Здесь нельзя снимать перчатки. Весь мир ощетинился на тебя зазубринами, занозами, острыми гранями. Весь мир был изранен и избит, всеми силами пытался отомстить и ранить тебя, поэтому прикасаться к нему голыми руками было бы глупым и необдуманным решением.

Я смотрел на этот исковерканный клочок земли через стекла баллистических очков и решетку, закрывавшую остатки окна. Часть оконного проема была заложена колотым белым кирпичом, который держался за счет намотанных на прутья и прибитых к подоконнику проводов. Как только не исхитряются бойцы, чтобы создать хотя бы иллюзию грошовой защищенности.

Не думаю, что эти кирпичи кого-то спасли или даже теоретически могли спасти. Кирпич крошится от попаданий, разлетается пылью и сотнями мелких осколков, которые так же кромсают кожу и плоть, как и любые другие осколки. Но — плевать. Сильно хуже тоже не будет. В конце концов, дело не в кирпичах, не в броне, не в реакции, а в банальной удаче. Повернутся ли у артиллеристов «крутилки» так, что тебя смешает с местностью, или нет? Ты никак не можешь на это повлиять.

Металлическая решетка об этом красноречиво напоминала. Она была перебита во многих местах, но одно попадание мне запомнилось особенно: тонкий прут был разорван с одной стороны, а с другой — цел и невредим. Осколок оставил на нем красивую округлую пробоину и ушел куда-то в стену. Такое забавное стечение обстоятельств, такой интересный узор. Если осколок твой — он пролетит через все преграды и войдет в висок, аккурат под шлем. Если не твой — он попадет куда угодно, только не в тебя. Как осколки от сброшенных с дрона гранат, взорвавшихся в нескольких метрах от меня пару часов назад.

Меня могли убить они, мог выпущенный из танка снаряд, залп ствольной артиллерии, одна из десятков упавших в радиусе сотни метров мин. Но… я жив. Осколки летели не так. Упавшие мины не срабатывали. Поднятая мной в поле танковая мина оказалась без «сюрприза» под ней, хотя это скорее было похоже на русскую рулетку с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. «Крутилки» все время стояли не так, как надо.

И мне хорошо. Я собран, закован в броню, хорошо оснащен, готов ко всему. Балансирую на лезвии, до сумасшествия остром, способном разрезать мою линию жизни легким прикосновением. И жив! Искренне, по-настоящему жив, без сомнений в своем существовании и своем предназначении. Я жив, чтобы действовать. Я жив, чтобы идти дальше по лезвию.

В помещении за мной — люди, некоторых из которых окружающая реальность начала коверкать. Здоровый, возрастной мужчина в броне несколько минут смотрел на меня потерянным взглядом и говорил одни и те же слова и фразы, а затем переключился на другого и повторял ему то же самое. Рассказывал одни и те же картинки из произошедшего ночью, в которых не было ничего нового — трупы, взрывы, темнота, осколки, встающая на дыбы земля. Раскрой почти любое приличное произведение, посвященное войне, и там будут эти компоненты, становящиеся фоном — неприятным, но стабильным фоном. Зато он способен свести человека с ума.

Я готовился к тривиальному выходу за дверь. Что меня там ждет? Быстрая прогулка? Боль и кровь? Смерть? Каждый раз можно только догадываться. Однако для начала я расскажу не о том, что скрывала превращенная в дуршлаг железная дверь. Я расскажу, как я здесь оказался.

Щелчок затвора. Характерное жужжание, олдскульный фотоаппарат выплевывает из себя белесую карточку, на который через несколько секунд должен появиться перегруженный я, сжавший левую руку в напоминавшей о металлической юности «козе». Броня, автомат, каска, подсумки, рюкзак, квадрокоптер в сумке на бедре, антидроновая пушка в громоздком кейсе — это все придавливало меня к земле и делало передвижение крайне проблематичным занятием.

Cнимок с полароида

— Потом отдашь, оставь пока у себя. Мне положить некуда, — сказал я молодому снайперу, взявшему на себя роль фотографа.

— Юнкер, ты почему еще не собран?

— Так я не еду…

— Кто тебе сказал, что не едешь? Где твой командир группы? В три часа колеса уже будут в воздухе!

Грубый голос ротного командира заставил стоящих в маленьком дворе сельского дома бойцов прийти в движение, снайпер с позывным «Юнкер» бросился к другому дому. Проявленный снимок в следующий раз я увижу уже много позже и при совсем других обстоятельствах, но я берегу эту карточку — она до сих пор хранится у меня на полке в шкафу.

Итак, Юнкер убежал собираться, остальные же после проверки начали таскать вещи и складывать их в «буханки». Стоящие под хмурым небом грузовички не могли аккуратно вместить поклажу, которая представляла собой гору из рюкзаков, баулов, лопат, сеток для обустройства блиндажей, поэтому все было наброшено горкой и весьма хаотично. Мой баул с дронами оказался где-то снизу в кузове «буханки»-фермера, под горами чужих вещей, и я долго сокрушался по этому поводу. Затем стал успокаивать сослуживца с позывным «Самбо», отличающегося недюжинной физической силой и богатырской комплекцией. Он переживал, что мы не сможем забраться в кузов грузовичка, не подавив при этом содержимое баулов и рюкзаков.

— Все нормально, с левого края только жерди для блиндажей лежат. Сядем на них, ничего не сломаем.

Суета, суета, как и всегда перед выездом. Хочется уже дождаться того момента, когда можно будет забыть обо всех проблемах и погрузиться в себя, мчась на перегруженной «буханке» куда-то навстречу «боевым». Там, скорее всего, будет весело, да и во время дороги ты в любом случае сможешь забыться — никому ничего не должен, предоставлен сам себе и своим мыслям. Пожалуй, только в дороге я чувствовал себя свободным от всего, что могло давить мне на мозги в течение оставшегося времени — от дум о войне, о том, что будет после нее, о должностных обязанностях, о том, что я должен был сделать, но не сделал. А сейчас нужно пойти узнать у командира, взял ли он с собой тепловизор, забрать рацию, захватить еще какие-то материалы для блиндажа, закинуть в кузов противотанковые мины (они еще сыграют в этой повести свою роль, причем немалую) и произвести с пяток подобных тому действий.

Наконец. Наконец мы тронулись. Когда колеса поднялись в воздух, я посмотрел на время — было уже порядка трех сорока. Ну что же, так было всегда и везде. Мир бы, наверное, рухнул, если бы военные начали что-то делать вовремя.

Чем дольше мы будем ехать, тем лучше. Пусть весенний день холоден, пусть небо над головой отливает свинцом, пусть кузов «буханки» ничем не прикрыт от пронизывающего ветра. Плевать. Хочется ехать дальше, хочется ехать больше, возможно, хочется даже забыться сном в дороге и проснуться, когда мы еще будем ехать. Но это непозволительная роскошь, переброска к линии фронта не будет столь долгой.

И был еще один момент, о котором я не мог не думать: на передовой я обязательно встречу ее. У нас очень сложные отношения с этой не очень привлекательной девушкой, хотя мы проявляем друг к другу определенный интерес каждый раз, когда оказывается неподалеку. Каждый раз мне казалось, что она хочет меня убить особо извращенным способом — порвать на куски, вывернуть наизнанку, нашпиговать металлом, а затем надругаться, и меня это даже немного заводило. Пока ей этого не удавалось, но кто знает, что будет в следующий раз, — вдруг она своего все-таки добьется?

Нет, это не какая-то знакомая мне пособница украинцев. Это даже не поехавшая от садизма коллега, с которой у нас не заладилось. Единственное, что я о ней знаю, что это даже совсем не человек и что я называю ее ОстротА.

Я встречал ее неоднократно, чувствовал ее взгляд, даже дыхание на своей шее. Может, это что-то вроде злой античной богини, что распоряжается судьбой? Не только моей, а вообще всех солдат, посмевших слишком к ней приблизиться. Или подобие злого духа, что нами питается. С другой стороны, я вообще не уверен, что она хочет смерти всего и вся. Иногда она убивает, некоторых сразу же, спустя считаные минуты, а с некоторыми — играет. Со мной она играет уже долго, и кажется, я в ее вкусе. Во вкусе кошки, что отпускает мышку, чтобы потом опять прыгнуть на нее и схватить мягкими лапками. В какой-то момент мышка все равно останется без головы. Во всяком случае, шансов на это больше, чем на то, что ей удастся улизнуть от забавляющегося хищника.

Поездка еще совсем не успела мне надоесть, когда «буханка» начала пересекать блокпосты, вдоль дороги стала мелькать разбитая техника, дома все чаще и чаще были уничтожены и сожжены. Мы мчались к линии фронта, реальность плавилась, менялась и трубила об этом. Здесь бывала ОстротА, она тут играла и забавлялась. Не только с солдатами, с мирняком тоже, который не по своей воле оказывался в ее охотничьих угодьях. Приезжать откровенно не хотелось, но иного выбора не было — разрушений становилось все больше, они были почти повсеместными, значит, пункт назначения совсем близко. «Буханка» промчалась мимо расстрелянной артиллерией церкви, над которой еще возвышался купол, но стены были проломлены попаданиями в нескольких местах.

— Это Граната?

— Нет, до Гранаты еще очень далеко! — отозвался Самбо.

Граната — это условное обозначение локации, возле которой наши укрывались во время одного из штурмов. Представляла она собой также разбитую часовню где-то неподалеку от Угледара. Если это не она, значит, нам чуть дальше. А Самбо тем временем постоянно повторял, что здесь даже воздух другой, дышится по-другому. Хотя менялся, конечно, не воздух — в угодьях ОстротЫ мы просто сами начинаем дышать по-другому, начинаем ценить вдох, понимая, что нас может ждать.

Водитель нажал на тормоза, перегруженная «буханка» встала между побитых взрывами одноэтажных и весьма типичных дачно-сельских домов. Мы не высаживались — ждали команды. А когда она поступила — сразу же выпрыгнули и стали хаотично вытаскивать вещи, хаотично же туда сваленные. Больше всего сейчас меня беспокоила судьба моих пожитков, вещей дорогих и хрупких — кучи квадрокоптеров, антидроновой пушки, рюкзака, на котором висели саперная лопатка, аптечка, спальный мешок, противогаз… Самого рюкзака за этим всем не было видно.

Всегда самым сложным на боевом выезде было заступление на позицию. Когда я в металлической каске пер на себе бутылки с водой под Авдеевкой. Когда в Поповом лесу я ночью падал через стволы деревьев, упавшие из-за обстрелов. Теперь, когда мы заступали под Угледаром. Всегда — самое тяжелое и мерзкое.

Итак, броня, шлем. За спиной — уже упомянутый рюкзак, почти невидимый из-за всякого привязанного к нему дерьма. Автомат. Противодроновое ружье в руках, еще гребаный чехол от этого самого ружья размером с гроб, который я вообще не хотел с собой брать. Он в левой руке, в ней же — лопата. Она зажата между ручками чехла, подобными тем, что пришивают к спортивным сумкам, и норовит вывалиться каждый раз, когда я прохожу новый десяток метров.

Мы идем недолго, но организм орет о том, что он перегружен. Я спускаюсь с какой-то горки к заросшей камышами запруде, уговаривая себя сделать каждый новый шаг. Как? Хрен его знает. Просто нужно. Останавливаться нельзя. Стемнело, камыши, тропинка… А останавливаться нельзя. Идущим сзади еще тяжелее — они волоком тащат мой баул с аппаратурой. А останавливаться нельзя. По дороге мне дали еще увесистый чемодан с РЭБом, который тоже в левой руке, вместе с лопатой, чехлом. Останавливаться нельзя.

Темно, опять непонятно, кто и где находится. Сколько мы прошли? Не знаю. Сколько еще идти? Тоже неясно. Есть только усталость, усталость, усталость. Нужно хоть пару минут отдыха, и я решительно перекладываю ответственность за него на других.

— Командир, наши отстали!

Наши действительно отстали и плелись непонятно где. Вдоль этого гребаного болота, по темноте, непонятно как и непонятно в каком состоянии. Скорее всего, люди уже начали сбрасывать с себя поклажу, ее начали подбирать более выносливые, что замедлило всю скорбную процессию из закованных в броню, вооруженных, навьюченных и уставших мужчин. Но как я мог их винить? В эти минуты в голове у самого мелькала мысль: «А залетела бы сюда шальная мина, и все мои мучения закончились бы разом». Малодушие? Несомненно. Однако усталость человека, перегруженного всяким дерьмом и продолжающего долго двигаться через не могу под страхом смерти сложно описать простыми словами. В определенный момент начинает казаться, что смерть — это не очень уж дурная альтернатива. Но нет, ничего не падало, не взрывалось, не пыталось меня убить. ОстротА, может, была и поблизости, но пока не проявляла ни ко мне, ни к окружающим какого-либо интереса.

Мы затаились в ночи под Гранатой, которая представляла собой совсем небольшую часовенку, тоже потрепанную войной. Неподалеку от какого-то водоема просто сели на землю и ждали, пока к нам приблизятся отстающие бойцы, которым было еще тяжелее, чем мне или шедшему вперед с упрямством бульдозера ротного.

Люди подтягивались, подсобирались, однако те, кто пришел последним, не смогли отдохнуть вовсе. В ночном сумраке грузная, облаченная в сливающийся с местностью пиксель фигура командира поднялась, а я начал в спешке напяливать на себя все, что на мне болталось во время ходьбы. Антидроновую пушку я спрятал в чехол, туда же вложил лопату, закинул это все на спину так, чтобы вверх торчал черенок, оправился и двинулся с выступающей у меня над головой «антенной» вперед. Подъем на бугор — и перед нами уже какая-то новая местность, сшитая из темных контуров домов, деревьев и заборов.

Пройдя не более сотни метров, мы нырнули в приоткрывшуюся створку гаража. Это было очень типичное расположение для нескольких бойцов, скрывавшее их от случайных мин и залетающих в этот район дронов. Скудно, блекло освещенная серая конура с затаившимися в ней незнакомыми солдатами, в которой, однако, можно было спать, есть и пить. Воду. Последним я сразу и занялся — в моей бутылке объемом 0,5 литра уже почти ничего не осталось. Я прикладывался к ней, пока перегруженный отряд неторопливо полз от места высадки, я угощал ей других людей. В эти моменты я никак не мог отделаться от подленького чувства жадности и смотрел, надеясь, что из бутылки не сделают лишний глоток. Оставьте, это моя вода. Я поделился, но тоже безумно, безумно хочу пить. Я экономил сам, только чуть споласкивая рот и немного проглатывая живительную влагу, не для того, чтобы ее впитал кто-то еще.

Органическая, животная жадность существа, борющегося за выживание. Но сейчас воды стало больше. Нам протянули полторашку, из которой каждый сделал по несколько глотков, а я долил в свою маленькую бутылочку. Затем, находясь в несколько помутненном состоянии, начал пить и из нее.

— Да зачем, ты лучше эту оставь, — прозвучало где-то в полумраке.

Действительно, зачем? Крышку я завинтил и засунул бутылочку обратно в один из карманов сумки для дрона.

Тем временем становилось понятно, что нам тут не рады. Дело не в том, что к нам относились как-то агрессивно, вовсе нет. Просто эти бойцы хотели, чтобы мы скорее отсюда свалили, так как могли получить лишние проблемы из-за нашего присутствия.

— Сколько вас человек?

— …дцать.

— Вы с ума сошли, что ли? Здесь по четыре человека опасно ходить! «Птички» постоянно!

Затем один из бойцов начал вызывать кого-то по рации, переключаться, искать, получать разноголосые ответы.

— Идите, вас проводник ждет.

Что-то, напоминающее даже не хроники Второй мировой, а скорее кадры из постапокалиптического будущего вселенной Терминатора было перед глазами, когда я покинул гараж и начал вместе с другими бойцами продвигаться вперед.

Плохо освещенные, размазанные, растоптанные и посеченные руины резко осветились очередью крупнокалиберного пулемета — трассера медленно пересекали полотно лежащего передо мной пейзажа с левого нижнего угла куда-то направо и вверх. Сначала я увидел светящиеся и плавно плывущие по воздуху снаряды, а затем уже донесся звук тяжелых, глухих выхлопов.

Можно было бы сказать что-то пафосное и банальное по поводу того, что воздух здесь пропах войной, опасностью, чем-либо еще. Но я уже совсем не помню, чем тогда пах воздух, да и не думаю, что пытался что-то унюхать. Организм был вымотан, в черепную коробку стучался адреналин, который позволял действовать дальше, но глушил достаточную часть сопутствующих процессов.

Остановки в разрушенных домах, сборы в темноте, дальнейшие переброски по сохранившимся очертаниям улиц, заваленных кусками крыш, заборов и всяким хламом. Стало тихо, очень тихо. Не было прилетов, не было вражеских дронов, не было новых залпов из пулемета, не было ничего. Я тащился вперед со всем своим скарбом, проглядывая свой сектор и не думая примерно ни о чем. Вроде бы уже близко, хотя я могу и ошибаться. Поворот, еще поворот, бревно, поваленное дерево, разбитый забор, перейти через огород. Сбрасываем вещи, залезаем в выбитое окно двухэтажного дома. Это место мы называли «домиком Ганса», хотя кто такой Ганс и почему он предоставил нам свой домик, думаю, не знал никто из присутствующих.

Я, командир, медик и мой второй номер расчета БПЛА расположились в небольшой комнатке, ночной свет в которую проникал только через окно, в которое мы влезли. Во мраке можно было различить советскую этажерку, подпиравшую одну из стен, кривоватое кресло родом из 80-х и четырехугольники дверных проемов. Остальные группы нашего отряда отправились дальше, занимать позиции еще ближе к Угледару, в полях и посадках, а наша четверка, согласно заранее оговоренному плану, должна была оставаться и работать где-то в этом районе.

Понятия не имею, долго мы здесь будем или нет, однако в темноте других помещений дома еще достаточно людей. Это морпехи, наблюдающие отсюда за Угледаром, на самом деле тоже не очень обрадованные визитом в их обиталище. Хотя мобилизованный и пригнанный под Угледар человек вообще вряд ли может быть кому-то или чему-то рад.

— Тут снайпера везде! Не свети! — возопил один из морпехов, когда я взглянул на циферблат электрочасов, включив подсветку.

Если бы снайпер находился с нами в комнате, то, вероятно, часы бы его привлекли. Однако все окна, кроме одного, выходящего в тыл, были завалены и закрыты.

— И откуда же он выстрелит?

Боец сделал неопределенный жест рукой, указав на окружающие нас стены, и скрылся в темноте. Подобное соседство мне, строго говоря, совершенно не нравилось. Командир и медик пристроились где-то на полу. Гиннес, мой давний напарник и второй номер, тоже притулился у стены. Я уселся в кресло, положив на колени автомат. Нет, за время участия в боевых действиях мне ни разу не приходилось использовать автомат для защиты от своих же, но… Пусть будет. Все на взводе, атмосфера напряженная. Все на одной стороне, но по факту мы просто толпа незнакомых и нервных вооруженных мужчин. Мало ли к чему это может привести.

Тем временем послышался разговор морпехов, обсуждавших между собой и нас, и свое незавидное положение.

— Кто это вообще?

— Добровольцы вроде.

— Ну, они-то ладно. А я в чем виноват? Виноват только в том, что ночью дверь открыл. Повестку вручили.

Привезли в часть, смотрю — а я уже морпех! И вокруг меня тоже все морпехи. Через неделю уже окопы копали…

Действительно, трудно сохранять доброжелательность и боевую мотивацию, когда тебя поймали, сделали морпехом и отправили под Угледар в бригаду, которую уже несколько раз пересобирали из-за постоянных потерь. Постоянно быть на острие и не получать от этого никакого удовольствия — просто жить, сжираемым собственным страхом и пониманием того, что ты живешь и умираешь против своей воли. Незавидная участь для человека, на которого ежедневно поглядывает ОстротА и стремится прибрать к своим рукам.

Но в конце концов, это их участь. Моя же в том, чтобы после недолгого отдыха отправиться из «домика Ганса» назад, вглубь дач, за оставленным в одном из домов баулом с оборудованием, где лежали аккумуляторы, дроны и прочая техника. Тащить все вместе было решительно невозможно, поэтому мы вернемся налегке, заберем и придем сюда, в гости к старику Гансу — дел оставалось на полчаса. В том доме остался наш расчет АГС, туда опять пробираться по разрушенной и грозящей неизвестностью местности. Я решил немного расслабиться и не брать с собой антидроновую пушку, которая, на мой взгляд, затруднила бы путь, дополнительно нагрузив и без того уставшее тело. Ведь за все время нашего похода я не слышал ни одного дрона.

Но ОстротА не любит, когда ты расслабляешься. Острота вообще тебя не очень любит, она стервозна, склочна и вспыльчива. И время от времени карает тех, кто относится к ней легкомысленно — например, меня с Гиннесом, что пробирались за оставшимися вещами вглубь сметенных дач.

Что может случиться, если ты пошел и оставил средство борьбы с дронами? Разумеется, над твоей головой раздастся омерзительный, режущий ухо и вызывающий желание скрыться под землей звон пропеллеров. Я скатился куда-то под покосившийся забор, подпираемый реденьким кустом, и заорал, что нельзя шевелиться. Такое стойкое, подтвержденное опытом правило — не двигаться. Я сам неоднократно понимал, что где-то под дроном замечена не ветка и не кусок мусора, только после того, как вэсэушник начинал совершать какие-нибудь телодвижения (в том числе и танцевать, чистить автомат, переминаться с ноги на ногу). А теперь я сам замер в надежде на то, что камера была наведена не на нас с Гиннесом, что оператор в этот момент не жадно всматривался в экран, а решил закурить или поковырять в носу.

— Что, затаился? — раздался над головой вкрадчивый голос, в котором звучали злорадство и торжество, — затаился… Я тебя вижу. Я тебя чувствую, от меня не спрятаться.

Стальные когти ОстротЫ скользнули по моему затылку, будто бы ласково поглаживая, и я замер, а сердце начало колотиться куда быстрее. Если кто-то летает по ночам, то, скорее всего, оснащен тепловизором. Тепловизор нас однозначно может увидеть, поэтому не стоило бы сделать все наоборот и рвануть со всех ног, бежать, бежать, потом найти укрытие и нырнуть в него? В любой момент на голову может упасть ВОГ — осколочная граната для автоматического гранатомета, которая разлетается сотнями мелких осколков и шинкует все в радиусе нескольких метров. Ведь неподвижная цель куда более легка, чем бегущая. Но менее заметна. Что делать? Если бы, мать его, я не решил оставить ружье, все бы было иначе. А сейчас… Ну не стрелять же на звук из автомата. Самое тупое решение, пожалуй. Себя обнаружишь вспышками, а вероятность поразить противника нулевая.

Мысли в голове быстрые и хаотичные, но точные. Было принято решение лежать — значит, лежим. Значит, не шевелимся совсем. А ведь это сложно, лежать в неестественной позе на земле под забором и не двигаться. Хочется перемяться, лечь на бочок, сделать все что угодно, но не изображать замершую восковую фигуру, пока режущие ухо и воздух винты подкрадываются все ближе.

— Нет, нет. Не сможешь, не заберешь, не нашинкуешь. Сейчас я точно не дамся.

— Не дашься? Да кто тебя спросит, — захихикала ОстротА, лежавшая рядом со мной на холодной земле и игриво скалящая клыки. Бледное лицо, худое, молодое, но с печатью болезненности и сладострастия, было растянуто в улыбке. Глаза сверкали в темноте, делая богиню солдатской судьбы похожей на нимфоманку, уверенную в том, что скоро она получит дозу удовольствия и удовлетворения. Квадрокоптер висел над нами, и ОстротА была близка ко мне как никогда ранее.

Сначала дрон что-то прочесывал, патрулировал местность, постепенно приближаясь к нам. Ближе, ближе. Какова вероятность, что он целенаправленно идет сюда? К двум светящимся на черно-белом фоне фигурам, пытавшимся спрятаться от своей смерти? Висок стучит, организм воет об опасности, дыхание учащается. Страх ли был это? Не думаю. Скорее, ожидание скорой и тупой смерти, которое взводило организм, а не мозг.

Мозг же понимал, что дрон уже висит прямо над нами. Он, должно быть, прицеливается и стабилизирует подвешенный ВОГ. Сколько раз я запускал дроны! Я прекрасно понимаю, как звучит висящий в двадцати метрах от тебя квадрокоптер.

Какова вероятность? Об этом думал мозг. Я молился, чтобы повысить вероятность на выживание. Вероятность, вероятность. Постоянно зудящие расчеты в голове, попытки представить, насколько возможно, что ты умрешь на этой тропинке, в этом блиндаже, в этом выходе. Умрешь, отправившись за этим многострадальным баулом с техникой. Не знаю, помогало ли это мне выжить, но точно позволяло держать себя в руках, не проваливаясь в пучину панических мыслей.

Итак, какова вероятность того, что мне на голову сейчас упадет граната? Безумно, безумно велика. Ногам хочется вскочить и побежать, но нет. Тогда точно заметят, и я видел столько роликов, где на головы бегущим падают гранаты… Сейчас еще есть шанс. Призрачный, но есть. Даст ли ОстротА мне еще немного пожить или прижмет к себе и начнет погружать в меня свои когти, выпуская черную кровь и напиваясь ею?

Пропеллеры взвыли сильнее, но дрон не удалялся. Он нарезал круги где-то поблизости, он жужжал над нами. Господи, как же тупо, тупо-то как сдохнуть, потому что оставил ружье. Побежать? Нет, нет, не бежать. Ждать дальше. Ждать.

Чуть дальше — чуть ближе. Он будто играл на нервах, пытался сделать так, чтобы мы сдохли не от гранаты, а от сердечного приступа. Но нет, конечно же нет, запугать человека, который уже кучу раз мог умереть, не так уж и просто. ОстротЕ не удастся меня сломать, погрузить в панику. Я не покажу свой страх — страх точно даст ей повод наброситься на меня, как бешеной собаке. Молиться и ждать, ждать и молиться.

Кажется, опять патрулирование. Он просто случайно висел над нами? Или сейчас решил вычислить, куда мы побежим, и навести туда арту? В любом случае мы его слышим, значит, он может нас видеть. Нужно лежать дальше, пусть все мышцы, нервы и жилы тела были вытянуты в одну линию и готовы со звоном порваться в любой момент.

И дрон стих. Темная украинская ночь перестала оглашаться звоном несущей гибель «газонокосилки». Телу пора выстрелить, сорваться с места, как выпущенной стреле, натянутым жилам пора быть отпущенными.

— Бежим!

Я закричал и побежал, подальше от своей возможной могилы. По темноте, по разбитой и погибшей земле, по этим рассыпающимся на доски и кирпичи дачам. Еще немного, и мы будем на месте. Поворот, еще немного… И — за мной никто не бежит. Гиннеса рядом не было. Я постоянно шутил про то, что он любит куда-то теряться. Пропустить построение или еще что-нибудь в таком духе. Но теперь он пропал в этом крохотном аду, раскинувшемся на километры вокруг. Где его искать? Жив он? Взрывов не было, криков тоже. Или я не слышал? Может, слишком быстро бежал, может, не расслышал хлопок. Не может быть. Может, он уже на точке назначения? В том доме, где скрываются агээсники, там, где лежат оставленные нами дроны.

Нужно идти и проверить. Это совсем недалеко. Вот он, посеченный и разбитый, но дающий крепкую крышу над головой домик.

— Парни, это Граф! Гиннес здесь?

— Он здесь был и пошел тебя искать, — прозвучало из темноты.

Господи, сколько же мата должно было вырваться их моей глотки одновременно. Ушел. Он же теперь не вернется, пока меня не найдет. А если бы понял, что меня просто нужно немного подождать, то все было бы хорошо. А теперь… Теперь выходить и искать его нужно мне. Недалеко, чтобы не петлять и не разминуться, но нужно. Опять подвергать себя опасности, ведь если они используют ночные дроны, значит, в любое мгновение может либо вернуться старый, либо появиться новый.

— Гинне-ес, Гинне-е-ес! — раздался сдавленный крик. Чувствовал я себя очень тупо. Носиться в качестве живой мишени у линии фронта и звать потерявшегося второго номера — это проявление не то что непрофессионализма, а чего-то уже совсем за рамки вон выходящего.

— Гиннес! — уже громче. Кто меня тут услышит? Морпехи, которые сочтут меня идиотом? Да и пусть. Да, тупо, я и сам знаю. Но это единственный выход. А ОстротА и так знает, что я здесь. Я мог разглядеть ее жилистое, но какое-то нескладное тело, облаченное в превратившееся в тряпье светлое платье. Она была рядом, со смехом наблюдала за мной издалека, чтобы затем в очередной раз приблизиться и начать играть на моих нервах испачканными в крови пальцами. Лишь бы не в крови моего напарника — это было бы слишком тяжело и паршиво.

— Гиннес! — Крик терялся среди разрушенных домов и взорванных полисадников, когда я брел вперед. Но вот сливающаяся с фоном серая фигура. Он, родимый. Нашелся.

Теперь можно вернуться к агээсникам, можно немного отдохнуть от беготни, от переноски грузов, от всего. Отдохнуть в крохотном бетонированном погребе, потому что после того, как мы зашли в дом, рядом раздался мощный взрыв — украинцы завели миномет калибра 120 миллиметров.

Можно отдыхать и так. Мы под крышей, вокруг бетон. Взрывы… Ну что ж взрывы. Не факт, что стреляют именно по нам. Здесь и кроме нашего уютного укрытия есть множество достойных целей.

— Даже если попадут, не погибнем, — сказал я, упершись спиной в бетонную стену и поджав под себя ноги. Я понимал, что ОстротА может носиться вокруг, выть, грохотать, сотрясать нам стены, но попасть внутрь у нее, скорее всего, не получится.

Справа послышался недоверчивый нервный смешок. В погребе я скрывался с уже неоднократно упомянутым Гиннесом, командиром расчета АГС Монотоном — спортивным и коренастым мужичком средних лет, бывшим ранее майором ВС РФ и отличавшимся не очень уверенным высоким голосом, командиром группы огневой поддержки (попросту — ГОПа) Кеном и Поручиком, наводчиком АГС. Поручик взял позывной, что я носил в прежнюю командировку, и от этого я испытывал к нему определенную симпатию. Кроме того, он был крайне интеллигентным и «городским» юношей двадцати с лишним лет, носившим очки и испытывавшим определенные проблемы с общением в коллективе, но быстро адаптирующимся к окружающим его реалиям. В таких людях так или иначе чувствуешь присутствие духа более, чем в классических головорезах. Не столь страшно выйти из привычной тюрьмы, где ты сидишь в окружении других уголовников за убийство, и отправиться убивать на войну. Но куда больше решимости нужно, чтобы выпасть из уютной, комфортной и примерной жизни и обменять ее на обстрелы, казармы, грязь и холод.

Итак, услышав недоверие в голосе Монотона, я начал объяснять, почему мы находимся под более-менее надежной защитой.

— Дистанция большая, мина будет идти по пологой траектории с той стороны. Детонирует в стену, скорее всего, может, в крышу. При прямом попадании нас контузит, может, завалит, но не убьет.

В аналогичной ситуации, случись она чуть раньше, я бы закурил, но не зажигал сигареты уже около месяца. Оставалось только рассчитывать вероятность гибели в случае прямого попадания и думать о том, что миномет вполне мог начать работать благодаря тому, что мы как слепые курицы носились по ночным дачам и привлекали внимание противника. Или нет. Никто не мог нам этого сказать, да и было, в принципе, все равно. Все равно оставалось только сидеть, и ждать, и чувствовать некоторую неловкость из-за сложившейся ситуации. Даже смотреть было не на что — вокруг только бетонная коробка двухметровой глубины и идущая наверх деревянная лестница, и все это погружено почти в полную тьму.

Любой обстрел рано или поздно заканчивается. Сколько их было, сколько еще будет… Главное, дождаться его окончания. Мне это удавалось всегда, удалось и в этот раз. Миномет молчал уже слишком долго, поэтому мы попрощались с принявшими нас агээсниками и двинулись через ночь обратно на край дач, к «домику Ганса», где нас ждали ротный и не особо дружелюбные морпехи.

У меня не получилось взвалить на себя баул с техникой — лямки оторвались, их пришлось перевязывать, после чего мы совместными усилиями погрузили его на Гиннеса. Это было и логичнее, шел он сзади, а я вел нашу небольшую колонну и должен был держать ухо востро. Тем более что до того, когда мы продвигались к краю дач и когда галопом неслись в сторону укрытия агээсников, я был и так недостаточно внимателен.

Вдоль дороги, широко раскинув в стороны руки и ноги, лежал некто в грязном камуфляже. Лежал, думаю, уже давно и успел порядком протухнуть.

— Видел жмура?

— Мы уже в третий раз мимо него идем! — весело ответил Гиннес.

Значит, в первый раз я прошел мимо, когда тащил на себе груз и просматривал свой сектор, а второй раз — пробежал мимо, и мне было не до него. И валялись мы, скорее всего, где-то здесь… Может, нас просто спутали с лежащими недвижными телами? Он же тут явно не один, поблизости еще должны гнить. Но тепло-то должны были видеть. Да и черт бы с ним, выжили — и ладно. Моя верная подруга нас сегодня пощадила. Проскользили по тонкой, острой грани и двинулись дальше, не вдаваясь в детали и не бередя душу подробностями произошедшего.

Поворот, здесь нужно обойти дорогу по участку, здесь — перелезть через поваленное дерево, чтобы двинуться дальше. Спрятаться от звука коптера опять. Я забился под забор и затих, прислушиваясь к стрекотанию мерзкого насекомого, еле разбираемого в почти беззвучной и темной ночи. И вдруг — шаги. Гиннес шел мимо меня, не сбавляя темпа.

Дальнейший диалог был весьма эмоционален, обрывист и состоял из обвинений с моей стороны и оправданий со стороны напарника. «Если я лежу, значит, и тебе надо лечь». — «Я не видел!» — «Да как ты… не видел, куда ты смотрел? На меня смотреть надо!» — «Не видел, темно!» — «Так какого хера я тебя видел?»

Сюр продолжался еще некоторое время, пока мы лежали и не шевелились. Но двигатели перестали быть слышны, и вот мы уже у стоящего на первой линии к Угледару обиталища Ганса, вымотанные и взвинченные, вваливаемся в окно. Добрались, скинули баул и уселись в ожидании новых распоряжений. За окном понемногу начинали проступать сумерки, небо в квадрате окна неприятно серело, предвещая наступающий за бессонной ночью день. Только что-то подсказывало, что и днем отдых мне не светит.

Одна из улиц на дачах

Да, небесная серость действительно представлялась мне весьма неприятным зрелищем. Раньше, в период жизни праздной и мирной, сереющее небо гласило об окончании какой-нибудь попойки, протянувшейся через ночь до самого утра. Сейчас серое небо гласило, что что-то приятное и хорошее заканчивается, а дальше меня ждет недолгий, тяжелый сон и серый, только уже в переносном смысле, день.

Но так было раньше, в том мире, который разительно отличается от моего настоящего, а оттого кажется таким эфемерным. Меня не пугает будущее похмелье и не тревожит чувство завершения праздника. В данной ситуации заботят только мысли о наблюдении со стороны противника, которому будет тебя видно еще лучше, чем ночью. Охотиться на тебя становится еще проще, чем часом раньше, и мысль об этом ложится дополнительным грузом на уставший от отсутствия сна мозг. А если и есть сожаления, так только из-за того, что эту ночь ты провел без сна и ближайшее время будешь куда более вялым и не сильно трудоспособным в условиях, когда от твоей реакции и способности анализировать обстановку зависит чрезмерно многое. Если в очередной раз начать размышлять о своих шансах на выживание, то сонливость точно крадет несколько процентов получившейся суммы.

Но ни на сон, ни на отдых, ни на погружение в уныние у меня не было времени. Я вновь выдвигался из нашего укрытия с несколькими морпехами, чтобы найти более удачное место для размещения. Во-первых, нам нужно было помещение, скрытое от наблюдения со стороны Угледара. Во-вторых, нам обязательно нужен был погреб. Он, конечно, не подарил бы ощущение полной безопасности, однако сводил к минимуму возможность погибнуть от шального снаряда.

Мы вылезли в серое апрельское утро через окно. А затем — недолгий путь по прифронтовой местности, которую можно в полной мере назвать пересеченной. Твой путь постоянно что-то пересекает. Вначале мы обошли какие-то рытвины в земле, затем перешли то, что осталось от грунтовой дороги, протиснулись между открытыми воротинами доходящего мне до пояса рабичного забора и начали обходить относительно целый двухэтажный домик из белого кирпича, постепенно уходя от первой линии домов, смотрящих прямо на выступающие из дымки панельные высотки Угледара.

Заборы, уставшие от войны дачные дома, немногочисленные хозяйственные постройки — между всем этим приходилось лавировать, двигаясь через сумерки вслед за двумя бойцами морской пехоты. Пересекаем еще одну дорогу, обходим еще один дом, лавируем по участку, перешагиваем через разделявшую дворики проволоку, обходим кабинку уличного туалета с какими-то дополнительными строениями, и вот перед нами еще один домик из белого кирпича, также пострадавший, как и остальные, и ничем особо не выделяющийся. Осталось преодолеть всего ничего — пройти по доске через воронку, что преграждала путь к крыльцу, и залезть внутрь.

Наше новое обиталище было весьма недурным по местным меркам. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через крохотный тамбур и небольшую прихожку, зарешеченное окно которой я описывал в самом начале. Вдоль правой стены тянулся оконный проем, а левая, желтая и покрытая штукатуркой, могла покрасоваться отверстиями от прилетевших осколков. Прихожая упиралась в узкую дощатую лестницу, что поворачивала и уходила наверх, но ее проем был завален — судя по всему, одно из попаданий пришлось прямо во второй этаж. А если пройти мимо наполовину заложенного кирпичом окна, то через проем можно уйти налево — вглубь дома. Там квадратная комнатка с окном, из которой в разные стороны выходили три проема, а почти по центру был открытый люк, ведущий в импровизированное бомбоубежище.

Морпехи сразу же полезли внутрь, а я обследовал одну из комнат, также сильно захламленную, но пригодную для жизни. По ее центру стояла приличных размеров двуспальная кровать, занимающая почти все пространство в комнате, на одной из стен расположились два окна, а вдоль другой — шифоньер-стенка, полки которой были заставлены многочисленными книгами. Что ж, здесь вполне себе можно устроить импровизированную базу и место отдыха. В случае необходимости — прыгать в погреб и прятаться от ОстротЫ, а есть и спать в комнатушке. Жить можно.

Но было очевидно, что прохлаждаться и просто ждать окончания боевого выезда не выйдет. Таким образом я проводил время на выездах во время первой командировки, когда «боевое задание» зачастую заключалось только в хождении в караулы на весьма спокойном участке фронта. Сейчас все иначе. Во-первых, рядом Угледар, который, ощетинившись стволами танков, минометов и артиллерийских установок, сосредоточенно пытался уничтожить свои пригороды с засевшими в них русскими бойцами. Во-вторых, «Легион» был подразделением добровольческим, и, как мне кажется, люди осознанно идут на войну для того, чтобы воевать и добывать победу, а не для того, чтобы прятаться в погребе и ждать, пока тебя отвезут в тыл.

Значит, и сейчас наша задача — сделать противнику настолько больно, насколько это возможно. Никто не может победить в войне в одиночку, кем бы он ни был. Да и в целом как-то сильно повлиять на ее ход. Но каждый может сражаться ради побед собственных, ради собственных достижений, и из этих побед малых будет выкована победа общая. Значит, будем выполнять задачи, а не сидеть сложа руки и ждать, пока в наше укрепление прилетит снаряд.

Задачи шли одна за другой. Сначала я сходил к Гансу, забрал оставшихся на окраине дач сослуживцев и отвел их на новую точку дислокации. Благо путь был недалекий, хоть и сопряженный со сложностями в виде многочисленных препятствий и груза, который нам в очередной раз приходилось тащить из точки А в точку Б. Усталость уже начинала сказываться на мозге — бредя к своим через всю эту хаотичную и единообразную до смешения разруху, я думал лишь о том, как бы мне не заблудиться, ни идя за командиром — медиком Мухой — и Гиннесом, ни возвращаясь вместе с ними к новому, чуть более безопасному домику.

После переезда поступил новый приказ — установить средство радиоэлектронной борьбы, которое отряд нам выдал в то время, когда мы пробирались к этой части дач с места высадки. Устройство, которое было способно создать бесполетную зону для украинских операторов БПЛА. А для начала нужно было выбрать место для установки этого маленького черного чемоданчика как-то так, чтобы им было максимально неприятно и обидно. Направить испускающие помехи антенны таким образом, чтобы сигнал проходил в сторону высившегося серой крепостью на горизонте Угледара, прямо над посадками, в которых сейчас ютились другие легионеры.

Казалось бы, маленький черный кейсик, который мы называли «мангалом». Жарить бы с его помощью ничего не получилось (за исключением нервных систем операторов БПЛА, что запускают «птички» с той стороны фронта), но он был способен оградить наших сослуживцев от того, что их обнаружит противник и забросает маленькими гранатами с гражданских квадрокоптеров. Или от того, чтобы на них навели танк или миномет. Хотелось бы верить, что он на это способен, однако кейс не вызывал у меня особого доверия и явно был собран на коленке энтузиастамигуманитариями. Под крышкой ящика скрывались антенны, представляющие собой два латунных стержня с нанизанными на них металлическими «тарелочками» разных размеров — ближе к краю поменьше, а к основанию побольше. Также там можно было обнаружить несколько рубильничков и выходящие наружу контакты для запитывания этого устройства извне.

— Думаю, здесь нужно «мангал» поставить, — объяснял я командиру, показывая на стоящий неподалеку дачный домик, — прямая видимость до Угледара, не будет радиотени. Неподалеку от нас, чтобы ставить и снимать можно было. Но и не слишком близко, чтобы не привлекать внимание.

Командир внимательно изучал предложенный вариант. Его застывшая фигура в стандартном шлеме расцветки «пиксель», таком же бронежилете и комплекте защитной формы отдавала сюрреализмом из-за странной привычки носить за спиной саперную лопатку, что роднило его массивную фигуру с образом самурая или, скорее, рыцаря. Зеленого, странной формы рыцаря двадцать первого века.

— Да, давай прямо сейчас. Пока не рассвело до конца и дневные дроны не поднялись.

Действительно, работать по утрам, во время утренней дымки, не хочет никто — ни офисный клерк, ни боец на фронте. По своему дроноводческому опыту из прошлой командировки я помнил, что шел летать где-то ближе часам к девяти утра, а до того у меня был утренний моцион, заключавшийся в скуривании нескольких сигарет подряд, кружке чая и банке консервированной перловки.

Чуть разобравшись с устройством «мангала», я позвал своего второго номера, Гиннеса, и мы отправились к обозначенному мной для установки глушилки дому. Во время обстрелов ему досталось, и часть второго этажа была обрушена, но куски крыши еще были целы и вполне себе могли защитить наше оборудование от осадков. Мы преодолели небольшое расстояние до нашей цели, я немного побродил вокруг нее и пришел к выводу, что со стороны двора внутрь не попасть — все лазы были завалены полуснесенным вторым этажом, который сейчас представлял собой кучу досок, балок, гвоздей и прочих материалов, рассыпавшихся после удачного попадания.

Придется выйти из-за дома и мелькать со стороны Угледара, чего, конечно, не хотелось бы. Но раз другого пути нет, значит, так. Мы вышли на улицу, я осмотрел еще один разломанный и осыпавшийся проход и вновь был разочарован. Тут на второй этаж попасть можно, но только с большими проблемами. А вот если перелезть через этот завал и попробовать с той стороны дома… То можно обнаружить еще несколько лежащих вповалку и частично засыпанных крышей трупов.

Голов не было видно из-под завалов, но тела были почти целы — они не были порваны на части или переломаны, но их нельзя было бы перепутать с живыми людьми. Было понятно, что тела уже начали становиться частью пейзажа — постепенно погружаться в землю, превращаться в часть того праха, из которого мы все вышли. Запаха не было, был только какой-то отвратительный покой, который может источать только груда людей с раздавленными головами.

Такого содержания тел на квадратный метр ранее я не видел, но не сказал бы, что это меня сильно удивило или покоробило. Было немного неприятно — да, это действительно так. Какая-то смесь брезгливости и, наверное, суеверного опасения. Не слишком сильное чувство, при желании, думаю, позволившее бы мне и стянуть ботинки с павших, однако дававшее понимание того, что этой находки нужно сторониться. Перелезать через одного из них, мертвеца в выцветшем украинском камуфляже, мне совершенно не хотелось. Значит, другой вариант.

— Я тут не полезу, тут трупов куча, — сообщил я Гиннесу, возвращаясь и спрыгивая на то, что раньше было грунтовой дорогой, — попробую здесь по завалу на крышу залезть.

— Тут сложно будет, — с некоторым сомнением заметил ассистент, однако я начал процесс карабкания на второй этаж. Осматривал то место, куда я собирался встать, на предмет наличия торчащих гвоздей, затем осторожно ставил туда ногу, пытался найти баланс и искал следующую точку опоры. Цеплялся, тянулся, постепенно поднимаясь на уровень разломанной крыши, заползал на заваленный ее обломками пол чердака. Еще одна находка ждала меня и здесь.

— Гиннес, тебе эфки нужны? Горами лежат.

Гранат здесь действительно хватало. Вряд ли ими что-нибудь минировали, скорее, оставили про запас, а этот «про запас» в итоге остался невостребованным. Возможно, гранаты были сюда принесены и теми, кто сейчас вповалку лежал у фундамента дома, и не понадобились они им по вполне понятным причинам. Вообще, существовало «правило найденных гранат» — брать их не стоит, могут оказаться ловушкой с модифицированным взрывателем и взорвутся прямо в руках. Да и лежали они, перемешанные с кучами мусора, поэтому осмотреть их на наличие каких-нибудь сюрпризов не представлялось возможным. Подумав, я пришел к выводу, что заманчиво выглядывающим на меня бочкам «лимонок» лучше остаться мною нетронутыми.

И вот я сидел на краю крыши возле горы гранат, возвышаясь над вражескими трупами. Свесил ноги и смотрел на поднявшийся в полях Угледар, представляющий собой стену многоэтажек, стоящих посреди поля. Крепкий орешек — все отлично проглядывается, хорошая защита от работы артиллерии. Мы часто говорили о том, как его брать, но, когда смотришь на него в упор, сразу теряешься. Что с ним можно сделать? Что скрывается за этими серыми стенами? Работают оттуда очень плотно. Стволы, стволы, стволы, но не лес. И это все не дает нам к нему приблизиться.

А еще оттуда за нами могут наблюдать. Наблюдателей должно быть много, чуть ли не на каждом этаже каждого здания должно быть по бойцу, который неусыпно смотрит за нами, видными как на ладони. Особенно — за залезшим на чердак мной, который сейчас для них всех должен быть очень заметной целью в зоне прямой видимости. Изучают ли меня сейчас через мощную оптику бинокля? Или, может, сейчас прицеливается из западной винтовки снайпер в мою лихую голову? Кто знает. Одно знаю — нужно скорее ставить «мангал» и сваливать отсюда.

Я поместил устройство под оставшимся кусочком крыши, принял от стоящего внизу Гиннеса аккумулятор для запитывания РЭБа, прокинул провода, зацепил крокодильчики…

— Парни, а что вы там делаете?

Я моментально обернулся на крик и обнаружил, что из стоящего неподалеку дачного домика вылез солдат. Одет в пиксель, акцента не заметно. Почти наверняка кто-то из морпехов. Во всяком случае, вэсэушникам тут точно ловить нечего, если они не какие-нибудь сверхспециалисты, пробравшиеся на нашу территорию и решившие обосноваться под огнем своей же артиллерии. Наши, точно наши.

— Ставим, чтобы дроны не летали, — коротко ответил я, удовлетворив любопытство вопрошающего, подключил оставшиеся провода и начал неловко, медленно, спускаться по обломкам дома вниз. Навешенная на мне амуниция точно не прибавляла устойчивости, а гвозди могли пропороть не покрытые кевларом части тела… Но это не самое страшное, что может случиться со мной в ближайшее время.

Но нет, я слез. Артиллерия тогда молчала (или работала столь далеко, что можно было не обращать на нее внимания: снайпер либо не успел навестись, либо его вообще не было). Нужно сваливать, будучи довольным своей работой. Утомленная ночью ОстротА спала где-то неподалеку, чтобы в ближайшее время вернуться и поиграть с нами. «Мангал» пока не был запущен, ждал своего звездного часа. Единственное, что меня смущало, — это неожиданно появившийся любопытный боец в стандартном пикселе.

— Все бы ничего, если бы не этот долбень, — ворчал я Гиннесу по дороге, — не дай бог сейчас «мангал» упрут. Мало ли сами решат дроны гасить.

Произойти это, конечно, может. И украинцами они в теории могут оказаться. Останемся мы тогда без «мангала», а пацаны — без защиты от вражеских квадрокоптеров. Впрочем, делай то, что должно, и будь что будет. Я свое дело сделал — машину хорошо поставил. А дальше уже как пойдет. Или стоило перепрятать? Или заминировать? Черт бы с ней. Сейчас нужно поесть.

Голодовка тоже никогда не доведет ни до чего хорошего — я это знал по случаю, когда меня отправили на штурм Авдеевки вообще без сухого пайка. Тогда полноценный штурм так и не произошел, однако мне надолго запомнились сцены, на которых толпа из двадцати человек делит на всех краюху хлеба и банку мразотнейшей тушенки. Когда человек «на бритве» и ощущает приближающуюся к горлу ОстротУ, то ему становится совсем не до еды. Хотя не буду говорить за всех, но у меня была такая реакция. Еду порой приходилось заталкивать в себя чуть ли не силой, хотя в этот раз она была сравнительно неплоха — нам достались классические армейские сухпаи с зеленой звездой. Поговаривали, что поставляемое НАТО для украинцев питание было поинтересней, но для солдата требовать чего-то более качественного и питательного, чем то, что было в армейских сухпаях, было бы странно. Все-таки мы приехали не на курорт, а превозмогать все тяготы и лишения, и армейский сухпаек «тяготой» назвать язык не поворачивался. Жаль только, что за все время участия в боевых действиях меня им кормили только один боевой выход.

Пока нас с Гиннесом не было, командир и медик с позывным «Муха» успели облюбовать единственную кровать и завалиться туда, а я поставил подогреваться на сухом спирте консервированную гречку. Появилась возможность обдумать произошедшее за последние сутки, но мне, право, так не хотелось этого делать. Надо запихать в себя порцию калорий и витаминов из картонной коробки и завалиться на помятую раскладушку, что стояла между кроватью и книжным шкафом на горах строительного мусора.

Я сидел на сохранившемся стуле, скинув с себя на раскладушку бронежилет, шлем и боевой пояс-разгрузку с магазинами и гранатами. Да, это все въедалось в тебя и становилось второй кожей, но каждый раз было так приятно с себя это все снимать и становиться просто человеком, легким, ловким и подвижным, а не закованным в броню витязем.

Консервированную кашу, что я грел на выдвигающемся из шкафа захламленном столике, сменила чашка чая. Все, в общем-то, было отлично. Есть работа, ее непочатый край на этих подступах к вражеской крепости. Есть техника. Есть еда. Воды, правда, очень немного, но тоже можно потерпеть. Есть прекрасный спальник, в который мне чертовски нравилось залезать и забываться дремой. Именно этим я сейчас и займусь, когда зальюсь горячим чаем. Пусть и неудобно лежать без подушки на сломанной раскладушке, но под голову можно положить мой верный кевларовый шлем, и это будет почти приемлемо.

Но настоящая, качественная ОстротА не будет тебе давать ни нормально есть, ни нормально спать. И речь сейчас идет даже не о физиологических реакциях, хотя и понятно, что заснуть на адреналине крайне непросто, — заснуть тебе просто не дадут.

Звук напоминал о летящем кончике хлыста, однако закончился он вовсе не звонким шлепком по коже, а детонацией зверского количества взрывчатки. Раскатистый гром ударил по ушам, стены дрогнули, с потолка сыпануло мусора — по нам работало нечто очень тяжелое, причем работало весьма прицельно, снаряды падали неподалеку. Я думал об этом, уже когда слетал вниз по ступенькам погреба, где обитали морпехи. Желание укрыться, стоит сказать, появилось не у меня одного — вслед за мной, стуча берцами, уже продвигались командир и медик.

Помнится, я читал «Севастопольские рассказы» Толстого, описывающие события Крымской войны, и то, как офицеры тогда не могли себе позволить из соображений чести показывать, что они хотят укрыться от вражеского огня. Сейчас же… война очень изменилась. Если тогда такое поведение можно было бы назвать смелостью и стойкостью, то теперь тот факт, что боец подвергает себя излишнему риску, можно назвать лишь преступным безрассудством и глупостью. Ведь он рискует не только собой, он рискует успехом операции, он рискует всеми людьми, что стоят за ним.

И еще свист, сразу же переходящий в оглушительный взрыв!

Нет, это, разумеется, не вальяжный звук подлетающей мины, который ни с чем не перепутаешь. Это что-то куда более злое, резкое и не оставляющее шансов спрятаться, если снаряд летит прямо в тебя.

— Танчик работает, — сказал кто-то в сумраке погреба.

Звук опять стеганул по ушам, опять разрыв сотряс наше укрытие, и в погребе стало куда светлее — взрывная волна снесла занавес с окна проходной комнаты, под полом которой мы прятались от разрывов. Но сейчас на маскировку, с помощью которой мы прятались от дронов, было плевать — больше заботила не она, а то, что ведущий в погреб металлический люк оставался открытым. Сидящий наверху медик Муха захлопнул его, и мы погрузились в гудящую от разрывов тьму.

Всего в темноте находилось шесть человек. Прежде всего я и мой второй номер Гиннес — петербургский богослов, работавший на гражданке страховым агентом и ведший весьма разгульный образ жизни. Нас с ним почему-то постоянно путали, в основном, думаю, благодаря аккуратным бородам и в целом внешнему виду, отдающему нехарактерным для участников боевых действий интеллигентством. Ротного командира я уже описывал, но и о нем также можно добавить несколько слов — он, как бы ни было заезжено сравнение, действительно чем-то напоминал медведя. Неатлетичный, но при этом крайне мощный и не обладающий каким-то лишним весом, высокий, светлоглазый и отличающийся зычным хрипловатым голосом мужчина лет сорока мог похвастаться не только всем вышеперечисленным, но еще и очень обширным багажом знаний почти обо всем, что связано с нашей профессиональной деятельностью.

Медик, пожалуй, чуть уступал ему по размерам, однако тоже был весьма здоров, также бородат (как и все присутствующие представители нашего отряда), лысоват, темен волосом и, как выяснилось, родом происходил из Харькова. Лицо его, пожалуй что, можно было бы охарактеризовать как разбойничье, благодаря темным радужкам глаз, черной вытянутой бородке и несколько хищным чертам. Ничего маргинального в этом лице не было, но вполне можно было представить за поясом этого человека загнутый восточный нож.

Что же касается морпехов, что не спрыгивали в погреб по причине того, что они из него и не вылезали, то о них я могу сказать очень мало, так как на свету я с ними особо не пересекался, а в темноте возможности разглядеть не было. Помню лишь, что боец с позывным «Еврей» был невысокого роста и худощав, а также чем-то неуловимо напоминал грызуна, а его напарник, Капитан, был низок, полноват, а кроме этого ничем и не выделялся.

Такая занимательная шестерка собралась для обсуждения того, что же все-таки по нам стреляет. Этот процесс всегда был схож с гаданием на кофейной гуще — доподлинно угадать, что же это все-таки работает, не мог никто, версии разнились, а окончательное слово всегда оставалось за тем, кто обладал большим авторитетом.

Что же до звуков… Ну, разобрать можно было прилет от миномета, что обозначался долгим, протяжным свистом приближающейся мины, полусекундной паузой и гремящим затем взрывом. Можно понять, что работает что-то сверхзвуковое — звук выстрела приходил практически сразу же с разрывом от прилета, и поэтому скрыться от этого оружия, в отличие от миномета, было практически нереально. Можно было распознать выстрелы «Града», шуршащие вдали, как огромный механический робот, можно было понять по пролетающим с шелестом снарядам, что по тебе стреляют из станкового гранатомета, но вот разбирать по отдельности танки, артиллерию, калибр, всяческие «Васильки»… Это если и можно реализовать, то очень сложно, а бойцы время от времени просто заигрываются и делают какие-то далеко идущие выводы, не основанные ни на чем. Развлекают сами себя играми разума, рассказывают остальным.

Как-то раз мне, впервые прибывшему «на передок», солдат объяснял, что по нам точно стреляют с установленных на пикапы минометов, потому что мины не летят в одну точку, а рассеиваются. Я не стал его переубеждать, но затем он также объяснил, что наши разобрали минометную батарею, причем именно по его наводке, и никак иначе. Впрочем, пустое. Мы просто сидели под обстрелом из чего-то очень тяжелого и сверхзвукового, и скорее всего, по нам работал именно танк.

Самое отвратительное в сидении в погребе — это даже не очередные острые и зубастые «удары хлыстом», сотрясающие стены нашего укрытия, а постоянно затекающие ноги. Я поместился между Евреем и Капитаном, направо и вперед от меня ютился ротный, в ногах сидел Гиннес, а на лестнице, что была на 10 часов от меня, уселся Муха. Время от времени раздавалось кряхтение и сдавленный мат, напоминающий о том, что нам всем крайне неудобно.

— Сдвинься немного, я с лестницы слезу, — обращался к ротному медик, которому уже явно надоело пребывать в несколько подвешенном состоянии.

— Куда я тут подвинусь, если я в стену упираюсь?

Потом последовало недолгое бурчание Мухи, а затем уже и я начал подталкивать к передвижению сидящего у меня на ступнях Гиннеса.

— Привстань немного, я уже совсем ног не чувствую…

Гиннес приподнялся, я пытался за несколько секунд изменить положение, после чего опять оказывался в неудобной позе, но уже немного другой. Благодаря этому ноги, в которых уже начинал останавливаться кровоток, чувствовали себя все-таки чуть легче, чем до изменения позиции.

— Еще ближе, — произнес кто-то после очередного залпа вражеской пушки.

Ну ближе и ближе. Что нам остается, кроме как покорно ждать более меткого выстрела, отдав себя в руки Господа или ОстротЫ? Ну, или прекращения обстрела. Более распространенным, да и желанным, был бы именно второй вариант.

— У нас контрбатарейная борьба — это сидеть и ждать, пока стрелять не надоест, — раздался голос из того угла, в котором сидел ротный.

Я зычно заржал. Действительно, в подобных ситуациях ничего не мог с собой поделать — тоже шутил, уже не помню о чем, и вообще отличался крайне приподнятым настроением. Это странно, это отдает бравадой или безумием, но я списывал свой восторг и смешливость на защитный механизм, который не давал мозгу перегрузиться и вскипеть, а мне рухнуть в пучину кромешного отчаяния.

Каждый раз, когда по тебе работает вражеская артиллерия, ты начинаешь надеяться, что этот прилет последний. Вот, уже минуту ничего не взрывается. Две. Закончилось ли? Можно ли вылезать из укрытия, или сразу после этого рядом прогремит новый взрыв и тебе придется нестись вниз? Или, если очень не повезет, не бежать, а остаться наверху, посеченным осколками или заваленным кирпичами.

Поэтому всегда лучше подождать. И всегда, без исключений, когда тебе кажется, что уже все закончилось, грохнет еще раз, а может, и несколько. Но как я уже писал ранее, рано или поздно прекратится. Снаряды не вечные, желание работать у артиллеристов или танкистов — тоже. Даже в условиях зашкаливающей наглости украинцев, орудия которых под Угледаром вели огонь, не встречая какого-либо отпора, это не может продолжаться хоть сколько-нибудь длительный срок. Действительно надоест.

Мы выбрались из укрытия, с удовольствием вытягивая закостеневшие во время сидения в погребе ноги. Первым делом мне в голову пришла идея обратно затянуть окно, покрывало с которого было сорвано одним из прозвучавших разрывов. Оно было привязано к торчащим из стены гвоздям, и я, пытаясь натянуть уголок покрывала на его законное место, ненароком выглянул в окно.

Здания, которое стояло напротив окна, того самого здания, под которым я обнаружил множество украинских трупов, где на втором этаже лежали гранаты, а неподалеку от них стоял наш РЭБ, практически не было. Стены еще поднимались над землей, а вот остатки крыши обрушились вниз, окончательно похоронив лежавших там бедолаг. На редкость невезучие парни — погибли на войне, были оставлены своими, а потом еще и засыпаны от обстрела собственного танка. Это еще если их во время одного из взрывов просто не размотало по окружающей поверхности… Впрочем, им, думаю, уже очень давно все равно.

Вот кому было не все равно, так это нашему «мангалу», который я кропотливо устраивал на эту гребаную крышу. И даже черт с ним, с «мангалом», у нас там аккумулятор был. Сложно объяснить ценность электроэнергии человеку, у которого в каждой комнате по несколько розеток. А здесь ближайшая работающая розетка в километрах от нас, и электричество приходится переть на себе — в виде аккумуляторов, генераторов, бензина к ним, пауэрбанков и прочего. Без электронных устройств на передовой никак нельзя, и все оно должно быть куда-то запитано. Этот же аккумулятор мы мало того что дотащили, так и совершенно бездарно утратили, не успев как следует воспользоваться.

— Командир, смотри. Прямо по нашему РЭБу попали, по-любому завален там.

— Над ним прямо крыша была?

— Да. Попробую потом откопать…

— Да хрен с ним, с РЭБом, главное, аккумулятор достать.

Обстрел заканчивался, а это значит, что нужно подниматься на поверхность и вновь кутаться, только уже не в спальник, а в мою любимую, хоть и потрепанную жизнью «Химеру» — модульный бронежилет с закрепленными аптечкой и прочими приблудами. Дальше — варбелт и кевларовый шлем с висящими на нем баллистическими очками. Я снова рыцарь, и передо мной снова стоят задачи, которые нужно выполнять. В ночные сумерки к нам приедет еще одна партия бойцов из «Имперского легиона», которых нужно встретить и защитить от возможного появления дронов при помощи моей незаменимой пушки, доказавшей эффективность в борьбе со всяким летающим дерьмом. Какая разница, что это был условно «свой» дрон, — главное, что работает, значит, и новую партию бойцов защитить поможет.

Выбравшись из укрытия, мы двинулись навстречу нашему подкреплению, опять цепью бредя по перерытой улочке и огибая различные препятствия. На дачи постепенно опускалась темнота, артиллерия противника молчала, побитые домики косо поглядывали на нашу процессию отверстиями от осколков и выбитыми окнами. Помню, как я удивился, когда увидел в одном из домов целое окно — мне показалось его наличие каким-то невероятным чудом.

По дороге нам встретилась еще группа незнакомых морпехов, кучкующихся возле одного из домов. Одетые вразнобой, со старыми автоматами, они, в принципе, не отличались от любых других участников этого конфликта из любого другого подразделения, но на нашем участке, кроме легионеров и морпехов, больше никого быть не могло.

— Ты Еврей? — спросил один из них, протягивая мне руку.

— Слава богу, нет, — чуть усмехнувшись, бросил я, отвечая на рукопожатие.

— Да я про позывной… — чуть смутился вопрошающий, явно не ожидавший подобного ответа.

— Я Граф, а Еврей в том доме, дальше по улице.

Командир что-то обсудил с бойцами, и мы двинулись дальше, высматривая наших. По рации сообщили, что высадились они уже достаточно давно и поэтому должны быть поблизости. Ну и чем раньше мы встретим парней, тем меньше шансов, что их замученный караван попадет под сброс гранат с украинского квадрокоптера.

Вот они, бредущие вперед фигуры, чуть пошатывающиеся от взваленного оружия, рюкзаков, брони и прочего. Серыми на сером фоне, цепью растянувшиеся по грунтовой дороге между поломанными и рассыпавшимися заборовами. Чем-то, наверное, даже напоминают «Бурлаков на Волге» — тоже создается ощущение надрыва и усталости. Как же хорошо, что я сейчас налегке, сбросил с себя весь скарб и имею всего килограмм двадцать лишнего веса, заключающегося в броне, автомате с боекомплектом, гранатах и пушке.

— Добро пожаловать в Сталинград! — зычно поприветствовал заступающих на позиции ротный. Я, посмеявшись про себя, вспомнил, как в одной из бесед с ним сравнивал эти дачи с низкоэтажным Сталинградом. Надо было оформлять авторское право.

— Ну как вы там? — поинтересовался я у одного из идущих впереди солдат.

— Нормально. А ты что тут делаешь? — чуть ли не через зубы ответил навьюченный легионер. Ну что же, его можно понять — я к концу заступления тоже был озлоблен на окружающий мир.

— Прикрываю вас от атаки с воздуха. Пошли.

Я шел чуть впереди, время от времени оглядываясь назад и проверяя, все ли на месте. Звука винтов слышно не было, но в вечерние и утренние сумерки, как я уже писал, вообще операторы беспилотников работают мало. Скоро уже окончательно стемнеет, и тогда в воздухе повиснут дроны с тепловизорами. Может быть, наконец-то встречу того, кто висел у меня над головой вчера, и приземлю его, а не машинку и без того несчастных мобилизованных морпехов. Надежда на успех умирает последней.

У второй группы, так же, как и у нас, был морпеховский проводник, который должен был их довести до какой-то ему одному известной точки, чтобы затем их встретил другой проводник и отвел еще дальше, до позиций, которые нашим бойцам придется держать и оборонять. Схема проста, но в ней было множество нюансов. Вскрываться они начали, когда мы приблизились к «домику Ганса», в котором прошлой ночью я выслушивал разговоры о том, как из людей «делали морпехов» путем ночной мобилизации.

— Залазьте в окно! — в темноте проговорил провожатый, и люди по одному начали проникать в здание, скидывая с себя баулы и пробираясь через неудобный ход. Кто-то при этом решил поступить хитрее и пойти со стороны входа, который, к сожалению, смотрел прямо на Угледар, а значит, был видим для противника.

— Куда ты прешься! Сказали же, через окно! — прозвучал в темноте голос нашего коллеги.

Я все это время оставался у проема, направляя туда людей и наблюдая за тем, чтобы никто не заблудился и не прошел мимо укрытия, — уже почти стемнело. Дальше — просматриваемое с Угледара поле, в котором ночью парни будут взрывать блиндаж и шарахаться там в одиночестве — точно не самое полезное для здоровья занятие. А процессия все шла, шла, мужчины кряхтели, перелезая через окно, и, когда перелез последний, вслед за ними отправился и я, после чего был немного шокирован.

Знаете анекдот про индейца с прозвищем «Зоркий глаз», которого посадили в тюрьму, а он на третий день понял, что в камере нет одной из стен? Так вот, попав внутрь, я сразу понял, что в нашем вчерашнем укрытии, где я сидел в кресле с автоматом, где один из морпехов рассказывал мне про таящихся в заколоченных окнах снайперов, нет стен.

Дом стоял к высоткам Угледара углом, и именно тех двух стен, которые должны были прикрывать нас от наблюдения противника, не было. Второй этаж над нами держался на той стене с окном, через которую мы залезли, еще на одной, что тоже выходила нам в тыл, и на нескольких внутренних перегородках, которые хоть как-то могли укрыть толпу из десяти человек от прямой видимости противника.

— Господа, с той стороны уже Угледар. Нас с него видно, поэтому держитесь подальше от проломов. Мы вчера в этом доме прятались, у него еще стены были. Сейчас, видимо, танк поработал.

Гребаный танк, что РЭБ сначала угробил, что теперь это укрытие. С другой стороны, нужно признать, что сажать нас в разваленный дом — это уже подстава со стороны коллег. При чем тут танк? Хохлы делают все, чтобы нас убить, такова их задача, таков их замысел. Идут они к этой цели достаточно упорно и в верном направлении. Посадить же союзников в дом, где их можно обнаружить за секунды (если мы еще не были обнаружены, что во время марша, что во время сидения в разбитой постройке), — это причинить вред уже своим, что вызывает куда больше негодования. Сейчас из-за одного из домов выглянет дульный срез орудия крупного калибра, и мы не успеем даже возмутиться произошедшим — просто целая группа бойцов погибнет за считаные секунды.

Я поднялся со своего места, где прятался от обзора со стороны Угледара за остатками межкомнатной перегородки, и быстро окинул взглядом сидящих вокруг бойцов.

— Нас срисовать тут могут в любой момент. Любой дрон, да даже тепловизор с Угледара засечет — и конец всем. Нужно подниматься и переходить в соседний дом, там нас хотя бы не видно будет.

Особых возражений не было. Крепкие мужики, по возрасту иногда превосходившие меня в два раза, поднялись и с явной неохотой, но все-таки полезли обратно через окно, подбирая свои вещи и переходя через дорогу к другому, целому и просторному двухэтажному дому.

Только вот нас там не были рады видеть. Мы знали, что в этом поместье уже скрылась наша вторая группа, еще человек на десять, но там были не только они. Когда мы заходили, на дороге у меня встал один из морпехов. В темноте я не мог различить его лица, но оратор обладал явным восточным акцентом.

— У нас тут и так людей очень много, и погреба нет, — грустно оповестил он, когда легионеры начали по очереди проходить в дом.

— Второй этаж свободен?

— Второй свободен…

— Парни, часть на второй этаж! Держитесь подальше от окон!

— Сейчас они «носатого» (на сленге — танк) заведут, и тогда совсем будет плохо, — очень меланхолично заметил боец, который был совершенно не рад прибавлению. Оно и можно понять — чем больше людей, тем более желанная цель перед украинцами, тем больше шансов на то, что заметят. Но что мне оставалось делать? Оставаться без укрытия в виде стен было решительно нельзя, поэтому действовать приходится так, как приходится. Только бы нас не заметили в тот момент, когда мы переходили, — тогда все отлично, и я могу немного успокоиться.

Но было не отлично. Где-то в воздухе задребезжали пропеллеры коптера, который на всех парах несся к нам. Мы были замечены, а это значит — подвергались смертельной опасности, пока этот кусок пластика кружит над нами. Теперь моя верная спутница может полакомиться не только мной, но и вообще всеми, кто был спрятан в постройке. Если с него сейчас по нам начнут корректировать минометы или, еще хуже, танк, то эта ночь даже в этом крепком и не обрушенном доме может стать для нас последней.

Итак, в доме сейчас порядка двадцати человек, а то и больше. Противник знает, где мы находимся. Противник в любой момент может открыть огонь. Единственный выход, который сейчас у меня есть, — это попробовать лишить украинцев, висящих над нами в воздухе, глаз, чтобы повысить шансы на выживание. Уже не только мои шансы — сейчас уже ставки слишком высоки. Свои шансы мне, напротив, придется существенно снизить. Надо запустить пушку и выйти из укрытия, оказавшись один на один с дроном, который может причинить неприятностей куда больше, чем вооруженный противник, а также с осколками от падающих мин и прочим, от чего меня могли бы защитить толстые кирпичные стены. Я был намерен устроить дуэль в стиле Дикого Запада с половиной Угледара.

— Ты же мой хороший, — раздался над ухом голос, от которого по коже пробегали мурашки. ОстротА была явно довольна тем, что я лезу на рожон, и собиралась развлечься.

Дыхание участилось, руки крепче взяли выполненный в виде автомата кусок пластика, и я шагнул на крыльцо. Где этот маленький смертоносный ублюдок? Что-то гудело над головой, в темноте, но точно определить направление было сложно. Значит, тут не нужно быть особо точным.

Ствол поднялся в воздух, пушка натужно загудела, перебивая исходящий от дрона звук. Какие же все-таки недальновидные занимались ее разработкой, других слов просто нет… Но он вроде на небольшой высоте, должен зацепить. Скорее всего, уже висит обездвиженный и ничего не может поделать с разорванным сигналом, а где-то человек с пультом кусает локти.

Взрыв! Белая вспышка на секунду ослепила меня, рвануло чуть ли не под носом. Но еще секунда — и я понимаю, что все еще жив; не чувствуя ни удара, ни толчка, стою, направив ствол вверх, и продолжаю бить в направлении вражеского дрона. Что это? Сигнал на сброс все-таки прошел с пульта? Ну и черт бы с ним, больше он с нами ничего не сможет сделать. Вот он, вроде висит совсем не высоко, несколько десятков метров — хрен различишь темное на темном.

— Все целы?

— Да!

Слава богу. Не знаю, куда упала граната, но осколки не достались ни мне, ни скрывшимся в доме парням. Рядом, очень рядом. Из-за вспышки до сих пор глаза не могут освоиться в темноте. Как только осколками не посекло? Видимо, ОстротЕ слишком хорошо со мной, она будет резвиться дальше.

Еще удар по ушам, а глаза снова застелила белая пелена. Да сколько можно-то? Боли нет, удара нет, только оглушило еще сильнее, чем в первый раз. Ну все, сволочь, теперь у тебя гранаты точно кончились, на тебя их можно подвесить только две, никуда ты теперь не денешься. Вопрос только в том, как он сбрасывает на меня гранаты, если сигнал не проходит. Ладно, оно того стоило — в любом случае эта тварь уже никому ничего не сделает. Сейчас аккуратно посажу его, а у меня будет еще один дрон, к тому же с двойным сбросом. Неплохая добыча.

Но увы, у судьбы были другие планы и на мой счет, и на счет этого дрона. Квадрокоптер развернулся и надменно полетел в сторону Угледара, оставив меня с включенной пушкой и разбитыми мечтами о новом инструменте для работы. Дуэль закончилась ничьей. Из потерь — десяток нервных клеток с моей стороны и две переделанные для сброса с коптера гранаты со стороны ВСУ. Думаю, схватка разочаровала как меня, так и моего оппонента с пультом, который произвел два сброса и несолоно хлебавши улетел от какого-то выскочки, что решил в темноте снять дрон с тепловизором с помощью пушки. Минометы и танк так и не завели, что его, скорее всего, расстроило вдвойне. Но это не значит, что не заведут в скором времени, — нам срочно нужно сваливать отсюда, если мы не хотим оказаться в этой постройке, когда она окажется мишенью для снарядов калибра 125 миллиметров. Да и любых других, в общем-то, тоже.

— Ротный, Графу ответь, ротный — Графу!

— Граф — ротному: я на связи. — Морпехи поместили парней в тот же дом, в котором мы вчера были, сказали ждать. У него уже стен нет. Я перевел людей в новый, нас срисовал дрон. Хочу разместить их в разных домах вдоль улицы, прием.

— Дрон получилось посадить? Прием. — Командир задал вопрос, который я, пожалуй, вообще не хотел бы сейчас слышать — меня до сих пор пробирала досада, особенно после того вечернего случая с дроном морпехов.

— Нет, развернулся и улетел. Увожу людей? Прием.

— Уводи.

Как бы это ни было цинично, но здесь действовало правило «не храни все яйца в одной корзине». Мы бы подвергли себя угрозе, когда стали бы в очередной раз перемещаться, — нас могли засечь с воздуха и ударить по тому месту, где мы попробуем разместиться, или даже обстрелять во время перебежки. Но если перемещаться по отдельности и прятаться в разных домах, то ударят (если ударят) по одной из групп, а вторая останется невредимой. Поэтому так и будем действовать.

— Боксер, ты здесь?

— Здесь!

— Пошли со мной, будем искать новые дома.

По одному ходить нельзя — в случае ранения тебе никто не окажет помощь. Двойки не должны разбиваться никогда, но сейчас мой второй номер, скорее всего, отдыхает на базе, а мне приходится бороться и с дронами, и за выживание нашего отряда. Значит, придется взять с собой кого-то еще.

С Боксером, атлетичным и до боли суровым парнем лет тридцати мы проскользнули через остатки доходящих нам до пояса ворот на улицу и двинулись вдоль домов, приглядывая что-то не до конца снесенное обстрелами.

— Сейчас делим людей на группы, я беру одну, ты вторую. Растаскиваем по разным домам, там прячемся до тех пор, пока вы не пойдете дальше, — говорил я на ходу, быстрым шагом приближаясь к одной из построек, которая все еще выглядела достаточно крепкой.

— Вы кто? — раздалось из темноты входа.

— Легионеры, ищем, где укрыться, — ответил я занявшим дом бойцам.

— Тут места нет уже, посмотрите в другом. И соседний тоже занят.

Пожалуй, на этих дачах никто нас особо не рад видеть. Но нет времени огорчаться — нам нужно как можно быстрее увести людей из дома, где нас обнаружили. На все нужно время. Нам — на то, чтобы найти дом, украинцам — на то, чтобы поменять батарею на дроне и снова отправить его вперед, попутно подготовив минометы и другие орудия. Война — это всегда игра наперегонки, и расторопность и скорость принятия решений здесь играют роль слишком важную. Навесили ли они пороха на минометные мины, летит ли обратно тот квадрокоптер, которому мое ружье не смогло оборвать сигнал? С каждой минутой лезвие становится все острее, и теперь оно у глотки всех наших бойцов.

— Здорово, правда? Так весело проводим с тобой время! — Подруга дурачилась, сверкающие маниакальной тягой водянистые глазки искрились радостью.

— Неплохо, — угрюмо буркнул я, пытаясь высмотреть в темноте что-то пригодное для остановки.

— Ну что ты ломаешься, как девочка. Если бы не нравилось, не приходил бы ко мне раз за разом. Не говори, что ты меня не хочешь. Вдруг обижусь? Ты же знаешь, что происходит с теми, на кого я обижаюсь.

Маньячка. Безумная, похабная, похотливая тварь, к которой я действительно слишком привязался для того, чтобы просто взять и не ездить к ней больше, никогда не испытывать того живительного возбуждения, когда она рядом. Наверное, это самые токсичные взаимозависимые отношения на свете, но и прекратить я их не мог. Были и другие причины, но я с ней связан, как, наверное, связаны мазохисты с доминирующими над ними узкоспециализированными проститутками, облаченными в латекс. Что-то же тянет людей раз за разом к тем, кто хлещет их кнутами, капает на них воском, наступает острым каблуком на плоть? Я же вместо банальной потаскухи выбрал себе демона в виде сухой, высокой, болезненной и пахнущей дымом и трупами девушки. Впалые глаза завлекают, мерзкий запах заставляет слюну вырабатываться в больших количествах, в когтистых руках и босых ступнях, покрытых засохшей и отшелушившейся кровью, я находил своеобразную, низкую и странную, но эстетику. Как это прекратить? Она меня не отпустит, я сам не хочу ее покидать. Прекратить это все может только она, по своей прихоти пустив меня на мясо, как остальных. Но не хочет. Пока не хочет.

Мы проникли через калитку одного из домов и вплотную подошли к двери. Я закричал: «Есть тут кто?» — чтобы быть уверенным, что меня не встретят очередью засевшие внутри бойцы.

Ответа не последовало. Дом действительно пустовал и вполне мог вместить в себя одну из групп. По соседству нашелся еще один такой же — на зов никто не отозвался, а значит, сюда можно вести людей и прятать от обстрела, который может начаться с минуты на минуту. Теперь обратно.

Люди, которых я повел за собой, по большей части были на фронте впервые, поэтому определенные опасения на их счет у меня все-таки были. Но и задача не так чтобы очень сложная — добраться до нового укрытия, спрятаться там и дождаться, пока их отведут на передовую, а я, наконец, вернусь в свое укрытие и укутаюсь в спальник, по которому я уже успел заскучать. К черту этот адреналин, эти ночные прогулки по разваливающимся дачам, обстрелы и даже охоту на дроны — окружающая меня ОстротА за сутки с лишним успела притупить все чувства, и желание продемонстрировать этому миру собственную крутость — тоже. Пусть они идут взрывать землю, делать блиндажи, вот это вот все…

Группа, которую я вел — я и еще три человека, — цепочкой зашла в небольшое кирпичное укрытие. Не думаю, что мы обнаружим здесь такую роскошь, как погреб, однако от не самых точных прилетов вражеской арты мы будем защищены. Да и от точных, в принципе, тоже — если мина просто попадет в стену, а не залетит в одно из окон, то шансы высоки. Очень даже высоки. Я вполне спокоен и доволен.

Ночь была почти непроглядна и снаружи — глаза с трудом выцепляли из мрака очертания предметов — поваленных заборов, косых калиток, стен и входных дверей. Внутри же не было видно вообще ни черта — только темень, только продвижение на ощупь, только высокая вероятность за что-нибудь зацепиться, упасть или даже провалиться в пол. Свет, разумеется, включать нельзя, и дело не в мифических снайперах, которые с крайне малой вероятностью смогут дострелить сюда из Угдедара, а в том, что свет может быть замечен с высоток или воздуха, и вот тогда на нас опять объявят охоту артиллеристы.

Медленно, на ощупь, понемногу продвигаясь… Вот, я обоснуюсь здесь, на полу. Какой-то шкаф, что-то большое, но на полу перед ним есть достаточно места. Прилетит, скорее всего, не в эту стену, при этом она цельная, без окон и несущая. Не стена, а мечта. Главное, чтобы не рухнула на меня от прилета чего-нибудь крупнокалиберного, а то все ее плюсы сразу превратятся в минусы.

— Ищите место пониже и от окон подальше, — посоветовал я, растягиваясь на полу. Почему-то в голове крутилось осознание того факта, что наши групповые забеги не остались незамеченными, и поэтому совсем скоро начнется какое-то веселье. ОстротА, довольная нашим времяпрепровождением, останавливаться не будет.

— Мы вот тут, тут вроде диван какой-то или кушетка, — отозвались из темноты.

Сейчас со мной был один из старых «вагнеров», что не вылазил с передовой в разных странах мира, и два необстрелянных бойца — пожилой, но здоровый, ворчливый и агрессивный Феникс и крайне разговорчивый и чрезмерно активный Тесьма. Тесьму даже в темноте нельзя было бы с кем-нибудь перепутать, он говорил, почти не переставая. Помню, как мы ехали с полигона, и я, чрезвычайно утомленный, пытался уснуть. Не получалось из-за шума — быстрый, высоковатый голос Тесьмы перебивал рев от ветхого грузовика ГАЗ, на котором мы ехали, и спать было совершенно невозможно. Я тогда проклинал вообще все на свете, однако признавал, что этот боец был, в общем-то, славным, адекватным и идейным человеком. Помню, записывал его на телефон, когда он решил прочитать в честь дня рождения своего малолетнего сына небольшую речь. Слова про то, что он хочет, чтобы сын вырос таким же бойцом и так же сражался за святой русский народ, я потом еще неоднократно слушал, сохранив видео на мобильнике. Из этого боевого выхода, первого в своей жизни, Тесьма уже не вернется.

Они копошились где-то в темноте, пока я пытался как можно уютнее разместиться на полу. Благодаря покрывающему меня от бедер до затылка кевлару лежать было не холодно, но и удобным такое положение не назвать. Да и вообще, амуниция — это такая штука, что у тебя либо есть броня, либо тебе удобно. Иного выбора нет. Тем более это все не предназначено для того, чтобы расслабляться, лежа на полу, и прочих гедонистических практик.

— Может, туда?

— Нет, там стена.

— А тут куча мусора какого-то.

И свист. Свист, который нельзя перепутать вообще ни с чем, — приближающейся мины, которая вот уже преодолела вершину своей траектории и теперь падает почти отвесно вниз, прямо тебе на голову. Падает, рассекая воздух острым носиком взрывателя и хвостовиком, гудит и оповещает о своем приближении.

Очередной, уже который за последние сутки, взрыв. Где-то недалеко, но на самом деле это еще не повод для беспокойства — целей только на нашей улице, как мы выяснили, было достаточно. Стреляй почти по любому дому, кого-нибудь да зацепишь. Возможно, что начали работать и по нашим двум укрытиям, а может быть, и нет. Тем временем мои размышления были прерваны диалогом между коллегами, которые обсуждали примерно то же самое.

— Нас заметили, скорее всего, — раздался голос Феникса.

— Да какая разница, нас или не нас. Могут стрелять и не по нам, а попасть сюда. Или стрелять сюда, и не попасть. Правды мы все равно никогда не узнаем, да и без толку это все.

— Граф воюет давно, привык уже ко всему, ему вообще пофиг, — с толикой уважения в голосе сказал Тесьма из темноты.

Мне даже стало немного неловко из-за этого комментария. Мне не то чтобы пофиг, думаю, нет на свете людей, которые были бы абсолютно равнодушны к своей скорой гибели. Однако при этом я прекрасно понимал, что волноваться из-за того, что нас обстреливают, не стоит. Можно посмеяться, пошутить, покурить, но точно стоит избегать самонакручивания и дополнительного расшатывания нервной системы. Лучше в очередной раз занять мозг расчетом вероятностей.

Пока я ерзал на полу и думал о том, как хорошо может защитить нависающая надо мной стена от попадания мины калибра 82 миллиметра, случайно задел головой что-то металлическое. Металлическая коробка. Большая. Сейф? Я даже не стал задумываться по поводу того, что делать сейфу в не очень богатом дачном домике. Сейф так сейф, меня вполне все устраивает.

Еще немного переместив свое непомерно тяжелое из-за пушки, автомата и брони туловище, я засунул голову в металлическую коробку. Вот, теперь хорошо. Даже если стена обрушится, голову и шею не раздавит. Еще на пару процентов поднял свои шансы на возвращение с этих боевых. Только вот запах… Запах мне что-то напоминал, и я не мог понять, что именно. Тянуло какой-то гарью, железом, чем-то еще, чем-то знакомым. Подгоревшей едой, что ли?

Судя по всему, тот металлический короб, где я решил спрятать голову, был вовсе не сейфом, а обычной газовой духовкой. Не очень большой духовкой, где с трудом помещалась моя защищенная кевларовым шлемом голова.

На улице продолжался свист. Знаете, если мина проходит над головой, это сразу слышно. Звук не усиливается, снаряд просто проносится над тобой и летит куда-то дальше, мелькнув, свистнув на полсекунды и заставив нервы встрепенуться. Сейчас же что-то опять летело именно ко мне, именно туда, где я находился. За те же полсекунды звук резко усилился, стал злее и агрессивнее, а затем раздался… Шлепок с каким-то прихлюпыванием. Будто пудовая гиря с разлету упала в деревенский туалет, прямо в кучу чего-то весьма жидкого и отталкивающего.

Мина не взорвалась. Упала где-то тут, неподалеку, но взрыватель не сработал. Ну что же, значит, пока судьба мне благоволит, ОстротА только пошаливает — это была не моя мина и не мина для тех, кто сейчас находится со мной в одном укрытии. Упомянутый звук шлепка, изданный миной при вхождении в рыхлую и влажную землю, должен был быть куда тише, нежели грохот взрыва, поэтому для кого-то этот прилет вполне себе мог быть последним, а не стал. Хорошо-то как, благостно на душе от этого. Когда ты мог умереть, но не умер.

Да и в целом чувство благости, которое дарит тебе война, сложно с чем-то сравнить. Обычно мы живем жизнью, в которой от нас почти ничего не зависит — ходим в офис или на другую опостылевшую работу, на которой, если нас не будет, нас легко заменят на кого-нибудь еще. Может быть, что от этого станет даже лучше.

Современный человек в обычной жизни, во всяком случае, большинство, не может отвязаться от мысли, что он просто муравей среди таких же. Каждый убежден, что он особенный, неповторимый и самый-самый, но большие города (да и жизнь в целом) шепчут тебе на ухо, что нет, это все вовсе не так. Что останется от тебя, когда ты умрешь? Максимум квартира, в которую заедут твои внуки, поморщат нос от «бабкиного запаха» и начнут делать ремонт. Это тот максимум, который мы можем дать этому миру, будучи стандартным представителем рода человеческого.

Но все меняется, когда ты становишься солдатом. Знаете, у Гумилева даже был стих на эту тему: «…Cвято дело величавое войны, серафимы, ясны и крылаты, за плечами воинов видны». На войне человек становится вершителем судеб других людей, меняющим реальность и бытие прикосновением своих рук. Один твой боевой вылет, и человечество уже изменилось: у одного противника могли быть сотни, тысячи потомков — и детей, и внуков, и правнуков. Но их уже не будет, потому что в твои руки попало перо, которым пишется история человечества. Или те бойцы, которых завели в разрушенный дом. Их же уже могло не быть на свете. Если бы на наше скопление обратили внимание и «носатый» действительно закинул снаряд в тот обрушающийся домик, то к Творцу приблизился бы уже экипаж танка, стерший с лица земли и переписавший историю их семей, близких, городов и даже России.

Что мы, что наши противники — мы меняем мир, пишем его будущее. Может, многие не чувствуют этого, просто зарабатывая тем, что они умеют делать. Или просто получают удовольствие от происходящего, что тоже немаловажно. Но есть и те, кто понимает истинные масштабы и истинное влияние того, что происходит здесь, в разрушенных домах, погребах и окопах.

Хотя со стороны наше времяпрепровождение может показаться абсолютно бессмысленным. Что мы сейчас делаем? Просто ждем окончания обстрела, чтобы парни могли пойти дальше, к Угледару, и там приступить к охране позиций. Нас тем временем продолжают пытаться убить. Об этом напоминал не только работающий миномет, но и дрон, который пролетел вдоль улицы, очень невысоко и близко к нашим окнам. Совсем страх потеряли, черти, летают как у себя дома! Чувствуешь себя человеческим повстанцем во вселенной Терминатора, которая мне уже вспоминалась, прячущимся от восставших роботов. Нужно что-то с этим делать.

Я направил антидроновую пушку в окно, запустил ее и продолжил лежать, размышляя о чем-то высоком. Это, конечно, не принесет мне особого успеха и не приземлит десяток дронов, но и лишним не будет — какие-никакие, а помехи от этой шайтан-трубы исходят, пусть им сигнал подпортит, замажет качество передаваемого на пульт сигнала. Пусть пострадают.

Взрывов не было слышно уже несколько минут, и я решил отчитаться перед начальством о положении заступавших групп.

— Командир, я Граф. Парни размещены в нескольких домах вдоль первой улицы, пересидели обстрел. Ждем дальнейших распоряжений. Как принял?

— Граф, принял тебя. Мы неподалеку, скоро выдвинемся в вашем направлении. Встретишь нас? Прием.

— Встречу.

— Выдвигайся минут через пятнадцать.

Шипящая рация замолчала, а я был даже немного огорчен — через пятнадцать минут надо будет подниматься и опять пилить на улицу, а мне было хорошо и здесь. Картинкой можно было почти залюбоваться — на черном фоне выделялся только чуть более светлый оконный квадрат, куда был направлен ствол мерно жужжащей и отпугивающей всякую летающую нечисть пушки. Но сейчас даже любоваться не хотелось — все, что я делал, это время от времени поглядывал на часы и думал о том, как недолго мне еще осталось находиться в этом уютном гнездышке, за стенами которого летали и роились дроны, мины и прочие опасные для здоровья предметы.

— Оставь нам рацию свою, Граф, а то вообще без связи останемся, — попросил Тесьма из другого угла оккупированного нами домика. Во время обстрела парни достаточно бурно обсуждали происходящее, но уже долго не давали о себе знать, устроившись где-то на дощатом полу.

— Я командирам скажу, что-нибудь порешают. Мне моя нужна.

Действительно, без рации я как без рук. Постоянно на связи, постоянно какая-то херня. Правда, были у этого и определенные минусы — вечный бубнеж рации и переговоры, которые тебе слушать было не нужно вообще. Периодически это бывало даже забавным — например, когда один из наших с позывным «Гад» вызывал человека с позывным «Преступник», меня это каждый раз очень смешило.

— Преступник — Гаду, Преступник — Гаду. Наши отработали по цели?

Мне даже неловко становилось за подобное — позывными и переговорами подтверждаем самые худшие стереотипы о русской армии как о сборище негодяев, что действительности на самом деле вообще не соответствует. А если вспоминать и пересказывать все диалоги, что постоянно происходили в рации, то объем этой повести увеличился бы раза в два, поэтому я их по большей части опускаю как ненадобные нюансы. Стоит, пожалуй, упомянуть лишь одну из бесед, которая запомнилась всем, кто ее слышал из раскиданных по занятой нами территориям раций.

— Жора, ты принимаешь? У них там бэха по Угледару ездит с надписью «Жора — лох» на башне, слышишь меня?

Судя по всему, Жора был каким-то совсем незадачливым артиллеристом, раз его решили мотивировать к совершению подвига при помощи откровенного глумления. Но вдруг это ему все-таки поможет? Потому что работа артиллерии с нашей стороны, которая, по идее, должна была подавлять постоянно ведущего огонь противника, откровенно оставляла желать лучшего.

Пятнадцать минут истекли, мины больше не падали. Настало время достать голову из духовки и выбраться из темноты в пространство чуть менее темное. Ночь была безлунная и беззвездная, но разница для долго и тщетно пытавшихся нащупать что-то в кромешном мраке глаз была колоссальной. Здесь весь мир хоть и был серым, блеклым и почти неразличимым, но он все-таки хоть как-то выделялся и позволял ориентироваться.

Вот те два пятна, которые, покачиваясь, двигались мне навстречу, — это по-любому командир со своим заместителем, что прибыл сегодня со второй группой бойцов. Они шли вдоль улицы, постепенно приближались и становились все более и более заметны.

— Командир! Барсук!

Я вынырнул из тени забора, под которой скрывался от возможного наблюдения с воздуха.

— Группы размещены в этом и этом доме, ждут. Обстрел был, никого не зацепило.

— Хорошо, двинули отсюда.

Барсук остался с размещенными в домиках бойцами, а мы с командиром побрели обратно к нашему расположению. Я на всякий пожарный включил пушку и направил ее пластиковый нос куда-то в сторону Угледара, откуда в любой момент могли показаться дроны. Шедший вслед за мной ротный вместо пушки сжимал в руках стандартную штыковую лопату, которой предполагалось сегодня ночью рыть блиндаж в открытом поле.

— Граф, давай быстрее, я еще не научился лопатой ВОГи отбивать, — пробурчал он откуда-то сзади. Нарисованная моим воображением картина, на который ротный героически отбивает падающие в нас ВОГи при помощи садового инструмента, меня позабавила, особенно если учесть его привычку всегда носить на спине еще одну лопатку. Здоровенный, но при этом спортивный и подвижный командир вполне мог бы орудовать двумя лопатками сразу, причем в прыжке.

— Возможно, сейчас самое время научиться, — съязвил я, прибавив шагу. Пушка пушкой, но попасть под очередной обстрел не хотелось совсем. К тому же она продемонстрировала не особо высокую эффективность, и повторять эксперимент с успевшим перезарядиться вражеским квадрокоптером не особо хотелось. Это предыдущая дуэль имела последствия сугубо в виде израсходованных боеприпасов, а результаты второй предсказать было невозможно.

Тем временем мы повернули, прокрались по тому, что раньше было огородами, и приблизились к нашему временному укрытию, манившему обещанием скорого отдыха. Развернутый мягкий и обволакивающий спальник должен был подарить мне несколько часов сна, прежде чем мы продолжим охотиться на танки, искать противника и заниматься прочими полагающимися фронтовым операторам БПЛА непотребствами.

Можно, наконец, отстегнуть защелку на подбородке, удерживающую шлем, можно стащить через голову опостылевший бронежилет. Это очень странный эффект — с одной стороны, ты сначала сращиваешься с броней до состояния второй кожи, с другой — когда ты от привычной и неотделимой второй кожи избавляешься, то становится безумно легко, хорошо и комфортно.

Итак, вот поломанная раскладушка, стоящая на куче хлама и строительного мусора, вот спальник, вот я, пытающийся устроиться поудобнее и получить немного отдыха. Но тишину время от времени прерывало шуршание раций, после чего ко мне регулярно возникали какие-то вопросы со стороны руководства.

— Граф, а где тот-то и тот-то?

— Первого я оставил в том укрытии, второго вообще не видел, — ответил я, не открывая глаз.

Затем еще какой-то вопрос, затем еще. Часы подсказывали, что время неумолимо движется вперед — скоро два ночи, а это значит, что мне надо будет иди в прихожую и выслушивать вражеские дроны в надежде приземлить что-то кроме машинки коллег. Сколько осталось? Час, сорок минут, пятнадцать минут. Вроде я даже не сумел провалиться в то странное положение, когда ты вроде бы и не спишь и контролируешь все происходящее вокруг, но время идет быстро и есть хоть какое-то ощущение отдыха. Видимо, ОстротА продолжала покалывать мою кожу через спальник и куртку, продолжая вызывать приливы адреналина и не давая мозгу отключиться. Сколько раз я уже спал на передовой, а сейчас все как-то не так, все не дает покоя.

Заснуть я уже отчаялся, когда в комнате в очередной раз появился ротный.

— Командир, а в Шервудском лесу было жестче, чем здесь?

На некоторое время в воздухе повисла тишина.

— Да примерно так же было, — ответил после весьма продолжительного раздумья командир, — там людей очень не хватало. И поступали постоянные приказы идти вперед. Мы, может, продвигаться и могли, только занимать и удерживать позиции было некому. Да и вообще, лес…

Реальность показала, что под Угледаром было все-таки жестче, чем у весьма известного в узких кругах Шервуда. За несколько дней в этой местности «Легион» порядком потрепало — было много раненых, один пропавший без вести, в то время как в лесах легионерам удавалось воевать дольше и с большими успехами. Да и вообще, война в каждой локации, где мне доводилось бывать, была немного иной, да и там не была статична — все постоянно менялось, и даже на одном фронте, в считаных сотнях метров друг от друга, воеваться могло совсем по-другому. Как рассказывал мне боевой товарищ — они притаскивают раненых из места, которое с полным правом можно было бы назвать адом, в ближайшую точку эвакуации, расположенную от ада в паре сотен метров, а там донецкие мобилизованные флегматично перекрашивают белый щит в болотный цвет, не особо заботясь о том, что совсем неподалеку борются за свою жизнь и зачастую проигрывают в этой борьбе их соратники.

Командир, кажется, спал, а мои часы подсказывали, что пора идти караулить вражеских «птичек». Занятие было, прямо скажем, бестолковым, однако отданному приказу надо было следовать. Поэтому я нехотя уселся на какую-то коробку и начал смотреть в ночную серость, тщетно пытаясь услышать стрекот пропеллеров над головой. Но даже если услышу, то что дальше? Увидеть его у меня не получится, шум пушки будет перебивать звук от пропеллера, ничем хорошим это не закончится. Просто бесполезная трата времени и сил. Но зато уже совсем скоро, через неполные два часа, ребята отправятся на выход, копать блиндажи, возьмут с собой пушку, а я вернусь в свою условную «зону комфорта», то есть в спальник. Может, на этот раз из этого что-то получится.

На самом деле проблемы со сном и едой — это самое мерзкое, что можно себе представить. Помнится, в Поповом лесу, где я просто работал, делая один трехчасовой вылет в день, я мог себе позволить спать по десять часов в сутки, оставаясь при этом в уютном блиндажике. Пусть наши продукты подъедали мыши, пусть приходилось есть хлеб в перчатках, потому что он был в грязи и скрипел на зубах землей, но жизнь в Поповом лесу — одно из самых приятных моих воспоминаний. Потому что ни во сне, ни в еде, ни в боевых задачах особой нужды не было.

Здесь время тянулось куда дольше, чем в спальнике. Сколько мне еще стоять? Сейчас уже без десяти четыре, нужно идти будить парней, которые пойдут развлекаться с тротилом и противотанковыми минами.

— Командир, без десяти четыре. Вы собирались пойти блиндаж возводить.

В ответ донеслось что-то не очень вразумительное. С другой стороны, сам же собирался идти, наверное, сейчас проснется.

Дом постепенно наполнялся шорохами от происходящих сборов. Где-то кряхтел, натягивая броню, Гиннес, в погребе собирался морпех с позывным «Капитан», только ротный по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Без пяти четыре, парни собрались уже, — более настойчиво оповестил я, и в темноте грузная фигура командира села на кровати.

— Граф, ты же со взрывчаткой обращаться умеешь?

— Умею, — воодушевленно ответил я. Дело начинало пахнуть тротиловыми шашками в больших объемах. Да и чего там было уметь? Я присутствовал на занятии по возведению блиндажей при помощи взрывчатки, что мы проводили более полутора суток назад. Тротил, огнепроводный шнур, взрыватель с чекой, клейкий скотч и противотанковая мина, она же «советский робот-пылесос», — вот и все, чем нам надо было уметь пользоваться. Оружие и прочие приблуды, приспособленные для ведения боевых действий, как правило, не требовали каких-то особых компетенций или просто уровня IQ выше среднего — все было сделано для того, чтобы не особо мозговитый боец мог воспользоваться ими после очень короткого инструктажа.

— Ну вот, бери Гиннеса, Капитана, и идите. Выбирай место, подрывайте две мины, раскапываете, возвращайтесь.

— Сначала одну закапываем, подрываем, потом еще одну вглубь закапываем?

— Да.

— Принято.

Что же, нежелание командира подрываться спросонья и лезть в поля, чтобы там произвести несколько подрывов, сыграло мне на руку. Пусть я уже вымотан, но зато возглавлю эту небольшую операцию и проведу несколько солидных подрывов. Всю жизнь мечтал взорвать что-нибудь солидное. Пусть это будет и яма с землей, а не вражеский танк, ну и все равно. До танков тоже рано или поздно дойдем, а сейчас — блиндаж. Не знаю, зачем он там вообще нужен, но высокому начальству, что поставило эту задачу перед моим непосредственным руководством, виднее.

Из дачного домика выскользнули три тени и одна за другой начали пробираться в сторону «домика Ганса». Я шел впереди, по-прежнему с антидроновой пушкой, которая потихоньку становилась продолжением моих рук, а вслед за мной — тащившие лопаты и мины Капитан и Гиннес. Все как обычно: участки, заборы, проволока, несколько грунтовых дрог — и вот оно, стоявшее перед чистым полем полуобрушенное строение, «домик Ганса». Здесь грунтовая дорога выходила между домов прямо в поле и была усердно засыпана противотанковыми минами — точно такими же, как мы несли с собой, но с вкрученными взрывателями и взведенными. Для пехоты они опасности не представляли — подобное устройство детонировало только в том случае, если на него надавят двести с лишним килограмм, то есть как минимум колесо легковушки.

Я несколько раз покушался на то, чтобы рассыпанные по дачам мины присвоить, однако меня останавливал тот факт, что под любой из них мог оказаться сюрприз — крохотная мина-ловушка, работающая на разжим. То есть детонирует она именно тогда, когда какой-нибудь незадачливый боец решит безобидную противотанковую ТМ-62 поднять, чтобы обезопасить дорогу или заминировать что-то другое. В сюрпризе взрывчатки всего ничего, но если учесть, что от нее воспламенятся семь кило тротила в противотанковой, то сапер быстро переквалифицируется в космонавта и без скафандра выйдет на околоземную орбиту.

Мы проскочили мимо минных заграждений и вышли в поле — темное, изрытое буераками, но отнюдь не тихое. Вдали, где начинались ведущие к Угледару посадки, слышались взрывы и выстрелы — там, скорее всего, наши и украинцы «кошмарили» друг друга с переменным успехом. В темноте кто-то двигался в сторону «домика Ганса» — судя по тому, что люди двигались, опустив стволы и не обращая на нас особого внимания, это были наши. Как выяснилось позднее, во время обсуждения этой вылазки за пределами территории СВО, это тоже были легионеры — один из них, парень с позывным «Грек», даже узнал меня и крикнул что-то приветственное, а я лишь отмахнулся, не обратив на него особого внимания. Скорее всего, думал о том, где же располагается нужная мне точка для блиндажа, пытался понять, как далеко от нас происходит перестрелка, и вообще думал обо всем, кроме бойцов, которые со мной здороваются.

Пригнувшись, мы начали понемногу пробираться вперед, пытаясь прятаться от наблюдения в складках местности и за небольшими кустами. Продвигались медленно, аккуратно, а я по ходу пьесы пытался анализировать обстановку впереди. Перестрелка не утихала, а скорее, напротив, становилась все ожесточеннее. Время от времени раздавались и взрывы — взрывы, очень похожие на залпы тяжелого миномета.

Небо над моей головой пересекло нечто темное и на фоне ночного неба почти неразличимое. Снаряд можно было заметить лишь благодаря срывающимся с него искрам, будто кто-то запустил из лука догорающий бенгальский огонь и он плывет где-то над нашей троицей. Раздался, разумеется, и свист — над нами весьма плавно и размеренно летела мина калибра 120 миллиметров, оповещая всех окружающих о своем присутствии громким и режущим ухо звуком.

Отправленный в нашу сторону «чемодан» воткнулся в землю неподалеку от того места, откуда мы сейчас ушли. Грохот, взлетевшая воронкой земля, поднявшаяся вверх до определенной точки и начавшая опадать вокруг разрыва — все то, что описывали классики, рассказывая о Первой мировой войне. Минный обстрел с тех пор, думаю, не особо изменился, хотя прошло сто с лишним лет и теперь орудия корректируют с летающих роботов, которых тогда и в дурном сне себе никто представить не мог. Все так же мину закидывают в ствол, она так же, шурша, спускается на накольник и отправляется в полет, вытолкнутая сгорающими за доли секунды порохами.

В предрассветных сумерках я полз вперед по покрытому прошлогодней травой и прочими зарослями полю, пытаясь найти выбранную для возведения блиндажа точку, а над головой со свистом продолжали проноситься мины, оповещая окрестности о своем падении зычным разрывом. Где-то неподалеку от меня ползли Гиннес и Капитан, а на последнего мне периодически приходилось шипеть, чтобы он отползал подальше и выбирал позицию получше. В таком случае нас двоих не зацепит одним взрывом, что очень часто бывает, если не соблюдать правила и кучковаться. Снова вероятности, снова попытка обмануть ОстротУ, попытаться принести ей в жертву хотя бы одного из нас. Только на моей памяти сразу двое моих знакомых в компании еще одного бойца отправились на тот свет просто потому, что не учли элементарных вещей.

Устроившись в одной из низинок, я потянулся к висевшей на моей груди рации и нашел затянутой в защитную перчатку рукой клавишу.

— Ротный — Графу, ротный — Графу!

— Граф, ротный на связи.

— Мы на месте, но под минометным обстрелом. — Пока я произносил эти слова, еще один сыпящий искрами снаряд прошел где-то над нами и ухнул в поле. Где-то вдали, со стороны идущих в сторону Угледара посадок, все громче и громче разгоралась трескотня из стрелкового оружия. Вот пуля просвистела… В меня, конечно, не попала — вместо этого она щелкнула по веткам стоявших голыми кустов и полетела дальше.

— И под стрелковым тоже. Прием, — добавил я, флегматично раздумывая, что из этого всего может получиться. Ситуация весьма стандартная, хоть и не очень здоровая — нас в любой момент может накрыть очередная мина, просто по воле случая. Во время стрельбы миномет скачет, вбивая опорную плиту в землю, пристрелка постоянно меняется, кривые руки наводчиков направляют его весьма хаотично и просто нащупывают то место, куда они действительно хотят попасть, а прилететь вполне может и по нам, хотя вероятность, конечно, небольшая. Мозг еще не плавился и даже не начинал кипеть, но в нем свербило понимание того, что я сейчас не в окопе, не в погребе и даже не в одном из тех домиков — я просто в чистом поле и наблюдаю за разрывами рассыпающих звездочки над моей головой мин. ОстротА была где-то поблизости, хоть я ее и не видел, и в любой момент была готова впиться в мое тело и тела моих спутников, или даже просто сломать напополам и вывернуть наизнанку. Возможно, кого-то одного из нас. Напичкать осколками, выпить кровь через раны, пока оставшиеся два будут пытаться утащить его в безопасное место, затянуть жгутами и обколоть обезболами. Но. Пока я думал об этом, снова ожила рация.

— Граф, это не по вам стреляют.

— Ротный — Графу. Мы видим, куда мины ложатся. Попробуем продолжить, но если совсем плохо будет, вернемся, прием.

— Принято.

Вот и поговорили, собственно. Ладно, человек спросонья, а ему уже нужно какие-то вопросы решать — связываться со всеми подряд, командовать, отвечать на постоянные вызовы. Время от времени из рации доносились какие-то переговоры, а я в полной мере осознавал, что задачу надо выполнить в любом случае. Зачем я вообще с ротным связывался? Возможно, только затем, чтобы побравировать — вот, дескать, по нам стреляют, а мы все равно идем до победного. Помнится, я ему рассказывал, что у моего прадеда было несколько медалей за «Отвагу», а мне бы хоть одну… С другой стороны, не слишком ли глупо думать о медалях в тот момент, когда ты ползешь вперед по этому полю с осознанием того, что вполне можешь остаться этот грунт удабривать? Вон как наши украинские коллеги, засыпанные своим же танком. А ведь когда-нибудь здесь опять может быть дачный поселок, и на их раздробленные кости кто-нибудь наткнется во время посадки редиски. Или на мои.

— Не останавливайся, милый, продолжай, — томно уговаривала меня ОстротА, наблюдая за моими перемещениями, — давай, еще немного, еще проползи под обстрелом. Ты же не хочешь разочаровать командование? Нельзя бросать все на полпути. Ты же не такой, как все эти трусы, ты сможешь сделать мне приятно.

Нужно думать не о ней, нужно думать о задаче, нужно выполнять задачу. Каждая задача требует определенной мозговой активности, даже если это просто поход за водой, и тем более, если это попытка возвести укрепление под обстрелом. Сейчас нужно думать о том, где бы получше оформить блиндаж, потому что, согласно задаче, он должен расположиться где-то здесь. Вот, например, в окружении кустов неприметное место с хорошей видимостью в сторону Угледара.

Я обернулся назад — вот Капитан, а вот и Гиннес, каски торчат чуть выше уровня земли поодаль от меня. Добрались. Дело за малым — выкопать яму, закопать противотанковую мину, произвести подрыв, потом раскопать воронку, выкопать вглубь еще одну яму, еще подрыв, раскопать, накрыть сверху хворостом и оставить почти готовое укрепление, которое кому-то зачем-то тут понадобилось. Его ведь даже не ротный придумал, кто-то сверху посмотрел на карту, постучал по карте пальцем и сказал, что тут должен быть блиндаж. Потом по карте постучал палец моего командира, потом я нашел подходящее место в указанном секторе, и вот саперная лопатка Гиннеса вгрызается в землю, постепенно углубляясь в местный чернозем.

Копал он лежа, что на самом деле страшно тупо и неудобно, но высовываться сейчас точно было не нужно. Миномет в очередной раз перестал плеваться железом и взрывчаткой, стрелки в посадках тоже успокоились, поэтому тишину нарушал только скрип лопаты, но лишний раз подняться — лишний раз привлечь к себе внимание ОстротЫ. Нужно быть тише воды ниже травы, и тогда будешь иметь определенные шансы на успех. Она не дотянется длинной когтистой лапой до того, кого не видит. Во всяком случае, я хочу в это верить.

— Ты как устанешь, скажи, — крикнул ему я, наблюдая, как напарник настырно ковыряет лопатой землю.

Теперь ждем. Слушаем, пытаясь засечь вражеские дроны и вовремя запустить пушку. Мог бы сейчас лежать в спальнике, в моем прекрасном, мягком, теплом, приятном на ощупь спальнике, но нет. Опять грудной пластиной бронежилета на голой земле и с рыскающей неподалеку кровожадной подружкой. Но она бы меня и в спальнике достала при большом желании, тут не работает детское правило «если я спрячусь с головой под одеяло, то монстры из темноты меня не достанут».

Гиннес продолжал ковыряться, углубляя ямку, а у меня страшно, невыносимо чесались руки привести в движение несколько кубометров земли, подняв их в воздух с помощью тротила. Сколько уже можно? Но, с другой стороны, чем лучше выкопаешь, тем эффективнее взрыв образует воронку, а не просто потратит всю свою энергию на красивую вспышку, ушедшую в облака.

— Давай закругляйся, я дальше буду, — с нетерпением прогнал я Гиннеса и пополз на его место. Итак, недостаточно. Надо копать дальше. Но мина-то — вот она, с тротиловой шашкой, с примотанным огнепроводным шнуром-замедлителем и воспламенителем, с чекой… Как если бы сейчас со мной рядом лежала не ТМ-62, а девушка с фигурой богини плодородия, поджавшая под себя ноги и недоуменно смотрящая на меня, теребя скрывающее ее зеленое одеяло. «Чего ты ждешь? Я тут, рядом, я уже готова». Ну потерпи, потерпи, я пока занят… Да к черту, нормальная яма получилась. В конце концов, у нас еще одна мина есть, углубим так углубим.

Соблазнявший меня семикилограммовый боеприпас лег на бок в землю, а я опять взялся за лопатку. Сейчас, моя родная. Я скоро сделаю с тобой то, чего хотел несколько дней, — освобожу из тебя бешеное количество энергии. Теперь ее нужно плотно так прикопать, набросать сверху земли…

Металлический звон раздался из соседней с ямой кучки земли, когда я воткнул в нее лопатку, желая загрести как можно больше. Там мины. Точно такие же, как я закопал, только со взрывателями и непонятно кем положенные. А это значит, что лучше их не трогать. Там кучка минимум из трех, кинули одну разжимную мину-сюрприз под них, и все, поминай как звали. Так, справа от ямки… Тот же металлический звук. Тут, под кустами, просто склад тротила — кто-то готовился встречать танковые колонны. Скорее всего, хохлы, им удалось удержать эту линию в прошлый раз — чуть дальше по посадке будет целое кладбище из покореженных танков, брошенных в бой морпехами. До него меньше полукилометра.

Что же, вечер перестает быть томным. Будем освобождать энергию сразу пяти мин как минимум. Это ли не мечта любого мужчины? Тридцать пять кило тротила. Должно шарахнуть так, что Угледар содрогнется.

Утрамбовал, сверху остался торчать только воспламенитель. Маленькая металлическая трубочка, из которой торчит небольшая чека. Потянуть на себя, повернуть чеку в сторону… Пошел процесс! Через несколько минут на этом месте превратится в пыль абсолютно все. Я начал удаляться от этой точки в каком-то странном полуприседе, пытаясь быть как можно ниже, но при этом развить максимальную скорость. Стоит учитывать, что на мне были еще десятки килограмм всяких приблуд, начиная со шлема и заканчивая гранатами на поясе. Но сейчас думать об этом и тормозить вообще не стоит, совершенно не та ситуация. А запустят в нашу сторону одну из мин и она детонирует по воле капризной удачи где-нибудь рядом с нашей троицей? Надо валить, валить как можно быстрее, и искать яму поглубже.

— Парни, еще на сто метров отсюда, там мин до жопы!

И морпех, и Гиннес быстро поняли, что считать ворон не стоит, — мы дернули дальше, а я все пытался подсчитать в голове, сколько времени у нас осталось. Вот она, ямка, что будет защищать меня от катапультированной взрывом противотанковой мины. Не то место, где я хотел бы спрятаться, но тоже ничего. И спутники где-то неподалеку.

Беготня закончилась, дыхание начало восстанавливаться, а взрыва не было. Я посмотрел на часы и засек еще тридцать секунд. А взрыва все нет. Но оно же каждый раз так, каждый раз с задержкой, к этому пора привыкнуть и не волноваться из-за того, что что-то сделал не так. Все так, там просто невозможно ошибиться. Но тридцать секунд прошли, а взрыва нет. Может, не сработала? Очень даже может быть. Еще тридцать. Туда лезть и смотреть, чтобы понять, что и почему, точно не стоит, а то…

Удар по земле! Столб грязи ушел наверх, сопровождаемый черным едким дымом. Все нормально, не нужно никуда возвращаться — все и так сработало. Не так, как я планировал, куда слабее. Но и миной в лоб не прилетело, а это главное. Мы уже на полпути к маленькой, локальной, никому не нужной победе — победе в вопросе возведения блиндажа.

Рванули обратно — посмотреть на результаты нашего труда. Воронка была весьма стандартная — судя по всему все мины, что лежали вокруг места детонации, сдуло взрывной волной, но в действие они приведены не были. Вместе с кустами, за которыми я хотел прятать наш блиндаж от глаз неприятеля, — от них почти ничего не осталось. Но точку уже переносить некуда (да и не хочется), поэтому не оставалось ничего, кроме как начать опять зарываться в землю.

Итак, лежавшие вокруг мины не детонировали. Оно и логично — думаю, тротилу нужно прямое воздействие высокой температуры и давления, а он был в металлическом корпусе. Когда тротиловая шашка скотчем прикручена к мине, то уже никуда не денется, взорвется. А тут был взрыв хоть и мощный, но в полуметре, да еще и под землей. Откинул в стороны, и все, даже оболочку, наверное, не порвал.

Но здесь же вокруг еще их столько… просто лежат кучами. Капитан с Гиннесом ковырялись в образовывавшейся яме, добираясь до ее твердого дна, не развороченного детонацией, а я все думал о том, что нашу работу можно сделать куда эффективнее, закопав сразу две мины. Так точно сработает, к бабушке не ходи. У меня осталась только одна из принесенных, но можно же взять одну из этих. Горы вокруг, просто горы. И все на меня смотрят так же недоуменно и с таким же призывом, как и первая.

Дано — мне нужна еще одна мина. При снятии она может детонировать, после чего я моментально скончаюсь от полученных ранений. Вероятность того, что она детонирует, хоть и небольшая, но есть. О подлых трюках украинцев на этой войне ходят легенды. Самое занимательное, пожалуй, это минирование своих же трупов, по сравнению с чем подкладывание сюрпризов под противотанковые заряды — это, согласитесь, вообще цветочки.

— Не бойся, все будет хорошо, — опять начала капать мне на мозги моя спутница, — они тебе нужны, правильно? И я тебе нужна. Просто подними одну из них, подними. Ничего не случится.

Я задумчиво поднял глаза и посмотрел в лицо своей персональной богине, в очередной раз склонявшей меня ко всяческим непотребствам. Она стояла неподалеку, опустив расцарапанные колени на холодную землю, чуть откинувшись назад и опираясь на отставленную вбок руку. Наклоненное лицо отдавало не предвещавшим ничего хорошего лукавством, поэтому слушать ее, пожалуй, не стоило совсем.

Пока я размышлял об этом, вплотную подполз к одной из тээмок и начал обвязывать ее армированным скотчем, который нужен мне был для приматывания тротила. Интересно, а разжимная мина, которая может скрываться под найденным мной боеприпасом, насколько чувствительная? Вот я сейчас сижу и обматываю ТМ скотчем, значит ли это, что я подвергаю себя смертельной опасности и сюрприз может сработать в любую секунду? Наверное, нет. Все-таки штука должна быть более-менее надежной, а не взрываться от топота пробегающей неподалеку трясогузки.

Так, несколько мотков вокруг лежащей мины, теперь растягиваем ленту… На сколько? Думаю, метров десяти должно хватить, чтобы меня не размазало взрывом по земле, на которой я буду лежать и тянуть на себя скотч, пытаясь сдвинуть мину с места. Или не хватит? Посмотрим. Где-то метров десять, теперь петля, опять мотаем скотчем вокруг мины, поражаясь собственной гениальности. Все должно быть здорово — я отползаю, тяну за скотч, пока мои спутники продолжают ковыряться в грязи, и, рискуя жизнью, получаю еще одну мину, столь же притягательную, как первая. И я взорву уже не семь, а четырнадцать килограмм в тротиловом эквиваленте! Пока это будет моим личным рекордом.

Тяну… Скотч становится все длиннее, длиннее, а мина все не шевелится. Лежу на земле и с интересом наблюдаю, как натянутая в струну лента предсказуемо лопается, и мина остается гордо лежать на своем законном месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. В закованную в шлем голову аккуратно стучится бешенство. Это же надо, столько сидел со скотчем возле этого куска говна, а она даже не пошевелилась. Слов нет. К черту все эти мины, пусть лежат дальше. Был план сделать блиндаж, подорвав две тээмки, мне дали две тээмки, я их подорву, и мы отправимся на заслуженный отдых. На самом деле заслуженный — сколько я уже не спал нормально? Я не говорю про положенные человеку восемь часов, хотя бы часа три нормального сна.

Не только ярость, еще и злоба. Мерзенький такой коктейль от осознания собственного бессилия и неспособности реализовать амбиции разъедал черепную коробку, когда я подошел к воронке, на дне которой уже вполне можно было стоять в полный рост. Капитан уныло долбил саперной лопаткой землю, а при попытке собрать ее и выкинуть из воронки она скатывалась обратно. Эдакий сизифов труд в условиях, когда в любой момент можешь стать жертвой собственной медлительности.

Полноватый и зашитый в пиксельную броню боец поднял глаза, взглянул в мое перекошенное злобой лицо и начал извлекать землю в два раза быстрее, черпая ее руками. Я же, вздохнув, сел на край воронки и наблюдал за ним. Гиннес, наверное, в этот момент собирал ветки и прочий сухостой для того, чтобы накрыть образованное взрывами «укрепление» сверху.

— Капитан, а Капитан. Почему у тебя позывной такой?

— Ну я капитан ВС РФ, командир группы. Так и пошло, — пробормотал он, продолжая вручную выбрасывать из ямы горсти земли.

Злоба на какой-то момент отступила, смененная внутренним хохотом. Вот он, капитан ВС РФ, роет мне, добровольцу-наемнику, руками блиндаж. Сюр какой-то. Но я тоже взялся за лопатку и начал помогать ему, рыхля в яме лопаткой землю и стараясь не попасть Капитану по пальцам. Потом вернулся Гиннес, а я пошел дальше — собирать сухостой и стараться не думать о том, что второй подрыв мог бы быть в два раза мощнее первого.

Но не думать не особо получалось — возле блиндажа повсюду, во все стороны, лежали противотанковые мины. Которые бы мне так хотелось подобрать. Которые могли быть ловушкой. Вот она, лежит в траве, поблескивая зеленым боком, такая манящая, способная моментально отделить мне руки, ноги и голову от туловища, если под ней сюрприз.

— Возьми. Ну, возьми. Ну, не расстраивай меня. Ты же не хочешь меня расстроить? Давай, это очень здорово, поверь мне. Ты не пожалеешь, милый, ты точно не пожалеешь!

И вот одна из мин у меня в руках. Я даже немного счастлив. Мышцы сами собой привели руки в движение, я нагнулся, схватил ее, понимая, что это могут быть последние мгновения в моей жизни, пальцы сжали ее, я рванулся вверх, и ничего не произошло. Я жив. Под миной осталась только примятая трава, ОстротаА была довольна мной, смеясь и сверкая глазками.

Немного счастлив, но при этом еще и сконфужен собственным идиотизмом, выходящим за любые приличные рамки и устремлявшимся куда-то вдаль, к горизонту, над которым возвышалась вышка занятой украинцами шахты. Ненавижу «Властелина колец», но поднимающийся на фоне рассветного неба бетонный столб очень напоминал башню Саурона. Наверняка эти упыри организовали там наблюдательный пункт и сейчас вполне могут спалить лазающего по кустам меня, сжимающего в руках свой долгожданный, любимый и безумно желанный трофей. Я хотел эту мину, я ее получил.

Теперь — все еще раз. Аккуратно опускаю взведенную противотанковую мину в яму, прислоняю к ней еще одну с привязанной сверху тротиловой шашкой и закидываю сверху. Теперь, слава богу, земли для засыпки вокруг хоть отбавляй, да и никакой опасности установленный мной заряд нам причинить не может. Они обе детонируют в яме, подняв в воздух еще кубометр-другой земли, и на этом задачу можно будет считать выполненной.

Мы с Капитаном и Гиннесом засели под одиноко стоящим деревцем в надежде, что оно своими ветвями накроет нас от наблюдения с дронов, и ждали взрыва. Опять задержка, но сейчас я уже привык, это совсем не повод для беспокойства. Надо лишь подождать лишнюю минуту. Еще один столб земли ушел наверх в розовое, расцветающее небо.

— Ротный — Графу, ротный — Графу.

— Ротный на связи.

— Произвели два подрыва, нужно уходить, нас видно от Угледара.

— Принято, возвращайтесь.

Вот и все. Вторая ночь закончилась, задача выполнена. Может, и не до конца — стоило бы вернуться, разрыть яму, укрыть ее сверху собранным сушняком, но уже слишком светло и слишком опасно. В это время обычно не летают, да и вообще работать никому, кроме нас, не хочется. Но полагаться на «обычно» тоже очень не хочется, поэтому наша троица двинула в сторону расположения. По дороге я предпринял тщетную попытку залезть на тот дом, где стоял наш многострадальный РЭБ, но не смог оперативно разгрести завалы и хоть что-то под ними обнаружить. Может, «мангал» там завален, может, разбит в труху одним из выстрелов, а может, куда-то улетел.

Ладно, не сейчас. Сейчас не до него, нужно, наконец, отдохнуть. Перекусить чего-то, покемарить, наконец. Незадолго до выхода на это задание я махнул рукой, и с него легко слетело обручальное кольцо — настолько осунулись пальцы. Хорошо хоть, что смог его отыскать. Насилуемый нагрузками и стрессом организм жрал калории и сам себя, и рано или поздно я просто начну валиться с ног от усталости.

Где-то внутри меня бушевало сражение. С одной стороны, я наконец забрался в спальник (более того, ни Мухи, ни ротного на данный момент в нашей «спальне» и вообще в расположении не было, поэтому я завернулся в кокон прямо на оставшейся тут от хозяев здоровой двуспальной кровати), а с другой стороны, от многократных взрывов кирпичная стена дома слишком сильно пострадала. Над моей головой завис обломок из нескольких слепленных цементом кирпичей, но от остальной стены он почти полностью отделился трещинами, в которые проглядывалось голубое небо. Еще несколько ударов взрывной волны — и это чудо весом килограммов двадцать, отделится от остатков дома и упадет мне на голову. Но вдруг он приземлится не мне на голову, а где-то рядом? Или вообще не упадет. Желание отдохнуть не давало мне покинуть мягкую кровать и занять какое-нибудь более выгодное с точки зрения выживания местоположение. Час назад я по собственной прихоти играл в русскую рулетку с противотанковой миной, а это всего лишь кирпич. Но с другой-то стороны, крайне бы не хотелось заканчивать свою жизнь из-за лени и кирпича. Это даже благодаря не ОстротЕ, а какому-то банальному фатуму и стечению нелепых обстоятельств.

Где-то поблизости ухнуло. Мина, очередная мина, которые привозят грузовиками, а потом сотнями кило запускают в сторону угледарских дач. Стены тряхнулись, но не так сильно, чтобы кирпичи полетели вниз. Господи, как же не хочется менять свое положение и идти в сторону погреба! Почему, почему мне никак не удается отдохнуть? Я все понимаю, война, преодоление всех тягот и лишений во время службы Родине, но мозг понемногу плавится и зацикливается на одних и тех же мыслях — мыслях об отдыхе. Как работать головой, когда она находится в столь непригодном для использования состоянии?

Я лениво поднялся, накинув спальник на плечи, и сделал несколько шагов в сторону дверного проема. В коридорчике, из которого люк вел в бетонный погреб, на табуретке сидел Муха и тоже прислушивался к происходящему на улице.

— Как же они задрали уже, в погреб лезть, вместо того чтобы спать за…

Свист рассек слово напополам, и где-то поблизости ухнуло, причем куда сильнее, чем в прошлые разы. Мне под ноги из соседней комнаты брызнули осколки битого кирпича, поэтому оканчивать тираду я не стал — просто прыгнул в погреб с чувством растущего отвращения к происходящему.

Тогда я еще не знал, что после окончания обстрела к нам заглянет Комар. Ему понадобится посмотреть на отдельно стоящий дом, в котором засели другие морпехи и были застигнуты танком. Смирившись, я пошел запустить дрон, чтобы посмотреть на морпехов (судя по поднимавшемуся над позицией дыму, они либо были под завалами, либо уже мертвы), обсудить с Комаром, что лезть в отдельно стоящее в поле здание было безрассудной глупостью, попытаться скинуть ему полученный ролик, а затем пойти задумчиво ковырять армейский сухой паек в надежде выудить оттуда что-то вкусное и интересное. Например, повидло. В наших реалиях даже вареные и перетертые яблоки — это очень даже неплохо. Можно, например, сидеть и понемногу выдавливать их из блестящего пакетика, как зубную пасту, думая про весьма скудные запасы еды, оставшиеся в нашем распоряжении. Воды, например, вообще почти не было, а после сладкого было бы неплохо ополоснуть горло.

— Граф — ротному, Граф — ротному, — зашипела и загнусавила рация.

— Граф на связи.

— Бери Гиннеса, и идите к агээсникам за сухим пайком и водой, у них есть запас.

Как нельзя вовремя. И вот я в той точке, с которой начал свой рассказ о сложных отношениях с ОстротОЙ, с этой обезумевшей от голода самкой богомола. Уже собрался, опять заковал себя в броник, надел на голову шлем, взял в руки противодроновую пушку, повесил на бок автомат. Я готов в очередной раз прикоснуться к этому острому, колкому и недружелюбному миру. Что бы он ни собирался мне преподнести. Несмотря на то, что ОстротА где-то совсем рядом, может, даже за соседним поворотом. Или в том доме, куда я спрячусь, пытаясь скрыться от минометного обстрела. Но не все ли равно. Не в первый и не в последний, наверное, раз. Играли раньше, поиграем еще.

Комар вышел вместе со мной и Гиннесом. Из разговора с ним я понял, что где-то неподалеку находится прекрасный подземный бункер (скорее всего — огромный погреб) с большим количеством БК, еды и прочего. Он нам его даже покажет, потому что ютиться дальше в той разваливающейся халупе со столь маленьким укрытием, где мы буквально сидели друг у друга на головах в компании Еврея и Капитана, решительно невозможно. Так и порешили — подойдя к одному из поворотов, он указал по направлению того, что раньше было улицей, и сбивчиво объяснил, что нам нужно идти до разбитого танка, и то ли рядом с ним, то ли за ним будет разбитый дом с тем самым бункером. На том ударили по рукам и распрощались.

Небо над нами было безумно голубое. Мы с Гиннесом, какие-то выцветшие, потрепанные, были прекрасно освещены яркими весенним лучами, но мне кажется, именно из-за выцветшести и потрепанности очень даже хорошо сливались с окружающим нас пейзажем. Если бы тут появились типичные «тыловые красавчики», которых хватает в зоне СВО, никогда не валявшиеся в блиндажах, окопах и КамАЗах, чистые, с целой формой, с новыми бронежилетами, которые никогда не покрывались сантиметровым слоем грязи, в касках, то они бы контрастировали с окружающей реальностью. А мы — нет. Бородатые, уставшие. Тут других и не может быть. И все морпехи, виденные мной, выглядели так же — несуразные, с наспех подобранной амуницией, которую каждый навешивает на себя исходя из своих познаний, потребностей и мастерства.

Еще один поворот — и мы приблизились к точке назначения, расположению агээсников, и забрались в тот полуразрушенный дом, где прятались позапрошлой ночью. Гиннес, по сложившейся традиции, взвалил на себя мешок с сухпайком (наверное, это даже справедливо — мне-то руки нужны для противодроновой пушки, да и спал за последнее время он поболее меня). На обратном пути нас пошел провожать Монотон, который точно так же, как и Комар, продвинулся с нами несколько кварталов и откололся, потащив свой мешок с провиантом в нужном ему направлении.

Было тихо. Над головой не стрекотали дроны, не проносились пули. Не было слышно разрывов. Вот эта улица должна была привести нас к подбитому танку, а уже где-нибудь неподалеку должен быть бункер, в который мы переедем. Хорошо там обустроимся, подобьем выползающий танк из ПТУРа, а затем, может, даже спланируем и проведем удачный штурм. Здесь какие-то слишком наглые и расхлябанные хохлы, которые очень глупо подставляются, а сделать с этим морпехи ничего не могут. У нас шансов на успех будет побольше.

Но любое затишье рано или поздно будет прервано бурей, а любая тишина под Угледаром — свистом приближающейся мины. Воздух ревел, закручиваясь о хвостовик падающего из недр голубого неба снаряда, оповещая нас о приближающейся опасности.

— Ложись!

Землю тряхнуло, по ушам хлопнуло воздушной волной. Где-то очень недалеко. Судя по всему, наша маскировка в виде побитого жизнью камуфляжа была не так надежна, как предполагалось, — по дачам опять начал работать миномет. Снова нельзя сказать, по нам ли, но в этот раз мне почему-то казалось, что да, именно по нам. Две наши фигуры привлекли внимание со стороны какого-нибудь оператора БПЛА, и нас решили разобрать, не жалея снарядов калибра 120 миллиметров.

Мир вытянулся в узкий тоннель, ведущий от заборчика, под которым я залег, к очередному дачному домику. Тяжелая броня почти не ощущалась, автомат и пушка были забыты — главное, как можно скорее скрыться от осколков, которые вот-вот брызнут со всех сторон. Вот, успели. ОстротА с воем пронеслась мимо нас по улице, не успев схватить и впиться в тела острыми металлическими пальцами. Мы были быстрее, чем она. Мы успели упасть, перебежать и спрятаться… В крохотном деревянном домике. Там было, наверное, комнаты две — в одной остался Гиннес, а в другую ввалился я, опершись спиной на какой-то ветхий и заваленный мусором диван. Если представить, как осколки пробивают ту стену с окном, что выходит на улицу, то они скорее попадут в диван, чем в меня. Можно отдышаться после короткой перебежки, подуспокоиться и подумать о том, что делать дальше. А что делать дальше? Ждать. Ждать, пока стрелять прекратят, когда гипотетическая «птичка», которая за нами наблюдала, наконец посадит батареи и улетит. Видели ли они, куда мы скрылись? Если да и если стодвадцатка прилетит в этот дом, то нам будет очень паршиво. Он просто разлетится на щепки стен и обломки мебели, а нас либо порвет, либо раскидает вместе с диваном, холодильником и всем содержимым этого недоукрытия.

Кстати, холодильник. Но мое внимание привлек даже не он, а наклейки, которыми он был разукрашен. Обычные такие наклейки шириной сантиметра два и длиной четыре можно было найти под оберткой продающихся по рублю жвачек. Кто-то примерно моего возраста в детстве украшал родительскую или дедушкину дачу. Эти наклейки висели нестертыми десяток-другой лет, дача старела вместе со своими владельцами, что могли нет-нет да и глянуть на творчество потомка, оставшееся на холодильнике теплым напоминанием о его детских годах. А теперь на эти наклейки, на что-то детское, теплое и интимное, смотрит закованный в броню солдат, забежавший сюда, соревнуясь в скорости с охотящимся на него демоном. Это как-то слишком сюрреалистично, странно и неприятно — быть именно тем солдатом. Частью какого-то совсем другого мира, состоящего из смерти, боли и огня. Слишком взрослого мира, порочащего и убивающего чьи-то детские воспоминания.

Процесс ожидания прекращения обстрела представлялся мне долгим, размышлять о наклейках с героями боевиков и автомобилями я долго не мог, поэтому из одного из магазинных подсумков достал смартфон и включил камеру, направив ее на себя. Эти ролики сохранились, поэтому и содержимое записей можно рассказать с документальной точностью и абсолютно точно описать мой тогдашний внешний вид: глаза закрывают защитные очки, на голове — прикрытый выцветшим чехлом расцветки «мультикам» черный шлем, пыльные, серые усы и борода, а ниже — все тот же «мультикам», который закрывал сделанный из кевлара воротник. На груди торчали аварийные ножницы, аптечка и рация с короткой антеннкой, а плечо пересекал ремень от автомата.

Селфи под обстрелом

Поверхность под моими ногами качнулась, мощный двигатель протяжно зарычал, и раскрашенный буквами Z открытый «Урал» двинулся с места.

«Хорошо, мы поехали уже! На связи!» — кричал я в трубку своему собеседнику.

Этого двадцатишестилетнего парня можно назвать дезертиром. Сегодня солдаты нашей части получали денежное довольствие, а он с удивлением узнал, что его нет в штате бригады. Согласно документам, боец у нас не служил, хотя неоднократно получал оружие и уезжал вместе со мной на линию соприкосновения.

Если бы он слег где-то под Авдеевкой, то часть бы даже не смогла оформить «двухсотого» как боевые потери. Но для него служба закончилась иначе — солдат просто отправился домой, в деревню под Донецком, не получив денег за участие в этой войне и плюнув на нее. И я его вполне могу понять, хотя сам приехал в Донбасс вовсе не на заработки. Столкнувшись с подобной халатностью со стороны штаба, волей-неволей начинаешь думать о том, что риски неоправданно высоки.

«Я не хочу умирать из-за чужого идиотизма», — сказал парень из Выборга, отправляясь обратно в Россию. Это уже другой дезертир.

Его я тоже понимаю. Никто не хочет умирать из-за чужого идиотизма. Если мы и умираем, то нуждаемся хотя бы в достойной смерти (да, стремление потешить самолюбие зачастую для человека важнее инстинкта самосохранения). А так… Никто не хочет умереть оттого, что пьяный монтажник уронил ему на голову гаечный ключ. Никто не хочет умереть из-за недальновидности руководства. Это нелепо, тупо, бессмысленно, в этом нет героизма. Самолюбие только пострадает.

Что же касается того, кто позвонил мне в самом начале рассказа, то он просил поддерживать с ним связь и «не огорчаться» на него. Но во мне не было и тени обиды, хотя в тот вечер он должен был ехать с нами на боевые. Беглеца быстро заменили другим солдатом, и «Урал» выехал, не выбившись из графика.

В кузове грузовика тряслись тринадцать мужчин со старыми автоматами. Из общей массы я, пожалуй, немного выделялся — на моей голове недешевый кевларовый шлем, в то время как остальные едут в шапках и капюшонах, презрев выданные в части каски-«мозгосборники». Это стальные шлемы времен чуть ли не Второй мировой, не защищающие ни от пуль, ни от осколков. Вес они имеют солидный, но пригодятся только для того, чтобы не дать содержимому черепной коробки расплескаться по окрестностям после столкновения головы и куска металла.

Кроме того, я единственный, на ком были очки. Всего -1, но на выезде зрение должно быть максимально четким. На этом, пожалуй, отличия и заканчивались. Когда все повернулись вслед идущим по обочине девушкам, то я повернулся вместе со всеми. Когда ехавший рядом со мной мужик включил с телефона музыку ранее ненавистного мне жанра, то я пришел к выводу, что она не так уж и плоха, и начал покачивать в такт головой. «Урал» ехал по окраине Донецка под хрипловатые трели какого-то рэпера (или это еще шансонье? черт их разберет).

«Ничто так не объединяет людей, как религия и война», — неоднократно говорил один из моих сослуживцев. Вот с ним меня точно ничего не могло объединить, уж больно мы не сходились характерами — наглый, агрессивный и несколько раз контуженый ветеран очень любил барагозить и орать без веской причины, чем вызывал жгучее желание выбить ему зубы прикладом автомата. Однако выражение мне понравилось, и некое зерно истины в нем определенно есть.

Впервые я ощутил, что крепко повязан с окружающими меня людьми, во время одного из построений. Тогда вперед вышел один из солдат, невысокий и полноватый чернявый мужичок, чтобы прочитать молитву. Мы молились за здравие и за упокой наших братьев, вместе крестились, вместе проговаривали одни и те же простые слова. Они незримыми нитями стягивали нас, всех тех, кто стоял тогда на плацу. А стояли люди очень разные.

Большую часть из них составляли шахтеры, сидевшие и сидевшие шахтеры. «Глубинный народ», как любят говорить обитатели столиц. Здесь, на территории бывшей Украины, действительно обычная русская глубинка, пусть и отличающаяся от регионов России говором и набором забавных слов, которые не услышать в других областях.

Из общего правила были и исключения — преподаватель танцев, медик, работник кондитерской фабрики, строитель, алкоголик, дальнобойщик… Среди них есть и местные, и прибывшие из России добровольцы. Но почти все они вполне попадали под определение «глубинного народа» и зачастую отбывали наказание в местах не столь отдаленных. Я успел хорошо узнать их за то время, пока грелся с этими людьми у одной печки, спал на одной лежанке еще с тремя-четырьмя бойцами, делил с ними еду и ел из одной посуды. Неоднократно в голову приходила мысль о том, что отсидка меня, в общем-то, не особо пугает, раз довелось уже находиться в крайне стесненных условиях в суровом мужском коллективе.

Мат, разговоры о конспирологических теориях, беседы о пребывании в местах лишения свободы, невеликая эрудированность и общая неосведомленность в политических вопросах, конечно, могут смутить во время общения. Но, несмотря на все, это честные, смелые и в чем-то прекрасные люди. Многим из них я, не моргнув глазом, доверю свою жизнь, да и уже, считай, доверил.

Начало войны поставило жесткий водораздел для всех. Приятели, с которыми я пил в модных питерских барах, оказались по одну сторону, мы — по другую. Богема, менеджеры, модные ребята на хороших машинах, кричащие «Нет войне», студенты остались где-то далеко. Мягкие, слабые, трусливые и нежные люди, чей радужный мирок посыпался, когда жизнь оказалась страшнее, чем они предполагали, были позади.

Когда я говорю «мы», я говорю о тех, кто идет со мной через горнило войны. Тех, кто молится за нас, находясь в тылу. И произнося это «мы», я презираю тех, кто со снобизмом и апломбом говорит о «глубинном народе». Любая русская элита вырастет из него, новые поколения нашей нации уйдут корнями в них — в шахтеров, рабочих, бывших сидельцев, действующих солдат, не боящихся идти через грязь навстречу чему-то великому.

«Номерок блатной, три семерочки…» — повторяет хрипловатый голос из дешевого динамика, пока «Урал», трясясь и воя, летит в сторону передовой. Мы едем в нем, и мы вместе.