Бен Кейн Святилище

Святилище

Могонтиакум, Галлия Бельгика,

весна 6 г. до н. э.

В римской провинции Галлия Бельгика день был прекрасным. Проносившиеся над головой облака почти не угрожали дождем, а регулярные промежутки теплых солнечных лучей были достаточным доказательством того, что зима покинула эту землю еще на один год. За пределами города Могонтиакум дорога была забита сотнями легионеров и гражданских лиц, пришедших посмотреть ежегодное состязание забегов легионеров, которое было частью празднества трагической смерти Друза, любимого генерала местных легионов и пасынка императора Августа, погибшего три года назад

Состязание должно было закончиться у высокого мраморного мемориала Друзу. Группа высокопоставленных офицеров и гражданских чиновников наблюдала за происходящим, удобно устроившись на деревянной трибуне, воздвигнутой по этому случаю. Луций Коминий Тулл, крепкий солдат с коротко подстриженными каштановыми волосами и длинной челюстью, хорошо подобрал себе место на дороге трассы, откуда открывался вид прямо на памятник. Накануне он проезжал через Могонтиакум, и ему показалвсь прекрасной возможность остаться на состязания, которые были довольно известны по всей Империи.

Тулл был счастлив задержаться, потому что не особенно спешил заканчивать свое путешествие в Ветеру, примерно в двухстах милях вниз по реке Рен. Ему нужно было протянуть немного времени, чтобы подумать. Его недавнее повышение с оптиона до центуриона означало, что он навсегда покинул Двадцать Первый легион «Рапакс», подразделение, в которое он вступил еще юнцом более десяти лет назад. Это был огромный шаг – позитивный, конечно, но тот, который его тяготил. Теперь его будущее было связано с Восемнадцатым легионом, в Ветере. Если он будет держать свой нос по ветру, хорошо вести своих людей и продолжать отличаться в битвах, у него появится приличный шанс стать старшим центурионом, командующим когортой, до конца своей карьеры. Его лицо расплылось в улыбке. Возможность, что он сможет подняться до головокружительных высот примипила, самого высокопоставленного центуриона легиона, вскружила ему голову.

Громкие разговоры окружающих вернули Тулла в настоящее и к состязаниям, которые быстро закончатся. В нем принимали участие солдаты всех легионов, дислоцированных на реках Рен и Данувий. Поддерживать людей из Восемнадцатого ему еще казалось рановато, так как его путешествие пока не закончилось так, как он фактически не приступил к службе в своем новом легионе. Он пока еще оставался предан «Рапаксу» в Кастра–Реджина.

Поэтому ему казалось естественным делать ставки на солдат из «Рапакса». Тулл особо не встречался с Фуско и Юстусом, двумя лучшими бегунами в своем старом легионе, но он знал о них. Ставки двенадцать к одному, предлагаемые местными букмекерами, за них, только добавили привлекательности их поддержке. Чувство долга также заставило Тулла поставить двадцать динариев на лучшего бегуна Восемнадцатого, хотя его шансы делали маловероятным, что он, когда–нибудь вернет свои деньги.

Тулл издал громкую, раскатистую отрыжку, затем еще одну. Солдат, стоявший перед ним, обернулся со свирепым выражением лица, но, увидев шлем оптиона, зажатый под мышкой Тулла, решил не ссориться. В веселом настроении, благодаря выпитому вину, Тулл сделал вид, что не заметил неприязненный взшляд легионера, вместо этого сосредоточившись на дороге перед ними. Узкая, мощеная, извилистая и усеянная по краям гробницами, она вела прямо к большому военному лагерю и Могонтиакуму, а налево – к поселению Борбетомагус. За его спиной, рядом с рекой Рен, находился местный амфитеатр, а на другой стороне дороги, шагах в трехстах, возвышался величественный монумент в честь Друза.

– Трасса забега около пяти миль? – спросил Тулл легионера, стоял рядом.

– Совершенно верно, господин, – последовал сожалеющий ответ. – Она начинается у ворот главного лагеря, идет на юг по этой дороге к небольшому лагерю и обратно, к памятнику Друза. Первого, кто прикоснется к надписи, объявят победителем.

– А, кто выиграл прошлогодние два забега?

Грудь легионера выпятилась: – Как всегда, господин. Либералис из «Германики». С помощью Фортуны он снова победит в этом году.

– Нет, если Гельвий его не обгонит, – крикнул солдат на другой стороне дороги. – Алауды! А–ла–у–ды! А–ла–у–ды

Сразу же эта пара и их спутники обменялись шквалом оскорблений.

«Люди из местного гарнизона – Первого легиона «Германики» и Пятого легиона «Алаудов» – будут иметь большое преимущество перед теми, кто служит дальше, – подумал Тулл. – Они будут знакомы с трассой, тренируясь на ней, когда захотят. Участникам из «Рапакса», его старого подразделения, разрешилось прибыть в Могонтиакум только за несколько дней до состязания, и Тулл сомневался, что участникам забега из других легионов Рена позволялось сделать иначе».

Зрители на юге разразились радостными криками, и все вытянули шеи, чтобы посмотреть вдаль. Во–вторых, впереди у Тулла открылся прекрасный вид после того, как участники забега обежали последний угол и появлялись в его поле зрения. Забег возглавили двое мужчин, сначала худощавый черноволосый легионер, а за ним высокий солдат с прихрамывающей походкой. Их разделяло не более пяти шагов. За ними бежали остальные, стая из более чем дюжины легионеров, пихая и толкая друг друга локтями .

– Давай, Либералис, ты можешь это сделать, – прорычал солдат, который говори с Туллом. – Вперед, «Германика»!

Множество людей поблизости вторили его крику, в то время как те, кто находился на противоположной стороне дороги, издевались и кричали: – «Гель–вий! Гель–вий!» или «Алауды! А–ла–у–ды! А–ла–у–ды!.

Тулл почувствовал легкое разочарование от того, что либо Либералис, либо Гельвий – оба местные солдаты – одержат победу. Хотя фигуры в основной группе находились слишком близко, чтобы разглядеть кого–либо из них, ему хотелось, чтобы либо Фуско, либо Юстус из «Рапакса» оказались впереди. В противном случае подойдет и легионер из Восемнадцатого. Возможно, у кого–то еще будет время выйти вперед, прежде чем они достигнут памятника Друза.

Его надежды вскоре рухнули. В то время как разрыв между Либералисом и Гельвием сократился, когда эта пара уже бежала вверх по склону к позиции Тулла, остальные бегуны немного отстали. Шум толпы становился оглушительным, когда сотни мужчин взревели во весь голос и затопали своими окованными сандалиями по земле. Когда пара пробегала мимо Тулла, Либералис все еще лидировал. Размахивая руками и не сводя глаз с финишной площадки, он промчался мимо. Гельвий следовал за ним по пятам, но его взгляд показался Туппу остекленевшим. «Соперничество с Либералисом дало о себе знать, – подумал Тулл. – Гельвий израсходовал последние силы». Знание того, когда использовать это, имело решающее значение для любого бегуна, и казалось, что Гельвий недооценил свой момент.

Конечно же, лидерство Либералиса начало увеличиваться. Сначала он опередил своего конкурента на три шага, затем на шесть, а потом и на десять. Гельвий преследовал своего соперника вверх по склону с упрямым мужеством, но было ясно, что его попытка выиграть гонку закончилась.

Солдаты вокруг Тулла почуяли победу: - Гер-ма-ни-ка! Гер-ма-ни-ка! Гер-ма-ни-ка! – кричали они, заглушая крики тех, кто поддерживал Гельвия.

Основная масса бегунов проскочила мимо. Тулл был рад увидеть Фуско и Юстуса и бежавших вместе с ними. Гибкая фигура Фуско была впереди, а Юстус, коренастый мужчина с бедрами, похожими на маленькие стволы деревьев, бежал прямо за ним. Как бы то ни было, подумал Тулл, они задавали темп друг другу с самого начала. Его легион гордился бы ими, если бы они заняли места в пятерке лучших.

Громкие крики ужаса от одних и триумфа от других заполнили его уши, и Тулл взглянул вверх по склону, на Либералиса и Гельвия. К его удивлению, Гельвий опередил Либералиса, который с трудом поднимался на ноги. Он начал преследовать Гельвия, но было ясно, что ему не удастся нагнать своего противника.

– Что случилось? – воскликнул Тулл.

– Он оглянулся на Гельвия и споткнулся о камень мостовой, – последовал кислый ответ легионера впереди.

– Глупый ублюдок. А ведь он выиграл гонку, – прокомментировал голос позади.

Каждый легионер в основной группе бегунов понял, что неудача Либералиса дала им последний шанс. Скорость стаи возросла, каждый солдат отчаянно пытался обогнать все еще слабеющего Гельвия. Вскоре они обошли Либералиса, который теперь сильно хромал.

Поскольку памятник Друза находился на некотором расстоянии дороги в гору, Тулл видел бегунов лучше, чем если бы дорога перед ним была плоской. Его возбуждение возросло, когда несколько солдат побежали впереди остальных, быстро приближаясь к Гельвию. К своему разочарованию, он не мог разглядеть отдельных мужчин. Пусть один из них будет из «Рапакса», взмолился он.

В последующие моменты шум зрителей на финишной площадке поднялся до неимоверных высот. Бегуны рванулись к памятнику, пытаясь завершить забег, и, по крайней мере, один из них упал. Двое мужчин приблизились к надписи раньше остальных, и тот, кто добрался до нее первым, триумфально поднял кулак. Затрубили трубы, означая, что забег окончен, и толпа одичала еще больше.

Кто победил? – закричала сотня голосов.

Гель–вий! Гель–вий! Гель–вий! – кричали легионеры на противоположной стороне дороги.

– Ублюдок! – крикнул солдат перед Туллом. – Он каким–то образом обманул Либералиса, а судьи не видели.

Начались споры о том, кто что сделал, какие легионеры были наиболее слабыми, и кто должен был стать победителем, и продолжались до тех пор, пока трубы не зазвучали фанфарами, которые заглушили голоса всех.

Тулл прищурился, когда солнечный свет отразился от позолоченных доспехов на дороге перед памятником. Старший офицер вел «победителя» вперед. Звук труб затих, и наступила выжидательная тишина.

– Верные солдаты Рима, уважаемые граждане Могонтиакума! – воскликнул офицер, красный цвет каймы тоги которого выдавал в нем трибуна. – Мы собрались здесь сегодня, чтобы почтить память нашего любимого полководца Друза, о потере которого мы все еще скорбим. Он бы гордился только что прошедшим забегом! До самого конца казалось, что люди из каждого легиона на Рейне могут вырвать победу. Однако один солдат коснулся надписи Друза раньше остальных. Этот человек – Фуско из Двадцать Первого легиона «Рапакса». – С размаху он возложил венок на голову Фуско.

Дальше по холму часть толпы начала скандировать: – Ра–пакс! Ра–пакс!

Однако, аплодисменты остальных зрителей были отрывочными – их товарищи проиграли, и их ставки были напрасными. Следующее, о чем они думали, это достать побольше вина, или женщин, или и то, и другое. Сегодня был день отдыха для местных солдат, и они должны были максимально его использовать.

– Молодец, Фуско! – пробормотал Тулл, ухмыляясь при мысли о выигрыше, который он получит. Шестьсот динариев были значительной суммой, достаточной, чтобы накормить и напоить его, как трибуна, не говоря уже о центурионе. Идея купить лошадь для остальной части его путешествия в Ветеру теперь стала реальной, а не причудливым желанием, как это было раньше.

– Вы за «Рапакс», господин? – спросил легионер, стоявший перед ним.

– Да. – Тулл спохватился. – Ну, я служил там, недавно оптионом. Меня перевели центурионом в Восемнадцатый.

Значение этого движения не ускользнуло от солдата, чьи глаза расширились: – Прошу прощения за мое поведение, центурион, когда ты, вы ... – голос его дрогнул.

– Когда я отрыгнул тебе в ухо! – Тулл рассмеялся. – Признаюсь, это было немного грубо.

– Вовсе нет, господин, – запротестовал солдат, его румянец усилился.

– Не бери в голову – велел Тулл. – Лучше, скажи мне, здесь есть приличная забегаловка? Места, которые я здесь видел, хуже, чем самые мерзкие заведения в Кастра–Реджина.

– Я вас понял, господин. Вам нужен «Сноп пшеницы», – солдат указал на Могонтиакум. – Отправляйтесь в центр города. Недалеко от ворот есть большой перекресток. Вам нужна улица, ведущая к реке, и храм Великой Матери и Исиды. Обратите внимание на пару ванночек с проточной водой, украшенных фавнами. Это напротив них. Его лицо расплылось в улыбке, когда он поймал серебряную монету, которую бросил ему Тулл. – Благодарю вас, господин!

– Чтобы помочь утопить твои печали. Пусть твой Либералис преуспеет в следующем году. – Тулл зашагал в сторону города. Забрав свой выигрыш, он посетит святилище двух богинь, известное во всем регионе. Только после этого он пойдет в «Сноп пшеницы».

У него было уверенное чувство, что он хорошо проведет ночь.

Тулл поправил рукава своей шерстяной туники в том месте, где они выглядывали из–под кольчуги, и взял в руки шлем. Он поставил его на полку у двери букмекерской лавки, когда вошел. Он надел его и завязал ремень на подбородке: шлем не мог ничего защитить, когда его держали под мышкой. Позади него из–под обломками стола застонал букмекер.

Тулл бросил на него желчный взгляд: – Считай, тебе повезло, что я только сломал тебе только нос, ты, вороватый ублюдок. Ты действительно думал, что сможешь смыться, не заплатив мне мои деньги?

У букмекера хватило ума не ответить.

«По правде говоря, – подумал Тулл, – он был уже близкок к этому». Если бы он прибыл на дюжину ударов сердца позже, букмекер успел бы запереть свою дверь и исчез на запруженных улицах. Так как из их предыдущего разговора он знал, что Тулл всего лишь проездом через Могонтиакум. День или два отлежавшись на дне, и он ушел бы, не заплатив ему его шестьсот динариев. Однако боги улыбнулись Туллу. Вместо этого дурак получил взбучку и отдал все причитавшиеся ему деньги. Всякое сочувствие, которое Тулл мог испытывать к бедственному положению этого человека, сумма обескуражила бы его, и он заскулил бы, исчезло при виде сверкающие ауреи в сейфе, спрятанные на дне. Золотые монеты были еще не так распространены, но у букмекера их было с несколько десятков. Тем не менее, Тулл взял только то, что ему причиталось, – двадцать четыре аурея.

Бросив последний взгляд на букмекера, чтобы убедиться, что тот не думает всадить клинок ему в спину или попытаться последовать за ним, Тулл вышел на улицу. Его планы изменились. Потасовка вызвала у него сильную жажду. Посетить святилище можно и попозже, после того как он выпьет немного вина. Вместо того чтобы звякнуть кошельком, поверив вес, который мог привлечь нежелательное внимание, он осторожно положил на него руку. Его вес, оказался гораздо существеннее, чем обычный, и Тулл вздохнул с огромным удовлетворением. «Молодец, Фуско, – подумал он. – Ты прославил «Рапакс», и я горжусь этим.»

В сотне шагов от букмекерской конторы у него заурчало в животе. Прошло уже много часов с тех пор, как он поел, и какой–то балласт помешал бы вину попасть ему прямо в голову. Тулл остановился у стойки таверны с открытым фасадом, где он не спеша съел небольшую миску тушеной баранины, украдкой наблюдая за конторой букмекера. Через некоторое время мужчина высунул голову из своего дверного проема, но ничего не сделал, кроме как бросил кислые взгляды вверх и вниз по улице. Довольный, Тулл взглядом проследил свой путь к «Снопу пшеницы».

Тулл прислонился к стене таверны, благодарный за поддержку. У него закружилась голова, а в горле усилился пульс. Он чуть не оглох от шума громких и крикливых разговоров вокруг него, а музыканты слева от него орали как стая воющих кошек. «Пришло время вернуться к вину», – решил он. С тех пор как он прибыл в «Сноп пшеницы», время превратилось в размытое пятно. Все началось со случайной встречи. Он не виделся с Валерием, бывшем товарищем по «Рапаксу», а теперь центурионом в «Германике», в течение двух лет. Их встреча была весьма долгожданной.

С собутыльником рядом, Тулл считал, что он готов весело повести ночь, но забыл о способности Валерия впитывать вино, как губка. «Мы прикончили шесть кувшинов, – туманно подумал Тулл, – или восемь?» Он с трудом сосредоточился на Валерии, который затащил к себе на колени одну из шлюх заведения, смуглую иберийку. – Валерий. Который сейчас час?

Валерий не слышал, уткнувшись лицом в грудь шлюхи.

– Валерий! – Тулл стукнул кулаком по столу.

Валерий с явной неохотой оторвался от шлюхи. – Что?

– Как долго мы здесь сидим?

– Кого это волнует? – Валерий бросил взгляд на ряд небольших окон, тянувшихся вдоль передней стены. – Уже почти темно. Больше я тебе сказать ничего не могу. – Он обхватил ладонью одну из грудей шлюхи и добавил: – У нас полно времени для выпивки и траханья! Это все, что теперь нам нужно.

Тулл уже собрался было ответить, когда его ноздри наполнились ароматом роз. Повернув голову, он увидел красивую женщину – пышную в нужных местах, с черными волосами, подстриженными в египетском стиле, с глазами, обведенными колем, – присевшую на его столе. Ее свободное платье было достаточно привлекательным, но еще более дразнящими были ее открытые ноги, которые свисали по обе стороны от него. Тулл не мог не обратить внимание на то, что было между ними. На ней было самое скудное нижнее белье, которое ничего не оставляло воображению.

Она хрипло рассмеялась и приподняла его подбородок алым ногтем на кончике пальца. – Тебе нравится то, что ты видишь, оптион?

Язык Тулла был слишком толст во рту, чтобы ответить. Он кивнул

– Мой друг, не оптион, – возразил Валерий. – Тулл, центурион. Он только что получил повышение.

– Центурион, – промурлыкала шлюха, потирая ногой промежность Тулла. – Я очень люблю старших офицеров.

«Держу пари, что ты любишь не их, – подумал Тулл, – а цены, которые утраиваешь». Однако, несмотря на свой цинизм, он начинал возбуждаться. – Как тебя зовут?

– Хатхор, – последовал хриплый ответ. – Почему бы тебе не отвести меня наверх? – Она наклонилась ближе, заполняя его лицо своим декольте.

«Какая замечательная идея», – подумал Тулл, его похоть усилилась. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз спал с женщиной. В его нынешнем состоянии было спорно, сможет ли он закончить акт, но попробовать стоило. Он переставил ноги, готовясь встать, и почувствовал, как его кошелек, прикрепленный к поясу, прижался к верхней части бедра. «О, фурии, как тяжело» – подумал Тулл, собирая остатки самообладания. Если он последует за Хатхор, одно очень быстро приведет к другому. Когда он заканчивал, он почти сразу же засыпал – таков был обычный уклад таких встреч. Если он не пойдет с ней, сон тоже сморит его – это тоже было неизбежно. Было также предсказуемо, что шлюхи, как обычно, будут рыться в вещах своих клиентов. «В мире не бывает другого рода шлюх», – с сожалением решил Тулл, сдерживаясь, чтобы оставить свои золотые ауреи там, где им самое место. Как бы ему ни хотелось воспользоваться предложением Хатхор, потрахаться пьяным или, что более вероятно, хотя бы совершить попытку… все это не стоили того, чтобы лишиться своего выигрыша.

– Не сегодня, – сказал он, убирая ее ногу со своего паха. Ошеломленный похотью и вином, он не заметил краткой перемены в ее позе, когда ее пальцы коснулись его выпуклого кошелька.

Хатхор надулась: – Ты не пожалеешь об этом…

– Может быть, позже, – произнес он.

– Что с тобой, парень? – спросил Валерий. – Она самая красивая шлюха в этом месте.

–У меня есть другие дела, – ответил Тулл, с усилием поднимаясь. Он поднял свой шлем.

– Что может быть важнее вина и красивой шлюхи?

– Мне нужно сделать подношение храму, – сказал он, вспомнив свое решение еще днем. – Спасибо, что мне повезло раньше, знаешь ли.

Валерий ухмыльнулся и постучал себя по носу. – Я понимаю. Возвращайся, когда закончишь. Я все еще буду здесь.

– Я тоже, – сказала Хатхор, проводя своей рукой по руке Тулла,

Тулл наклонил голову в сторону Валерия, хлопнул Хатхор по заднице и направился к двери.

Ни он, ни Валерий не заметили слабого кивка Хатхор паре крепких мужчин, стоявших у входа

Пробиваясь сквозь толпу – гостиница была переполнена – Тулл протиснулся мимо, трех громил, охранявших вход, которые имели более чем мимолетное сходство с плохо вырезанными каменными истуканами. После резкого затхлого запаха в комнате прохладный ночной воздух показался чудесным его раскрасневшемуся лицу. Он сделал глубокий вдох, затем еще один. Прогулка пойдет ему на пользу. После того, как его подношение будет сделано, он сможет вернуться сюда, если у него все еще станется место в желудке для остального питья. Однако, избавившись от двух искушений – вина и тела Хатхор, Тулл задумался, не будет ли разумнее найти сейчас пойти к месту своего ночлега.

– Как пройти к святилищу Великой Матери и Изиды? – спросил он ближайшего громилу-привратника.

–Идите туда, господин. –Массивная рука указала вниз по темнеющей улице, на которой все еще было приличное количество людей. – Это недалеко, что–то около четверти мили.

Тулл обдумал свои варианты. Храм был недалеко, но свет с неба быстро угасал. Его обратный путь к гостевому дому он должен будет пройти в полной темноте, это было ясно. После захода солнца на улицы выходили всевозможные подонки. Заметив выражение глаз привратника, которое наводило на мысль, что он думает, будто Тулл струсил, Тулл сердито передернул плечами и проверил, на месте ли рукоять меча. Не оглядываясь назад, он отправился в храм.

Неровная мостовая было предательской для трезвого человека, не говоря уже о взбешенном. Тулл знал, что он, как и несчастный Либералис ранее, может легко сломать лодыжку. В двадцати шагах от таверны он остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, прежде чем продолжить свой путь. Ему навстречу попалась парочка пьяных легионеров. Закинув руки друг другу на плечи, они прогуливались, насвистывая раскрашенным шлюхам в тускло освещенных дверях и споря о том, в какой таверне им следует поесть. Опустив голову, целеустремленно шагая, Тулл незамеченным прошел мимо них. К тому времени, как он пересек несколько перекрестков без происшествий, его уверенность росла. Никто не посмеет помешать офицеру легионов.

– Отойди от меня, негодяй! – Голос раздался откуда–то сбоку. – Помогите! Меня грабят!

Тулл посмотрел откуда доносился крик. На небольшом расстоянии внизу на боковой улице он смог разглядеть три фигуры: две противостоящие третьей. При нормальных обстоятельствах, скажем, в ночном патруле Кастра Регина, с Туллом было бы шесть или более солдат. Он уже подошел на десять шагов ближе к этому трио, когда из его уст раздался окрик, прежде чем он вспомнил, что сейчас он все-таки один и не вполне трезв. Взгляд вверх и вниз по улице не выявил ни одного из легионеров, которые бестолку шатались здесь еще вчера. Было бы трусостью звать на помощь или делать вид, что все в порядке, поэтому Тулл собрал всю свою браваду и обнажил меч. – Убирайтесь, канализационные крысы! Пойдите найдите чью–нибудь более подходящую лодыжку, чтобы укусить.

Через следующие шесть ударов сердца стало ясно, что никакого ограбления не было. Все трое действовали согласованно, с тупым ужасом понял Тулл, когда они рассредоточились: двое лицом к нему, а один метнулся к нему сзади. Он не видел больших клинков, только нож и две дубинки. Это было слабым утешением: – Что здесь происходит? – спросил он строгим голосом, как на плацу.

– Ничего особенного, оптион, – сказал ближайший, крепкий мужчина в плаще с капюшоном. – Отдай свой кошелек. Сделай это быстро, и ты никогда больше нас не увидишь.

– В нем очень мало чего стоящего, – ответил Тулл с притворной грустью. – Я пропил все что в нем было еще до начала забега.

– Тем не менее он нам нужен. Отдавай, сейчас же!

«Тон мужчины подразумевает, что он знает о моем выигрыше, – с тревогой подумал Тулл. – Неужели букмекер все–таки выследил меня? Или я что–то пропустил в гостинице?» Остро осознав, что бандит находится уже позади него, и у него нет времени разбираться в этом, бросив взгляд через плечо, он выругался. Третий человек стоял в десяти шагах от него, преградив ему путь обратно на главную улицу. Он попался на один из самых старых трюков всех бандитов мира, и если он не отдаст свой выигрыш, то в конечном итоге захлебнется собственной кровью или мозгами, вытекающими из кастрюли с супом, в которую превратился его череп. И все же мысль о том, чтобы отдать свои деньги, заставила вспыхнуть гордость Тулла. – «Ублюдки! – подумал он. – Они не получают ничего».

Улица, по которой они находились, была типичной: узкая, с каменными и кирпичными домами по обе стороны. Нигде не было видно, ни души, которые могли бы ему помочь, и поэтому Тулл выбрал для защиты здание с большим входом. Сделав несколько быстрых шагов в сторону, он прислонился спиной к двери, собираясь в нее постучать.

Плащ с Капюшоном сразу же придвинулся ближе; его спутники как тени сразу же последовали за ним. Они старались держаться подальше от меча Тулла, но в их намерениях никто не сомневался. – Ты собираешься эту дверь сломать? – спросил самый крупный из троих, чей запах тела был ощутим на расстоянии десяти шагов. Его спутники захихикали.

Была слабая надежда, что кто-нибудь ответит – только дурак откроет дверь незнакомцу после наступления темноты, – но Тулл ударил рукоятью меча о доски двери позади него. Удар. Удар. Удар. – Откройте, во имя императора! – взревел он. – Офицер Восемнадцатого легиона требует входа по официальному делу!

– Какой имперский офицер приходит с визитом в такой час? – со смехом спросил Плащ с Капюшоном. – У тебя есть еще один шанс. Отдай свой кошелек при счете десять, или мы тебя убьем. Один…

Удар… Удар... Еще удар. Тулл остановился, прислушиваясь. Он не услышал ни звука из дома.

– Два…

Удар… Удар…

–Три…

–. Глаза Тулла скользнули по троице, оценивая их. Плащ с Капюшоном был вожаком, что также делало вероятным, что он был самым опасным. Однако, если он не был дураком, он предпочел бы, чтобы его люди сначала пролили свою кровь.

– Четыре…

Это означало, что Вонючий, тот, от кого воняло больше всех, должен быть сбит первым. Последний человек, который шатался на ногах, был либо старым, либо пьяным. Может быть, он был и тем, и другим. – Назову его «Винным Бурдюком», – подумал Тулл. Он меньше всего меня беспокоит.

– Пять…

Тулл снова постучал в дверь: – Откройте, во имя богов! – И все же он не слышал ни звука.

– Я теряю терпение, – прорычал Плащ с Капюшоном. – Шесть, семь…

Тулл коснулся амулета в виде фаллоса на шее, снял бронзовый браслет с правого запястья и сжал его в левом кулаке так, что декоративные бараньи головы высунулись из костяшек пальцев. У него никогда не было причин использовать его таким образом, но не один солдат говорил ему, что это страшное оружие, если им ударить противника в лицо. Это не заменит щит, но попытаться надо. Он напряг руку с мечом и сморгнул с глаз пот. Если бы \ти трое набросились на него все вместе, ему было бы действительно трудно. Он надеялся, что Плащ с Капюшоном немного отодвинется.

– Восемь…

Тулл сделал финт на Вонючего, надеясь нанести ему рану и вывести из строя. Уловка провалилась: Вонючий уклонился назад быстрее, чем Тулл успел его ударить, и Плащ с Капюшоном чуть не вонзил свой нож в Тулла, заставив его вернуться к двери.

– Ты, собака, – сказал Плащ с Капюшоном. – Девять. Десять. Где кошелек?

– Пошел ты! – Браслет мешал развязать ему шнурок на поясе, но Туллус справился с этим. С ворчанием он швырнул свой кошелек прямо в лицо Плаща с Капюшоном. Пьяный или нет, но Тулл находился так близко от противника, что мешок с деньгами пролетел прямо и со всей силой врезался в лицо человека с удовлетворительным стуком. Плащ с Капюшоном завизжал, кошелек раскрылся, и монеты с музыкальным звоном посыпались на землю.

Безошибочный звук произвел желаемый эффект. И Вонючий, и Винный Бурдюк перевели взгляд на своего вожака и упавшие деньги. Тулл в этот момент уже двинулся вперед. Ударив браслетом по щеке Вонючего, он почувствовал, как тот разрывает его плоть. Вонючий взвизгнул, и Тулл для пущей убедительности ударил его ножом в живот. Вошел и вышел, – достаточно, чтобы разрезать кишки. Стоны Вонючего удвоились, и он, пошатываясь, пошел прочь. Тулл почувствовал, как воздух задвигался у него над головой, когда Винный Бурдюк, среагировав слишком поздно, обрушил свою дубину размашистым ударом, который оказался бы для него роковым. Шаркнув ногами, он отскочил к двери.

– Сукин ты сын, – прорычал Плащ с Уапюшоном, его голос был приглушен рукой, которую он держал у лица. – Ты сломал мне нос.

– Подойди ближе и посмотрим, что я еще смогу тебе сломать, – парировал Тулл, гадая, сможет ли он еще что–нибудь предпринять.

– Я убью тебя, – сказал Плащ с Капюшоном. –Никто еще не причинял мне такой боли и не выживет, чтобы рассказать эту историю. – Он взглянул на Винный Бурдюк. – Ты, готов?

– Да.

Шатко или нет, но в позе Винного Бурдюка была целенаправленная решимость.

– Подождите. Я пойду на него первым. – Двое других были только рады позволить Вонючему захромать вперед, схватившись одной рукой за живот, а другой каким–то образом держать дубинку.

«Некоторые люди слишком глупы, чтобы знать, когда нужно умереть», – подумал Тулл, борясь с растущим чувством тревоги. С тяжело раненным, но все еще опасным Вонючим, атакующим его первым, против него все еще стояло три противника. И этот первый собирался заплатить окончательную цену за свою глупость. «В прошлом я был щедр к тебе, великий Марс, – взмолился он. Позвольте мне захватить с собой хотя бы двоих из них». – Ну же, собаки, – прорычал он. – Кто хочет первым встретиться с паромщиком?

Его угроза заставила Плаща с Капюшоном и Винный Бурдюк на мгновение заколебаться, но не больше. «Они готовятся на меня броситься, – подумал Тулл, – и когда они это сделают, все будет кончено. Нет ничего постыдного в том, чтобы позвать на помощь, – решил он. – Некоторые легионеры могут меня услышать».

Он открыл рот.

Но прежде чем он успел произнести хоть слово, на него набросился Вонючий. Винный Бурдюк и Плащ с Капюшоном отстали на два шага.

Над головой с грохотом распахнулся ставень.

Нырнув под неуклюжий замах Вонючего, Тулл услышал и почувствовал зловонный запах нечистот, полившихся на них сверху. Он снова проткнул Вонючего насквозь в живот, на этот раз сунув лезвие по самую рукоять. Пронзив Вонючего со всей силы, он для уверенности повернул лезвие и оттолкнул того назад, от своего меча в Внного Бурдюка , который, спотыкаясь, отшатнулся назад.

– Ублюдок! – Плащ с Капюшоном все еще вытирал мочу и дерьмо с лица, когда Тулл проткнул ему горло. Глаза Плаща с Капюшоном выпучились от шока, губы шевельнулись, но они не издали ни звука. Его кровь обрызгала все; Тулла, переднюю часть одежды вожака и мостовую, когда Тулл освободил меч. Плащ с Капюшоном упал вниз, в грязь, где пару раз дернулся и затих.

Глаза Тулла огляделись в поисках Винного Бурдюка и Вонючего, который уже однажды должен был умереть. К его облегчению, Вонючий лежал на спине в десяти шагах от него. Если он не умер, то скоро умрет. Винный Бурдюк поднялся и настороженно смотрел на Тулла, явно разрываясь между местью за своих друзей и бегством.

– Уходи! – приказал Тулл, указывая на дорогу окровавленным мечом.

А тем временем сверху упал еще один горшок с отходами, разбрызгав нечистоты чуть ниже ног Винного Бурдюка. Выплюнув в сторону Тулла комок дерьма и мокроты, он скользнул в ночь.

Опасаясь, как бы ему на голову не свалился новый «подарок», Тулл сделал шаг вперед и крикнул: – Кто там?

– Мои старые кости не приспособлены к борьбе, но я не мог стоять в стороне и ничего не делать. Вы ранены?

– Пострадала немного моя гордость, – ответил Тулл, – но в остальном я невредим.

– Благодарение богам!

– Я стану еще большим вашим должником, если вы смогли бы мне немного посветить. В противном случае я потеряю содержимое моего кошелька несмотря на вашу помощь.

– Подождите, минутку! – воскликнул благодетель Тулла.

Стараясь не наступить ни на одну из своих монет, многие из которых, сверкали в грязи, как маленькие золотые искорки, Тулл передвинулся к Вонючему, но тот нашел в себе силы, чтобы схватить его за ногу. Тулл ударил его другой ногой в челюсть, а затем еще раз пробил грудь мечом. Покончив с ним, он снова осмотрел переулок. Не было никаких признаков Винного Бурдюка, но он не расслаблялся. Неосторожность уже едва не стоила ему жизни.

Железо заскрежетало по железу, когда дверные засовы откинулись назад. Дверь открылась, и в оранжевом свете масляной лампы Тулл увидел худощавого седовласого мужчину в старой армейской тунике. Понимание нахлынуло на него. – Вы ветеран.

Спина старика выпрямилась: –Да. Двадцать пять лет я прослужил в «Германике». А вы, господин?

– Двенадцать до сей поры, в «Рапаксе». Меня только что отправили в Восемнадцатый.

– Хорошо, что я вовремя поднялся с постели, господин, – сказал старик, отдавая честь. –Убийство центуриона на моем пороге было бы ужасным событием.

– Я вам благодарен, – сказал Тулл, и тут только до него начало доходить, как ему повезло. Он протянул руку. Они пожали друг другу руки, и старик сказал: – Могу я пригласить вас внутрь?

– Спасибо, но нет! – Тулл объяснил, как и зачем он бросил свой кошелек, и немного смутившись, сказал, сколько в нем было денег.

Старик присвистнул: – Это кругленькая сумма.

– Да, – ответил Тулл, зная, что ему повезет, если он найдет больше половины своего выигрыша.

У него получилось даже лучше, чем он предположил. С помощью раба старика и всех масляных ламп в доме они нашли почти все золотые монеты, кроме двух. Тулл вложил четыре монеты в руку ветерана, не обращая внимания на его протесты. – Я настаиваю. Вы спасли мне жизнь. Если ваш раб, как только станет светло, сможет найти последние два аурея, то может оставить их себе.

С благословениями двух мужчин, громко звенящими в его ушах, Тулл вернулся на главную улицу и без дальнейших помех направился к храму.

Стражники у входа странно посмотрели на него – мгновение спустя, в ярком свете ламп, свисавших с двух огромных бронзовых подставок, Тулл понял, что это потому, что он был весь забрызган кровью, – но не встали у него на пути. Они привыкли к таким зрелищам и даже к большему, подумал он с отвращением. Известно, что священнослужители Великой Матери калечили и даже кастрировали себя во время священных церемоний. Это была странная религия по мнению многих, что и объясняло, почему, несмотря на свою популярность, она все еще считалась незаконной.

Комплекс с высокими стенами был квадратной формы, с центральным двором, окруженным со всех сторон комнатами. Самые большие две, обращенные друг к другу через восточную и западную стороны ограждения, были собственно святилищами, по одному для Великой Матери и Изиды. Перед обоими стояло по большому каменному алтарю, на которых совершались жертвоприношения. Остальные комнаты были отданы под склады, спальни, или использовались для обучения учеников, зачисленных в жреческое сословие любой из богинь.

Час, возможно, уже был поздним, но место было переполнено, и, несмотря на толпу, здесь царила жуткая атмосфера. Воздух был наполнен шумом религиозных песнопений, неразборчивыми криками и громкой музыкой. Петушок пронзительно закричал, когда его вытащили из клетки и понесли к одному из алтарей. От многочисленных пылающих жаровен исходили странные запахи благовоний и каких-то других веществ. В соседних покоях двигались тени, и трудно было понять, были ли звуки, слышимые оттуда, болью, удовольствием или чем–то совсем другим. В тусклом свете Тулл не был уверен, что темная жидкость, сочащаяся из соломы под ногами, была просто грязью. Он подумал, что лучше не проверять.

Большинство присутствующих возле святилища Великой Матери (Magna Mater) были женщинами. Старые или молодые, здоровые или больные, бездетные или беременные, каждая пришла просить богиню, покровительницу исцеления и плодородия. Некоторые танцевали, кружась дикими кругами под звуки цимбал, на которых играли жрецы в ярких цветных одеждах. Другие стояли на месте, снова и снова вторя выкриками о своей преданности. Одна женщина, безмолвная, словно омертвевшая, царапала себе ногтями щеки и лицо. Струйки крови стекали по ее шее прямо на платье.

Тулл чувствовал себя очень неловко. Если все, что здесь происходило, было нормой для обычной ночи, кто знает, что здесь творилось во время праздников богини, когда на них разрешалось присутствовать только женщинам и кастрированным мужчинам. Почтительно склонив голову, несмотря на свое ворчание, он не хотел оскорблять Великую Матерь, и направился в другую большую комнату. Рядом с Исидой он чувствовал себя как дома. Ее тоже почитали как богиню плодородия, но ей также поклонялись моряки и те, кто искал удачи. «Должно быть, именно она помогла ему выиграть столько денег», решил Тулл. Мысль о монетах заставила его небрежно опустить руку на кошелек. Воры действовали повсюду, даже внутри храмов.

–Хочешь узнать свое будущее? – хриплый голос принадлежал худому, словно скелет, прорицателю в характерной шляпе с тупым козырьком. Он бочком приблизился к Туллу, используя свой жезл-литуус, чтобы проложить путь через толпу. Вблизи его рыхлая кожа и бледность вызывала опасения. «Этот человек болен, – подумал Тулл, – надеюсь, что это не заразно». Он ускорил шаг. У него не было времени на шарлатанов, особенно на тех, кто был болен.

– Ты принял участие в драке, – человек подошел к нему ближе, – вот почему ты здесь.

– Ошибаешься, – сказал Тулл, хотя ему захотелось поблагодарить его за напоминание об удаче в переулке.

– Скоро отправляешься в морское путешествие, не так ли?

– Нет, – коротко ответил Тулл.

От прорицателя нельзя было отвязаться. Несмотря на толпу, он каким–то образом не отставал от Тулла. – Хочешь знать, будет ли твой новорожденный ребенок процветать?

– Нет!

– А ты знаешь, – воскликнул прорицатель, – что твоя женщина хочет родить от тебя ребенка?

Тулл прошипел, что у него нет женщины, и что армии с него достаточно.

– Тогда тебе нужна удача. Удачи в твоей карьере. Удачи в том, чтобы заслужить уважение начальства.

Прочь с дороги, маггот, – приказал Тулл.

– Какой из тебя отличный офицер, – сказал прорицатель ядовитым тоном. Так быстро осуждать и так быстро предполагать, что каждое пророчество фальшивка. – Однако он отступил перед поднятым кулаком Тулла. Тулл почти достиг алтаря, посвященного Исиде, когда голос прорицателя снова достиг его ушей. – Какая–то неожиданная удача пришла к тебе. Богиня заслужила и ждет твоей благодарности.

– Этот дурак перебрал все возможные причины, почему я пришел сюда, – сердито подумал Тулл. Эта, должно быть, была последней.

– Наслаждайся ей, пока она длится. Такие вещи всегда кратки.

– Этот человек так предсказуем, – подумал Тулл. Удача не длится ни для кого долго. Он окинул взглядом птиц в клетках, выставленных на продажу в качестве жертвоприношений. Там не было ни свиней, ни овец - жрецы Исиды считали их нечистыми. В темноте и при таком количестве верующих было бы небезопасно пускать в святилище скот, поэтому домашние и певчие птицы были всем, что можно было предложить. «Пары прекрасных петушков было бы достаточно», – решил он.

– Грязь! – воскликнул прорицатель.

Не обращая на него внимания, Тулл наклонился, чтобы рассмотреть петушка в верхней клетке стопки, разложенной перед сморщенной старухой, сидящей на табурете. – У вас острый глаз, господин, – прохрипела она. – Это лучшая птица в Могонтиакуме.

– Моря грязи! – сказал прорицатель громче.

– Конечно, – сухо ответил Тулл. – Сколько с меня?

– Два динария, – ответила старуха.

Тулл успел недоверчиво рассмеяться, прежде чем голос прорицателя снова прервал его: Теперь он подошел ближе. – Я вижу тебя и твоих солдат, окруженных грязью, болотом и деревьями, тысячами деревьев… и кровь. Повсюду кровь.

Терпение Тулла начало выходить из–под контроля. Он повернулся, готовый его ударить. – Твоя ложь меня не пугает. Убирайся, собака, или я тебя хорошенько отделаю!

Прорицатель словно его не слышал. Из уголков его рта текла слюна, а глаза были закатаны, обнажив белки. Тулла больше нервировало то, как он продолжал приближаться к нему, ни разу не споткнувшись. Толпа незаметно отходила от него, люди отводили глаза и бормотали молитвы.

– Грязь... И дождь, проливной дождь, посланный богами… Повсюду мертвые легионеры, – нараспев произнес прорицатель. – Ты в ловушке, и твои солдаты тоже.

Тулл невольно почувствовал, как в животе у него шевельнулось беспокойство.

– Мои уши наполнены криками мужчин… Боги оставили их, они вопят и плачут.

Встревоженный трансом прорицателя так же сильно, как и его словами, Тулл схватил человека за одежду обеими руками и сильно встряхнул: – Остановись!

Глаза прорицателя дернулись, затем приняли нормальное состояние. Он заморгал, глядя на Тулла. – Ч- ч-что я говорил?

–Ты нес какую–то тарабарщину о грязи и пойманных в ловушку солдатах. – Прорицатель непонимающе смотрел на него. – Ты пытался меня запугать?

Прорицатель поднял руки: –Я не помню, что я говорил….

– Не пытайся проделать это со мной! – прорычал Тулл. – За кого ты меня принимаешь – за суеверного дурака, который всему поверит?

– Если я обидел тебя, извини, – запинаясь, пробормотал прорицатель. – Я не могу вспомнить ни слова из того, что я сказал. Пусть Исида и Великая Матерь поразят меня, если я лгу.

«Если этот человек притворяется, то у него неплохо получается», – подумал Тулл, отпуская его. Он снова вгляделся в лицо прорицателя, но не увидел на нем и следа вины. Впервые страх мурашками пробежал по спине Тулла. Возможно ли, что прорицателю было послано видение одной из богинь? «Не будь глупцом, – сказал он себе. – Этот человек сошел с ума, или его мозги были изъедены лихорадкой». – Пошел вон! – рявкнул он.

Обмякший прорицатель не протестовал; он просто отвернулся, и теперь еще виднее стали его жалкая фигура, тощие руки и костлявые ноги. Тулл почувствовал угрызения совести. Быстро порывшись в кошельке, он достал сестерций: – Постой! Подойди сюда! – позвал он. – Купи себе немного еды.

–Да пребудет с тобой благословение богинь! – воскликнул прорицатель, хватая монету. – Не обращай внимания на мой бред. Они ничего не значат, совсем ничего.

Скрывая свое беспокойство, так как на них смотрели люди, – Тулл выдавил из себя сердечный смех: – Мне не нужно, чтобы ты мне это говорил. А теперь отвали, пока я не забрал свои деньги обратно.

Несколько часов спустя, когда его подношение Исиде было принято, и по дороге обратно с ним ничего не произошло, Тулл лежал в постели, не в силах заснуть. Слова прорицателя перекатывались у него в голове, как камни в тыквенной погремушке музыканта, их бесконечный шум то тревожил, то раздражал его. За эти годы он слышал много неприятных пророчеств – некоторые были направлены на других, некоторые на него, – но никогда раньше он не был так взволнован.

То ли вино, которое он выпил, вывело его из себя, сказал себе Тулл, то ли запоздалый шок, вызванный его почти паническим бегством в переулке. Странный воздух в храме тоже мог оказать на него влияние. А может быть, это были все три компонента. Какова бы ни была причина, прорицатель нес чепуху. Тулл не мог вспомнить ни одной живой души, которой когда-либо давали надежное пророчество, по крайней мере, такое за которое не платили монетой.

Эта уверенность тоже не помогла ему заснуть.

В конце концов Тулл сдался. Спрятав большую часть своего выигрыша под расшатанной половицей, он вернулся в «Сноп пшеницы» в поисках Валерия. Побольше вина помогут ему забыть сумасшедшего прорицателя и его фантазии.

Он держал пари, что точно так же повлияет на него и близость с Хатхор.

Пролог

Германия, 12 г. до н. э.

Мальчик крепко спал, но настойчивое потряхивание за плечо, наконец, его разбудило. Он открыл слипшиеся глаза и увидел склонившуюся над ним фигуру. В слабом свете лампы лицо отца – бородатое, остроглазое, обрамленное космами волос–было пугающим, и он отпрянул.

– Все в порядке, медвежонок. Я не призрак.

– В чем дело, отец? – пробормотал он.

– Пойдешь со мной! Я хочу тебе кое–что показать.

За мощной фигурой, которая была его отцом, стояла его мать. Даже во мраке длинного дома, одурманенного сном, он видел, что она несчастна. Его взгляд вернулся к отцу.

– Мама пойдет с нами?

– Нет. Это только для мужчин.

– Мне всего семь лет.

– Неважно. Я хочу, чтобы ты это увидели. Вылезай из постели. Одевайся.

Слово его отца было законом. Выскользнув из–под теплой медвежьей шкуры, он сунул ноги в чулках в сапоги, стоявшие у его низкой кровати. Порывшись в поисках своего плаща, который служил вторым одеялом, он накинул его на плечи. – Я готов.

– Пошли!

– Когда они проходили мимо его матери, она протянула руку: Сегимер. Может не надо...

Его отец резко обернулся: – Он должен это увидеть.

– Он еще слишком молод.

– Не вмешивайся, женщина! На нас смотрят Боги.

Поджав губы, его мать отошла в сторону.

Мальчик сделал вид, что ничего не слышал и не видел. Следуя за отцом, он проскользнул мимо спящих рабов, пылающего огня, кастрюль и деревянных сундуков. Два дверных проема в длинном доме находились друг напротив друга, в середине здания. С другого конца потоки теплого воздуха доносили богатые запахи и звуки их скота, свиней и овец.

Его отец поставил лампу, когда вышел на улицу. Он оглянулся; – Выходи!

Мальчик подошел к двери. Звезды сверкали над головой, но ночь все еще была темной и пугающей. Ему это не нравилось, но отец манил его. Он вышел, глубоко вдохнув прохладный влажный воздух. Он охладил его ноздри, напомнив ему о зиме, которая уже наступала на пятки осени. – Куда мы идем?

– В лес.

Мальчик напрягся. Он любил бывать среди деревьев днем, когда мог поиграть со своими друзьями, поохотиться или посоревноваться, кто быстрее всех найдет оленьи следы. Однако, он никогда не был там ночью. Теперь лес стал миром теней, полным духов, свирепых животных и бог знает, чего еще. Его много раз будили волки, воющие на луну. Что, если они встретят кого-нибудь из них?

– Скорее! – Его отец уже был достаточно далеко на тропинке, ведущей из поселения.

В этот момент одиночество перевесило страх мальчика перед тем, что лежало за домами, поэтому он побежал догонять отца. Он хотел спросить, может ли он взять его за руку, но знал, каков будет ответ. Шагать рядом с отцом было лучше, чем ничего. Длинный меч Сегимера, который говорил, что он знатный воин среди их народа, также успокаивал его, задевая его бедро, когда он шел, и напоминая мальчику, что его отец был грозным воином, равным, или даже лучше, любого в их племени херусков.

К нему немного вернулось мужество, и он спросил: Куда мы идем?

Сегимер посмотрел вниз: – Мы станем свидетелями жертвоприношения богам, какого ты никогда не видел.

Волнение смешивалось со страхом в животе мальчика. Он хотел узнать больше, но строгий тон отца и тот факт, что он шел вперед с огромной скоростью, заставили его придержать язык. Главное–не отставать. Грязь хлюпала под их сапогами, когда они прокладывали себе путь между десятками длинных домов. Когда они проходили мимо одного дома, собака тявкнула, вызвав хор других. Несмотря на этот шум, деревня оставалась неподвижной. Мальчик понял, что все спят. Действительно, было уже поздно. Он улыбнулся, взволнованный. Одно дело – смотреть на свадебный пир со своими друзьями до ночи, а другое - выйти в глухой ночью в лес: совсем разные удовольствия. Тот факт, что он был со своим отцом, которого он боготворил, его успокаивал. Сегимер не был злым или жестоким, как некоторые отцы его друзей, но он не имел с ним ничего общего. Он был далеким от них человеком. Он был отчужденным. Всегда занят другими знатными воинами, охотился, или сражался с римлянами. «На этот раз ему нужно расслабиться и насладиться», – решил мальчик.

Их путь вел в лес, раскинувшийся к югу от их поселения. Сегимер рассказывал мальчику, что на землях херусков всегда существовали леса, но вокруг деревень большая их часть была вырублена, чтобы использовать землю для сельского хозяйства. На западе лежала река, источник воды и там водилось множество видов рыбы. На востоке и западе лоскутное одеяло маленьких полей производило зерно, овощи и траву для их скота. Деревья на юге давали дрова для костров племени, оленей и кабанов для их столов и священные места для жрецов, чтобы советоваться с богами.

«Должно быть, они идут в одно из этих мест», – подумал мальчик, и его беспокойство усилилось. Он был благодарен отцу за то, что тот сделал вид, что не видит, как он дрожит. Он никогда не осмеливался войти в рощу. Однажды он и его друзья отважились зайти достаточно далеко, чтобы увидеть вход в одну из них. Рогатые черепа крупного рогатого скота, прибитые к деревьям, проверили их мужество до предела, и они молча вернулись в деревню. Сегодня вечером, без сомнения, они выйдут за пределы этой точки. Когда они вошли в лес, по его спине струился пот. «Будь храбрым, –сказал он себе. – Ты не должен показывать страха ни сейчас, ни позже. Это навлекло бы позор на его семью и на его отца».

Несмотря на всю свою решимость, он подпрыгнул, когда из–за дерева вышла фигура. Одетый в плащ, вооруженный копьем, он поднял руку в приветствии: – Сегимер!

– Тудрус!

Мальчик расслабился. Тудрус был одним из самых доверенных воинов своего отца и человеком, которого он знал с самого детства.

– Ты разбудил медвежонка и привел его с собой.

– Да! – Рука Сегимера коснулась плеча мальчика, прикосновение, за которое он был благодарен.

– Ты готов, парень? – спросил Тудрус.

Мальчик не знал, на что он соглашается, но кивнул.

– Хорошо!

Сегимер всмотрелся в тропу, которая вела с запада, чтобы присоединиться к той, по которой он шел из поселения. – Еще кто–нибудь прибудет?

– Они все здесь. Воины Бруктери, Чатти, Ангриварии и Тенктери. Даже Марсии прислали вождей.

– Донару понравится, что так много людей решили прийти, – произнес Сегимер, глядя в небо. – Нам лучше поторопиться. Луна скоро достигнет зенита. Именно тогда жрецы сказали, что они должны будут умереть. –

Тудрус прорычал в знак согласия.

Кто должен умереть? Подавляя беспокойство от того, что могли означать эти слова, мальчик сосредоточился на том, чтобы не отставать от отца.

Мальчик испуганно рванулся вперед. Он быстро взял себя в руки, но рядом с собой заметил улыбку Тудруса. Его отец нахмурился, показывая глазами, что он больше не должен двигаться.

– Б-у-у-у-у-у-у! Б-у-у-у-у-у-у-у!

На этот раз мальчик не пошевелился. Странный звук должен был исходить от рога, в который дул жрец, но казалось, что это был демон или бог, объявляющий о своем прибытии в рощу. Прошло десять ударов сердца, затем двадцать, и все еще никто не появился. Взгляд мальчика скользнул слева направо по темному пространству, которое было еще более ужасающим, чем он себе представлял. Путь к нему был достаточно пугающим, извилистым, грязным, ограниченным с обеих сторон болотом. Вход, грубая деревянная арка, украшенная черепами крупного рогатого скота, был не лучше. Но именно священный круг из дубов, шагов пятьдесят в поперечнике, в котором он теперь ждал со своим отцом, Тудрусом и большой группой воинов, заставил его внутренности взбунтоваться.

В его центре стояла пара алтарей, огромных каменных плит, которые, казалось, были вытесаны великанами. На вершине одного из них был устроен погребальный костер; зловещие темно–красно–коричневые пятна отмечали поверхность другого. Перед алтарями горел большой огонь, единственный источник света в роще. Один из двух столов рядом с ним был покрыт впечатляющим набором острых и зазубренных инструментов, ножей, щипцов и молотков. Второй был пуст. С его четырех ног свисали веревки, свидетельствуя о его предназначении.

Мальчик ожидал увидеть здесь привязанных животных. На религиозных церемониях, которые он посещал в поселении, богам приносили в жертву крупный рогатый скот и овец. Однажды он стал свидетелем, от чего у него заболели уши, принесения в жертву кабана. Он все еще слышал его крики.

– Б-у-у-у-у-у-у! Б-у-у-у-у-у-у-у! – Звук исходил из–за алтарей.

– Они идут, – прошептал его отец.

Проявив любопытство, мальчик встал на цыпочки и вытянув шею, чтобы увидеть.

Из–за деревьев вышла процессия. Сначала пришли два жреца в мантиях, трубя в длинные рога крупного рогатого скота. Далее шли две великолепные белые кобылы, ведомые послушниками и тянущие колесницу, в которой стоял старый сутулый жрец. Его голова была наклонена, и мальчик знал, что он слушает звуки, издаваемые священными лошадьми. Важные послания от богов можно было узнать по их ржанию. За колесницей шли еще четыре жреца, дующих в рога, но именно жалкие фигуры, которые еле-еле ковыляли за ними привлекли внимание мальчика.

Восемь мужчин, связанных веревками за шею и запястья. На семерых из них были подпоясанные белоснежные туники, заканчивающиеся выше колена. Одежда последнего была красной, и на нем одном был шлем с впечатляющим поперечным гребнем из красных и белых перьев.

– Римляне, – прошептал мальчик с благоговением. Однажды он уже видел тела врагов своего народа, оставленные после того, как патруль попал в засаду его отца и воинов племени. Это были первые римляне, которых он видел живыми. Однако они все были в ранах. Даже на расстоянии и в тусклом свете синяки и рубцы, покрывавшие тела заключенных, были хорошо видны. Позади римлян расхаживала дюжина рослых послушников, вооруженных длинными копьями.

В животе мальчика поднялось тошнотворное чувство. Что бы ни случилось с этими людьми, это не будет хорошо.

– Никогда, отец, – согласился мальчик, вспомнив, что случилось, когда римляне приходили в этот район раньше. Соседнее поселение было сожжено; многие были убиты, включая его тетю и двух двоюродных братьев. – Мы остановим его.

– Остановим его и его проклятые легионы. Так что я поклянусь вместе с этими другими воинами. Донар будет нашим свидетелем. Он одарил мальчика редкой улыбкой. –Ты тоже примешь клятву. –

Удивление наполнило его: – Я, отец?

Да, медвежонок. Вот почему мы здесь. – Сегимер приложил палец к губам, а затем замолк.

Отойдя в стороны от алтарей, трубачи замолчали. Все глаза смотрели, как старый жрец слезает с колесницы и шаркает ногами к костру. Лошадей увели, и послушники подтолкнули заключенных вперед, пока они не остановились у столов.

–Мы благодарим тебя, Великий Донар, за то, что ты присматриваешь за нами. Голос священника был сильным, несмотря на его старость. – Твои молнии защищают нас, а твои грозовые тучи приносят нам дожди, без которых наши посевы засохнут и умрут. Когда мы сражаемся с нашими врагами, твоя сила помогает нашей борьбе, и за это мы всегда благодарны тебе!

На протяжении всего собрания люди бормотали в знак согласия, потирая амулеты в форме молота и шепча молитвы.

– В последние годы мы нуждались в твоей помощи каждое лето. Такие паразиты, как эти, – священнослужитель ткнул длинным ногтем в заключенных, – приходят тысячами, чтобы совершить разрушения на наших землях. Никто не застрахован от грабежей римлян, их жажды крови. Мужчины, женщины, дети, старики, больные – все убиты или порабощены. Наши деревни сожжены, а урожай и скот украдены.

Воины делали сердитые комментарии. Костяшки пальцев отца мальчика побелели на рукояти меча. Он почувствовал прилив собственной ярости. Его тетя и ее сыновья, его двоюродные братья, были его любимыми родственниками. Эти римляне должны были быть наказаны.

–Мы собрались сегодня вечером, чтобы принести тебе жертву, Великий Донар, – нараспев произнес жрец. – Просить твоей помощи в борьбе с этими захватчиками. Чтобы убедиться, что они убегут, побежденные, на противоположную сторону реки, которую они любят называть Рен. Чтобы убедиться, что, оказавшись там, они никогда не вернутся ни в твои земли, ни в наши.

– Донар! – крикнул Сегимер.

– До-нар! До-нар!! До-нар! – взревели воины в ответ. Мальчик присоединился к нему, но его пронзительные интонации затерялись в оглушительном хоре. – До-нар!! До-нар!! До-нар!

– Произнесите свои клятвы, – приказал жрец, когда шум стих.

Гордость наполнила мальчика, когда Сегимер выступил вперед первым.

– Я, Сегимер из рода херусков, клянусь перед Донаром никогда не отступать и не будет мне сна и покоя, пока римляне не будут изгнаны из наших земель навсегда. Боги поразят меня, если я, когда–нибудь собьюсь с этого пути.

Священник молча наблюдал, как один за другим воины клялись трудиться без отдыха, пока их враги не будут побеждены и отброшены за реку. Очередь мальчика пришла последней. Нервничая перед таким количеством мужчин, его голос немного дрогнул, но, к его облегчению, никто не засмеялся и не рассердился. Священнослужитель даже одобрительно кивнул ему, и отец сжал его плечо, когда он вернулся, чтобы встать рядом с остальными.

Жрец подал знак. Четверо послушников схватили ближайшего пленника, невысокого римлянина с круглым лицом, и потащили его вперед, отбивавшегося ногами и сопротивлявшегося. Без церемоний его швырнули на пустой стол и связали по рукам и ногам.

Воцарилась благоговейная тишина, позволившая услышать хныканье римлянина.

И все же мальчик не совсем верил в то, что должно было произойти. И все же, когда он взглянул на лица вокруг себя, которые стали жесткими и строгими, холодную уверенность в этом нельзя было отрицать. Его глаза снова обратились к столу, на котором растянулась жертва.

Старый священнослужитель выбрал изогнутый железный серп и поднял его вверх. – Без глаз римляне будут слепы. Они не увидят засад наших воинов или их секретных лагерей. –

Ненасытное: «А–а–а-а-а-а» – поднялось из тех, кто наблюдал. Конечно, он не...? Мальчик вздрогнул.

Двое послушников неподвижно держали голову римлянина, когда священник приблизился к пленнику. Его вопли усилились.

Глубокий голос начал кричать на языке, которого мальчик не понимал. Это был римлянин в шлеме, который продвинулся вперед, насколько позволяли его путы. Он нацелил свои слова на священника, на собравшихся воинов и на послушников.

– Что он говорит, отец? – шепотом спросил мальчик. –Тудрус?

– Они солдаты, – прошипел Сегимер. – Благородные люди, которые не заслуживают того, чтобы с ними обращались как с животными. Он просит, чтобы их убили с честью.

– Он прав, отец?

Глаза Сегимера напоминали два кусочка льда. – Они убили твоих братьев с честью? Или твою тетю? Или десятки безоружных жителей деревни, которые тоже погибли в тот день?

Мальчик не знал, как умерли его родственники. Он также не понимал всего, что говорили старшие юноши о зверствах римлян, но был уверен, что потрошить беременную женщину – это зло. Он ожесточил свое сердце: – Нет,отец!

– Вот почему они умрут, как животные.

«Они не заслуживают ничего лучшего», – подумал мальчик.

Крики римлянина резко оборвались, когда несколько послушников повалили его на землю. Ему завязали рот кляпом. Когда это было сделано, священник наклонился над человеком на столе. Отвратительный крик разорвал воздух. Он поднялся выше, чем мальчик мог себе представить. Священник положил рядом с мужчиной что–то маленькое, красное и мокрое, и его крик немного утих. Через мгновение он вернулся на прежний уровень, когда священник использовал свой серп, чтобы погрузить его во вторую глазницу человека.

Держа два маленьких шара высоко в руке, покрытой сем-то алым, священник повернулся к воинам. – Ослепленный римлянин не может нас видеть! Прими это подношение, Великий Донар!

–До-нар! До-нар! – закричал мальчик, пока не почувствовал, что голос его надломился.

Когда священник бросил глазные яблоки в огонь, вспыхнули искры.

–До-нар! – взревели воины.

Заменив серп, священник выбрал нож с длинным лезвием. Темная кровь хлынула на его руки, когда он ковырялся во рту своей жертвы. Раздался булькающий крик, и человек забился на столе.

– Без языка римлянин не может говорить свою ложь! – Кусок плоти полетел из руки священнослужителя в пламя.

Мальчик закрыл глаза. «Пленник должен умереть, – подумал он. – Возможно, это тот, кто убил моих братьев». Резкий тычок локтя отца заставил его еще раз посмотреть на стол.

–До-нар!

Жрец вонзил клинок в грудь римлянина. С деловым напряжением он покрутил его туда–сюда. Ритм стаккато каблуков мужчины по столу становился все быстрее и быстрее, но затем замедлился. К тому времени, как священник отказался от ножа в пользу пилы, они вообще перестали двигаться. Вскоре он вскрыл грудную клетку мужчины и освободил сердце своей жертвы от сети сосудов, которые окружали его. Он размахивал маленьким окровавленным шаром перед воинами, как боевым трофеем: – Без сердца у римлянина нет мужества! Нет силы!

– До-нар! До-нар!! До-нар!

Мальчик был благодарен за крик. Несмотря на его ненависть к римлянам, зрелище выворачивало ему живот. Он наблюдал сквозь полуприкрытые глаза, как тело жертвы было поднято на погребальный костер и предано огню, и как второй, третий и четвертый римляне были убиты таким же образом, как и первый.

–Наблюдайте за всем! – рявкнул его отец. Горячее дыхание Сегимера обдало его ухо. – Ты знаешь, как умер один из твоих братьев?

Мальчик хотел ответить, но его язык прирос ко рту. Он покачал головой.

– Он пытался защитить свою мать, твою тетю, от беды. Конечно, он был всего лишь мальчиком, поэтому римляне с легкостью разоружили его. Они держали его, и один из них вонзил копье ему в задницу. Прямо внутри него. Однако этот ублюдок не засунул его достаточно далеко, чтобы убить его сразу. Он заставил его смотреть, как они убивали его брата и насиловали его мать у него на глазах.

Горячие слезы ярости и страха потекли по щекам мальчика, но отец еще не закончил.

– Твой бедный брат был еще жив, когда мы в тот вечер добрались до деревни. Он был оставлен в живых, чтобы мы увидели, как он закончит свою жизнь. – Сегимер поднял подбородок мальчика, заставляя его встретиться с ним взглядом. – Вот такие вот звери эти римляне. Видишь?

– Да, отец!

– Ты бы хотел, чтобы что–то подобное случилось с твоей матерью или младшим братом? Твоей бабушкой, например?

– Нет, отец!

– Согласись тогда, что отдать римлян Донару таким образом – это справедливо. И это необходимо сделать. Без одобрения Бога Грома мы не сможем их победить.

Глаза Сегимера искали его, но мальчик не отвел взгляда. Наконец отец кивнул.

Он наблюдал за каждым моментом кровавой церемонии. Ручейки свернувшейся крови покрыли жертвенный стол, и воздух наполнился какофонией криков и приторным запахом горящей плоти. Всякий раз, когда желудок мальчика протестовал, он заставлял себя думать о своем двоюродном брате, насаженном на копье, наблюдающем, как его мать и брат подвергаются насилию и пыткам. Эти образы вытеснили все остальное перед ними. Они заставили его дрожать от ярости, заставили его захотеть схватить нож жреца и самому воткнуть его в римскую плоть.

«Я запомню эту ночь навсегда, – поклялся он себе. – Однажды, как давший клятву Донару, я преподам римлянам урок, который они никогда не забудут. Я, Эрмин из рода херусков, клянусь в этом!».