облачка. Значит, наши попадают! Неважно во что конкретно — во вражеские беспилотники или ракеты, и те и другие опасны. Но попадают, и потому за безопасность жителей ЛНР сейчас можно быть спокойным. В течение получаса десяток пэвэошных пусков.

Следующий город по курсу — Кременная. Огромные очереди за бензином. Такой ажиотаж творится в освобожденных районах ЛНР уже вторую неделю. Люди запасаются бензином. В отсутствие электричества на прифронтовых территориях топливо необходимо для генераторов. Да и для автомобилей — теперь людям чаще нужно ездить в магазины и госучреждения в дальние мирные города республики.

— По три часа стоим, — сетует мужчина в зелёной легковушке. — И бензин дорожает на глазах. Был 44, потом 45, 47, а стал 50 рублей. За литр 92-го.

Вот мы уже в Донецкой Народной Республике. Узнаем у беженцев, что дорога на Лиман периодически обстреливается. Некоторое время выжидаем. Потом, опросив несколько водителей из встречных машин, решаемся ехать. В редакции беспокоятся за нас и настоятельно просят не рисковать. Отвечаю, что всё-таки попробуем, но очень аккуратно.

На протяжении всего пути в Лиман встречаем около десятка карет «скорой помощи». Вывозят раненых?

Насквозь проходим через приросшие друг к другу, словно сиамские близнецы, посёлки Торское и Заречное. Там за домами валит густой чёрный дым. Значит, противник точно попал в одно из наших военных расположений. Судя по признакам, горит техника. Едем дальше — такой же темный гриб встаёт над Ямполем. Несладко приходится нашим обороняющимся… Пишем стендап, не обнажая деталей горизонта в кадре.

— Стоять! Кто такие?! — раздаётся резкий окрик за нашими спинами. Двое бойцов кавказской наружности с недобрым выражением лиц и оружием на изготовку несутся к нам. Стоило больших усилий доказать им, что мы снимаем не их «располагу», а дым от далёкого прилёта, где не будет видно самого объекта поражения. Обыскали нашу машину, тщательно изучили документы. Не поверили, позвали командира. Снова объясняемся. Тот разбирается в ситуации гораздо быстрее. Резюмирует: «Ясно», разворачивается и уходит. Горячие нервные кавказские бойцы вопрошают ему вслед:

— А с этими что делать?

— Расстрелять, — спокойно, но твёрдо бросает им в ответ и идёт дальше.

Я, конечно, понимаю, что командир пошутил… Ну, вероятнее всего. Но момент был столь напряженный, а кавказские бойцы на таком взводе, что я испугался, как бы они эту шутку не приняли всерьёз. Парни с автоматами даже на мгновение замешкались, и я подумал, что на обработку приказа и его немедленное исполнение им потребуется лишь несколько секунд. И ведь возьмут, да и пальнут же! Но командир, ухмыляясь через плечо, очень вовремя разряжает обстановку:

— Шутка.

Мы с облегчением выдохнули и нервно рассмеялись. Кавказские бойцы тоже выдохнули, но хмурость лиц не сменили. Так и разошлись все по разные стороны.

Наконец, достигаем Красного Лимана. Или Лимана, как его называют сторонники «незалежности» Украины, отбрасывая советскую приставку. Хотя для меня нет принципиальной разницы, как его называть: большую часть своей истории он простоял в составе Российской империи под названием Лиман.

На стеле реет флаг Донецкой Народной Республики. Делаю традиционные кадры на фоне: город наш. Но что в нём происходит сейчас?

Движемся по Лиману. Местами разбитому и пустынному. В этот момент строчки песни Окуджавы из «Белорусского вокзала» обретают до боли понятный смысл: «…здесь птицы не поют, деревья не растут…»

— Что сегодня происходит? — спрашиваем у первого встречного бойца с красной лентой. Позывной «Дед». Он прячет лицо под балаклавой, хотя и она не может скрыть его старческие черты — он и впрямь дед. Как ни странно, боец Народной милиции ЛНР, хотя и воюет на территории ДНР. Луганские, такое складывается ощущение, вообще везде воют.

— Пока тихо, — отвечает Дед. — Отработала авиация. И теперь происходит эвакуация населения. Автобусом вывозят, другие выезжают на личном транспорте. Ну, пока всё стабильно, всё под контролем.

Мы спешим на городскую площадь, чтобы застать эвакуацию. Но там нет ни автобусов, ни людей, никого. Стоит пугающая тишина. Город, но не единого звука в нём. Я дёргаю ручку двери администрации Лимана, но она не поддается. Некогда остекленный вход завешан целлофановой плёнкой, приподняв которую можно беспрепятственно попасть внутрь. Но зачем? В лиманской мэрии так же пустынно, как и на площади перед ней.

Но вдруг в нашу сторону идут несколько человек с сумками в руках. Женщина, девочка и мужчина, который катит велосипед, тоже навьюченный сумками. Они опоздали на эвакуацию. Автобусы уехали. Машин нет. Что делать — не знают. «Но при украх оставаться не хотим», — говорит присоединившийся к ним пожилой мужчина. Позже они собьются в стайку с такими же опоздавшими на эвакуацию семьями, постоят какое-то время на перекрестке, обсудят ситуацию и разбредутся кто куда.

В одном из тихих дворов встречаем мужчину: красная жилетка, ленточка-триколор на ремешке нагрудной сумки, шапка с надписью «Don’t panic» («Без паники»).

— За последние двое суток идут постоянные обстрелы со стороны Украины, — рассказывает лиманец. — У меня трое детей. Мы шли через железную дорогу, стоял дрон в небе, и начали лупить. Едва успели в подвал запрыгнуть. А так наши пацаны отбиваются. Пообещали, что будем нормально жить. А там, кто его знает…

— Город так опустел сегодня, — отмечаю я.

— Ну, если оно тут накалится по-взрослому… Как говорят, что Украина наступает, то надо будет тикать. Потому что они всех мужиков повалят.

Бах! — раздается вдалеке.

— Вон, видишь, прилёт опять. Вот так и живём.

На одной из улиц неожиданно видим автобус МЧС, в который сажают людей. Пенсионеров в основном, многие из которых лежачие.

— Куда повезёте? — спрашиваю спасателя в бронежилете и каске.

— В Сватово, — отвечает.

Последний эвакуационный автобус провожают взглядом старики из ближайших домов.

— А вы почему не поехали? — аккуратно интересуюсь у них.

— Да куда нам ехать на старости лет, — отвечают. — Здесь дом.

— А где администрация теперь? — пытаюсь узнать.

— Вчера в одиннадцать ночи свалили, — отвечает мужчина, а женщина добавляет:

— И исполком, и менты. Вот вы мне скажите, ребята, удержат город или нет?

Я не хочу им врать. Потому что в тот момент и сам не верю, что удержат:

— Честно, не знаю. ВСУ уже близко. Может, поэтому вам лучше бы тоже эвакуироваться.

— Вы же говорили, что пришли навсегда, — сокрушается старик. — Что Россия не бросит. Ну, как так? Мы же верили…

— Понимаете, — пытаюсь объяснить, — это война. К сожалению, не всегда хватает сил всё время побеждать. Сейчас трудно сдержать такой широкий фронт и приходится отступать.

— Пришли, ушли. А нам что делать?.. — риторически вопрошает пожилой житель Красного Лимана. Не знаю, что им сказать на это. Нам самим очень тяжело принимать происходящее.

— Простите, что так вышло, — говорю им напоследок, и мы уезжаем. По дороге молчим. Мимо нас проплывает городской билборд с надписью: «МЫ С РОССИЕЙ! ОДИН НАРОД!»

Последние вечера тягучие как смола. Сплошное уныние вокруг. В нём медленно тонешь, как в болоте, силой воли выдергиваешь себя за волосы вверх, как Мюнхгаузен, наберешь воздуха в лёгкие и снова потихоньку выдыхаешь, погружаясь в вязкую тоскливую хтонь. При этом нужно находить силы приподнимать из настроенческой топи и своих коллег. Кирилл-оператор пришёл с очередной встречи с приятелями-военкорами. Я больше домосед и интроверт, а он постоянно коммуницирует с миром, что для меня полезно, ведь он часто приносит какие-то кулуарные новости.

Тут он вернулся, но с такими гнетущими вестями, что лучше бы никуда не ходил. Конечно, все только и говорят, что о российском отступлении и провалах на фронте. В Харьковской области оставлено было столько-то новеньких танков Т-90, склады боеприпасов, беспилотников, другая техника. На радость врагу. Почему было бы не подорвать-то всё? — сокрушаемся. Если не сразу при отходе, так позже — «искандерами». А как отступали наши подразделения без связи друг с другом! Так, что бойцам приходилось останавливать нас, журналистов, уже по дороге из Купянска и просить раздать вай-фай. Так они хотя бы могли найти соратников, которые оттянулись кто куда. Много вопросов. Много пессимизма и упаднических настроений. Поговаривают, что такими темпами враг снова зайдёт в ЛНР, а если фронт продолжит сыпаться, то там несколько часов и ВСУ уже под Луганском. Другой коллега по секрету рассказал, что корреспонденты одного из федеральных телеканалов по рекомендации руководства уже собрали на всякий случай чемоданы. Сплошные слухи и домыслы. Пытаюсь Кирю вернуть в русло оптимистичного настроя, хотя обычно в этой роли выступает он. Мол, без поражений нет побед, кто не падал, тот не поднимался и прочий банальный набор мотивационных поговорок. Но мотивация подобного рода это лишь эмоциональный онанизм, имитация, которая не несёт никакой пользы. Тут нужны реальные успехи, настоящие хорошие новости. И в том числе наша задача эти новости для общественности найти. А не сидеть унывать. Так что завтра поедем снова в Красный Лиман. Говорят, что город не отдадут, а потому в него возвращаются люди.

ВСУ мечтают о взятии Красного Лимана. Ведь тогда наши планы по освобождению Славянска и Краматорска пойдут прахом. Украинские военные малыми группами периодически выходят к городу, пытаются форсировать Северский Донец. Пока безуспешно — группы уничтожаются нашей артиллерией. Если бы не арта, кубанские казаки из отряда «БАРС» и бойцы ЛНР, которые держали оборону буквально зубами, вряд ли бы сдюжили.

Въехав в Лиман, замечаем, что он заметно ожил. Больше народу, больше машин.

Выясняем обстановку у первых встречных мужичков:

— Как тут последние два дня?

— Ну, сейчас спокойно, — отвечает дядька в красной бейсболке. — Люди возвращаются.

— Почувствовали уверенность, что город удержат? — уточняю у него.

— Да, да. Ну, разговоры, короче, ходят все равно, что… — замялся мужик. — Что бандеры эти взяли Изюм и Славяногорск. Ну, вот люди побаиваются пока многие.

— Работает в городе что? — интересуюсь.

— Работают там рынки, магазины, нормально. Можно и хлеба купить. Гуманитарку привозят. Работаем, это самое.

— Работаете? — тут я и впрямь удивился, ведь в прошлый наш приезд Лиман больше походил на пустошь, где не только ничего не работало, но и самих людей-то почти не было.

— Да, — уверяет мужичок в бейсболке. — Много работы от исполкома дают, на благоустройство города.

— Вот сейчас вообще никто не работает! — встревает в разговор второй мужичок, пожилой, в кожаной кепке.

— Не, ну, почему?.. — неуверенно протестует дядька в бейсболке, но его тут же напористо осаживает тот, что в кепке:

— А где работать? Локомотивное не работает! Депо не работает! — словно чеканит мужчина. — Карьер не работает! Силикатного завода вообще нет!

— Боевые действия всё же, — объясняю ему. — Пока, конечно, не работает.

У мэрии Лимана активность. Неужели власти вернулись? И правда.

— Как глава Красного Лимана я нахожусь на месте со своими заместителями, — рассказывает на камеру молодой мужчина в бронежилете, Александром Петрикиным представился. — Работаем. Сегодня осуществляли выдачу гуманитарного хлеба, вчера раздавали гуманитарку жителям и в Красном Лимане, район Зелёный Клин, и в селе Кировское, и в Торском.

Ну, думаю, уже легче. Работают власти, значит, людям спокойнее и немного проще. Работает и военная комендатура. Причем в Красном Лимане комендачи выглядят очень эффектно. И по экипировке — одеты, как спецназ, и по транспорту — город патрулируют на пикапе с пулемётом.

— Наша патрульная машина, в простонародье «джихад-мобиль», — хвалится командир группы с рыжей бородкой и позывным «Гром». — Мобильная, для группы быстрого реагирования самое то. Если противник прорвался через линию фронта, ДРГ или ещё что-то такое, то мы оперативно его настигаем. Противник не пройдет. Здесь все подразделения на своих позициях, всё стабильно.

Пошли в рейд с этими парнями, прочесали пару брошенных домов, ничего подозрительного не заметили.

— Как давно ты вообще на войне? — спрашиваю бойца с позывным «Грач».

— С четырнадцатого года воюю. А до войны шахтёром был, — улыбается воин-шахтёр.

— Скажи, а за время войны изменилось твоё отношение к понятиям жизни или смерти? — задаю ему философский вопрос, он же на войне один из самых актуальных. — Стал ли ты, может, по-другому к этому относиться? К своей жизни в том числе.

— Да, в принципе то же самое, — отвечает Грач. — Я осознанно шёл на войну, поэтому ничего особо не поменялось. Ценить, правда, жизнь начал, — снова улыбается. — Времени на жизнь как бы мало. Работа только в основном. Ну, да, когда что-нибудь прилетит серьёзное, быстренько переосмысливаешь всё.

— А было ли, когда совсем на волосок висел и тебя спасло какое-то чудо?

— Да, было, — вспоминает боец. — В «крузаке» расстреляли с тридцати метров.

— И ты там был??

— Да, без бронежилета, хех.

— А как уцелел-то, не понимаю? — допытываюсь.

— Да как… У меня уже навыки, получается, сработали, инстинкты. Быстро выскочил и за укрытие ушёл. Ну, все остались живы, обошлось. А мы по рабочим моментам ездили и напоролись.

— С «калашей» по вам били? — уточняю у него.

— Да ПКМ и автомат Калашникова, — отвечает Грач.

Вижу, что парень открытый, искренний, потому спрашиваю его о нынешней неприятной ситуации:

— Нам пришлось оттянуть силы из Харьковской области. И народ, который привык к победам, когда пошло что-то не так, начинает расстраиваться и переживать. Что бы ты сказал людям, которые в данный момент могут потерять веру в то, что победа всё-таки будет за нами?

— Победа будет за нами однозначно, — уверенно заявляет боец ДНР. — Мы ж не войну проиграли, а просто сражение, битву.

Попрощались с бойцами, хотя на войне прощаться не принято, и пошли по городу — посмотреть на то, как обживаются люди. Рядом с нами остановился мужчина на велосипеде, бровастый и долговязый.

— Россия, — говорит, — поперёк горлу Западу стоит, им Россия мешает владеть всем миром. Запад, ребята, За-пад!

Полностью соглашаюсь с мужчиной.

— Они всесильные, получается. Как тогда их победить, если они всемогущие такие?

— Только ядерным, — спокойно заявляет лиманец.

— Ядерным ударом?

— Ну, а иначе…

— Тогда… — не нахожу подходящего слова, долговязый помогает:

— Тогда планета исчезнет просто-напросто.

— Тогда уже всё, конец.

— Это печально, ребята, честно… Печально, но факт, — подводит итог разговору мужчина.

На окраине города постоянно бухает. Когда начинаются обстрелы в жилых районах, люди спасаются в подвалах. Маленькая Даша ведет нас в темный подвал, где прожила четыре месяца. Девчонке лет восемь. У неё челка до бровей, карие глаза, круглые щеки.

— А можешь вспомнить, что было самое неприятное в подвале?

— Спать, — морщится Даша.

— Почему?

— Потому что на деревяшках, — хмурится девчонка.

— Когда жили здесь, было ли страшно?

— Когда в крышу прилетело.

— Снаряд?

— Угу.

— А как отвлекались от всего? Чем занимались? — перевожу тему.

— Играли мы в лото, пазлы собирали. Когда был телефон и не садился, играли в игры. Иногда ходила в соседний подвал, там тоже были дети… Ну, было весело, — скривилась Даша. — А потом нет.

— Ты так сказала это с грустью…

— А потом мы разъехались, — вздохнул ребенок.

— Есть то, о чём ты мечтаешь?

— Да, о собаке. Хаски. Он красивый, мне нравится, пушистый.

— А сейчас его нельзя, наверное, завести?

— Нет, — отвечает девочка. — У нас просто папа боится собак и у нас кошка. И шиншилла.

— А зачем вообще собака нужна человеку, для чего?

— Для дружбы, — рассуждает маленькая Даша. — Дружить. Когда нет друзей, можно играть с ним. И когда скучно.

— Но собака — это ещё и большая ответственность, — замечаю, потому что некоторое время у нас в квартире жил дог, и это было действительно непросто.

— Да, — соглашается девочка. — А сейчас у нас просто кошка и шиншилла. Но шиншилла — это не крыса.

— Не крыса? — смеюсь я.

— Нет.

— Буду знать.

Поднимаемся наверх. На детской площадке горка с лесенками переоборудована в летний душ. Сверху бак для воды, снизу поддон, по бокам душ увешан одеялами. Война расставляет свои приоритеты. На улице дети теперь не играют, их детская площадка — подвал.

В фундаменте дома дыра от прилетевшего снаряда системы «Град». Говорят, он пробил стену и ушёл в подпол квартиры Павла и Светланы. Пока жену зашивали врачи, он с соседями тушил пожар в их комнате. Без воды. Хорошо, что в соседнем административном здании нашлись огнетушители.

— Но у нас будет всё хорошо, — говорит пожилой Павел, камуфляжный бушлат поверх потерявшей цвет рубахи. — И, я так думаю, что Россия Красный Лиман не бросит.

— Всё-таки он Красный Лиман? — переспрашиваю.

— Красный Лиман. Он был у нас Красным Лиманом и останется. То, что придумали эти «бандэры», мне фиолетово. Мне и так тюрьма светит по украинскому закону.

— Чем не угодили? — спрашиваю Павла, он витиевато отвечает:

— То, что я остался здесь… — и добавляет уверенно: — Я со своей Родины никуда не уйду.

Около полудня за окном громыхнуло вдалеке. Так, словно со строительного крана упала балка или труба. Луганск весь в ремонтах теперь, повсюду рабочие московского Водоканала меняют магистрали водоснабжения, так что я не особенно обратил внимание на этот звук. Но через десяток минут позвонили из редакции: «Ребят, у вас там теракт».

На место с оператором добрались пешком. Взрыв произошел в здании луганской прокуратуры буквально на соседней от нас улице.

Прошли окольными путями через оцепление, и вот оно здание. Весь третий этаж без стекол. Они градом рассыпаны по асфальту. Пятница. Одна из центральных улиц Луганска, соответственно всегда оживленная. Как при этом никто из прохожих не пострадал, уму непостижимо. Но террористы добились своей главной цели. Самодельное взрывное устройство в кабинете генпрокурора ЛНР Сергея Горенко сработало в нужный для убийц момент. Погиб он и его заместитель Екатерина Стегленко. Еще в мае генпрокуратура Украины возбудила против Горенко уголовное дело по обвинению в коллаборационизме, это 15 лет тюрьмы. Но дотянуться до него каратели смогли только так, через агентов, которые эту бомбу в кабинет и принесли.

Уже вскоре киевский режим поставит такие теракты на поток, перестанет скрывать свою причастность и даже создаст из этого некий медийный бренд. Государство-террорист, коим стала Украина с подачи западных кураторов, санкционирующих подобные акты, конечно, не сможет запугать, заставить паниковать ни луганчан, видевших многое, ни россиян, переживавших теракты в своих городах в девяностых и нулевых. Люди станут больше ненавидеть киевский режим и оправдывать СВО. Не запугают террористы и политиков на освобожденных территориях, силовиков, чиновников. Все эти люди продолжат трудиться, лишь приняв некоторые меры предосторожности.

P. S. Вечером в Луганске снова грохочет. К счастью, просто гроза. Странная гроза без дождя…

Сватовский отель выглядит сверху так, будто на него наступил великан. Половина здания разрушена и превращена в груду кирпичей и балок, рассыпанных на десятки метров. С нашего съемочного дрона это видно очень хорошо. С земли ракурс другой: с него видно, то, что незаметно сверху. Наблюдаю несколько устоявших стен, которые неуверенно держат остатки кровли. Вот так и выглядят последствия удара двух американских ракет «хаймарс», выпущенных ВСУ с территории Украины. Эти системы РСЗО поставили украинцам недавно. И в отличие от распиаренных «джавелинов», «химеры» оказались действительно грозным, точным оружием, работающим по координатам, которые даёт расчётам западная разведка со спутников.

Удивительно, но при столь мощных разрушениях двое человек (сотрудница отеля и один постоялец), находившихся в здании — выжили! И даже серьезно не пострадали. Среди них российский военный журналист Сергей Воробьёв. Сотрудник МЧС передает ему рюкзак, извлеченный из бетонной пыли.

— Ёп… камера целая!! — достает из рюкзака.

— Ты сам-то как? — спрашиваю.

— Нормально, главное, камера целая! — не перестает ликовать мужчина. — Я уже спал, потом «бах»: по лицу прилетает кирпич, надо мной висит какая-то балка, темно, ничего не видно, пыль. Я впереди себя разгрёб, протиснулся аккуратно, мало ли просадка произойдет. В этот момент снова «бах», все щели снова засыпало. Хорошо через пять минут подъехали ребята-спасатели, расчистили и вот.

— Это, наверное, самая экстремальная ситуация, в которую ты попал? — спрашиваю счастливчика.

— Нет, — отвечает. Хм, а что может быть еще экстремальнее, задаюсь вопросом.

— Второго мая в Одессе на меня накинулись пятнадцать «майдаунов», — вспоминает Воробьев. — И мне пришлось прикинуться убитым, чтобы они от меня отстали. А было это рядом с главным офисом Приватбанка. Тогда как раз ходила реклама «10 тысяч за сепаратиста от Коломойского». И у меня над головой раздалось: «Тащим его в Приватбанк, за него десять тысяч дадут». Самое сложное в этот момент было не заржать. Они реально в это верили.

В этот момент спасатель приносит откопанный телефон журналиста.

— И телефон! — радуется военкор, как ребенок. — Я ж говорю целый, ещё и работает. Да ёлки-палки. Ха-ха!

Да, думаю, он и впрямь редкий везунчик.

— Паспорт есть, охренеть! — продолжает торжествовать парень. — Камера целая, ноутбук целый, фотик целый!

В руке эксперта СЦКК осколок. На нём насечки в виде ромба — «визитная карточка» снаряда «химер».

— Ракеты рассчитаны на пробитие бетонных конструкций, — говорит эксперт. — Внутри образуется объемный взрыв, стены расходятся, конструкция разносится. Как они выжили, одному Богу известно!

Стараюсь найти хотя бы один признак присутствия в отеле военных. Иначе как объяснить ракетный удар по зданию? Тщетно. Последний раз нога военного ступала сюда полмесяца назад. А всего тремя днями ранее из отеля выехали беженцы. Тогда какой вообще был смысл бить туда? Потом на ум приходит недавний удар ВСУ по колледжу для детей-сирот в Перевальске, где один подросток погиб, несколько пострадали, и понимаю, что искать объяснения действиям ублюдков с Банковой бессмысленно. Это терроризм в чистом виде.

Напоследок задаю выжившему военкору злободневный вопрос про отступление наших войск в Харьковской области.

— Такие новости всегда воспринимаются тяжело, — отвечает Сергей. — Но нам надо понимать, что мы не имеем права отступать. Потому что против нас воюет противник, который заточен на уничтожение русских. Это не война за территории, это не война за деньги и влияние. Их зазомбировали и прошили на истребление русских. Если мы отступим до границы, они пойдут дальше. Если мы отступим до Урала, они пойдут за нами за Урал. Они будут делать всё, чтобы нас уничтожить. И мы должны идти только вперёд!

Старобельск — столица беженцев в ЛНР. Через этот город шёл основной поток тех мирных людей на оккупированных территориях Луганщины, кто спасался от боевых действий. За полгода через старобельский перевалочный пункт прошли 24 тысячи человек, из них 6 тысяч решили остаться здесь жить.

— Если такое количество народа осталось, значит им здесь в Старобельске и неплохо, наверное? — спрашиваю главу Старобельского района Валерия Пахница, он за рулем и везёт нас на местное кладбище.

— Да, мы их приняли хорошо, — не отрывая взгляда от дороги, комментирует Пахниц. — Да и вообще Старобельск гостеприимный, и здесь куда спокойнее, чем в Рубежном, Кременной и Сватово, куда пуляют.

— А на украинской стороне говорят, что у нас тут зверствуют, — говорю с легкой улыбкой. — Что украинский народ истребляют, мучают.

— Ну, это чушь полная. Мы, наоборот, всех приголубливаем и даём им возможность мирно жить. Даже вот туда, куда мы едем, там захоронение нами организовано. Пусть это бойцы с той стороны, но это ж люди, мы должны по-человечески к ним отнестись. Не все они были в рядах ВСУ по доброй воле.

Въезжаем на территорию кладбища, словно вросшего в лесную чащу. Все деревья исполинского размера.

— Здесь есть «айдаровцы», которые тут творили такие бесчинства с людьми. Тогда были без вести пропавшие, особенно девчат много. Нелюди…

— Но даже и они там похоронены? — удивляюсь.

— Да, но ещё несколько лет назад при Украине, — объясняет городской глава. — Тут же «Айдар» в Старобельске базировался, родственники и хоронили. А вот те, что вэсэушники рядом, тех мы похоронили. Около сорока человек. Под крестами. Священник был. Всё, сделали по-человечески.

У каждого креста свой номер, за ним выписка из ДНК-экспертизы, чтобы родственники смогли приехать и забрать останки для перезахоронения. Это идентичные кресты и подобное захоронение тому, что было показано противником под Изюмом. Того самого, на основе которого Украина создала медийный фейк. После ухода нашей армии с части территорий Харьковской области киевская полиция тут же «нашла» десять пыточных тюрем и массовые кладбища якобы замученных людей. Для убедительности, чтобы не получилось прокола, как в Буче, решили создать миф масштабнее. Достали из могил сотни тел, выдав их за тела мирных людей, и пригласили десятки иностранных журналистов. Но и в этом прокололись. В кадре кресты с номерами и надписью на русском «ВСУ». Когда массовые преступления хотят скрыть, номеров и крестов не ставят. Да и когда иностранные журналисты осматривали останки, подмечали, что у трупов следы от боевых ранений, а не пыток и издевательств. Плюс у некоторых украинских бойцов в могилах были с собой телефоны. Но киевский режим проведет эксгумацию и состряпает заключение о том, что это истерзанное русскими гражданское население. В первый раз, что ли…

Вижу, что по соседству с бойцами ВСУ на старобельском кладбище покоятся штурмовики запрещенного батальона «Айдар». Вот офицер, награжденный орденом Мужества, вот герой Украины, который, как написано на памятнике, сражался за «независимость». Везде желто-голубые флажки. При этом памятники целы, могилы не осквернены. Сложно представить подобное на подконтрольной Украине территории, например, с захоронением героев ополчения Донбасса. Тем не менее памятники с трезубами и орденами «айдаровцам», я бы, конечно, убрал, заменив на обычные памятники, без героизации погибших. Надеюсь, вскоре у новых властей до этого тоже руки дойдут.

А пока спрашиваю районного главу:

— В пятницу теракт в Луганске был. В других регионах подрывают ваших коллег. Вам самим-то не страшно в таком режиме постоянной опасности жить?

— Страшно, конечно, — признается Валерий Пахниц. — Кто не боится, тот врёт. Страшно. И угрожают, знаю, что и деньги хорошие предлагают за то, чтобы найти моё местонахождение. А я ни от кого не скрываюсь, все знают, где я нахожусь. В администрации бывшие сотрудники тоже боялись поначалу, но за четыре месяца поверили мне и пришли работать. Почти все. Ну, а с другой стороны, как защититься, с охраной ходить? Не поможет. Вон у генпрокурора охрана очень сильная была. И что?.. Поэтому чему бывать, того не миновать. Если надумают, закажут, ну, пускай. Этим они не выиграют ничего. Были серьезные такие люди у нас, которые поубегали. В первый день, ещё и выстрела не было, ничего им не угрожало, но сбежали. Из родного города, с родной земли. Вот на кладбище у них лежат родители, они их бросили и уехали. Ну, как это может быть? Вот и я не понимаю…

Да, всё понятно, на самом деле. Люди мыслят разными категориями. Для одних родная земля — это лишь графа в паспорте, который можно поменять вместе с гражданством, если это будет выгодно. Для других, как для этого районного главы, родная земля святое, на уровне матери. Сбежать в трудный момент, оставить её — значит предать. Для кого-то предательство — табу, для других — сделка с совестью, а для третьих — просто сделка. Потому что совести нет.

«Сегодня обязательно находиться в Луганске! Должны объявить о референдуме в ЛНР». Пришло сообщение из редакции. Как же здорово узнавать приятные тайны!

Так долго Донбасс ждал этого референдума о вхождении в состав Российской Федерации! Да и сам Луганск, в частности, это право выстрадал. Ведь именно здесь зародилось боевое ополчение, армия Юго-Востока и именно отсюда в 2014 году пошло активное сопротивление незаконно пришедшему к власти киевскому режиму.

Пишу смс нашей доброй знакомой — депутату Народного совета ЛНР Ольге Кобцевой. Мол, «ну, что там, когда сможем обнародовать решение?». Она отвечает, что «подготовили законопроект» и что «референдум проведут не только у нас и в ДНР, но ещё и в Запорожской, и Херсонской областях! Скоро буду!».

Ольга Анатольевна выходит из Дома правительства — глаза на мокром месте. Мы сразу ловим её в объектив камеры.

— Слезы радости наворачиваются, — говорит с ходу нам. — Это судьбоносное решение, о котором люди заявили еще в мае 2014 года. Но тогда нас никто не хотел услышать. Люди долгих восемь лет шли к этому событию. А люди живые, настоящие. Они хотят мирной, достойной жизни и стабильного будущего для своих детей.

Референдум еще впереди, но все уже говорят о вхождении в состав России как о свершившемся факте. Итоги голосования на Донбассе вряд ли будут неожиданными. Не потому, что их могут фальсифицировать, а потому, что здесь просто не может быть иного народного решения, за редким исключением — это даже я понял, поработав здесь полгода. А уж тем, кто в этих условиях прожил больше восьми лет, и подавно. Достаточно бегло вспомнить эпизоды киевского террора в обеих республиках.

Трагический символ Донбасса — Кристина Жук, погибшая вместе с 10-месячной дочерью Кирой, которую даже после смерти мать не выпускала из рук. Потому её и назвали «Горловской Мадонной». Это был 2014-й, украинский обстрел Горловки, ДНР. В том же месяце, но уже в Луганске военные преступники из ВСУ обрывают жизни 20 человек. Авиаудар по мирному центру города и бомбардировка станицы Луганской. Детей похоронят в маленьких гробах, и их имена выбьют на граните печально известного мемориала «Аллея Ангелов». В январе 2015-го ВСУ обстреливает остановку в Донецке, гибнет 13 горожан. Да, что далеко ходить за фактами! В 2022 году, в марте, Украина побила свой кровавый рекорд, ударив по центру Донецка «Точкой У» с кассетными снарядами и разом убив 16 человек. А несколько дней назад звери из ВСУ повторили эту трагическую цифру, обстреляв площадь Бакинских Комиссаров и донецкий рынок — снова 16 погибших.

Сегодня враг не щадит и население Запорожской и Херсонской областей. И чем быстрее Россия возьмет регионы под крыло, тем быстрее обезопасит. Хотелось бы верить.

— Может, и быстрее закончится спецоперация, — говорят нам в камеру луганчане. — А то обстрелы постоянные.

— Мирной жизни мы ожидаем, — говорит бабушка. — Ничего больше. Нашим детям и внукам, всем. А сейчас переживаем за наших ребят, которые там. Они делают всё, чтобы нам было хорошо тут. Им большой поклон, большое им спасибо за то, что они спасают наши жизни.

— Очень хочется мирного неба! — мечтательно произносит молодая мама с коляской. — Гулять, чтобы наконец-то не летало над головой, не пригибаться, а просто идти по улице и радоваться жизни.

— Поскорее бы в Россию, — кивает нам дедушка в кепке и с длинными усами. — Потому что Донбасс — это российский регион.

— То есть возвращение домой? — уточняю.

— Да! — уверенно соглашается мужчина.

«Луганская Народная Республика Российской Федерации», — пробую на вкус этот новый топоним. Хм, а, по-моему, звучит очень гармонично, не находите?

— Витя, ты у нас будешь первый, — зазывает избирателя бойкая председатель избирательной комиссии. — Так как первым должен проголосовать мужчина.

— Я везде первый! — отвечает крепкий седой луганчанин и идёт в автобус. Участок для голосования там. Очень удобно, мобильно и враг не спланирует теракт заранее.

Несколько минут, и Виктор стал первым жителем ЛНР, проголосовавшим за вхождение республики в состав Российской Федерации. Исторический момент тут же ловим в объектив своей камеры.

— Это не сравнимо ни с чем. Вхождение в Россию. Это самое лучшее, что произошло за мою жизнь, — утирая слезу, делится растроганный луганчанин. — Мы с 2014 года рвались в Россию. Но получилось так, что восемь лет отделили нас от этого дня.

— Лишь бы не начали стрелять, — взволнованно говорит председатель избиркома. За эти годы люди привыкли к подлым ударам киевского режима. — Они хотят сорвать наши выборы. Они не хотят, чтобы мы туда уходили. Ну, а мы уже их не хотим.

Голосование охраняют несколько бойцов Народной милиции. Вступлению в РФ рады не меньше гражданских, но на камеру говорить отказываются: «Не положено нам интервью раздавать, парни». Украинские СМИ потом скажут, что люди голосовали под дулами автоматов. Но мне куда важнее, что скажут сами жители Донбасса.

— Спокойствие нам нужно, — говорит бабушка с внуками. — Чтобы не лезли к нам украинцы. Уже не только мы за Россию. Да и дети наши, маленькие, но они всё понимают.

Спрашиваю мальчишку лет восьми:

— А вы за кого голосуете?

— За Россию. Чтобы Украина проиграла и чтобы ее не было больше.

— И чтоб война закончилась! — добавляет его совсем маленькая сестрёнка.

В этот день ливень в Луганске зарядил до самого вечера. Но для ЛНР, идущей в Россию, это не помеха. А то и наоборот. Говорят же, что если путника в дороге застал дождь, то это хорошая примета — случится что-то доброе и важное. Но может не сразу. Потому что уже на третий день голосования ВСУ обстреливают Алчевск. Снаряды падают рядом с избирательным участком, и комиссия спускается в бомбоубежище. Избиратели идут за ними и умоляют: «Вы только никуда не уходите, будьте здесь, мы сами к вам придем!»

В ту же ночь украинская армия атакует школу в Рубежном, в ней находился один из трёх избирательных участков. Так что, когда люди пришли голосовать, то увидели лишь разрушенное здание. Левое крыло школы вместе со спортзалом превратилось в руины. Снова находим осколки с ромбовидными насечками. «Хаймерсы», чёрт бы их побрал! Одна из ракет пробила три этажа и упала в подвал школы. Мы не сразу поняли, где последствия взрыва. А взрыва просто не было. Мы смотрим на небольшую воронку, в ней узкое жерло… В этот момент мы понимаем, что коварная «химера» притаилась в той норе и взорваться-то может в любой момент. Аккуратно покидаем подвал, и я иду на школьный двор считать другие попадания.

— Одна, вторая, третья… — считаю я, и тут неподалеку после коротко свиста раздаётся «бах!». Прилёт. Новый обстрел. Забегаю в школу, там Кирилл:

— Жив-здоров, всё нормально? — спрашивает.

— Это, получается, к нам летит? Свист был, — отвечаю вопросом на вопрос.

— Конечно. Ложится за школу.

Переждав обстрел, вместе со следователями заканчиваем подсчёт ночных ударов. В итоге: 6 ракет «хаймарс». Стоимость каждой — 150 тысяч $. Почти миллион баксов, потраченные за минуту. А сколько таких минут Украина и Запад подарили Донбассу, Херсонщине и Запорожью? Зеленский на разрушение инфраструктуры и убийство людей денег не жалеет. Оно понятно: деньги чужие. И люди чужие. В одном из классов на доске мелом рисую портрет Зеленского за тюремной решёткой.

Попытки Украины сорвать референдум тем не менее смотрятся жалко. Люди все равно идут на участки: явка 83 %.

В Луганске рассказывают историю, как старенькая бабушка пришла на референдум на день раньше. Говорит: «Не знаю, доживу ли я до вторника или нет, хочу проголосовать сейчас».

Вечером последнего дня референдума спешим в ЦИК на подсчёт голосов. При мне вскрывают урны, достают бюллетени по одному и, показывая огромному количеству собравшихся журналистов и иностранных наблюдателей, озвучивают вариант ответа.

— «Да», «да», «да», — провозглашает член ЦИК. Это ответы на вопрос: «Вы за вхождение ЛНР в состав РФ на правах субъекта РФ?» Я слежу внимательно. То, как порой проходят выборы и какие манипуляции с подсчётом голосов могут быть, широко известно. Потому мысленно пытаюсь подсчитать соотношение «за» и «против», хотя и понимаю, что в Донбассе сенсаций случиться не может. Тем не менее. И вот звучит «нет». Через десятки «да», еще одно «нет». Через сотню с лишним «да» — испорченный бюллетень. В итоге, последив около получаса, насчитал 5 мнений «против», что в ворохе уже отложенных выборных листков кажется мизерным. Официальные итоги подсчёта лишь подтвердят мои наблюдения — только полтора процента проголосовавших на референдуме не поддержат присоединение ЛНР к России.

В зале присутствуют международные наблюдатели. Италия и Франция, Япония и Китай, страны Латинской Америки, Африки и Ближнего Востока. 35 иностранных наблюдателей на одном избирательном участке — по сути, весь мир. Но смогут ли они озвучить правду в своих странах? Подхожу к итальянцу. Обожаю Италию: от футбола и культуры до самих людей, которые всегда были лояльны к России. По мне чуть ли не единственная в Европе страна, где к россиянам испытывают добрые чувства. Да, и Путина публично поддерживали, вывешивая на балконах его портреты. Может, еще и потому, что его медийный образ мачо как-то близок итальянцам по духу. К сожалению, чаяния народа не разделяет итальянское правительство, которое, естественно, проповедует политику ЕС и США.

Наблюдателя зовут Марко Пато, он независимый юрист. Интересуюсь, слышал ли он слова главы МИД Германии Бербок о том, что людей в Донбассе, Запорожской и Херсонской областях расстреливают, насилуют, а потом под прицелом автоматов ведут на референдум?

— Это, конечно, смешно, — отвечает Марко. — Такого нет. И единственные вооруженные люди — это была охрана, которая защищала периметр избирательных участков. Потому что в Мелитополе мы видели напряжённость. Люди боялись диверсантов и угроз с той стороны.

— Сейчас у вас к власти пришли националисты. Ну, вот, может, сейчас политика итальянского государства изменится по отношению к России? — задаю иностранцу наивный вопрос. Марко и его помощница-переводчик смеются:

— Нет! В Италии политическая ситуация заблокирована, — отвечает итальянский юрист. — Абсолютно не важно, какая партия придёт: правая или левая. Всё равно будет политика глобалистов и атлантистов. Все политики Италии — это рабы европейской и американской системы. И мировой финансовой политики.

Я стою на площади у Народного совета ЛНР, вместе с луганчанами затаив дыхание. На огромном экране прямая трансляция из Москвы. «О принятии Луганской Народной Республики в состав Российской Федерации», — звучит в колонках голос диктора, очень похожий на голос легендарного Левитана. Глава республики Леонид Пасечник и Президент Владимир Путин делают росчерки пера в документе, мгновение и… дальше взрыв народного ликования! Люди размахивают флагами и начинает казаться, что небо над Луганском окрашивается в цвета триколора.

— Россия, Россия! — скандирует людское море.

— Ну, каково чувствовать себя Россией? — перекрикивая шум, обращаюсь к рыдающей от радости женщине.

— Мы так долго ждали! Наконец, мы пришли в семью и отстояли наш выбор.

— Это исторический момент для Луганска, — вторит ей мужчина с флагом. — Кто-то ждал этого с 1991 года. Нельзя жить в стране, где тебя не любят и не уважают, мы последние двадцать девять лет так и жили, а теперь мы приходим домой, где нас любят и ждут.

— Когда говорят «Россия», что вы представляете? — подношу микрофон женщине в белой блузке.

— Это бескрайние просторы, красота, искусство, — отвечает она. — Чайковский, Есенин. Это гордость, это уважение к людям. Это достойная жизнь!

С улыбкой наблюдаю, как за спиной женщины танцует пара: бабушка в шляпке и её пожилой муж, которые абсолютно счастливы. Мужчина смотрит на супругу с такой трогательной нежной любовью и подпевает струящейся над Луганском песне: «Есть только миг между прошлым и будущим. Именно он называется жизнь…»

Эта трагедия произошла четырьмя днями ранее. Но почему-то только в это утро о ней стало известно. Новость прогремела страшными заголовками: «Боевики киевского режима расстреляли колонну с мирными жителями под Купянском», «30 погибших, среди них 10 детей». Есть спасенные и раненые. Сообщалось, что все эти люди ехали из Харьковской области в сторону ЛНР. Журналисты ринулись в ближайшую детскую больницу в Луганске, в которой должны были госпитализировать двух пострадавших детей. Сообщали, что их родители погибли. Я же решил ехать к месту расстрела, попросив отработать в госпитале моего коллегу Егора Кильдибекова. Если честно, я очень не хотел досаждать раненым детям в такой момент. Мне самому психологически сложно было бы к ним подходить с микрофоном. Я понимаю, что в нашей журналистской работе, освещая трагические события, приходится брать интервью у участников, пострадавших, даже у родственников погибших. Это работа. Но она требует огромных моральных сил и ответственности, если, конечно, у журналиста есть совесть и сердце. Я очень боюсь навредить. Ведь людям в такой ситуации больно, а взаимодействие с прессой дополнительный стресс. Особенно, если репортер давит или задает бестактные вопросы.

Я вспоминаю, как было тяжело работать в аэропорту Пулково, 31 октября 2015 года. Крушение аэробуса А-321 над Синайским полуостровом. Самая массовая гибель граждан России в авиакатастрофе за всю историю мировой авиации — 224 человека. Взрывчатку, замаскировав нагромождением детских колясок, заложил террорист ИГИЛ[7]. Весь день я вынужден был провести вместе с родственниками погибших в петербургском терминале. Именно туда должен был прибыть борт. Десятки людей, которые ожидали своих детей, невест, родителей, смотрели на застывшее табло, до последнего надеясь, что всё это какая-то ошибка, что, может, их родной не сел в самолет, что… А кто-то уже всё понял и просто плакал. Другие ждали новостей. И мне, в числе множества других российских СМИ, приходилось подходить к таким людям и задавать вопросы. Удивительно, но они отвечали и вполне охотно. Некоторые даже с какой-то странной улыбкой. Возможно, это была защитная реакция, стресс. И мне думалось, что многим в тот страшный момент не хочется оставаться один на один со своими жуткими мыслями. Да, был мужчина, у кого сдали нервы, и он пытался напасть на девочку-журналиста. И его тоже можно понять. Реакции у всех разные. Сдавали нервы и у некоторых репортеров. Иначе как можно было объяснить вопрос одного из тележурналистов родственнику погибшего: «Что вы сейчас чувствуете?» Жестоко, глупо, безответственно. Нельзя так. Необходимо пропускать боль людей через себя, тогда можно общаться не навредив. Когда ночью я писал тот сюжет для эфира, я плакал. А потом приехал домой и напился. Пожалуй, это был мой самый тяжелый репортаж с моральной точки зрения. С тех пор я стараюсь избегать ситуаций, когда мне кажется, что интервью в тяжелый трагический момент может сделать человеку ещё больнее. Но избегать не всегда получается. Поэтому нужно искать компромиссы.

В этот раз мой компромисс был такой: поехать к месту расстрела колонны. Да, это опасно. Но психологически гораздо легче, чем идти в палату к раненому ребенку, потерявшему родителей.

Мы двинулись к границам Харьковской области по уже знакомой дороге. Хотя понимали, что к самому Купянску, на место трагедии, нам не попасть. А если и удалось бы на дурака проскочить крайний блокпост, то живыми выбраться оттуда вряд ли удалось бы. Теперь те территории под контролем ВСУ. Попытаться подъехать как можно ближе и попробовать найти свидетелей — вот была главная цель.

По пути к границам Харьковщины замечаем на обочине две машины с людьми. Мужчина ковыряется с домкратом, остальные, включая женщин и детей, терпеливо ожидают. Это беженцы из-под Купянска, которые вырвались из опасного района, чудом уцелев.

— Да, прям за машиной мины падали. Колесо повредили, — вспоминает один из мужчин. — Мы полдороги, блин, ехали, боялись остановиться.

Подобраться к границе Харьковской области нам не дают военные. Без сопровождения пресс-службы, мол, нечего там делать. «Закончились времена вольного перемещения по фронту», — молча и с горечью констатирую я.

Только к вечеру нам удается отыскать госпиталь, где лежит женщина, уцелевшая в той самой мясорубке. Лидия Александровна соглашается дать интервью с условием, что мы всё это покажем честно, без купюр, несмотря на всю жестокость самой реальности. Несмотря на страх.

— Прибьют они меня за это интервью! — говорит она.

— Спрячем вам лицо, не волнуйтесь, — успокаиваю её. И она соглашается нам довериться.

— Мы сидели с детьми в бомбоубежище две недели. Когда прямо в подъезде расстреляли знакомого парня, мы решили как-то выбираться оттуда. Ребята достали машину. Проехали совсем немного от Купянска, как впереди колонны раздалась стрельба. Там ехали четыре легковые машины, а мы сзади, у всех белые повязки, надписи «дети». Мамы начали кричать: «Тут детки! Не стреляйте!» Но никто не слышал. Это был ужас… — начинает плакать женщина. — Там дети были такие… ангелы… Всех их поубивали… Ребёнок годовалый, что он им сделал! Девочка пяти лет. Она с ними что, воюет, что ли? Сволочи!!! Я их проклинать буду каждый день!.. — в бессильной ненависти рыдает она. — В общем, поубивали всех. Родители все лежат мёртвые, а детки, кто остался жив, по ним ходят… И вот раненая девочка Света была. Она просит: «Помогите», а я теряю сознание, у меня же лёгкое пробито осколком было, дышать не могу. У девочки куртка в лохмотьях, руку тоже, кажется, прострелили. И мы с ней вдвоём по этим телам. Вот такие наши украинцы-освободители. Чтоб они все сдохли, заразы!.. — в сердцах восклицает женщина. — Что мы им сделали? Им хорошо живётся, жирно. Они там спокойно в Киеве ходят на работу. А у нас дети в нашем в Купянске… Нет ни газа, ни воды, ни света, ни интернета, ни радио. Всё изничтожили. Зима идёт, дров нет… Вот вы зайдите в ту палату, там лежит мужчина, он вам расскажет, как в него стреляли, как поляки убили учительницу.

Заходим в соседнюю палату. Мужчина тоже готов общаться с нами, но не доверяет на сто процентов, поэтому просит не снимать его лицо, даже при обещании его «замозаить». В кадре только его загипсованная нога. Слушаем его рассказ:

— Моя учительница начальных классов через забор жила. Сначала был взрыв гранаты, потом начали кричать: «Выходи, курва!» Я считаю, что «курва» — это на польском языке слово. Значит, были наёмники, поляки. Я испугался, честно сказать. Как бабахнуло, адреналин пошёл. Я на мотоцикл и погнал. Когда заехал на мост, по мне начали стрелять из автомата. Одна пуля попала в ногу. Еле добрался до русских солдат.

Я понимаю страх людей. Даже вырвавшись на территорию ЛНР, они продолжают опасаться, что до них дотянутся руки карателей, накажут за правду. После всего пережитого, после того как в тебя и в беззащитных детей стреляют в упор, можно ли вдруг почувствовать себя в безопасности? Пусть и там, где этих убийц просто физически быть не может. Где защитят, где по террористам будут стрелять в ответ, а то и не дожидаясь их атаки. Сложно… Пытаюсь ставить на место этих людей себя, но вряд ли могу почувствовать хотя бы толику того, что чувствуют они. И я восхищаюсь этой женщиной, Лидией Александровной, её отвагой. Она могла бы спрятаться от журналистов, отказать, сказать лишь «нет», «я боюсь», «не могу», и мы бы ушли, выпустили репортаж без ее свидетельств. Но она выбрала рискованный вариант, пренебрегла своей безопасностью, ради правды. Как можно не восхититься!

Знаете, в одном из парков Луганска стоит памятник «Жителям Луганщины, погибшим от рук карателей-националистов ОУН-УПА». Это трагедия периода Великой Отечественной войны и послевоенных лет. Уже так давно от наших дней и реалий. Но на самом деле так близко! Ведь там в граните высечены очень актуальные слова, для меня в том числе. Девиз, согласно которому я и следую в зоне СВО: «Правда забвению не подлежит».

«Пожалуйста, защитите наш город от нацистов» — текст тревожного граффити в Северодонецке. Оно совсем свежее. На фоне нашего осеннего отступления беспокойство жителей ЛНР более чем понятно. Оставлен Купянск, на днях сдан Красный Лиман. Сил удержать их просто не было. Для обороны такой протяженной линии фронта нужны люди, а их не хватает. Резервы нужно было готовить заранее. Это лишний раз подтверждает то, что мы ввязались в войну, будучи не очень готовыми к тому, что она будет такой долгой. И этим отступлением или перегруппировкой, как её назвали в МО, мы сберегли личный состав, который и так на пределе человеческих возможностей стоял перед лицом превосходящего противника. Но от этих объяснений на душе легче не стало. Особенно населению покинутых нами городов. Обнадеживает лишь то, что в ЛНР усиленно строят серьезные оборонительные сооружения, чего мы не видели ни в Лимане, ни в Купянске. А значит, за города республики российская армия намерена биться до конца и отдавать их врагу не собирается.

Заезжаем в Рубежное. Самый дефицитный и желанный товар здесь и сейчас — полиэтиленовая плёнка. Её сложно достать. Грядут холода, нужно утеплять окна. Стекла бьются от периодических бомбежек. Обстрелы вернулись в город вместе с приближением украинских войск, снова гибнут люди. У жилого дома видим воронку от снаряда. Люди говорят, что один человек скончался, трое ранены. На первом этаже дома мясной магазин, в котором, несмотря на недавний прилёт, нет отбоя от покупателей.

— Да, «стодвадцатка», — со знанием дела показывает на выбоину в стене седовласый мужчина в футболке «Led Zeppelin», он же мясник, владелец магазина. — Это шайба серьезная. Вон, видишь, навылет пробило киоск.

— Снова война в Рубежном… — досадую я.

А неунывающий рубежанин в ответ:

— Я, как гражданин России, проживший здесь с 1996-го… Мне тут рассказывал один дядя: «Вы мабудь поидыте украинский язык в Кыев сдавать». Я ему: «Ты — долбо@б? Я его даже в шестой школе не учил!» Так что не по зубам мы им.

Интересный дядька. И имя у него любопытное: Сергей Несмачный. «Невкусный» в переводе на русский. Судя по всему, местным бандеровцам он точно не по вкусу был. Заходим в служебные помещения магазина. Справа — мясницкая, слева — комната отдыха.

— Вот это польская шестидесятая мина попала, — Несмачный показывает дыру в потолке, будто её кто-то выгрыз. — Её вообще не слышно было. Поляки, бля! Слава богу, мародёры украли диван. Тут бы загорелось всё сразу. Вот, кстати, попал осколок прям в плакат AC/DC, на память оставил.

А я смотрю, что комната-то совсем не похожа на магазинную подсобку. Работал я в своей жизни грузчиком, знавал разные подсобки. Не такие они. Тут всё чистенько, мягкая мебель, повсюду плакаты с рокзвёздами, диски, пластинки, дорогая аудиоаппаратура. Словно музыкальный магазин. Несмачный — мясник, бизнесмен, еще и меломан. И разговор тут же переключается на его коллекцию.

— Это «Машина времени», — мужчина указывает на винил с лохмато-усатым Макаревичем на обложке. — «Машина времени» — это ранний «Битлз». У Макаревича сильные стихи, как и у ДДТ. Но музыкально — это ни о чём. Ну, честно! Даже такой, начальный уровень американского рока, Канады. А вот хардрок Англии, Германии — это абсолютно разные вещи.

Перешли к коллекции постеров на стене:

— Венгерский журнал. Это я, будучи прапорщиком, зампотылу был, привёз.

Хм, Несмачный еще и военный в отставке, получается!

— Вот Озик, — тычет в напечатанное лицо Оззи Осборна, — это когда он приезжал в Москву. А это я в 1988-м с Магадана приезжал в отпуск, Рижский рынок, варёнки-шпалёнки. Купил там Uriah Heep, Nazareth взял «Собачью шерсть». Deep Purple, Rolling Stones — «Bridges to Babylon». Да что там… У меня дома четыре тысячи дисков, вас надо домой везти! А тут я просто мясо разделываю, музычку включил. Вот Алана Парсонса проект, пожалуйста, это new wave, «волновики» новые. Это такое, гаражный «рочочек» тоже. А этот Майклу Джексону на пятки наступал, — показывает пластинку «Glow» Рика Джеймса. — И тот, Майкл то есть, только за счёт своего «Триллера» вырвался.

Несмачный берёт в руки другой CD, а по комнате уже разливаются прекрасные звуки скрипки и труб, их подхватывает такой же высокий будто струнный вокал:

— Кстати, хорошая группа Little River Band! Когда Queen после «Гейма» кинулись в Америку бабосики подрубать, они были у них на разогреве. Но это очень серьёзная команда. Хорошее такое джазово-блюзовое…

Пока меломан-мясник вёл меня по магическому миру музыки, я, присев на кресло, куда стекались волны всех динамиков стереосистемы, ловлю себя на мысли.

— Я сейчас сижу, — проговорился я вслух, — и вдруг ощущаю, что войны будто нет. Вот сейчас момент такой… Музыка, она всё-таки словно вырывает отсюда.

Заиграла «Les Mannequins D Osier» Патрисии Каас: «Следовало бы сбросить всех плетеных манекенов с высокого моста. Этих позабытых призраков, эти тени прошлого, что выслеживают нас…»

Замечательные мгновения в музыкальной подсобке мясника. Глубокое без памяти погружение в мир удивительных мелодий, уносящих в параллельное измерение без войны. Но когда голос Патрисии Каас стихает, мы возвращаемся в суровую реальность.

Рубежное ожидают тяжелые дни обороны и очередные месяцы прифронтовой жизни. «Как это уже было весной», — скажут рубежане. «Дежавю (Dejavu)», — добавит Каас.

Сегодня шестая годовщина убийства Моторолы. Так как в 2014–2016 годах я работал на питерских «Вестях» и снимал лишь городские и областные новости, возможности ездить в командировки по России, за границу, тем более военные на Донбасс, я не имел. А посему встречаться с легендарным командиром ополчения ДНР Арсеном Павловым мне не приходилось. Наблюдал за ним, как и многие, лишь на Ютубе. А вот моему оператору Кириллу Пикторинскому удалось несколько раз поработать с «Мотором». Сегодня в унисон печальной дате он вспомнил одну историю. Впрочем, вполне забавную.

В 2014 году, когда шли бои за донецкий аэропорт, Моторола, увидев Кирилла, подозвал его к себе:

— О! — говорит. — Нормальная у тебя каска!

«Подкалывает», — подумал оператор. Ведь Киря носил «сферу» — обычный милицейский шлем, несколько несуразный, но других в редакции просто не было.

— У тебя лучше! — кивает Пикторинский на каску Арсена натовского образца.

— Давай меняться, — прищуривается «Мотор».

— Зачем? — недоверчиво вопрошает Пикторинский.

— У укропов такие же, — командир стучит по америкосовскому котелку. — В каком-нибудь замесе меня свои же по ошибке и завалят.

Оператор соглашается — ему-то замесы сподручнее на расстоянии снимать, нежели в них участвовать. Так и махнулись касками.

Москва. Вечер пятницы. Перепугался от взрывов за окном! Внутри аж всё похолодело. Подбежал к окну — там салют. Кто-то на соседней улице просто что-то празднует. А я неудержимо матерюсь на них почем свет стоит.

Я и раньше не любил фейерверки, вообще не понимал, чем людям так нравится это, по сути, заурядное и однообразное действо, а теперь даже ненавижу. Внезапные салюты особенно. Так же подозрительно реагирую на неожиданные резкие городские шумы и напрягаюсь, если вижу, что в небе что-то летит.

После боевых командировок привыкать к миру приходится постепенно. И это мне, журналисту. А что говорить о бойцах, которые полгода, год и больше ежедневно живут на передке и приучаются к звукам угроз на рефлекторном уровне. Мне рассказывали, что птицы у линии боевого соприкосновения порой не щебечут и поют, а очень точно подражают звукам летящей мины. И не раз бойцам приходилось «земельку целовать» от их «пения». А когда в перманентном режиме ожидания атаки ребята видят, как смерть забирает их лучших друзей, психика начинает страдать. И после возвращения на гражданку бойцы СВО испытывают большие ментальные проблемы. В мирном городе им порой куда тревожнее и напряженнее, чем на фронте. Сложнее, я бы сказал. И это не считая зачастую подорванного физического здоровья. Жизнь в окопах не санаторий. Попробуйте хотя бы на полмесяца забыть, что такое туалет, канализация, душ и отопление. Проведите полгода в мерзлых, а потом сырых траншеях, не имея возможности выспаться и отлежаться, когда почувствовал недомогание. А еще хронические болезни обостряются, как назло. Человек после всего этого приходит в суетный, далекий от войны мир, уже непонятный бойцу и непонимающий его самого, больной и разбитый, не дай бог, инвалидом, и не знает, как теперь стать своим здесь, как забыть о своих там. Сложно. Реабилитация наших воинов должна стать наиважнейшей задачей государства. Вот это нужно, а не показное чествование ветеранов раз в год.

А пока это насущная проблема, с которой один на один остаются и сами экс-бойцы, и их семьи. Ведь иногда воина сложно вернуть не только в гражданский мир, но и обратно в любящую семью. Потому что физически он дома, а мыслями на передовой…

Я давно потерял интерес к «интервью» с украинскими военнопленными. Потому что это не интервью вовсе, а сплошной марафон вэсэушника по обходу любой правды, которая может ему навредить — на этой ли стороне, на той ли. Тупо желание выжить и не сболтнуть лишнего. Здесь не работает ни доброта, ни открытость к собеседнику, ни искренние попытки его понять и расположить, ни жёсткие провокационные вопросы, ничего в рамках моей компетенции. При этом никогда нельзя забывать: перед тобой сидит не просто спикер, а враг. И он таковым же считает тебя. Будь вы в обратной с ним ситуации, ещё неизвестно как бы он с тобой беседовал, выбивая нужные сведения. И стал бы он мешкать, получив приказ стрелять в тебя? Потому я не верю в искренность военнопленного, сидящего в СИЗО и ожидающего обмена. На интервью они грустно или боязливо тупят взор и уверяют, что за всю войну ни разу ни в кого не выстрелили.

Сейчас я сделал для себя исключение из правил. Поехал и записал короткое интервью с бывшим бойцом 80-й ОДШБр ВСУ, которая недавно расстреляла наших безоружных парней в Макеевке (ЛНР). На резонансном видеоролике окруженные российские мобилизованные выходят на улицу с поднятыми руками. Их больше десятка. Они сдаются и ложатся на землю. Через мгновение из дома появляется последний боец, что-то держа в руках. Дальше в него начинают стрелять и запись обрывается. Следующим кадром летящий дрон показывает лежащих в ряд российских солдат, в тех же позах, лицом в землю, но уже мёртвых. В украинских СМИ уверяли, что последний вышедший решил атаковать противника и завязался бой. Но это не находит подтверждения на видео. В любом случае этот момент не может оправдать циничный расстрел всех остальных безоружных военнопленных. Из массового убийства русских украинские вояки сделали весёленький музыкальный ролик для соцсетей. Его авторы — некогда выпускники харьковского училища МВД и коллеги Зеленского по кавээнскому прошлому, а ныне боевики 80-й десантно-штурмовой бригады ВСУ Артур Бортничук и Назар Михайловский. И в луганское СИЗО я приехал с малой надеждой, что содержащийся там боец украинской «восьмидесятки» что-то знает о своих нелюдях-соратниках.

Дмитрий Любченко в чёрной тюремной робе и с побритой головой входит в камеру, где должна была проходить съемка, опустив голову. Не поднимая её, отвечает на приветствие лишь поведя глазами в мою сторону. Всё так же прижимая подбородок к груди, как боксер, скрывающий челюсть от удара, он и отвечал на все мои вопросы. Глядит исподлобья, но без агрессии. Артура и Назара он лично не знал. Призвался в 80-ю ДШБр в феврале командиром отделения, а уже в мае тяжелораненым попал в плен к донбасским ополченцам. Воевал в ДНР под Бахмутом (Артемовском) «обычным стрелком», но, по его словам, «задач ему никаких не давали, просто сказали находиться на высоте в районе села Пилипчатино и наблюдать». Ну-ну, конечно. Мухи не обидели, гербарии собирали.

— Двадцать пятого мая на нас начали наступать, — рассказывает Любченко. — Артиллерийский обстрел, ракетные удары. И меня ранило. В тяжёлом состоянии взяли в плен, отвезли в больницу. Там уже помогли, спасли. Сделали операцию.

Получается, спасли ему жизнь, звери луганские! Выходили, да еще кормят и содержат бесплатно! Орки безжалостные!

— А что у вас вообще говорили про противника? — задаю ему наводящий вопрос. — Про россиян, луганчан?

— Что берут в плен, — отвечает вэсэушник с видом «троечника», плохо выучившего урок. — Ну, там, убивают… И гражданских, и военных… соответственно.

Я достаю телефон и показываю то, как поступили его земляки с нашими военнопленными в Макеевке:

— Это десять человек, луганчан, насколько я знаю. Их кладут на землю, а потом, видишь, уже тела лежат расстрелянные.

Украинец смотрит, играя желваками.

— Я просто хотел спросить: насколько тебя вообще удивляет, что так могут поступать твои?

— Ну, мне это как минимум неприятно смотреть, — тут же отвечает вэсэушник, — потому что это жестокость и убийство. Тем более люди связаны, беспомощные. Ну, то есть каждого человека нужно по закону, если он виноват… Конечно, то, что вы сейчас показали… нужно пресекать и наказывать.

Реакция военнопленного мне кажется натужной. Не от сердца. Да как и всё интервью. Всегда блуждающий взгляд, напряженный мыслительный процесс, судорожный подбор необходимых для спасения слов. Ничего иного я и не ждал. Но был один плюс от этой съемки. Не только агитационный. Мол, бывший сослуживец 80-й ДШБр ВСУ осуждает украинских боевиков. И это покажут на РЕН-ТВ. Будто он мог их не осудить на камеру. Нет. Главный плюс был в том, что мы зафиксировали свидетельства о его пути во время СВО. Где была эта бригада, в каких населенных пунктах стояла. Эти данные позже можно сопоставить с показаниями местных жителей или других пленных из этого «прославленного» подразделения. Думается мне, что их кровавый след тянется далеко за пределы луганской Макеевки. Что-то может всплыть в будущем. А эти сведения — не в папке следователя, они во всемирной сети, то есть для всех. Они не потеряются, не забудутся, всегда будут на виду. И мы сами сопоставим данные, как только представится такая возможность.

Человек в камуфляжных штанах и черном ватнике месит грязь летними кроссовками. На голове бейсболка с «Z»-кой на триколоре, с плеча свисает «калаш». Он ведёт нас по развалинам частного сектора Попасной к штабу своего батальона. На левой скуле мужчины — красная борозда.

— Да, это рикошет от пули, — отмахивается он от моего вопроса. — Ерунда, блин.

— Ты так говоришь, как будто просто неудачно побрился, — усмехаюсь я.

— Уйдите с улицы, сюда поближе лучше, — резко меняет тему «ватник». — Чтобы всё нормально было.

Мы уходим из створа улицы за бетонную стену сгоревшего дома.

— Здесь шальные могут ещё летать?

— Да, их полно летает ещё.

Это Дима «Губер» — боец 3-го батальона 208-го стрелкового полка.

— Почему Губер?

— Губернатор, — улыбается Дима. На вид ему лет пятьдесят, и он очень похож на актера Бориса Каморзина. — Работал замминистром ЖКХ в нашей Народной республике. Есть ораторские способности, стараюсь поддерживать дух людей, тонус, чтобы не унывали. Поэтому и Губером прозвали.

— А говорят, что чиновники не воюют… — задумчиво произнёс я, перебирая в памяти профессии тех, кого я встречал на фронте: чиновников и впрямь не было.

— Ну, а кто мы ещё? — пожимает плечами эксзамминистра. — Чиновники, да. Тут все воюют. Родину жалко и семью надо защищать, вот.

— И сколько ты уже воюешь?

— С двадцать второго февраля, без вылазки, — хмыкает Дима «Губер».

— И дома с тех пор не был?

— Не был. Почти никто из наших мобилизованных не был в отпуске за девять месяцев, — кивает боец куда-то в сторону. — Мы уже тут привыкли. С обеспечением некоторым проблема. Всё, что в феврале в военкомате дали, всё поизносилось, спалилось. Ещё в Рубежном. Поэтому вот, сами находим что-то.

Замминистра ЛНР ущипнул свой ватник. Черной телогрейке не хватает только нашивки с номером, как в колониях. Уж больно Дима артиста Каморзина в ней напоминает. Тот ведь играл роль заключенного в фильме «Зона», Гена «Лопатник» из питерских босяков.

— Где-то оно доходит, у нас оно не доходит, — сетует боец. — Поэтому мы просим: самое главное — дайте нам машину кузовную. Элементарно нам сейчас возить еду бойцам не на чем. Там мули по колено. Нету техники. Урал или КамАЗ бы, пожалуйста. — говорит Губер прямо в камеру. — Не переживайте, мы не трусы! Не сбежали в феврале и сейчас не сбежим!

К разговору подключается мужчина с усами до подбородка в ладном красивом камуфляжном костюме расцветки «мох». Парни в батальоне в шутку ему завидуют. Говорят, жена его очень любит. Приезжает на «мерседесе», привозит всё самое лучшее: одежду, еду. Зовут его Иван. Без позывного.

— Там же внезапно всё было, — вспоминает мужчина про мобилизацию в ЛНР. — Я на работе, вечером мне звонят: «Вы должны явиться через час в военкомат, взять с собой то-то, то-то и то-то». И всё. Прошу: «Можно приехать хотя бы на следующий день?» — «Нет, через два часа мы уже приедем за вами». Я всё бросил, приехал в военкомат только с самыми необходимыми на тот момент вещами.

— А что взял с собой? — интересуюсь, ведь много не возьмешь — всё на себе нести.

— У меня были берцы сына, еще тёплый спортивный костюм, куртка, футболки какие-то, ну и в вещмешке что-то покушать на два-три дня. Времени не было даже подумать, что с собою взять. Потом в течение двух часов нас отправили в Стаханов. Получили мы форму там: и зимнюю, и летнюю. Оружие. Два-три дня каких-то непонятных сборов, и сразу пятидесятикилометровый марш-бросок уже на территорию Украины до Трёхизбенки.

— А ты ведь бизнесмен, — уточняю я. — При желании мог бы, наверное, откупиться? Но ты этого не сделал. Почему?

— Откупиться я мог, да, свободно. Но не сделал, потому что у меня сын. Ему всего двадцать один год, но он уже на контракте с восемнадцати лет. Как я ему потом в глаза бы смотрел? Папа куда-то побежал… Я его сам напутствовал, чтобы он шёл служить. Я в армии служил, это нужно. Хоть она, республика эта, ЛНР, непризнанная в мире, все равно надо. Здесь мы живем, и это наша Родина по-любому. И я просто развернулся и пошёл.

— А я из погранвойск КГБ СССР, Закавказский пограничный округ, — подхватывает разговор сидящий на ящике от БК мужчина с седеющими усами и такими же серыми глазами. — У нас в роду все военные, династия получается. Батя военный и дед военный. Батя — капитан, командиром батареи был. Вот его часы, — показывает на руке, а следом достает из паспорта фото мужчины в красноармейской форме с медалями. — Это дед. Захар Фёдорович.

Моему собеседнику Гене 53 года, и он школьный учитель, с соответствующим позывным. На плече — юморной шеврон с надписью: «Тыловая крыса».

— Да, это для прикола, — смеётся Гена «Учитель». — Шутка же всегда согревает, помогает. Прикалываемся потихонечку. А так я учитель НВП, физкультуры и истории. Классный руководитель кадетского класса. Но Родина в опасности — пришлось детей пока оставить. И как я буду сидеть в тылу, когда учу подрастающее поколение? Пятиклассники — это ж как губки. Они всё впитывают и видят. А я буду в тылу сидеть? Мне в четырнадцатом году удавалось скрывать от мамки, конечно. Приезжал с фронта, переодевался дома в гражданочку, приходил к ней: «А где ты был? — говорит. «Да, сессия там была, на переподготовку послали со школы». А потом уже соседи ей рассказали.

— И как она восприняла?

— Плакала, но всё-таки поняла. С мая четырнадцатого года у меня пять контрактов было. Я только годик успел отдохнуть. Здесь, конечно, позиционная война была всё это время. В окопах сидели. А здесь уже больше бегать приходится. Поэтому надо физически развитым быть. Броня, БК, пулемёт и вперёд. Ноги несут, несут. Конечно, тяжеловато уже, возраст не тот.

— А мне позвонили из института, сказали, что так и так, нужно явиться в военкомат, — мы говорим уже с молодым парнем: его лицо словно высечено на скульптурном бюсте, брутальная складка меж бровей, волевой подбородок. — «Малым» меня здесь называют. Самый младший в батальоне. Ну, вот, я собрался в тот же день и пошёл. Марш-бросок в пятьдесят километров — это просто что-то незабываемое! Эпилептики падали, никто не может толком помочь, ни у кого нет медицинского образования. Но все равно пытались, не бросали товарища. Всё равно как-то пытались помочь. Колонна людей шла, техники. Я думал, что мы уже идём в бой, на самом деле. Нам же ничего не сказали, куда мы двигаемся, зачем. Просто идёт колонна и всё.

— И вы уже шли по территории противника? — спрашиваю студента.

— Да, шли, горела техника укроповская. И у очень многих людей сдавали нервы. Кто просто бросал всё и говорил: «Я никуда не пойду» и оставался на месте. Были очень разные случаи, были суицидники.

— А ты как в этот момент сдерживался, боролся?

— Я просто себя подбадривал, — вспоминает Малой. — Говорил: «ещё чуть-чуть, нужно потерпеть и всё». Я помню, дождь ещё тогда пошёл, снег. Плащ-палатку на себя накинул, голову вниз опустил и шёл. Смотрел просто под ноги. Как робот. Ни воды не было, ни еды. У кого-то, может, во фляге было, к парням подойти, попросить, они, естественно, давали. Но когда холодно, горячего хочется. Шиповник варили. Благо был тогда снег, мы его топили. Бывало такое, что на сигарету могли поменять всё что угодно. У тебя котелок есть, ты его меняешь на три сигареты.

— Ничего тогда не было понятно, — добавляет Иван-бизнесмен. — При переходе через реку Северский Донец нам выдали по тридцать патронов каждому. Но были те, кто падал, пена изо рта шла. Эпилептики. Я им патроны не давал. На марше один бросил автомат и скрылся. Всё время, как мы шли, двое суток, всё время ехали танки, солярка эта! К вечеру уже много людей начало дуреть, как бы сходить с ума, стрелять. И дойдя до Трёхизбенки, до пункта, где нас начали рассаживать на машины, мы уже потеряли какое-то количество людей.

— Даже без боёв? — поражаюсь я.

— Даже без боя, — подтверждает Иван. — Ситуация была шоковая. И каждый из нас думал, что хуже уже не будет. А за две недели в Трёхизбенке было такое, что… — боец сделал паузу, раздумывая, говорить ли об этом на камеру. Но они с товарищами заранее решили, что расскажут всю правду.

— Те, кто остался там в этом освобожденном селе, спящие ячейки с украинской стороны, диверсанты, по одному забегали с автоматом в расположение и затевали стрельбу. И ребята начинали стрелять друг по другу. И снова потери. Мы жили на краю Трёхизбенки, и хотя были расставлены посты, местные диверсанты знали тропы и легко часовых обходили. И так было несколько раз.

— Малой, — обращаюсь я к студенту. — А вспомни такой момент, когда тебе вдруг перестало быть страшно и ты привык.

— Нет, страшно всегда, — искренне отвечает парень. — Не бывает такого, что идёт обстрел по тебе, а тебе не страшно. Страшно всегда. Даже сейчас, если, не дай бог, конечно, начнут по нам бить, мне будет страшно, и я буду прятаться, буду искать укрытие. У меня начнется мандраж. А вот свыкаться с войной, относиться чуть проще я стал где-то уже в Рубежном. По нам интенсивные обстрелы были, но как-то смотришь на пацанов опытных рядом и уже спокойнее себя ведёшь. Если бы не мои боевые товарищи, я не знаю, что бы со мной было. Они меня очень поддерживали, как самого младшего, оберегали во многом. Наставляли в этом пути.

— В Рубежном, — вновь берет слово усатый Иван, — когда начали лететь мины, мы на них смотрели, как на петарды. Нас никто не учил же. Идём в патруле, например, по нам два-три прилёта. Мы легко приседали, когда все вокруг падали, а мы с них смеялись. Ну, тогда нам ещё не было понятно, что такое мина, как разрывается снаряд от пушки, и мы просто чуть пригибались. Пятнадцать-двадцать метров от нас упал — пригнулись, посмеялись, пошли дальше патрулировать. Те, кто служил, говорили: «Прячьтесь, ребята, это не смешно, может прилететь точно». И однажды прилёт был такой, что разом восемь «двухсотых» и до пятнадцати человек «трёхсотых».

— Мы же в бою учились! Нас не готовили! — тихо возмущается Дима «Губер». — Поэтому новых необученных пацанов сюда гнать нельзя.

— Очень много жертв после такого? — спрашиваю чиновника с автоматом в руках.

— Очень много! — и снова в камеру: — Пожалуйста, не призывайте пацанов и не гоните сюда, пока не обучатся. Пожалуйста. Это жизнь, во-первых, а во-вторых, это обороноспособность. Как он может воевать, если он не понимает, что делает. Пусть он обучается, а потом сюда приезжает, к нам. Сколько пацанов, царство небесное, полегло. Уже вошло в привычку… Да, это плохая привычка. Вроде бы мы с ним стояли, а потом… Ладно, всё, — машет рукой Губер, усмиряя эмоции. — Поэтому обучайтесь, пацаны. Надевайте броники, каски. И чтобы дисциплина была, самое главное. Вы едете не на курорт, а воевать, нам помогать. Россия — страна большая и великая. Мы её отстоим. А страшного… Ну, поначалу все боялись есть, а потом попривыкли, автоматики взяли, р-раз, строем выстроились и всё, досвидос, ребята!

— Дай совет, — обращаюсь к Ивану. — Боятся люди идти на войну, но приходится. Что делать им?

— Есть ситуации такие, когда нервы сдают. А потом как-то на это смотришь уже по-другому. Более чёрство как-то. Ну, единственное, я всегда молился. Вот это вот помогало. «Отче наш» я выучил наизусть и в окопах читал всегда.

— А раньше не был настолько близок к вере? — задаю вопрос бойцу.

— Нет. Как многие, заезжал раз в год на Пасху в церковь, да и всё. В общем, некогда было нам рефлексировать и про страх думать. Нас сразу бросили в это. Я всё время тогда говорил: «Хуже, ребята, уже не будет». А когда мы уже выкопали блиндаж в ста пятидесяти метрах от позиции противника, я снова говорю парням: «Ну, вот теперь-то уже точно хуже не будет». — «Молчи», — говорят, а сами смеются.

Спрашиваю Малого:

— Были моменты, когда ты совсем на грани был? Когда прям очень повезло выжить?

— Ох! — смеется парень. — Этих моментов было, на самом деле, немало. Под Берестовое каждое утро я доставлял еду нашим парням. Ну, обыденный маршрут, ничего нового, ничего не предвещало. Идём обратно, и рядом бахается снаряд. Мы едва успели лечь. Потом дали дёру оттуда, и этот квадрат начали обстреливать. Был случай в Попасной. Парни жили в четырёхэтажном доме. И однажды комбат сказал, что нужно срочно переезжать. Надо так надо. И только они переехали, как в тот дом прилетают «хаймарсы». И двора нет. Комбат наш, «Бес» позывной, очень печётся о нас и у него хорошая чуйка. Часто нас выводил из передряг.

— Сейчас ты возвращаешься домой по закону о демобилизации студентов, — перехожу я к приятной для Малого теме. — Устал, наверное, за это время очень?

— Безумно. Безумно, на самом деле!

— А какие планы у тебя?

— Тут на войне я понял одно правило: нельзя думать о будущем, что-то планировать, — объясняет мне студент. — Плохая примета. Как будет, так и будет. Приеду домой, а там уже всё видно будет.

Время ближе к сумеркам, надо заканчивать разговор и выдвигаться в Луганск, пока еще светло. Губера спрашиваю напоследок:

— За эти девять месяцев войны, которые ты прошёл, что они, может быть, в тебе изменили? Каким ты вернешься в мирную жизнь?

— Если я вернусь, — говорит Дима, ёжась в своём чёрном ватнике, — я останусь человеком, каким был до этого. Я был чиновником. У меня был коллектив сплочённый, я всех их понимал. Добро должно быть добром, а зло должно отсутствовать. Самое страшное, когда в коллективе, в людях есть ненависть друг к другу. Это самое плохое чувство. Давайте быть добрее. И на войне, если вы, не дай бог, побываете, это сплачивает. Мы сплочённые все. Мы становимся добрее.

— Разве война не ожесточает? — задаю ему вопрос.

— Нет, нет. Здесь наоборот, — за камерой стоят товарищи Губера и хором соглашаются с ним. — Мы, когда приходим на войну, мы хотим выжить, хотим жить, хотим отстаивать нашу Родину. Поэтому мы вместе собрались в кучу: ты то делаешь, ты это делаешь. Мы как бы совокупились, хе-хе, — смеётся боец двусмысленности своей фразы. — Вот мы в кучке все и здесь нет ненависти. Наоборот, мы стали людьми. Вот Тёмыч, вообще же говорить не умел! — Дима показывает на соратника. — Тамагочи. А вон, разговорился уже. Большая дружная семья. Есть позывные у нас и всё. Но мы дружные стали. И самое главное, ребята, пацаны, любите жить. Любите жить и жизнь любите. Это самое главное. А жить-то так хочется!..

В бомбоубежище много детей. Самые маленькие — два-три года. Там наверху на улице что-то постоянно свистит, бахает и горит. Кто-то гибнет и страдает. Но ребятишки этого не слышат. Бетонные стены убежища надежно оберегают их от тревожных звуков и осколков. А под потолком подземелья, словно под сводами храма, то парит хоровое многоголосье, то музыка льется, то радостный смех звенит. Душу греет. Теплеет изнутри, несмотря на студеную погоду снаружи. Так проходили дни войны в бомбоубежище рубежанской детской школы искусств.

— Здесь не было света, здесь не было тепла. Детей человек сорок. И чтобы их организовать, успокоить, у нас был час игр, — говорит директор школы Елена Ганшина, человек, для которого педагогика это не работа, а настоящее служение, это я понял позже.

— Мы водили хороводы, — продолжает она. — Какие-то маленькие вкусности, сладости им за это давали. Они с большим удовольствием в этом участвовали, потому что было довольно голодно. А потом, когда была просто идеальная тишина, мы первый раз запели, так, что никто не поверил. Здесь в убежище рекреаций много, и отсюда очень хорошее эхо. И мы начали делать здесь концерты. И, узнав об этом, каждый день к шести вечера к нам подтягивался весь микрорайон.

Елена Анатольевна затягивает: «Ой, то не вечер, то не вечер, ой мне малым-мало спалось…» И я с восторгом обнаруживаю, что акустика в этом бетонном подвале не хуже, чем в концертном зале:

— Ох, ничего себе!

— А ведь это я одна, — замечает директор-педагог. — Акустика здесь очень хорошая. Сюда приходили два пожилых мужчины за семьдесят лет, замечательно пели. У нас тут смешанный хор образовался. Потом дети принесли укулеле, стали подыгрывать. Потом подростки сделали такой свой микробэнд с современным репертуаром, и они свои концерты стали устраивать. Так что у нас тут была небольшая концертная жизнь.

В моей голове будто заиграла знаменитая ленинградская симфония Шостаковича, которую исполняли в голодном и страшном блокадном городе. Искусство во все времена спасало людей от мрака войны. Не важно — музыка, театр, живопись или танцы. Тем сильнее это было необходимо детям Рубежного. Хотя почему «было». Они и сейчас остро нуждаются в этих встречах с миром прекрасного. Приходят отогреть души, замороженные прифронтовой стужей и обветренные пока ещё гнётом безысходности. И отогреваются, несмотря на то, что отопления в самой школе нет.

Мы заглядываем в класс фортепиано. Там за инструментом сидят двое: женщина-преподаватель и девочка-ученик. Ребенка зовут Кира, и она растерянно хлопает длиннющими ресницами. Сначала мне показалось, что она пугается моего костюма — в нём я выгляжу, как военный. А может, вовсе и не от того она опешила. Всё-таки эффект внезапности: нагрянула такая делегация, да еще и с видеокамерой.

— А что ты застыла, Кира? — улыбается Елена Анатольевна.

— Ну, давай сыграем «Казачка», — уговаривает девочку учитель. — Вместе. Всё у тебя получится.

Они начинают играть в четыре руки какую-то незамысловатую мелодию, напоминающую вальс. Оба музыканта в теплых куртках. В крохотном кабинете холодно, несмотря на настольный обогреватель, который изо всех сил пыжится надышать теплом.

Денег за педагогическую работу учителя здесь не получают. Школа на освобожденной территории ещё не включена в перечень учреждений Министерства образования РФ и не имеет финансирования. Всё ждут регистрации. А пока учителя официально оформлены как «работники по разбору завалов». Что тоже недалеко от истины, ведь им приходится заниматься и этим. После украинских снарядов повреждена кровля, некоторые стены, побит концертный зал.

— Я, когда увидела разрушения в первый раз, мне показалось, что это никогда в жизни не поднять, — делится с нами Елена Ганшина. — Ни людей не было, ни материалов, ничего. И в паузах между обстрелами я бегала по микрорайону: то там кирпич найду, то трубу. Брала рубероид, грузила на него материалы и тащила этот воз, как тягловая лошадь. Потом стали приходить родители и те, кто когда-то сидел в нашем подвале, приносить цемент, гвозди, что у кого есть, убирать, ремонтировать. И мы начали работать.

В классе хореографии танцуют около десятка мальчишек и девчонок. Среди них Полина.

— Скажи, что тебя пугало в дни войны? — спрашиваю её.

— Очень испугалась, когда в соседней дом прилетело в крышу, — вспоминает Полина, держа за руку свою маленькую сестренку. — Я сидела на диване — и такая вспышка красная. Мы побежали в подвал, и после этого я стала сильно заикаться.

Глаза девочки тут же краснеют и становятся влажными. Я жалею о том, что коснулся больной темы. Пытаюсь сменить её:

— Поль, а о чем ты мечтаешь?

— Хочу, чтобы война закончилась, — с улыбкой произносит она.

— А что после войны? Как ты себе представляешь своё будущее?

— Ну, не знаю, — и вдруг она заплакала.

Елена Анатольевна тут же спешит на помощь. Обнимает девчонок:

— Вспомни, Поль, как было до войны, как мы на конкурсы ездили, помнишь? — Полина кивает в ответ. — Девчонки, всё будет. Если мы пережили стрельбу, самое страшное пережили, то не может быть, чтобы у нас было плохо, — успокаивает детей Ганшина. — Плохо мы уже пожили, теперь давайте поживём хорошо.

Девочки снова улыбались.

Уже в пустом кабинете, покинув танцевальный класс, мы продолжили с Еленой Анатольевной разговор о детях войны.

— Полина… Она ведь была такая восторженная девочка, — объясняет мне директор. — А сейчас она же уже взрослая. Она стала зажатой. И я, когда слушаю, начинаю плакать. Хотя я довольно неслезливый человек. Поэтому ты всё время должен держаться и говорить: «всё хорошо, всё хорошо». И из всей войны я вынесла одно. Страшно не то, что там трупы. Страшно то, что ко всему, оказывается, можно привыкнуть. Вот это страшно. Но мы взрослые. Не хотелось бы, чтобы дети к этому привыкали. А они слишком насмотрелись. Для их детской психики это слишком. Здесь очень нужны дефектологи, реабилитологи. Есть дети, которые просто замолчали. Они не онемели, но они не могут говорить. Есть те, у кого страшное заикание. И для этого срочно нужно заниматься вокалом, потому что в вокале нет заиканий. А вообще я заметила, что во время войны им стало труднее играть на фортепиано. Руки по клавишам не бегут, голова не запоминает нотный текст. И поэтому сейчас их надо привести в обыкновенную детскую эмоциональную норму.

— А за эти три месяца занятий есть какой-то прогресс? — спрашиваю педагога.

— Конечно. Мы их называем «поколением гаджетов», ругаем, что они всё время в телефоне торчат. И вдруг, я смотрю — через полтора месяца в подвале, где нельзя зарядить смартфон, они вдруг стали играть в шашки, узнали, что такое «крестики-нолики» и многие другие игры нашего детства. А главное стали читать книги. Поэтому у них совершенно изменились и ценности, и эмоциональный фон. И сегодняшние занятия им очень нужны. И не только детям, это нужно и взрослым. Родители до такой степени заняты бытом, кострами, очередями за гуманитаркой, заботами, как накормить, напоить семью, что у них уже нет времени полноценно заниматься детьми. А тут школа, коллектив опять же, детям есть с кем поделиться. Они ходят в понедельник, среду, пятницу. Бегут в школу с большим удовольствием. Ну, нет канализации, нет воды. А они стали приносить с собой по двухлитровой бутылке воды. И вот идут они на уроки, все с водой. Тепла нет, воды нет, а мы работаем. Как-то работаем…

Педагоги с большой буквы. Преклоняюсь перед такими…

«Эээ, тип… Тут такая х… Надо скидывать координаты, чтобы мы туда @башили, потому что я это всё передаю в бригаду. А ты мне скидываешь просто геолокацию, которая мне нах не нужна, априори, вообще. Я тебе даже скинул набросок, как это должно выглядеть: сколько техники, сколько складов, в какое время. Тебе нужно пойти туда, включить геопозицию и просто оцифровать. Чтобы мы туда могли @башить! И всё. Было бы круто, если бы ты помог. Эта информация поможет мне чуть-чуть продвигаться дальше».

На аудиозаписи голос офицера академии ВСУ Виталия, который просит своего младшего брата Андрея, оставшегося с семьей на подконтрольной России территории, передавать информацию о передвижении российских войск. Мол, это поможет ему продвинуться по службе. А о том, что школьнику может грозить срок за шпионаж, хлопец Вiталiй, конечно, не обмолвился. Карьера важнее какого-то «тупого брата». История Каина и Авеля на новый лад.

Андрюха и впрямь на вид парень не очень смышленый. Мы знакомимся с ним в школе Станицы Луганской, которая до прошлой весны находилась под влиянием киевского режима. Все 8 лет. Оба брата из большой приёмной семьи. Неблагополучной, как принято выражаться. Виталий уехал учиться в военное училище збройных сил Украины. После начала СВО и освобождения войсками ЛНР и РФ Станицы Луганской, естественно, остался на той стороне и оборвал общение с семьей. А недавно написал брату с незнакомого номера и попросил об одной услуге. И Андрей с большим желанием откликнулся.

— Я думал, типа, Украина вернется, — признается мне Андрюха. — Сестра говорила много чё про Россию, что они там насилуют, убивают. А Украина спасает, трали-вали…

— Сбылись ли те страхи, о которых тебе рассказывали? — спрашиваю школьника.

— Вообще ничего, то, что мне рассказывали. Ну, я думаю, это какой-то бред, — картавит Андрюха, мотая головой.

Школьника, как ни странно, спасла его же несмышленность. Он просто не смог правильно передать координаты базирования военной техники РФ, чисто технически не смог разобраться в этом несложном вопросе, даже с подсказкой брата. Его общение с Виталей «спалили» приемные родители, сообщили спецслужбам ЛНР и предотвратили преступление. «Чекисты» пожурили подростка, он выразил раскаяние на камеру, а его приёмная мать пообещала, что сын пойдет по верному пути, поступит в кадетский класс ЛНР. А то, что произошло… Ну, это так, запутался, что с глупенького мальчика взять! Координаты-то передать он по факту не успел. А на нет и суда нет.

— Сейчас у тебя нет сомнений, за какую сторону ты готов выступить? — спрашиваю Андрюху.

— П-ф-ф… За Украину я точно не выступлю, — отвечает подросток, глядя в пол, а потом, подняв глаза, продолжает: — А за Россию готов. Как-то поменялось мнение… Потому что чушь мне вливали, это всё не правда.

В раскаяние Андрея аудитория моего Ютуб-канала не поверила. Как, впрочем, и я сам. Не происходит переосмысление так мгновенно. Не было катализатора. А срок, который не особо-то и грозил ему по факту содеянного, мышление подростка не мог поменять. Тем более когда еще неделю назад парень экспрессивно писал брату-вэсэушнику: «Да, ради Украины я…! Конечно, всё сделаю!» И слал Виталику свои фотки с украинским флагом в руках. Предлагал создать сообщество, куда бы заносил данные всех знакомых «сепаров», начиная со школьных учителей и соседей. Повезло Андрюхе, что он всё-таки не слишком умён. Не сообразил, как реализовать это.

И разразился гнев в комментариях, и пошёл словесный «хейт» на весь интернет. Полмиллиона просмотров. Чего только не желали парню. Как только его не поносили. «Какой ему кадетский класс! Он же наводчик, предаст еще не раз! Тюрьма! Казнь» и так далее. Я подумал, а почему бы и не кадетский класс? Может, и перевоспитали бы. А может, и нет… Ведь там учатся ребята, у которых отцы-ополченцы давно воюют против бандеровцев, у кого-то папы уже и погибли на фронте. Не позавидовал бы Андрюхе, попади он в коллектив таких пацанов. Это могло бы быть наказание похлеще тюрьмы, просто загнобили бы парня. Но тогда он еще больше бы озлобился и в следующий раз, обуреваемый местью и чувством настоявшейся ненависти, мог бы действовать уже куда расчетливее и умнее. Да и не хочется ломать и без того уязвленную психику подростка. Жизнь у него не сахар. Мало кто из интернетных «линчевателей» подумал, что все последние годы, а по сути полжизни, долгий этап становления, Андрей жил в парадигме «Украина понад усе! ЛНР — сепаратисты. А Россия — ужасный враг, которого нужно уничтожить, иначе она сама уничтожит всю украинскую наziю». Это звучало из телевизора, Ютуба, из уст сестры и брата. С каким ещё мировоззрением мог вырасти этот парнишка?

Многие комментаторы назвали его предателем. Предателем чего? ЛНР и России, против которых он искренне пытался действовать, прожив без полгода всю свою жизнь под Украиной и клянясь ей в верности? Так тогда для Украины он герой. Почти Мальчиш-Кибальчиш. Партизан, действовавший в тылу врага, рисковавший свободой. Если бы история поменяла бы полюс и в каком-нибудь Купянске, занятом ВСУ и польскими карателями, такой же русский школьник пытался бы помочь российской армии и попался бы СБУ, мы бы назвали его героем. Граффити с его образом появились бы на стенах городов, а сочувствующие россияне надели бы на себя футболки с портретом мальчика и надписью: «Свободу маленькому Мише Петрову! Большому русскому патриоту!»

Так как понять: подросток — герой или предатель? Для меня ответ прост: всё относительно. Относительно моей страны и меня, отстаивающего интересы России, парнишка — недруг. Он пытался сыграть на руку нашему врагу и поспособствовать уничтожению наших бойцов. Несмотря на все обстоятельства его мотивов и воспитания, в данном моменте он действовал как враг. С точки зрения закона он оказался чист. Его захотели простить и показать «пример раскаяния» — его простили и показали. Отвели в музей воинской славы, показали фильмы про войну. Подействовало ли это на кого-то? На зрителей моего канала — нет. На такого же подростка, потенциального наводчика для ВСУ? Ну, тоже маловероятно. Гораздо действеннее негативная мотивация и пример реального наказания. Впрочем, мы не судьи и не боги. Не нам решать! Жизнь сама дала Андрюхе шанс. И как он им воспользуется, посмотрим лет так через десять.

P. S. Андрюха, если ты читаешь эту книгу. Не обессудь, брат, что из-за моего репортажа о тебе узнали сотни тысяч людей и, возможно, ты хлебнул порцию неодобрительных слов на улицах. Война всё-таки. А ты хотел погубить наших российских ребят и ополченцев из ЛНР. Считай эту общественную реакцию небольшим наказанием за свой проступок. Всё по-честному. Но дальше желаю тебе доказать всем вокруг и мне, что ты совсем не такой, каким мы увидели тебя в том негативном моменте. А лучше не обращай внимания на чужое мнение. Просто проживи достойную жизнь. И будь счастлив!

Зеленский наложил санкции на «пропагандиста Дмитрия Зименкина». Сегодня. Подписал указ о включении меня в санкционный перечень. Получается, что я — преступник #122 в этом списке особо опасных. В компании со своими коллегами из «Известий» Валентином Трушниным, Денисом Кулагой и Владимиром Тюлиным. На первом месте там Дмитрий «Гоблин» Пучков. А на последнем 198-м — Дмитрий Губерниев, видимо, самый неопасный из опасных. Смешно.

Теперь мне запрещён въезд и полёты над Украиной сроком на 10 лет. А так как по украинским законам, находясь на землях Донбасса, я и так нахожусь на территории Украины, то этот запрет уже нарушен. Ещё украинские власти просят присоединиться к санкциям другие страны:

«Призвать правительства мира наложить санкции на этого человека за поддержку войны России против Украины. Причина: ЗИМЕНКИН ведет свой канал на YouTube, через который распространяет кремлевскую пропаганду, в том числе:

— прославляет российских военных преступников (ссылка на ролик с бойцами, рассуждающими на тему подвига на войне);

— помогает российским силам в зоне боевых действий (ссылка на ролик, где мы передаем бойцам «гуманитарку»);

— публикует комментарии об «украинских фанатиках» (ссылка на интервью с бойцом «Нелюдимом», где он рассказывает о фанатично преданном Украине бойце).

Зименкин распространяет нарративы в соответствии с кремлевской пропагандой, чтобы оправдать действия России, которые подрывают и угрожают территориальной целостности, суверенитету и независимости Украины, а также ее стабильности и безопасности. Он утверждает, что именно украинские военные виновны в обстрелах мирного населения, пропаганде дальнейшего насилия и войны».

По-моему, это даже круче, чем журналистская премия! И если моя работа так заметна и разрушительна для киевского режима, значит, не зря я работаю.

Погуглил и нашёл ещё два любопытных и до сего дня неведомых факта о себе. Во-первых, с лета мой портрет и данные, в том числе моей матери, висят на украинском сайте «Миротворец». Ресурсе для призыва к расправам над «сепаратистами», «донбасскими боевиками» и «агентами Кремля».

«Пропаганда российского нацизма и фашизма», — гласит обвинение. Цитирую текст, в котором Россия прописана с маленькой буквы: «Информационная поддержка военного нападения фашистской россии на Украину. Соучастник преступлений российской власти против Украины и ее граждан».

Простите… Как-как?)) «Российский нацизм и фашизм?» Звучит так же нелепо, как «гитлеровский коммунизм» или «многонациональный расизм».

Но самый интересный обнаруженный мной факт — второй. Оказывается, СБУ по инициативе прокуроров Луганской области (это у них украинская прокуратура до сих «работает» на Луганщине и, видимо, продолжает получать зарплату — тяжёлый случай, попахивающий шизофренией) готовят на меня уголовное дело (пока есть лишь документ о подозрении на уголовное дело), планируют объявить в розыск и арестовать за «преступление по ч. 3 ст. 463 УК украины (тоже тогда напишу с маленькой буквы) — «Пропаганда войны и бла, бла, бла». Опасному международному преступнику Дмитрию Зименкину грозят тюрьмой от 5 до 8 лет с конфискацией. Зря, значит, я озаботился ипотекой. Надо повременить!

Стены искрятся от инея. Пар изо рта. Но в этом луганском зале для бокса идёт тренировка. Детей здесь тренируют бесплатно, а старшие сбрасываются на оплату электричества. В таких спартанских условиях куются чемпионы. Местный бокс, он же, как и сама Народная Республика, закален трудностями. А потому не удивительно, что лучшим боксером России прошлого года вне зависимости от категорий стал Игорь Свиридченков, парень из ЛНР, выросший в условиях многолетней войны в Донбассе.

— Мне было четырнадцать лет в 2014 году, — вспоминает чемп. — Обстановка была накалена. Снаряды летали над головой. И мы с папой выживали, как могли. Деньги не платили. Я как-то ходил, зарабатывал. Ловил рыбу, раков, продавал.

Внешность Игоря «гагаринская». Такая образцовая для спортсмена, с которого дети берут пример. Открытое лицо с добрыми глазами и чистым взглядом. Губы в полуулыбке.

— Я так полагался на Россию, — продолжает Игорь. — Что они нам помогут и гуманитарной помощью, и силами вооруженными. Что мы все-таки одолеем украинскую сторону и победим в этой войне.

Когда мы пришли в луганский спорт-интернат, где проходили соревнования среди юных боксеров, на огромной стене я увидел баннер. На нём кто-то из местных чемпионов. Изображение старое. Потому спортсмен стоит в экипировке сборной Украины по боксу. Но в фотографии ножницами аккуратно вырезан прямоугольник на груди.

— Там был украинский флаг, — поясняет тренер.

— А зачем вырезан? — спрашиваю. — Ведь это же прошлое, иные даже времена.

— Вам, наверное, сложно понять будет… — отвечает, задумавшись. — Это просто надо здесь прожить. Понимаете, у нас этот флаг теперь на физическом уровне боль вызывает.

Это ещё и ответ тем россиянам, кто в период широкого освобождения ЛНР упрекал луганчан в том, что они перекрашивают флаги Украины в цвета российского триколора. Перила мостов, остановки, стелы. «А давайте не будем, как они!» — часто слышал я от подписчиков. Мол, это же украинские «свидомые» любят всё перекрашивать. «Заняться нечем?! Сейчас есть дела поважнее!» — возмущались люди под моими роликами из ЛНР. Да, всему должна быть мера. И на Луганщине в этом плане перекосов точно нет, потому что люди там изначально не такие, как те фанатики, что с портретом Бандеры носятся. В Донбассе в основном люди русские по своей сути, без бесовщины. И они кровью заслужили право не только называться россиянами, но и быть ими в полном смысле этого слова. И после победы замазывать краской ненавистный флаг имеют право. Наносить поверх три бело-сине-красные полосы, словно ставя ногу на грудь поверженного врага. Если для какой-то части россиян это дико, непонятно и постыдно, то могу им лишь посочувствовать. Ведь флаг их государства, адекватный патриотизм превратился в их головах в нечто постыдное. Действительно, иногда, чтобы понять, почему стяг небесно-пшеничных цветов стал для местных триггером, болью, символом предательства и многолетних страданий, нужно прожить их жизнью.

В помещениях спорт-интерната тоже прохладно. В раздевалке маленькие боксеры греются разминкой и у батарей. У одного мальчишки дрожат руки. То ли мандраж перед боем, то ли от холода, а может, и то, и другое. Перед боями волнуются все. И спортсмены, и бойцы на передовой. Сегодня матчевая встреча двух сборных: ДНР и ЛНР.

Команда луганчан каждый удачный удар своего товарища сопровождает дружным «Оу!». Овации и шумное одобрение звучат в честь каждого сражающегося на ринге одноклубника и после окончания раунда.

— Мы всегда всем клубом стоим у какого-то судьи и кричим, когда наш боец попадает, — объясняет мне Влад Шатохин, рассудительный парнишка лет десяти. — И после боя мы всегда поддерживаем нашего за то, что он очень старался и хорошо отбоксировал. Иногда люди проигрывают — это нормально. Учатся на своих ошибках.

Горой за друга. Может, поэтому людей Донбасса невозможно сломить, кто бы и где бы им ни противостоял. Даже тогда, когда Россию практически полностью изолировали в мировом спорте и лишили спортсменов соревнований. И майский чемпионат мира по боксу в Узбекистане — сейчас одна из немногих возможностей российской сборной взойти на международные пьедесталы.

— Самое главное, чтобы мы могли выступать за ЛНР, а не за другие города, — говорит тренер и заслуженный работник физической культуры ЛНР Вадим Никитин. — Сейчас такой возможности нет.

— Раньше говорили — спорт вне политики, — вступаю я.

— Нет, он конкретно в политике, — отвечает тренер. — Конкретно. Мы на чемпионат Европы не можем попасть. Он должен в Польше проходить. Ну, какая теперь Польша! Если перенесут на нейтральную, тогда договорятся, может.

Донбасский бокс не разделяют на донецкий и луганский. Неотделим он и от России. Так же, как и луганчанин Сергей Бубка был не только советским спортсменом, но и общим мировым достоянием. Игорь Свиридченков — парень из непризнанной коллективным Западом республики — может стать таким же. Вопреки всему. Ведь на чемпионате мира ему придется противостоять не только соперникам в ринге, но и давлению политической конъюнктуры вне его.

— Готовимся к неудобным вопросам журналистов, — с улыбкой говорит тренер Игоря Владислав Никитин, он же сын Вадима Никитина. — Мы будем к ним готовы и ответим достойно. Игорю есть что сказать. Как и мне. Как и всем остальным…

Донбасс. Россия. Один за всех и все за одного!

Из сегодняшнего.

Юный боец на КПП спрашивает нашу машину:

— Кто?

Боец с позывным «Танго» с заднего сиденья командно отвечает:

— Начальник контрразведки полковник Кудасов!!

Парень убегает к шлагбауму, сообщает по рации:

— Начальник контрразведки полковник Кудасов! Пропустить?

В рации затяжное молчание. В нашей машине — гогот. Говорю:

— Танго, ну разве так можно? — улыбаюсь. Потом задумчиво добавляю: — А ведь и не знать классику тоже нельзя!..

Потом уже через пять минут командир батальона, где служит этот парнишка, звонит Танго на мобилу. Ржёт и говорит:

— Слышал я ваш разговор на волне… Чуть в осадок не выпал! Теперь, едрёна медь, будут у меня смотреть все советские фильмы без исключения!

Кременские леса — синоним жарких боестолкновений, самая горячая точка ЛНР на данный момент. Сам город Кременная, примыкающий к ним, — зона нескончаемых обстрелов. Выдвигаемся туда. Пока солнце наивно прячется в лысой посадке, проезжаем мимо нескольких рядов защитной «линии Вагнера» и упираемся в блокпост. Помимо парней из военной полиции там стоит странное существо в пожелтевшем камуфляже. На груди георгиевская ленточка, лицо черное, как смоль, на голове — кастрюля. Зовут Валерчик. При ближайшем рассмотрении оказывается чучелом.

— Этот нам в усиление достался. Наш бессменный товарищ, — смеётся Шкода. — Дежурит здесь и днем, и ночью. Из минусов только: он постоянно молчит. Но зато ворон отпугивает, вражеских «птичек». А главное, что есть не просит!

Юмор на войне необходим. В той же Кременной встречаем бойца военной комендатуры с позолоченным автоматом. На «передке» с таким вряд ли стоит отсвечивать — бликует, а вот в городе пощеголять для прикола — самое то! Ему бы, думаю, еще и серебряные пули для охоты на всякую нечисть. И позывной дать — «Золотой». Или «Саддам». Как известно, золотой «калаш» был у лидера Ирака Саддама Хусейна.

Грузимся в «таблетку» — она же «уазик-буханка» — к парням из боевого формирования луганской полиции. За рулем командир спецназа Чистый. Тут же задаю ему вопрос про природу позывных.

— Самые интересные позывные — это те, которые люди не сами себе придумывают, а которые даёт коллектив. Например, один парниша привёз к Новому году апельсины. Я говорю: а откуда апельсины? Он говорит: турецкие. А позывного у него ещё не было. Я говорю: турецкие, значит… Ну, «Турция» позывной как-то не пойдёт. Спрашиваю его: а как называется столица Турции? Стамбул — говорит. Ну, будешь «Стамбул»! Хотя столица Турции Анкара. Но вот так «Стамбул» и прилипло.

Едем по Кременной. Давненько не слышал такой канонады на городских улицах. Порой частота обстрелов здесь достигает 20 прилетов в минуту!

— Крайние дни они уже не церемонятся. Если раньше «укропы» более-менее точечно били, по нашим позициям, то последние полтора месяца по гражданским объектам постоянно прилетает, туда, где наши ребята и рядом не стоят. Тут полно населения. То по школе, то в дом. Только и слышно по рации: гражданские «200», гражданские «200». Да, ёпрст! Ни одного военного.

Слева по борту проплывает средняя школа № 2.

— Уже раза три прилетало на территорию школы, — говорит Чистый, указывая рукой в сторону забора. — Сюда попал снаряд. И женщина вот здесь погибла. Проходила рядышком, и ей осколок в голову попал.

На воротах школы объявление: «Выдача гуманитарной помощи для многодетных семей».

Едва подходим к уничтоженному, но уже восстановленному из подручных средств пролёту забора, как неподалеку падает снаряд. В школе задрожали оставшиеся стекла. Отбегаем на противоположную сторону поближе к бетонному ограждению. Вброс адреналина в кровь словно впрыск закиси азота в двигатель авто. У машины закись увеличивает мощность, у меня же адреналин подстегивает аппетит к работе.

— Ну, вот, Кременная нас, конечно, ничем не удивляет, — замечаю я с улыбкой. За бетонным ограждением метрах в пятидесяти поднимается столб бурого дыма. Но нам нужно попасть на территорию школы, чтобы зафиксировать последствия обстрела. Перелезаем через забор, и, пугая нас с оператором, над головой пролетают истребители. Наши.

Стучимся в дверь школы, дергаем ручку — заперто. Никого нет. Вся земля под фасадом усыпана стёклами. На территории стоят микроавтобусы, которые Кременной передали московские власти. Абсолютно новенькие, сиденья в плёнке, но уже все изрезаны осколками прилётов. Автобусы не успели сделать ни одного рейса. Как сообщили бойцы, таких машин городу дали 15. Почти все были разбиты в результате обстрелов или сбросов боеприпасов с вражеских дронов. На заднем дворе школы еще несколько микроавтобусов, без стекол, покоцанные. Очень захотелось задать вопрос местным кременским властям: почему не спрятали ценнейшую для жителей гуманитарную помощь под навес, в гаражи или ангары, а сгрудили машины в одном месте под открытым небом? И даже после прилётов автобусы остаются стоять, привлекая внимание вражеской аэроразведки, хотя часть этой техники еще можно было бы восстановить!

Проехав до администрации, ответа не получаем. Там тоже заперто. Никого нет. Видимо, здесь чиновники по субботам отдыхают. А население прифронтовой Кременной, ежечасно нуждающееся в помощи и решении проблем, подождёт до понедельника, ничего с ними не станется!

Уже после выхода репортажа коллеги, побывавшие в администрации Кременной, рассказывали о гневе местной чиновницы и ругани в мой адрес. Жаловались на меня и в пресс-службу Минобороны. Но ответственный офицер лишь развел руками, не поняв претензий, — я ведь ничего не нарушил. Зато потом в моих соцсетях отписывались люди, явно неравнодушные к администрации Кременной: «Вас, Дмитрий, следует вздрючить за репортаж о 2-й школе в Кременной. Помогаете данными укроармии, пиаритесь на чужом горе? Еще и без спроса сняли всё».

Военный корреспондент федерального российского телеканала будет спрашивать разрешения у местной чиновницы, что ему снимать в зоне СВО, а про что умалчивать? Похоже, эти люди ещё не поняли, что украинская реальность канула в Лету, а на ее место пришла российская законность, в том числе с правами журналистов, которые осуществляют свою профессиональную деятельность. Забавно, что в самом репортаже я слова не сказал про вину кременских чиновников. Но самим фактом рассказа о поврежденных автобусах так их разгневал, что еще долгое время получал от анонимов публичные обвинения в помощи ВСУ и за все последующие прилёты в Кременной, на объектах которых мы ни разу не бывали. Месть обиженных людей она такая. Но даже на это я не реагировал, лишь пообещав, что, если не прекратится травля и клевета, мне придется всем популярно рассказать о проколе чиновников с автобусами, а также других делах в Кременной, законность которых вызывает у меня и горожан вопросы. Травля тут же прекратилась. Ну, да бог с ними.

Едем по частному кварталу в сторону кременских лесов. Куда упадёт следующий снаряд — неизвестно. Это как лотерея. Выехав от дверей городской администрации на полминуты позже, мы тем самым вытягиваем счастливый билет. Снаряд падает в сотне метров впереди нашей машины.

— Я эту ночь вообще не спал, блин, — делится Чистый. — Сны такие дурные снились. Короче, попал я в плен. И почему-то в украинской форме. Они меня за своего приняли. А потом у них там какая-то непонятная барышня из дежурной части говорит: «А вы у него документы проверили?» А у меня в кармане удостоверение моё полицейское! Я давай истории придумывать, что мне нужно в туалет срочно сходить. Куда-то я пошёл, вижу какую-то реку, пытаюсь сбросить удостоверение.

— Успел? — переживаю я, будто речь не про сон.

— Вроде успел, — усмехается командир. — Проснулся. То обычно сны вообще не снятся, то какая-нибудь дичь приснится. Проснусь, думаю, ёпрст, слава богу, что это сон!

— Мне тоже такое снится, бывает, — вспоминаю я. — То мы несёмся прямо на вражеские позиции, я стою в кузове пикапа, и нас обстреливают минами. Самоубийство какое-то. То мне приснилось, будто я в руках держу бомбу, понимая, что она ядерная. И вдруг она звонко падает на бетонный пол, я отпрыгиваю, сжимаюсь весь и жду, когда бахнет. А сам думаю: а каково это — попасть в эпицентр ядерного взрыва? Какие, мол, ощущения? В общем такая ерунда.

— Здесь мне редко сны снятся, — продолжает Чистый. — А дома, в отпуске, особенно после дебальцевской операции, сны снились плохие. Даже вспоминать их не хочется.

— А долго снились? — интересуюсь я. — Когда тебя отпустила эта история?

— Она ж ещё не закончилась, эта история, — грустно констатирует боец. — Поэтому, наверное, будет сниться ещё долго.

Мы уже на окраине Кременной. Этот город, как говорят, «ключ к северу Луганщины». ВСУ пытаются взять его с декабря. Но тщетно.

— В октябре, когда наши вышли из Красного Лимана, с Ямполя, здесь небольшой хаос был. Но понадобилось буквально пару дней, чтобы наладить взаимодействие и оборону города. Специально обученные люди этим занимались, сделали всё профессионально, так сказать, по учебнику. И с октября-месяца здесь такая хорошая оборона. Пару месяцев было сравнительно спокойно. Но с декабря и по сегодняшний день они постоянно пытаются лезть, а мы их уничтожаем. А самый капец был в новогоднюю ночь, когда Владимир Владимирович выступал. Десятиминутка его речи, а тут так грохотало, что не поймёшь: то ли к нам, то ли от нас. Все друг друга с Новым годом, так сказать, поздравляли. Так речь и не послушали.

Подъезжаем к крайнему блокпосту. Боец с позывным «Морячок» тоже вспоминает ту новогоднюю ночь:

— Ярко было, как днём. Поздравляла нас противоположная сторона яро. Люто, я бы даже сказал. Горело всё со всех сторон. Ну, мы, конечно, тоже не оставались в долгу, поддерживали на уровне, — смеется парень. — Ну, потрепали они нам нервишки немножечко, а так в целом праздник удался. Детского шампанского выпили, и всё было хорошо. Дай бог, чтоб такой напряженный Новый год был крайним, чтобы следующий мы обязательно встретили с семьями, родственниками, любимыми людьми. Но сейчас сложилось как сложилось. Стоим на защите Родины и Отечества.

Подходим к бетонным заградительным блокам поста. Там аккуратно в рядок выложены осколки от американского гаубичного снаряда, от «трёх сапогов» который, М777.

Спускаемся в блиндаж. Внутри боец луганской полиции Беларус и пёс с позывным «Чепуха». Собака с аппетитом набрасывается на привезенную нами колбасу.

Незаслуженно, говорят бойцы.

— А почему Чепуха? — спрашиваю их.

— А он бесполезный, — машет Морячок в сторону черного пса с рыжей головой. — Делать ничего не может. Ладно бы, как «звоночек» работал. А так просто на танки бросается.

— Надо было тогда его ПТУРом[8] назвать! — шутит Чистый, и все хохочут.

— Понту с него нету, — добавляет Морячок. — Если бы он хотя бы гусеницу с танка стянул, поменяли бы позывной!

Принёс парням сигарет, а они, оказывается, не курят. Нечасто бойцы от курева отказываются. Говорят, бросили еще в том году. Сигареты стоят дорого, а здоровья и успеха, мол, не приносят. Зачем тогда курить? Даю Морячку сниккерс — к сожалению, больше ничего в рюкзаке не осталось.

— А вообще какая радость-то у бойца? — спрашиваю.

— Чтобы сослуживцы были живы, здоровы, — отвечают. — В семьях было всё хорошо. А так всё у нас есть.

Многие из этих сотрудников ОБТФ МВД ЛНР воюют с 2014 года. Но особенно сложно им пришлось в году прошлом под Харьковом.

— Когда мы зашли в Харьковскую область, это была, честно говоря, эйфория, — вспоминает Морячок. — Потому что в четырнадцатом мы о таком и мечтать не могли.

— Мы как заехали, наверное, месяца два вообще на связь не выходили, — подхватывает Чистый. — Родственники не знали, где мы, что мы. Мы ж до последнего дня всё держали в секрете. Отцы-командиры сказали молчать, мы и молчали до того дня, когда всем стало известно. Нахождение в Харькове было самым тяжёлым временем. Большой объем работы выполнили для успеха Специальной военной операции. Поначалу что? Мы ж сотрудники полиции. И основной фронт обязанностей был направлен на работу с гражданами, с диверсионными группами, находящимися там пособниками ВСУ. Мы работали в этом направлении. А потом наступил такой момент, когда пришлось уже становиться не полицейскими, а полноценными военными. Где-то штурмовиком, где-то сапёром, где-то оператором БПЛА, где-то миномётчиком. Все там по своим направлениям работали. И когда началась эта «перегруппировка», нам даже не верилось, что мы оттуда выходим. Мы же там грызлись до последнего! А выходили с боем уже…

— Мне говорили, — обращаюсь к Чистому, — что вначале СВО российские военные, когда узнавали, что рядом с ними воюют луганчане, увереннее себя начинали чувствовать.

— То, что мы с Донбасса, это влияло не только на военных, которые с нами заходили в Харьковскую область, но и на гражданское население. Из тех местных, кого мы там встречали, сетовали, что вот, мол, мы уже неделю без света. Я говорю: ну, ребята, это война, так бывает. Вот вы не понимаете! — возмущаются они. Говорю: я с Донбасса, я с Луганска. И всё, человек просто замолкал, потому что все прекрасно понимают, сколько мы лет в таких условиях прожили. А ребята, которые с нами заходили, россияне, когда узнавали, что мы — луганчане, сразу и бодрость, и искорка в глазах, уверенность, что приехали ребята опытные, что помогут, расскажут. Так и происходило. Подсказывали. Иной раз и жизнь спасали.

— Население как там было, лояльное? — уточняю у командира спецназа.

— Ну, никто же не будет говорить прямо: я вас ненавижу! Отношение по взгляду можно было понять. Пятьдесят на пятьдесят, я бы так сказал. Но с каждым днём нахождения нас там видно было, что они переходят уже на нашу сторону. Они видят хорошее отношение к ним, в отличие от украинских военных, которые там находились. У нас оно другое. Мы пришли с доброй миссией, мы пришли освободить людей, русский народ. Поэтому к нам стали относиться с пониманием. Когда ухудшилась обстановка, обстрелы усилились, нам приходилось заниматься эвакуацией детей, стариков. Несмотря на обстрелы, сажали их в автобусы, ребята вывозили. Всех желающих мы эвакуировали. Но были, конечно, те, кто остался. Потом мы их видели в украинских роликах, как они ВСУ с пирогами встречали. Хотя, когда наша гуманитарная помощь приезжала, эти же люди стояли в первых рядах. Благодарили, руки зачем-то целовали. А потом эти же лица — с пирогами для ВСУ.

Прощаемся с ребятами, нас догоняют те парни, что стояли на дежурстве. Узнали, что мы с РЕН-ТВ, попросили приветы родным передать. Передали в Тюменскую, Тамбовскую области, Надым, в Подмосковье. Передал привет и боец, которого назвали в честь героя фильма о «вагнерах» в Африке — «Турист». Внешне похож. Хотя сам парень фильма не видел.

— У меня есть и другое объяснение своего позывного, — говорит Турист. — Я домосед, не люблю путешествовать, а тут пришлось. Я уже много что посетил. И в Волгоградской области был, и там, и сям, по всем городам. То ли ещё будет впереди!

— Знаешь, — вступаю я. — В том самом фильме, в честь которого тебя сослуживцы назвали, главного героя спросили: Гриш, а чё ты Турист-то? Он ответил: потому что люблю летать в ад.

— А я не люблю, — смеется реальный Турист. — Но я туда летаю!

Нас предупреждали: держаться подальше от Южного района города. Рубежное снова периодически обстреливают. Хотя и несравнимо меньше, чем весной. Останавливаемся на площади у Дворца культуры. Его фасад, как и лицевые стороны других зданий, распахан взрывами словно плугом. Слушаем скорбную мелодию квартала. Скрежет металла и пластиковой обшивки на ветру. Жутковатый оркестр, похожий на стон. Южный район и впрямь изранен. Он один из самых разрушенных в городе. Здесь стояли ВСУ, используя, по своей «доброй» традиции, тактику «живого щита». Прикрываясь жилыми домами с людьми, устанавливали во дворах огневые точки. И как ни просили рубежане украинских военных перенести место дислокации подальше — ведь ответный огонь непременно последует, те не реагировали. А зря. Вначале СВО ракетными ударами были уничтожены штабы и расположения ВСУ в домах. При этом, конечно, пострадал и весь окружающий жилой фонд.

Неподалеку в частном секторе продолжают жить люди. Там, где нет ни света, ни воды, ни тепла. Семье Натальи Черноморец повезло чуть больше — в её дворе есть скважина. Поработает рукояткой механического насоса, и вода идёт.

— Мы на неё молимся, — восклицает женщина.

Пока Рубежное было в эпицентре боевых действий, семья Натальи пряталась в крохотном темном погребе. Почти два месяца. Спустились туда посмотреть. 60 дней здесь? И правда жуть.

— Как только вечер, девять часов, начинается. И просто всё дрожит. Я плачу. Меня так трусило, что мама успокоительными отпаивала. Ребёнок плачет. Дочь, восемь лет. Плачет, кричит: мама, мы умрём! У неё теперь, знаете, на чёлочке седая прядь. Я думала, что отрастёт, что состригу, а оно отрастает снова седым. У матери началась истерика. Потом я собралась с силами, начала всех успокаивать. Сидели и повторяли одно и то же: это наша крепость, погреб — наша крепость. Как молитву.

Заходим в дом. На кровати сидит бабушка в халате. Подходит к окну, вспоминает:

— Мы день и ночь молились, не переставая. И я постоянно крестила все дома на улице. И нас Бог оградил.

— А вы не уезжали отсюда? — спрашиваю Наталью.

— Нет, нет, — машет рукой. — Мы вообще никуда не уезжали.

— Ну, вот мой оператор новый, Антон Таланов, впервые в ЛНР. И он не понимает, почему люди остаются жить в таком аду, в такой опасности? — ретранслирую вопрос Антона, который молча кивает, и вообще вопрос многих, кто ни разу не сталкивался с живущими в прифронтовой зоне людьми.

— А потому что знаем, что мы нигде никому не нужны, — пылко отвечает женщина. — Мы поедем, но это будет всё временно, понимаете? А вот тут точно всё прахом пойдёт. Всё, что мы наживали, на что я работала, за что мы старались. Вернемся — здесь будет ноль.

— Действительно, — продолжаю её мысль. — Пока хозяин здесь, его дом не разворуют.

Из окна видим, как домой возвращается внучка. Арина. После всего пережитого в подвале ей трудно говорить. Немного поиграли с ней в игрушки, но словоохотливее она от этого не стала. Вспоминая жизнь в погребе, произнесла лишь короткую фразу:

— Чай мы в погребе пили… — сказала Арина и надолго замолчала.

— И всё? — спрашиваю.

— Не помню, — говорит и снова молчит.

Мама объясняет:

— Это она говорит как раз про тот случай. Мы решили чай тогда попить. А оно как шарахнет… Седина у неё, вон, видите? — показывает на седую челку. — Она теперь на всю жизнь. В 2014 году родилась. Я рожала её, когда бомбили железнодорожный вокзал в Рубежном. И сейчас она переживает вторую войну.

Ребёнок запомнил только чай, а не взрыв. Думаю, может, это и к лучшему? Память просто блокирует тот кошмар.

Когда люди говорят «не видеть бы этого ужаса», они только отчасти правы. Ведь ужас мы воспринимаем не только глазами. Заходим в соседский дом, где в небольшой комнатёнке на узкой тахте лежит худой старик. В шапке, куртке и под одеялом. Пока нет отопления, тут все так спят — в верхней одежде. Соседка попросила навестить дедушку. Алексей Иванович Стариков его зовут. Он оправдывает свою фамилию — ему 90 лет.

— Журналисты? Из Москвы даже? — удивляется дед, пытаясь подняться. — Молодцы!

Сели с ним на край тахты, сидим.

— Так, что мне делать? — спрашивает, щурясь мутными глазами.

— Ничего, — отвечаю. — Просто посидим, поговорим.

— Как Москва? Живёт? — обращается ко мне Алексей Иванович, уставившись куда-то в сторону.

— А что с ней будет? — улыбаюсь. — Конечно, живёт. Вам девяносто лет?

— Наверное, девяносто… — задумчиво отвечает старик, и его пальцы мягко скользят по моей кисти, держащей микрофон.

— Почему наверное? — спрашиваю я, не обращая внимания на этот необычный тактильный жест.

— Уже не помню… — говорит дедушка, не глядя мне в глаза, а его пальцы побежали уже по моему предплечью.

— Вы пережили Великую Отечественную войну, — продолжаю я. — А теперь вот эту приходится переживать.

— Да, пережил Отечественную, — подтверждает Стариков, лёгкими касаниями ощупывая рукав моей куртки. — Помню немцев. Они проходили здесь через деревню.

Алексей Иванович пережил и немецкую оккупацию Донбасса, и украинскую. Он, как вы, наверное, догадались, полностью слепой. Но это не мешает ему понимать, как меняется привычный ему мир. Сделав оборот по исторической спирали, всё снова вернулось к войне. И вот снова немецкое оружие бьет по родной Луганщине. А украинский боец славит Бандеру и идет бок о бок с откровенно нацистскими батальонами. И может, его счастье, что он, свидетель победы в Великой Отечественной, не видит войну нынешнюю — во всей её неприглядности. Хотя ведь и остро её ощущает. Чувствует этот холод войны. Во всех его смыслах.

Поднимая клубы пыли, пулей входим в тело кременского леса. Это заповедная особо охраняемая экологическая зона и во время войны продолжает оставаться под охраной, но теперь уже людей с тяжелым вооружением. Среди них — 374-й отдельный стрелковый батальон. Едем на позиции с их командиром «Аскольдом». Под биркой с позывным — шеврон с красным советским флагом на груди. Икона с Георгием Победоносцем — на торпеде его «газели». Еще полвека назад это считалось бы сочетанием несочетаемого, но на этой войне религиозные и советские символы идут рука об руку повсеместно. Комбат очень похож на Портоса из советского фильма о «трёх мушкетерах». Но он назвался «Аскольдом», в честь одного из варяжских братьев, пришедших править Киевом и заложивших основы древнерусского государства. Говорит, он не прочь повторить их судьбу и так же войти в Киев. Тем более опыт управления, пусть и хозяйством маленького прифронтового города Кременная, у него уже есть.

Заходим в сосновую чащу. Кременской заповедник — это почти сплошной хвойный лес. Меня знакомят с бойцом, на шевроне которого изображена белая змея с надписью «Белые питоны. Лень, смекалка, пох@изм».

— «Чугун» — лесной житель, — представляет его с улыбкой командир роты «Круглый».

— Дима, РЕН-ТВ, — отвечаю я.

— Работаем по немцам, — рассказывает Чугун. На СВО вообще очень часто называют противника «немцем». Оно как отсылка к борьбе наших предков с фашистами. Да, и сегодня актуально, учитывая симпатию киевского режима к нацистской идеологии.

— Сейчас будем бить по укрепрайону ВСУ, который в километре от нас… А можно привет передать?

— Конечно, — отвечаю ему, и тут суровый воин превращается в милого парня с немного смущенной улыбкой:

— Хочу передать своей жене Катеньке привет огромный. Люблю тебя, всё будет хорошо. Вернёмся с победой. Очень сильно тебя люблю и нашу маленькую дочечку, родителей. Мама, папа, привет! Всем друзьям привет!

АГС[9] уже притаился за ворохом хвойных лап. Небольшой, чем-то напоминающий симбиоз жука-долгоносика и ручной железнодорожной стрелки. Сбоку приросшая будто гриб-чага коробка с выстрелами — магазин гранатомета. АГС-17 — старичок, который прошёл и афганскую войну, и в Таджикистане участвовал, на Кавказе, в Закавказье, Сирии и Карабахе. Вот теперь на Украине. Нестареющий ветеран.

— Чем хороша эта машина? — спрашиваю у Мороза, молодого гранатометчика с усиками.

— Хороша она тем, что выкидывает не одну гранату, а можно сразу по тридцать, это первое, — с придыханием рассказывает боец о своем орудии. — Второе: она мобильная, лёгкая. Отстрелялся, схватил, убежал. Но бьёт достойно.

Лёгкая — это 30 килограммов вместе со станиной! Как штангу с собой таскать. Хорошо, что втроём работают, по частям и переносят.

Мороз с математической точностью выставляет шкалу прицела. Рядом с ним соратник с таким же АГС. Дуэт гранатометчиков готов выступить, их номер будет ярок, но скоротечен. Круглый предупреждает нас: «Минуту и сваливаем отсюда. Накроет».

— Первое орудие: расход 29. Второе орудие: расход 5, — приказывает командир. — Огонь!

И парни одновременно выдают две громкие очереди. Я держу в руках тот боеприпас, которым они сейчас расстреливают позиции ВСУ. Это ВОГ-17, выстрел осколочный гранатометный. Напоминает охотничий патрон, только крупный, 13 сантиметров. Радиус сплошного поражения такого «вога» 7 метров, в боекомплекте их — 27 в одной «улитке» (она же коробка). Таких «улиток» на один АГС три. И получается, что гранатомет своей взрывной мощью может покрыть площадь в половину футбольного поля.

Едва успеваем снять несколько кадров, как уже нужно бежать в укрытие.

— Уходим, — кричит Круглый. — Сейчас в ответ прилетит, офигеем.

Бегу к машине, а сам размышляю. С одной стороны, такие съемки хороши тем, что всё очень оперативно, без долгих прелюдий и потери времени. С другой — всё-таки слишком мимолётны. Нужно очень постараться, чтобы сделать из этого полноценный репортаж. Надо много камер. Пока оператор Кирилл снимал с одного ракурса, я дублировал съемку выстрелов на свой телефон с другого, еще и успевая писать стендапы. Поэтому в репортаже процесс работы АГС кажется более продолжительным. На самом деле их залпы происходят в течение каких-то десятков секунд.

Прыгаем в легковушку и срываемся с места. Обзору немного мешает паутина трещин на лобовом стекле, заклеенная скотчем.

— В стоячую прилетело, слава богу, — вспоминает Иваныч, мужчина где-то за пятьдесят. — На двери вон тоже дырка от осколка.

На краю лесной дороги раскорячился синий «жигулёнок» с расквашенной фарой. Окна затянуты прозрачной пленкой — тоже машинка боевая. Рядом три наших бойца. Один из которых нырнул под капот. Останавливаемся узнать, не нужна ли помощь.

— Да, доедем, нормально, — вежливо отказывается от помощи воин. — Оторвалась тяга, немножко починить надо, затянуть.

На бронежилете бойца белой краской написано: «Бешеный».

— Оригинальный у тебя позывной, — улыбаюсь я.

Собеседник опускает глаза, смотрит на надпись, потом поднимает взор и без улыбки отвечает:

— Я по жизни такой бешеный. Когда меня выводят, всем…! Называется так, короче. Такой я, с детства.

— А тебе помогает твой характер на войне?

— Мне не только характер помогает, а дух мне помогает, сила и стремление победить. Мне всё помогает, братан, — отвечает Бешеный, наконец улыбнувшись, а то я уже стал напрягаться.

— Я сам с Ульяновской области, — продолжает боец. — Родом вообще с Ташкента. Но Родина моя — Россия.

— Я с Ульяновской области тоже, — присоединяется к разговору высокий улыбчивый парень с вязаным Чебурашкой и флагом СССР на груди. — Позывной «Тимоха» мой. Всем женщинам России, нашим милым дамам, матерям, жёнам, нашим дочкам, бабушкам большой привет с фронта! Поздравляем вас с праздником, международным днём 8 марта! Желаем вам здоровья и терпения. Мы вас не подведём, приедем с победой! — Тимоха поднимает кулак вверх. — Победа будет за нами! Слава России!

— А это талисман? — показываю пальцем на ушастую игрушку, свисающую на бронепластину.

— Да, он со мной всегда, — боец берет талисман в руки. — С гуманитарной помощью приехал. Дети связали его. Слава богу, выручает. Чебурашка — наша сила!

Не так далеко с треском падает гроздь «вогов». Вражеский АГС отплевался в нашу сторону. Перемещаемся дальше, как тут говорят, на «тихих лапах», до самой передней линии. В 70 метрах от нас виднеется ЛЭП с опорами, а за ней в лесном массиве ещё примерно в 70–100 метрах — уже сидит противник. Полторы сотни метров — это так близко, что даже впечатляет!

— Мы так спокойно здесь находимся? — удивляюсь я самому факту, обращаясь к Круглому. — От них же можно ожидать угрозу в любую секунду?

— В принципе, да, — невозмутимо отвечает командир. — Как и от нас угрозы могут ожидать. Это уже стало привычкой, обиходом. Даже чего-то не хватает, когда домой уезжаешь, — смеется боец.

— А дома-то часто парни бывают?

— С октября-месяца сидим в этих лесах, не было отпусков. Потому что идёт наступление. Люди всё понимают.

Недавно наша армия отбросила ВСУ в глубь леса, отвоевала четыре опорных пункта. Так что в тот момент, когда мы находимся у линии боевого соприкосновения, самих боёв нет, не считая артиллерийских дуэлей, которые нас сейчас не касаются. Дело в том, что и противник, и мы, активно обустраиваем свои новые позиции. Потому стороны не злят друг друга перестрелками, чтобы не отвлекаться от работы и поскорее закончить строительство. А уже потом повоевать.

Одни парни пилят деревья и таскают брёвна — благо в лесу дефицита в стройматериалах никогда нет. Жалко заповедник, но что поделать — задача: выжить и победить. Другие ребята копают окопы и делают новые блиндажи.

— Десять дней назад здесь ещё стоял враг, — говорит из ямы боец с позывным «Айвазовский». — И вот мы отбили, окапываемся, держим линию обороны.

Айвазовский не художник, просто его фамилия созвучна. В его руках лопата. Как я понял, шанцевый инструмент для солдат куда важнее и востребованнее автомата.

Особенно на этой войне, где главная угроза артиллерия. Окапываться приходится постоянно.

— Ежеминутно это всё происходит, — объясняет командир роты с позывным «Князь». — Они постоянно накидывают с АГС, тяжелые снаряды летят. Если ты окопался, ребята твои окопались, можно укрыться в окопе, блиндажах и шансы поражения уже минимальные.

— Армия чем хороша? — улыбаясь говорит Аскольд, раздавая парням лопаты и топоры, которые прислали волонтёры. — Тем, что приобретаешь много нужных профессий, которые пригодятся после войны в быту.

Комбат смеётся.

Кременские леса хороши. Почва песчаная. Вода в окопах не задерживается, как в глинистых местах, уходит в почву в основном. Копать удобнее. Плюс деревья являются дополнительной защитой для бойцов. Попробуй через такой частокол попасть в противника. Или даже с дрона бомбочку скинуть. О ветки ударится, отклонится, уйдет по другой траектории. Но в том, что леса именно хвойные, есть и минус. При обстрелах сосна несёт дополнительный фактор риска. В отличие от лиственных деревьев, ее стволы раскалываются даже после легких попаданий и фрагменты дерева разлетаются по сторонам. Получается, что осколочное ранение можно получить не только от снаряда, но и от сосны.

На дорогу выбегает кот. Точнее «Кот». Боец батальона с дроном в руках. Восторженно рассказывает:

— Хохлячая «птичка» Сергея Притулы, — хвастается он сбитым беспилотником, как пойманной добычей — реально «Кот поймал птичку», точнее застрелил из пулемета Калашникова. — Прямое попадание, во, отверстие. Меньше десятка пуль и попал! Метров на триста висел. А так со ста метров полцинка и не сбиваю.

В одном из окопов встречаем бойца с позывным, который мне запомнился еще по переговорам в рации Круглого. Его называют «Жатва». На плече красный шеврон с золотыми серпом и молотом.

— Почему в 374-м батальоне так много атрибутов СССР? — задаю ему вопрос.

— Потому что многие из нас приверженцы Советского Союза, когда все вместе были, все республики, — рассказывает боец. — Я сам ностальгирую по этому времени. Семидесятого года рождения. Когда Союз развалился, как-то всё пошло наперекосяк. Да и у меня в жизни тоже как-то покатилось…

— Признаюсь, я, когда услышал на волне твой позывной, — сменил я тему, — мне он офигенно понравился. А почему такой взял?

— Ну… Потому что он мне тоже офигенно понравился.

Вместе смеемся. Хороший день, хорошие ребята. Надо будет обязательно к ним вернуться!

Военный «Урал» проезжает сквозь блокпост в Лисичанске. Водитель грузовика показывает ладонь в приветствии (жест уважения постовым), а в ответ поднимается рука, утопающая в длинном рукаве. Одежда бойцу явно великовата. При его росте чуть больше метра это и не удивительно. Удивительно другое: что этот малый в каске и с автоматом делает на блокпосте? При внимательном изучении проясняется: автомат деревянный, а боец — мальчишка лет девяти. Из следом проезжающей «газельки», накрытой масксетью, появляется шоколадка. Паренёк берет её, тут же роняет, восклицая:

— Вот я растяпа!

Пацана зовут Кирилл Толмачев. Вместе со взрослыми бойцами он дежурит на этой заставе.

— Откуда вы? — спрашивает Киря водителя легковушки.

— Из Горского, — отвечает шофёр.

— Куда?

— В Лисичанск.

Заглянув в багажник машины, мальчишка с улыбкой желает:

— Счастливого пути!

Спрашиваю его:

— А сложно вообще работать на блокпосте? Сколько времени ты проводишь?

— Бывает по часу, бывает по два. Бывает по полчаса. Смотря, какая погода, — отвечает он, улыбаясь. У Кирилла солнечная обаятельная аура, словно у Чебурашки.

Подхожу к взрослому бойцу в маске. Тот вспоминает:

— Он подошёл, маленький такой, симпатичный. Ну, познакомились, приодели его. Кто-то каску дал, кто-то бушлат. Конечно, весело с ним. Он общительный. Ну, и напоминает наших детей, которые дома остались, которых мы не видим. А вообще ж по истории, были у нас «молодогвардейцы» здесь в Краснодоне. Все про них читали, фильмы про них снимали. Всё ж с такого маленького возраста и начинается. Главное верить в победу. И победа будет за нами!

Маленький доброволец из Лисичанска уже стал здесь местной «звездой». Бойцы дружат, в гости ходят, подарки, понятное дело для семьи приносят. А семья Толмачевых многодетная. У Кирилла брат Влад, сестренка Настя, кошка Эля. Мама, бабушка. А вот в гости еще и двоюродный брат пришел — Святик.

— Вообще, — рассказывает Кирюха, показав свою комнату, — я большую часть времени нахожусь в зале, в ноутбуке сижу, смотрю фильмы.

— Без интернета-то сложновато сейчас фильмы смотреть, — подмечаю я. В Лисичанске действительно нет интернета. Ни мобильного, ни домашнего.

— Мой брат Святик достаёт, у него много фильмов, — мальчик открывает ноутбук. — Это «Джим Пуговка». Про дракона, такое. А самое смешное, это про китайцев боевик. Бегают быстро, суперсильные. Очень крутые китайцы.

— Блин, всё, как в нашем детстве! — смеюсь я, вспоминая боевики девяностых с Джеки Чаном и Брюсом Ли. — Только у нас всё на кассетах было.

Кирилл подходит к полке, где у него стоит ряд VHS-кассет!

— Мы видик тоже смотрим. Вот «Спина к спине», 1996 год. «Король преступного мира», «Смертельная сила». Все интересные!

На соседней полке — ряд машинок. Превалирующая доля военных.

— Как война началась, мы отсюда уехали, — рассказывает мама, держа на руках умилительную дочку с пучком волос на макушке, как у Чиполлино. — Скитались по Украине с тремя детьми. Ровно, Борисполь, Днепр, Запорожье. Мужа не выпускали всё. Пришлось за взятку выезжать. А когда Лисичанск освободили, мы вернулись домой.

— А как получилось, что Кирилл стал работать на блокпосте? — спрашиваю маму.

— Как-то сидели мы с гостями, — вспоминает она. — И кто-то предложил: давай тебе сделаем букву «Z» на курточке. Ну, и сделали. Нарисовали белой краской на рукавах, на спине. И он ходил тут так по улице, до магазина. И военная машина остановилась, говорят: чего ты тут ходишь? Иди на блокпост. Он пошёл. И закрутилось. Курточку, штаны, автомат дали. Ну, помогают нам тушёнкой, молодцы, конечно!

Вышли прогуляться с Кириллом, интервью записать. Перед этой поездкой в Лисичанск я увидел его в интернете. В ролике военкора Насти Елсуковой.

— Кстати, недавно она ранена была, — делюсь с мальчишкой не совсем детскими новостями. — Прям в колено ей осколок попал.

Кирилл слушает внимательно.

— Она тебя тогда спрашивала, — продолжаю я. — Кем ты хочешь стать? Помнишь, что ты ей ответил?

— Да. Танкистом или лётчиком.

— А теперь мама говорит, что ты снайпером уже хочешь быть? Почему вдруг?

— Не знаю. Снайпером прикольно быть, — улыбается Кирилл. — Его тяжело заметить. Он может замаскироваться, что даже если возле него пройдут, не увидят. И он может где-то сесть, стрельнуть и спрятаться.

— Но они же должны сидеть часами там, понимаешь? Даже двигаться нельзя вообще, — словно пытаюсь отговорить его. — Ты сможешь так вообще?

— Ну да, смогу, — отвечает без тени сомнения.

Спрашиваю о его предпочтениях не просто так. Купил в Луганске ему подарки: военные конструкторы — с авиацией и танками. А он теперь вот снайпером хочет быть! И ведь была же в том магазине игрушечная снайперская винтовка! Но знать бы заранее, что у ребенка так быстро меняются желания.

— А какие они вообще, военные? — интересуюсь у него.

— Хорошие, добрые, смелые, — перечисляет качества взрослых друзей мальчишка. — Петя хороший, он мне вот это всё выдал, — показывает на обмундирование.

— За этот год ты много, где бывал. Но где тебе лучше всё-таки?

— Дома, — отвечает Кирюха. — Потому что это Родина моя, где я родился.

— А чем хорош Лисичанск? Может, любимые места какие-то?

— У меня любимых местов нету, — говорит он. — Это вся округа. Весь Лисичанск — это моё любимое место.

Подарили ему военные конструкторы и пару шевронов от «Известий» и «РЕН-ТВ», которые я когда-то изготовил для подарков бойцам. Кирилл в восторге, сразу их нацепил на рукава. Конструкторы обожает. Так что тоже в точку попали. Надеюсь только, что все эти военные игры и мечты воевать останутся для него всего лишь обычными детскими мальчишескими увлечениями. И на блокпост он перестанет ходить. Опасно всё же, мало ли что, ДРГ или снаряд прилетит — не место там ребенку. Хоть уже и рано повзрослевшему, но всё же продолжающему жить счастливо в своём детстве, которое любовно создают для него окружающие: родители с братьями, друзья-бойцы, мы — журналисты — и все, кто хочет этому ребенку добра. А война, свидетелем которой ему пришлось стать, пусть только еще больше научит его ценить мир.

— Двадцать третий год, а мы снимаем клип о том, как люди родниковую воду набирают! Понимаешь? Ну, это просто… — мой спикер от избытка чувств не может подобрать нужных слов, чтобы точнее охарактеризовать эту абсурдную ситуацию. — Это просто вода. Мы что, в Африке?.. Вода. Вот это главное золото этих людей сейчас! Этой молодёжи. Пацаны из Донбасса, с оружием, едут на машине за водой. Это их жизнь.

Мы сидим на крыльце алчевского центра детского и юношеского творчества, оба в чёрном с ног до головы, будто сговорились о дресс-коде, и пишем интервью. Моего собеседника зовут Юрий Бардаш. Он продюсер, рэпер и создатель проектов «Quest Pistols», «Нервы», «YOURA» и других. Тот самый участник группы «Грибы», чей клип на песню «Тае лёд» набрал больше четверти миллиарда просмотров. Имел успешную карьеру в Киеве, но во время СВО бросил её, не ужившись в шкуре «своего среди чужих», и, написав разгромный музыкальный диск на киевский режим, покинул Украину. И вот он снимает клип для донецкого рэпера Димы OM в закопченном от дыма фабричных труб Алчевске (ЛНР), его родном городе. Так что Юра дома.

— Я тоже тут вчера просыпаюсь от звука. Прилёта или отлёта, я не шарю… Просто бууууу! Тут постоянно громыхает. И эти люди, молодые в том числе, живут в этом девять лет уже. Молодёжи нужен герой, голос поколения, — говорит модный продюсер. — Я приехал, чтобы его найти. Ни в Москве, ни в каком регионе России, кроме Донбасса, этого голоса сейчас нет и быть не может. Потому что голос поколения — это голос, который пережил опыт, актуальный опыт в контексте России сегодняшнего дня. Соответственно, где искать этих людей? На Донбассе. Они здесь. Вот Дима OM. Я услышал его песню: «А пацан не спит, листва шелестит, под ногами лепестки не розы. Донецка сохнут слёзы. И в груди болит. Сука, так давно болит! Слышишь, пусть небо поможет — уведёт ракеты!»

— «Лепестки» не роз. Не роз, понял? — в свойственной донбасской манере акцентирует Юра. — Я услышал это, пробил его, звоню, говорю: «Почему? Где ты? Ты сейчас должен говорить. Ты! Твоё время сейчас. Объяснять, рассказывать об этом через своё творчество. И потом он мне скажет, что в тот момент я качнул его, дал импульс. И он написал сразу двадцать четыре песни.

— Но при этом российский шоу-бизнес не особенно пропускает патриотическую повестку, — подвожу Бардаша к проблеме, которая не решилась даже год спустя после начала СВО. — Рэпер Рич рассказывал мне, что ему пришлось пройти семь кругов ада, чтобы выпустить в России альбом, где есть песни о войне и Донбассе.

— Нам нужен в России патриотический лэйбл, — подхватывает Юра. — И это не значит, что в каждой песне там будет слово «Родина» или «Я люблю Россию». Нет! А пока что система устроена так. Когда делаю патриотическую песню, мне на радиостанциях говорят: «Нет, патриотическую песню мы не поставим. Неси любые другие. То есть Саяна, украинская певица поёт: «Возвращайтесь с победой», «За русского солдата». Суперпесня. Но нет, не ставят. Но, я думаю, это изменится в скором времени.

А пока не изменилось, вся съемочная группа, кроме Бардаша и артистов, попросила скрыть их лица в репортаже. Им ещё работать в этом каком-то совсем не российском «российском шоу-бизнесе».

С крыльца дома молодёжи пересаживаемся в кресло микроавтобуса и продолжаем беседовать с Юрой. Задача клипмейкеров — найти интересную и людную локацию, где Бардаш исполнит фирменную танцевальную импровизацию. Но людного и при этом антуражного места в Алчевске найти не смогли. Остановились просто на антуражном — заброшенном вот уже тридцать лет, красивом, но полностью почерневшем от копоти алчевском кинотеатре.

— Я, кстати, очень давно не танцевал, — признается Юра, который не расстаётся с хореографией с самой юности. — Год, наверное. И немножко одышка, конечно, присутствует. Но в целом, если навык имеется, то всё в порядке.

Бардаш надевает чёрную балаклаву с помпоном. И исполняет для клипа странный экспрессивный танец. Нестандартные движения. Неожиданные фигуры и жесты. Я не знаю, думает ли о них сам танцор или это просто поток сознания в заданном настроении, но я определённо считываю для себя следующее: «Бег. Беженцы. Бег на месте: бежать бесполезно. Пузатые важные политики, похожие на индюков, кровожадные правители. Пляски на костях. Пир во время чумы. Нищета. Короткий путь до сумы. До смерти и войны. Солдат-фанатик, поднимающий меч на своих братьев». Что-то в этом духе.

После нескольких дублей трудоёмкого танца Бардаш садится на корточки и тяжело дышит:

— Не танцевал я давно… всё болит внутри, — и добавляет уже нараспев: — Где мои…

— …Семнадцать лет, на Большом Каретном! — подхватывает его слова команда.

Юре подают шестилитровую баклажку с родниковой водой, он пьет, затем ставит её на землю и, мягко похлопывая бок пластикового сосуда, говорит:

— Вот наше «золото»!

Продолжаю беседовать с продюсером:

— Здешней молодёжи нужен движ, как ты говоришь. Насколько это важно?

— Нужно создавать творческие трансфер-коридоры, — отвечает Юрий, — по которым будет идти обмен опытом между регионами, между народами, населяющими Россию. Вот здесь есть танцевальный коллектив, сильная школа народных танцев. Но эти дети восемь лет ничего не видят. Наша задача сейчас: вывозить их, как можно чаще, в мирное пространство, где нет грохота, нет бомб. Чтобы они там танцевали, пели, развивались, делились своим опытом, вообще видели жизнь! Покажите детям Донбасса, что такое Россия. Она огромна! И столько чудесных, волшебных природных мест у нас.

Мы едем по улицам Алчевска. Они такие, будто сотканы из множества оттенков серого. Листвы еще нет, поэтому вокруг сплошной монохром. Провинция. Моя тема. Я сам из небольшого городка Новгородской области.

— Вот я жил в Алчевске, как и ты, в маленьком городе, — говорит Юра, а я киваю в ответ: только мой город Старая Русса был раза в три-четыре меньше Алчевска. — И выехав однажды в Луганск, это была фантастика! Я до двадцати лет думал, что самый большой город — это Сумы. Я просто больше почти нигде и не бывал. И вот нас везут в Луганск. Танцевать. Вау! Я такой важный и нужный. Мне будут аплодировать. Танцы, искусство — это здорово.

За окном микроавтобуса Алчевск начал бронзоветь. Вечерняя заря. Многообразная серость улиц постепенно превращается в сепию. Юра смотрит на плывущие мимо картины и задумчиво рассуждает:

— Странно ведь как-то получается… Что Алчевск, Донбасс, какой-то вроде бы грязный промышленный регион… А культура — здесь, прикинь? — Бардаш поворачивается ко мне. — Культура. Здесь.

— И среди этого бетона и арматуры, — зажигаюсь я той же мыслью, — вырастают вот эти цветы!

— А так и есть, — соглашается Юра. — Вот девочка Алина из ЛНР, которая многое пережила здесь, голос которой я выделил из тысячи демо-записей — это в рамках проекта при Президентском фонде культурных инициатив. Я выбрал её. Мы её доведём. И в моём понимании, это будет голос поколения. Я не берусь кричать наперёд. Но моя интуиция пока что меня не подводила.

Мы вышли из автобуса, обнялись, попрощались с ребятами из съемочной группы, сели в машину к нашему Сане и поспешили в Луганск. Пока ехали, в моей голове крутилась мысль: а может, вся эта ситуация с Донбассом нам давно была необходима, как явление? Необходимы эти люди, выкованные в жерле украинской войны. Возможно, Донбасс — это и есть та самая опора новой преображенной России.

В кузове военного грузовика еду. Как в «полуторке» бойцы-красноармейцы из советских фильмов про войну. Только я не в фильме. Оттого волнительно. Сегодня наступление под Кременной. Десантники пойдут в атаку, а батальон Аскольда (374-й ОСБ) должен будет прикрывать их с флангов. В кузове — ящики с БК и упаковки с питьевой водой. Вместе с грузом на лесных кочках подпрыгивают автомат, старенькая снайперская винтовка Драгунова и РПГ. Придерживаю оружие ногой. Оператора Кирилла тоже нужно бы придерживать, его руки постоянно заняты камерой. Но я до него не дотягиваюсь, поэтому он периодически взмывает в воздух и, матерясь, жёстко приземляется на пятую точку.

Приезжаем к ЛБС. Бойцы быстро разгружают машину, а мы подслушиваем доклад Бороды командиру роты Круглому. У Бороды действительно клинообразная борода, как у древнего грека, а Круглый — кругл по комплекции, коренастый богатырь с желтым кружком ухмыляющегося смайла на нагрудном шевроне.

— Сюрпризы с той стороны вчера кидали? — говорит боец, взмахивая бородой на каждом слоге.

— А чё кидали? — вопросительно щурится комроты, Алексей его настоящее имя.

— РГД-эшки, — отвечает Борода. — И этот… Мопед стал часто летать.

— «Фурия», — смекает Круглый, понимая, что похожий звук может издавать этот популярный украинский беспилотник.

Идем к первой линии. В кременском лесу невероятно красиво. Говорят, из этих корабельных сосен сам Пётр Великий флот создавал. Пройтись бы здесь за грибами по осени! Так ведь даже после войны соваться сюда будет опасно. Я иду, и куда ни брошу взгляд, всюду лежит какая-нибудь смертельно опасная дрянь. Вот взрыватель от снаряда. Тут кассетка для противопехотных мин. Там еще одна дистанционно управляемая «противопехотка» — американская М-70. Натовские боеприпасы, которые вошли в 20-й пакет помощи США для ВСУ. Говорят, что их невозможно обезвредить и что взрываются они даже от магнитных волн металлоискателя. В качестве трофея прихватываю пару электронных головок от уже сработавших мин.

На защищенной накатом бревен наблюдательной позиции стоят мужики в ожидании боя. Кто-то травит байки и анекдоты, другие громко хохочут, отпугивая страх и волнение. Ещё один напряженно курит, внимательно вглядываясь будто бы вдаль, но на самом деле в себя. Он спокоен, уверен и в этот момент ни о чём не думает. Лишь изредка вскидывает голову в направлении пролетающих с воем снарядов. Здесь его называют «Чикистом». Почему? Говорит, однажды пришёл в школу в кожаной фуражке. Так и повелось — «чекист». А буква «И» ошибочно затесалась в первый слог позывного, когда в ателье ему пошили именной шеврон, не обратив внимания на орфографию.

Встречаем командира «Тимоху». С неизменным Чебурашкой на груди и не спадающей улыбкой. Наблюдает в бинокль за блиндажом противника.

— Тимох, а их самих-то не видно там? — спрашиваю, ведь до украинских позиций всего 100 метров.

— Их не видно. Ещё вчера они строились, укреплялись, а сейчас притихли, — отвечает комроты.

— А нас они видят?

— Не, мы в низине, — успокаивает уроженец ульяновской земли. — Потому навес нас закрывает.

По руслу окопов добираемся до подразделения Круглого. Ищем Кота, охотника на вражеских «птиц», с которым не удалось пообщаться в прошлый раз.

— Как тебе удалось вообще сбить тот украинский дрон? — спрашиваю его, усевшись рядом на мягкой сухой траве. Коту 23 года. По правую руку от него — пулемёт Калашникова, на шлеме баллистические очки, на левом плече — шеврон «Солдат удачи».

— С детства я стреляю, — рассказывает боец. — На восемь лет мне «воздушку» подарили, в десять — я уже на охоту ходил. В армии не служил, но стрелять умею довольно метко. По нам тогда АГС клал, а эта «птичка» висела и корректировала огонь. Седьмым патроном седьмого калибра седьмого марта, получается, я его сбил. Расстояние двести пятьдесят — триста метров.

Точно «солдат удачи», думаю я.

— Я, честно, сомневался, думал, что тебе просто повезло, — признаюсь Коту. — А у тебя навык, оказывается…

— Вообще оружие люблю. Я со всего так-то умею работать, — хвастается боец. — Только вот с танка мечта пострелять! А так со «шмеля», с «британки», «Корда», «Утёса» стрелял. Но «Покемон»[10] — это мой калибр, «семёрка». Автоматы для меня слабы. Не чувствуется мужской силы, что ли!

— Что ты понял о войне? — интересуюсь у него, добровольца, воюющего десятый месяц.

— Война — это страшно, — честно отвечает Кот. — Но я на голову, скажем так, немного отбитый. Первый в штурм побегу. Двадцать первого числа ходил в штурм. Тогда у нас семьдесят пять человек раненых и девять «двухсотых» было.

— Но ведь, когда человек лихой, это же не очень хорошо на войне?

— Меня немного угомонило, когда пуля вот здесь пролетела, — показывает на шею. — Осколок от АГС в капюшон попал и сюда в бронежилет. После этого я вспомнил, что за меня молятся. Ну, а так да, бесстрашный.

— А сам откуда такой? — спрашиваю его.

— С Кременной. Местный. Я электромонтёр, помощник мастера. Вот эту ЛЭП-ку строил, — показывает в сторону опор линии электропередачи, по которой как раз проходит ЛБС.

У Кота все друзья и отец воюют за ВСУ. А он бьётся против украинской армии. Такая вот жизненная драма. Родных забрали в армию еще в самом начале СВО, когда Кременная находилась под властью киевского режима.

— Мы с пацанами повесток от военкомата не получили, — рассказывает парень. — Но однажды в Кременной стало плохо с продуктами: в магазинах только хлеб и вода. За едой надо было ездить в Красный Лиман. Мы и поехали с друзьями вчетвером, а когда возвращались, прям на кременском блокпосте выдавали повестки. Всем троим корешам выдали, а мне нет. Я давно не был годен к службе. Диагноз поставили — менингоэнцефалит. Потом наш город освободила Россия. И нас начали обстреливать укропы. Восьмого марта ко мне прилетело из 70-го миномёта. Потом двенадцатого марта в огород упал уже снаряд от «стодвадцатки». Через шесть дней — 152-я «кассета» разнесла мой дом. «Три семёрки» тоже прилетали. Они будто тренировались на нас, на местном населении. И я пошел воевать добровольцем.

Вот они какие перипетии судьбы! А был бы тогда Кот годен к службе, мог бы сейчас сидеть в окопе с кременскими друзьями и вынужденно воевать уже против своего нынешнего батальона. Типичные ситуации гражданской войны на Донбассе, разделенного на части меж двух враждующих сторон еще в 2014 году.

— С противником-то общение какое-то происходит? — задаю вопрос бойцу.

— Ага. Во время ночного штурма в Белогоровке нам кричали: «Лэнээр, сдавайтыс, вам нычого нэ будэ», — имитирует украинскую мову Кот. — И здесь, когда они контратаковали, нам тоже кричал один: «Ванька, сдавайся!» А мы в ответ: «Не для того наши деды до Берлина дошли, чтобы я тебе, сука, сдавался!» Мы с ними переговаривались. Ну, соответственно, нецензурными словами. У меня много знакомых, кто сейчас служит там, на той стороне. У простых вэсэушников выбора нет. Если откажутся воевать, нацики их убьют. Хотя выбор у них есть — попытаться сдаться.

Кот — находка для телерепортера. Не только потому, что герой харизматичный, этакий молодой сорвиголова с подвешенным языком. Но и ещё любитель поснимать видео на войне. У него в телефоне ценнейший архив. Вот ролик, где рядом с окопом падает мина и Кота со товарищи контузило. Тут снято, как уничтожают украинский танк. Здесь боец идет в разведку. В другом видео его рота укрывается от атаки «Града».

Я жадно перекидываю эти файлы в свой телефон, а они всё не заканчиваются. И так увлекаюсь, что не замечаю, что вокруг начинает происходить что-то тревожное. Стали чаще звучать взрывы. А на позициях затрещали автоматы.

— Вот тут я при штурме немного поснимал, — показывает Кот еще одно крутейшее боевое видео. — Дальше, конечно, не до съемок было.

— Офигеть! Давай и это, конечно, скидывай! Всё пойдет для репортажей на РЕН-ТВ! — обещаю я ему. И тут слышу, что кроме нашей «стрелковки» из окопов время от времени в воздухе посвистывает.

— Отойдем хоть за дерево, — советует Кот.

Рядом появляется командир Тимоха, бросает в нашу сторону:

— По нам стреляют.

Кот садится, подперев спиной сосну, и с поистине мушкетерским презрением к опасности продолжает копировать файлы на мой телефон. «Скорее бы они уже перекинулись», — думаю я, заметив, что Кирилл уже переместился в окоп и начал снимать боевую работу. Но я не имею права упустить этот великолепный «кошачий» архив! И терпеливо жду.

— Это и началось наступление, получается? — спрашиваю его.

— Сейчас? Не, сейчас это херня, — отмахивается он, продолжая втыкать взглядом в экран.

Ещё одна пулька свистнула где-то над нами. Стрелковый бой усилился. Вокруг всё уже просто громыхает.

— Кот, вокруг такая фигня происходит, — перекрикиваю я шум, — а ты, смотрю, сидишь спокойно. Это вообще как?

— Да вообще пофиг, — отвечает он, поморщившись.

Наконец файлы загрузились! Кот берёт в руки свой ручной пулемёт и из-за дерева открывает огонь короткими очередями. «Фить», «фить» — дважды просвистело неподалёку от нас. Я, конечно, не могу упустить такой кадр и снимаю героя на свой смартфон. Плюс на моём шлеме постоянно пишет экшен-камера гоупро. С одной стороны, мне волнительно оказаться в подобной экстремальной ситуации, особенно когда не понятно, как себя вести. С другой — внутри рождается такой азарт и вдохновение, что ты, как голодный художник, жаждешь зафиксировать все краски этого завораживающего действа. Все движения и эмоции, свои и чужие. Пишешь мазок за мазком эту батальную картину, в которой сам оказался одним из участников. Вот над нами пулей срезало сосновую ветку — она спикировала вниз и вонзилась в пожелтевшую опавшую хвою. Уже не до шуток.

Кот зовёт переместиться в окоп. До траншеи всего 20 метров. Хотя в такой ситуации ЦЕЛЫХ 20 метров!! Перебежками двигаемся в укрытие. Я продолжаю снимать и себя, и Кота. Боец видит это и начинает вытворять вещи хорошие для голливудских боевиков, но никак не для реальной войны. Он останавливается на полпути и эффектно, стоя на ногах, очередями стреляет в сторону украинских позиций. Пулемёт Калашникова вибрирует в его руках и, перемалывая патронную ленту, плюётся гильзами по сторонам, словно арбузными семечками. Кременской Рэмбо, блин!

Прыгаем в окоп. Там нас уже встречает оператор Кирилл с камерой. Кот под двумя объективами камер, а вместе с моей гоупро — тремя, входит в раж и карабкается на бруствер!..

Да, наверное, любой мальчишка с детства хотел стать героем блокбастера. Но не каждому дано быть артистом. А тут не какое-то фальшивое кино, а настоящая война, сражение за свою родную землю, и ты и есть в ней герой. Только в окопах под Кременной нет режиссеров, сценаристов и нет кинооператоров с большими камерами и съемочными кранами, чтобы это зафиксировать. И значит, твой героизм не увидят миллионы людей, не заметят твои друзья, знакомые и симпатичная девчонка с соседнего двора. А если, не дай бог, погибнешь, то и вовсе сгинешь в безвестности, не оставив в истории заслуженного следа. Но вот он шанс. Федеральное телевидение попало с тобой в один окоп, идёт бой, причем такой, где можно себя проявить, ведь артиллерия противника пока работает по бросившимся в атаку десантникам, а ты их прикрываешь, и этот шанс упускать нельзя. Лихой Кот уже вскочил на бруствер, лёг на него, высунувшись с пулемётом, и начал прицельно палить по вражеским позициям, которые от нас находятся в пару сотнях метров.

— Куда ты лезешь! — ругается на него Круглый. — Бойницы же есть!!

Но отмороженный Кот продолжает эффектную стрельбу, пока не заканчивается пулеметная лента. Он скатывается с насыпи обратно в окоп и спрашивает у меня:

— А где это всё можно будет увидеть?

— На РЕН-ТВ, в паблике «Известий» и на моём Ютуб-канале «Дмитрий Зименкин», — поворачиваюсь к Коту левым плечом, на котором прилажен шеврон с моим именем и логотипом. Боец фотографирует, чтобы потом найти канал.

— С «покемона» не хочешь пострелять? — спрашивает «Котяра» задорно улыбаясь.

— Да не, — отвечаю сразу. — У меня принцип. Мне уже предлагали с «Гиацинта» долбануть. Но пока я журналист, я должен бегать с микрофоном. Когда придётся, тогда постреляю. А пока мое оружие — перо. Уголовное дело на Украине уже пытаются возбудить за мою Ютуб-деятельность. Поэтому для них я и так опасен. Так что будем мочить их информационно.

Перемещаемся по окопам, заглядывая в выемки с бойницами. Тут гремит пулемет «Утёс». От его мощи с потолка сыплется земля. Там работают два автоматчика. Канонада на позициях 374-го ОСБ стоит отменная, не слышно даже своего голоса. Представляю, какая там паника у противника, по которому батальон Аскольда бьет из всего что есть стрелкового оружия, а с фланга, после артподготовки, к ним заходят еще и дерзкие штурмовые группы ВДВ!

Тут нам кричат, что сейчас будет выход нашего гранатометчика. Нужно успеть это снять! И мы с Кирей, вжимая головы в плечи, бежим по траншеям словно бурная река. В этот момент боязнь угодить под шальную пулю перекрывается чувством профессионального долга — в случае с опытным Кириллом, и репортерского куража — в моём случае.

Выпрыгиваем из окопа, я спотыкаюсь и матерюсь, падая на колени. А что, так даже удобнее снимать! А главное, безопаснее. Гранатомётчик вскидывает на плечо РПГ-7, несколько секунд целится — и БАХ! Я глохну на мгновение. Бежим обратно, ныряем в окоп.

И стрелковый бой неожиданно замолкает. Непривычная тишина. Но вдруг в небесах раздаётся серия глухих разрывов, похожих на удары гигантского кнута — «тыщ-дыщ», «тыщ», «дыщ»! Кот, спокойно стоявший за бруствером, разом встрепенулся и навострил уши:

— Это «кассета» прилетела. Над нами раскрылась где-то…

На его шлеме патч со словами «Нет противника страшнее, чем союзник-долбо@б». Истории, когда союзные или дружественные подразделения по ошибке начинают обстреливать из миномёта передовые позиции, где сидят свои же ребята, но из другого батальона, на фронте случаются. Хоть о таком не принято говорить публично. Это война, в этих условиях всякое бывает. Сегодня союзники — батальон Аскольда и соседи-десантники — отработали слаженно. Взяли опорники ВСУ. И пока ситуация спокойна, нам нужно закончить интервью с Котом.

— А ты говоришь, что недавно в штурм ходил? — я поднёс микрофон «Известий» к шее бойца. — Каково это вообще?

— Да, в первых рядах, можно сказать, — отвечает он. — Наши хотели перейти ЛЭП-ку, но там было заминировано. ОЗМ-ки — осколочно-заградительные мины. Спросили: кто умеет с ними обращаться? Я вызвался добровольцем, поскольку знаком с их устройством. В итоге мы разминировали ЛБС под шквалом огня. Нас, конечно, прикрывали снайпера и пулемётчики. Снайпер двоих тогда снял. И как только разминировали, через десять минут наши начали перебираться на ту сторону ЛЭП малыми группами. С ходу заняли первый окоп. Захватили два блиндажа. А третий, он же последний на этих позициях, — не удалось. У них он был хитро совмещён с бойницей. Потому не смогли быстро закрепиться, и нас начали брать в окружение. Причём у них были преимущества в виде высоты и наличия тепловизоров. Только голову высунешь, через секунду бьют точно туда. Пришлось, отстреливаясь, отступить обратно.

— Слушай, а когда пленных брали, как общались с ними, о чем говорили?

— Нормально, по-человечески, — говорит кременчанин. — С вэсэушниками нормально. Не все там так уж и стремились на эту войну. Многие не добровольно. «Азовца» однажды допрашивали. Сказал, что они тех же вэсэушников на мясо кидают. Списывают в утиль. Например, если украинские войска сдают населённый пункт, то при отступлении «азовцы» оставляют там человек тридцать-пятьдесят обычных солдат и наводят туда орудия. Наши прорываются, завязывают бой, и нацики начинают уничтожать квадрат тяжёлой артиллерией вместе со своими же братьями-украинцами.

— И чего «азовец» этот, идейный или как? — интересуюсь поведением военнопленного нациста.

— Да, весь в крестах.

— И даже не раскаивался? — уточняю я.

— Нет, — мотает головой Кот. — Мы спрашивали за его предков. Дед его до Берлина дошёл. Спрашивали, не стыдно ли ему сейчас под свастикой воевать?.. Не каялся.

Нам говорят, что за нами с оператором подъехала машина. Идём к ней с багажом положительных впечатлений и прекраснейшего материала для будущих репортажей. На расслабоне братаемся с Котом, он хочет сделать со мной селфи, но вдруг в 25 метрах от нас шумно вздымается земля: дыщ, дыщ. Дыщ, дыщ, дыщ! Вражеские «воги» падают в поле. Всего около десятка. Срисовали нас с беспилотника, ударили при подходе к машине, но немного промахнулись. Это точно «не день Бекхэма», вернее не день ВСУ! Сегодня определённо везунчики мы! Но не испытывая фортуну на прочность, прыгаем в кузов нашей почти «полуторки» и мчимся в сторону тыла. Страна ждёт хороших новостей.

«Охота вам рисковать жизнью ради контента!» — то ли спросил, то ли резюмировал один человек, который впервые нас увидел. Проскакивают и среди моих подписчиков комментарии в духе: «ну, вы и адреналинщики!», «да, ими движет уже адреналин». Я не считаю нужным вступать в интернет-дискуссии и тратить своё время. За меня давно говорят мои дела и работа. Но мысленно я задаю этим людям такой вопрос:

— Вы реально не понимаете, ЗАЧЕМ МЫ ЭТО ДЕЛАЕМ?

Контент, острые ощущения никогда не стоят риска для жизни и здоровья! Не стоят переживаний родных людей и их слёз, в случае, не дай бог, трагедии! Вы в своём уме такое писать?! Даже не мелькает мысль в голове, что есть вещи куда важнее и выше грёбаного контента и личных удовольствий? Есть вообще-то у нас у всех с вами Родина, страна, наши люди, честь, в конце концов! Сейчас для России один из сложнейших моментов истории, когда на кон поставлено, быть может, само её существование. И мне не важно, кто эту войну затеял: капиталисты, американцы, украинцы или марсиане! Я знаю только то, что сейчас моя Родина права и ей нужна помощь! А в первую очередь тем, кто там сегодня воюет, по большей части добровольно, кто гибнет там на СВО. За адреналин или деньги, что ли?!

Как-то на одной из съемок оператор Кирилл Пикторинский спас меня от подрыва на американской мине. Успел отвести в сторону, когда я, заболтавшись с бойцом, уже занёс ногу над ней. Американская мина на русской земле Донбасса!! Такое разве должно быть в принципе? Нет.

Вот ради этого и работаем, ради этого и воюем…

Получил одну из главных журналистских наград от Союза журналистов России на конкурсе «Золотое перо». Пришлось потерпеть несколько часов торжественной церемонии. Ведь я так отвык от цивильного костюма, этих светских банкетов и был будто не в своей тарелке. К тому же не подготовил речь, и пришлось в спешке придумывать её перед самым выходом на сцену. Волновался. Речь вышла так себе. Но сама награда для меня ценнейшая. Пожалуй, пока самая высшая в моей карьере. И теперь я могу с полным правом называть себя одним из лучших журналистов России, хе-хе! Статуэтка, конечно, не только моя. Но и тех операторов, продюсеров, с кем мне выпала честь работать во время СВО. А главное, это заслуга моей любимой Мариты, которая направляет меня в творчестве и жизни. Помогает понять окружающий мир и раскрывает новые грани моего репортерского таланта, когда, казалось бы, для меня после 18 лет работы на телевидении не оставалось ничего нового. Сколько сил и нервов было потрачено ей, чтобы я стал тем, кем являюсь, а не загнулся где-нибудь в питерской подворотне от пьянства и наркотиков. Но то история для отдельной книги.

Марита. Моя муза. Мой ангел-хранитель. Моя путеводная звезда. Моё любимое существо.

— Доедем? — спрашивает оператор Кирилл Пикторинский водителя пыльных стареньких «Жигулей», в которые мы втиснулись впятером, да еще в бронежилетах и шлемах.

— Да куда она денется, — отвечает с улыбкой водитель Рома из 374-го ОСБ.

Мы снова едем к передовой на кременском направлении. Боевой «жигулёнок» — это некогда красный ВАЗ 2106, перекрашенный в маскировочный зеленый цвет, а сверху защищенный еще одним слоем, но уже грязи и пыли, так что машина полностью сливается с окружающей средой. Дырки от осколков в бочине, вспученный, словно пожёванный великаном, капот:

— И под минами была несколько раз, и БТР через неё едва не переехал, — рассказывает Роман. — Вся в дырочку, но ещё с прошлого лета ездит.

Вот что значит советский автопром на войне! Надежный, блин, как швейцарские часы. А если серьезно, то становится грустно, глядя на то, на чём ездят наши подразделения. Минобороновских «Тигров» и «уазиков» на всех, конечно, не хватает. Бойцы скидываются и покупают подобные подержанные «корыта». Но такие гражданские легковушки на фронте расходный материал. Поэтому в ЛНР их можно купить только по завышенным ценам. Но что делать…

Машину оставляем в посадке, дальше идем пешком с командиром роты Князем. Минуем подбитый танк.

— Это наш танк, на мину наехал, — говорит Князь. — Кумулятивная мина сработала, прожгла обшивку и подорвала боекомплект. Один из наших парней погиб, двое выжили.

Как-то так заведено в военной журналистике, что о своих потерях рассказывать не принято. Это и понятно: зачем радовать врага и наводить панику среди граждан. Но, к сожалению, война без потерь не бывает. И совсем не говорить о том, что наши ребята кладут жизнь за Родину, жертвуют собой, погибают, совершая героические подвиги, нельзя. Это ведь тогда сплошная пропаганда, которая хоть и необходима в условиях войны, но всё же не должна довлеть над журналистикой. Главное, не навредить своей стране и армии. А дальше, в меру своего профессионализма и чуткости, каждый военкор выбирает свой путь — абсолютного пропагандиста с «урапатриотическим» контентом, от которого заряжаешься оптимизмом, но на длинной дистанции обманываешься, впоследствии застигнутый истиной врасплох, или умеренного журналиста, соблюдающего баланс пропаганды и журналистики, к которому люди тянутся за правдой, потому что он настоящий, потому что ему хочется доверять. Стараясь следовать второму принципу, я записываю стендап около подбитого танка. Пусть все знают, какую цену мы платим за безопасность нашей Родины. И пусть молятся за наших героев, чтобы они вернулись живыми.

— Князь, а как вообще переживают ребята, когда товарищей теряют? — спрашиваю бойца, по пути к нашим позициям.

— Люди разные все, — отвечает комроты, тяжело вздохнув. — У кого-то бывают и панические атаки. Ведь с рождения никого к этому не готовили, мы не спартанцы. Ну, как-то успокаиваем.

Но дух боевого братства — мощнейшая штука. Если он есть, бойцов не сломить. И я от них заряжаюсь уверенностью и радостью. Бывают такие люди, мимо которых трудно пройти равнодушно. Вот и этот боец в окопе привлёк внимание. Точнее его усы — редкая в наше время мода. Внешне похож на Амаяка Акопяна, но только не армянин, а чуваш, из Цивильска.

— Прям как у бати моего усы, — говорю ему. Смотрю, а у воина ещё и позывной «Батя»! Надо же. Потому к нему я обратился со смешанными чувствами:

— Батя… — Моего-то отца на свете нет уже больше двадцати лет (несчастный случай). — Бать, а можешь передать привет семье?

И он передал… А потом я спросил его о войне.

— Война — само по себе слово нехорошее… И если бы не коррупционные правительства на Украине, — в слове Украина Батя делает ударение на второй слог, как в слове «окраина». — Жили бы мы в мире. Дружили. Как было бы замечательно: мы к ним в гости, они к нам в гости.

— А если дружили бы, — добавляю я, — так мы вместе бы западных врагов вообще бы раскатали!

— Конечно, конечно, — соглашается усатый боец. — Но мы присягнули. Русские два раза присягу не дают. Так что это наша святая обязанность: обеспечить мир и порядок в нашей замечательной стране. Победа будет за нами в любом случае!

В другой бойнице тоже чуваш. «Нюхреп» — позывной, то есть «погреб» в переводе. К бревну прибита коробка из-под сухпайка, на ней написано: «На блатную жизнь». Нет, с воровским укладом это никак не связано. А если и назвать копилку «общаком», то лишь бойцовским. На чай да сигареты собирают.

— Мы вот росли на кинобоевиках, — говорю ему, вспоминая детство в видеосалонах девяностых. — «Коммандо», «Рэмбо». Скажи, в реальной войне есть что-то общее с этими фильмами?

— Разве что только страх, — с улыбкой признается Нюхреп. — Страшно за товарищей, за друзей, за всех.

Оставляю Нюхрепу автограф в импровизированной книге посетителей и идём в блиндаж командира роты Цыгана. Вася «Цыган» — немного пухлый и неизменно улыбающийся боец. «Пойдемте, — говорит, — фильмец посмотрим». Спускаемся в укрытие, а там телевизионная плазма!

— Это мы на нём смотрим видео с аэроразведки, — оправдывается воин с позывным «Студент», прилежный командир минометного расчёта.

— А так для досуга что смотрите? — допытываюсь я.

— Сериал «Против всех», русское кино, — отвечает Цыган и следом указывает на коробку с аппетитными кусочками «медовика». — Тортик не хотите свежий?

— Не! — разом открещиваюсь я, понимая, что очень хочу это попробовать. — Слишком вкусно. Но пузо растёт…

Хватит о еде, пора работать. С Васей «Цыганом» и минометчиками мы добираемся до позиции, где спрятан миномёт «Василёк».

— Мой тёзка, — улыбается Вася. — Калибр 82. Таким орудием мы поражаем противника, не даём подойти ему близко. Может даже очередями бить!

«Бах!» — подаёт голос миномёт, укутанный в хвою сосновых лап. Бьёт по противнику, который засел на расстоянии 2,5 километра. С учетом скорости полёта мины, пройдет всего 40–45 секунд, как снаряд достигнет цели. «Пух» — раздаётся гулко вдалеке. Достиг!

На перезарядку орудия стремительно, как молния, бросается наводчик Саня. Он единственный в тактических наушниках. После контузии теперь работает только в них.

«Василька» запускают на расстоянии. Дёргают за веревку, как школьницу за косичку, и он чертыхается новым залпом. Верёвку держит боец с позывным «Дед». Щетина на морщинистом лице белая, будто еловые иголки, покрытые инеем.

— Какие качества раскрывает в человеке война? — спрашиваю его.

— Лучшее качество — надежность, — отвечает старый воин. — А худшее — предательство. И если уж раз предал, то доверия к нему уже нет.

И снова залп «Василька». Саня снова перезаряжает орудие и отбегает подальше. Есть пара минут поговорить с ним на камеру. Саня — луганчанин. Много лет провёл в шахте, поэтому он молодой пенсионер, ему всего 48 лет. За свою тяжелую работу шахтёра получал чуть больше 20 тысяч рублей. Затем работал в охране, тоже не особо шикуя. Уйдя в луганское ополчение, стал зарабатывать 76 тысяч рублей. А после того, как Народную милицию ЛНР приняли в состав ВС РФ, начал получать уже 176 тысяч рублей.

— А когда виделся крайний раз с родными? — спрашиваю Саню под свист и разрыв снаряда, вражеского. В декабре был, после контузии.

Снова свист и взрыв неподалеку. Сворачиваем интервью и бежим, чтобы не угодить под прилёт. Кирилл снимает подымающийся столб белого дыма у дороги и тоже бежит к машине. Задыхаясь, грузимся в «Ниву» Цыгана и рвём с места. С Богом!

— Это они нас так пожурили, да? — спрашиваю Васю.

— Сказали, чтобы мы не баловались. Ответка плотная, «стодвадцатками» кроют! — кричит сквозь шум Василий, и вместо восклицательного знака его фразу венчает громкий прилёт. Совсем рядом.

Уходим по ухабистой дороге в сторону третьей линии нашей обороны. Я на заднем сиденье «Нивы-трехдверки. Только бы не попали, думаю. А то загорится, выбраться не смогу. В такие моменты больше всего начинаешь ценить жизнь. И когда среди частокола хвойных деревьев кременского заповедника вдруг замечаешь одинокую яблоню в розовом цвету, ты выхватываешь на скорости этот кадр, время будто замедляется, и кажется, что прекраснее этой цветущей яблони на свете ничего и нет.

После ратных подвигов бойцы отдыхают. Круглый жонглирует гирей в окопе. В роте у Тимохи живой уголок: два пушистых щенка, похожих на маленьких песочных медвежат — Биба и Боба. Рядом с ними бородатый воин с позывным «Боец».

— Это наши боевые товарищи. Поднимают наш боевой дух.

— А мне сказали, что им даже будут строить отдельный блиндаж? — уточняю у Бойца.

— Да, построим, — говорит солдат. — А пока они в уличном загоне живут, прямо посреди окопа. Корма я уже купил, от блох и клещей средства купил, будем их лечить, чтоб не болели.

Но Цыган снова обошёл всех по уровню инновационности. Смотрю, он как слепой между деревьями топчется, будто руками нащупать что-то пытается. Рядом мужики выстроились в шеренгу и ржут.

— Создал защитный круг посреди леса, — говорит Студент под общий гогот.

— Вася, стой! — кричит ему Иваныч. — Прицелься в одно место, не крутись. — Снова смех.

На Цыгане очки виртуальной реальности, в руках джойстики. Он словно натягивает тетиву от лука и стреляет. Понятно, в «Angry birds» 3D играет!

— Во, полетел! С рогаткой улетело! — Василий активно вращает руками.

Подхожу к нему с микрофоном, едва сдерживая смех:

— Давай, Вась, возвращайся в мир реальный. «Энгри бёрдс»?

— Да.

— Стреляешь там?

— Да, — отвечает Цыган с хрипотцой.

— Тебе войны здесь не хватает с «птичками»?

— Ха-хах. Да, расслабляемся, мозг отдыхает хоть.

— Че, пацаны разгружаются? — спрашиваю его.

— Конечно, переключаются. Война уже тут всем так надоела…

Отвожу в сторонку Студента. Разузнать, какая вообще оперативная обстановка на направлении. Ведь в тылу все только и говорят, что о грядущем украинском контрнаступлении.

— Противник готовится к наступлению, да, — говорит Студент, которому, несмотря на позывной, лет сорок. — Сейчас делает вылазки, провоцирует местами, вызывает нас на бой, считает наши позиции и потом отвечает артиллерией по нам. Всё по советским учебникам. Если у противника раненые, то в первую очередь забирают иностранного наёмника. Они своего украинского бойца бросят, даже нацгвардейца бросят, а этого будут тянуть. Если американец попал, британец, чех, словак, они сразу идут его забирать. Бой устроят, большую группу в разведку кинут, но заберут иностранца по-любому. Мы когда тут подранили снайпера, у них поляки чаще всего, они пытались его спасти. Ценой пятерых раненых, но вытащили его волоком.

— А как же их лозунг «Украина понад усе»? — навожу Студента на мысль. — Украина, мол, превыше всего?

— Ну, вот получается, что своих же и не щадят. А прежде всего им важна жизнь иностранца. Ну, видимо, ценные специалисты. Мы когда одного пленного поймали, он нам «рашисты, рашисты». Мы говорим: мы ЛНР, добровольцы, обычные рабочие, колхозники. Тот не поверил, что воюет с колхозником: «Да не может быть». Там профессиональные бойцы, их учили этому. И артиллеристов учат, и пехоту. А мы просто собрались и пошли. Не, ну, мы их изучаем, конечно. Тактику, как они работают, почему так работают. Надо учиться. Я же потому и Студент, что постоянно учусь, у всех и всему. Кто, как говорится, хитрее, тот и выигрывает.

— А если они массированно сейчас пойдут, выдержим? — с беспокойством задаю вопрос.

— Далеко они не пройдут, — успокаивает боец. — Нас сейчас больше стало. И мы вооружились. Сначала просто сидели в окопах с автоматами, а теперь мы уже с миномётами, сильнее стали. «Союзники» с нами с артиллерией. Там, где стояло нас восемь, теперь нас стоит девяносто человек. У них есть интернет, есть связь, но у нас есть непредсказуемость! У них импортные технологии и четкий порядок: надо слушать только командира. У нас же каждый человек имеет право донести свою точку зрения. И он сделает так, чтобы не только себя спасти, но и всех остальных. Эти предложения всегда командирами рассматриваются и принимаются. А у этих есть заградительные отряды. Из нацбатов. Они стоят позади первой линии вэсэушников и заставляют воевать. Кто не пойдёт, того расстреливают прямо на позиции. У них окопы, полные по колено трупов, просто прикапывают их. Без вести пропавшими обозначают и всё. Так что главное нацбатовцев пугнуть, а обычные вэсэушники потом могут сдаваться. И вот получается, что они работают на испуг, а мы за идею. Нам-то нужно, чтобы тихо было всё.

Студент вдруг потеплел как-то, заулыбался — дом вспомнил:

— Не, а что! Вот я домой попал. Владимир Владимирович сказал четырнадцать дней отпуска положено, я и попал. А дома тихо вообще-е, — будто преобразился боец разом, засиял. — Трава растёт, зеленеет, небо чистое.

— А непривычно, да? — понимая его, добавляю я с улыбкой.

— А выезжал, когда на СВО из дома, стреляло всё, небо горело. А сейчас тишина.

P. S. Это была моя последняя встреча в Кременной с ребятами из 374-го ОСБ (батальона Аскольда). Вскоре их переведут под Бахмут (Артемовск) и бросят на одно из самых сложных направлений. От прежнего состава батальона мало кто останется. Погибнет Вася «Цыган». Его похоронят 19 мая в Луганске, спустя три недели после нашей последней встречи. А 16 июля там же, под Бахмутом, убьют и Студента. Его настоящее имя Артём Зинькевич, из Зимогорья (ЛНР). Сестра Студента напишет мне в комментариях: «Когда подтвердили смерть Артёма, у меня чуть нога не отнялась правая. Ехала на похороны и такая боль жуткая, будто режут, чуть сознание не потеряла. А после похорон я узнала, что брат был ранен в правую ногу и перед смертью успел наложить жгут. Я всю боль эту прочувствовала. Мы ведь очень эмоционально были связаны с ним, хотя он и младше меня на три года».

Давайте на мгновение помолчим и почтим память Студента, Цыгана и всех тех ребят, кто не вернулся после битвы домой. Вечная память героям!..

— Андрюх!

— А?

— А подсуетишь мне зубильцо и молоточек?

— На.

— А есть кусачки?

— Ты издеваешься?

— Стараюсь…

— На пассатижи.

— Давай.

Привычный диалог рабочих на военной ремонтной базе. Она будто огромный госпиталь по возрождению техники. Вторую жизнь тут дают танкам, самоходкам, бронетранспортерам и даже «тюльпанам», то есть 2С4 — самым мощным миномётам в мире (калибр 240 мм). Трогаю рукой, а самоходка тёплая. Недавно прибыла с фронта. Даже элементы маскировки в виде сосновых ветвей кое-где остались. «Тюльпаны» ремонтируют в первую очередь, чтобы скорее вернуть обратно. Ведь, как говорят бойцы, их мощь и делает разницу на фронте, склоняет баланс сил в нашу сторону.

Рядышком, словно хирурги, ремонтники оперируют танк Т-80. Копаются в его нутре. На броне сидит молодой парень в камуфляже — Фиксиком кличут. Для механика позывной самое-то!

— А чем Т-80 хорош? — забрасываю свой вопрос бойцу куда-то наверх.

— Скоростью, бесшумностью и проходимостью, — Фиксик роняет ответ на мой уровень снизу. — А так, хочу привет передать! Маме привет очень большой! Ну и друзьям. Главное, пацаны, не ездите сюда, серьёзно! — и смеясь, отворачивается.

Но вот среди ремонтников я замечаю до боли знакомое лицо! Ба! Да это же Василий Каира! Герой нашего репортажа годичной давности. Вася возмужал, хорошо смотрится в специально пошитой форме черного цвета и лейтенантских погонах. За год дослужился до командира роты. Красавец!

— Что за год изменилось, Вась? — спрашиваю.

— Мы переехали на новое место, — рассказывает Василий. — Новая должность. А так всё по-старому.

— Ну, смотрю, что трофейной техники почти нет теперь, — оглядываюсь я по сторонам. — Год назад сколько ее было, да? Помнишь?

— Трофейная нам редко теперь достаётся, потому что она отбивается с боем. Приходит чаще в неликвидном состоянии. Не подлежит восстановлению. Так что на выставки её сразу отправляем.

— Как отпуск провёл? — вспоминаю прошлогодний разговор. — На море с супругой опять ездил?

— В этот раз я ездил в отпуск в Воронеж.

— О! Улица Лизюкова! — говорю я так, просто потому что в Воронеже никогда не был, о городе ничего не знаю, кроме футбольного воронежского «Факела» и того самого мультика про котёнка с улицы Лизюкова. Классика же! — А как вообще сам город?

— Город хороший, чистый, — с улыбкой продолжил Каира. — Широкие улицы, красивые. Люди отдыхают, живут! Другой мир. Я после ЛНР почувствовал там себя каким-то чужим и несколько отсталым. А люди там телефонами платят, чипом! То есть все эти новации, которые до нас пока не дошли. У нас наличный расчёт, у них там безнал везде. А так нет кипиша, умиротворение, спокойствие.

— Кстати, за тот наш прошлогодний ролик мама, говоришь, тебя поругала, да? — спрашиваю Васю. Тогда на вопрос «что ты будешь делать, когда наступит мир?» он ответил, мол, «если не убьют, то пойду дальше». Конечно, маме фатализм сына не пришелся по душе.

— Да, мама поругала меня за те слова про «убьют», — с виноватой улыбкой делится Василий, но в его словах столько любви к маме, что я понимаю, как они друг другом дорожат. — Мама очень переживает за меня. Она сказала, я должен жить. И я живу.

Стоят парни в шеренге. Красавцы! Спецназ бригады ЦВО. Перед ними на столике ордена Мужества, медали «За отвагу», Жукова, Георгиевские кресты. Идёт награждение. Все эти ребята — магистры боевых действий, которых много лет готовили воевать по-настоящему профессионально. Поэтому во время СВО они настолько эффективны, что большинство из них уже неоднократно награждены. При этом они не роботы-терминаторы, а живые, интеллектуальные и всесторонне развитые ребята. Их потому и называют элитой. За способность широко и сложно мыслить. И с ними очень интересно общаться. Вот, например, возьмём этих нескольких парней, с армянскими именами. Но так как имена и лица бойцов спецназначения держатся в секрете, вот вам их позывные: «Езид», «Ворон» и «Пика».

— Ничего себе, парни, у вас тут настоящая диаспора! — говорю им. — Вы все из Армении?

— Вообще я этнический езид, выходец из Армении, — берёт слово боец невысокого роста и с выразительными черными глазами и Георгиевским крестом на бронежилете. — История моего народа тяжелая и долгая. Но вместе с братьями-армянами мы воевали ещё в Османской империи. Мой прадед — национальный герой у нас. А сегодня мы вот снова вместе, воюем против нацистов. Но знаете, вы как бы акцентировали внимание на национальности. А на самом деле, у нас на фронте мы все тут русские. Мы сегодня все сыны России, в один-единый кулак сплотились и нет там «армянин, чеченец, дагестанец, тувинец или чуваш». Мы все здесь русские и встали на защиту своей Родины.

— Боевое братство — это, наверное, самое сильное что есть, — поддерживает товарища Ворон с медалью Жукова на груди. — Есть и школьные друзья, дворовые, но боевой товарищ — это тот, кому ты можешь жизнь доверить свою, и кто доверяет тебе свою жизнь. Здесь уже всё немного по-другому у нас. И разницы нет, кто какой национальности. Одна задача, одни цели, один коллектив. Друг за друга стоим всегда и никого не разделяем.

— Если товарища ранят, — присоединяется к беседе Пика, обладатель медали «За отвагу». — Мы помогаем. И его родственникам в том числе. Братский тыл такой.

— А я бы хотел отдельное спасибо сказать нашим братьям-добровольцам, — снова вступает Езид. — У нас в обществе как-то принято считать, что настоящий мужчина — это тот, кто посадил дерево, построил дом и вырастил сына. Но воины-добровольцы и есть настоящие мужчины. Те, которые оставили все свои блага: кто-то престижную работу, кто-то, будучи многодетным и освобожденным от службы, пошёл воевать в помощь нам. Да, было местами тяжело. Но чем дальше мы идём, тем мы сильнее, закалённее, и наш дух крепче с каждым днём. И не может быть иного исхода, кроме нашей победы. Мы здесь костьми ляжем, но враг не пройдёт, мы его уничтожим.

— Кто-то скажет про нас: «герои», — скромно добавляет Ворон. — Но у каждого своя работа, на самом деле, и в этом ничего такого нет. У нас она такая. Мы к этому готовились. Но это просто работа.

Скромность всё-таки красит героя. И ведь побывав в разных передрягах, после ранений, они все равно возвращаются воевать. Крыло — командир группы спецназа — рассказывает мне об одном из последних своих боестолкновений. Тогда его группа попала в засаду.

— Они сидели и ждали нас. По мне, первому, отрабатывает снайпер: простреливает две руки. Одно ранение касательное, другое — насквозь. Я откатываюсь назад, и дальше пошёл их плотный огонь. Начинают брать нас в клещи. Начали стрелять из гранатомёта. К тому же поставили на нашем отходе минно-взрывные ограждения. Достаточно неприятно было, но ведь выбрались. Да еще за своих раненых ребятишек отомстили. Это догма, мы всегда так делаем. И это опыт. И подготовка. Ведь если человек обучен, то даже когда силы неравны в стрелковом бою, он всё равно выйдет сухим из воды. На войне важно отключать эмоции и включать разум. Неоднократно сталкивались мы с нацистами. Уничтожали противника в прямом бою. Они очень сильно пугаются, встречая людей в масках, экипированных, обученных, мотивированных. И чаще всего мы обращаем противника в бегство. Мы, как подразделение специального назначения, отвечаем не только за жизни своего подразделения, но и за всю линию фронта в целом. Это огромный груз и огромная ответственность. Но для этого мы и учились.

Мы перемещаемся на полигон, где нам обещают показать живую легенду снайперского дела. Три ордена Мужества. Ему доверяли охрану самых высокопоставленных людей. Один из лучших снайперов мира, на которого сослуживцы смотрят, как на полубога. Специалист чрезвычайно ценный, даже его позывной засекречен для широкого круга. Но в эфире его попросили называть «Пуля».

Он незаметно появляется из чащи вместе со своим напарником. Кто из них легенда — не сразу понятно. У снайперов нет лиц: бесцветная балаклава натянута под самые глаза. Их маскировочные костюмы скрывают даже комплекцию бойцов. Сейчас они похожи на диких зверей, вышедших из леса. Или двух Леших, мифологических существ, но источающих угрожающие ауры секача и матерого волка. И ведь знаю, что они наши, что не причинят вред, но их вид словно сигнализирует: осторожно, смертельная опасность! И их молчаливая суть только усиливает подсознательный страх. Наконец, они приготовились работать, поставили винтовку и подзорную трубу на штативы. Пуля исполняет роль наводчика и корректировщика, выдаёт поправки.

— Первый номер готов? — тихо говорит легенда спецназа ЦВО.

— Готов! — отвечает молодой снайпер.

— Ориентир 2, правый край в рощу. Огонь.

Тдыщщщ, — выстрел, как удар плёткой. Не зря киллеры в девяностых так называли снайперскую винтовку. Через мгновение звонкий удар по мишени-гонгу.

— Цель! — резюмирует Пуля.

После показательных выстрелов военкоры обступают снайпера и ловят микрофонами каждое его слово:

— Мы воюем с регулярной армией, которую поддерживает весь блок НАТО, — говорит Пуля очень спокойно. — Там очень хорошо подготовленный противник, который дерется жестко и грамотно.

Из последних задач снайпер вспоминает ту, где ему двое суток пришлось выслеживать вражеского наблюдателя.

— Наблюдатель находился от нас в пятистах метрах. В ста метрах от нас стояли две сосны. Между ними просвет всего десять сантиметров. Одна тысячная. Нужно было очень точно выстрелить. Скажу честно, первым выстрелом я промахнулся. Работать пришлось стоя, оружие немного подрагивало. Но вторым выстрелом поразил цель.

Пуля уже не молод. Он готовит смену. Причем не одиночную, а целую плеяду высококлассных специалистов. Один из его лучших учеников прославился в Сирии во время отражения штурма элеватора в Пальмире.

— Сирийские ополченцы, как известно, обладают низкой стойкостью, и уже вскоре они из боя сбежали. Снайпер остался один и работал по «игиловцам». Когда наутро «бравые» ополченцы вернулись, то насчитали вокруг позиций двадцать три трупа боевиков. Вот, что значит грамотный снайпер, который в одиночку отразил штурм.

— Печально, что все эти достижения потом присваивает себе кто-то другой, — вставляю я своё слово.

— Да, генерал Джабер сказал тогда, что это он всех убил, хотя ночью их там не было — сбежали.

— Говорят, у вас были ранения? — задаёт вопрос кто-то из военкоров.

— Мы тогда поддерживали наступление бригады «Аль-Кудс», — вспоминает снайпер. — Взяли вражеские позиции, перешли на них. Но противник контратаковал, и нам пришлось биться практически в упор. Дистанция боя началась на ста метрах, а закончилась на тридцати. Меня спасло лишь то, что в тот момент у меня за спиной был автомат Калашникова. Если бы не он, мы бы оттуда не ушли. И то в меня попали три раза.

— А с «калаша» ты так же метко стреляешь? — интересуюсь у живой легенды спецназа.

— В своё время на соревнованиях округа выбивал уровень КМС, — улыбается из-за маски Пуля. — Так что неплохо. А вообще наша профессия любит тишину и не любит славу. Вспомните того же «Криса» Кайла (самый результативный снайпер в истории ВС США). Его распиарили, а потом какой-то псих его застрелил.

Об этом надо помнить нам, репортерам. Максимально поддерживая тайну личности таких спецов. Их нужно беречь. Вот Пуля сказал про этого американского снайпера, тоже ведь легенду, только США. «Крис» убил в Ираке 255 противников, из которых 160 подтвержденных. Но ведь за плечами российской легенды целей не меньше. Свыше двухсот уничтоженных врагов. А сколько ещё будет.

— Противник у нас матерый, грамотный, — говорит снайпер. — И он не остановится ни перед чем. Поэтому у российской армии всё та же единственная задача — победить.

Неспокойный день для Луганска. Утром противник ударил англо-французской ракетой Storm Shadow по одному из военных объектов. А днём неподалеку от места, где мы живём, прозвучал взрыв. Бомбу принесли в барбершоп, где в тот момент стригся ВРИО министра МВД ЛНР Игорь Корнет. В результате покушения 7 пострадавших, 4 из них тяжёлых, в том числе сам полицейский. Но Корнет выжил. Хотя украинские «доброжелатели» тут же отредактировали его страницу в Википедии, проставив дату смерти. Выдали желаемое за действительное. Это всё, что нужно знать о надёжности «свободной энциклопедии» как источника. Кстати, количество правок статей Википедии пользователями из Украины недавно побило все рекорды.

Послезавтра наконец поеду работать с «вагнерами»! С марта вел переписку с их пресс-службой. Уже несколько моих коллег из «Известий» скатались с «музыкантами» в Бахмут, снимали репортажи. И кто-то даже не один раз. Честно, было несколько обидно, что бойцы ЧВК «Вагнер», о которых я так давно хотел рассказать, раскрыть их как явление, как характеры, проходят мимо меня. А тут ещё эти тёрки Пригожина с Минобороны. Евгений Викторович, конечно, личность ярчайшая, этакий новый народный герой, но эти его публичные междоусобицы с Шойгу и Генштабом несколько вредят делу. Я чувствовал, что чем острее и шире их конфликт, тем мои шансы поработать с «вагнерами» становятся всё меньше. Пока мы, «Известия», показываем их без проблем. Но я слышал, что в некоторых известных редакциях уже начинают вводить некоторые ограничения в освещении деятельности «Вагнер Групп». Не запретили бы вообще. А то враг потирает руки, наблюдая за этим конфликтом, раскачивающим общество. Но это потом. А сейчас важно то, что я уже получил приглашение на концерт «ансамбля» в Бахмуте.

Дата 19 мая. Место встречи: город Первомайск, у памятника Ленину. Там меня встретят, заберут и отвезут в Артемовск, так сказать, на боевую экскурсию. Поеду без оператора, количество мест ограничено.

— Что вам необходимо по материалу? — написал мне связной ЧВК в телеграм.

— Ну, редакция хочет город, новые районы, — написал я в ответ. — Не катакомбы. Пожелания боевухи. Чтобы была стрельба)) А так сопровождающих хороших, чтобы поговорить, поразмышлять было с ними интересно на разные темы.

— Всё это можно сделать. Вы поедете на передний край?

— Да!

— Тогда район «Тетрис».

— Ок.

Лёгкий мандраж пробежал по телу. Осталось всего два дня.

В минуту, когда смерть замаячит близко, когда больше нет никакого выхода, взор падёт на небеса, с мольбой о защите свыше. Будь то сам Бог. Или авиация. В этом конкретном случае их могущество тождественно. Но сами лётчики не станут равнять себя с Всевышним. Ведь, если пехота ходит и под Богом, и под покровительством артиллерии, танков и тех же ВКС РФ, то авиаторы ходят только под Богом, точнее летают. Перед каждым боевым вылетом молятся. Потому я совсем не удивляюсь, что на территории луганского военного аэродрома возвели маленькую часовню. Простенькую, с крестом на четырехскатной крыше. На крест присела деревенская ласточка, крутит головой туда-сюда. Сложили эту часовню из бомбоящиков. И один из бойцов красит деревянные стены церквушки, чтобы придать ей камуфляжный вид. Да, лётчики сложной боевой машины опираются не только на приборы. Без веры не обходится ни один их полёт.

— Крестятся, конечно, крестятся, — говорит об однополчанах пилот вертолета КА-52, командир с позывным «Зеленый». — Мы своим экипажем, когда пролетаем какую-то церковь в населенном пункте, тоже всегда крестимся. Так и должно быть. С нами Бог. Я всегда был православным, но здесь всё это чувствуется совсем по-другому. И, действительно, были случаи у многих, когда мы понимали: вот сейчас только Бог мне и помог.

Я смотрю на его боевой КА-52 и понимаю, что его надежность и техническое исполнение на грани инженерного искусства, вселяют уверенность не меньше веры в божественное. «Аллигатор». Так называют этот летающий танк. Я помню свои ощущения, когда он нарочито низко, позируя камерам, пролетал в десятке метров над нами. Даже мысль, что он за нас, что он не пальнёт, не искупала сильное волнение перед ним. Драконья мощь КА-52 заставляла невольно трепетать и напрягаться, испытывая при этом восхищение и пиетет. Что-то схожее с тем ощущением от лесных снайперов, но всё же куда более яркое.

КА-52 — это такая машина, которую надо еще умудриться сбить. У «аллигатора» есть противоракетные комплексы обороны. Когда в него стреляют, он просто отводит ракеты в сторону. Они отпрянут от него словно чёрт от ладана. Потому КА-52 и летит впереди, защищая «двойку» или «тройку». Как правило, в это звено входят: боевой вертолет МИ-28 и борт сопровождения МИ-8, в котором сидят медики и бойцы из группы прикрытия.

Сегодня погода, которую авиаметеорологи называют «миллион на миллион». То есть абсолютная ясность и видимость — и вдаль, и в высоту. Поэтому вертолеты вылетают буквально друг за другом.

Вот очередной «аллигатор», блеснув хищным оскалом, устремляется на охоту. Курс на Артемовск. С дальней дистанции он отрабатывает по танкам ВСУ. А следом управляемой ракетой уничтожает и опорный пункт противника. И обратно на аэродром. Чтобы прилететь, заправиться, зарядиться и снова вылететь. А пока винты вертолета усмирили свой пыл, я нахожу несколько минут для общения с асами.

Пилот стоит в шлеме, показывать его лицо нельзя — снова параллель со снайперами. Этакий робокоп. Но за стеклом и военной формой скрываются люди с добрыми сердцами, как правило. Вот и наш герой второй десяток лет за штурвалом боевого вертолета, но расплывается в улыбке, когда передает привет детишкам на земле.

— Я всегда крыльями машу, — рассказывает Зелёный, и я слышу по голосу, что он за стеклом шлема улыбается. — Прохожу, помахал, детям это очень нравится. Я себя в детстве вспоминаю. Когда летали вертолеты, мы же всегда махали. Только я раньше думал, что летчики не видят. А когда стал летчиком, понял, что всё видно. Кто машет, кто улыбается, а кто кулак показывает, когда я над полем сено раздул. Всё видим!

— Реально? — смеюсь я.

— Да, — продолжает лётчик. — Неподалёку пляж есть, когда идёшь с боевого задания, всегда пролетаешь через него. Там много народу, все машут, мы им тоже машем. А вот буквально на днях летели, неподалёку есть дом. В нём живёт мужчина. И когда он слышит вертолёты, всегда выходит и машет красным советским флагом. Мы его дом для себя отметили и теперь в экипаже договорились, что будем там постоянно пролетать. Он нам честь отдаёт, и мы ему. Должна быть взаимоотдача.

— Расскажи о своём «аллигаторе», — прошу я.

— Я с 2012 года на них летаю. Практически с самого начала, когда КА-52 пришли в войска. Отличный аппарат. Нравится ещё то, что его постоянно дорабатывают, учитывая пожелания экипажа. Было очень много мелких недочётов, которые вот за эти десять лет почти все устранили, превратив эту машину в настоящий летающий танк, безотказный в любое время, в любую погоду.

— Америка там всё грозится передать украинцам истребители F-16, — спрашиваю Зелёного о том, что сейчас многих волнует. — Насколько мы готовы с ними столкнуться?

— Я так скажу, — уверенно отвечает командир. — Техника у нас хорошая, надёжная. А мы морально готовы ко всему что будет. За нами Родина и наши семьи. Обратного пути нет. Так что мы пойдем только вперёд.

— А есть у вас суеверия какие-нибудь, обереги может? — задаю вопрос пилоту.

— Практически у каждого лётчика есть какой-нибудь талисман, о котором он никому не рассказывает. Но мы все знаем, что он есть у каждого.

Зелёный уходит отдыхать, а я пристаю к Медведю, инженеру авиационного комплекса:

— Когда парни улетают, есть ли за них волнение?

— Конечно, я переживаю, — делится боец в мультикамовской бейсболке и темных очках. — С этими ребятами каждый день видишься, здороваешься, шутишь. Мы друг за друга. И были ситуации, когда у меня экипаж не возвращался… Сбили… Это, конечно, очень тяжело.

— А у вас, инженеров, есть суеверия?

— Да, — говорит Медведь. — Множество. Бывает такое, одалживаешь лётчику денежку. Мол, смотри, вернёшься и отдашь долг. Это хорошее суеверие считается.

А мы перед отъездом передаем вертолётной эскадрилье подержанную немецкую иномарку, купленную за средства моих подписчиков в Ютубе. И по огромному аэродрому передвигаться, в случае чего, и так, по делам, да в магазин в город ездить. Пусть машина тоже будет им талисманом, от нас.

Снова зарокотали двигатели вертолётов, один за одним летчики уходят на боевое задание. Такая у них работа — в небе ковать победу на земле.

Этот день настал! Еду с таинственными «вагнерами» в Бахмут, об освобождении которого могут объявить уже сегодня. «Пиши побольше стендапов. Это будет главной новостью во многих мировых СМИ, — напутствовал меня один из редакторов. — И старайся называть город Артемовском, а не Бахмутом». Хотя лично я никогда не понимал принципиальности в его обозначении. Это лишь моменты политики. Бахмут — исконно русское название этого города донецкой земли. А Артемовск — советское, полученное в честь коммуниста «товарища Артёма». В 2015 году украинские власти в рамках декоммунизации переименовали город обратно в Бахмут. Оттого часть россиян и украинцев считает справедливым возвращение к советскому наследию. По мне так оба названия — это наша отечественная история. И как город будет именоваться дальше — должны решать не мы, а сами жители Бахмута/Артемовска. Правда, после долгих ожесточенных боёв от города мало что осталось. Возможно, и будущего тоже.

Мы внутри пикапа «Митсубиши L-200» — одного из самых популярных авто войны во многих странах мира. Направляемся с «музыкантами» в штаб ЧВК «Вагнер». Он находится в искусственных пещерах на глубине многих десятков метров, на территории завода шампанских вин. Въезжаем в туннель и долго едем по катакомбам. Боже, да это целый подземный город!

Ждем нашу группу сопровождения у охраняемого входа в обитель «вагнеров». Боец сидит на проходной с «вертушкой», как обычный заводской вахтёр. Только вооруженный и чутко контролирующий всех посетителей. И он напрягается сразу, как только я пытаюсь сфотографировать одну забавную деталь: вместо коврика для ног — желто-голубое знамя с эмблемой 99-го отдельного пехотного батальона ВСУ.

— Я только коврик сфоткать, — успокаиваю его.

Дальше по коридору вижу еще несколько украинских флагов, лежат, как придверные тряпки.

В наш зал ожидания врываются военкор Брюс и его коллега-фотограф. Оба возбужденные, закопчённые, словно вырвались из ада.

— Там пи…ц сегодня! — говорит позывной «Брюс». — Начали крыть, головы не поднять.

Внутри меня пробегает холодок. Я мысленно готовился к самой жёсткой «бахмутской мясорубке», и похоже ожидания оправдываются. Это же Бахмут, как может быть иначе! Побываю внутри самой «горячей точки» СВО, смогу увидеть всё своими глазами и снять прекрасный репортаж, на «живом нерве». Но и риски погибнуть или получить ранение высоки. Впрочем, назад дороги нет, на всё воля судьбы или Всевышнего. Мандраж усиливается.

Наконец сопровождение подошло, выдвигаемся. Я беру в руки камеру, включаю гоупро на шлеме: пусть пишет, ведь дальше может быть всё что угодно. Погнали!

Над горизонтом встают черные столбы дыма. Мы едем в их сторону. Впереди моторазведчик, он лихо прокладывает нам безопасный маршрут к самой западной окраине города.

— Он на мотоцикле поедет дальше, посмотрит, где машину можно припарковать, после этого двинемся за ним, — говорит один из командиров. Позывных «вагнеров» журналисты не упоминают в целях конспирации, а зачастую мы просто и сами их не знаем. Но в этой истории будет два исключения. Командира зовут Лавр, и он разрешил его упомянуть.

Едем по центральной раздробленной бомбежками магистрали Артемовска. Улице Незалежности. Это словно памятник безвозвратно утраченному: и независимости, и мира. Впереди прилёт. Байкер останавливает нашу машину жестом, а сам с буксом срывается вперёд. Мы пережидаем в переулке, а парой минут спустя, получив добро от моторазведоса, на скорости мчимся сквозь пелену дыма. Она рвётся под нашим напором, как паутина. Через слегка тонированное лобовое стекло пикапа мгла кажется голубой, будто мы погрузились в морскую бездну. Выплываем к небольшому мосту и прячемся в туннеле с кучей пороховых зарядов. Чуть поодаль покоится подбитый танк.

— Раньше, чтобы пройти этот участок, требовалось много усилий, — говорит боец. — Очень неспокойное место было. Теперь намного легче.

Байкер снова покидает нас, уходя в разведку. На стене туннеля намалёвано граффити в виде известного нацистского шифра «14/88», выполненного в жовто-блакитных цветах. Пока есть время, общаюсь с Лавром.

— Недавно я беседовал с человеком, который работал у вас, — поделился я. — Он рассказывал, что раньше слово «Вагнер» и сказать-то публично было нельзя, мол, опасно. Дикая секретность. А если называть, то исключительно «компания». Теперь бренд ЧВК «Вагнер» это уже такое популярное, можно сказать, поп-явление. Что для тебя лучше: времена ореола таинственности или сегодняшняя всенародная любовь и слава?

— Лучше, когда обо мне никто ничего не знает, — спокойно отвечает «музыкант». — Полное отсутствие соцсетей и фотографий в интернете, никаких контактов с прессой, о нас никто ничего не должен знать. Даже семья. Им спокойнее. Никто из друзей, соответственно, тоже вообще ничего не знает. Для всех я геолог, строитель.

— И сколько ты в этом лет уже?

— В августе девять лет будет, — улыбается глазами «вагнеровец».

— А сможешь ли ты после этого жить в мирное время? — задаю ему резонный вопрос. — Найти себя на «гражданке».

— Я пытался, но происходит звонок: «Поедешь?» И я тут, — снова улыбается под маской «солдат удачи».

В туннеле зарокотало. Это вернулся наш сопровождающий.

— Я нашёл одно место, — отчитался байкер. — За домиком машину поставим.

Мы двигаемся к нему с камерами. Сегодня работаем в журналистском тандеме с военкором Астраханем. Разведчик поправляет балаклаву:

— Я красивый?

— Ты шикарен, — отвечает ему в тон Дима Астрахань.

Моторазведчик на кроссовом мотоцикле, расписанном славянскими рунами. Глаза закрыты солнечными очками. На плече шеврон с кувалдой, разбивающей череп. На бронежилете — трофейные украинские патчи, тоже в виде черепов: один в зеленом берете ВСУ, другой в стиле логотипа героя американских комиксов «Каратель», только в бандеровских черно-красных цветах. Он носит их на манер воинов туземных племен Океании, делавших себе ожерелье из ушей поверженных врагов.

— В чём специфика мотоциклиста на войне? — спрашиваю его.

— Специфика каждого солдата — быть всем, стрелять со всего, ездить на всём и убивать противника, — уверенно и лихо отвечает боец. — Он должен быстро принимать всё новое, будь то оружие или техника. Потому что путь к успеху — это развитие.

Подъезжаем к району бывшей воинской части и прячем транспорт. Рядом со мной боец, судя по глазам, азиатской внешности. На спине подвешенный к «бронику» карабином плюшевый чебурашка. Прям как у Тимохи из 374-го ОСБ. Хотя много кто теперь чебурашек-то носит. Его позывной «Такаяма». (И это второе исключение из правил. Потому что через несколько месяцев боец погибнет.)

— Штурмовики наши отбили дом, — рассказывает парень. — Мы их прикрываем. Зашли оборудовать позиции, а там на полу лежит чебурашка. Вот взял, прикрепил и хожу с ним. У меня не один талисман. Вот ещё.

Такаяма показывает на пластикового кота из мультфильма «Том и Джерри». Тот висит уже на груди.

— Это товарищ, который уезжал домой по окончанию контракта, передал мне его и сказал, что он полгода с ним отбегал и ни разу даже «триста» не был.

Идём колонной. Три-четыре метра дистанция друг от друга. Чтобы в случае прилета или сброса боеприпаса с дрона не накрыло всех разом. Идём, слушаем небо. Я сразу почувствовал, что напряженность как-то сгущается. Хотя, возможно, это лишь мои предустановки.

Блям!! — зазвенело вдруг под ногами! Это я задел какую-то железяку.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — выругался я, сбрасывая пар.

Повсюду раздавленные пятиэтажки. Говорят, рельеф здесь меняется до неузнаваемости очень быстро. Нам вдруг командуют укрыться в ближайшей постройке — угроза беспилотника. «Вагнера» снимают маски, чтобы перекурить, потому я особенно ничего не снимаю, а сижу, размышляю…

Артемовск (Бахмут) стал одним из главных центров противостояния. Во-первых, это транспортный узел, который связывает важнейшие города Донбасса: от Славянска до Луганска. Во-вторых, Зеленский решил создать из обороны города пиар-кампанию — «фортеция Бахмут». Не считаясь с потерями, загоняя туда всё новые и новые силы. Даже тогда, когда в этом не было не то что военной целесообразности, но являлось по сути преступлением против своей армии. Это чистая утилизация войск, причем довольно хорошего качества. Эту битву потому и назвали «бахмутской мясорубкой», потому что в ней положены десятки тысяч бойцов. Да, в том числе и наших штурмовиков, по большей части из контингента заключенных. Наступление и штурмы — априори потери. Но в этом случае, вопреки правилу, потери оборонявших город украинцев и иностранных наемников были кратно выше. Для киевского же режима в тот момент важнее были западное финансирование и поставки оружия. А оборона Бахмута была обоснованием для этих вливаний, гарантом репутации властей Украины и их состоятельности как партнёра. Но Зеленский проиграл, с треском. Поэтому вина за болезненное поражение в Артемовской битве, которую в СМИ уже назвали самым кровавым сражением в Европе после Второй мировой войны, висит исключительно на политиках, а не военном руководстве ВСУ. ВСУ в Артемовске просто не смогли вывезти противостояние с «вагнерами», им тут даже нечего стыдиться…

Из потока мыслей меня возвращают в работу: «Пошли».

Заходим в район Гнездо, западный район Бахмута. Из него будто вытянули душу. Нет жизни, есть лишь её остовы: черные без единого листочка деревья, вздымающие ветви в небо, столбы электролинии без проводов, пятиэтажные дома, как разрушенный конструктор: один подъезд уцелел, другие превратились в груду фрагментов. И вся земля усыпана камнем и железом. Здесь был мощный укрепрайон ВСУ. Один из последних. К нему наши бойцы шли 10 месяцев. Сначала взяли поселки и выгодные высоты в окрестностях. Потом перерезали главные дороги снабжения ВСУ и начали брать в котел Артемовск, заходя с севера. Забирая дом за домом, сантиметр за сантиметром. Противник огрызался; уходя, складывал многоэтажки тяжелой артиллерией.

— Эта пятиэтажка была уничтожена вражескими силами после того, как наши штурмовые группы заняли и закрепились на этих позициях, — рассказывает «вагнеровский гид», тот, что с чебурашкой. — Артиллерия просто уничтожила данное здание. Но все успели эвакуироваться.

— А если засыплет под обломками, когда в подвалах сидишь, как выбраться? — спрашиваю Такаяму.

— Пытаемся справиться собственными силами, также на помощь подтягивается группа эвакуации, откапывают, — в сочетании балаклавы и азиатских глаз боец очень похож на ниндзя. — Бывает, если не ранены, ребята сами пытаются откопаться изнутри. А бывает, что и не достаём. Доступ кислорода перекрывается, и ребята погибают.

Весь путь за нами бежит черная дворняга, розовый язык реет на ветру.

— Он постоянно с вами? — обращаюсь к бойцу.

— Конкретно этот нет. Но очень много в городе осталось домашних животных, которые, видя людей, стараются держаться с ними. Подкармливаем, стараемся как-то облегчить им жизнь.

Часто слышны раскаты взрывов. Но не так близко, опасности не чувствую. Под Кременной было экстремальнее. Поэтому я даже несколько расслабляюсь. Останавливаемся с военкором Астраханем, начинаем снимать окрестности. Завораживающий деструктивный пейзаж! Но сопровождающие тут же пресекают нашу беспечность:

— Надо с открытой местности уходить!

Перебежками движемся к многоэтажке. Нельзя расслабляться. До линии боевого соприкосновения всё-таки пара сотен метров. Вскарабкиваемся на первый этаж здания через некогда террасу и окно. Собаке сложнее, но и ей помогают забраться.

Перекур в подъезде. Один из «музыкантов» делится:

— Боекомплект дали, сказали, что мы будем предателями Родины, если выйдем. Хотя мы не имеем ни статуса участников боевых действий, ничего.

«Дайснарядывагнерам». Многонедельная история, связанная всё с тем же конфликтом Пригожина и руководства Минобороны, похоже подошла к концу. Кто был там прав, не имею компетенции судить. Наверное, как это всегда бывает, каждый был прав по-своему.

Поднимаемся на верхние этажи уцелевшего дома, чтобы лицезреть панораму последнего боя перед освобождением Артемовска. Путь лежит сквозь завалы, потому периодически перелезаем через перила. Замечаю на ногах командира дорогие кеды «New Balance».

— Удобнее, чем в берцах? — спрашиваю с улыбкой.

— Когда не боевая работа, то очень удобно, — отвечает боец. — Когда боевая, переобуваюсь. Приходится бегать и прыгать по гвоздям, металлу.

И вот мы на четвертом этаже здания. В помещении, которое вроде бы являлось квартирой, но почему-то не имеет никаких признаков былой жизни. Голые бетонные стены, груды кирпичей на полу, несколько радиаторов отопления и листы металла, всё. Будто квартира без отделки. Выходим к створу балкона. За ближайшими пятиэтажками уже враг. «Бах», «бах» — доносится оттуда.

— Там их позиции в частном секторе, — объясняет моторазведчик. — Гнездо уже полностью забрали, зачистили. Все многоэтажки наши.

Перед нами внизу детский сад, а через спортивную площадку от него — школа. Там как раз держали оборону иностранные наёмники. Но это им не помогло.

— Объясни, пожалуйста, для тех, кто не очень в теме, — вступает в разговор Астрахань. — Кем были эти наёмники?

— Наёмники — это подготовленные специалисты, которые знают тактические приёмы и очень хорошо владеют оружием, — отвечает командир. — Умеют быстро ориентироваться на местности при боевой обстановке. В основном это иностранцы, либо подготовленные украинцы, которые давно обучались в специальных центрах.

— В одном из соседних зданий, насколько я знаю, была большая победа с уничтожением бывшего американского «зелёного берета»? — Дима Астрахань вообще много знает по военной тематике. Этакий милитари-гик. Да, и в Бахмуте с «вагнерами» бывал уже неоднократно. Поэтому он чаще задаёт вопросы.

— Был бой в соседнем доме, — начал рассказ военный «байкер». — Группа прикрытия наша зашла сюда в дом, а первая тройка начала штурмовать. Противник убегал через задний двор, наши союзники их там расстреливали. Один их боец не успел выбежать. Спрятался в подвале, начал стрелять по нашим ребятам. Это и был тот американец. Но я не знал, что пиндос, потому кричал ему по-украински: «Тикай з мiста, тобi п…а!» Хотели взять его в плен, начали окружать. Но так как он до конца рубился, мы его завалили.

Речь идёт о бывшем американском спецназовце Николасе Дуэйне Меймере — уроженце Бойсе, штат Айдахо, США. Судя по документам, найденным при нём, бывший «зеленый берет» служил в ВСУ специалистом по саперному делу.

— А что с духом ВСУ в целом? — интересуюсь я у командира. — Вот ты говоришь, они боятся конкретно вас, «вагнеров». Почему они бегут?

— Наверное, смерти боятся. И больше свою жизнь ценят, нежели идею. У нас же есть цель и инициатива: освободить, зачистить, уничтожить. Мы, когда идём на штурм, не думаем о том, что можем умереть. Нам поставлена задача, мы её выполняем.

— Слушай, а когда ты только пришёл воевать, — пытаюсь вывести профессионального бойца на душевный разговор, вынуть из этого костюма терминатора живого человека, — и впервые убил противника, были ли какие-то загоны?

— Ну, это не «убил человека», это выполнил какую-то работу, задание. Я на это так смотрю, — невозмутимо отвечает командир. — Лишние думки — это лишний груз.

— А что бы ты сейчас назвал для себя главным в жизни? — продолжаю прощупывать его внутренний мир.

— На работе я стараюсь думать только о работе, чтобы все задачи были выполнены, — парировал моё сближение «вагнеровец».

Неприступная крепость! Мой конёк — душевные беседы. Но меня предупреждали, что с «вагнерами» такой формат может не получиться. Они профессионалы. И по-прежнему привыкли скрывать личное. Ну, ничего, возьмем мы и эту «крепость».

Стрелкотня и взрывы не прекращались. Всполохи дыма то и дело распускались в сотнях метрах от нас. Последний оплот обороны города со стороны противника рушится на глазах. Артёмовск наш, и полное его освобождение — всего лишь какая-то формальность.

— Раньше у них хотя бы была возможность покинуть город, — замечает моторазведчик. — А сейчас у них такой возможности нет, потому что все дороги под контролем ЧВК «Вагнер»! Всё полностью простреливается. В радиоперехватах они постоянно плачутся, говоря, что даже не могут выйти. Потому что мы их не выпускаем. Именно так и воюет подразделение ЧВК «Вагнер»: эффективно, конкретно, беспощадно. Мы будем валить противника, всех, кто не захочет сдаться. Так что сдавайтесь лучше, всё равно умрёте! — «байкер» поставил эффектную промежуточную точку в своей пламенной речи. И в нём я увидел тот самый характерный образ воспетого в легендах и рассказах «вагнеровца». Самоуверенный, не допускающий даже тени сомнений, что кто-то в мире может быть сильнее их коллектива. «Солдат удачи», патриот, идеальный боец без страха и сожаления, со здоровым таким, оправданным и уместным понтом. Новый герой, выглядящий действительно круто. Точнее, являющийся. И при этом мыслящий. Подкупающее сочетание качеств.

— Киев не дал предпринять своей армии никаких тактических манёвров, — продолжает «музыкант». — Так как этот город распиарен в СМИ, и на фоне информационной войны они не дали своим людям выходить. И те пленные, которых мы брали на протяжении нескольких дней, они все говорят, что их сюда пригнали, не довели тактическую обстановку. Сказали стоять здесь, держать или идти туда. Потому пацаны наши просто расстреливали их с гранатомётов, они не понимали ситуации, в которой оказались. Их гонят пачками сюда. И эти резервы на подходе уничтожаются. Противник несёт колоссальные потери только из-за того, что их правительство пиарится. Для этой кучки пидарасов человеческие жизни ничего не значат. Они их просто толкают на убой. Вот и всё.

— А насколько на них может повлиять финал этой эпопеи? — спрашивает Дима, ведь он сам из Донецка, жил и рос на Украине, работал в «армии ДНР», всю эту многолетнюю войну прочувствовал каждой клеткой кожи.

— Финал тут понятен уже для всех, — подводит итог бахмутской кампании «музыкант». — Бессмысленная для них война. Хотя есть ещё такие ребята, которые воюют и знают, что всё-таки лучше было бы помириться с русскими. Ну, как с русскими… Ведь они тоже русские, мы все русские! Кому вообще нужна эта кровопролитная война, никому не понятно! Хотя почему не понятно… Американцам только она и нужна. За это время на Украине мозги промыли конкретно, так что итог один: они будут рубиться и дальше. Но, я думаю, мы всё равно помиримся и будем жить, как и раньше жили. А противник настоящий — будет наказан однозначно: этот их западный мир, который нам не нужен. Мы будем в своём славянском мире жить. И они это поймут рано или поздно. Помиримся, всё вернётся на круги своя. Я более чем уверен.

Спускаемся вниз. За краем многоэтажки стоит побитый британский БТР «Спартан», из последней партии западной помощи. Высовываться из-за дома и приближаться к технике нам не дают. Снимаю будущий экспонат музея СВО на длинном фокусе камеры. Затем без приключений покидаем район Гнездо, но у самого выхода вдруг раздаются выстрелы!

Это наш впередиидущий разведчик заметил вражеский дрон-разведчик и открыл по нему огонь. Сбить не удалось. Жаль. Садимся в пикап, я на этот раз в кузов, к «ниндзя с чебурашкой», и едем обратно.

— Вон то пятиэтажное здание было очень сложно взять, — Такаяма показывает пальцем на побитый дом. — Они с четырех сторон установили пулемёты крупнокалиберные и уничтожали все подходящие штурмовые группы. Пока мы «термобарами» не выжгли данное здание полностью, зайти в него было сложно.

Настроение у всех хорошее. В пути военный «байкер» успевает еще и порадовать нас трюком, поднимаясь на заднее колесо.

Останавливаемся. «Вагнера» показывают нам какой-то советский лабораторный набор реагентов в чемоданчике. Но он малоинтересен. Меня больше интересуют ощущения человека, попавшего под химическую атаку. А наш «байкер» как раз один из таких.

— Штурмили мы участок частного сектора за железнодорожной переправой, — делится впечатлениями боец. — И только мы там закрепились, противник начал отрабатывать интенсивно химоружием. Я не знаю, что они там используют. Но этот газ очень тяжёлый, он проник в бункер. И ребятам стало плохо. Двое уже были без сознания, когда я вытягивал их оттуда. А в моём противогазе оказалась дырка. Сначала я не понял, почему мне так плохо. Ощущения следующие: первое — это непонятная слабость, второе — головокружение, сжимались внутренние органы, как в тисках, болел кишечник. Только когда вышел на свежий воздух и провел там час, тогда отошёл. Даже настроение хорошее появилось. Ну, и не первый раз по нам работают химоружием. Ещё когда занимали кварталы, с беспилотников сбрасывали какие-то снаряды, что у пацанов некоторых эпилепсия начиналась. Пять приступов, но всех откачали, всех вылечили.

Заходим в штаб «вагнеров», поужинать да отправиться в путь домой. На кухне двое. Один боец — небольшого роста, суетится по кухне, готовит суп. Второй — мужчина постарше, пьёт чай. Оба бывшие зэки. Первый, тот, что повар, говорит:

— А меня вот эта война мало интересует. Я пошёл сюда только ради амнистии, — говорит мужичок, ухмыляясь и старательно помешивая варево в кастрюле. — У меня на воле есть дела. Должнички. Вот контракт через пару месяцев закончится, и я вернусь спросить с них. Один, правда, слинял куда-то. А второй живёт себе, не тужит. Миллион мне должен.

— Вы не думайте, что мы все такие, как он, — кивает на соратника второй зэка, седобородый, как Дед Мороз, интеллигентный с виду. — Я вот сюда не за помилованием пришёл. Я смотрю на современный мир, нашу молодёжь, ее интересы, и не хочу, чтобы наши будущие поколения превратились в моральных уродов. Чтобы ЛГБТ не сеяли свои семена, нацизм голову не поднимал, пошёл, чтобы наши традиционные ценности отстоять.

Я смотрю на этого мужчину и никак не могу вспомнить — на кого же он так похож!.. Что-то тёплое и душевное, но что конкретно, не могу идентифицировать.

— Я вот хотел бы, как было в СССР. Пионерия, любовь к Родине, светлые идеалы, — размеренно продолжает собеседник. — А то, что сейчас я вижу, их интересы, меркантильность, это неправильно! Как это вообще возможно?!

Любопытно. Почему он удивляется, подумал я. Да, таков мир, к сожалению. И уже давно. Есть в нём много неидеального и неправильного, на мой взгляд. Но удивляться так этому теперь, спустя тридцать с чем-то лет после падения Союза, это немного странно.

— Скажите, а вы сколько в общей сложности сидели? — спрашиваю его.

— Больше тридцати лет. Но я все эти годы следил за новостями, всё читал, изучал в интернете. Так что в курсе современной жизни.

Ах, вот почему он так удивляется! Он сел в тюрьму, будучи еще советским человеком, с соответствующим укладом и взглядами того времени. Он словно пришелец из прошлого! Его будто заморозили в СССР, а спустя треть века разморозили и снова запустили в мир, но уже в современную Российскую Федерацию. И мир почти до неузнаваемости так изменился, что человек не сразу может это принять. Это так невероятно, на самом деле. Пообщаться с человеком, воспринимающим всё исключительно через призму советского времени. Как в фантастических фильмах!

— У каждого времени свои плюсы и минусы, — говорю я. — Эпохи меняются, люди, мода, поколения, даже ценности. Это обычный процесс. Естественный. Но вот в чём я с вами абсолютно согласен, так это в том, что былые ценности хорошо бы возродить и жить согласно им.

Мы уже поели, и один из командиров зовёт нас в расположение, чтобы показать коллекцию ценнейших трофеев. Я прощаюсь за руку с седобородым приятным пожилым мужчиной и тут же вспоминаю! Он так похож на советского артиста Валерия Золотухина! Только с усами и бородой.

В «располаге», похваставшись десятком иностранных автоматов и гранатометов, «музыкант» высыпает на диван ворох трофейных шевронов.

— Это шевроны: от иностранных наёмников до роты обеспечения, — приговаривает боец, чем-то похожий по говору и даже комплекции на комбата Аскольда. — Здесь можно найти американские флаги, грузинские, немецкие, есть всё. Украинская разведка, национальная гвардия.

— О, Динамо! — нахожу я в куче патч футбольных фанатов из Киева. — Хулиганьё киевское!

— Да, киевское хулиганье, — подтверждает «музыкант», пытаясь расцепить два других шеврона. — «Правый сектор» с американским «матрасом», сука, склеился! В одной кучке пидарасы собрались.

Все смеются.

— Вот «охотник на орков» хохляцкий, — продолжает «вагнеровский Аскольд». — Ну, был, они все тут БЫЛИ. Печально известный батальон «Донбасс». Вот бахмутская серия: «непокорённый Бахмут», уже покорённый практически.

— А это «СС Галичина», — откапывает голубой шеврон Дима Астрахань.

— Ну, и вот значки! — боец опорожняет второй мешок трофеев, там награды и разного рода вражеские знаки.

— Натовская медаль «За Югославию», — подсказывает Астрахань.

— Вот орден Мужества сняли с полковника, — продолжает экскурсию по своей коллекции «вагнеровец». — Тут много мы «мужиков» убили («мужик» — на военном сленге обладатель ордена Мужества). Знак Сил специальных операций США. Это «Железный крест» Третьего рейха, новодел, правда. Вот такая моя коллекция, вот такое моё хобби! Это только та часть, которую я собрал в Бахмуте и Попасной. Дома еще по Сирии много чего лежит.

Всё это доказательство того, сколько элитных частей противника уничтожали «вагнера» в Артемовске при поддержке нашей регулярной армии: 25 бригад, 11 батальонов и полков, подразделения спецназа и легионы наёмников. Десятки тысяч убитых. Благодаря чему обещанного украинского контрнаступления так и не случилось. Так что блестящая операция по освобождению Бахмута однозначно войдет в учебники истории.

На улице «байкер» просит нас записать его обращение к руководству Минобороны и бойцам российской армии. Идём навстречу. Но единственное, о чем просим его: не жестить, как любит Евгений Пригожин, иначе такое просто невозможно будет выдать в эфир. Тот обещает выражаться цензурно. Ну, хотя бы так.

— Сначала я хотел бы поблагодарить бойцов ЧВК «Вагнер», которые сражаются здесь, — начал «моторазведчик». — Все они герои, красавцы. И каждый из них достоин звания Героя. И нужно пацанов награждать. В том числе министерскими наградами. Мы эффективная часть войск нашей Родины. И парни должны быть поощрены… Когда фланги Бахмута мы отдали ребятам из Минобороны, нашим союзникам, были некоторые моменты, шероховатости. Но сейчас всё нормализовалось. Надо толкаться, надо двигать противника. Другого исхода у нас быть не может. Мы выиграем только сообща, все вместе. Так что взяли все свои «бубенцы» в кулак и давайте ими дружно постучим! Потому что бои здесь пока не прекращаются. Наши парни ежедневно прогрызают каждый метр с кровью и потом сражаются за нашу великую страну Россию. И победа будет за нами! ЧВК «Вагнер» — сила! Мы всех победим!

Закат, будто занавес последнего дня боёв за Артемовск, опускается на город. Разрушенные улицы окрашиваются в какие-то розовые нежные цвета. Отчего даже печальные пейзажи смотрятся чуточку теплее. Мы едем с «вагнерами» в их пикапе, и водитель включает магнитолу.

— Что обычно в плейлисте у «Вагнера»? Какая музыка? — живо интересуюсь я.

— Разная, — говорят бойцы.

— У многих представление, что у вас постоянно играет «Лето и арбалеты»? — смеюсь я.

— Да нет, — говорит водитель. — Электронная, танцевальная. «Арктик и Асти» даже. Или вот.

«Музыкант» включает трэк, и все пассажиры авто в унисон одобрительно протягивают:

— О-о-о! Максим! Вот это нормально!

В колонках пикапа заиграл сентиментальный попсовый мотив: синтезатор, смешанный с еле уловимым колокольчиком. «Знаешь ли ты»! Конечно! Хорошая лирическая песня и неофициальный гимн «спартаковских» фанатов!

— В нашей жизни очень не хватает женского внимания, — делает вступление к песне водитель пикапа. — Или даже женского голоса. Поэтому мы в основном слушаем песни с женскими голосами. Тут больше тянет слушать такую музыку.

— Какое-то нежное тепло всё-таки, да, — соглашаюсь.

— Да. Разгрузить обстановку, не нервничать, — и дальнейшие слова водителя утопают в романтичном вокале МакSим: «Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой…»

За бортом проплывают картины разрушенных домов и взорванных машин.

«Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог…» — продолжает петь солистка.

«Шла босиком, не жалея ног…» — подпевают ей брутальные мужики.

«Сердце его теперь в твоих руках…» — и в этот момент каждый, наверное, вспомнил свою жену или подругу. Я подумал о любимой Марите, той, лишь с которой я могу быть по-настоящему счастлив.

«Не потеряй его и не сломай…» — напутствует голос в колонках. Не потерять… И не сломать… Очень важные слова, на самом деле.

И очень важный день. Знаковый момент в истории нашей страны. А я его непосредственный свидетель. ЧВК «Вагнер» при поддержке войск Минобороны потребовалось ровно 224 дня, чтобы взять так называемую «фортецию Бахмут» и разбить эту крепость вместе с политической репутацией киевского режима. Жирная точка в истории освобождения Артемовска была поставлена сегодня.

Зеленский с упорством идиота одержимо пытается вернуть Артемовск. Зачем? Ну, потому что бренд. «Фортеция Бахмут». С приставкой «экс», правда. Для киевского режима было бы красиво, если б смогли вернуть обратно. И для человека из медиа, коим Володимир Саныч является, такие стандарты мышления понятны. В реальности он снова зазря кладёт там своих же людей. Хотя своими они ему не являются, иначе бы берёг. И Артемовск-то они не возьмут. Даже после ухода оттуда «вагнеров». Не посыпался фронт, не побежала российская армия назад, как некоторые пытались представить это общественности. Так что игры в пиар и политику — это одно, а реальное положение дел, очень часто другое.

Главная активность теперь не в самом Бахмуте, а на его флангах. ВСУ хотят взять город в клещи. Но им по рукам больно бьет наша реактивная артиллерия. И этот день мы проводим с парнями из 200-й отдельной гвардейской мотострелковой бригады. С нами и целый пул известных военкоров: Мурад Газдиев из RT, Лёха Кручинин с Первого канала, Коля Долгачев с ВГТРК. К 200-й ОМБр пробирались с трудом. То не сразу сработали какие-то договоренности в Минобороны, то уткнулись в огромный кратер на дороге — инженерные войска латали эту воронку от подрыва то ли заложенных под землей боеприпасов, то ли от мощной ракеты.

Добрались до наших РСЗО-шников. Те работают на «Граде», можно сказать, сыне легендарной «Катюши». Только бойцы прозвали его «Громом», машину вообще принято именовать по-своему.

Выехали в поле. Пакет из сорока ракет заряжен и смотрит в небо. Я тоже часто посматриваю в воздушную синь, немного нервничая. Пока бойцы наводятся, мы стоим на открытой местности, и, если нас срисуют с беспилотника, пиши пропало.

— Вшшшшиу, вшшшиу, вшшшиу, вшшшиу! — наконец заработал смертоносный конвейер. Ловлю себя на ощущениях: вблизи «Град» по звуку — самый противный. «Гиацинт» бьет просто: как 14-унцовой боксерской перчаткой в голову. Такое микросотрясение, но, в целом, не страшно. Танк — глушит, заставляет вздрагивать, но это даже бодрит. А вот «Град», он словно бормашина, противно всверливается в уши, с болезненной щекоткой вклинивается в барабанные перепонки. А может потому, что я стою слишком близко и немного сбоку?

Отстрелялись. Теперь нужно срочно уматывать отсюда. Прыгаем в машины. Рома — оператор Первого канала передаёт мне свою гоупро, которую только что снял с установки «Града»:

— Осторожно!! Горячая!

Беру камеру за раскаленное крепление, быстро кладу её на пол внедорожника. Все на местах, но движение колонны тормозит головная машина сопровождения. Бойцы там что-то замешкались. Но в таких ситуациях это смерти подобно.

— Ну, что стоим-то?! Быстрее налево поворачиваем!! — не менее громогласно, чем сам «Град», кричит им полковник. — Нахрен они вообще первыми поехали!

К счастью, через мгновение стартуем и стремительно покидаем потенциально опасное место.

Коля Долгачев в пути хвастается новой аватаркой: селфи на фоне извергающего пламя РСЗО. А Кручинин, заметив на горизонте завод в Соледаре, вспоминает, как в августе прошлого года переживал там не самые приятные мгновения в жизни:

— Наши только-только начинали входить в Соледар. И вот это был первый крупный объект, который в городе взяли наши силы. Еще справа был противник, слева был противник, впереди был противник. И нас на этом заводе безбожно поливали из всех видов артиллерии: «стодвадцатки», «двухсотсороковые».

— Скажи, ты там вспоминал жизнь? — пытаюсь прочесть его ощущения в тот момент. — Картинки может перед глазами пролетали?

— Нет, мы очень плотно работали весь день, поэтому некогда было вспоминать жизнь да прокручивать картинки, — спокойно и честно отвечает Алексей. Хотя я, конечно, наслышан, что Кручинин отмороженный военкор, отчаянный. Не каждый оператор отважится с ним работать там, где привык работать он. — И ночью вышли: завод — решето! Ландшафт изменился. Вот это самое неприятное, когда находишься в замкнутом пространстве. И выходить на улицу — самоубийство, и находиться внутри тоже.

Лёха заканчивает рассказ как раз в тот момент, когда мы прибываем на одну из промышленных территорий, которую облюбовали наши «боги войны», артиллеристы.

— Это — аннигилирующая пушка, — говорит наводчик «Гиацинта», показывая нам орудие. — Проверенная временем, призванная поддерживать нашу пехоту при наступлении и вести контрбатарейную работу.

Его позывной «Ёж». Хотя он на ежа совсем не похож. Абсолютно не колючий в общении.

— А расскажи, как ваш расчёт подбил польский «Краб»? — спрашивает Мурад Газдиев его, вспоминая про нашумевшее видео с уничтожением двух САУ из Польши.

— Да, — добавляю я. — И чем он опасен, «Краб» этот?

— Ну, машина такая, — берёт слово командир расчёта Сварной. — Опасен тем, что снаряд алюминиевый, а осколки — шарики такие, как шрапнель. Ранения получаются тяжёлые и многочисленные. Да и цель трудная. Подвижная эта САУ.

— В общем, пришла информация с координатами капониров, где стоят эти самоходки, — рассказывает Ёж. — Они же до этого повредили наш экипаж. Все живы, слава богу, но все раненые. Мы приняли данные, начали работать по капонирам. Отработали два капонира и сожгли две САУ «Краб». Вот и вся история.

— То есть отомстили? — уточняют журналисты.

— Да, — улыбается Ёж. — Месть — блюдо, которое подаётся холодным. Стараемся. Мы здесь не просто так находимся, за нами целая страна. В нас все верят, ждут. Поэтому выполняем свою работу на отлично.

Несколько залпов пушки, и мы снова ретируемся. На сегодня у нас осталась последняя миссия — отработать с танкистами. И ехать на боевую задачу верхом на броне! Думаю, ну, ладно, почему бы нет. Забегая вперёд, скажу, что очень сильно недооценил экстремальность сей затеи. А пока танкисты с позывными «Хан» и «Рамзес», ведущие в бой свою машину, не как высокие правители, а как её верные друзья, знакомят нас с техникой.

— Это наш боевой товарищ, друг, на котором мы выполняем боевые задачи, — говорит Хан. — Если будем к нему относиться с добротой и лаской, он никогда не подведет. Именно такое отношение должно быть. С лаской, заботой. Обслуживать его вовремя нужно, проверять. И тогда при боевых столкновениях он никогда не подведёт. А работать сейчас будем с закрытых огневых позиций, так как у противника очень много противотанковых средств, которые не позволяют нам работать напрямую. Поэтому приходится действовать мобильно, быстро. Подъехал, издали накидал и тут же резко уехал. Танк сам по себе стреляет очень точно. Недавно уничтожили скопление противника в районе Весёлого. Подъехало где-то три пикапа ВСУ. Мы быстренько подлетели, минут за двадцать, навелись, отстрелялись. Попадание было где-то примерно метров двадцать пять в этой области при радиусе поражения столько же метров. Так что техника сгорела, а люди бежали.

— Скажи, пожалуйста, — спрашивает репортер, — у тебя появилась ненависть к врагу?

— Ненависть? — отвёл от собеседника глаза Рамзес, задумался на секунду. — Ну, возможно, да. То, что вроде один народ, а они как-то ополчились против нас, против нашей Родины.

— Ну что, поехали? — выдохнув, спрашивает у танкистов военкор Кручинин.

Воины молча кивают в ответ.

Т-80 резво разворачивается на месте и срывается с места, заставляя бойцов и военкоров крепче вцепиться в любые мало-мальски пригодные для этого выступы танка. Журналисты вперемешку с бойцами гроздью повисли на броне. Девять человек разом.

— Вы не военкоры, пацаны, — весело кричит один из танкистов. — Вы теперь штурмовики!

Думаю: только бы не было поблизости диверсантов с ПТУРами, а то всем тем «штурмовикам», кто снаружи, — хана при любом раскладе. Беззащитная человеческая масса. Но иных вариантов сейчас нет. Поэтому танкистам приходится ехать быстро, невзирая на ухабы, резкие зигзаги и не обращая внимания на сидящих на броне.

По началу весело — «йух-хуу»! Спустя несколько минут такой езды уже не так радостно. Мысли об одном. Удержаться! Особенно тяжело на поворотах. Так как я сидел на самом краю борта, вероятность сорваться была высочайшая. Я вцепился руками в противокумулятивную решетку танка, так что на ладонях появились кровавые раны. Надо было брать перчатки! Только бы не устать, только бы не расцепить пальцы!! Пыль в глаза. А еще нужно умудряться снимать. Едем 15 или 20 минут, а может, час, не знаю… Время тянется, как густая смола. Я понял, что мало аттракционов страшнее, чем вот такая экстремальная фронтовая езда.

Прибываем на позицию! Пока танк наводится, делюсь впечатлениями на камеру. Моё лицо затонировано слоем дорожной пыли. Натуральный грим. Неподалеку от нас в поле разрыв. Чёрт! Здесь задерживаться точно не стоит. Наконец, наш танк начинает работать. Один за другим выпускает шесть снарядов. Потом на кадрах объективной съемки я увижу, как он методично пропалывал огнем лесополосу, где укрылись бойцы ВСУ. Вряд ли там кто-то выжил после такого. Но чтобы выжить нам, нужно сваливать отсюда! Работа из закрытых позиций только по названию безопасна. Танк — одна из самых желанных целей для врага.

Боевая машина развернулась, мы снова облепляем её своими телами и в путь. Мчимся на крейсерской скорости и видим, как слева бухает один снаряд, вздымая клубы дыма и песка. Затем падает второй — в сотнях метрах прямо по нашему курсу. Но мы знаем, что с нами ничего плохого случиться уже не может. Ну, вот такое стойкое чувство. Ощущение эйфории. Победного умиротворения.

Где-то среди терриконов ЛНР, на горе, названной не Олимпом, но Высотой, живут боги войны (артиллеристы) и повелители гарпий (группа БПЛА). Они сдерживают натиск несчастных монстров, гонимых в бой заморскими церберами. Именно в этом сражении решится судьба крупнейшей агломерации Луганщины — четырёх крепостей: Лисичанска, Рубежного, Северодонецка и Кременной. На страже Русского мира — БАРС-12, отряд российских добровольцев.

Мы, тяжело дыша, идём в гору к «нулю», так называется крайняя позиция, которую держат «барсы». Дорога защищена буйной зеленью: кусты да деревья. Идём как в изумрудном тоннеле — и красиво, и безопасно. Лишь с завыванием уходят от нас в сторону противника снаряды невидимой мне артиллерии. Но лучше поднажать, ведь ответный огонь может настигнуть «пушкарей» где-то через 40 секунд. И нас за компанию.

Эта высота — ключ к воротам Лисичанска. Если ее заберут ВСУ, то город отрежут от снабжения и, по сути, возьмут под контроль. Но сил держать позицию добровольцам придают духи предков.

— Здесь проходила линия фронта в Великую Отечественную войну, — рассказывает начштаба Барс-12 с позывным «Валдай». — Наши деды воевали здесь с фашистами на этих же позициях. Теперь и мы продолжаем. Били фашистов тогда. Бьем и теперь!

Первые, с кем нас знакомит Валдай, гроза вражеской беспилотной авиации Монах и Туман, властелины дронов. Оба в балаклавах. Как известно, хорошие операторы беспилотников — желанная цель для врага. А эти спецы явно хорошие. Об эффективности группы БПЛА Монаха и расчёта минометчиков Забоя уже ходят легенды. На днях они сожгли украинские БТР и расчет системы «Град», на их счету десятки разбитых укрытий ВСУ и сотни выведенных из строя и уничтоженных бойцов противника. Монах показывает шеврон на бронежилете: «Встречайте, суки, папу».

— В кадр войдёт? — спрашивает боец. — Может, снять?

— Войдёт, я думаю, — отвечаю, задумавшись. — А на монтаже посмотрят, надо ли «мозаить» слово «суки». Ну, вообще это литературное слово, чего его мазать-то?

Вдруг что-то зашумело вдалеке.

— Что за звук такой? — навострил я уши.

— Осадки, — смеется Монах. — В Белогоровке «град» сегодня.

Они с Туманом собирают чемоданчики с квадрокоптерами, которые мы запустим вдалеке от наших позиций. Без БПЛА современную войну представить уже невозможно. Мы стали свидетелями эпохи революционно нового вооружения. Дроны — это и разведка, это и летающая бомба, если беспилотник fpv-«камикадзе», это и бомбардировщик — сбрасывает боеприпасы от «вогов» до «термобаров» на головы противника: будь то окоп или люк танка. БПЛА — это ужас и мечта одновременно, это смерть и жизнь в одном маленьком игрушечном вертолетике. У кого дронов больше, тот имеет преимущество.

— А если бы беспилотная авиация была в Великой Отечественной войне? — спрашиваю командира группы БПЛА.

— То война при том вооружении, что было, — отвечает Монах, — закончилась бы гораздо раньше.

Парадокс, но война — один из мощнейших двигателей прогресса. Придумали одно эффективное оружие, оппонент, чтобы выжить, придумывает ему «противоядие». Так в эпоху появления военных БПЛА возникли и разного рода антидроновые ружья, которые собирают радиолюбители со всей России. В руках Монаха чёрная «Гарпия», похитившая уже больше десятка беспилотников ВСУ. На плече его напарника Тумана — похожий на космический бластер зелёный «Парс».

— Кстати, это еще и защита от хамов, — добавляет боец. — В пробке стоишь на МКАД. У кого-то музыка громко играет, кнопку нажал, и у него всё потухло. Можем ваш радиомикрофон отключить попробовать.

Я на мгновение думаю, что это был бы интересный эксперимент! Но голос телеоператора Кирилла из-за моего плеча пресекает все фантазии:

— Нет уж, микрофон у нас новый, только выдали. Давайте не будем его сжигать.

Вереницей мы двинулись до точки запуска дрона. О БАРС-12 я узнал из репортажа коллег и понял, что да, мне надо к ним. Это те самые открытые добрые люди, с которыми мне будет комфортно работать. Не крутые «терминаторы» и «универсальные солдаты», как «вагнера», а обычные мужики, ушедшие на войну исключительно добровольно. Этакие старикиразбойники, средний возраст за сорок. Воины, с которыми можно вести задушевные беседы. У них и на позициях как-то душевно и уютно.

Вот воткнувшийся рядом с окопом крупнокалиберный снаряд. Обезврежен и переформатирован в урну. А тут маленькая плантация картофеля. Дальше у блиндажа — грядочка лука. Дачники, хех!

«Всем сердцем желаю тебе и сослуживцам вернуться побыстрее домой с победой, — вещает армейская ФМ-волна. — Ты у меня самый дорогой, хороший. Я тебя очень сильно люблю, безмерно скучаю, жду домой и молюсь за тебя».

Бойцы слушают эфир фоном, но внимательно. А вдруг весточка из дома от жены, матери, от друга.

В одной из бойниц сидит пехотинец с позывным «Рэт».

— Рэт! — кричит ему кто-то весело, заметив приближение нашей съемочной группы. — А чё делать будешь, если боекомплект закончится?

— Закончатся патроны, — находчиво отшучивается Рэт, — будем, как наши предки. Они ходили в «штыковую», а мы… — тут боец достает из ящика огромный гвоздь 120 миллиметров. — А мы пойдем в «гвоздовую»!

Все ржут. Через несколько шагов под лавочкой замечаем пушистого зверька.

— Это что за тигр такой? — берёт котёнка на руки командир БАРС-12 Снег.

— Ахмат, — отвечают ему бойцы.

— Ахмат — сила, да? — играется с животинкой взрослый мужчина. Сразу видно, «барсы» с котятами всегда найдут общий язык. Одно ж семейство, считай. При всей брутальности первых. — Война войной, а жизнь она везде. Вот, ребёнки какие. Хе-хе.

Итак, к работе! А работать бойцы будут по обнаруженному вчера на позициях противника складу БК.

— Погода для коптеров идеальная, — объясняет Монах. — Вот несколько часов назад был туман, а туман для птичек не очень хорошо. Потому что влияет на скорость вращения винтов, обмерзание их и на всё остальное.

— Но Туман для птичек хорош, — смеюсь я, кивая в сторону Тумана.

— Этот Туман — да, хорош для птичек, — соглашается командир группы БПЛА.

— Но плох для птичек вражеских, — добавляет Снег и тут же серьезно: — Спускайтесь, начинайте работать.

Мы спускаемся с позиций вниз, чтобы вскоре подняться на один из терриконов. Оттуда и будем вести аэроразведку и корректировку минометного огня. Но прежде должны заглянуть на позиции минометных снайперов и познакомиться с парнями.

— Там легендарный товарищ Забой, — говорит Монах про командира артиллеристов БАРС-12. — Это тот, который недавно первым же пристрелочным выстрелом попал в блиндаж ВСУ и разметал фрагменты противника по округе.

— Да, видел я эти впечатляющие кадры, — отвечаю бойцу и едва не наступаю на пустую бутылку.

— Это не наше, — тут же говорит Монах. — Мы не бухаем. На войне из-за пьяного бойца гибнут роты! Русский значит трезвый!

Разделяю мнение бойца, проецируя этот призыв в том числе и на мирное время. Сам бросил пить в 2018 году.

Ныряем под маскировочный навес, и вот мы в окопе. Забой выходит к нам навстречу с кружкой. Здороваемся.

— Кофейку? — предлагает командир, и я на удивление соглашаюсь, беру из его рук кружку и делаю глоток.

— Спасибо.

— Ну, чё, поработаем, — спокойно говорит Забой, и это спокойствие передается мне.

Бывают такие люди, излучающие надёжность: у них всё схвачено, всё под контролем. Лицо простого бывалого русского мужика-работяги. Шахтер, наверное, раз Забой. Взгляд уверенный, а иногда проскакивает такая хулиганская искорка. На улицах моей родной провинциальной Старой Руссы такие пацаны с цепким и смелым взглядом встречались нередко. Среди шпаны на районах их называли авторитетами. Не удивлюсь, если и Забой в детстве-юности был дворовым лидером. Интересуюсь у него, что парни чувствуют за мгновения до самого боя:

— С чем можно сравнить? Может, мандраж, как перед дракой, какое-то волнение? Как ребята настраиваются?

— Да никак, — категорично заявляет командир. — Просто все выполняют свою задачу. Свою роль. И тогда идет стрельба, идёт результат. Ну, и не первый день же…

Восходим с Монахом и Кириллом на небольшую луганскую гору. Террикон. О существовании таких объектов я узнал лишь тогда, когда приехал на шахтерский Донбасс. Это местное явление в любом краю месторождений. Терриконы — искусственные насыпи из пустых пород, извлеченных при разработке полезных ископаемых. Они достигают десятков метров в высоту. Их называют еще спящими вулканами. Потому что их структура в определенных условиях может спровоцировать внутреннее беспламенное горение, но если в этот процесс вмешается вода, то вулкан может в прямом смысле взорваться.

Мы уже на вершине. Ложимся, чтобы не быть заметными. Момент затишья перед боевой бурей. Когда вроде бы тихо, но тишина настолько яркая, что я слышу все её звуки и ноты, они словно кричат на фоне безмолвия притаившихся перед атакой бойцов. Насекомые стрекочут, жужжат, птички голосят. Вдруг «бах» неподалеку!

— Это чё, приход был? — встрепенулся я.

— Это прилёт был, — спокойно говорит Монах, настраивая дрон. — Скорее всего по нам. Но ничего, промазали.

— Прям по нам? — настораживаюсь я.

— Ну, к счастью, не по нам конкретно, — успокаивает боец. — А по позициям союзников. Там, если что, окоп сзади, так что будет какой-то свист, сразу рекомендую занимать. А вообще наше местоположение отследить невозможно. Это и смена домашней точки, и многие другие уловки, то, чему обучали меня в центре Жоги (центр беспилотных систем, в котором обучают военных). Я до этого месяц, наверное, летал. Думал, чему меня там могут научить! Приехал туда и волосы зашевелились на голове оттого, сколько я узнал нового. После чего у меня осталось всего два вопроса: как я ещё все дроны не потерял и почему до сих пор живой?

Тем временем летающий аватар Монаха подлетел к вражеским позициям и завис над ними, как ворон.

— Вот это здание — это наша цель, — показывает картинку на дисплее. — Разобрать его нужно быстрее! — дальше в рацию: — Забой, Забой — Монаху, огонь по корректировке, — и снова мне: — Сейчас будет громко.

Секунд через сороу наш миномёт плюется через нас в сторону ВСУ.

— И ещё, — добавляет «дронщик». — У миномётчиков есть такой момент интересный, что если им не показывать их работу потом, то у них при самой лучшей корректировке будут промахи постоянные. Немножко нужно стимулировать. Но не перехваливать. А так радуются пацаны. Это ведь они, артиллеристы, на себе практически половину СВО тащат. И они не видят, куда попадают. Но им же тоже очень хочется посмотреть.

Пока есть пауза, спускаемся с Кириллом к нашим канонирам. Миномет «стодвадцатки» наведен на окопы противника под Белогоровкой. От бедного посёлка с тех пор, как мы там побывали, наверное, ничего уже не осталось. Но наши оппоненты, как черви, хорошо зарываются под землю.

— Приходится выковыривать, — объясняет Забой. — Уже сколько раз мы их уничтожали. Они отстраиваются снова. Мы сидим, курим, ждем, пока они отстроятся, накопятся. Потом их опять уничтожаем. Но они заново туда заходят. Нескончаемый конвейер по уничтожению какой-то.

Керн помещает в ствол миномета снаряд, отбегает за насыпь (мало ли, орудия-то у добровольческих отрядов, мягко говоря, не новые) и дергает за шнур — «бах!» — с грохотом и звоном уходит в полёт мина. Надеюсь, её путешествие в один конец будет точным. Тут вдруг замечаю подвешенную к накату из брёвен рогатку.

— Лёха, — обращаюсь к худощавому и бритоголовому «барсу», стоящему рядом с оружием дворового хулигана. — На фига тебе рогатка?

— Врагов сбивать! — с решительной гримасой натягивает он резинку и целится куда-то в небо.

— Вы, как ниндзя, самураи, — улыбаюсь в ответ на его этюд. — Один в «гвоздовую», второй с рогаткой. Всё оружием делаете.

— Всем готовы помочь Родине! — резюмирует Лёха.

Возвращаемся к Монаху, чтобы снять финальную часть его работы. На дисплее телефона видно, как догорает склад ВСУ.

— Ах, не успели! — сокрушаюсь я.

— Да ладно, видео же пишется, — успокаивает Монах. — Потом скину.

— Ты расскажи ещё зрителям, как ты противника веселишь?

— Ну, у этого китайского дрона есть функция одна, — рассказывает оператор БПЛА. — Он может ретранслировать звук, там встроенный динамик. Ну, то есть я бывает включаю музыку «укропам». Гимн России там или вот случай был… Подлетел к их позициям, скинул им в окоп гранатку со слезоточивым газом. Они расстроились, заплакали. Жалко мне их стало. Ну, я и включил «День Победы», полетал ещё над ними немного. Думаю, повеселил их… Так! Нам уже, в принципе, пора сворачиваться. Батарейка садится.

«Сажаем» вернувшуюся «птичку» и добираемся до наших позиций. Напоследок решаю записать короткое интервью с Туманом. Начинаем беседовать, как вдруг вокруг нас начинает происходить какая-то суета. Кто-то побежал, кто-то крикнул «не наша»! Следом несколько одиночных выстрелов из «калаша»: дыщ, дыщ, дыщ!

— Вражеская «птица», — урчит в рации Тумана. — Пытаемся задержать.

Один боец стреляет в небо, а воин с позывным «Фокс» направляет в ту же сторону антидроновое ружье. Кирилл с камерой побежал к ним. Я же трясущимися руками судорожно включаю «rec» на телефоне, чтобы записать стендап и… Всё смолкает! Такого журналистского фиаско я давно не терпел! Ведь обычно же долго по беспилотнику не могут попасть!.. Ну, ладно, гоупро на шлеме, кажется, не выключал, так что запись шла. Да, и Кирилл Пикторинский обнадёжил: сказал, что гарантированно снял, как падает украинский дрон.

— На общем плане писал, — говорит он. — Надо будет смотреть, но должно было попасть в кадр!

Вот что значит опытный военный оператор, профи! Боец с позывным «Ставр» аккуратно поднимает трофей, рухнувший в поле, и с видом довольного охотника на уток несёт добычу к нам. К счастью, «птица» без заряда, это дрон-корректировщик.

— Вот, попали! — тычет в пластмассовый корпус «мавика» ВСУ Ставр, там небольшое отверстие от калибра 5,45. — Насквозь прошло!

— Этой штукой его держал, — похлопывает Фокс по корпусу своего «космического бластера». — «Птица» парализована, антидроновая пушка не даёт ей уйти, а дальше ребята уже из всех стволов её сбивали.

— Раз он собирался корректировать огонь, то по нам же сейчас ударят? — задаю Монаху вопрос, не требующий отлагательств.

— Нет. Потому что у нас есть приборы, которые могут ввести противника в заблуждение, — рассеивает мои опасения боец. — Если противник попытается определить, где этот дрон сейчас находится, GPS покажет им Африку.

Выстрелом из АК не задели важные детали дрона. Так что его слегка отремонтируют и дадут вторую жизнь, но уже в российских войсках. Спрашиваю «барсов»: когда, мол, премию за сбитый дрон дадут, хотя ответ сам знаю — никогда.

— Есть эта награда материальная или нет, — отвечает Монах, — всё равно. Мы же сюда не деньги пришли зарабатывать, а победу. Потому что устали от этого, надо победить быстрее, да и всё.

Вернуться к семьям живыми и здоровыми. Это главное. Ради своих родных-то, по сути, добровольцы и воюют. Семья — это ведь и есть самая ближайшая Родина. Вон, у Машука, одного из командиров, например, в блиндаже всегда стоит фотография его внука Тимура.

— Для него я являюсь сейчас идеалом в его жизни, — говорит добродушный усатый дядька. — Он меня ждёт. Я обещал, что буду. Поэтому мне полюбому нужно вернуться!

В голове, словно на повторе, звучат куплеты песни хора «Русский формат»:

Смотрю на себя в зеркало номера московского отеля, в котором я безвылазно просидел неделю. За период карантина немного округлились щёки, но в целом выгляжу неплохо. Серый костюм, белая рубашка. Галстук оставляю на вешалке, формат встречи позволяет. Волнение отдается холодком в животе, но бьет горячей волной в голову, лёгкая испарина. Так, взять себя в руки и быть самим собой! Это главное. Я там буду не один, а в числе 18 военкоров страны. Высший свет военной журналистики. Всё. Пора. Делаю шаг в коридор отеля, словно в открытый космос. Через несколько часов у нас встреча с Президентом России, а для меня это сродни полёту за пределы Земли. Границы моего мира продолжают шириться. И если Вселенная бесконечна, надеюсь, что и этот процесс также будет беспрестанен.

Карантин под Президента — вещь стандартная. Как напишет потом военкор «Комсомолки» Александр Коц, имевший опыт подобных встреч, «его проходят все, кто приближается к Главе государства на расстояние рукопожатия. Предыдущие встречи в закрытом формате проходили на дистанции от пяти до десяти метров, и тогда карантин не проводился». Дело не в пресловутом ковиде, а любых других возможных вирусных и не только заболеваниях, которые могут передаваться при тесном общении. Через встречи с Владимиром Путиным проходят десятки тысяч разных людей. И понятно, что при таком беспрецедентно плотном рабочем графике Президента выбыть из процесса по болезни хотя бы на неделю — для него непозволительная роскошь. В общем, если кто-то и мечтает стать Президентом России, забудьте о больничных, выходных и вообще личной жизни. Особенно в непростые для страны времена. А когда они для России были простые? Тем более сейчас.

— Саня, можешь говорить? — звоню моему знакомому бойцу, полевому медику с позывным «Падре», пока мы с другими военкорами ожидаем специального автобуса в Кремль. — Скажи мне, чего там у тебя со статусом участника боевых действий? Не дали до сих пор? Сейчас встречаюсь с Путиным, могу озвучить твою проблему.

— Ни… ни-ч-ч-чего… не-не-не решилось, — Саша очень сильно заикается, и я не сразу могу разобрать смысл его слов, пару раз переспрашиваю. — Л-л-ле-ле-жу в гос… гос-питале. З-з-з… Здо-ро-ро-вье попосыпа-палось жёст-т-ко.

Падре я помню совсем другим. В марте снимали их подразделение в Сватово. Медик из Петербурга, умеющий красиво и уверенно говорить, спустя несколько месяцев войны с трудом произносит слова. Скольких людей он спас, вытаскивая с поля боя, сколько раз контужен был, полностью подорвал здоровье, но при этом даже не имеет статуса участника боевых действий! Проще говоря, официально он якобы не воюет, а сидит в воинской части № 31135 на территории Белгородской области и не может претендовать на положенные бойцу СВО льготы, выплаты и награды.

Вопрос про статус УБД достался мне по умолчанию в Администрации Президента. Хотя я мог подобрать свой, но что-то растерялся от неопытности. Ну, представьте сами. Накануне карантина участников собирают в АП на Старой площади, 6, где должны обсудить все нюансы предстоящей встречи с Путиным. Со мной рядом сел Юрий Подоляка — блогер-миллионник. Там вон главный военкор страны Женя Поддубный, неподалеку мэтр Александр Сладков, сам Пегов «Wargonzo» слева от меня балагурит, тряся своей знаменитой рыжей бородой. Дмитрий Стешин, книгу которого я читал несколько лет назад. И я такой, «зелёный» «военкор» посреди них. Военкор в кавычках не случайно. Да, журналист я довольно опытный, но как военный корреспондент… Ну, какой я военкор, если до сих пор путаю танки Т-80 и Т-72, не отличаю САУ «Мста-С» от «Тюльпана». Короче, волнительно всё это. А тут ещё в зал врывается Дмитрий Песков, пресс-секретарь Путина, и, обходя стол, приветствует каждого.

— Здорово! — говорит он мне с улыбкой и приобнимает. Что? Я сплю?

Собрание ведёт Алексей Громов, первый заместитель руководителя Администрации Президента РФ. Этот вообще непотопляемая глыба, государственный деятель, работавший еще в МИДе СССР, а в президентском аппарате он служит аж с ельцинских времён. Говорят, он настолько влиятельный, что ему одному из немногих позволено заходить в кабинет к Путину в любой момент. Поэтому, пока матёрые военкоры с легкостью озвучивали все свои предложения кремлёвским мужам, я на всё это взирал, не до конца веря в реальность происходящего.

У Громова с Песковым был свой список актуальных вопросов, ответы на которые россияне давно хотели услышать именно из уст Президента. Их дополнили военкорскими вопросами. Что-то из кремлевского списка вычеркнули, что-то из военкорских предложений отклонили по соображениям безопасности, так и получилась идеальная повестка для разговора. Последовательная, чтобы в момент общения не возникло хаоса и балагана.

Я почему-то стереотипно предполагал, что будет цензура, что нам сейчас выдадут прилизанные вопросы на бумажке, и мы как с суфлёра озвучим их перед Путиным. А нам дадут указания, как себя можно вести, а как нельзя. Но нет. Получилась какая-то почти приятельская беседа. Конструктивная. Одной из главных задач которой было — не навредить самим военным. Всё-таки есть вещи, которые знаем мы, но не должен знать противник. Ведь каждое слово на предстоящей встрече будет жадно ловить весь мир.

Итак, пока я впечатлялся происходящим, не придумав своего вопроса, мне его просто выдали: под номером 22, про статусы участников боевых действий. Но зачитывать его, как «попка-дурак», я не собирался. Потому как это настолько наболевшая проблема, настолько часто касающаяся не только моих знакомых, но и многих других бойцов на СВО, что мне есть много чего добавить от себя и рассказать о ситуации на примерах. И если бы мне не достался этот вопрос по умолчанию, не факт, что я бы не придумал его сам.

— А на закрытой части встречи структурировать разговор как-то будем, вопросы составлять? — спросил кто-то из военкоров.

— Зачем? — ответил Дмитрий Песков. — Можете спрашивать о чём захотите. Дресс-код? Да, нет никакого. Это ж неформальная встреча, приходите так, как будет удобно. Ну, конечно, не в майке с надписью «F@k of USA». Но он будет в костюме с галстуком…

И вот я тоже в костюме, хотя терпеть не могу эту форму одежды. Думал, конечно, как-то покэжуальнее одеться, попривычнее, но решил всё-таки, что деловой вид, хоть и без галстука, будет уместнее всего.

Мы уже в Кремле. Пьем чай, балуемся плюшками да бутербродами в ожидании начала встречи. Александр Сладков, как всегда, балагурит. По-доброму подкалывает старых друзей. Телефон включил, прогуливается вокруг нашего стола, снимает каждого на видео. Прям картина: «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои». Подходит к Андрею Филатову, беседующему с военкором «Первого канала» Димой Кулько.

— Это мы специально вырастили дубликат Поддубного, — шутит Сладков, кивая на Диму. Тот и впрямь этой своей пышной небритостью и некоторой схожестью черт лица очень напоминает знаменитого военкора ВГТРК.

— Я всех сразу предупреждаю, что я — не он! — смеется Кулько.

До меня очередь доходит.

— Что? Волнуюсь я, Алексан Валерич, — отвечаю ему в камеру. — Вопрос учу, чтобы не забыть вдруг.

— Не надо, не надо волноваться, всё нормально!

— Ну, как не волноваться. Это ж вы, на опыте, — говорю ему.

— Мы? Мы на чилле! И называй меня Саня, Димыч, какой я тебе Александр Валерьевич? Я же не старый ешшо! — смеется Сладков, который снял свой первый военный репортаж ровно 30 лет назад. В тот момент я ещё во второй класс школы ходил. К тому моменту, правда, я успел написать несколько рассказов, в том числе про войну. Так что тоже не хухры-мухры! Но в отличие от Сладкова, о войне я знал лишь из фильмов и книг.

— Хватить рубить контент! — шутя говорит ему Женя Поддубный.

— Шам-панского-о! — дурачится Семён Пегов, взмахнув рукой воображаемому официанту.

— За что вы так со мной? — вопрошает Катя «Катруся» Агранович, когда Валерич уж слишком близко поднёс камеру к её лицу.

— Саша соскучился по работе, — резюмирует Юрий Подоляка.

— Напал роботун, — соглашается Сладков и идёт к Стешину.

— Рассказать секрет моего спокойствия? — без прелюдий начинает рассказ Дмитрий Анатольевич, тоже ведь не за горами как четверть века в военной журналистике. — Четыре таблетки фенибута и «полторашка» энергетика «Флэш», «кровь войны» его покойный «Мотор» называл. Ты вроде и спокойный, как камень, и бодрячком!

И непонятно, то ли шутит он, то ли всерьез. Но Сладков хохочет.

Сладков такой наш военкорский дядька, порой суровый, авторитетный. Иногда перетягивающий одеяло на себя. Пахан? Да. Или скорее командир? Да. Ну, какой же он для меня Саня! Хотя мужик, конечно, весёлый, душа компании. Но нос при своём давно уже «звёздном» статусе не задирает.

В зале несколько телевизионных камер. Запись будет идти. И потом, как я понял, из этих съемок выберут для эфира и новостей те фрагменты, что нужно. Где-то в углу притаился корреспондент Павел Зарубин, бессменный ведущий программы «Москва. Кремль. Путин». Он по обыкновению начинает шёпотом записывать стендап в тот момент, когда Владимир Путин бодро входит в зал. Президент всех приветствует с улыбкой, присаживается в середине противоположного края стола так, что я могу наладить с ним зрительный контакт. Слева от него военкор Филатов, справа — Катруся. Кто-то потом напишет, что их посадили так специально: красивая молодая девушка Катя и атлетичный, но невысокий парень Андрей — выгодная партия. Мол, если бы посадили рядом крупного корреспондента «Звезды» Анатолия Бородкина, он бы явно доминировал ростом. Очередные домыслы. На самом деле всё просто. Нас рассадили по алфавиту. А — Агранович, первая в списке, а от неё по часовой стрелке за столом все остальные военкоры, 18-й из которых, последний в списке, Ф — Филатов. А Президент между ними.

Конечно, волнение у всех. В разной степени. Военкор Бородкин заметно потеет. Я не так интенсивно, но тоже. Такова уж особенность моего организма, особенно в душных помещениях. А в этом кремлевском зале, как назло, выключили кондиционеры, и заработают они почему-то лишь спустя пару часов. Поэтому вскоре я просто сниму пиджак и повешу его на спинку стула. Моему примеру последует и Саша Коц, он по правую руку от меня. Хотя он никакого волнения не выказывает. Как и все остальные военкоры, кому не в первой бывать на таких встречах.

Сам по себе разговор складывается комфортно. Говорим откровенно и доверительно, а потому моё волнение постепенно уходит и вернется ко мне лишь в момент моего вопроса. Уверен, что волновался бы больше, если б вместо Путина с нами встречался другой государственный деятель. Попробую объяснить.

От Путина знаешь, что ожидать. Я вижу его практически каждый день по телевидению, начиная с конца девяностых. Я видел его много раз на съемках мероприятий. Иногда на расстоянии нескольких метров. Он всё время рядом. Сидишь ужинаешь дома — он вещает с экрана, смотришь Олимпиаду — он снова там. Завтракаешь, читая новости, и тут он в статьях. За четверть века Путин стал настолько неизменной частью жизни, так привычен, что не много меняется, когда ты видишь его воочию. Даже часы, которые я видел на его руке еще в Новгороде лет десять назад, всё той же марки «Бланпа». Он всё такой же, в том же стиле, с той же мимикой, акцентами, ходом мысли. Короче говоря, СВОЙ. Вроде родственника. Но не того, с кем всегда был согласен. По-разному я относился к Путину в разные периоды своей жизни. И не понимал его, и критиковал часто. Однажды, прочитав книгу Ходорковского, даже Ходору симпатизировал, прости, господи. С опытом я стал видеть шире, понимать, что политика, государственные интересы, управление и работа с такими разными группами населения, элитами, партнерами и недругами — вещь сложная, она измеряется совсем не обывательскими категориями. И в последние годы искренне зауважал этого человека. Хотя и уверен, что Россия достойна куда лучшей жизни, чем сейчас. Думаю, и он тоже так считает.

Итак, свой, привычный, понятный. Плюс его тактичность тоже располагает к раскрепощению. Главное, в этот момент не перепутать и не начать думать, что ты знаешь больше его, не вздумать учить. Один из самых опытных политиков мира в этом не нуждается, он живая историческая фигура. А умение выслушать любого и о чём угодно не говорит о его неосведомлённости.

Рисоваться перед ним, солировать также не стоит. Говорить по делу, не размазывая. И Путин ценит именно тех людей, кто искренне радеет за дело, верных цели. Поэтому нам, собравшимся в этом зале, было проще. Тут, по сути, все такие. Рискующие за дело Победы своими жизнью и здоровьем. При этом военкоры куда более свободные собеседники и докладчики, нежели должностные лица, скованные цепями чиновничьей системы и субординации. У нас, конечно, присутствует своя самоцензура. Но мы куда больше можем позволить себе в откровенности. Так я это увидел для себя во время встречи с Путиным.

После первого часа Президент начал посматривать на часы. Плотный график мероприятий. Из-за нас он сдвигается. Но тема СВО действительно одна из наиважнейших, поэтому общение не прекращается, вопросов уйма.

В конце второго часа Путин замечает, что ему всё-таки уже пора. Тут я понимаю, что мой 22-й по счёту вопрос останется не услышанным. Взглядом начинаю искать помощи у Сладкова — он модератор этой встречи. Александр Валерьевич просит Владимира Владимировича выслушать еще два вопроса: от Иры Куксенковой (Первый канал) и меня. Тот соглашается. Наконец, я беру слово, зажигая красный огонёк микрофона:

— Дмитрий Зименкин, Известия, РЕН-ТВ. Александру Валерьевичу спасибо за шанс, а вам, что выслушаете, — голос едва уловимо подрагивает, на лбу испарина. — Потому что проблема, которая звучит и в окопах, и от жён бойцов, очень важна. Отсутствие статуса участника боевых действий, да? — дурацкое слово-паразит, это моё вечно «да».

Путин кивает. Продолжаю:

— Три примера буквально. Белгородчина, погранцы, отдел мобильных действий, которые вместе со срочниками встречают отвлекающий удар врага, но всё же…

— Да, конечно, — понимающе говорит Президент. А я, жестикулируя, задеваю ложку в моей чашке с чаем: «дзинь» разносится из динамиков! Хорошо не разлил. Нервное. Не обращая внимания, иду дальше:

— …Встречают врага на границе ещё до подхода Минобороны. Статус не имеют и луганские полицейские, которые воевали в Харьковской области в том году. Как и их коллеги из ОБТФ «Каскад» в ДНР. А сегодня мне звонил полевой медик, он четыре месяца уже там, за «лентой». Воюет. Семьдесят человек уже вытащил с поле боя, четыре контузии. После четвёртой заикается, я слышу это в трубке. Вот.

«Вот» — ещё более частое моё слово-паразит. Надо избавляться!

— Он приписан к военной части № 31135, и получается, что он как бы и не воюет.

— Я не понимаю, почему? — уточняет Путин, слегка нахмурившись.

— Ну, он говорит, как будто мы не воюем… Я не знаю, в чём там проблема… — замялся я.

Хорошо на подмогу приходит сначала военкор «Ридовки» Макс Долгов, а потом и Саша Коц, объясняя:

— То есть он не значится, что он в зоне СВО. Он значится, как будто он в пункте постоянной дислокации.

— Ну, несправедливо, считаю, — продолжаю я более уверенно. — Там дело-то не в надбавках, они невелики…

— Хорошо, Дмитрий Сергеевич, — подхватывает Президент. — Я услышал. Я для себя пометил, запомнил. Мне и Бортников эти вопросы задаёт, и Колокольцев тоже. А вот то, что с военными медиками что-то подобное происходит, я первый раз слышу. Но обязательно посмотрю, как… Ну, это просто… Просто… — Путин не сразу может подобрать нужное слово. — Это техническая проблема, может… Если военный медик, — он поднимает брови от недоумения. — Он за «ленточкой», воюет фактически, то я не очень понимаю, что там происходит. Я выясню. А где это конкретно?

— На Белгородчине он числится, а воевал он под Сватово.

— Дим, вы напишите мне…

— Да, напишем, чё!.. — «Господи, какое “чё”, корреспондент!» — думаю я про себя.

— Чтобы конкретный пример, да? А все остальные категории военнослужащих, особенно это касается пограничников, отчасти полицейских, конечно, это требует рассмотрения. Вы правы, и руководители этих ведомств вопросы эти поставили. Я уже поручил Совету безопасности, они сейчас готовят предложения.

Казалось бы, всё, встреча окончена. Владимир Путин должен уходить, но тут вмешивается Сладков и, по сути, оставляет Президента сидеть с нами ещё некоторое время:

— Владимир Владимирович, у нас ещё «закрытая часть», там будут вообще самые острые вопросы, прям самые. Уделите, пожалуйста, еще минут сорок.

И Владимир Путин снова идёт нам навстречу. Удивительно. А Сладков, конечно, по-хорошему наглый!

В «закрытой части» встречи было много вопросов частного характера: технические предложения, просьбы помощи подразделениям, с которыми сотрудничают военкоры. Я думал задать вопрос про культуру в России и гегемонии в ней противников СВО, о наличии барьеров для авторов-патриотов. Про то, о чём мы говорили с Бардашем и Ричем. Но решил, что не буду занимать время встречи, которая и так длилась уже около трёх часов. Был, конечно, и злободневный, но щекотливый вопрос по поводу конфликта Евгения Пригожина с руководством Министерства обороны. Но лично я оставлю ответ Президента без огласки, на то это и «закрытая часть» нашего разговора.

Минут через сорок всё завершилось. Путин каждому жмёт руку и отправляется дальше по своим государственным делам. А мы на эйфории и адреналине бурно делимся друг с другом впечатлениями. Кто-то уже встал перед Павлом Зарубиным и его камерой на интервью, и именно в этот момент все неожиданно узнают, что все два часа открытой части встречи шли в прямом эфире и за нами онлайн наблюдал весь мир! Ничего себе сюрприз. Поэтому и десятки пропущенных сообщений на наших телефонах от родственников, друзей и подписчиков. Но почему нам об этом не сказали заранее! А теперь думаю, может, и хорошо, что не сказали. Разговор-то получился открытым, без излишней самоцензуры. Именно такой, какой и нужен был людям, чтобы глубоко понять все проблемы СВО, без ретуши! А ещё, если бы я знал о прямом эфире заранее, то, наверное, вообще переволновался бы вконец! Ну и хорошо.

Полевой медик Александр Лопаков с позывным «Падре» в итоге получил своё удостоверение «ветерана боевых действий», а спустя некоторое время и справедливую награду за свои подвиги и служение народу России — орден Мужества. Что касается других бойцов из в/ч № 31135, то их вопрос решился не сразу, проблема оказалась системной. Но позже ребята мне писали, что наконец и они теперь официально признаны «участниками боевых действий». Так что, не считая просто личных впечатлений, для меня эта встреча прошла не зря. Ведь мне снова удалось помочь людям. А что может быть приятнее и важнее.

Евгений Пригожин был мне симпатичен. Как медиаперсона. Как человек отважный, харизматичный, обладающий ораторским даром, пусть и в сочетании с обсценной лексикой. Пригожин, как говорили у меня во дворе: умел по-пацански «сделать красиво». «Красиво» — это в моём искаженном с подростковых лет восприятии. К сожалению, в моей старорусской юности всё моё дворовое окружение, и я в их числе, равнялось не на ученых или писателей, а на подобных грубых маскулинных лидеров. Именно такие считались у нас авторитетами.

Да, мы подражали бандитам и уважали тюремный уклад, не бывая в этих тюрьмах. Мы завидовали сверстникам, имеющим братьев или отцов в составе ОПГ. Я впечатлялся разговорами с вором, который сидел в Соликамске с самим Васей «Бриллиантом»! Пригожин был из обоймы этих персонажей. Волевой, из народа, с уличными, а не кабинетными понятиями, но с разбойничьей сутью. Таким я его видел. Хотя никогда и не встречал воочию.

Пригожин знал, что и как нужно говорить, чтобы тронуть эмоции простых людей, чтобы умело играть на струнах их душ. А то, что он на них именно играл, я понял вскоре. На примере нескольких ситуаций, о которых я знал от непосредственных участников. Ситуаций, которые публично были поданы Евгением Викторовичем иначе. В них реальность расходилась с его словами. Но я понимал: политика, информационная война, все дела. Таковы правила игры. А наивные люди всегда будут верить на слово тем, кто пылко говорит то, что они очень хотят услышать. Но чем громче, чем возвышеннее речи оратора, тем больше повода усомниться в их искренности.

Евгений Пригожин создал с Дмитрием Уткиным феномен. Эффективное и страшное для врагов России оружие, имя которому ЧВК «Вагнер». Но к тем значительным победам на поле боя Пригожин и команда умело подключили медиа-составляющую, создав из «вагнеров» абсолютных живых легенд, героев и народных любимцев. Компания «Вагнер» вышла из тени, перестала быть инкогнито. И грамотное информационное освещение их подвигов подняло славу «музыкантов» на небывалый уровень. ЧВК «Вагнер», по сути, жила вне российских законов. Военное время сделало это возможным и даже доказало эффективность подобного подхода. «Вагнеров» стал бояться весь мир, а Родина рукоплескала и восхищалась ими.

Я не знаю, что в такой момент происходит в головах у создателей подобного явления. Лидеров структуры. Ощущение всемогущества и вседозволенности? Наверняка искренняя вера в то, что ты есть истина в первой инстанции, сама справедливость. Можно долго и тщетно гадать, пока сам не окажешься в шкуре того же Пригожина. Его конфронтация с Минобороны, публичная борьба с начальником Генштаба приняли настолько острый характер, что я был уверен: это не закончится ничем хорошим, ни для «вагнеров», ни для моей воюющей страны. А так хотелось, чтобы был найден компромисс и эти две примирившиеся мощнейшие силы — «Вагнер» и армия — били бы врага едино и беспощадно. Но этого не произошло. Вместо столь нужной для России консолидации случилось 23 июня. Мощнейшее отечественное оружие повернулось против самого Отечества.

Точнее, всё случилось задолго до этой даты. Такие вещи не происходят в моменте. Но об этом когда-нибудь расскажут другие. Для многих же, и меня в том числе, всё началось в эту пятницу в девять вечера.

Ролик с якобы ракетным ударом Минобороны РФ по тыловому лагерю «вагнеров» появился на одном из каналов Пригожина и стал отправной точкой для мятежа. Мне, как человеку, который работает на войне второй год, а тем паче занимающемуся монтажом и созданием видеоконтента уже более 15 лет, это видео сразу показалось ненатуральным. С первых же комментариев за кадром. А «последствия ракетного удара» в кадре — с аккуратно разожженными костерками — только подтвердили моё недоверие. И никаких больше свидетельств нападения на «музыкантов», кроме этого видео, опубликовано нигде не будет. Но это уже не важно в водовороте тех развивающихся событий и последующих сообщений от Пригожина, которые начали выходить один за другим:

21:27: «Все, кто будет пытаться оказать это сопротивление, мы будем считать, что это угроза и уничтожать немедленно, — громогласно заявлял Пригожин в своих аудиообращениях, от которых у меня кровь стыла в жилах. — Включая любые блокпосты, вставшие на нашем пути, любую авиацию, которую увидим над своими головами. Я прошу всех сохранять спокойствие, не поддаваться на провокации, оставаться в своих домах. Желательно по маршруту нашего следования не выходить на улицу».

Он шёл военизированной колонной на генеральный штаб ВС РФ в Ростове, он объявил министра обороны и НГШ преступниками. Вторая колонна выдвинулась на Москву.

21:50: «Нас 25 тысяч, и мы идем разбираться, почему в стране творится беспредел».

22:30: «Это не военный переворот. Это марш справедливости», — так интерпретировал своё вооружённое восстание Евгений Пригожин.

Я не мог поверить в то, что это происходит в действительности. Что это не шутка или блеф. Появилось ощущение назревающей исторической трагедии, которая на моих глазах стремительно воплощается в реальность. Возможно, то же самое чувствовали мои родители, переживая развал Союза в 1991 году или октябрьский путч 1993-го. Я боялся, что сейчас, если и не начнет рушиться всё, то уж точно прольются реки крови. Понимая силу «вагнеров», зная, на что они способны в военном плане, этот момент казался неизбежен и мог наступить в любой час. В эту ночь я, конечно, не мог заснуть.

02:04: «Мы пересекли во всех местах государственные границы… — Пригожин комментировал мятеж буквально в режиме онлайн. — Сейчас мы входим в Ростов… Мы уничтожим всё, что будет вставать на пути. Мы протягиваем руку каждому. Не нужно плевать в эту руку. Мы идем дальше, идем до конца».

Оператор Кирилл спокойно спал. Я зашёл к нему, разбудил со словами:

— Как ты можешь спать в такой момент? Они уже захватили Ростов!

В Ростове у меня родственники. Главное, что я им сказал: не выходить на улицу в районах, где есть вооруженные люди. Стрельба может начаться в любой момент.

Кирилл в своей фирменной манере спокойно отмахнулся:

— Попугают генштаб, да и развернутся. Нет поводов волноваться. Ложись, завтра узнаем все новости.

Ну, не знаю. А если начнутся городские бои? Провокации. Очаги беспорядков в других городах? Пострадают мирные.

03:45: «Только что вертолет открыл огонь по гражданской колонне. Был сбит расчетами ЧВК “Вагнер”».

Понеслось!.. Спустя полтора часа еще одно сообщение Пригожина:

05:15: «На Московской трассе один из штурмовых отрядов подвергся обстрелу с вертушки. В подразделении ЧВК “Вагнер” все целы. Вертушка уничтожена. Горит в лесополосе. Я еще раз всех предупреждаю! — срывается на почти истеричный крик Евгений Пригожин. — Мы будем воспринимать как угрозу и уничтожать всё вокруг!! Нас не смогут уничтожить!!! У нас есть цели, мы готовы все умереть. Все 25 тысяч! А после этого еще 25 тысяч. Потому что мы умираем за Родину. Мы умираем за русский народ».

Какие бы громкие и эмоциональные лозунги ни звучали из уст лидера мятежа, всё то, что сейчас заварилось, народу-то и не нужно! Людям не нужна кровь, не нужно, чтобы соседи друг друга убивали, чтобы маргиналы грабили тех, кто всю жизнь работал честно, а такие преступления — спутники любой смуты, это я наблюдал во время госпереворота в Киргизии. Это страшно. Народу не нужно, чтобы к голове приставляли пистолет, заставляя выбирать сторону, а иначе в расход. В конце концов, никому не нужно, чтобы отчий дом горел, его усиленно тушили, а внешний враг, который не смог одолеть Россию на поле боя, подбирался бы к нам со спины.

07:45. Пригожин опубликовал первое с момента начала мятежа видеообращение. Он стоял во внутреннем дворе Генштаба РФ и заявлял на камеру: «Под контролем военные объекты Ростова, в том числе аэродром».

При этом лидер современного «пугачевского бунта» утверждал, что работа штаба продолжается в штатном режиме и захват объекта не влияет на управление войсками в зоне СВО. Вопрос спорный. Но куда важнее вопрос другой: как мятеж отразится на моральном состоянии бойцов, воюющих на передовой? О чем будет думать воин, защищающий рубежи страны, когда его семье, казалось бы, в безопасном тылу может грозить опасность?

Враги (речь не о противнике в окопах), наблюдая за всем этим безумием, уже готовили шампанское, а вероятнее всего, «заправлялись» им с самого утра.

Многие ростовчане сидели по домам, какая-то часть с любопытством выходила к «вагнерам» и выражала признательность. Конечно, реакции понятны: «музыканты» — живые легенды, герои СВО! Которые на пике народной славы и уважения вышли к людям. Но с одной существенной оговоркой: Пригожин привел в мирный город вооруженных бойцов, на танках, готовых мгновенно начать бои. Они уже уничтожили российских пилотов, атаковавших колонну мятежников. Убили летчиков, которые выполняли приказ, тех, кто присягнул стране. Таким образом, бойцами ЧВК было сбито несколько бортов.

Некоторые горожане аплодировали. Чему именно? Возможно, былым заслугам «вагнеров». Но ведь сейчас это не праздничный парад Победы, не перформанс. Это боевое подразделение, которое пришло в российский мирный город, чтобы действовать силой, несмотря ни на что!

Возможно, кто-то хлопал в ладоши от необычайности всего происходящего. От неопытности и непонимания, что такое настоящая война, война не в телевизоре или в Ютубе, а на твоей улице.

А еще аплодировать могли и те, кто давно желал в России госпереворота, революции. Будь то инфантильные сторонники так называемой прозападной «либеральной» поросли. Или те, кто был и впрямь не прочь увидеть нашу страну в крови и горе.

В этой толпе находились и те смельчаки, кто подходил и спрашивал у «вагнеров»: зачем вы пришли с оружием? «Музыканты» вежливо отвечали, что ради справедливости. Уверен, что они так и думали, верили в то, что им втолковали их лидеры. Но вот уже этого прохожего начинают бить сторонники мятежа, такие же гражданские люди. Хорошо, расправу быстро удается пресечь. Но где гарантия, что сейчас подобные вещи не начнут происходить в других местах и не перерастут в гражданские беспорядки? Толпа вспыхивает очень быстро. Толпа не имеет рассудка и сдержек, её легко спровоцировать и направить. В толпе теряется личность. И то, что ты никогда бы не позволил себе сделать в одиночку, следуя закону и морали, в толпе ты сделаешь легко. Потому что ты в этой массе, как будто и не ты, а часть организма, общей животной силы, в которой нет персональной ответственности. Толпа — это страшная безумная мощь. И не дай бог, почувствовать ей вкус крови.

Я уважаю парней из «Вагнера», никогда не стану умалять их былых заслуг. Для меня было честью с ними работать и будет честью общаться со многими и дальше. Но я боюсь гражданской войны. И знаю, что Россию, если и смогут разрушить, то только изнутри. И пишу у себя в телеграм-канале: «Романтики-революционеры или исполнители чьей-то воли, аккурат после неудавшегося контрнаступления ВСУ, должны понимать, что на самом деле они идут сейчас против своего народа. Парни, образумьтесь…»

В 10 утра с обращением выступает Президент. Его слова в том числе направлены и к мятежникам:

«…Обращаюсь и к тем, кого обманом или угрозами втянули в преступную авантюру, толкнули на путь тяжкого преступления — вооруженного мятежа. Россия сегодня ведет тяжелейшую борьбу за свое будущее. <…> Против нас направлена фактически вся военная, экономическая, информационная машина Запада. Мы боремся за жизнь и безопасность наших людей, за наш суверенитет и независимость. За право быть и оставаться Россией — государством с тысячелетней историей. Эта битва, когда решается судьба нашего народа, требует единения всех сил, единства, консолидации и ответственности. Когда в сторону должно быть отброшено все, что ослабляет нас, любые распри, которыми могут воспользоваться и пользуются наши внешние враги, чтобы подорвать нас изнутри.

И потому действия, которые раскалывают наше единство, — это, по сути, отступничество от своего народа, от боевых товарищей, которые сражаются сейчас на фронте. Это удар в спину нашей стране и нашему народу. Именно такой удар был нанесен по России в 1917 году, когда страна вела Первую мировую войну. Но победу у нее украли. Интриги, склоки, политиканство за спиной армии и народа обернулись величайшим потрясением, разрушением армии и распадом государства, утратой громадных территорий. В итоге — трагедией гражданской войны. Русские убивали русских, братья — братьев, а корыстную выгоду извлекали разного рода политические авантюристы да зарубежные силы, которые делили страну, рвали ее на части. Мы не дадим этому повториться. Защитим и наш народ, и нашу государственность от любых угроз. В том числе — от внутреннего предательства.

А то, с чем мы столкнулись — это именно предательство. Непомерные амбиции и личные интересы привели к измене. К измене и своей стране, и своему народу, и тому делу, за которое бок о бок с другими нашими частями и подразделениями сражались и погибали бойцы и командиры группы “Вагнер”. Герои, которые освобождали Соледар и Артемовск, города и поселки Донбасса, сражались и отдавали свои жизни за Новороссию, за единство Русского мира. Их имя и славу тоже предали те, кто пытается организовать мятеж, толкает страну к анархии и братоубийству. К поражению, в конечном итоге, и капитуляции. <…>

Как Президент России и Верховный Главнокомандующий, как гражданин России сделаю все, чтобы отстоять страну, защитить конституционный строй, жизни, безопасность и свободу граждан.

Тот, кто организовал и готовил военный мятеж, кто поднял оружие на боевых товарищей, — предали Россию. И ответят за это. А тех, кого пытается втянуть в это преступление, призываю не совершать роковую и трагическую, неповторимую ошибку, сделать единственно правильный выбор — прекратить участие в преступных действиях. <…>».

В этот момент в Луганске у полицейских объявлен усиленный вариант несения службы. Проверки на дорогах, патрулирование города. По ощущениям всё тихо, мирно. Иногда проезжают БТРы с новенькими развевающимися триколорами (как на технике ЧВК в Ростове), это маршевый вариант, не будничный. Пикап сопровождения с пулеметом в кузове и парнями в масках. Стиль «музыкантов», но без каких-либо знаков отличий.

Я на эмоциях продолжаю следить за новостями. Колонна ЧВК на всех порах мчится к Москве, не встречая сопротивления. Я знаю эту дорогу. Мы постоянно ездим по ней в ЛНР и обратно. Я представляю, насколько быстро можно добраться до столицы. И к восьми вечера они приближаются к Москве на расстояние 200 километров. Впереди «вагнеров» уже ждут. И в столицу их не пустят. А значит, начнётся бойня.

— Несмотря на силу ЧВК, у них нет шансов, — уверяет меня оператор Кирилл. — Слишком силы не равны. Их просто уничтожат. Главное, чтобы в этот момент на трассе не было гражданских автомобилей. А так как герои Сирии и СВО не должны прикрываться людьми, то значит, им по-любому конец.

Весь мир затаил дыхание. В 20:25 выходит последнее в этот день обращение Пригожина:

«ЧВК Вагнер хотели расформировать. Мы вышли 23 июня на марш справедливости. За сутки мы прошли, не доходя 200 километров, до Москвы. За это время мы не пролили ни одной капли крови наших бойцов. Сейчас наступил тот момент, когда кровь может пролиться. Поэтому, понимая всю ответственность за то, что будет пролита русская кровь с одной из сторон, мы разворачиваем свои колонны и уходим в обратном направлении в полевые лагеря согласно плану».

В эту секунду я выдыхаю. Еще не до конца верю и боюсь сглазить, но это конец. Однозначно конец. И это лучший исход на данный момент. Россия избежала масштабной кровавой трагедии. Но не избежала потерь. Евгений Пригожин слукавил. Сегодня русская кровь всё-таки пролилась. В этот день «Вагнер» уничтожил несколько бортов ВКС РФ вместе с летчиками. Семьи лишились отцов и мужей. Этот факт навсегда останется черным пятном в славной до сего дня истории ЧВК «Вагнер». Лидеры которой вышли из-под контроля и повели за собой остальных ребят. Всего пары мгновений не хватило, чтобы началась кровавая баня и беспорядки в регионах страны. Три мгновения отделяли нас оттого, чтобы ВСУ и НАТО начали этим пользоваться и пытаться изменить ход войны в свою пользу. Слава богу, что всё остановилось сейчас. Каких усилий стоило подавить мятеж без большой крови и катастрофических последствий для России, мы когда-нибудь с вами узнаем. Придёт время, и мы увидим, какие выводы будут сделаны из произошедшего, к каким процессам этот «пригожинский бунт» приведёт. Но поостыв от эмоций, я еще раз убедился, что Россию так просто не возьмешь. Мы не Украина, не ЕС, ни США. Мы сталь, которая от подобных потрясений и вызовов только закаляется. Не прогнёшь. Мы стали лишь крепче.

— А война, Юр, влияет на игры детей? — спрашиваю Котэса, экс-ополченца ЛНР из батальона «Призрак» и отца шестилетнего мальчика, заметив у крыльца их дома игрушку военного вертолёта.

— Ещё как, — отвечает, хотя понятно и без слов. Отец воевал с 2014 года. Его сын Георгий, рожденный в 2017-м, получается, в мире-то никогда и не жил.

В прихожей вижу один игрушечный пистолет, с лазерным прицелом. Второй — у Геры в руках. Мы застали его за игрой. Заходим в дом, светловолосый мальчуган несёт мне сделанный из «Лего» вертолёт с триколором на борту.

— Сам собрал, — хвалится он.

Заходим в детскую комнату. На мониторе ноутбука игра-стрелялка. Хотели поиграть с Герой, да комп завис. Пока ребенок пытался его безуспешно реанимировать, я осматриваю помещение — ВСЕ игрушки, за редким исключением, военные. Вот лежит куча солдатиков у военной базы, собранной из деталей конструктора. Беру парочку пехотинцев и хитростью, обойдя снайпера, штурмую базу. И тут парень недоуменно восклицает:

— Но она же российская!..

Точно! Не заметил я, как над ней реет пластиковый флаг РФ!

— Ну, тогда это были боевики, — говорю. — Надо обратно базу освобождать.

Иду общаться с его папой. Через пять минут краем глаза вижу, что Гера не только нашу базу освободил, но и взял вражескую. Со словами «Уууввжжжжххх, ракета на Украину!» изображает взрыв. Ого, думаю. На Украину прям ракета! Образ врага у ребёнка сложился однозначный. Хоть и хотелось бы объяснить, что Украина — это ведь далеко не только киевский режим и нацики. Там есть и добрые люди, которые за нас. Да не решился.

Мы выезжаем с Герой и Котэсом на экскурсию в вымершую и побитую Новотошковку. Таких музеев войны под открытым небом в ЛНР полно. Но Юра воевал именно в этих местах. И мне хотелось, чтобы отец рассказал сыну о войне в условиях, до боли знакомых для себя.

Едем.

— А мой малой, — делится наш водитель Саня, — ещё когда ему несколько месяцев было, руку только к самолету-истребителю тянул. Машинку даешь — полностью игнорирует. Самолётик подавай. А сейчас подрос, десять месяцев. И знаешь, что любит смотреть больше всего? Новости. Мультики включу — уже вскоре начинает капризничать. А новости РЕН-ТВ поставил, всё, полчаса его не слышно, не видно, можно отдохнуть. Залип и смотрит.

Дети здесь быстрее взрослеют. Вот и Гера неотрывно смотрит в окно отцовского автомобиля, когда мы проезжаем мимо разбитых домов Новотошковки. Впереди заслон из колючей проволоки и табличка «СТОП МИНЫ», поэтому сворачиваем в закоулок и паркуем машины.

— С дороги не сходите, пожалуйста, — предупреждает Юра и берёт сына за руку. — Здесь, сыночка, бои были тяжёлые. Здесь наших братьев много погибло. Видишь, какие машины разбитые? Снаряды падали.

— Пап, что за наколенник? — спрашивает сын, показывая на брошенный элемент защиты.

— Кто-то потерял или погиб.

— Может, возьмём?

— Зачем он нам? У нас есть дома новые, — Котэс осматривается, изучает ближайшее здание. — Я так понимаю, это школа была. На спортзал похоже. А вон ещё и канат висит.

В проломленной стене и впрямь виднеется спортивный снаряд. Вдруг Гера натыкается на игрушечный пистолет.

— Пистолет! — оживлённо реагирует мальчик. — Разорванный, как жаль.

— Ребята, руками не трогать, — говорит Юра. — Потому что товарищи «укропы» минировали даже игрушки, там, сыночек, могут сюрпризы быть.

— А какие бы ты советы дал ребёнку, если бы обстрел начался? — включаюсь я в их беседу. Когда война в жизни ребенка не только в виде игры, ему необходимо знать, как вести себя при обстрелах.

— Ну, прежде всего надо слышать, откуда снаряд летит, — говорит бывалый боец. — И желательно с обратной стороны здания прятаться. Или же в крайнее окно нырять.

Подходим к подъезду дома, где год назад мы познакомились с бойцами, ведущими бои в этих местах.

— Патрон от пистолета! — говорит Гера, показывая ржавую пулю.

— Это просто пуля, сынок, осталась, выстрелянная уже, — отвечает отец. — А это не выстрелянная с тяжёлого пулемёта «Утёс».

— Давай возьмём на память? — просит сын.

— Вон пулю возьми на память и всё. А патроны взорваться могут, — ещё один ценный совет для ребенка, окружающий мир которого усыпан смертоносными артефактами.

— Юр, как война вообще на Геру повлияла? — задаю вопрос Котэсу.

— Ладно бы он в Луганске жил, а так в Кировске! — отвечает отец. — Линия разграничения, считай, два с половиной километра от нашего дома была. Всё он это слышал, всё это видел. Теперь резких и громких звуков боится. Прячется. Пугаются же детки. Конечно. Мы-то пугаемся, а уж они и подавно.

— Ты эти долгие годы не часто-то сына и видел?

— Мама на работе, папа на войне. А он с бабушкой, с дедушкой, — говорит Юра, и видно, что ему не просто. — Так вот…

— Сейчас зато навёрстываете эти моменты, да? — пытаюсь с улыбкой сгладить этот чувствительный момент.

— Конечно, — отвечает Котэс, глядя на сына. — И с ним, и с женой. Теперь мы всё время вместе. Куда б ни поехали, куда б ни пошли, всегда вместе.

Покидаем Новотошковку. Юра обращает внимание на водонапорную башню, она вся в пробоинах после танковых ударов.

— Вот она. Так долго я её в бинокль наблюдал, — смеется боец. — На ней флаг еще висел. Правосековский вроде. Снайпера на башне сидели, корректировщики. А мы флаг этот сбивать пытались. С СВД.

— Не попали? — интересуюсь я.

— Ну, почему. Несколько раз попадали. За столько-то лет и не попасть!

Возвращаемся в дом, где супруга Юры и бабушка уже накрывают стол. Гера бежит к бабушке, подавая пулю:

— Помой её, пожалуйста, а то она была на земле.

— Ты нашёл её? — с любовью улыбается бабушка.

— Да, с папой, — отвечает Гера, разуваясь. — Кстати, там ещё ящик с патронами был, не выстрелянными.

— Ну, их надо сдать солдатам, — резонно замечает женщина.

— Придут солдаты и заберут, — соглашается внук.

Все уже за столом. Лапша домашняя с курицей, белый хлеб, сало на тарелке.

— Это был город-призрак, — делится впечатлениями с семьей Гера.

— Да, — задумчиво констатирует отец. — Тошковка — город-призрак. Одну собаку только встретили. Она нас куда-то звала. Бежала впереди, оглядывалась. Потом мы её потеряли… Ничего от посёлка не осталось…

— Мы должны победить… — добавляет бабушка.

После обеда перемещаемся в комнату. Юра, его жена Марина, сын Гера сидят на диване, листают архивные фото в ноутбуке и выглядят вполне счастливой семьей.

— Юр, война чаще всего разъединяет людей, — говорю ему. — Сколько мы видим здесь и на Украине таких примеров. А в вашем случае она вас свела, соединила, получается.

— Так и есть, — соглашается Котэс. — В мае пятнадцатого года приехал я в реанимацию в бессознательном состоянии. Очнулся, а Маруся стоит рядышком, медсестрой она была. Два кусочка колбаски, как сейчас помню, с сыром и хлебом, и несколько долек мандаринки. А тогда с едой проблемы были, и им в больнице нечего кушать было.

— И что, сразу влюбился? — спрашиваю Юру, Марина звонко смеётся.

— Сразу, — отвечает он уверенно. — Изначально платонически. Ну, я валялся ещё на тот момент. А потом, когда мы уже поняли про себя всё, Марина задала вопрос: «Что будем делать?» И она замужем была, и я числился женатым. Я говорю: «Принимать волевое решение, или да, или нет». На следующий день она пошла, написала заявление на развод. Деток у них не было, развели сразу.

— Марин, столько людей, бойцов в госпитале, — обращаюсь к супруге Котэса. — Чего в Юре-то такого нашла? Чем зацепил?

— Чувство это необъяснимое, — говорит Марина, обнимая сына, и я замечаю, что у неё почти мультяшный голос. — Наверное, спокойствием, уверенностью в себе. В то время это много значило, потому что никто ничего не понимал, что происходит, как всё будет дальше. И страх, и надежды, и переживания. И очень важно, когда рядом человек, на которого ты можешь положиться. С которым ты чувствуешь себя как за каменной стеной. Действительно, война — это очень плохо. Но, если бы не она, и то, что произошло, мы, наверное, никогда бы не встретили друг друга. У нас не было бы сына, не было бы счастья такого.

— Все уже очень устали от этой всей ситуации, — продолжает Марина через паузу. — Переживаешь за знакомых ребят, за друзей, за брата — он у меня сейчас на Запорожском фронте.

— Вот Паук из Владивостока, — Юра показывает фото, где высоченный парень в костюме «горка» стоит со знаменем батальона «Призрак». — Фамилия Руссо. Погиб. Чех. Вот этот стал калекой. А этот «рога мочил», догулялся в общем. Короче, судьбы у всех такие, трагичные.

— Война шла ещё столько лет с тех пор, как появился Гера, — обращаюсь к Марине. — Юра на фронте постоянно. Как вообще это переживалось в тот момент?

— Очень сильно переживали, — признается Марина. — Ты провожаешь человека и не знаешь, вернётся или нет. Это очень тяжко. Но, конечно, жили всегда с надеждой на лучшее. Потому что без этой веры, наверное, просто невозможно преодолеть те трудности, которые выпадали на нашем пути. Как-то всё время друг друга поддерживали, помогали. Моральная поддержка, она самая важная. Гера скучал очень… Но вот сейчас навёрстывает. Постоянно с папой! Мы постоянно вместе. И ничто нас больше не разлучит.

Ну, вот я и на Донбассе. Снова. Жадно ловлю картины, проплывающие за бортом нашего авто. Каков он, мир здесь?.. Океаны золотых полей и буйной зелёной растительности вдоль многополосной трассы. Над горизонтом уже встало смеющееся солнце и тянется теплыми лучами в бесконечную синь неба. Так давно я не был в ЛНР. И никогда не был в Народной республике без войны, мирной.

Внутри себя нащупываю волнение. Это не тот страх, который я когда-то испытывал на подъезде к Рубежному. Это трепетное светлое чувство. Такое бывает, когда ожидаешь встречу со старым другом, которого не видел очень много лет.

Рядом со мной лежит микрофон «Известий». На мне обычная рубашка, без надписи «PRESS». Я свободно дышу грудью, которую не стягивает бронежилет. Слева от меня водитель Саня «Мандрыка», в хорошем настроении: даже ворчит с улыбкой без присущего ему мата. На заднем сиденье оператор Кирилл Пикторинский копается в камере, очищая флешку от лишних файлов. Сегодня мы будем много снимать.

Движение по трассе плотное даже с утра. Мы обгоняем сотни гражданских машин, сельхозтехнику и автобусы с надписью «Дети» — школьники едут в санатории и лагеря под Кременной и Северодонецком.

За 10 километров до Рубежного видим на обочине небольшой мемориал. На фоне трёхметровой буквы «Z» солдат, взяв за руки ребенка и бабушку с флагом, шагает вперёд.

В Рубежное въезжаем медленно, не так, как в 2022 году, когда приходилось врываться в него на скорости, чтобы не попасть под обстрел. Сейчас здесь людно, даже небольшие пробки. Ещё бы, все стремятся к главной площади. Сегодня там праздник.

На сцене играет оркестр. Что-то очень знакомое и красивое. В какой-то момент дирижер, сделав два плавных взмаха палочкой, оборачивается через плечо, видит нас и подмигивает. Это Маэстро! Который с бойцом Лёхой провожал нас через эту площадь до соседней улицы, чтобы мы смогли эвакуировать пенсионеров.

Неожиданно в мою руку упирается что-то мокрое и тёплое. Я вздрагиваю, отдёргивая ладонь, но лохматое чудище, радостно подпрыгивая, хочет лизнуть меня в лицо. А вот еще один пёс, повизгивая, пытается облобызать Кирилла.

— Вася! Берта! Ко мне! — слышу знакомый голос. Леший, он же кинолог Иволга, в своей привычной кепке с лисьим хвостом.

— Леший, дружище, как я рад тебя видеть!! — обнимаю Олега. — Так и не сняли мы с тобой репортаж в Северске…

— Да бог с ним, репортажем тем, — отвечает добрый Леший, картавя. — Главное, войны нет. Мирные сюжеты теперь будем снимать.

На площади много людей. Шары в цветах российского триколора. На плечах отцов сидят детишки, чтобы было видно сцену. Держат в руках ветряные вертушки, машут ими артистам. Здесь никто никогда не скажет глупую фразу: «Можем повторить». Потому что теперь люди знают цену этих повторений. И нет бо́льших пацифистов, чем те, кто эту войну прожил и кто с оружием в руках жертвовал собой ради того, чтобы её закончить. И вот теперь на этой донбасской площади так радостно и спокойно. Хотя формально здесь и дежурят экстренные службы и охрана правопорядка.

Вот Вася «Цыган» в парадной полицейской форме. Я совсем забыл, что до войны он работал в полиции!

— Вася, где твои «ви-ар»-очки? — смеюсь я. — Как же твои «злые птички»? Не скучают?

— Хе-хе. Та отдал кому-то, — добродушно улыбается Цыган. — Хватит воевать уже. Даже в играх.

— Ох, какие люди и без охраны! — окрикивает меня кто-то довольно большой, потому что, обернувшись, я утыкаюсь взглядом в грудь. Поднимаю глаза… Ой, это же хирург из рубежанской больницы! Неловко так, ведь я совсем не помню его имени.

— Чай не «звёзды» какие, с охраной-то ходить, — отвечаю ему в таком же шутливом тоне. — Тем более к друзьям.

— Да, были деньки, незабываемые, — протягивает хирург. — Выпить бы за встречу, да за праздник, но с той весны двадцать второго и не пью. Жить надо долго и счастливо. Благо теперь поводов радоваться жизни предостаточно.

Откуда-то из глубины двора выпорхнули десятки голубей. Дядя Витя Гарбар. Ну, конечно, это его двор с голубятней! Запорхали, как белоснежные бабочки на синем безоблачном небе. Под куполом мира. Под таким не может быть войны. Я знал это. Поэтому сегодня мы празднуем здесь нашу Победу. Здесь на Донбассе, откуда всё и начиналось. Где всё и должно было закончиться. Закончиться всё плохое, всё самое страшное и несправедливое.

Внезапно на моё плечо садится птица. Белый голубь с пышным хвостом, как у маленького павлина. В клюве он держит зелёный стебелёк. Смешно склоняет свою голову набок, будто заглядывая мне в глаза. Боже, разве так бывает! — поражаюсь происходящему.

А ведь именно так оно и бывает. Если наступил мир, то значит кто-то ТАМ, свыше, перестал гневаться. Унял эти вечно беспокойные правительства и враждующие режимы. Он примирил народы, простил нас. Снова дал шанс. И не дай бог поверить нам, что этот шанс мы дали себе сами. Чтобы не было соблазна забрать его и отложить до следующего раза. Думая, что в наших силах его вернуть. Думая, что следующий раз возможен.

Нам завещали МИР!

И мы обязаны справиться с этой ответственностью.

Во что бы то ни стало!

Совместный центр контроля и координации.

Запрещена в РФ.

Запрещен в РФ.

Запрещенная в РФ организация.

Запрещенная в РФ организация.

Принадлежат корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской.

Запрещенная в РФ организация.

Противотанковая управляемая ракета.

Автоматический гранатомёт станковый.

ПК — пулемет Калашникова.