Девочка по-птичьи покрутила головой, прогоняя остатки сна, потянулась и вскочила на крепкие, сильные ноги. Она подняла с пола лоскутное одеяло, такое разноцветное, что рябило в глазах. Одеяло шила Диланта. Она помогала маме при родах и начала шить сразу, как девочка родилась. Так ей, во всяком случае, рассказывали. Даже в самые холодные зимние ночи одеяло согревало девочку, а когда дождливыми осенними вечерами некуда было деться от скуки, она разглядывала рисунки на лоскутах и каждый раз находила что-то новое. У Харзы тоже было такое одеяло.

Одним ловким движением девочка стянула с себя рубашку, в которой спала, а вместо нее надела льняную тунику. Осталось обуть сандалии, но их ремешки такие длинные, шнуровать надо до колен, это так долго! И хотя девочке очень нравилась обувь, которую шил для нее Вальтанас, она выпрыгнула через окно босиком. Сегодня она не полезет в самую чащу, будет ходить по протоптанным тропинкам. Девочка вообще не понимает, почему ее упорно заставляют носить обувь. Босыми ногами так здорово чувствовать тепло земли, мокрую от росы траву, прохладную воду ручья. Ей не больно ходить даже по опавшей хвое, даже по округлым шишкам. Но маме все это не нравится. Она говорит, что ноги у девочки должны быть нежными и мягкими, как голый живот у новорожденных щенков.

Выпрыгнув из окна, девочка оказалась на широком чистом дворе. Длинный приземистый амбар отбрасывал густую тень. В хлеву слышалось меканье коз. На псарне возились собаки. Девочка осторожно выглянула из-за угла дома: не встала ли Диланта? Нет, никого нет. Бесшумной птицей перелетела она залитый солнцем двор и затерялась между деревьев. Дом не был отгорожен от леса забором. Диланта, конечно, будет ворчать, но это уже потом. И может быть, девочка успеет вернуться к завтраку. Она только до обрыва и сразу назад!

Вальтанас и все вокруг называли деревья их леса ралута, то есть «друг бога Рала», потому что деревья эти тянутся к солнцу так упорно, что вырастают до самого неба. Но странник, который чаще других ночных гостей появлялся в их хижине и даже, бывало, жил по несколько дней, говорил, что у этих древесных гигантов есть и другое имя – секвойя. И что это имя дерево получило в память о великом древнем царе.

Девочка любила слушать сказки странника, но Вальтанас ворчал:

– Не забивай детям головы…

Девочка же думала о том, что однажды тоже найдет какое-нибудь не известное никому дерево и даст ему имя в честь своего отца, хоть он и не царь вовсе, а просто травник. Зато все – и Вальтанас, и ночные гости, и даже Диланта с мамой! – все слушаются его беспрекословно. Так что можно сказать, что он тоже царь. Царь их маленького лесного дома.

Жаль только, что он так редко появляется у них…

– У папы много дел, мое зернышко, – говорила ей мама. – Я тоже скучаю. Очень.

Мама часто называла ее «мое зернышко». Она говорила, что девочка проросла в ней, как зернышко, как семечко, и показывала семена ралуты, крохотные, плоские и невзрачные – даже не верилось, что из них может вырасти такое огромное дерево.

– Ты должна быть сильной, как ралута, – говорила мама.

Девочка обнимала маму, а потом бежала обниматься с деревьями.

Девочку звали Лита, и это имя казалось ей самой шепотом ралут в нежных летних сумерках.

Лита вошла в дом так тихо, как только смогла. Беда в том, что она мало что умела делать тихо. И даже если шаги ее были легки, она обязательно так неловко повернется, что что-нибудь да уронит. Вот и сейчас она задела маленькую скамеечку Диланты, и та с грохотом упала. Лита замерла: щенок завозился в ее ладонях.

«Я притащила домой бога Тимирера», – сказала она себе.

Поверить в это было невозможно, но как не поверить, если вот он – рыжий щенок с белыми отметинами, сопит и делает вид, что только что родился.

– Ли… – простонала спросонья мама. – Опять ты ни свет ни заря… Можешь хотя бы не шуметь?

Маленькая Кассиона плохо спала ночью, и мама не высыпалась.

– Прости, мам, – прошептала Лита, но та уже уронила голову на подушку, пытаясь снова уснуть. Тут завозилась Кассиона, захныкала, и маме пришлось вставать.

Лита закусила губу. Какая она дура! Зачем было заходить в дом? Но ей надо спрятать где-нибудь щенка Рами, чтобы Харза не увидел. А где его спрячешь? Живого… Лита чуть не охнула: вот же дуреха! Живого – к живым! Она бросилась обратно на улицу, скамеечка снова упала, мама лишь вздохнула.

Диланта уже подоила коз и теперь возилась в курятнике. Лита прокралась к собакам, погладила Бушу и прошла в закуток, где лежала Сванти со своими щенками, рожденными две недели назад. Лита подложила щенка Рами под теплый бок Сванти, сунула ему в рот ее сосок. Он жадно зачмокал. Сванти посмотрела на Литу и по-человечески вздохнула. Остальные щенки не обратили на новенького никакого внимания.

– Пожалуйста, подожди здесь, о великий Тимирер. Я не знаю, как сказать о тебе взрослым, и боюсь, что Харза отнимет тебя. Я скоро вернусь. Спасибо, Сванти.

Лита погладила собаку по голове и вышла из псарни. После завтрака ей идти с козами на пастбище – сегодня ее очередь. Взять щенка с собой или оставить под боком у Сванти? Но почему Тимирер пришел к ней? Что хочет сказать? А может быть, о чем-то предупредить? Надо бы рассказать маме, но она такая уставшая все время! Вот бы пришел отец… Уж он-то знает, что делать.

Лита вернулась в дом, села у стола. Вся семья уже была в сборе, и Лита вдруг подумала, что не знает, кем ей приходятся Диланта и Вальтанас. Они не были ее бабушкой и дедушкой, мама сама сказала ей об этом, уже давно, но почему тогда они с мамой и Кассионой живут здесь? А что, если мама – одна из «тех, кто приходит по ночам»? Только ей некуда было идти, вот она и осталась с детьми тут.

Надо обязательно выяснить это.

Лита оглядела всех, кто сидел за столом и был ее семьей. Добрая Диланта, ворчливый Вальтанас, красавица Ойра, ее сын Харза. Мама держала на руках маленькую Кассиону.

Травник не приходил уже давно.

– Я нашла Рами, – сказала Лита. – Ее надо похоронить. Она у четырех ралут.

Все заохали. Поспешно доев завтрак, пошли в лес. Вальтанас и Харза несли лопаты, Ойра – последнее угощение, а Диланта – кусок крапивного полотна, в котором хоронят животных. Кассиона капризничала, и мама отстала на полпути, пытаясь укачать ее. Их ждать не стали. Лита шла впереди и мысленно просила ралуты не прятаться, дать попрощаться с Рами.

Они не спрятались. Будто ждали и сами хотели принять погибших собак в землю у своих корней. Вальтанас выкопал яму, уложил туда Рами со щенками и прошептал молитву Гете, чтобы она забрала в свое тело умерших животных, сделала их землей и травой, а души отпустила на Верхние луга. Потом вытер лопату травой и велел Диланте сварить вечером погребальную похлебку. Всем было очень грустно, никто не хотел разговаривать. Но Лите не терпелось рассказать самое главное, и, едва дождавшись, когда они вернутся домой, она выпалила:

– А один щенок выжил. Я сейчас вам покажу!

Щенок спал под боком у Сванти и запыхтел недовольно, когда Лита взяла его на руки. Он был такой нежный, такой теплый и будто бы нежнее и теплее всех щенков, которых она держала до сих пор. Белоснежный завиток на лбу – Тимирерова отметина – сияла звездой и притягивала взгляд. Надо скорее показать его взрослым. Пусть помогут ей разобраться, как умирающая Рами смогла родить бога ветров!

Но взрослые повели себя странно. Лита держала на ладонях воплощение бога ветров Тимирера, а они сделали вид, что это самый обычный щенок! Только Ойра охнула и зашептала молитву, строго-настрого наказав сыну не приближаться к щенку, за что Лита была ей особенно благодарна. Диланта протянула руку, чтобы погладить малыша, но в последнюю минуту почему-то передумала, сказала Лите:

– Поосторожнее с ним, милая.

Вальтанас же нахмурился:

– Странный щенок. Не знаю, что с ним делать. Оставить мы его не можем, Лита.

– Почему?!

– Ну, похоже, наша Рами подружилась со снежным волком, пока гуляла по лесу, и щенок этот – их детеныш. Поэтому у него такие мощные лапы и белые пятна. И если кто-то узнает об этом, наше хозяйство закроют…

– Что узнают?

– Что у нашей собаки родился бракованный щенок.

У Литы перехватило дыхание. Что он такое говорит? При чем тут вообще снежный волк и Рами? Вальтанас продолжал хмуриться и вздыхать: «Рами, Рами…» Лита не знала, что Вальтанас делает со щенками, которых он назвал «бракованными». Такие появлялись иногда: недостаточно рыжие, со светлыми подпалинами или слишком слабые, а однажды родился одноглазый щенок. Вальтанас забирал и уносил их куда-то, а возвращался всегда без них, и Диланта ставила перед ним стакан крепкого вина, которое он пил долго и будто нехотя, через силу. Ни Лита, ни Харза никогда не спрашивали взрослых об этих щенках. Но сейчас Лита хотела знать.

– Он не бракованный! Он щенок нашей Рами и… вы что, не видите эти пятна, будто маленькие вихри? Это же бог Тимирер! Вот откроются глазки, они будут сиреневыми, поймете тогда! Куда ты понесешь его? Ему помощь нужна!

– Богу? – усмехнулся Вальтанас и зашел в дом.

Вернулась мама с Кассионой. Лита бросилась к ней, показала щенка. Мама прочитала столько книг, она поймет, кто перед ней.

– Какой хорошенький! – сказала мама, взяла щенка на руки и тихонько встряхнула, чтобы он проснулся. – Надо же, ужасно милый! Ничего, что у него пятнышки?

Значит, мама тоже не узнала его… А сама все время заставляет Литу читать книги и учить песни о богах!

– Прости их, – шепнула она Тимиреру. – Им просто трудно поверить, что ты пришел к обычной девочке.

Козы очень умные. Они делают вид, что им все равно, кто их выводит на пастбище, кто дает им воду, кто их доит, они вообще притворяются равнодушными и глупыми, но тот, кто общается с ними каждый день, знает: это не так. На самом деле они многое помнят и у них есть любимчики. Например, Лита. И они отлично знают, в какой день их будет пасти она, а в какой – этот желтоглазый мальчишка, от которого пахнет опасностью. К Лите они всегда бегут, радостно блея, и тычутся мягкими губами в ладони. Она гладит их и ведет на пастбище.

В древнем лесу было не так уж много полян, где козы могли бы вдоволь наесться, но недалеко от дома деревья расступались перед пологими холмами. На них росла только трава и низкие колючие кусты, на которых в начале лета распускались розовые и белые цветы, а осенью Лита с мамой и Ойрой собирали с них продолговатые темно-красные ягоды, чтобы заваривать вкусный напиток. Отец называл эти ягоды росалис и уверял, что они очень полезны.

Холмы тянулись неспешной грядой, будто складки на мягкой ткани земли. Огибая речной берег, они открывали небо, и здесь всегда бродил ветер. С южной стороны за холмами снова тянулся лес, и что за этим лесом, Лита не знала: ей никогда не разрешали уходить дальше четвертого холма. Однажды она спросила у отца про это место, и он сказал, что когда-то давно на холмах тоже рос ралутовый лес, но потом случилась война, и люди срубили деревья, чтобы продать их в другие страны и купить на вырученные деньги оружие. И с тех пор никакие деревья здесь не растут.

– Гета сильно рассердилась на людей за свои ралуты, – понимающе кивнула Лита.

– Да, это точно.

Если с холмов посмотреть на север, то в ясные дни можно увидеть заснеженные горные вершины. Они были очень далеко, их контуры сливались с облаками, и Лита никогда не ходила в ту сторону. Взрослые запрещали им с Харзой, да и горы казались чужими, холодными, они не тянули ее к себе, не то что холмы с их мягкими, плавными линиями, заросшие самыми разными травами, ягодами и цветами. Здесь в ней просыпалось какое-то особенное чувство, какое-то томление, похожее на зов, на тягу к дальним дорогам или подвигам. Лежа на теплой земле, она часто воображала, как на Альтиду нападут демоны или просто враги, вот хотя бы лумнийцы, про которых она читала в книжках, что у них дети с рождения ездят верхом и едят только мясо. Начнется война, и каждый должен будет стоять насмерть за свой клочок земли, и тогда она, Лита, возьмет меч (где-нибудь да отыщется меч, когда надо будет) и выйдет сражаться с врагом один на один, защищая вот эти холмы, и ралуты, и реку, и их дом, и всех ралинов, и маму с Кассионой.

Здесь Лита и Харза по очереди пасли коз, и здесь ее отец, Травник, собирал свои травы. Он говорил, что в лесу травам не хватает солнца и простора, они нежны и медлительны, и нужны для успокоения, для хорошего сна, их дают при лихорадке и нервных болезнях. А здесь, на холмах, растут особенные травы, они полны силы, и эта сила готова разбудить в человеке стремление к подвигам и открытиям, они лечат простуду и останавливают кровь из ран, в них надо купаться, если истощен долгой лихорадкой, и прикладывать к бессильным ногам.

Лита долго верила, что именно здесь, в холмах, и живет бог ветров Тимирер. Верила, пока не поделилась этим с Харзой, а он не поднял ее на смех.

– Дурочка! Боги не могут жить под боком у людей! Они живут далеко-далеко: Рал – в небе, Айрус – в глубине моря, а твой Тимирер – в самых высоких горах.

– А Гета? Гета живет рядом!

– О, ну да, конечно, и песенки на ночь тебе поет, будто ей больше заняться нечем! Гета живет в самых темных дремучих лесах, далеко отсюда.

– У нас тоже дремучий лес! – не сдавалась Лита.

– Ну уж! – усмехался Харза. – Да ты о настоящих лесах и не знаешь ничего, неженка!

– Сам неженка!

Они подрались тогда, и их, конечно, наказали. Лита не поверила Харзе, тем более что он, как и она сама, не был нигде, кроме холмов, ближайшего леса и берега реки. Границы их владений были строго очерчены, и ни Лите, ни Харзе не разрешалось за них выходить. Она не поверила, но все же крохотное сомнение закралось ей в душу. Так ли близки боги, как она чувствует?

Козы не задавались этими вопросами, они были благодарны Гете за вкусную траву на холмах и простор. Они радовались, что можно греть бока на солнце и пить воду из родников, которые прятались в неглубоких оврагах и не пересыхали даже в ларильский зной.

Из козьего молока Диланта с мамой делали сыр, а из шерсти пряли нитки, из ниток ткали теплые плащи на зиму, вязали носки. Ойра ходила продавать все это в город. Лита давно просила, чтобы Ойра взяла ее с собой, ей хотелось посмотреть, что такое базар и как живут городские люди, но ни мама, ни Вальтанас не разрешали. Это было обидно, потому что, хоть она и любила свой лес и холмы больше всего на свете, ведь так интересно посмотреть на весь остальной мир!

Вечером за деревянным столом, сколоченным Вальтанасом, собиралась большая семья. Вальтанас, седой, длиннорукий, молчаливый; его жена Диланта, острая на глаз и на язык; Ойра, высокая, стройная, с золотой косой до колен и сильными, крепкими руками. Говорят, что такими красивыми бывают только жрицы бога Рала. Но Лита никогда их не видела, она не знает. Ойра кажется ей сказочной королевой из сказок, которая бежала из своей родной страны, чтобы спастись от злых колдунов, и прячется здесь, в лесном доме, притворяется обычной женщиной. Рядом с Ойрой сидит Харза, ее сын. Он одного возраста с Литой, но сильно задается. Харза – его ложное имя, а настоящего не знает никто, кроме Ойры и Диланты. Харза родился очень слабым, и все думали, что он умрет. Ойра плакала, а дом готовился к смерти. Тогда Диланта ушла в лес. Она поймала там молодую и сильную желтую куницу, харзу, убила и сожгла ее, а пепел зашила в кожаный мешочек. Она вернулась с этим мешочком домой, повесила его на шею умирающему мальчику и сказала всем забыть его настоящее имя и называть Харзой. Это была очень древняя магия. Мальчик выжил. Он стал ловким и сильным, он умел бесшумно ходить по лесу, лазить по деревьям, а слух у него был такой острый, что Харза слышал шуршание зайцев в кустах за домом. И никогда никто в их семье не трогает желтых куниц, хоть они, бывает, и таскают кур.

С Литой Харза то дружит, то нет. Харзе хотелось дружить с кем-нибудь из героев, достойных его дружбы, с одним из тех, кто приезжает к ним в дом иногда. Особенно Харзе нравился Травник, отец Литы, про которого нельзя было ничего спрашивать, но у которого был тонконогий черный конь и такой сверкающий меч, что у Харзы перехватывало дыхание. Приезжал Травник редко, одевался просто, говорил мало. Он уходил в лес то со своей женой Тессой, то со своими детьми, то с Вальтанасом, а на Харзу почти не обращал внимания. Раньше Харза спрашивал у Ойры, где его собственный отец, но та только вздыхала и говорила:

– Однажды он вернется, милый, но я не знаю когда.

Поэтому Харза внимательно вглядывался в «тех, кто приходит по ночам». Так звали их про себя Харза и Лита. Харза был уверен, что его отец – один из них, из скитальцев. Незнакомые странники, они приходили ночью, стучали в окна особенным стуком, и тогда Вальтанас вскакивал, как ужаленный, будил Диланту и спешил открыть дверь, даже не спрашивая, кто за ней и который час. Пришедшему грели воду, чтобы обмылся с дороги, кормили, расспрашивали о чем-то так тихо, что даже Харза, с его острым слухом, не мог расслышать, иногда забирали у гостя какие-то свертки, иногда давали похожие свертки ему. Укладывали спать, а утром, просыпаясь, Лита и Харза не находили в доме посторонних и не были уверены, что им не приснилось.

Иногда ночные гости приводили с собой детей. Те жили у Вальтанаса и Диланты день-два и исчезали. Ни Лита, ни Харза не успевали с ними подружиться, и оба сердились на взрослых за это. Среди «тех, кто приходит по ночам» были разные люди. Кого-то Лита и Харза знали, потому что они приходили часто, кого-то нет, и они, появившись раз, растворялись в памяти и пространстве.

И Лите, и Харзе нравилось, когда приходил Лура – встрепанный старичок, маленький и сухонький, как ломкий осенний лист. Он не приносил подарки или невиданные угощенья, как делал Севруджи; с ним никогда не было детей, как со странником Ламаром или красивой Яниной. Но Лура был мастер говорить обо всем на свете. Он рассказывал диковинные истории, например, о том, что солнце – это гигантский шар, который висит в черном-черном небе посреди других шаров и так горяч, что все, что приближается к нему, тут же превращается в пепел. Лита и Харза переглядывались и прятали усмешку: ну какой еще шар? Как он должен висеть в небе? Солнце – это Рал, великий и всемогущий бог. И нет никакой черноты там, в его чертогах, есть бесконечные луга голубой травы, где Рал пасет свои белоснежные табуны.

– А как же ночь? – хитро прищуривался Лура, который всегда разговаривал и спорил с ними на равных. – Куда же девается ваша голубая трава?

– Так Рал накидывает на луга темный платок, чтобы дать лошадям отдохнуть, а траве подрасти, – объясняла Лита. – А вот ваш раскаленный шар куда прячется по ночам, почему не светит?

– Вот я тоже все время об этом думаю, – бормотал Лура. – Возможно, что наш мир – это тоже огромный шар, что висит в темноте. Может быть, они с солнцем и луной двигаются и иногда заслоняют друг друга от людей, но как тогда…

И он пускался в совсем уж путаные размышления, а иногда хватался за бумагу и перо, что-то чертил, писал и злился, если заканчивались чернила. Лита любила наблюдать за ним. Он был будто бы из другой страны, такой далекой, что там даже не знают альтийских богов.

Лура всегда приходил к Вальтанасу, приносил ему рукописные книги, которые Вальтанас прятал, они о чем-то подолгу говорили. А вот Севруджи нужен был только Травник. Севруджи был единственным человеком, который казался Лите главнее отца. Отец не то чтобы робел или боялся Севруджи, но будто бы становился меньше ростом. Может, Севруджи был полубогом, героем легенд? А еще Лита понимала, что Севруджи приходит не просто так, а чтобы собрать какие-то сведения об Альтиде, его интересовали и древние свитки, и последние новости. И он всегда был очень приветлив с Тессой. Лите даже казалось, что они старинные приятели, что выросли вместе, как она с Харзой.

Все это было еще более странно, чем разговоры Луры о солнце, и тревожило сильнее.

Так они и жили в своем просторном доме в лесу. Прошло два года со смерти Рами, и Солке вырос в высокого крупного пса с мощными лапами, он был добродушным и любил, когда ему гладили живот, но, если ему вдруг казалось, что кто-то обижает Литу, он вскакивал, щерился, и уже никто не сомневался, что его отец – снежный волк.

Травник приходил все так же редко, и мама хмурила тонкие черные брови, и Лите становилось больно от обиды и нежности. Мама такая красивая! И добрая! Зачем отец обижает ее? Почему не живет с ними? Будто в их лесу трав меньше, чем где-то еще!

Однажды вечером Лита долго обнималась с мамой, в доме уже погасили свет, Кассиона уснула. Они лежали на кровати, так тесно прижавшись друг к другу, будто были одним целым. И Лита чувствовала на макушке горячие мамины слезы. Сердце ее разрывалось от жалости. Потом мама шмыгнула носом и шепнула:

– Ну, беги, зернышко, спи спокойно. Все устроится.

Лита перебралась на свой край кровати, обняла мамины ноги своими. Они всё еще спали вместе, все втроем, но Вальтанас уже начал мастерить для Литы отдельную кровать. Лита долго не могла уснуть и все придумывала, как ей поговорить с отцом, как найти слова, чтобы объяснить ему, что мама страдает без него. А потом в дверь постучали. Тем самым стуком. И сразу вскочил Вальтанас, открыл, и кто-то ввалился к ним в дом, прохрипел:

– Воды!

Лита соскочила с кровати, наполнила ковш водой из бочки, протянула его мужчине, который держался одной рукой за косяк, а второй прижимал к себе девочку с очень длинными волосами. Она лежала на нем, как куль с мукой, а волна черных волос закрывала ее всю, до самых пяток. Вальтанас перехватил девочку, положил на свое место на кровати. Диланта тоже уже проснулась, встала и начала хлопать девочку по щекам.

– Что случилось? Что с девочкой? Ты ранен?

Человек помотал головой и прохрипел:

– Озеро Тун.

Он протянул ковшик Лите и попросил:

– Еще.

Тут только Вальтанас заметил ее и шикнул:

– Марш в постель, Лита!

Это было правило – правило их дома: никто, кроме Диланты и Вальтанаса, не должен просыпаться и разговаривать с «теми, кто приходит по ночам». Но Лита все-таки принесла человеку воды в ковшике и только потом вернулась в постель. Со своей кровати она смотрела в открытую дверь комнаты Вальтанаса и Диланты и видела бледный профиль девочки в обрамлении гладких черных волос.

Теперь лес стал для Литы пустынен и скучен. Она бродила по нему, мучаясь неясной тоской и не понимая, как можно было так привязаться к чужому человеку, прожив с ним всего один месяц. Все, что она видела, слышала, чувствовала, ей хотелось рассказать Уне. Но та была неизвестно где.

«Куда ее могли увезти? Где оно, это озеро Тун, которое высасывает из человека все силы, но перемещает на огромные расстояния в мгновение ока? Если бы я знала, где искать Уну, я бы пошла за ней. Почему нас разлучили? Разве в нашем доме мало места?»

В один из особенно тоскливых дней она бродила по лесу, выбирая совсем незнакомые тропки, по которым, кажется, совсем никогда не ходила. Солке бежал впереди, обнюхивая траву и то и дело фыркая и мотая головой. Лита подумала, что хорошо бы все-таки посмотреть город. Вдруг Уну увели не в другой мир, а просто в город? Взрослые говорят, там много людей и домов, там можно потеряться. Значит, и спрятать бледную девочку с длинными черными волосами, которая понимает малышей и коз, тоже можно. Солке иногда оглядывался, будто проверяя, не отстала ли Лита. Тропинка стала шире.

Лита вдруг заволновалась: можно ли ей уходить так далеко от дома? Взрослыми была очерчена строгая граница, и Лита знала: вверх по течению реки, на север, им с Харзой нельзя. А если она заблудится, потеряется, не сможет вернуться? Если Кариб заведет ее в такую чащу, что не выбраться? Или заманит ее прямо в руки к своему сердитому брату Доту? Солке тоже остановился, оглянулся, почесал за ухом, а потом подпрыгнул, смешно дернув всеми четырьмя лапами, и побежал вперед еще быстрее. Лита бросилась за ним. «Кто я такая, чтобы сворачивать с дороги, по которой ведет меня бог? – думала она на бегу. – Так и скажу маме, если что».

С утра мама, Ойра и Лита сели вычесывать собак. Диланта увела Кассиону в лес, чтобы та не лезла помогать, Вальтанас понес подросших щенков Буши в город. Расставаться было грустно, Лита перецеловала их мокрые носы и погладила Солке.

– Хорошо, что тебя никогда никому не отдадут, – прошептала она ему в ухо.

– Хватит нянчиться с ним, Лита, – сказала мама. – Бери гребень, пора за работу.

Лита любила день чёса. С утра чувствовалась в доме какая-то деловитая суета. Любила еще и за то, что коз в этот день приходилось пасти Харзе, даже если была ее очередь. Этим все домашние давали понять: есть дела, в которых она, девочка, понимает лучше ловкого Харзы, и без нее не справятся.

Раньше Лита всегда начинала с Грула, чтобы побыстрее закончить с самым неприятным псом, но сегодня взяла Бушу, которая нервничала и переживала из-за разлуки со щенками. Шерсть у нее была яркая и густая, но свалялась в колтуны, пока Буша, лежа на боку, выкармливала щенков, и теперь требовалось немалое терпение, чтобы ее вычесать. Солке крутился тут же, лез под руку, Лите даже пришлось легонько оттолкнуть его, а Буше – рыкнуть. Обиженный Солке фыркнул и гавкнул на ящерицу, пригревшуюся на бревнах.

Собаки, приученные к чёсу с детства, стояли, широко расставив мощные лапы, а женщины, взяв в руки железные гребни (сначала с редкими зубьями, потом с частыми), вели ими от хребта к животу, начиная с головы, вытаскивая попутно репьи и колючки, состригая колтуны.

– И где ты только набрал их такую кучу, – ворчала обычно Диланта, как будто пес мог ей ответить.

На гребнях оставались рыжие комья, их складывали в корзины. Ралины никогда не линяли, и их шерсть больше напоминала нежные детские волосы.

– Давай-ка, мой старичок, выстригу тебе лапы, – сказала Тесса Грулу.

Лита подняла лапу Буши – между подушечек у нее отросла шерсть, которую всегда надо выстригать, чтобы не цепляла колючки: они могли поранить лапы.

Постепенно корзины наполнялись, мама и Ойра специальными чесалками теребили шерсть еще раз, убирая мелкий мусор, и относили в прядильню. Потихоньку они спрядут из этой шерсти нитки. Лита будет им помогать, чувствуя себя совсем взрослой.

Из прядильни мама вынесла корзину, доверху наполненную мотками шерсти, что спряли еще зимой.

– Лита, ты закончила чесать? Разведи костер. Надо покрасить шерсть.

Во дворе у них стояла бочка с дождевой водой, и туда кидали шишки ралуты, собранные в лесу. Шишки намокали и окрашивали воду в красно-коричневый цвет. Когда ниток, спряденных из собачьей и козьей шерсти, накапливалось много, во дворе разводили большой костер и ставили на него огромный чан, сливали туда воду вместе с шишками и кипятили ее долго-долго, пока она не начинала гореть ярким, сочным цветом. Воду процеживали, убирали шишки и мелкие веточки и снова ставили на огонь, только теперь в нее опускали мотки шерсти. Перед этим Ойра или Лита раскладывали их, разбирали по цветам: блекло-серую, козью, в одну сторону, ярко-рыжую, ралинов, – в другую. Отдельно клали белоснежную шерсть козы по имени Облачко. Серую они окрашивали почти всю, рыжую – примерно половину, белую оставляли. Белой было мало, а мама очень ее любила. Шерсть долго варилась в шишечной воде, а потом закреплялась капустным рассолом, становилась насыщенно-коричневой, с красными всполохами, и Лите казалось, что полотно, сотканное из таких ниток, было особенно мягким и теплым, будто хранило солнце, что впитали в себя ралутовые шишки; пахло не только козами, собаками и рассолом, но и деревьями, лесом. Домом.

Освобождая бочку от использованных шишек, Лита выгребала мелкие семена ралуты и разбрасывала их по лесу. Вдруг вырастут? Харза издевался над ней, но Лита все равно делала, как считала нужным. Ей было их жалко: в каждом крохотном семечке она видела будущее дерево, лес, который может из них вырасти.

Костер еще не успел догореть, как вернулись Диланта с Кассионой. Кассиона держала за руку отца.

– Смотрите, кого мы привели! – сказала Диланта и пошла в дом, накрывать обед.

– Папа!

Лита бросилась отцу на шею. Мама вытерла потный лоб и посмотрела на них с улыбкой. Отец полюбовался ралинами, погладил каждого, даже Солке, хоть и нахмурился при этом, потом подхватил Кассиону и несколько раз подбросил в воздух. Лита смотрела с завистью, жалея, что стала слишком большая и тяжелая. Она до сих пор помнила это чувство полета и крепости, надежности папиных рук, когда они подбрасывают тебя прямо в небо, ловят и снова подкидывают. Отец наконец отпустил Кассиону и посмотрел на Литу. Улыбнулся и достал из своей сумки для трав какую-то палку.

– Вот, смотри, что у меня есть для тебя.

Лита взяла ее в руки и ощутила тепло и гладкость дерева. Это была флейта, сделанная из ветки ралуты, легкая, звонкая, она удобно лежала в руке, и у Литы сразу получилось извлекать из нее звуки: низкие, протяжные и высокие, стремительные. Она бросилась отцу на шею снова, так по душе пришелся ей подарок. Он посмеялся и протянул руки жене.

Иногда Лита гадала: куда уходит ее отец? Понятно, что если он Травник, то почти все время собирает травы. Он приносил их охапками, и Лита любила помогать маме разбирать их, связывать в пучки и развешивать на просушку на чердаке. Но нельзя же все время только и делать, что собирать травы! Чем еще он занимается? Продает эти травы на рынке в городе? Ходит в дальние деревни, чтобы лечить ими тамошних жителей? Лита не была уверена, что эти деревни есть. Она видела разбросанные на дальней речной отмели рыбацкие лачуги и еще знала, что существуют другие ралинские хозяйства (время от времени они обменивались щенками, чтобы исключить родственные связи), но были ли на Альтиде деревни и другие города? Лита никогда о них не слышала, а спрашивать почему-то стеснялась. Да это и не сильно ее занимало. У нее был свой мир – мир ее дома, псарни, леса, холмов, реки, а теперь еще и города. И ей этого хватало.

Лита стала всюду носить флейту с собой и играть каждую свободную минуту, не запоминая придуманные мелодии, но радуясь, что звук становится все чище и точнее. Мелодия вела ее, уносила в небо, почти как папины руки.

Лита в наряде марики исполняла свой первый танец на площади. Вокруг нее были другие марики, как и она, танцующие впервые, они так же робели в своих слишком открытых одеждах. Сегодня решалась их судьба.

– Будешь красиво танцевать – понравишься какому-нибудь богатею, и он купит тебе дом или подарит украшения, – говорила Алоика. Она немного пополнела, но двигалась все так же грациозно и так же заливисто смеялась.

Литу это не волновало: дом у нее есть, а украшения, кроме браслета Уны, она не носила – в лесу в них неудобно. Но страшно интересно было станцевать на виду у всех. Посмотреть, как твой танец отзовется в сердцах людей, будут ли тебе хлопать и бросать цветы… Алоика намазала ей кожу каким-то маслом, и та заблестела, источая тонкий нежный аромат. Потом расплела волосы и велела надеть особую тунику.

– Вот эту? – с ужасом спросила Лита. Туника была ниже колен, но с разрезами до бедер, а самое главное – из полупрозрачной ткани.

– Конечно, глупышка! Ведь они должны разглядеть тебя как следует!

– Кто «они»?

– Те, кто станут твоими покровителями.

«У меня уже есть покровители, – подумала Лита, – Тимирер и Гета». Но почему-то не посмела сказать этого вслух. Ей стало казаться, что она делает что-то неправильное, но Алоика так нахваливала ее, говорила такие ласковые слова, от которых сладко трепетало сердце.

– О, только не уведи у меня царевича, – погрозила она пальцем.

И опять Лита ничего не поняла, но внутри у нее все содрогнулось.

– Может, я не буду сегодня танцевать? – робко спросила она.

– Ты что? Мы же готовились! Будешь! И танцевать, и на флейте играть! Сегодня праздник, в городе столько гостей, на тебя обратят внимание, уж поверь, я знаю мужчин.

Лита тоже знала их! Она знала папу, Вальтанаса и Харзу, и она понимала, что ни одному из них не понравилось бы, что она танцует в прозрачных одеждах на улице. Но сил сопротивляться Алоике у нее не было.

Наутро Лита долго лежала, укрывшись с головой своим детским одеялом. Как они посмотрят на нее, что скажут? А главное – что им соврать? Потому что правду сказать невозможно – так она чудовищна. «Я сбежала в город, танцевала почти голой на площади, напилась вина с незнакомыми мужчинами… Я видела отца, которого все называли царем Альтиды». Лита откинула одеяло.

Мама стояла у стола, сматывала окрашенную и просохшую шерсть в тугие клубки. Посмотрела на дочь. Лита опустила глаза. Но тут же вскинула вновь.

– Папа уже приходил? – спросила она.

– Это все, что ты хочешь спросить?

Лицо у мамы было суровым. Но Лита не отвела глаз. Ее вопрос все равно важнее всего, в чем может обвинить ее мама.

– Где папа?

– С чего ты взяла, что он здесь? – спокойно спросила мама. – Он был совсем недавно и придет теперь не скоро.

Лита спустила ноги с кровати, осторожно встала. Голова немного кружилась, и было очень противно во рту. Значит, он не пришел… А вдруг вообще ничего не было, вдруг ей все привиделось вчера? Площадь, танец, царь с царевичем? Вдруг она просто отравилась какими-нибудь ягодами в лесу?

– Мама…

Тесса отложила клубки, подошла к дочери, усадила ее на кровать и села рядом. Даже обняла.

– Пожалуйста, расскажи, что с тобой вчера случилось. Где ты была?

«Значит, я все-таки где-то была…» – Лита попыталась сосредоточиться. Очень хотелось пить.

– Я ходила в город, – выдавила она и увидела, что мама смотрит на нее так, будто ее ударили под дых.

– В город? Зачем? Как ты нашла туда дорогу?

– Меня мой бог вел.

– Лита!

– Мама, я не вру! – взмолилась Лита и рассказала маме все с самого начала. Как она нашла Рами и помогла ей родить Солке, как она сразу узнала в нем бога ветров – мама, ты же сама рассказывала мне, помнишь? И как однажды он отвел ее в город, и там она встретила Алоику, познакомилась с Ятлом-табачником и травницей Митас, как ей нравилось там, среди людей и на берегу моря…

– А вчера? Что было вчера? Кто напоил тебя вином?

Лита помолчала. Ладно, пусть будет вино, но про танец на площади рассказывать, пожалуй, не стоит – она уже поняла, что в этом доме марик не любят.

– Там был праздник… и всех угощали. Я не знала, что это вино! Я тоже выпила. А потом все пили за здоровье царевича и сказали, что надо снова пить…

– Ты видела его? – мама схватила ее за руку. – Царевича?

Лита не поняла, почему мама так испугалась. Царевич показался ей добрым и мягким человеком.

– Да. Видела. Я видела его вчера, и… он… он хороший, мама, совсем не злой. И очень красивый.

Мама вдруг закрыла лицо руками, и через секунду Лита поняла, что она плачет.

В комнату вошла Диланта с Кассионой. Диланта начала ворчать, а Кассиона забралась маме на руки, стала ее целовать и вытирать ей слезы, лопотать и сердито смотреть на Литу, но та никак не могла понять, чем так расстроила маму. Она тоже обняла ее и проговорила:

– Я никогда больше не буду пить вина, мама, клянусь, я больше к нему не притронусь, честное слово!

– Да уж, – фыркнула Диланта. – Это ж надо до такого додуматься! Даже Харзе такое в голову не пришло, а ты, девочка… Да как напилась-то! Еле до дому дошла, как тебя еще бродяги не украли… Вот отец появится, он тебе задаст.

– Хватит, Диланта, – шмыгнула носом Тесса. – Мы обо всем поговорили с Литой, она обещала, что больше не будет. Да, Лита?

Мамины заплаканные глаза почему-то сияли.

С маячником Ярсуном Литу познакомил Солке.

Она не могла нарушить слово, данное отцу, и теперь вместо города ходила только на тот берег моря, который он ей показал. Лес подступал совсем близко к обрывам, недалеко виднелась каменная коса, уходившая в воду, на ней стоял маяк. Раньше Лита непременно дошла бы до него, забралась бы внутрь, познакомилась с маячником, но теперь она боялась людей и их вопросов. Она еще не успела переварить все, что узнала о себе, еще не придумала, как убедительно врать, если ее спросят, кто она и откуда. Когда не знаешь всей правды, врать легче, любая выдумка может стать правдой.

Пока она думала обо всем этом, глядя на море, слушая ветер, Солке убежал в сторону маяка и теперь захлебывался лаем.

– Солке, ко мне! – крикнула Лита, но пес не вернулся, залаял еще отчаяннее.

Лита пошла на зов. Она увидела, что Солке стоит над человеком. Человек лежал на боку, подложив под щеку ладонь, будто спал. Лита замерла. Он умер? Или ему плохо? Может, он утонул и его выбросило море? Солке ткнул человека носом и посмотрел на Литу. Гавкнул. Она подошла поближе. Покойников она боялась. Ей еще не доводилось видеть мертвых людей, только собак. Что она должна сделать? Позвать на помощь? Но кого? Этот пустынный берег, это обещание отцу…

Солке снова ткнулся носом человеку в лицо, и тот вдруг что-то пробормотал, отталкивая собачью морду.

– Хвала богам! – воскликнула Лита и бросилась на помощь.

Человек был не молод и не стар, наверное, чуть моложе ее отца, его лицо заросло щетиной, а волосы были грязные и слипшиеся. А еще от него воняло. По́том и чем-то знакомым…

– Да он пьяный! – поняла Лита, вспомнив запах крепкого вина, которое Диланта наливала Вальтанасу, когда приходилось убирать бракованных щенков.

Она отступила на шаг. Ее ли это дело – ворочать пьяных мужчин, уснувших на берегу? Но Солке залаял, а море, будто подсказывая, плеснуло волну, намочив пьянчуге босые ступни.

– Ясно. Если я ему не помогу, он утонет. И куда мне его тащить?

Лита огляделась. Рядом не было никаких строений, только маяк. И дверь, казавшаяся крошечной родинкой на его огромном теле, была открыта.

– Ладно, давай попробуем напроситься в гости к маячнику.

Пьяный опять что-то забормотал, но Лита не стала вслушиваться. Она видела однажды пьяным Вальтанаса – он был молчалив и очень суров. Она видела пьяных мужчин в доме Алоики в тот злополучный день – они были веселые, шумные, пытались схватить ее. Этот человек был пьян по-другому. Он был как-то отчаянно, тяжело пьян.

Лита попробовала его поднять, но это ей не удалось. Тогда она посадила его и, держа за плечи, сказала:

– Послушайте, вы слишком тяжелый, я не подниму вас. Но вам надо уйти с берега. Вы лежите слишком близко к прибою. Слышите? Ну же, вставайте!

Она опять попробовала его поднять, Солке толкал человека в спину, и тот пробормотал:

– Хорошая п-п-псина…

– О да! Только не падайте!

Им удалось поднять его, но пьянчуга тут же навалился всем телом на Литу. Она бы упала, наверное, но Солке подставил ей бок.

– Спасибо, Солке. Ну, давайте, идем… как же от вас воняет!

– П-простите…

Казалось, человек трезвеет с каждым шагом. Вот он нахмурил темные брови, вот сглотнул, скосил глаза на Литу, выпрямился, стараясь больше не опираться на нее, но тут же споткнулся и чуть не упал.

– Пожалуйста! Если вы снова упадете, я вас уже не подниму!

Человек выпрямился, отодвинул рукой Литу, сказал:

– Я сам.

И, шатаясь, побрел к маяку. Лита и Солке потащились следом. Неизвестно ведь, надолго ли его хватит. Он ввалился в дверь маяка, там что-то грохнуло, послышались ругательства.

– Смотритель маяка его прибьет. Это ведь не наше дело, да, Солке? Мы вообще не должны показываться людям, ни ты, ни я…

Но Солке уже мчался к маяку, и Лита побежала следом.

Оказалось, что на маяке никого нет. Что пьяный упал прямо около лестницы и расшиб лоб. Лита сама готова была ругаться и плакать, так ей надоел этот человек. Но она нашла тряпку, смочила ее в бочке с дождевой водой, что стояла у входа, и приложила к ссадине.

– Попить дай, – попросил человек, и она нашла в комнатке рядом с входной дверью кружку, налила в нее воды из той же бочки, напоила.

Человек приходил в себя. Взгляд его сделался более осмысленным. Он даже смог сказать ей «спасибо».

– Чего это вы так напились? – буркнула она в ответ.

Он пожал плечами. Погладил Солке.

– Поспать надо, – пробормотал он. – Но ведь маяк… усну сейчас, не проснусь вовремя.

– Вы маячник? – ужаснулась Лита.

Из книг она знала, для чего нужны маяки, как важна их работа, а тут… а этот… а если корабли разобьются по его милости?!

– Слушай, – пьяный маячник с трудом подбирал слова. – Мне хотя бы немного надо поспать. Разбуди меня, а? Вот как солнце зацепится за шпиль храма Айрус, так ты меня и разбуди. Пожалуйста.

Лита вышла на берег. Отсюда и правда хорошо был виден белоснежный храм. Он стоял на холме около озера, и его шпиль протыкал синее небо.

– Очень тебя прошу… – бормотал ей вслед маячник. – Я так – никогда, но сегодня… просто сегодня… эх!

«Он все равно уснет, – подумала Лита. – Надо остаться».

– Хорошо, – сказала она. – Спите. Я разбужу вас.

Пока он спал, Лита облазила весь маяк. Он был высоченный, и у нее заныли колени, пока она поднималась к лампе. Порыв ветра распахнул дверку, ведущую на круговой балкон, Лита выбралась на него и закричала, не в силах сдержать восторг:

– Ааааааааааааааааааа!

– Ну хватит, хватит, китов распугаешь.

– О, вы очнулись!

Маячник выглядел помятым и уставшим, но больше не падал, и речь его стала осмысленной. Лита спустилась с балкона в круглую комнату с узкими окнами. Маячник залпом выпил кружку воды, потер лицо ладонями и сказал:

– Я должен извиниться. И поблагодарить.

– Да ладно, – хмыкнула Лита. Она не знала, что следует говорить в таких случаях, но не удержалась и спросила: – Зачем вы пьете?

Маячник вздохнул.

– Не надо бы… просто день такой сегодня. Памятный. Прости. Ты беги давай домой, а то скоро стемнеет, а до города неблизко. Ты из города?

– Д-да.

– Пес у тебя славный…

– Да. Не пейте больше. Пожалуйста. От вас зависят корабли.

– Я постараюсь, – улыбнулся маячник и сказал: – Меня зовут Ярсун. А тебя?

– Лита.

И она увидела, что маячник вздрогнул.

Советник Таир впервые увидел эту девочку в середине дариона, первого летнего месяца. Она шла по улице и с таким жадным любопытством разглядывала самые обычные дома, что он поневоле улыбнулся. Одета девочка была скромно, если не сказать бедно, и он подумал, что, наверное, она впервые в городе, скорее всего, прибыла сюда по какой-то надобности из отдаленной рыбацкой деревни, где и домов-то нормальных нет, вот и глазеет, открыв рот. А потом девочка встретилась с ним взглядом, смущенно улыбнулась, и что-то в этой улыбке – но особенно в том, как она вскинула голову, – показалось ему щемяще-знакомым и немножко странным. Будто это не она, а он должен был смутиться и отвести глаза. Он долго смотрел ей вслед, любуясь, как царственно она держит свою изящную голову на длинной шее.

Боги ведают, какими дорогами нам идти, каких людей встречать на пути, и потому советник Таир почти не удивился, когда увидел девочку вновь. На этот раз она разговаривала с Ятлом-табачником около его лавки, смеялась, и советник Таир подумал вдруг: «Сколько ей лет? Она младше нашего царевича лет на пять, должно быть…» Странная это была мысль. При чем тут царевич Фиорт?

В следующий раз он увидел ее на городском рынке, она ничего не покупала, но долго перебирала стеклянные бусы, гладила бока глиняных кувшинов, нюхала пучки свежей зелени и особенно долго разглядывала большие ракушки, что продавались тут почти даром – их брали пуговичники и ювелиры. «Что она, ракушек не видела?» – недоумевал советник Таир, ведь, если он правильно предположил, девочка выросла в рыбацкой деревушке.

На исходе дариона они столкнулись почти нос к носу около дворцового холма. И опять советнику показалось, что, несмотря на простую одежду, в этом ребенке слишком много величия и изящества. Но тут же он мотнул головой: «Не сошел ли я с ума? Просто девчонка. Иногда в рыбацких деревнях рождаются такие вот… царевны. Взять хотя бы царицу Артемис, да хранит время ее имя…»

Но тем не менее он посвятил девочке целый день, следовал за ней повсюду, отложив свои дела. В храм Геты (возложила на алтарь цветы, какие-то странные, он таких не знает), в лавку Ятла-табачника (и пробыла там на удивление долго), в порт (где завороженно смотрела на лодки и аруты, будто тоже видела их впервые). Потом зашла к Алоике, и ему пришлось оставить слежку. Не торчать же у дома марики!

Советник бросил взгляд на Литу.

– Какая славная девочка… Твоя дочь?

– Нет, – ответил Ярсун. – Боги не дали мне этой радости, господин советник. Это моя племянница.

– Племянница?

– Да, дочь моего брата.

Лита удивилась, что советник спрашивал Ярсуна, а смотрел на нее. Она постаралась сделать равнодушное лицо, хоть ответ и потряс ее. Она быстро овладела собой, но советник заговорил сурово, даже жестко:

– Поклянись мне, маячник Ярсун, смотритель маяка Четырех китов, что истинно дочь твоего брата передо мной.

– Я клянусь, господин советник, всеми богами, что это дочь моего брата, – спокойно, даже как-то устало сказал Ярсун.

– Кровного брата? – с нажимом уточнил советник.

– Кровного.

Ярсун ответил почти без паузы. Почти, но все-таки крохотная, совсем маленькая пауза была. И Лита, ошарашенная гораздо больше советника Таира, не могла ее не заметить.

– Надеюсь, ты знаешь, что ложная клятва мне карается смертью?

– О да! – усмехнулся Ярсун. – Я знаю это. Позволь и мне спросить, мой господин. Что привело тебя сюда и что встревожило тебя?

– Нет. Ничего, – ответил советник, но лицо опять выдало его чувства. – Прощай, Ярсун.

Он молча кивнул Лите.

– Да осветит Рал твою дорогу, – попрощался Ярсун.

– До свидания! – звонко бросила ему в спину Лита.

Советник Таир оглянулся и еще раз посмотрел на нее. Слишком долго, чтобы просто умилиться непосредственности ребенка. Так и не сказав, зачем приходил, он покинул маяк.

Не успел затихнуть стук его сандалий, Лита бросилась к Ярсуну, схватила его за руку и зашептала:

– Ярсун! Ты же соврал! Зачем? А если они узнают? Ярсун! Что теперь будет? Они тебя казнят, они…

– Тише, тише… никто не узнает.

– Ты не знаешь Первый совет! Мне рассказывали про него! Там есть косул Ашица…

– Никто не убьет меня, Лита.

– Первый совет все может, он…

– Никто не убьет меня, потому что я сказал правду. Я и в самом деле твой дядя. Кровный.

Лита отпустила его руку и попятилась. Ярсун смотрел на нее спокойно и говорил спокойно, будто не открывал сейчас тайну, которую на всей Альтиде знала, быть может, пара человек.

– Я брат твоего отца. А ты думаешь, почему он разрешает тебе приходить сюда? У нас с ним разные матери, но мы дети одного отца. Царя Тиароса. Он был очень… – Ярсун запнулся и окинул взглядом Литу с головы до ног, будто прикидывая, как бы это объяснить такой маленькой девочке. Поморщился. – У него много детей. Незаконнорожденных. Мы с твоим отцом так думаем. Но нашли пока только троих, кроме нас.

– Троих? Где вы их нашли? Кто они?

Пусть Ярсун думает, что она маленькая, но она все поняла. Значит, ее деда не сильно-то волновали законы? Значит, он как-то смог избежать наказания Первого совета, хотя детей у него было не трое, а пятеро! А может быть, и больше! И никто не знал об этом.

– А где сейчас мой дед? Твой отец? Где он?

И правда, почему ей никогда не приходил в голову этот вопрос?

– Он умер, когда Эрисорусу было двадцать три года. Отец не говорил тебе?

Лита помотала головой. Мысли ее развертывались, путались, неслись и прыгали, и она не могла ухватить ни одной. Ярсун подошел к Лите, взял за руку.

– Не тревожься. Мы с твоим отцом познакомились давно и случайно. Твой дед умел хранить свои секреты. О сестрах тоже узнали случайно.

– Кто они?

– Две – сёстры-близняшки. Раньше они жили в городе и были мариками… когда твой отец узнал, что они его сестры, он отправил их в храм Всех богов за Арыцкий перевал.

Лита усмехнулась: марик в жрицы? Ярсун понял:

– Он не смог придумать другого варианта. Мы боялись, что Первый совет пронюхает, и тогда… никто не знает, что было бы тогда.

– И они согласились? Ваши сестры?

– Ну… твой отец умеет убеждать. И все закончилось хорошо, одна из них даже стала главной жрицей. А третья…

– Третья сестра?

– Да. Ты ее знаешь. Это Ойра.

Лита даже не сразу поняла, что услышала. Ойра – сестра ее отца?

– Но… разве она не дочь Диланты и Вальтанаса?

– Нет, но они вырастили ее. Не знаю, как она к ним попала, но Диланта вырастила ее, как родное дитя, и так к ней всегда и относилась. Она не очень-то похожа на отца, как, впрочем, и я. В этом нам с ней повезло.

– Ты хорошо знаком с Дилантой и Вальтанасом?

– Да. Жил у них мальчишкой.

– Тоже скрывался?

Ярсун усмехнулся:

– Не слишком ли много вопросов за один день, царевна?

Лита вздрогнула.

– Не называй меня так.

Лита вытащила свою ладонь из Ярсуновой и отошла к окну. Море лежало тихое, как уснувший ребенок.

– Почему у нас все так? Почему человек не может иметь столько детей, сколько захочет?

– Просто человек может. Царь – нет.

– Почему он должен подчиняться Первому совету? Он же царь! Ему принадлежит все!

– Вот именно! – кивнул Ярсун. – Ему принадлежит все, и как скоро человек, даже самый хороший, потеряет голову от этой мысли? От вседозволенности? Как скоро власть, если она безгранична, завладеет его умом и сердцем, заставит творить бесчинства и беззакония и…

– Мой отец не такой! – крикнула Лита во весь голос, который уже дрожал от закипающих слез.

– Да, Эрисорус не такой, – тут же смягчился Ярсун и опять заговорил спокойно. – Но он человек, Лита.

«Но он человек», – повторяла Лита по дороге домой. Солке убежал далеко вперед, он устал сидеть неподвижно. Лита не торопилась. Так о многом надо подумать! Она шла и не замечала, что за ней следят.

Золотые огни вспыхивали тут и там, по всему лугу носились атлеты с факелами и юные воспитанницы жриц богини Айрус с венками из веток мирафы, луговой травы и цветов. Мелькали пестрые туники: алые, белые, голубые, зеленые. Лилось рекой молодое вино с виноградников Суулы, повсюду горели костры. Огненные ралины бегали по кругу, изображая колесо года. Множество голосов и звуков сливались в один мощный ровный гул, и из него постепенно, вкрадчиво прорезался один – высокий, пронзительный, тревожный…

Дочь альтийского царя открыла глаза и протянула руку, чтобы погладить спящего у ее ложа пса. Во дворце было около десятка прекрасных ралинов, послушных, вышколенных, но только этому, неправильному, с белым пятном и аметистовыми глазами, позволялось спать в покоях царевны. Управитель дворца Вариас пытался с этим бороться, изгоняя Солке на псарню, на ступени дворца, приказывая стражникам не пропускать во дворец эту полукровку, но все было бесполезно – Солке умудрялся просачиваться и спать неизменно устраивался в ногах Литари. Вариас попробовал было пожаловаться царю, но тот лишь рукой махнул: оставьте вы их в покое; если им так легче привыкнуть к жизни во дворце, то быть посему.

Лита вздохнула, помотала головой. Надоедливый звук не проходил. Вчерашний праздник, яркий и многозвучный, повторился в ее сне. И который день она просыпалась от этого странного, непонятного, пронзительного до зубной боли звука. Он оставлял смутную тревогу, предчувствие близких перемен. Рука потянулась за серебряным колокольчиком с ручкой в форме дельфина. Трель не успела смолкнуть, как в комнату вбежала белокожая девушка и села перед ложем царевны на колени.

Лита вздохнула, глядя на нее. Рабыня… у нее есть своя собственная рабыня. Девушка невиданной красоты, кроткая, веселая и умная. Почему она должна служить ей? «Прекрасный подарок отца для вновь обретенной дочери» – так называли Флон все во дворце и в городе. Флон, у которой были золотые волосы до колен и необыкновенные синие глаза, нежные руки, глубокий чистый голос и множество сказок в голове. Она была добра к Лите. Она была ей предана.

Великий Гиор отменил рабство после окончания Войны четырех городов, теперь нельзя было купить или продать человека, но ты мог попасть на «вечную службу» за долги, или бесчестный поступок, или чтобы избежать смерти от голода, или ища защиты. Таких несчастных было немало. Никто не называл их рабами, но, по сути, они ими и были: бесправные, вынужденные до конца своих дней служить хозяину, который может подарить тебя – как знак уважения одариваемому – или отдать – в наказание за нерадивую службу. Если злой рок заставил тебя поступить в вечные, составлялся договор, скрепленный печатью Первого совета, а на левую скулу вечному ставилось клеймо – буква «В».

Флон появилась у нее три месяца назад – сразу, как Литу вырвали из лесного дома и поселили здесь, в роскошном дворце на холме. Допросы. Вкрадчивый голос советника Таира, въедливый – косула Ашицы. Литу до сих пор передергивало от воспоминаний о сумеречной комнате, в которой ее держали несколько дней, задавая и задавая бесконечные вопросы об одном и том же.

Она попалась. Она перестала ходить в город, как и просил отец, но было поздно. Ее узнали, выследили, схватили. Она не знала, что стало с мамой, где малышка Кассиона. Помня разговор с отцом, она делала вид, что у нее никогда не было ни мамы, ни сестры, ни даже Ойры с Харзой. Однажды ей почудился голос Вальтанаса. Наверное, его тоже допрашивали. Она молила всех богов, чтобы отпустили. Отец не появился ни разу. Может, он даже не знал, что она здесь. Может, советники не решались преподнести ему новость, пока не убедятся, что Лита – действительно чудом спасшаяся царская дочь.

Флон начала втирать ей в ступни масло лероки. Она что-то приговаривала про стройные и сильные ножки, такие красивые, что все цари падут к ним и будут счастливы, если она наступит ими на их спины. Лита ее не слушала.

Ей сказали: «Твое полное имя Литари Артемис Флон Аскера, светлая ралу. И во дворце родные будут обращаться к тебе Литари, а все остальные – ралу». Лита кивнула. Одно из своих имен нужно было подарить вечной, и она выбрала Флон, потому что имя Литари она не отдала бы никому на свете, а Артемис было настоящим именем ее мамы, им не хотелось делиться с чужой девушкой, даже такой милой и ласковой.

Из окон ее спальни виден весь город и кусочек моря. Три окна в ее комнате теперь. Огромных-преогромных окна. А там, в лесном домике, у нее даже не было отдельной кровати. «Теперь ты дочь царя. По-настоящему, а не в играх».

– Как ты попала в вечные, Флон? – спросила Лита.

Руки Флон на секунду замерли, но тут же продолжили массаж.

– Ну… мы в Горном пределе жили, это далеко отсюда, ралу, очень далеко, весь лес надо пройти от края и до края. Родители мои умерли, их урфы убили, я самая старшая была, а младше меня еще восемь детей, да старенькая бабушка, да тетя моя, она больная, голова у нее помутилась, когда ее ребеночка забрали. Я старалась, как могла, и братики мне помогали, но у нас там трудная земля, камни, и холодно, не то что здесь, у Рала за пазухой, мы старались, но все равно малышка Эки умерла от голода, а потом и бабушка с тетей. Тогда я собрала всех своих, и мы сюда пришли, долго шли, брата по дороге снежный волк загрыз, а еще один утонул, когда через реку перебирались, но остальные дошли. Только кто нас тут ждал? Никто. Вот и пришлось пойти в вечные.

– Всем?

– Ну а куда нам еще? Здесь хотя бы кормят и тепло.

Лита вынула ступни из горячих ладоней Флон, поднялась. Горный предел… Она даже не знает, где это, ни разу не слышала. Надо посмотреть карту Альтиды у отца в кабинете. И кто такие урфы? Но спросить не успела: зазвенел колокольчик на стене, напоминая, как много у нее дел каждый день. Это были не те дела, к которым она привыкла в лесном доме Вальтанаса. Здесь не надо было пасти коз, собирать шишки ралуты, кормить кур, выгуливать собак. Здесь надо было учиться.

Учителей у Литари было трое.

Карисас учила ее этикету, молитвам и риторике. Она была высокая и худая, строгая и не умела улыбаться. Лита ее боялась.

Вилсар учила ее танцевать, плавать и бегать. Стройная и подвижная, как белка, она умела пошутить, но слабины в занятиях не давала, и Лита, бывало, плакала от боли и усталости. Наступила зима, уже прошел праздник Айрус, море остывало, но Вилсар была неумолима: каждый день они спускались в одну из крохотных безлюдных бухточек и плавали, пока губы не синели. Однажды Лита робко спросила, где они будут плавать, когда зима станет глубокой и совсем холодной, но Вилсар ответила ей недоуменно: «В море, конечно, где же еще?» Потом, правда, смилостивилась и объяснила: «Если плавать каждый день, то переход от лета к зиме не так заметен». Но море остывало, и с каждым днем Лите было все труднее радоваться занятиям с Вилсар.

Больше всего ей нравилась Пенелас. Она была старше других ее наставниц, спокойнее и рассудительнее, а рассказывала так интересно, что дух захватывало. Ей можно было задавать любые вопросы, и ее уроки напоминали больше разговор с другом, чем утомительные занятия. С ней Лита изучала языки (суэкский и лавнийский), географию и историю Альтиды. От Пенелас Лита узнала, что ее первое имя – Литари – значит «рассветная дорога», а новое – Флон – «спасенная», и его добавили, когда нашли ее, Литу, и вернули во дворец, к семье.

– Разве имена можно добавлять? – удивилась Лита.

– О да, так делают очень часто! Первое имя дается родителями при рождении, и, судя по твоему, родилась ты в дороге на рассвете. Вторым всегда идет имя матери у девочки и имя отца у мальчика. Ну а потом добавляется все, что ты заслужишь при жизни.

– А Аскера?

– Это имя твоего рода, ралу. Царского рода, что правит Альтидой уже пять веков.

Лите было ужасно интересно изучать традиции своего народа, своей земли. В доме Вальтанаса они жили, будто на острове, окруженном со всех сторон лесным морем, оторванные от всего, что важно для людей здесь, в Золотом городе.

– Иногда случается, что человеку дают имя за какой-то поступок, который изменил ход истории или жизни целого города. Тогда это имя становится первым, ибо нет ничего почетнее, чем получить имя от народа за свои деяния. Вот как у светлейшего ралу, твоего отца.

– Эрисорус не его имя? – изумилась Лита.

– Конечно, его! – улыбнулась Пенелас. – Это и есть его самое настоящее имя. Когда ребенок появляется на свет, родители не могут знать, каким он будет и что его ждет. Имя, данное при рождении, – это скорее пожелание или отражение момента, но гораздо важнее то, которое ты заслужил, которое дали тебе люди. Вот твой отец получил свое главное имя за победу над стихией, и означает оно «победитель бури». Это имя важнее того, которым нарекли его родители, потому что отражает его сущность и напоминает о том подвиге, что он совершил, поэтому и стоит первым.

– Расскажи мне об этом.

Пенелас помолчала, будто собираясь с мыслями, и начала:

– Это случилось на пятый год правления Эрисоруса, он был еще молод и недавно женился на прекрасной Артемис. Вы, надеюсь, помните, ралу, что его отец и ваш дед умер от болезни и Эрисорус вступил на трон в довольно юном возрасте, едва отрастив первую бороду.

И вот в пятый год его правления на Альтиду обрушился небывалый холод. Целый месяц дули пронзительные ветра, ревели шторма, и ни один корабль, что был в это время в море, не вернулся к родным берегам. Мороз сковал Золотой город, наш город вечного лета. Вымерзли все деревья, что дают плоды, не из чего было сделать вино и отжать масло, ветер повалил многие деревья и сбрасывал черепицу с домов, будто детские кубики. Скот погибал, не успев вернуться домой с зимних пастбищ. В стране начался голод. Но молодой царь показал себя хорошим стратегом в мирное время и очень здравомыслящим человеком. – Пенелас быстро глянула на Литу, будто раздумывая, стоит ли рассказывать дальше. Вздохнула и продолжила: – Жрецы велели вести в храмы остатки скотины, чтобы принести в жертву богам и умилостивить их, но светлейший ралу вступил с ними в спор и сказал, что боги получили сполна – все моряки, все корабли и грузы, что они везли из Суэка, Лавнии, Лумиса, теперь принадлежат Айрус. Все животные, все пастухи, что замерзли в бурю, теперь принадлежат Гете. Все поваленные деревья, сломанные крыши, погибшие птицы теперь принадлежат Тимиреру.

«Мы сложим большой костер из упавших и замерзших деревьев и воздадим хвалу Ралу, чтобы он поскорее согрел Гету» – так сказал царь, и было по слову его. Семь дней и ночей свозили на берег моря погибшие деревья, рубили и пилили, складывали из них костер. Я никогда в жизни не видела, чтобы люди работали так слаженно, так дружно. И никогда еще в истории Альтиды не пылал на берегу такой огромный костер.

Светлейший же ралу тем временем сумел договориться с соседними государствами, чтобы дали в долг Альтиде мяса и зерна, пообещав свою вечную дружбу. И многие согласились. Так юный царь победил бурю и получил свое главное имя – Эрисорус, что и означает «победитель бури».

Пенелас улыбнулась Лите:

– Время нашего занятия вышло, ралу, тебя ждет Вилсар. Подумай об этой истории и об именах, что мы получаем.

Странно было видеть отца каждый день, и не в скромном одеянии травника, а в богатом хитоне, с золотым обручем на голове. Но еще непривычнее было знать, что у тебя есть старший брат.

Когда Первый совет закончил ее допрашивать и окончательно решил, что она дочь царя Эрисоруса, ее привели во дворец. Отца в это время не было в городе, и ей навстречу вышел царевич. Советник Таир прочитал указ, согласно которому никому не известная дева Лита, выросшая в лесном ралинском хозяйстве, является дочерью царя Эрисоруса и царицы Артемис (да хранят боги ее светлое имя!), а потому ей надлежит жить во дворце со своею семьей, учиться наукам, необходимым юной деве царского рода, блюсти закон и чистоту, а по исполнении семнадцати лет посвятить себя служению тому богу и в том храме, который она сама для себя выберет.

Фиорт смотрел на Литу во все глаза. Он даже не сразу взял в руки указ, который протягивал ему советник Таир, и только когда тот кашлянул, спохватился, прижал ладонь к груди и принял свиток.

– Оставляю вас с сестрой, ралу, – сказал советник Таир и тоже прижал руку к груди. А потом чуть наклонил голову – сначала в сторону царевича, потом в сторону Литы – и вышел.

Они стояли напротив друг друга, юный царевич Фиорт смотрел на Литу взглядом, который она не могла понять.

– Значит, вот ты какая… – сказал он наконец.

– Какая?

Он помолчал, обошел вокруг нее, разглядывая. Потом сказал задумчиво:

– Знаешь, я всегда во всем винил Первый совет. Хоть отец и говорил, что на все воля богов, что это Айрус забрала маму, но я-то понимал еще тогда, еще мальчишкой понимал, что если бы Первый совет не отправил ее из дворца рожать тебя на корабле, то она была бы сейчас со мной, была бы жива.

Лита прикусила губу. Молчать. Ни слова. Никто, ни один человек. Даже Фиорт. От этого и только от этого – от ее молчания – зависит, выживут ли в этой схватке мама и малышка Кассиона.

– Но как это странно, что Айрус забрала ее, а тебя оставила, правда?

– Да. На все воля богов.

– На все воля богов… – эхом откликнулся Фиорт.

«Он возненавидит меня теперь. Будет думать, что это из-за меня мама погибла. «Зачем она вообще родилась?» – вот что он думает сейчас, конечно». Вдруг Фиорт взял ее за руки и сказал:

– Ты на нее похожа. Ну… такой я ее помню. Хочешь, я расскажу тебе о ней? Ведь ты ее даже не видела.

И они сели у окна и, глядя на закатное солнце над городом, долго разговаривали. О маме, которую Лита знала гораздо лучше, чем Фиорт. Его детская память сохранила лишь краткие вспышки, яркие, как солнце, и такие же обманчивые.

Лита любовалась братом, очень похожим на отца. Она вспомнила вдруг, как они столкнулись в доме Алоики, когда Лита впервые пришла в город. Еще тогда этот красивый темноглазый человек показался ей смутно знакомым, да и он сам удивленно смотрел ей вслед. Они почувствовали друг друга. Узнали.

И вот теперь они живут под одной крышей, вместе завтракают. Правда, отец с братом сидят на одной стороне длинного стола, а она – на другой. Так полагается.

Потом Фиорт идет на занятия к своим учителям, а Лита – к своим. Ее учили нехитрым премудростям: придворный этикет, закон, география, риторика, танцы, игра на флейте. Все ее учителя были женщинами, а у Фиорта – мужчинами. У брата уроков было гораздо больше. Лита успевала закончить свои и пробраться в его учебную комнату, чтобы послушать о стратегии боя, об истории Альтиды, о науке врачевания и дипломатии. Учителя не прогоняли ее, а Фиорт был рад компании.

Он оказался прекрасным братом – братом, о котором можно было только мечтать, внимательным и дружелюбным. Конечно, у него было много своих – взрослых – дел, но он любил поболтать с ней. Часто они стояли на балконе, смотрели на город, и Фиорт рассказывал ей какие-нибудь истории о путешественниках и дальних странах. Он мечтал переплыть море на большом корабле.

– Если мне, конечно, позволят, – сказал он однажды.

– Кто же может тебе запретить? – удивилась тогда Лита. – Ты же царевич!

– Вот поэтому и могут. Я должен быть здесь, я должен править, – он скривил губы, будто не слышал слова отвратительнее.

– Ты не хочешь быть царем?

– Надеюсь, отец будет жить долго, очень долго, а я как можно дольше останусь свободным. Флон! – окликнул он.

Флон проходила мимо и, услышав царевича, вспыхнула.

– Иди к нам! – позвал он ее. – Смотри, как красив город в сумерках.

Лите очень нравилось, что Фиорт держит себя вот так просто со всеми слугами, а особенно с Флон, но видела, что отец и остальные не очень-то этим довольны. Будто слуги не люди! Но были правила. Правила, которые ей вдалбливала наставница Карисас каждое утро и которые «позволят ей с честью нести гордое имя рода Аскера». Лита вздохнула. Она хотела снять неудобные сандалии и побегать босиком. Но теперь это строго запрещено. Бегать, отвлекать отца разговорами, болтать во время трапез, прилюдно обнимать его или брата, гулять по городу одной – тоже. Поэтому она до сих пор не смогла сходить к Алоике поискать свою флейту. «А ведь скоро у нее родится ребенок», – подумала Лита, рассеянно глядя, как Фиорт что-то рассказывает Флон, играя ее пальцами, а та, бедная, не знает, куда себя деть от смущения. Лита заметила, что Флон старается всегда встать так, чтобы Фиорту не была видна ее скула с буквой «В». Она улыбнулась и подставила лицо теплому ветру.

Ойра знала, что однажды это случится. Всю жизнь жила в страхе, что они узнают и придут за ней, а потом… что потом? Что с ней сделают? Может, и правы были братья, когда хотели отправить ее в другую страну или хотя бы в храм Всех богов за Арыцкий перевал. Но сначала она не могла представить себе жизни без своих приемных родителей – так была к ним привязана, так не хотела покидать лесной дом, а потом, когда родился Харза, все ждала: вдруг вернется его отец? А ее с малышом нет. Ждала, ждала, ждала… Харза, ее желтоглазый ловкий мальчик, подрастал и уже не задавал вопросов, а она все ждала, все верила, что дождаться можно. В этом ожидании она и позабыла, что надо бояться, надо быть осторожной, что она – фитиль от бочки с порохом, что искры будет достаточно. Искрой стала Лита. Милая, славная Лита! Ласковая и любящая, такая родная.

Когда пришли за Литой, Ойра спряталась в комнате с алтарем, упала на колени и молилась всем четверым богам, чтобы все обошлось, чтобы все это – только ошибка, чтобы никто не узнал правды. Но боги равнодушно взирали на нее деревянными глазами. И уже тогда Ойра поняла, что будет дальше. Поэтому с той минуты, как Литу увели, она каждую секунду была готова, что придут и за ней. Конечно, Лита не знает, что Ойра на самом деле ее тетя, сестра ее отца, но как скоро советники догадаются, что не так уж прост ралинит Вальтанас и его жена Диланта? И что будет делать Эрисорус?

Тесса была сама не своя, чуть ли не на стену лезла, и Ойра, и Диланта утешали ее, как могли. А ночью на взмыленном коне примчался Эрисорус. Ойра никогда не видела брата таким испуганным. Он велел Тессе собираться, взять только самое необходимое, и еще до рассвета они умчались по лесной тропе.

Ойра даже не успела спросить, что ей-то теперь делать, а сам он в спешке и страхе, похоже, и не вспомнил о сестре. Вальтанас положил ей на плечо сухую горячую руку.

– Он скоро вернется, дочка, и что-нибудь придумает.

Но первыми вернулись советники. Она хоть и ждала их каждый миг, а все равно оказалась не готова. Только и успела, что вытолкать Харзу в потайную дверь.

Алоика выросла в храме Айрус и была ей обещана с того самого дня, когда ее, трех дней от роду, нашли на ступенях храма. Нашла старшая жрица и, по обычаю омыв найденыша родниковой водой, отдала ее на воспитание младшим жрицам, чтобы росла малышка в трудах и молитвах, прославляя великую Айрус, что спасла ее от верной смерти. И Алоика стала жить в храме. Учить песнопения, исполнять ритуальные танцы в синих одеждах, благословлять по весне родники и ручьи, уговаривать штормовое море сменить гнев на милость.

Но однажды, собирая цветы для храма у ручья, Алоика повстречала бога лугов Лураса, который оборотился молодым мужчиной неземной красоты. Именно оттого, что он был так невероятно красив, Алоика и поняла, что перед ней Лурас, самый пленительный из всех сыновей Геты. Он ласково заговорил с Алоикой, а когда увидел, что она сильно оробела, ведь до этой самой минуты ей не приходилось разговаривать ни с одним мужчиной на свете, он приподнял ее лицо за подбородок, заглянул в глаза и сказал, что ей не нужно его бояться, ведь он сын богини Геты, он не причинит ей зла.

Они долго бродили по лугу в тот день, и Лурас показывал ей самые пряные травы, а ночью в своей маленькой келье Алоика не смогла уснуть. Голова у нее кружилась и мысли улетали далеко, в прошедший день. Наутро, не успев отряхнуть хрупкий сон с ресниц, она уже бежала в луга. Но Лурас не пришел. Она прождала его до заката, бесцельно бродила вдоль ручья и обратно, всматривалась в полосу леса, что начинался за лугом, и молилась: о вечнозеленая Гета, яви мне сына твоего Лураса, дай насытить глаза мои ликом его, вкусить его мудрых речей, насладиться его воздухом… Только на третий день Гета услышала ее молитвы, и появился Лурас. Алоике сильно доставалось от старшей жрицы за эти прогулки, но что она могла поделать, если сам бог звал ее, говорил, как она ему мила и как ему хочется снова и снова видеть ее, держать за руку, прикасаться к ее нежным щекам, слушать ее чистый голос, целовать ее сочные губы. У Алоики сердце билось где-то в горле от его слов, и казалось, что в мире их только двое.

Но то ли всесильная Айрус воспылала ревностью, то ли старшая жрица поняла, что слишком уж часто и подолгу их воспитанница пропадает в лугах, а приходит вся растрепанная и как будто слегка не в себе – до того рассеянная и невнимательная, да только она выследила Алоику и ее синеокого бога. Она прервала их долгий и горячий поцелуй и обрушила такие проклятия на их головы, что бог Лурас, сын Геты, подхватив одежды, бросился наутек и больше никогда не появлялся на этом лугу. Безутешную Алоику выгнали из храма. Идти ей было некуда, и она стала танцевать и петь на площадях, чтобы заработать на пропитание. Алоика была чудо как хороша, и скоро один богатый человек купил ей крохотный домик на берегу, где она теперь и живет, служа новому богу – незримому и неназываемому богу всех марик и тех, кто готов платить за их общество. Много мужчин побывало здесь, и больше она не робеет.

Лита слушала рассказ Алоики затаив дыхание. Ни одна из женщин, которых она знала, не была похожа на Алоику.

– Пришел однажды и мой бог Лурас. Он оказался купцом из далекой Твулсы, он давно и успешно торговал с Альтидой, а потому знал всех наших богов.

Конечно, как всякая марика, Алоика могла выставить его за дверь, несмотря на дорогие подарки, но в ее израненном сердце засели три занозы: любовь, обида и любопытство. С тех самых пор засели, когда она, шестнадцатилетняя, гуляла с ним по лугу и верила, что ее избрал бог. И она его впустила.

– А он меня даже не узнал, не вспомнил.

Алоика взяла с блюда персик и вдруг расхохоталась:

– Видела бы ты свое лицо сейчас, малышка! – но тут же оборвала смех и сказала грустно: – Бойся красивых мужчин, девочка. И беги от них как можно дальше.

Как только отец уехал по каким-то делам в Суэк, Лита сбежала к Алоике. Она переоделась в простую тунику и сняла милевировый обруч с головы, надеясь, что без этого знака царской семьи никто на улице не узнает ее, и даже попросила Флон закрыть Солке, чтобы не бросился за ней и не выдал – слишком уж приметен был царевнин сиреневоглазый ралин. Лита соскучилась по подруге, и нужно было забрать свою флейту. Хоть теперь она могла попросить флейту даже из чистого золота, та, ралутовая, была дороже всего.

Алоика располнела и отяжелела. Она обрадовалась Лите, рассматривала ее, говорила, как та хороша и как идет ей эта милая туника, хоть и простенькая, но сразу видно, что из дорогой ткани, и кто бы мог подумать – она, малышка Лита, – и вдруг царская дочь! Весь город только об этом и говорит, а еще о том, что ее мать понесла не от царя Эрисоруса, а от самого Тимирера, оттого боги и пощадили ее, даровали жизнь, что ты на это скажешь, милая? Лита только головой покачала. Алоика сразу же подала ее флейту, сказала, что нашла ее в тот же день и все ждала, когда же Лита придет ее забрать.

– Как поживает твой прекрасный брат? – спросила Алоика, наливая Лите разбавленное вино. – Он совсем меня позабыл. Впрочем… – она погладила свой тугой живот. – Мне сейчас это и ни к чему.

– Совсем уже скоро, да? – спросила Лита.

– Наверное.

Тяжело поднявшись, Алоика наполнила чашу правглой, подала Лите.

– Алоика… почему ты не найдешь себе служанку? – с тревогой спросила Лита.

– О, Первый совет запретил марикам иметь служанок, – усмехнулась Алоика. Она выглядела бледной и очень утомленной. – И не спрашивай почему, я понятия не имею, чем мы им так насолили.

– Этот Первый совет… почему он за всех все решает?

– Ну, считается, что это самые достойные люди Альтиды. Народ вроде бы сам выбрал их. Правда, вот дальние деревни спросить забыли. Я слышала, там живут потомки жителей разрушенных городов, но, может, и врут. Только знаешь, что я скажу тебе, царевна? Может, когда народ выбирал кого, он и был достоин решать судьбы других людей, но стоило ему оказаться у власти – да еще если никто не может этой власти лишить, – так рассудок сразу мутнеет. Кажется, что ты один и прав на всем белом свете.

Что-то похожее сказал Лите Ярсун, только говорил он тогда про царей. Получается, что Первый совет, который должен ограничивать всевластие царя, сам от него ничем не отличается?

– Многорукое чудовище…

– Точно подмечено, милая. Точно подмечено.

Алоика погрузилась в свои думы, а Лита – в свои. Вдруг она заметила, как ребенок в животе подруги шевельнулся, и улыбнулась. Что бы ни происходило в мире, а дети – это прекрасно.

С наступлением сумерек Лита засобиралась домой. Она попрощалась с Алоикой и ее гостями, но Индиэго сказал:

– Проводи, Салип. Не годится столь прекрасной деве бродить по вечернему городу в одиночестве.

Салип вскочил и бросился к двери. Индиэго и Алоика переглянулись, улыбаясь. Лита покраснела. Она бы прекрасно дошла сама! Но Салип был так красив, что она не смогла возразить. Да и что плохого в том, если он проводит ее… например, до лавки Ятла-табачника, она совсем рядом с дворцом. Они будут идти по улицам города, такого красивого в сумерках, может быть, даже возьмутся за руки, и Салип скажет ей… что-нибудь – не важно что. Хорошо бы просто слушать его голос, у него такой красивый выговор – раскатистое «р», мягкое «л»…

И были сумерки, и горячие руки, и луна плыла, плыла в небе осколком небесной чаши, из которой Рал пьет ночную прохладу.

– Ты придешь к Алоике завтра?

Его шепот обжигал, дурманил голову. «О Тимирер, что я делаю, я же будущая жрица, боги покарают меня, а папа вообще убьет!»

– Нет, я не могу, Салип, если кто-то узнает…

– А вечером? Приходи вечером на берег, знаешь, где обрывы за виноградниками? Я буду тебя ждать…

«Я буду тебя ждать… я буду тебя ждать… я буду тебя ждать…»

Флон помогла ей раздеться, умыться, она ворковала над ней, но Лита ничего не видела, не слышала, не понимала, она будто снова была пьяна, но вино это было легким, оно поднимало до небес, его хотелось пить еще и еще.

«Я буду ждать… я буду ждать…»

Они встретились на обрывах. Ветер трепал ее тунику, она дрожала, как в лихорадке, и Салип тоже. Маяк Четырех китов горел в темноте, но Лита будто не видела его, не помнила, что у нее с ним связано. Были только глаза Салипа – дар Айрус, была его ладонь и огонь, что сжигал ее сердце. Они бродили по берегу полночи обнявшись, и, возвратившись домой, Лита не могла уснуть, думала и думала о Салипе. «Я хочу, чтобы он меня поцеловал, – сказала она себе и испугалась. – Мне нельзя выходить замуж, я обещана богам, я буду жрицей». Сердце наливалось тоской и злостью. «Я сбегу. Пусть он увезет меня в свою далекую страну, где никто меня не знает и не найдет!»

Она верила, что это возможно.

Литу закрыли в узкой и длинной камере. Было уже темно, стражник принес железную плошку с еле тлеющим огнем. От мокрых волос и влажной одежды Литу пробирал озноб. «Ничего, скоро во дворце хватятся, меня найдут и освободят», – уговаривала она себя и ходила из угла в угол, чтобы согреться. Но никто не приходил. «Отец в отъезде, – вспомнила она. – Фиорт… он, наверное, даже не заметит. Но Флон… Флон скажет ему!»

Она подумала, что все эти месяцы, что прожила во дворце, хотела узнать настоящее имя Флон, как назвали ее родители при рождении и что ее имя означает, но так и не узнала. Кроткая ласковая Флон была всегда рядом, а Лита так и не узнала ее настоящего имени! «Надо все-таки узнать, надо называть ее настоящим именем, что б там ни велели законы… Вот вырвусь отсюда и обязательно снова спрошу. И уговорю отца забрать во дворец всех ее братьев и сестер, а то мало ли у кого они служат вечными».

Наступила ночь. Лита уснула, свернувшись калачиком на постели и укрывшись теплым одеялом, которое принес ей все тот же молчаливый стражник. Угли в плошке еле-еле тлели.

– Правда ли, что вы познакомились с царевной Альтиды в доме марики Алоики?

– Правда.

– И ваши отношения носили недвусмысленный характер?

– Да.

Лита заметила легкую, как вздох, заминку перед ответом, но какое это имело значение? Зал ахнул. Фиорт бросил на нее быстрый взгляд, отец смотрел на свои сомкнутые ладони.

– Вы признавались в любви царевне Альтиды Литари Артемис Флон Аскера?

– Да.

– Она ответила вам взаимностью?

– Да.

Салип чуть опустил голову. Он не мог видеть Литу, но знал, где она стоит, и, наверное, чувствовал ее взгляд. Толпа на площади гудела, как пчелы на летнем лугу. Лита почувствовала вдруг, что воздух по-зимнему стылый, несмотря на яркое солнце.

– Будто девочка пятнадцати лет не может влюбиться в такого красавчика! – крикнул кто-то в толпе, голос показался Лите знакомым.

А, это Митас. Толпа ответила гулом. Щеки Литы пылали. Она вспомнила их разговор с Салипом, его жаркое: «Я буду любить тебя вечно, я украду тебя, увезу отсюда, ты будешь только моя…»

– Когда вы делали это признание, знали ли вы, кто перед вами?

– Нет. Я думал, это марика.

Вот и все. Все. «А ведь мы даже не поцеловались ни разу», – скользнула усталая мысль. Ашица зачитывал приговор, Лита не могла разобрать слов. Она смотрела на отца, на его побледневшие щеки и на то, как он закрыл глаза, будто от боли. Глядя на него сейчас, Лита вспомнила, как однажды он пришел к ним в лесной дом и позвал ее собирать травы. Было утро, но роса уже высохла, и отец сказал, что это лучшее время для ясоты и мальпига. Они бродили по лесу весь день, и весь день отец учил ее различать травы и рассказывал, от каких недугов они лечат. Это было одно из самых счастливых воспоминаний в ее жизни.

«Зачем ему это? Все эти травы? Дружба с Вальтанасом? Если он царь?» Вдруг она поняла, что толпа оторопело молчит. Она попыталась вслушаться в слова приговора, понять, что ее ждет, но голова гудела, мысли скакали и тыкались друг в друга, как слепые новорожденные щенки.

– …неповиновение… опасное поведение, приравненное к государственной измене… казнь… отрубить голову.

Однажды утром Лите почудился совсем рядом голос отца. Он будто бы был там, за каменной стеной, в которой было проделано узкое окно под потолком. Она постаралась вслушаться, но отец говорил слишком тихо, и Лита не смогла разобрать слов.

Медленные зимние дни текли сквозь нее. Она то спала, то лежала, глядя в потолок, снова и снова прокручивая в голове суд, приговор, то лихорадочно начинала ходить по камере. Что это такое – умереть? Будет ли ей больно? Будет ли страшно там, на самой казни? Так же страшно, как сейчас, или еще страшнее? И тогда она падала на колени перед стеной с узким окном и начинала молиться всем богам, которых любила и почитала. Но среди молитвы вспоминала, как играла с их фигурками в детстве и как Диланта грозилась, что боги рассердятся, и молитва застывала на губах.

Отец пришел к ней вечером перед казнью.

– Папа!

Он похудел и стал будто выше ростом. Она заметила седину в его волосах. «Вот до чего я его довела!»

Царь Альтиды – это не Фиорт, стражники открыли ему решетку, разрешили обнять дочь, но не вышли, даже когда он их об этом попросил. Они будто не услышали его, все так же молча смотрели перед собой. Отец вздохнул. Лите было все равно. Она обняла отца за шею, уткнулась в грудь, хотела заплакать, но почему-то не смогла. От него пахло так знакомо! Травами, маслом лероки, ралинами… Зачем все это случилось с ними? Она хочет вернуть все назад, жить в лесном доме, с мамой, и ждать его редких визитов.

– Лита, – проговорил он, расцепляя ее руки и усаживая на узкий топчан. Сам сел рядом. – Завтра казнь.

Она помотала головой. Разве он пришел затем, чтобы сказать ей еще раз, что завтра она умрет?

– Но ты не бойся. Очень прошу тебя, я не могу никак тебя сейчас утешить, – он покосился на стражников у двери, – но ты постарайся быть храброй, ладно?

– Спаси меня, папа! – вырвалось у Литы, хотя она столько раз обещала себе быть гордой и не просить невозможного.

– Я сделал все, что мог. Я теперь в таком неоплатном долгу перед Ашицей, что мне страшно. Но завтра тебе все равно придется выйти к плахе. Первый совет сильнее меня.

– Я твоя дочь! – вскочила Лита, вырвала свою ладонь из его руки. – Меня завтра убьют! И ты ничего не сделаешь? Что ты за человек?

– Я человек долга, – устало ответил он.

– Значит, ты не мой отец! Тебя подменили! Мой отец – Травник! Он бы спас меня!

Эрисорус подскочил к ней, зажал ее рот рукой, проговорил в ухо:

– Молчи. Молчи, Лита, ради всех богов, молчи.

Он тут же отпустил ее и сказал уже строго:

– Ты знала правила – ты их нарушила. Когда нарушаешь правила, всегда следует наказание. Такова жизнь, Литари, и пора бы тебе это усвоить.

Вдруг прижал к себе, крепко, нежно, как раньше. Поцеловал в макушку.

– Я очень люблю тебя.

И сразу развернулся, ушел.

Потрясенная, Лита осталась стоять посреди камеры. Он просто ушел. Он обвинил ее во всем и ушел. Сбежал. Он не спас ее. Больше ей надеяться не на кого.

Ее разбудили в темноте, одели, а потом подняли на носилки. Никто не сказал ни слова, пока процессия не дошла до берега реки и Литу не усадили в лодку, проследив, чтобы нога бывшей царевны не коснулась альтийской земли. Первый совет в полном составе выстроился на берегу. Советник Ашица зачитал приговор. Лита заметила, как отец стиснул сомкнутые руки. Фиорта среди провожающих не было. Отцу разрешили сказать ей последнее напутственное слово, но он не стал говорить на публику, он подошел, заслонив ее ото всех своей широкой спиной, крепко обнял, что-то незаметно сунул в руку и прошептал:

– Это знак возвращения. Может быть, когда-нибудь Первый совет сгинет во тьме и ты сможешь вернуться. Надеюсь, я доживу до этого дня. Иди туда, где тебя знают, но не ждут.

Потом он поцеловал ее в лоб и оттолкнул лодку. Лита покачнулась, но удержалась на ногах. Течение понесло ее к морю, туда, где ждет корабль. Он уже поднял паруса и отвезет ее в далекую Лавнию. Там не будет ни одного знакомого лица, там говорят на чужом языке, который она так и не успела толком выучить. Там она может случайно встретить и Индиэго, и Салипа, которых не хочет видеть больше никогда в жизни. Она села на деревянную скамеечку, уткнулась лицом в ладони и наконец-то заплакала.

Наутро Лита сказала Вальтанасу и Диланте, что уходит. Они долго ее отговаривали, убеждали, что Травник все решит, «он всегда все решает, он придумает», «дождись его, в конце концов, пусть он сам отвезет тебя к маме, туда же идти много-много недель, ты не справишься, сгинешь в лесу», «да ты хоть знаешь, какие звери там водятся, один снежный волк чего стоит, хоть Солке пожалей», «мы не можем потерять еще и тебя»… Под их причитания она выбрала заплечный мешок, положила туда свернутое одеяло, бурдюк с водой, запасную одежду. Спросила Диланту:

– Дашь мне какой-нибудь еды в дорогу?

И снова вызвала бурю негодования и протестов. Она не отвечала на них, она все решила. Диланта резко встала и ушла на кухню, загремела горшками. Она принесла ей два тряпичных свертка, они были еще теплые.

Лита поблагодарила, убрала в мешок. Вальтанас вышел из дома, сердито хлопнул дверью. Лита грустно улыбнулась Диланте и пошла в свою комнату. Там она села за стол и, как смогла, нарисовала по памяти карту Альтиды. Она часто разглядывала ее в кабинете у отца и в учебной комнате Фиорта, хорошо запомнила. Ей предстоит долгий путь через леса и горы, надо идти через деревни, чтобы было где попросить еды. На картах они были обозначены как Лесной предел.

Потом Лита открыла шкатулку, которую отец подарил маме давным-давно. Подержала в руках сережки с ярко-красными камешками и колье – с темно-синими. Рал и Айрус – мамины покровители. Потом увидела любимый мамин браслет – тонкое милевировое кольцо с четырьмя камнями: красным, изумрудным, темно-синим и прозрачным. Знак четырех богов. Надела на руку. Он был велик для запястья, и Лита заскользила им вверх по руке. Выше локтя он встал как надо: обхватил крепко, но не давил. На дне шкатулки она нашла горсть монет и сунула их вместе с рубиновыми серьгами в кошель. Мама простит ее, а без денег такую дорогу не одолеть. Потом она открыла сундук и выбрала теплый плащ самого насыщенного древесного оттенка. Накинула на плечи, спрятав браслет.

Зашла в кладовку, где Диланта хранила травы, собранные отцом. Пучки мальпига и ахилии висели рядами вдоль стены, сушились. На полке лежали мешочки с уже измельченной травой. Лита по запаху определила, где какие, взяла по одному мешочку каждой. Мало ли что ждет ее в пути, и хотелось верить, что травы родных холмов помогут в случае чего.

Пора.

Она вышла из кладовки, плотно закрыла дверь. Сказала Диланте и вернувшемуся Вальтанасу:

– Пойду попрощаюсь с четырьмя ралутами, – и вышла поскорее из дома. Невозможно было смотреть им в глаза. Что за рок у нее такой – все ломать и со всеми прощаться?

Она погладила стволы любимых ралут, прижалась сначала к одной, потом к другой, третьей. Когда подошла к четвертой, услышала шорох за спиной, резко обернулась. Перед ней стоял Харза.

Стоял и смотрел, спокойный, повзрослевший. Давно ли он распугивал коз, чтобы она бегала за ними по всему холму?

– Зачем ты уходишь?

Харза был первым, кто спросил ее об этом. Ни Диланта, ни Вальтанас не подумали задать такой простой вопрос. Солнце медленно плыло к краю леса. Теперь Лита видела в нем только солнце. Огненный шар, огромный и далекий. И уже не могла разглядеть сверкающие колесницы Рала. Она подумала о том, как много приобрела, живя во дворце, и как много потеряла. Надо было ответить Харзе.

– Потому что… потому что здесь от меня одни только беды. Знаешь, Харза, я бы не хотела умереть при рождении, но я бы хотела умереть в день своей казни. Чтобы это я умерла, а не Флон. Потому что все хорошее, что было со мной, кончилось там, около плахи, и ничего хорошего уже не будет!

Она выпалила это на одном дыхании.

– Глупо так думать, – буркнул Харза.

– Я пойду за Арыцкий перевал, найду маму с Кассионой, – продолжала она.

– Я пойду с тобой. Раз я не могу спасти свою…

– Нет, Харза, – сказала Лита как могла ласково и взяла его за руку. – Если ты уйдешь, кто позаботится о Диланте и Вальтанасе?

– Ты скучаешь по ней? – выпалил Харза. – По своей маме?

– Я… мне так плохо без нее! – Лита сцепила зубы, чтобы не расплакаться. Все, что она держала внутри себя, под замком, все эти дни, все, что надо было сказать отцу, вдруг прорвалось сейчас: – Очень плохо! Если бы она была здесь, со мной, ничего бы этого не случилось, и она никогда бы не сказала таких слов, которые он…

– Что он сказал?

– Ничего, – моментально выпрямилась Лита. – Я не хочу об этом говорить.

– Этот взгляд называется «я – царевна Альтиды», – проворчал Харза.

– Я никто. И если ты хочешь пойти со мной… захвати теплый плащ!

Лита и Харза остановились на привал уже в сумерках. Раньше они никогда не были в лесу по ту сторону реки (да и вряд ли бы оказались, не перевези их Вальтанас), но он был так похож на их, знакомый с детства, что им обоим было хорошо и спокойно. Лита насобирала хвороста, развела костер, Харза поставил силки. Солке погонял белок, но поймать ни одну не смог и выпросил у Литы кусочек вяленого мяса. Поужинали лепешками и сыром, которые дала в дорогу Диланта.

– Ты хоть знаешь, куда идти, Ли?

– На северо-восток.

– Ясно.

Она опять подумала, зачем взяла с собой Харзу? Почему позволила ему пойти? И поняла, что ей просто было страшно совсем одной и что без него она бы не выдержала этого пути. А еще потому, что, когда они поругались при первой встрече после казни, она будто наконец-то проснулась, поверила, что жива.

Утром в силки попался кролик, и Лита отвернулась, чтобы не смотреть, как Харза вспарывает ему брюхо. Он усмехнулся:

– Привыкай.

Харза сварил похлебку, предложив поберечь сыр, угостил Солке требухой, а шкурку повесил сушиться.

– Сошьешь себе шапку. Когда пойдем через Арыцкий перевал, она тебе пригодится. А может, на целый плащ наловим.

Лита через силу кивнула.

Они шли весь день, останавливаясь только поесть и перекусить. Кроличью шкурку Харза нес на палке, и Лита каждый раз вздрагивала, когда бросала на нее взгляд. На второй день вышли из леса и увидели, что горы стали ближе.

– Ух ты! – воскликнул Харза и тут же сказал нарочито небрежно: – Интересно будет посмотреть на них вблизи.

– Нам надо постараться обойти их понизу, у подножья. Нет смысла лезть наверх: там холодно и, наверное, опасно.

– Нам везде опасно сейчас, – хмыкнул Харза, но больше спорить не стал.

Холмы будто встали на цыпочки, подросли, потянулись в небо и застыли горами. Лита запыхалась с непривычки, лямки дорожного мешка давили на плечи. Харза шел как ни в чем не бывало, крутил головой, и Лита заметила восторженный блеск у него в глазах. Усмехнулась. Харза, конечно, никогда в жизни не признается, но, похоже, он всегда мечтал увидеть горы вблизи.

Солке тревожно ворчал, косясь на горы. Вдруг Лита увидела на одном из уступов силуэт крупной собаки. Она стояла против солнца, и цвет шерсти было не разглядеть, но она была выше Солке и шире в груди. Мощные лапы упирались в каменную площадку. Зверь смотрел куда-то вдаль, не замечая путников внизу. Но Солке не смог удержаться и зарычал. Зверь опустил голову, развернулся и скрылся. Лита успела заметить, как блеснула на солнце его белоснежная шерсть.

– Снежный волк! Ты видел, Харза? Там был снежный волк! – Она потрепала Солке. – Если Вальтанас прав, то ты встретил своего сородича, Солке.

Солке в ответ коротко гавкнул.

Когда-то это была, наверное, большая и богатая деревня, но сейчас на всех домах и улицах лежала печать запустения и нищеты. Будто жители изо всех сил боролись с постоянным стихийным бедствием, а потом устали и бороться перестали. Пусть идет как идет. Когда-то высокий забор обвалился, ров перед ним осыпался и зарос травой. Многие дома стояли пустыми. А еще деревня была какая-то слишком притихшая. Все ставни на окнах закрыты, все двери заперты. Не ходят по дворам куры, не бегают по улицам дети. Но чувствовалось, что за чужаками следят, смотрят в крохотные темные окна.

– Люди здесь не слишком-то дружелюбны, да? – сказал Харза.

– Они будто чего-то боятся…

Вдруг из одного дома вышла высокая женщина в тунике из грубой серой ткани и в теплом плаще с аккуратными заплатками. На вид она была чуть старше Ойры. Она преградила им путь и сказала:

– Я старейшина деревни Вигла. Кто вы и что вам нужно?

– Старейшина? Вы? – не сдержалась Лита, так удивительно ей было, что деревней управляет женщина. В городе все иначе: в городе ей, девочке, даже не разрешалось садиться рядом с отцом и братом во время трапез.

– Я, – усмехнулась старейшина.

Она приподняла брови, ожидая ответа на свой вопрос.

– А… о, мы просто идем мимо, – пробормотала Лита. – Нам нужно в горы. К Арыцкому перевалу.

– Как вы преодолели реку?

– На плоту. Мы выломали дверь из сторожевой башни на том берегу. Она осталась там, можете посмотреть.

Вигла помолчала, разглядывая их, и особенно внимательно – притихшего Солке. Потом сказала:

– Пойдемте в дом, в это время года на улице небезопасно.

Лита и Харза переглянулись и пошли следом за Виглой к большому обшарпанному дому. На пороге они оба помедлили, но Вигла сказала нетерпеливо:

– Ну же, входите.

Это был самый бедный дом, который Лите приходилось видеть. Только стол со скамейками, и то не покрытый скатертью, топчан, сундук да печь – вот и все убранство.

– Голодные? – спросила Вигла и, не дожидаясь ответа, усадила их за стол, налила в глиняные миски жидкую похлебку и дала по лепешке. Солке, устроившийся на пороге, получил выловленную из горшка кость.

– Итак, вы идете в горы, – проговорила старейшина. – Путь нелегкий. В Лесном пределе много деревень, и везде вас покормят, хоть и не всегда досыта. В это время мы сами голодаем.

– Но почему? – удивилась Лита. – Разве лес не кормит вас?

– Лес кормит, хвала Гете, но его дары не бесконечны.

– Почему же вы не заведете кур и коз, чтобы всегда было молоко, сыр и яйца?

Старейшина улыбнулась:

– Ты, я вижу, умная девочка, но не думай, что мы тут дураки. Конечно, все это у нас есть, просто сейчас… сейчас лучше спрятать даже то малое, что есть.

– Почему?

– Потому что скоро придут урфы.

– Урфы?

– Вы о таких и не слышали, да? Из Золотого города идете?

Лита и Харза кивнули.

– Они приходят из-за гор – страшное племя, ни на кого не похожие, дикие, жестокие, убивают всех, кто по доброй воле не отдает им то, что они хотят.

– А чего они хотят?

– Еду. Не знаю, где они живут, но говорят, будто и дома у них нет, будто выползают они прямиком из царства тьмы и туда же тащат наших коз и кур, а то и детей.

– Детей?!

Старейшина кивнула.

– Они сжигают наши дома, если мы пытаемся спрятаться, поэтому уж лучше отдать что есть. Урфы делают набеги дважды в год: весной, когда у них кончается еда, они приходят, чтобы забрать наших кур, коз, собак, а иногда и младенцев, и осенью – чтобы забрать все то, что мы вырастили за лето в своих садах.

– Почему вы не сопротивляетесь?

От брошенного равнодушно «а иногда и младенцев» ее замутило. Она вспомнила Алоику и ее малыша, которому помогла появиться на свет. Значит, если бы они жили здесь, и его могли бы забрать урфы, если в деревне не останется коз и собак?

– Почему вы отдаете им все? Надо бороться!

– Бороться… Мы боролись. Мы строили оградительные стены, разбирая свои дома, потому что больше строить было не из чего, но урфы хитры и умеют воевать. Это все, что они умеют. А все, что умеем мы, – это выращивать орехи и яблоки да детей рожать. Когда самые сильные и храбрые мужчины нашего селенья погибли, мы стали убегать и прятаться в лесах. Гета защищала нас, но нам нечем было платить ей за защиту, а у урфов звериный нюх, от долгой охоты они становятся еще злее.

– Вы должны были послать гонца к царю Эрисорусу, – проговорила Лита. Ей было трудно дышать из-за молотов, что били внутри ее головы. Она вспомнила, где слышала это слово – «урфы». Это из-за них Флон попала в вечные.

– Мы посылали. Во дворце нам ответили, что подобными делами занимается Первый совет, а Первый совет…

– Что?

Вигла вздохнула, будто собираясь с духом, прежде чем ответить:

– А Первый совет сказал, что наша деревня уже год не платит налогов, а значит, не имеет права на помощь.

– Но вам же нечем платить!

– Разве Первому совету есть дело до таких мелочей?

Лита встала из-за стола, отошла к двери, будто так слова Виглы станут менее беспощадными.

– Будьте осторожны: совсем скоро урфы выползут из своих нор, лучше не попадаться им на пути.

Лита кивнула, погладила Солке, ища у него утешения, и посмотрела на Харзу. Тот доедал похлебку, брови его были нахмурены. Он делал вид, что его это не касается. Но Лита хорошо его знала. Она поблагодарила Виглу за обед, спросила, чем они могут отплатить, и услышала:

– Помолитесь богам, чтобы урфы этой весной дошли до нашей деревни сытыми. Мы еле пережили зиму после их осеннего набега, нам почти нечего им дать.

Лита серьезно кивнула.

По деревне, куда они пришли еще через день, бегали малыши, свободные, шумные, чумазые. Они останавливали свои игры, увидев Литу с Харзой, провожали их взглядами, перешептывались и шли следом.

– У нас свита, – усмехнулся Харза. – Вспомни прошлые времена, о царевна!

Лита не ответила.

– Интересно, какие здесь взрослые? Будут ли так почтительны?

«Заткнись, Харза», – хотела сказать Лита, но не стала.

Харза всегда болтал без удержу, когда нервничал.

«Почему не нервничаю я? – подумала Лита. – Я уже не царевна, да и вряд ли в этой деревне кто-то знает о том, что царевна была».

Вдруг из дома, мимо которого они проходили, донесся стон, полный такой боли, что Харза схватил Литу за руку. Малыши, маршировавшие следом, остановились, сбились в кучу. Из дома выскочил испуганный мужчина, потный и красный, крикнул в толпу детей:

– Сива! Беги к бабушке, твоя мама рожает! Пусть срочно придет, что-то худо ей!

Лита остановилась. Не ее это дело – роженица в чужой деревне. Однажды она уже помогла женщине родить… Но против воли тело ее качнулось к дому.

– Я могу помочь, – сказала она и услышала, как выругался шепотом Харза.

Мужчина загородил ей дорогу:

– Кто ты такая?

Лита не знала ответа на этот вопрос, не могла сообразить, что сказать. Зато Харза мог и тут же затараторил:

– Мы с сестрой в лесу заблудились, четыре дня скитаемся, нам бы поесть…

– Не до вас мне! Идите к старейшине! – Он даже не глянул на Харзу, напряженно всматривался в конец улицы, где скрылся его сын Сива, но то и дело оглядывался на дом, где заходилась в крике и стоне его жена.

– Пойдем, Лита, – дернул ее Харза.

– Я могу помочь.

Но Харза крепко взял ее за руку.

– Ну же, Ли. Своих забот полно.

Она дала ему себя увести, хотя стон перешел в вой.

Ивка и ее муж Синра дали Лите и Харзе немного мяса, овощей и лепешек. Синра долго благодарил и говорил, что век ее не забудет. Лите было неловко и хотелось поскорее уйти. Но тут подошла старейшина Таура и сказала:

– Ты будешь хорошей жрицей, девочка.

– Спасибо, старейшина Таура.

– У меня к тебе просьба. Ты помогла роженице, помоги и малышу. Завтра будем выбирать ему покровителя, хочу, чтобы ты присутствовала.

– Завтра? Так рано? Но ведь покровителей выбирают, когда ребенку исполнится год и сорок девять дней!

– До этого времени он может не дожить, – поджала губы Таура. – А на Верхних лугах без провожатых плохо.

– Он здоровый и сильный, почему это он может не дожить? – сказала Лита, но потом вспомнила первую деревню и поспешно кивнула.

– Переночуете у меня.

Лита снова кивнула.

Лита проснулась на рассвете. Минуту она лежала с закрытыми глазами, вдыхая запах сена, вспоминая вчерашний прекрасный день: малыша Риу и поступь бога ветров в вышине, твердую руку Лангура и его мягкую улыбку, все хорошие слова, что ей сказали жители деревни. Но сегодня в воздухе будто повис тонкий пронзительный звук. Горло сжало предчувствие беды. Она перевернулась на живот, морщась от непривычного колкого сена. Солке тут же поднял голову. Рядом посапывал Харза. Было холодно и неуютно. Она вспомнила Лангура, его разгоряченное работой тело и как светились в лучах зимнего солнца кудри, а в них – завиток стружки. Солке шумно отряхнулся, и Лита шикнула на него. Ей не хотелось будить Харзу, хотелось побыть одной. Пройтись по деревне, подумать, помолчать. Она устала от вечного присутствия названого братца, от его насмешек и пустой болтовни.

Лита вышла на улицу, передернула плечами от холода. Ее покровитель Тимирер взметнул дорожную пыль, будто предупреждая о чем-то, и тогда она услышала. Топот. Топот множества ног, будто по улице Тауры шли солдаты. Где-то закричала женщина, заплакал ребенок, замекали козы. За окнами домов чувствовалось какое-то движение, но никто не выходил на улицу, никто не открывал двери.

А потом Лита увидела их. И сразу узнала, хотя теперь, в утреннем свете, они не были похожи на оживших демонов – просто люди, одетые в звериные шкуры, и лица были вовсе не каменными, как ей тогда показалось, а спрятаны под масками, вырезанными из ралутовой коры. Литу передернуло. Рубить священные деревья, чтобы скрыть лицо от тех, кого будешь грабить? Почему Рал не покарал на месте первого же урфа, который сотворил такое? Или это и есть кара – не знать ни покоя, ни мира, ни дома? Грабить и убивать, захлебываясь своей же жестокостью?

Она стояла посреди улицы, одна, только Солке жался к ноге, а к ней приближалась армия непонятных страшных существ. «Они едят младенцев, – напомнила она себе. – Беги!» Но бежать было еще страшнее, чем стоять и смотреть. Любой топор из тех, что висел у каждого урфа на поясе, мог прилететь ей в спину. Солке глухо зарычал, Лита положила руку ему на загривок. Молчи, малыш, молчи. Бежать нельзя, но и рычать тоже.

Где-то совсем рядом скрипнула дверь. Лита увидела краем глаза, как выскочил на крыльцо Лангур, натягивая на бегу теплую куртку, а из своего дома выходит Таура. Тот, что возглавлял урфов, подошел совсем близко. Лита разглядела трещины на коре его маски, а сквозь прорези – темные глаза. В волосы, заплетенные в косички и стянутые в хвост, была вставлена короткая ветка ралуты с приделанной к ней мелкой косточкой какого-то животного. Он сказал что-то, но Лита не поняла. Солке опять зарычал. Лангур встал рядом с ней, зачем-то взял за руку. Все происходило так медленно, будто боги принимали сегодняшний день по капле, как горькое лекарство. Подошла Таура, сказала вождю урфов:

– Мы приготовили вам мясо, хлеб, овощи. Не трогай людей.

Под маской не видно лица. Не понять, доволен или зол твой собеседник. Главный урф сказал что-то на своем языке, и стоявший рядом с ним перевел, коверкая слова:

– Мы взять животных всех. И всех детей.

– Нет, – покачала головой Таура. – Мы приготовили мясо, хлеб, овощи. Мы отдадим вам еще коз. У нас есть что дать вам. Не трогайте людей.

– Мы взять всех животных, всех детей. Мы хотеть есть. Много.

Лита не чувствовала своего тела. Голова у нее пылала, будто она снова была в доме Ивки, пела с ней песни, которые помогут ее малышу родиться на свет. Они не могут забрать сына Ивки. Его нельзя им отдать.

– Это против уговора, – сказала Таура. – У нас есть что вам дать.

– Мало. Надо много. Там, – он махнул куда-то в сторону леса, – совсем ничего не дали. Нет еды, нет детей. Вы – дадите всё.

Лита чувствовала какое-то движение во дворах. Она была уверена, что их разговор подслушивали десятки чутких материнских ушей, и сейчас десятки рук хватают своих спящих детей и прячут в подполах или уносят в лес. Залаяли собаки, стали рваться с привязей. Вождь урфов сказал что-то, и вдруг весь отряд рассыпался по дворам, начал выволакивать из хлевов коз и собак. Сворачивать шеи курам, бить кошек. Лита хотела бы закрыть глаза, закричать, убежать, но не могла даже шевельнуться, только чувствовала, как Лангур все сильнее сжимает ее руку, только слышала, как скрипит зубами Таура.

Вдруг истошно заголосила женщина. «Ивка», – узнала Лита. Лангур дернулся, но Таура вцепилась в него.

– Нет, Лангур. Ей уже не поможешь. Надо было быстрее убегать в лес.

– Она еле ходит после тяжелых родов, – сказала Лита.

– Я знаю. Но ничего уже не поделать. Молитесь, чтобы детей забрали как можно меньше.

Один из урфов вышел вразвалочку из дома Ивки и Синры. В одной руке он держал за лапы петуха со сломанной шеей, в другой – за ногу – малыша Риу. Риу захлебывался плачем. У Литы потемнело в глазах. Лангур опять дернулся, но Таура снова удержала его.

– Что проку от твоей смерти? – прошипела она. – Ты и его не спасешь, и нас всех погубишь.

Лангур замешкался всего на секунду, но в этот самый миг Синра выскочил из дома и ударил урфа топором в спину. Тот повалился, а Лангур с Литой бросились к ним. Солке опередил их, подставил бок, чтобы малыш Риу мягко скатился по нему, не ударился о землю, а Лангур выхватил из-за пояса у убитого урфа топор и приготовился к битве. Лита перехватила малыша, потрепала Солке.

– Лангур – нет! – закричала Таура, но было поздно.

Вождь урфов увидел убитого, издал страшный вой, и все – все до единого – урфы бросили грабеж, сбежались к нему, достали топоры и двинулись на Лангура, Синру и Литу.

«Все равно мне отрубят голову, – подумала Лита. – Хорошо хоть, в бою, а не на плахе. Боги умеют посмеяться». Она качала малыша, пытаясь унять его плач, она видела, как из домов выходят жители деревни, как Таура что-то сказала подбежавшей к ней девушке и та бросилась прочь. Истошно орали кошки, блеяли козы, захлебывались лаем собаки.

Вдруг Синра закричал так, что Лита чуть не выронила его сына, и бросился с топором прямо в гущу урфов. Лангур крикнул ей:

– Беги!

И рванул за ним.

Что было дальше, Лита не видела. Она забежала в ближайший дом, к Ивке, но ее там не было, не было и Сивы. Окно – распахнуто настежь. Значит, Ивка решила спасти хотя бы старшего. Хорошо. Куда же теперь? Что делать? Она выглянула в окно, но увидела только, что из всех домов стекаются к месту боя жители деревни – и мужчины, и женщины, – вооруженные кто чем.

«Я тоже могла бы драться, но застряла тут с младенцем… – подумала она. Малыш Риу наконец успокоился, затих, только жалобно всхлипывал. – Надо найти его мать. Я не могу тут стоять и ждать, кто победит».

Лита выбежала в лес. Еле заметная тропинка вилась между деревьев, спускалась в овраг. Там, внизу, у ручья, Лита нашла небольшую земляную пещеру. В ней сидели пять испуганных женщин, одна была на сносях, Лита видела, что рожать ей через день-другой, еще три прижимали к себе младенцев. Ивка тоже была здесь. Она каталась по полу и выла. Лита бросилась к ней.

– Тихо, тихо, вас услышат, тихо, я принесла его тебе, вот, Ивка, тихо.

Сива помог матери сесть, посмотрел строгими сухими глазами на Литу.

– Твой отец бросился с топором на урфа и убил его, – сказала она.

Все женщины охнули как одна, а Ивка разрыдалась. Она взяла малыша Риу на руки, приложила к груди, а слезы лились и лились.

– Папа умер, да? – спросил Сива.

– Я не знаю, – честно ответила Лита.

– Конечно, умер, – ответила одна из женщин. – И нам теперь придется искать другую деревню, где нас примут. После такого урфы сожгут Тауру дотла!

– Не надо было ему этого делать, – заплакала другая.

– Тебе легко говорить, Мирфа, не твоего ребенка забрали!

– Ну так надо было быстрее бежать, и его бы не забрали! А теперь мы все останемся без мужей, без дома, без родителей!

Ивка ничего не отвечала. Она смотрела на своего малыша и беззвучно плакала.

– Замолчите! – не выдержала Лита. – Нельзя отдавать детей каким-то урфам! И Синра поступил как настоящий герой и любящий отец. И все мужчины бросились ему на подмогу. Поэтому сидите, молчите, молитесь богам, а я схожу и узнаю, что там.

Она выбралась из оврага и пошла в сторону деревни. Ярость бушевала в ней так, что мешала дышать. Трусливые курицы! Надо было отдать малыша Риу на съеденье урфам? Надо было смотреть, как твоего сына кладут в одну кучу с мертвыми петухами и кошками, чтобы потом сварить в одном котле? Синра – герой! И Лангур тоже. Надо драться, надо бороться за жизнь, а не подчиняться смерти, покорно поднимаясь на Верхние луга!

Лита остановилась, держась за дерево. От быстрого бега у нее закололо в боку. «Я тоже покорно шла на казнь, – напомнила она себе. – Иногда у тебя просто нет выбора, кроме как принять смерть, принять свою участь. Урфы приходят и, если повезет, заберут лишь немногое. Но если в соседней деревне им нечем было поживиться, потому что ее жители сами умирают с голоду, а может, умеют прятать все ценное, то готовься отдать богу смерти новорожденных, чтобы выжили хотя бы те, кто постарше». Она помотала головой. Нет, нельзя так думать! Синра так не думал. Он бросился на урфа не рассуждая, бросился просто потому, что нельзя было не броситься, потому, что одна мысль о том, что его сына больше не будет, была ему нестерпима, и он готов был умереть за него, хотя не мог знать, что Лита и Лангур придут на помощь и спасут Риу.

В деревне кипела битва. Лита выглянула из-за угла дома Ивки и увидела, что дерутся все жители, даже Таура, даже Харза! Солке драл ногу какого-то урфа, и тот истошно вопил. Лита пометалась в поисках оружия, но смогла найти только ржавый серп и с ним подбежала к толпе. Она не знала, как ворваться в этот бой, как стать его частью и начать убивать. Ей не хватало духу ринуться в самую гущу, и она просто стояла рядом, отмечая, что убитых урфов уже много, а жители деревни сражаются так, будто это последний день их жизни.

А потом она увидела Синру. Он лежал на боку, из которого лилась темная кровь и окрашивала дорожную пыль. По его ладоням топтался урф, не замечая этого, а ноги были вывернуты так, что Лите стало понятно: по ним тоже прошлись не раз. Она бросила серп, толкнула урфа, чтобы он упал, и кто-то из деревенских тут же вонзил в него свой топор, а потом взяла Синру за переломанные кисти рук и оттащила в сторону. Он был уже мертв. Лита закрыла ему глаза и попросила богов переправить его поскорее на Верхние луга, пусть он смотрит сверху на своих детей и радуется, что они живы благодаря его смелости и любви.

Потом она увидела молодую женщину, та лежала, зажав бок руками, и стонала. Лита подбежала к ней, помогла подняться и отвела в дом Ивки. Там она осмотрела ее, вспомнила, как отец говорил, что надо прикладывать к таким ранам ахилию, и побежала в дом Тауры – там осталась сумка с травами. На обратном пути она увидела, как парнишке, чуть постарше ее самой, едва не отрубили руку, но Лангур отвлек на себя внимание урфа, топор прошел по касательной, хлынула кровь, и Лита выдернула парнишку из драки, велела идти в дом Ивки и ждать ее там. «Ладно, – подумала она, – кто-то должен делать и это».

Она развела огонь в печи, заварила ахилию. Промыла рану у женщины, перевязала пеленкой. Потом занялась парнишкой, который сидел у стены бледный и изможденный.

– Как тебя зовут? – спросила Лита.

– Тонта.

– Хорошо, Тонта. Сейчас я перевяжу тебе руку. И промою. У этих урфов такие грязные топоры…

Тонта слабо улыбнулся и потерял сознание.

Лита вытащила из боя еще двоих. Солнце было уже в зените. «Сколько урфов пришло сюда? Два десятка? Три?» – она не могла вспомнить. Но она видела, что сейчас их гораздо, гораздо меньше, и скоро стало понятно, что деревенские победили. Когда последний урф был убит, мужчины закричали, подняв вверх топоры. Они орали и орали, без слов, это был какой-то звериный дикий вопль. Женщины плакали. Без сил они опускались на землю, склонялись над своими погибшими, кто-то пнул мертвого урфа, кто-то обнял убитого мужа или сына. Лита искала в толпе Харзу, Солке и Лангура. Они были живы. Хвала всем богам, они живы! Таура что-то говорила Харзе, он кивал, лицо его, выпачканное кровью, было непривычно серьезное. Лангур трепал между ушей Солке, оглядывал поле боя. Его потемневшие, слипшиеся от пота волосы висели сосульками, а лицо было такое уставшее, будто он вынес из огня целый мир на своих плечах. Почувствовав на себе ее взгляд, Лангур поднял голову, посмотрел на Литу и попробовал улыбнуться. Получилось не очень.

– Они вернутся, – сказал Лангур, тяжело поднимаясь со скамейки в доме Тауры.

Здесь собралось человек десять: Лита, Харза, Лангур, Бьяфа, ее муж, еще несколько незнакомых Лите мужчин и женщин. Их пригласила на обед Таура, но жирную похлебку из кур, собранных урфами, съели быстро, а расходиться не торопились. Произошедшее требовало слов, Таура поэтому и собрала их здесь.

– Конечно, вернутся, – сказала Бьяфа. – Они каждый год возвращаются!

– Я думаю, они придут искать тех, кто был убит сегодня, – сказал Лангур.

Таура покачала головой:

– Мы не знаем, как живут урфы. Есть ли у них старейшина или, может быть, царь? Они приходят всегда небольшими отрядами, и из-за масок мы даже не можем сказать, одни и те же это… – Она запнулась, но все же выговорила: – люди – или нет.

– Думаешь, мы сегодня взяли и убили всех урфов? – усмехнулся муж Бьяфы.

– Нет, я так не думаю. Они всегда берут больше, чем могут унести, у них где-то рядом есть еще отряд. И может, не один. Они забирают добычу с собой, далеко. Это видно по тому, как они укладывают ее. Урфов очень много, и идут они из-за гор, что стоят перед колыбелью Рала.

Все закивали.

– Значит, нужно готовиться, – сказал Лангур. – Теперь, когда мы понимаем, что убить их можно, мы должны хорошо подготовиться.

– Подготовиться? – повернулась к нему Таура. – Иди посчитай, сколько женщин стали сегодня вдовами, сколько оплакивают сыновей, сколько потеряли матерей!

– А если бы мы не вступили в бой, они забрали бы всех младенцев!

– И это все равно было бы меньше, чем мы потеряли.

Лита замотала головой. Когда она жила в доме Вальтанаса, щенки были самой большой ценностью. Потому что они – будущие ралины, они – обещание богу, продолжение жизни, они будут жить тогда, когда их родители уже умрут, от них появятся новые щенки. И это будет длиться без конца, пока живы люди и боги. Как можно отдавать младенцев на съедение? Каждый ребенок бесценен!

Она сама не заметила, как начала говорить это вслух, распаляясь все больше. Она видела, что Харза смотрит на нее удивленно, Бьяфа кивает, соглашаясь, Таура хмурится, а Лангур смотрит и будто сдерживает улыбку. Это смутило ее, она сбилась и замолчала. Ей долго никто не отвечал, наконец Таура сказала:

– Наши прадеды воевали. Наши деды воевали. Теперь мы живем в мире…

– В мире?!

– …за который платим непомерно большую цену. Может, ты и права, девочка, но нам не победить урфов. Мы слишком мало знаем о войне.

– Значит, придется узнать, – сказал Лангур. – Синра был моим другом. Он погиб, защищая своего сына. Многие умерли сегодня, это так, но если мы уступим, отдадим детей следующему отряду урфов, то ради чего тогда лилась сегодня кровь?

– А если мы каждый год будем отдавать урфам наших детей, скоро в Лесном пределе останутся одни старики, – задумчиво проговорил кто-то.

Лангур посмотрел на Тауру.

– Вели Варусу точить старые мечи, Таура. Мы долго были терпеливыми. Мы надеялись то на милость богов, то на помощь Первого совета. Но никто не услышал нас. Мы должны сами защитить себя.

Таура ответила не сразу, и Лита чувствовала ее страх перед грядущими битвами, как чувствовала острый запах кореньев в похлебке.

– Что ж… может, боги этого и ждут от нас.

Все зашевелились, заговорили, начали вставать и расходиться. Решение принято, теперь нужно подготовиться.

– Таура, – сказала Лита, – женщины, которые убежали с детьми в лес… их очень легко найти. Я быстро нашла. Нужно придумать им настоящее убежище и никогда не ходить к нему одной и той же тропой.

Таура кивнула.

Город был разрушен давно и весь порос молодым лесом. Еще угадывались стены домов, обвалившиеся колодцы, дороги. Еще величественно возвышался над зарослями храм с колоннадой и широкой лестницей.

– Чей это храм? – спросила Лита почему-то шепотом.

– Никто не помнит. Этот город погиб самым последним в Войне четырех, но память людей погибла еще быстрее, чем она закончилась. Просто Храм. Мне кажется, здесь можно поговорить с любым богом.

– Значит, это храм Всех богов? – усмехнулся Харза и посмотрел на Литу, будто напоминая, куда они на самом деле шли.

– Выходит, что так.

Лита не удержалась, поднялась по лестнице. Харза и Лангур остались внизу, разглядывали заржавевший меч, воткнутый в землю почти по самую рукоятку, пытались его достать.

Двери храма сгнили, осыпались трухой. Лита постояла на пороге, оглянулась, заметила, что Лангур присматривает за ней, и, успокоенная этим, вошла. Сумеречный свет большого зала; колонны, уходящие ввысь, как огромные деревья; танцующая в солнечных полосах пыль; где-то вспорхнула птица – наверное, их множество гнездится под этой частично обрушившейся крышей теперь… Именно по высоте крыши и белым гладким колоннам Лита поняла, что когда-то храм принадлежал Тимиреру, ведь у Айрус все внутри было бы покрыто затейливой резьбой, у Рала – золотом и всюду стояли бы каменные чаши для огня, а у Геты не было бы такой высокой крыши. Лита усмехнулась сама себе: Пенелас была бы ею довольна, ее уроки она усвоила.

Лита подошла к алтарю, разглядела оставленный около него бронзовый черпак для вина, палочку, чтобы мешать огонь, нож. На алтаре с удивлением увидела хлебные крошки и горсть лесных орехов. Все остальное исчезло, сгинуло, пропало. Безжалостное время, глупые люди, что позволили разрушить такую красоту…

Она вспомнила битву с урфами, вспомнила, как стояла и не могла броситься в драку, будто битва была чем-то цельным, тем, что началось без нее и без нее закончится, тем, что ей не принадлежало. Она боялась быть убитой, но хотела драться, хотела победить урфов. Вдруг ей показалось, что за колоннами мелькнула какая-то тень. Стало не по себе. Лита негромко сказала:

– Кто здесь?

Но никто не отозвался – ни шагов, ни шороха. Тогда Лита встала перед алтарем на колени, сложила руки, прошептала:

– Бог мой Тимирер, отец всем ветрам, облакам и птицам! Я, Литари Артемис Флон Аскера, стою на коленях в храме твоем и прошу тебя, моего покровителя: дай мне сил и мужества одолеть урфов. Это не мои деревни, не моя война, но я не могу уйти и забыть о них, обо всех этих людях, о малыше Риу, о Лангуре. – Она споткнулась о его имя, будто о камень на ровной дороге, но тут же продолжила: – Я должна придумать, как им помочь. Помоги мне, Тимирер!

Бог Тимирер молчал. Он не отправил ей знамение с птицей или дуновением ветра, но Лита услышала шаги Лангура и поднялась с колен. Вот он – единственный знак, который могут послать ей боги. Она хочет, чтобы Лангур жил. Жил в мире, без страха. Чтобы его детей, когда они родятся, не съели на обед чудовища в ралутовых масках.

Потом они еще побродили между развалин города, искали оружие, брошенное со времен Войны четырех городов, нашли три хороших, хоть и заржавевших меча и один сломанный арбалет. Лита начала читать наизусть «Сказание о Гиоре и его братьях», которое наставница Карисас заставляла ее учить на уроках риторики:

Она замолчала, а Харза хмыкнул:

– Не знал, что ты у нас заправский бард.

– Наверное, это и был Каменный город… – не стала отвечать на его шутку Лита. – Он был очень красивым, здесь жили ученые и поэты. Жалко, что вот так…

Она не договорила. Лангур молча кивнул в ответ.

Тропинка уходила вверх, в гору. Деревья оставались внизу, и Лита могла погладить их макушки. Она старалась не отставать от Лангура, но и не подходить совсем уж близко. Вдруг они выбрались на край плато, желтого от зимней увядшей травы. Где-то вдалеке паслись дуги – похожие на лошадей, но более гибкие, стремительные, с длинными шеями, короткими густыми гривами и небольшими рожками. Лита раньше видела их только на картинках в книгах. Солнце заливало луг, будто здесь только что отдыхал Рал.

– Что это за место? – прошептала Лита.

– Мы зовем его тима́лу. Здесь живет Тимирер, бог ветров, и его дети. И здесь ты сможешь учиться стрелять.

Он подал ей лук и колчан.

– Тимирер не рассердится на меня за это?

Лангур улыбнулся.

– Нет. Мне кажется, он влюблен в тебя, Тимирилис.

– Тимирилис? Что это значит?

Лангур смутился, но тут же усмехнулся, сказал:

– Стреляй.

Она выстрелила не глядя. Стрела затерялась в высокой траве.

– Скажи.

Но Лангур только улыбнулся, дразня ее, и пошел искать стрелу, а когда нашел, крикнул:

– Хороший выстрел, сильный! Надо поставить тут мишень.

Поднялся ветер. Лита запрокинула лицо, прикрыла глаза, улыбнулась. Она любила ветер. Лангур подошел неслышно и встал рядом. Тихо сказал:

– Вот это и значит.

– Что? Я не понимаю. – Лита не открывала глаз. Как хорошо было стоять вот так, в солнечной траве, чувствовать ветер, чувствовать Лангура. Чувствовать, что сердце снова радостно и тревожно бьется.

– И не надо, – прошептал Лангур и улыбнулся. – Тебя Рал поцеловал – прям в нос.

Лита потерла нос, будто хотела стереть веснушки – поцелуй Рала. Лангур рассмеялся. Тут Лита вспомнила, что давно собиралась спросить и забывала в суете.

– Лангур, помнишь, мы в погибший город ходили? Там на алтаре горсть орехов лежит и хлебные крошки…

Лангур вздохнул, сказал будто нехотя:

– Наши женщины до сих пор приходят туда, оставляют еду, монетки, вещички, которые больше не нужны их детям. Храм восстановить нам не под силу, но это не значит, что мы не можем чтить богов.

Лита серьезно кивнула. Они молча смотрели на тималу, пока Лангур не тряхнул головой и не спросил:

– А где твои родители?

Лита вздрогнула. С чего вдруг он спросил? Зачем? И что ему ответить? Врать? Сказать правду? Ни то, ни другое невозможно.

– Прости, я не могу сказать, – выдавила она.

– Ладно, – почему-то усмехнулся он. – Давай еще потренируемся.

Лангур поговорил со старейшиной, и та велела дать им в дорогу гороховых лепешек и десяток вареных яиц. Остальное пропитание добудут сами, да и переходы между деревнями не так уж долги, а добрые люди везде найдутся, накормят. Еще Таура что-то написала на тряпице, отдала Лангуру.

– Показывай это каждой старейшине, пусть знают, что я поддерживаю вашу затею. И у каждого, кто согласится воевать против урфов, бери такую же. Если мы хотим победить, нам нужен не только Лесной предел, мой мальчик, а все сразу. Чем ближе к предгорьям, тем упрямее народ. Тебе будет нелегко уговорить Горный предел, но пусть они видят, что за тобой стоим все мы, весь лес. Ты точно решил взять с собой чужаков?

Она кивнула на Литу и Харзу, будто их здесь не было.

– Это идея Литы, она лучше сможет ее объяснить, а Харза…

– Если что-то пойдет не так, – перебила его Таура, – пусть Харза мчится сюда во весь дух. У него быстрые ноги и чуткость куницы.

Лангур кивнул и выдохнул с облегчением. До сих пор он не мог понять, зачем Лита позвала с собой этого верткого балагура. Он называл ее сестрой, но Лангур ни разу не слышал, чтобы Лита называла его братом. А уж двух менее похожих людей трудно было представить. Но они пришли сюда вместе, часто шептались о чем-то, у них были свои секреты и какая-то общая прошлая жизнь.

Лангур сжал зубы, кивнул старейшине и, не глядя на этих двоих, ушел. Ему показалось, что Лита что-то сказала вслед, но он не расслышал, что именно, и не стал оборачиваться. Что ему до чужой девчонки? Она пришла ниоткуда и однажды так же уйдет. Может, все, что ей было нужно, – это кто-то, кто поможет добраться до гор, поэтому и берет с собой желтоглазого Харзу, а он, Лангур… ну, просто под руку подвернулся. От этой мысли у него перехватило дыхание.

«Она не такая», – сказал он себе и заставил вспомнить, как впервые увидел ее – всю залитую солнечным светом, с младенцем на руках. Она показалась ему в тот миг богиней жизни, самой прекрасной девушкой в мире. «Хватит! – велел себе Лангур. – Мне надо жениться. Вот возьму себе девушку из наших, пусть родит мне пятерых детей». Тут же представил, что так и будет, что его женой станет, например, Висна или Баки, а Лита будет принимать у нее роды, поможет появиться на свет их первенцу. Представил и понял, что не сможет жениться, пока эта зеленоглазая девочка здесь, рядом, и смотрит на него.

«А если она снова одна из тех, что исчезают бесследно?» – в смятении подумал он и тут же помотал головой: нет, нет, Лита совсем на них не похожа. Те приходят по осени и стараются побыстрее освоиться, общаются все больше с молодыми парнями, сильными, крепкими, так и липнут, ему ли не знать. Лита же, наоборот, лишний раз глаз на него не поднимет, отводит взгляд, будто бережет какую-то свою тайну. И Харза… никогда Лангур не слышал, чтобы те, кто исчезает бесследно, приходили с парнями и с собаками.

Лангур собрал самое необходимое для дальней дороги. Чертов Харза! Зачем он едет с ними? «Харза не виноват, – упрекнул себя Лангур. – Не он напросился, это Лита его позвала, будто условие поставила, а он просто согласился, потому что… да, потому что она его царица». У Лангура резко заболела голова. Он схватил рубанок и вышел во двор, встал к верстаку.

Харза не любит Литу. Не как он, Лангур, любит ее, это видно, но он слушается ее, иногда будто через силу. Будто не может не подчиниться, будто ей дана какая-то власть. Глубокой осенью к ним в деревню приходили сборщики податей, забрали те последние крохи, что остались от набегов урфов. И один из них сказал, что нашлась царевна, которую все считали погибшей в младенчестве, что теперь у царя двое детей и добра от этого не жди.

«Ну, так царская дочь, поди, и живет во дворце, в Золотом городе, а не шляется по лесам в компании желтоглазого мальчишки», – Лангур погладил свежевыструганную доску. Что за чушь лезет в голову?

Он бросил рубанок, уперся руками в верстак. Зачем он думает о ней? Почему не найдет покоя?

Скрипнула стружка под чьим-то шагом, он резко обернулся. Таура.

– Я принесла тебе еще кое-что, Лангур, – сказала она. – Добрый совет.

Он кивнул, готовый слушать. Что может быть важнее доброго совета перед дорогой?

– Эта девочка, Лита… Она очень непростая. Ты и сам, наверное, заметил. Этот ее рыжий пес с белой отметиной и глазами снежного волка, ее умение чувствовать рожениц…

– А еще она хорошо дерется с урфами и ей повинуется ветер, – усмехнулся Лангур.

– Да уж. Нам они сказали, что пришли из рыбацкой деревни, но, может, ты заметил ее браслет – тот, что она носит выше локтя?

– Браслет?

– Да. На запястье у нее обычные браслеты, самодельные или купленные на базаре, они не дорогие и не очень ценные. Но вот тот, что на предплечье, – другое дело. Я видела такой лишь однажды, когда была ребенком. Девушку из нашей деревни приехал сватать царь Тиарос, отец царя Эрисоруса, что ныне правит Альтидой.

– Мать царя – из нашей деревни?

– Нет, та девушка не дожила до свадьбы, какая-то болезнь погубила ее (да хранит время ее имя!). Но, приехав свататься, царь подарил ей такой же браслет. Наша Лита – царского рода, Лангур. Будь осторожен.

Он вскинул на старейшину глаза, и она сжала его локоть, повторила:

– Будь осторожен. Мне тревожно от ее присутствия.

Провожать их вышла вся деревня. Ивка с Риу на руках сунула Лите какой-то сверток. Глаза ее покраснели от слез. Хмурый Сива держался рядом с мамой, готовый помочь. Тонта, только-только залечивший свою руку после первой драки с урфами, подошел к Лангуру, сказал жалобно:

– Можно мне с вами?

– Нет, – покачал головой Лангур.

Тонта чуть не заплакал.

Они двинулись в путь. Вся деревня смотрела им вслед.

«На кого я их оставляю? – думал Лангур. – А если снова урфы?»

Он обернулся. Таура кивнула ему, приложила руку к сердцу. Он приложил свою в ответ. «Храните их боги, – Лангур посмотрел в спину Лите. – И ее. Храните и ее тоже».

Воздух по утрам уже не был так обжигающе холоден, и птицы пели все смелее, все звонче. Лежа под теплым ралиновым плащом на постели из лапника, Лита вспомнила, как однажды Флон рассказывала ей о родной деревне в горах. Будто бы зимой там дует такой пронизывающий ветер, что капли дождя превращаются в лед, только мягкий, и укрывают всю землю пушистым белым одеялом. И будто бы сам он холодный, но земле и всем растениям под ним тепло. Называется этот замерший дождь «снег». Он лежит на земле до самой весны, а на горных вершинах не тает даже летом.

Лита с трудом представляла такое. Неужели Рал может позволить Айрус замерзнуть настолько, что та станет льдом? И почему это происходит только в горах, а у них, в лесу и в городе, – никогда? Вдруг Лита вспомнила Луру, одного из «тех, кто приходит по ночам», смешного и доброго старичка, который давал нелепые объяснения всему происходящему. Может, он и сейчас бы смог объяснить, почему Тимирер замораживает Айрус, а Рал ему не мешает?

– Не спишь? – тихонько окликнул ее Лангур.

Лита высунулась из-под шерстяного плаща. Оказывается, Лангур уже встал, собрал хвороста, разжег костерок и принес в кожаном мешке воды. Лита повернула голову: Харза спал, смешно приоткрыв рот. Лангур подал ей кружку с теплой водой.

– Согрейся.

Лита хотела сказать, что не замерзла, но не стала. Выпила воду, погладила Солке, чтобы скрыть смущение. Забота Лангура была непривычной, странной, необъяснимой. Дома о ней заботились мама, Диланта и Ойра, но чаще всего – она сама. Они делали это из любви. Во дворце о ней заботились слуги и Флон. Это была их служба, их долг. Почему это делает Лангур? «Он просто добрый, – сказала себе Лита. – Он добр ко всем людям, я тут ни при чем».

Здесь, в этих лесах, им почти не встречались люди. Один раз они разделили тропу с охотником из Тауры, что возвращался домой, в другой раз видели двух менял, что шли из Висы в Виглу. Лангур сказал, что в лесу множество троп и можно ходить от деревни к деревне, никого не встречая.

В лесном ручье плавали две оранжевые рыбки. Лита завороженно наблюдала за их быстрыми движениями, пока они не юркнули за камень. Лита умылась ледяной водой, сбросив сонливость, расплела косы и снова заплела, потуже.

Она вернулась к огню и увидела, что Харза уже проснулся – сидит, сонно таращится перед собой. Лангур посмотрел на Литу, улыбнулся и вдруг достал из своего мешка деревянный гребень.

– Возьми. Подумал, тебе пригодится, и захватил.

Гребень был сделан совсем недавно, он еще пах свежим деревом, хранил прикосновения мастера. Лита спрятала улыбку, Лангур смутился. Харза зевнул и рывком поднялся, ежась от холода.

– Сегодня, если ничего страшного не случится, мы придем в Вису, – сказал Лангур. – Это большая деревня, раза в два больше Тауры, и очень богатая. Их старейшина – довольно суровая женщина и запросто может нас прогнать. Но она дружит с нашей Таурой, будем надеяться, что ее записка поможет, – Лангур похлопал себя по карману, где хранил тряпицу с именем Тауры. – Если Виса примет наше предложение, если будет биться с урфами вместе с нами, то весь Лесной предел наверняка тоже.

– Да будет так, – пробормотала Лита. Она не представляла, как вести переговоры со старейшинами, и надеялась только на Лангура.

Но еще до полудня Харза вдруг сбился с шага, замер, навострил уши. Его куний слух уловил какое-то движение в лесных зарослях, он прошептал:

– Сойдите с тропы, – и, не дожидаясь Литы с Лангуром, юркнул в чащу.

Они замерли за кустами низкорослого аука и совсем скоро увидели небольшой отряд урфов. Каждый урф тащил по мешку – наверное, с едой, – а один вел на привязи молодую девушку на сносях. Она шла спотыкаясь и даже не плакала. Лита не успела подумать, что делает, как выпрямилась во весь рост, вскинула лук и с первого же выстрела убила этого урфа. Стрела вошла ему точно в висок.

Лангур выругался и, вытащив меч, ринулся на тропу, за ним Солке. Харза сначала толкнул Литу в плечо, а потом помчался следом. Лита зарядила еще одну стрелу.

Бой вышел коротким. Десяток урфов даже не успели скинуть мешки и достать оружие, как оказались перебиты. Беременная девушка так и стояла столбом посреди тропы. Как только все было кончено, Лита развязала ей руки и отвела подальше.

– Эй! Как тебя зовут? Почему они забрали тебя? Ты слышишь меня?

– Она, наверное, в шоке. Гнилые ублюдки, зачем она им! – Харза вытирал свой нож о траву, пока он не заблестел. Потом сорвал с одного из урфов маску и плюнул ему в лицо. – Ненавижу их! Но, Лита, если ты еще раз так сделаешь… А если бы их было в два раза больше? Ты вообще соображаешь?

– Нет, – отмахнулась Лита. Девушка по-прежнему молчала, только раскачивалась из стороны в сторону и мычала.

– Она что, немая? – спросил Лангур. Он был хмур и, кажется, зол не меньше Харзы. – Ударь ее по щеке, Лита.

– Что?!

– Видишь, она не в себе. Ее нужно привести в чувство, узнать, из какой она деревни. Я не могу ударить женщину, придется тебе.

Лита зажмурилась и дала девушке пощечину. Та вскрикнула и разрыдалась.

Целый час Харза и Лангур копали могилу, чтобы убрать тела урфов, и посыпали тропинку землей, пряча лужи крови, а Лита успокаивала девушку. Ее звали Брика, она жила в деревне Прате, на которую вчера напали урфы. Они были злы как никогда, даже не стали разговаривать, забрали всю скотину, но больше им нечем было поживиться: в Прате уже два года как никто не рожает. Брика пряталась в сарае, но ее нашли. Обрадовались, всё показывали на ее живот и жестами объясняли ей, что разрежут его и съедят ребенка, как только проголодаются. У Литы похолодел затылок, ей тоже захотелось плюнуть в какого-нибудь урфа. Но Харза с Лангуром уже всех закопали.

– Тебя стерегут боги, – сказал Лите Лангур. Он выглядел уставшим и будто постаревшим. – Нас всех могли тут перебить.

– Прости. Я не удержалась, когда увидела ее. Я знаю, что подвергла нас всех опасности, но это было выше моих сил – смотреть, как ее ведут на убой.

Лангур поднял на нее глаза, и Лита рассказала то, что услышала от Брики. Ей показалось, что Лангур еле сдерживает тошноту. Он проговорил:

– Они совсем озверели.

– Поэтому нам нужно как можно скорее собрать войско, – проговорила Лита и оглянулась на спящую Брику. Та хмурила светлые брови, веки ее подрагивали, и Лита прикрыла на минуту глаза. Она поняла очень ясно, будто увидела: сегодня ночью ей будет не до сна, потому что придется принимать еще одни роды.

В большую деревню Вису они вошли впятером. Брика была очень слаба после родов, но Лита больше беспокоилась за ребенка: он родился такой маленький и так слабо пищал, будто даже на плач у него не было сил. Лита боялась, что не сможет выходить его сама, и торопилась попасть в Вису, но Брика шла еле-еле, часто останавливалась и почти без остановки плакала. Иногда Лангур подхватывал ее и тащил на закорках. Лита всю дорогу несла на руках ребенка и очень устала.

Виса встретила их пустыми улицами, молчаливыми дворами, нахмуренными окнами. Урф ты или человек – все равно чужак, и еще неизвестно, чего от тебя ждать.

– Я поищу старейшину, ждите здесь, – сказал Лангур, опуская Брику на землю, когда они прошли почти всю центральную улицу, не встретив ни одного человека.

Но у Литы не было сил ждать, и она крикнула:

– Мы пришли с миром из Тауры! Нам нужна помощь!

Лангур покачал головой. Но в одном доме все же открылась дверь, и на крыльцо вышла женщина: средних лет, полная и красивая. Она увидела их и воскликнула:

– Лангур! Что случилось?

Лангур поклонился и сказал:

– Спокойных дней твоей деревне, старейшина Виса. Я с разными новостями. Но сначала скажи: вы ждете урфов или они уже прошли через вас?

– Нет, пока еще нет. Все ли живы в Тауре?

– Долго рассказывать, но Таура жива, – ответил Лангур, а Лита подумала, что понять его фразу можно по-разному: погибли многие, но сама деревня еще жива или же – много чего произошло, но старейшина Таура жива, не волнуйся.

Виса жестом показала, что они могут войти в ее дом. Сама она пошла впереди с Лангуром, и Лита слышала обрывки их разговора:

– Кто это с тобой, мой мальчик?

– Те двое, что покрепче, – случайные путники… забрели в Тауру, помогли нам во многих делах… У нас с ними разговор к тебе, Виса. А девушка, что еле идет, встретилась нам по пути… родила вчера ночью… очень слаба…

Дом Висы мало чем отличался от домов в Тауре, но накормили их сытнее. Брику с малышом уложили спать, и Лангур тут же достал из узелка тряпицу с именем Тауры. Он рассказал о битве с урфами и гибели Синры спокойно, будто книгу читал. Но Лита внимательно следила за Висой и видела, как подернулись дымкой слез ее глаза и как она усилием воли удержала их.

– Ивка – моя племянница, – сказала Виса, когда Лангур замолчал. – Я знаю, как они с Синрой любили друг друга. Ты поэтому пришел сразу к нам?

– Я пришел в Вису, потому что вы самая большая и богатая деревня в Лесном пределе. Но урфы злы и голодны. Брика рассказала, что они забрали у них все.

И он рассказал историю Брики. На лице Висы не дрогнул ни единый мускул, но Литу было уже не так просто обмануть.

– Скоро урфы будут у вас. Видимо, Горный предел ничего не смог им дать в этот год, если они так голодны.

– Либо они просто поняли, что можно брать и брать без меры, все равно никто не даст отпор, – усмехнулся Харза. Виса посмотрела на него и вдруг тоже усмехнулась.

– Что ж, – сказала она. – Нам есть что терять, Лангур. И ты просишь многого. Но если вы уже разозлили урфов, то мы не отделаемся запасами ячменя и солонины.

– У нас не было выбора.

– Ну конечно! – скривилась Виса. – Вы с Синрой поставили под удар весь Лесной предел, и никто больше не будет тебе рад, плотник из Тауры. Лучше нигде не рассказывай свою историю, придумай что-нибудь другое. Ивка – моя племянница, дочь моего любимого брата. И эта девочка, Брика… Когда пойдете дальше по деревням, лучше первым делом рассказывайте о ней. Если они будут забирать у нас теперь и нерожденных младенцев, мы просто вымрем. Твой гость прав, Лангур: пора показать им, что и у нас есть зубы. Пора дать отпор.

Сумерки разливались по лесу – светлые, нежные. Под ралутами скапливалось столько синевы, что, казалось, в нее можно закутаться, как в теплый плащ. Лангур и Харза поймали двух куропаток и сейчас жарили их на костре. В одной из деревень к ним прибился Тордьен, сказал, что пойдет бить урфов и уговорит каждого, кто будет против этой войны, встать с ним плечом к плечу. Тордьен был уже немолод, но громадного роста, даже выше Лангура и шире его в плечах, и очень силен. Лита не спрашивала, что у него случилось, но видела: несмотря на добродушное лицо, в глазах его застыла неизбывная боль. Сейчас он принес из леса два сухих дерева, положил у костра, чтобы было удобно сидеть. Лита благодарно улыбнулась.

– Уже весна, – сказал Харза, потянув носом воздух.

– В это время урфы особенно злые и голодные, – кивнул Лангур. – Надо быть начеку.

– Чем скорее придем в Озерный предел, тем лучше, – буркнул Тордьен. – Урфы-то, они не очень Озерный предел любят, краешком его обходят.

– Почему? – встрепенулась Лита.

– Кто ж их поймет. Наверное, сытые уже отсюда идут, груженые, домой торопятся.

– Ну, в этот раз все наоборот, – усмехнулся Харза, прищурив глаза.

Все замолчали, глядя в костер. Только Солке поднял вдруг голову, навострил уши.

– Что там, Солке? Белка?

– Тш-ш-ш, – зашипел тут же Харза и положил руку на рукоять меча.

Лангур подтянул к себе свой, Тордьен хрустнул пальцами. Лита представила, что урфы неслышно окружили их стоянку и готовятся напасть, скаля под маской гнилые зубы. «Какие мы ротозеи, – горестно подумала она, – надо было выставить караул». Солке зарычал, вскочил на ноги, залаял. Лангур и Тордьен поднялись, Харза и Лита за ними. Лита зарядила лук, прицелилась в темноту.

– Не стреляйте! – раздалось из этой темноты, и в круг костра вышел молодой парнишка, а за ним еще один.

– Эй! – крикнул Лангур, не опуская меча. – Я тебя знаю.

– Я Тонта, Лангур! Я тоже из Тауры. А это Ялу, он ищет свою сестру Брику.

– Что вы здесь делаете?

– Я шел за вами, потому что… – Он запнулся, смутился, но вскинул голову и сделал шаг вперед, показал на Литу. – Она вылечила меня. Мама говорит, что спасла. Я хотел отблагодарить.

– И для этого потащился следом, чтобы пугать нас по ночам? – проворчал Харза.

– Я не хотел пугать! Просто у нас… это… еда закончилась. Вчера. А так мы с вами от самой Висы идем.

Лангур наконец убрал меч. Лита не обрадовалась мальчишкам, но они были такими уставшими и, кажется, впрямь голодными.

– Идите уж, – сказала она. – Поешьте.

– И как в лесу можно голодать? – продолжал ворчать Харза. – Зверья ведь навалом, слава Гете.

Тонта смутился, потер переносицу.

– Что ж, ты в Висе сестру свою не встретил разве? – спросила Лита Ялу.

– Встретил. Повидал. Жива-здорова, ну и ладно. Говорит, ты ее от урфов спасла. Ее и ребенка тоже.

– Всех мы спасли, – вздохнула Лита, вспомнив тот жуткий день.

– Она несчастная какая-то, Брика наша. Только поженились, как муж ее в город ушел, на заработки вроде, только вот до сих пор не вернулся. А тут еще и урфы…

– Как ее сын? – спросила Лита.

– Маленький больно. Но женщины там хорошо о ней заботятся, она и уходить не хочет, дома-то у нас смеются над ней. Ну, что муж ушел и не возвращается.

– Пусть в Висе остается, там безопаснее, – сказал Лангур. – Ну а ты чего домой не воротился?

– Так это… – Ялу смутился. – Страшно одному воротаться. Ну как снова урфы? А Тонта… Тонта говорит: пойдем со мной Тимирилис искать, – кивнул он на Литу, – будем ей верными воинами.

Мужчины засмеялись, Тонта и Ялу захорохорились:

– А чего! Мы можем драться! Да если надо, мы…

Лита задумчиво смотрела в костер. Что за прозвище ей здесь придумали? Даже вроде как и не прозвище, а звание. Что-то связанное с ветром, с Тимирером… Надо будет все-таки попытать Лангура, пусть расскажет, что это слово означает.

Они смотрели на нее. Все, сколько было. Весь Озерный предел, девять деревень. Старейшины – девять женщин разных возрастов – одевались здесь в синее, но больше ничем не отличались от остальных жителей. Лита не ожидала, что они соберутся все тут, у священного озера, что захотят говорить с ними все вместе и что попросят говорить именно ее, а не Лангура. Что Солке вызовет у них почтительный трепет, что они будут кланяться ему, что сразу распознают в нем бога ветров. И теперь они стояли напротив нее и ждали. Ждали, что она докажет свое право звать их за собой, развязывать войну, нарушив привычный порядок вещей. Солке у ее ног коротко тявкнул. «О бог ветров, простора и неба, покровитель мой и защитник, легкоступный Тимирер! Помоги мне убедить их… ну, или хотя бы остаться в живых!» Лита помнила: молитва должна быть искренней, и, пожалуй, эта была самой искренней в ее жизни.

– Люди Озерного предела! – выкрикнула она, удивляясь и радуясь, что голос звучит не пискляво и не хрипло, а как надо – сильно, но без напора. – Из года в год вы платите дань жестоким урфам. Они идут через ваши земли, опустошая их, лишая вас еды и самоуважения, отбирая улов и детей. Они убивают и грабят, а мы – мы просто прячемся в подмышках у Геты и молимся, чтобы нас не нашли.

Она увидела, что Лангур усмехнулся. Подмышки Геты его так развеселили? Или что она опять сказала «мы», а не «вы»?

– Я обычная девушка. Я шла в храм Всех богов, чтобы стать жрицей, но не смогла пройти мимо, когда увидела, как урфы забирают у матери младенца, которому я накануне помогла прийти в этот мир. Боги остановили меня.

Тихий шепот, как легкий ветер, пробежал по толпе. Многие женщины закивали. «Они слышали обо мне, – поняла Лита. – Интересно, как много? И что из того, что они слышали, – правда?»

– Мы отстояли деревню Тауру, хотя совсем не были готовы к битве. Потом мы выиграли еще много битв. Весь Лесной предел воевал вместе с нами! – она протянула толпе руку с зажатыми в кулаке тряпицами, на которых были написаны имена всех старейшин Лесного предела. – Урфы не демоны! Не злые боги! Они люди, просто очень жестокие. Они хотят есть и пить, они устают и боятся лишиться деревянных масок, закрывающих лица. А значит, их можно победить!

Она перевела дух. Люди больше не перешептывались и не отводили глаза. Они слушали.

– Урфы ушли из Лесного предела с маленькой добычей, потеряв в битвах своих людей. Они придут сюда голодные и обозленные. Но мы знаем, как с ними сражаться, и знаем, как победить. Лесной предел отправил нас к вам, чтобы договориться дать отпор урфам – вместе!

Она протянула руки в порыве красноречия, Солке снова тявкнул, а неожиданный порыв ветра взметнул ее волосы. Толпа ахнула и чуть отодвинулась. Люди перешептывались, придерживая шапки. Новый порыв ветра пронесся над людьми и поднял на озере волны. И вдруг три старейшины, не сговариваясь, но почти одновременно преклонили колена, а за ними – остальные женщины в синем. А потом – все жители Озерного предела.

Лангур и Харза улыбнулись ей поверх голов – Озерный предел был с ними.

В лесу бушевала весна. В начале месяца саари Лита и все, кто присоединился к ней, еще стояли в Озерном пределе. Было решено двигаться всем вместе к Горному, но ждали устойчивой погоды. Лита разглядывала свою рукописную карту и видела, что Арыцкий перевал совсем близко, а за ним – храм Всех богов и мама с Кассионой. Если бы Лита могла, она бы ушла в эти горы, но она не могла. Каждый день приходили и приходили люди из разных деревень, разных пределов, часто с женами и детьми, они склоняли перед ней голову, просили принять их в ее войско и позволить сражаться с ней плечом к плечу с проклятыми урфами. Лита с каждым днем все больше входила в роль главнокомандующего этой странной армией, которая не умела толком драться, а оружие каждый мастерил себе сам, потому что оружейников не хватало. Сами себе добывали еду в лесу и озерах, ставили шалаши и собирались вечерами у костров, чтобы рассказывать страшные сказки и петь песни.

Людей становилось все больше, но и Лита, и Харза, и Лангур понимали, что их войско по-прежнему мало, а главное – совершенно не обучено. Однажды присоединилась к ним и Виса, а с нею человек пятьдесят мужчин и вдвое меньше женщин, зато эти женщины пришли сюда не вслед за мужьями и сыновьями, а чтобы драться наравне с ними – у каждой за спиной был лук и колчан со стрелами.

– Тимирилис, – сказала Виса, – Лангур рассказал нам, что ты готова брать к себе и женщин, если они будут держаться от схватки на расстоянии полета стрелы, – и она попыталась преклонить колена.

– Виса! – поспешно остановила ее Лита и порывисто обняла, но тут же смутилась, отступила на шаг и спросила: – На кого же ты оставила свою деревню?

– На своего сына. Он еще мальчишка, а уже рвется в бой, ну так пусть сперва попробует управиться с деревней, – усмехнулась она, и Лита рассмеялась.

Вызрели целительные дожди Айрус, а Гета расцвела лугами и лесными полянами. Лите хотелось научиться летать, чтобы не наступать на цветы, – так густо они усыпали поляны в лесу. Воздух пьянил, будоражил, и не верилось, что где-то совсем рядом, за равниной и горами, есть зло, и оно снова придет, снова заполонит собой деревни и опустошит их, не успеют пролиться осенние слезы Айрус.

Их было двое – юноша и девочка. Юноша все время пытался прикрыть собой девочку, будто был ее стражем. «Или очень сильно любит ее и знает, как защитить». Девочка – худенькая, рыженькая, с россыпью веснушек по всему лицу, рукам и даже острым плечам (вот уж кого Рал расцеловал при рождении!), торчавшим в прорехе странного платья, словно сделанного из мешка, – смотрела на Литу такими испуганными глазами, будто перед ней предстал сам Дот. Чужаки выглядели очень уставшими и обессиленными. И не понимали ни слова по-альтийски. Лита велела дать им умыться и поесть. Было ясно, что никакие это не урфы и не шпионы Первого совета, что они попали в беду. На плече у юноши была разорвана рубаха и пузырился ожог. Лита потрогала покрасневшую кожу вокруг него, юноша сцепил зубы. Он был ненамного старше Литы, но казался опытным воином: выправка, выдержка, готовность прикрыть свою веснушчатую подружку… Надо успокоить их, объяснить, что здесь им не причинят вреда.

– Я – Тимирилис, – показала она на себя, впервые назвавшись именем, которое дали ей здесь, будто спряталась.

Девочка через силу улыбнулась, показала на себя:

– Рия, – а потом на юношу: – Глен.

– Откуда вы? – спросила Лита.

Они ее, конечно, не поняли, и Лита попыталась объяснить: потопала, изображая ходьбу, показала в сторону леса. Кажется, девочка поняла. Она помотала головой и изобразила, будто гребет на веслах. Ага, значит, они приплыли на лодке. Лита вспомнила карту соседних земель в кабинете отца и предположила:

– Суэк? Вы приплыли из Суэка?

Рия и Глен переглянулись, а потом закивали.

Лита улыбнулась, велела дать им каши с овощами, обернулась к Лангуру и Харзе, стоявшим за ее спиной.

– Ну, вроде бы они не опасны. Пусть успокоятся и поедят, а потом попробуем выяснить, что с ними случилось.

– Что такое Суэк? – спросил Лангур.

– Земля к северу от нас. Альтида торгует с ними, поставляет туда вино, масло лероки и митфы, специи, взамен берет то ли руду, то ли какой-то металл… еще что-то, не помню.

– Откуда ты все это знаешь?

Лита промолчала, заметив, что Харза выразительно поднял брови.

Она и сама часто думала, что надо бы сказать Лангуру, но потом спохватывалась: а зачем? Какая разница, кто ее родители? Сама-то она здесь, с пределами, борется против урфов. Это все, что надо о ней знать.

Лангур был прав: весть о том, что на битву с урфами их ведет вторая царская дочь, скоро разнеслась по всем пределам. Стали прибывать новые люди, сразу приходили к ней, присягали на верность, называли «светлая ралу» и «Тимирилис». У Литы слегка кружилась голова от всего происходящего, и она чувствовала непомерную усталость. Но она помнила слова Ярсуна и Алоики о том, что власть развращает, и старалась во всем советоваться с Лангуром, Харзой, Тордьеном, Висой и Гленом.

Глен оказался незаменимым помощником, и Лита с Лангуром часто обсуждали, что его им послали сами боги. Он стал учить рукопашному бою всех мужчин, показал, как лучше затачивать копья и стрелы, объяснил, что вокруг лагеря всегда должны стоять дозорные, разбил всю армию на сотни и во главе каждой поставил командиров, одобрил идею лучников, которые зайдут к врагу с тыла. Отобрал лучников, мечников и тех, кто более искусен в рукопашном бою и кто мог бы стать разведчиком. Каждую группу тренировал отдельно, каждому показывал какие-то хитрые приемы.

– Где ты всему этому научился? – как могла, спросила Лита.

Рия, которая уже выучила много альтийских слов, перевела его ответ:

– Он учился военному ремеслу много лет, ралу.

– Много лет? – удивилась Лита: Глен был немногим старше ее самой.

– В Суэке некоторые учатся этому с рождения, – вздохнула Рия.

Рия ходила за Гленом как тень. Он, конечно, старался учить альтийский, но языки давались ему тяжело, Рия же все схватывала на лету. Часто она напевала, и Лита слышала, что у нее прекрасный слух и красивый голос. Лита открылась им, что немного знает суэкский, и теперь учила Рию альтийскому, как могла, чтобы Глен не тратил время на это, а обучал их мужчин военному делу. Да и Рия будет чувствовать себя нужной.

Именно Глен подал идею приручить дугов.

Дуги жили на равнине между Лесным пределом и горами. Они были выносливы и непугливы, они могли бы, наверное, везти телеги с провизией и ранеными…

– Любая конница сильнее пехоты, – сказал Глен, и Лита кивнула. Она помнила это из уроков военного дела, на которых сидела иногда вместе с братом. Да, дуги бы пригодились. Но как их приручить?

– Разреши мне, ралу, – попросил Тонта. – Я люблю животных, они меня слушаются.

Лита переглянулась с Гленом и кивнула. Даже если ничего из этой затеи не получится, так хоть Тонта, рвущийся в бой, будет занят делом. Тонта был счастлив. Тут же напустил на себя важный вид, взял на подмогу Ялу и еще двух мальчишек и ушел на равнину. Их не видели целый месяц, а потом они вернулись и привели с собой двенадцать дугов. Тонта сказал смущенно:

– Больше пока не получилось, ралу, но…

– Этих пока достаточно, спасибо, Тонта!

– Вот этого я подготовил для тебя. Он самый умный и красивый, его зовут Тималас – Ночной Ветер. Тебе нравится?

И он подвел к Лите высокого дуга с шелковистой светлой шерстью. Солке насмешливо фыркнул. Лита погладила дуга с благодарностью. Дикое животное будет служить ей. Справится ли она с ним?

– Спасибо, Тонта.

Она рассеянно гладила дуга по морде, а сама думала о Лангуре: месяц назад они с Тордьеном ушли в Горный предел – договариваться о сигнальных огнях. С тех пор о них не было известий. Лита тосковала и нервничала. А тут еще эта незнакомка, появившаяся из ниоткуда.

Она пришла на исходе месяца микаты, одна, вышла из леса. Караульный услышал ее издалека – она кричала, звала кого-то – и, как и научил их Глен, бросил ей в голову камешек. Небольшой, но, попав в нужную точку, он лишал человека сознания. В который раз Лита поразилась знаниям Глена и поблагодарила богов, что он попал к ним. Караульный позвал Глена, и оказалось, что это их с Рией знакомая, чуть ли не сестра. Лита с трудом разбирала быструю суэкскую речь, но то, как Рия плакала, обнимая девушку, было красноречивее слов. Похоже, они считали ее погибшей. Очень бережно Глен перенес ее в свой шалаш. Рия побежала за водой и кашей, сидела около нее, пока та не пришла в себя. А Лита пряталась за ралутой поблизости и кусала губы. Если эта их сестра пришла за ними и уведет сейчас обоих обратно в Суэк… Без Глена будет тяжело. Он научил их так многому! Он все умел! И Рия прижилась у них. Пела песни, играла с детьми, быстро учась альтийскому. Лите не хотелось их терять. Войско росло, каждый день к ним приходили все новые и новые люди, часто целыми семьями, и она боялась не справиться со всем. Теперь все называли ее «ралу» и «светлейшая», только Лангур по-прежнему – «Тимирилис». И ей это нравилось. Будто у нее появилось тайное имя, только для него.

Лангур все не возвращался.

Харза тоже нервничал.

– Поговори с ней, – сказал он, кивая на шалаш Рии и Глена. – Может, она и не затем пришла, чтобы забрать их у нас.

– Они не пленники, Харза.

Харза точил нож, хмурился.

– Трудно будет без Глена, – сказал наконец. – Он настоящий полководец. Ты нужна, чтобы вдохновить всех на битву, но по-настоящему сражаться умеет только Глен.

– Да знаю я.

– Поговори с ней. Ты – светлейшая ралу. Я уверен, она тебя боится.

Звонко капала вода, срываясь с кончиков пальцев. Лита смотрела, как кровь смешивается с водой, как та и другая изменяются, становятся иными.

«Так и я, – подумалось ей вдруг. – Была лесная девочка, стала царевной, потом изгнанницей, все во мне смешалось и спуталось, и вот я здесь, в наспех построенном поселении, готовлюсь к войне и делаю то единственное, что умею, ибо рожают и накануне войн. С кем еще смешает меня судьба?»

Она улыбнулась, вспомнив, какой крепкий, здоровый малыш пришел в этот мир, слава богам, как была напугана его мать, как счастлив отец, когда все благополучно завершилось благодаря ее умелым и чутким рукам. Это были первые роды в их военном поселении на краю леса. Мать ни за что не хотела оставаться в своей деревне, когда муж собрался на войну, пошла с ним. Чудесный, летний малыш…

Они уже два месяца стояли здесь, около равнины. Построили шалаши, которые не боялись ветров и были похожи на дома, приручили еще два десятка дугов, научили стрелять из луков женщин, что пришли сюда за мужьями, и мальчишек, что сбежали из дома, лишь бы воевать с урфами. Лите нравилась жизнь в их лагере, а думать про битву не хотелось. Пусть бы так было всегда.

Но каждый день, несмотря на то что караульные дежурили, сменяя друг друга, она выходила к пустоши и вглядывалась через нее в горную цепь. Горный предел обещал зажечь огни, когда урфы отправятся в поход. Она ждала их и боялась.

– Ты справилась, – раздалось вдруг из темного угла.

Лита вздрогнула. Стряхнула капли с рук. Плоский солнечный луч резал шалаш пополам, освещая розовую воду в чаше, но все углы укутала темнота. Кто прячется там? Что за человек говорит таким хриплым, будто заржавленный меч, но властным голосом? В первую минуту она испугалась, что это Первый совет нашел ее, но тут же поняла, что голос – женский, старушечий, а уж старух точно не было в Первом совете.

«Они могли подослать кого угодно», – подумала Лита, делая шаг к выходу. На роды не берут лук и стрелы, ей нечем будет защититься. Но тут старуха заговорила снова, и Лита остановилась.

– Не часто встретишь в такой глуши человека, подобного тебе. И уж вряд ли такой человек стал бы помогать обычной роженице.

– Какой «такой»? – выпалила Лита, не успев сдержаться. Этот вопрос, самый мучительный в последний год, только и ждал, чтобы сорваться с губ в надежде, что кто-то знает ответ.

Старуха сделала шаг к ней, солнце выхватило из темноты высокую фигуру в черном плаще, сколотом у горла золотой пряжкой в форме веретена. Лицо старухи было изрыто морщинами, на левой щеке расплылся страшный шрам – такие бывают от ожогов. Он перетекал на лоб и шею, левый глаз был стянут рубцами и незряч.

– Древняя кровь альтийских королей и пришлой чужестранки, детство среди собак и деревьев, в трудах и нищете. Возвышение и предательство, жертва и чувство вины, которое тебе никогда не избыть, побег и… вот ты здесь, царевна. Принимаешь роды у голодранцев. Разве ты заслуживаешь такой судьбы?

Лита молчала. Она всю жизнь принимала роды, она любила это дело. Но в том, что сказала старуха с обожженным лицом, была правда: разве она заслужила такую судьбу? В чем ее вина? В том, что дружила с марикой, доверяла ей? В том, что не послушалась отца, продолжала ходить в город? В том, что влюбилась без памяти в синеглазого мальчика, а он оказался слаб и труслив? В том, что позволила Флон умереть за себя, замешкалась на минуту и испытала облегчение, радость, когда поняла, что ей – дальше жить? «В том, что родилась», – она знала ответ. Второй царский ребенок… Но разве был у нее выбор? Никто не властен, когда и у кого родиться, когда и где умереть, на все воля равнодушных богов.

– Даже отец не смог вступиться за тебя, царевна, – продолжала старуха. – Он всю жизнь притворяется сильным и значимым, а сам, посмотри-ка, так легко отдал тебя на растерзание Первому совету, смирился с их решением.

– У него не было выбора, – прошептала Лита.

– Был. Он должен был взять свой меч и рубить их, пока все они не лягут у твоих ног бездыханные. Вот как должен поступать отец, когда грозят смертью его дочери.

– Кто вы такая? Откуда меня знаете? Что здесь делаете? Как вас зовут?

Старуха посмотрела на чашу с розовой водой. Лита думала, что она не ответит, но та сказала медленно:

– Свое имя я давно позабыла. Судьба тоже не пощадила меня. Я хотела всего лишь владеть тем, что мне дано по праву рождения, но меня попытались заключить в клетку. Тогда я сбежала, я спасла целый народ от войны и рабства, но они решили, что я злодейка, что я сошла с ума, что их свобода не стоит даже крохотной жертвы. О Семипрях! Будто свобода дается просто так, потому что мы родились и живем, будто ничего не должны за нее всесильным богам!

«Почему же нет? – хотела крикнуть Лита. – Я родилась и жила в лесном доме, и я была свободна! Просто потому, что я есть!» Хотела, но не крикнула. Что-то было в голосе старухи, какая-то упрямая сила, вера в то, что только она и знает, как надо, как правильно. И может, она единственная, кто скажет Лите, куда ей идти.

– И вот они прогнали меня, бедные, заблудшие дети. Разрушили мои чары, сломали вековой обряд. Теперь они открыты всем врагам, теперь они падут под натиском имперских орд. Пусть.

– Вы бросили свой народ?

– Они выбрали другую пряху, – горько сказала старуха. – А я-то ей помогала! Думала, она придет мне на смену, сильная, несчастная, та, которой нечего терять! Думала, будет помогать мне держать границы Суэка!

Лита закусила губу: Глен и Рия, они ведь оттуда, из Суэка. И та, что приходила за ними… Кьяра. Старуха закашлялась, а потом вдруг зачерпнула ладонью розовую воду и умыла ею лицо. Литу передернуло.

Старуха сосредоточилась на своем указательном пальце, стала ковырять его, будто вынимала занозу. Глянула на Литу.

– А хочешь, вытащу занозу из твоего сердца? Она у тебя длинная, как спица, и ледяная, как во́ды озера Тун…

Лита не знала такого озера, хоть название и показалось ей знакомым, но от одной мысли, что эта старуха будет к ней прикасаться, ее снова передернуло.

– Ты хорошо делаешь свое дело, царевна, – усмехнулась старуха. – Но ты тратишь свои силы на мелочи, которые тебя недостойны. Тебе предначертано великое, а ты размениваешься на ерунду.

«Разве живые и здоровые дети – ерунда?» – подумала Лита и снова не посмела сказать это вслух.

– Но я дам тебе книгу, царевна. Свою книгу. В ней – твоя судьба и ответы на твои вопросы.

Она вытащила из-под плаща и протянула Лите книгу в темно-синей, как ночное небо, обложке. Края ее были обожжены. В комнате запахло дымом погребального костра.

– Что мне с ней делать? – спросила Лита, пряча руки за спиной.

– Сама разберешься, не такая уж ты и наивная, – хмыкнула старуха. – Мне она больше не нужна. Мой путь лежит теперь в такие земли, где лучше не иметь за душой ни одного вопроса.

– Ты умираешь?

– Если бы я могла…

Старуха вдруг рассмеялась – будто ворона закаркала, потом закашлялась, зачерпнула воды, выпила, сказала невесело:

– Я не умру, пока не увижу, как Суэк падет и их пряха, эта наглая девчонка, приползет ко мне, чтобы умолять спасти их всех!

– И что ты ответишь ей, когда это случится? – спросила Лита.

Старуха поперхнулась и так посмотрела на Литу, будто та пнула ее в живот. Но ответить не успела – за стенами поднялся шум.

– Ралу! Сигнальные огни! Урфы идут!

Лита бросилась к двери и обернулась уже за порогом: старуха снова спряталась в темноту, ее будто и не было, но книга лежала на скамейке у чаши с водой. Ее темно-синюю обложку освещало солнце. Лита выскочила из шалаша. По деревне плыл звон харба, бежали люди. Надо успеть спрятать новорожденного с матерью и принять бой.

Лите казалось: они вырастают прямо из земли. Ей казалось: их несметные полчища, им нет конца, и даже небо потемнело, увидев, сколько их. Она поймала на себе взгляд Лангура. Он будто спрашивал: если мы умрем сейчас, будешь ли ты помнить меня там, на Верхних лугах, Тимирилис? И она ответила: да. Память моя о тебе сильнее смерти. Ночной Ветер под ней плясал, то ли от страха, то ли от нетерпения. Скалил зубы Солке. Ну, этому лишь бы в бой. За ее спиной Глен и Харза выстраивали войска, Виса увела своих лучниц в лес. Они обойдут урфов, ударят с левого фланга. Лита будет с ними. Тонта с всадниками-мальчишками на дугах отойдет чуть дальше, насколько сможет зайти в тыл, и ударит оттуда. Если, конечно, урфов можно обойти. У них самые быстрые дуги, но вдруг урфам нет конца? Они все спланировали заранее, но сейчас ей было очень страшно. Она не будет говорить никаких речей перед боем. Она будет просто воевать вместе со всеми. Но все же кое-что напомнить надо.

– Маски и вода! – крикнула Лита.

Гул голосов. Они помнили. Срывать маски, оттеснять к морю.

– Ну, да поможет нам Гета, – сказала Лита, посмотрела на Лангура, на Харзу, Тордьена и Глена. Ее слова прозвучали так обыденно, будто она отправлялась собирать целебные травы. Все четверо ей кивнули. Лита дала пятками дугу в бока, направляя его в лес вслед за отрядом лучниц. Солке сердито гавкнул и потрусил за ней, то и дело оглядываясь на основное войско.

Лучницы прятались за ралутами у самого края пустоши и смотрели, как сходятся две армии. Урфы, вооруженные топорами и длинными кольями с зазубренными наконечниками, орали страшными голосами, топали и выли. Армия пределов шла молча. Лита кусала губы.

– Бедные наши мальчики, – вздохнул кто-то за ее спиной.

– Им не хватает злости, – сказала Виса. – И жестокости.

– Значит, пусть вспомнят своих съеденных детей, – ответила Лита резче, чем хотела.

Женщины зашептались, завздыхали, стали снимать луки.

– Не стреляем, пока я не велю, – сказала Лита.

Армии сходились. Глен объяснил ей, что лучницы должны дождаться, когда урфы продвинутся в глубь пустоши. «Наша сила – в неожиданности. Они будут думать, что все наше войско тут, перед ними, и будут драться, как будто мы все здесь. И только когда ты поймешь, что они начинают нас теснить, тогда вступай в бой». Так сказал ей Глен, только вот не объяснил, как ей понять, что урфы побеждают, что вступать пора? На пустоши все смешалось: вопли, кровь, мечи и топоры. Она плохо понимала, кто где. Солке рычал и рвался с привязи, но Лита держала его крепко. Это не драка на деревенской улице, здесь его перерубят пополам или затопчут в один миг.

– Почему мы не стреляем?

– Рано, – ответила Лита, хотя не была в этом уверена.

– Их же перебьют!

– Рано! – рявкнула она, но спустилась с дуга на землю, привязала к дереву Солке, скинула с плеча лук.

Она не знала, какого сигнала ей ждать, но неожиданно поняла, что урфы продвинулись слишком глубоко, что войско пределов отступает к лесу, туда, где разбит их лагерь, где прячутся те, кто драться не может, и уж этого-то точно нельзя допустить.

– Готовьтесь! – крикнула она лучницам и вышла из-под тени ралут, натягивая тетиву.

Лучницы вступили в бой.

Разговор в комнате Ашицы.

Дворец Первого совета, конец месяца ороса

Косул Ашица. Ты уверен, что это та самая лодка?

Капитан Гарвис. Да, мой господин. На ней была эмблема царского дома.

Косул Ашица. И она была пуста?

Капитан Гарвис. Кроме мешка с печатью Первого совета, ничегошеньки, мой господин.

Косул Ашица. Совсем ничего?

Капитан Гарвис. Даже вёсла не закрепили, болтались брошенными, будто гребца Тимирер унес. Матросы мои… они сильно напуганы.

Косул Ашица (после паузы). Ясно. Ладно, можешь идти. И вот тебе мой совет: не хочешь прослыть городским сумасшедшим, как травница Митас, не болтай никому про эту лодку.

Капитан Гарвис. Как скажете, мой господин. Я-то сам не из болтливых, да только как бы матросы не разнесли, они же сами знаете какие… да и очень чудно́ это было. Ну, когда река вынесла пустую лодку.

Косул Ашица. Ты капитан или сопливый юнга на своем корабле? Сделай так, чтоб не болтали! Ступай.

Капитан Гарвис (от двери). Так и что теперь-то? Никого в Лавнию везти не надо? Унес царевну вольный ветер…

Косул Ашица (в ярости). Пошел прочь!

Над главным городом Лавнии от жары кипел воздух. Раскаленные улицы были пустынны. Впрочем, как и всегда в этот душный час. Вода в заливе казалась маслянистой и густой. В одном из самых богатых домов столицы двое мужчин распивали за неспешной беседой разбавленное льдом дорогое лавнийское вино. Им прислуживала высокая золотоволосая рабыня, явно нездешняя.

– Продай ее мне, – сказал вдруг гость, бросив обсуждать торговые дела. Он весь день не сводил с рабыни глаз, и это не укрылось от внимательного хозяина.

Хозяин поцокал языком:

– Зачем она тебе? Уже немолодая, строптивая… У меня много рабынь, одна лучше другой, выбирай любую.

Руки рабыни дрогнули, ставя на стол чашу с вином.

– Почему не эту?

– Больно хорошо домом управляет, всё на ней. Я ее ни для чего больше и не использую, чтоб не уставала и голова не мутнела.

Гость усмехнулся:

– Ах, Салифим, разве мы первый день друг друга знаем? Говори как есть.

– Пойди вон, – сказал хозяин рабыне. Огладил густую черную бороду, украшенную разноцветными бусинами, и сказал неохотно, понизив голос: – Обещал я альтийскому царю, что трогать ее не буду, понимаешь? Примчался от него человек. Я сначала даже на порог не пустил его, зачем мне разговоры вести с плешивым старым вечным, да только он перстень подал мне, приметный перстень, и только у Эрисоруса я такой видел. Перстень вручил и просьбу от хозяина своего передал. Это я потом уже смекнул, что, видно, никого надежнее, чем этот вечный, у царя Альтиды нет и, видно, сильно не хочет он, чтобы про просьбу его ко мне кто-то из этих, – Салифим показал наверх, – узнал. Что ему за печаль об этой вечной заботиться – не мое дело, но мне с Эрисорусом нельзя ссориться: я лес у них покупаю. Бери что хочешь, ты – гость, твое право. Но только не ее.

Гость помолчал, отхлебнул вина, покрутил в руках крупный финик. Лысую голову освещало жаркое лавнийское солнце.

– Не хочу другую, – вздохнул он. – Отдай ее мне, а альтийскому царю, если спросит, скажешь: был гость с Семи свободных островов, захотел взять себе эту женщину. Ты гостеприимный хозяин, ты не смог отказать. Он знает обычаи Лавнии и не обидится.

Хозяин озадаченно смотрел на гостя. Неужели у этого богатого купца из далеких земель тоже дела с Эрисорусом? Никогда не слышал… Он помолчал, расплел косичку в бороде, хмуря широкие брови.

– Ладно, царь Эрисорус милостив, да и какое ему дело до никчемной рабыни? Но что мне сказать косулу Ашице, если вдруг он захочет узнать, как она поживает?

– С чего ему этого хотеть?

– С того, что это он продал мне ее за две бочки вина из моих подвалов.

– Хороший обмен, твое вино славится на весь белый свет, Салифим, и не напрасно. А что велел тебе Ашица?

– Не велел… – хозяин многозначительно поднял палец вверх. – А попросил.

Гость учтиво склонил голову, пряча усмешку.

– Попросил, чтобы я глаз с нее не спускал, чтобы не переступала порог дома, а делать с ней могу все, что вздумается.

Гость подумал.

– Скажи, что она попыталась сбежать и, как всякую беглянку, ты запорол ее до смерти, а потом скормил собакам.

– Фу, – поморщился хозяин, махнув холеной рукой с кольцами.

– Ашице понравится. Ну, или что умерла. Я слышал, в городе бушует лумнийская лихорадка, легко ли с ней справиться чужестранке?

– И то правда, – повеселел хозяин и вздохнул. – Уж больно въедлив этот Ашица, больно умен.

– Думается мне, он будет только рад ее смерти, Салифим. К тому же недолго ему осталось быть косулом: через год переизбрание.

– И потому он лютует еще сильнее, – вздохнул хозяин. – Ладно. Но смотри, если что… покарают тебя боги.

– Да будет так, – невесело усмехнулся гость.

– Ойра! – крикнул хозяин, рабыня тут же вошла, замерла у двери.

Она не смотрела ни на гостя, ни на хозяина. Тяжелая коса была уложена на затылке, открытое по обычаю этих мест платье оголяло плечи и струилось до щиколоток. На высокой скуле синело клеймо вечной.

– Хороша… – выдохнул хозяин. – Если бы не Эрисорус…

– Я устал, – перебил его гость. – Спасибо тебе за гостеприимство, но мой корабль уходит на рассвете, надо успеть выспаться.

Он положил рядом со своей чашей туго набитый кошель, улыбнулся.

– Не печалься о ней, мало ли красавиц на свете.

Он пошел к двери и кивком велел рабыне следовать за ним. Та глянула на хозяина.

– Он теперь твой господин, – грустно ответил тот.

Лите снились костры. Во сне она точно знала, что это за костры, а проснувшись, не могла вспомнить: то ли похоронные, то ли праздничные. Скоро ведь Рундвинтил – осенний праздник Геты. Тонкий звук еще звенел в воздухе, когда она открыла глаза. Сразу поняла, вспомнила, что никто не завозится у нее в ногах, – некому. Ее сиреневоглазый ралин ушел на Верхние луга. «Он провожает погибших воинов», – шептались вчера люди, вытирая слезы. Глупая маленькая Лита! Поверила, что к ней пришел Тимирер, что будет ее защищать и беречь! А сам погиб. Лита уткнулась лбом в колени. Так захотелось прижаться к кому-нибудь. Просто обнять и сидеть не двигаясь.

– Светлейшая ралу, – кашлянули за стеной шалаша.

– Войди.

Лангуру, чтобы зайти в ее шалаш, приходилось сильно наклоняться, и почему-то это очень ее тронуло.

– Доброго утра тебе, Тимирилис. Караульные поймали человека в лесу неподалеку. Он шел со стороны Лесного предела, говорит, что у него к тебе поручение. Важное. Тимирилис, он странный какой-то, явно из Золотого города, и Глен говорит, что у него военная выправка.

Лангур был встревожен, между бровей пролегла хмурая складка. Лита кивнула. Кто это мог быть? Посланник отца? Первый совет разыскал ее? А вдруг это Ярсун? Но нет, меньше всего маячник похож на военного…

Человек, искавший ее, сидел у костра, рядом с ним стоял Харза, Глен, а за спиной – еще два парня. Лита не знала их имен, но отметины вчерашнего боя алели на их лицах.

Человек подскочил, увидев ее, будто знал в лицо, поклонился, на двух руках протянул ей сверток и сказал:

– Меня зовут Чату, я пришел к вам из города, светлейшая ралу.

Лита развернула шелковый сиреневый платок и увидела свою детскую флейту, которую однажды, целую жизнь назад, ей подарил отец.

– Кто послал тебя?

– Побрей мне голову, ралу, и узнаешь. Сам я ничего не могу тебе сказать, я не знаю, зачем меня к тебе отправили. Боялись, вдруг кто поймает меня да под пытками заставит выдать секрет.

– Под пытками? Первый совет? Они ищут меня?

– Я не знаю, ралу, не знаю. Просто надо сбрить мне волосы.

У него был совсем коротенький ежик густых черных волос. Лита посмотрела на Лангура, тот кивнул и вытащил нож. Пока Лангур брил голову Чату, Лита думала: «Конечно, они узнали, что я не доплыла до мыса Мулф, и теперь ищут меня. И однажды найдут». Она вспомнила слова советника Таира: «И помни, что второй вечной у тебя нет» – и передернула плечами. Когда волосы Чату были сбриты, на макушке гонца открылась татуировка: «Приди и властвуй!» Она отступила на шаг.

– Кто сделал ее тебе?

– Сделал-то мастер в порту, из чужих земель, приплыл на корабле, где все матросы с ног до головы изрисованы, как стены в храме Айрус. Как они это терпят, больно оно, ралу…

– Я не понимаю.

– Мастер чужой сделал, а велел ему царевич Фиорт, ралу.

Голос у гонца был сиплый, будто он пил много кислушки или кричал на сильном ветру.

– Фиорт?

Гонец погладил свою макушку.

– Он очень плох, ралу. Тоскует, не хочет ничего делать. Светлейший кричит на него, говорит: девчонка справилась бы лучше. Это он про вас, ралу.

– И что Фиорт ответил на это?

– Ну… – Гонец замялся. – Они долго тогда кричали друг на друга, прямо всему дворцу не по себе было. Нивку мне говорит: если бы Эрисорус так говорил со своим отцом, тот бы снес ему голову мечом…

Искать утешения Лита пошла к Рии. Сама не могла себе объяснить почему, но эта девочка умела успокаивать, даже если не говоришь с ней о своем горе, о своей беде. Ее лучистые глаза и мягкая улыбка будто для того и созданы были богами, чтобы нести утешение. А еще у Литы из головы не шла та красивая девушка, что приходила за ними и с которой Рия с Гленом не захотели уйти. Сейчас, когда она осталась без Солке и когда Лангур смотрел такими тревожными глазами, она разыскала Рию и попросила:

– Расскажи мне про Суэк.

Рия собирала целебные травы, и Лита присоединилась к ней, чувствуя радость оттого, что делает любимое, но брошенное среди других забот дело. Веснушчатые руки Рии дрогнули у стебля мальпига, который она собиралась сорвать.

– Ты родилась там? – Лита не была уверена, что правильно задала вопрос по-суэкски, но Рия кивнула.

Помолчав, ответила на альтийском – она всегда старалась говорить на нем, то ли стремясь выучить как можно скорее, то ли из уважения к Лите:

– Я родилась у людей, которые не могли быть вместе. Не должны были. Я росла в Садах. Такое место. Там девочки и мальчики, нет родителей, нет дома.

– Их бросили?

– Бросили?

– Ммм… Покинули, оставили, выбросили, – Лита сдалась, показала жестами.

– Нет-нет! – замотала головой Рия. Подумала и провела ребром ладони по шее: – Родителей.

– Убили?

– Да. Убили. Король и жрица Семипряха.

Лита не знала, кто такой Семипрях, хотя вроде бы что-то слышала о нем совсем недавно, но никак не могла вспомнить где. Наверное, это один из суэкских богов.

– Почему их убили?

Рия вздохнула:

– Красивые. Как Кьяра. Сила короля.

– Кьяра тоже из этих девочек?

– Да-а-а! – разулыбалась Рия. – Все сломала, обряд, короля, не послушалась, убежала…

Она рассказывала, лицо ее вспыхивало то гневом, то радостью, то болью. Лита мало что поняла, но, видимо, эта красавица Кьяра нарушила множество законов своей страны, испортила важный обряд, избежала наказания, но совершила какую-то глупость, из-за которой пострадали или даже погибли люди… Лита невесело усмехнулась: «А мы бы подружились». И положила руку на плечо Рии:

– Спасибо.

Рия смутилась, потом как-то странно присела, смутилась еще больше, будто сделала что-то неправильное, потом рассмеялась:

– Никак не привыкну, – и заглянула Лите в глаза. – Спасибо тебе, светлая ралу, что разрешила нам остаться.

– Зови меня Лита.

Рия вдруг так напомнила ей Уну, хоть совсем не была похожа на нее лицом, что захотелось ее обнять. Но вместо этого Лита сорвала ясоту и протянула Рии. Пора было идти на военный совет, где снова и снова они будут говорить о войне. Лита закрывала глаза, теребила браслеты и вытягивала из глубин своего сердца воспоминания о доме, о маме и Кассионе, о Диланте с Вальтанасом, о четырех ралутах, о собаках. Вспомнила слова старухи про свое будто бы нищее детство. Нет, тогда, в доме Вальтанаса и Диланты, она была по-настоящему богата. У нее был лес, были холмы, была семья, был отец. А сейчас – ничего, кроме горечи и обиды. «Он не виноват. Он просто царь. Царь, который не может ослушаться Первого совета», – сказала себе Лита.

Она побрела к шалашу Лангура. «Приди и властвуй. Отец слаб, он не может противостоять Первому совету. Фиорт не хочет быть царем, он полон горя. Но разве я хочу? И разве я не слаба? Да, теперь у меня есть войско, целое войско, которое смогло победить урфов, но разве дело в этом? Разве я хочу жить в Золотом городе, во дворце? Нет, я хочу, чтобы было как раньше: лес, мама, ралины. Это невозможно. И в Лесном пределе я тоже не смогу остаться теперь, когда все знают, кто я на самом деле. Однажды весть доберется до Первого совета, и они придут за мной».

«Хорошо, что здесь растут не ралуты, а другие деревья» – вот о чем думала Лита, стоя на берегу реки и глядя в ее быстрые темные воды. Она не смогла бы приказать рубить священные деревья. Река встретила ее армию дождем и ветром. Люди были измучены долгим переходом от пустоши, где дрались с урфами, через лес и полупустые деревни. Лита замечала, что кто-то остался со своими семьями, и не могла винить их в этом. Во всем этом походе было что-то неправильное, что бы там ни говорил Харза, как бы ни верили в нее Лангур и Тонта.

«Зачем я делаю это? Для чего? В войне с урфами был смысл: мы дрались, мы убивали, чтобы защититься, чтобы прогнать их с наших земель, чтобы наши дети росли без страха, но сейчас… Для чего я веду этих людей на смерть? Разве мало мне потерь? Какое мне дело до Первого совета? Фиорт сказал «Приди и властвуй!», безумная старуха дала книжку и наплела с три короба, а я развесила уши, собрала людей, я играю музыку нелепых надежд, славы и правого дела. Но ведь это вранье. Я тащу телегу этой войны… почему? Почему я не могу остановиться, свернуть, бросить все это?»

Лита поднялась с земли тяжело, будто всех убитых ей взвалили на плечи. Она не хочет воевать. Она хочет принимать младенцев и собирать травы. Но если Лангур прав, то весной урфы придут и убьют всех, кто еще остался в живых. Надо что-то делать, надо что-то делать.

«Мы должны, – упрямо твердила она. – Мы должны свергнуть Первый совет. Он – самое большое зло, которому никто не может противостоять. Он придумывает законы, которым невозможно следовать. Он убивает любовь и веру в лучшее. Я свергну всех этих советников: Ашицу, Таира – и пусть отец правит Альтидой. Он мудрый и добрый, без них он сможет все устроить справедливо и честно!» Она все чаще открывала темно-синюю книгу, будто ища у нее подтверждения правильности своего решения. Скоро она будет разбираться в тактике и стратегии не хуже Фиорта, которому вдалбливают эту науку лучшие учителя Золотого города.

К ней подошел Харза. Молча встал рядом, глядя на тот берег. Вспоминал ли он, как они переплывали реку на двери от входа в башню, или думал о своей маме, к которой они были все ближе? Если, конечно, Ойра еще жива и в Золотом городе… Лита не решилась спросить, о чем он молчит.

– Если мы построим переправу, то откроем дорогу урфам к Золотому городу, – проговорила Лита.

– И поделом ему, – жестко оборвал ее Харза. – Тебе жаль их? Мне нет. Я хочу, чтобы урфы ворвались в Золотой город.

Лита промолчала. Харза никогда не был в городе, не видел его храмов, мостов и садов, у него нет там друзей. Лита вспомнила Митас, которую считали сумасшедшей, хотя она просто не боялась говорить людям правду, и доброго Ятла-табачника, и няню Фиорта Хлою, и всех своих наставниц… Харзой движет ненависть и желание узнать, что стало с Ойрой, но разве все эти люди виноваты? Разве они заслужили?

«А разве Ойра заслужила? Ярсун? Флон? Сам Харза и я? Синра, Ивка, Тордьен, Ялу, Брика, Варус…» – в ее голове зазвучали имена погибших, осиротевших, овдовевших, потерявших самое дорогое, в памяти она прокручивала день своей казни и безмолвную покорную толпу, заполнившую огромную площадь от края до края, а голос уже отдавал приказы: валить деревья и строить плоты.

– Если мы свергнем Первый совет, – сказал Харза, – то сразу же отремонтируем сигнальные башни, выставим тут патрули и будем караулить урфов. Это будет справедливо.

Да, это будет справедливо. Но сначала нужно победить. Лита вспомнила дворцовых стражников, личную армию отца – она как-то присутствовала на общем смотре – и передернула плечами. «Нет, я зря боюсь, – сказала она себе. – У них красивая форма, и быстрые колесницы, и дисциплина тоже, да, но разве они умеют сражаться? Альтида сто лет ни с кем не воевала, это солдаты парадов и смотров, они не умеют драться, как мы».

На строительство переправы ушло почти пять дней. Сначала связали большие плоты. Потом несколько человек переправились на тот берег и натянули несколько веревок над рекой. Течение было быстрое, а река глубокой. Надо держаться за веревки, пока люди и дуги будут переплывать на плотах. Лита не была уверена в этой затее, но, к ее удивлению, все получилось, и к вечеру пятого дня армия светлой ралу оказалась на другом берегу. Теперь им предстояло пройти лесами до Золотого города и свергнуть Первый совет.

Воодушевленное победой над урфами, сбросившее бремя вечного изматывающего страха, ее войско собиралось вечерами у костров, чтобы петь старинные песни и рассказывать легенды этой земли. Все они были незнакомы Лите: ни в книгах Вальтанаса, ни на уроках во дворце ей такие не встречались. Мама тоже никогда их не рассказывала, хотя Лита уже почти убедила себя, что она родом из Лесного или Озерного предела.

Так вечером, после переправы, Лита впервые услышала песнь об Анилу.

Ее пела Вериса, одна из лучниц Висы, маленькая, неприметная, но голос у нее был чарующий, а память цепкая. Все, кто сидел у ее костра, замолкали, стоило Верисе откашляться и начать петь. От остальных костров подтягивались люди, вставали кругом, слушали затаив дыхание, хотя, как и все песни пределов, эта не отличалась особым изяществом формы, да и слова были незамысловаты.

Лита вздрогнула. Горло перехватило, будто кто-то сжал пальцы на ее шее.

Лита беспомощно оглянулась, словно ища поддержки, но Харзы у костра не было, а Лангур, казалось, не слушал – строгал стрелы.

Лите показалось, что кто-то смотрит на нее из темноты леса. Она подняла глаза: какая-то старуха, кутаясь в черный плащ, пряталась за дерево и не спускала с нее глаз. Искрой блеснула застежка на плаще. Лита поднялась, вглядываясь в темноту, но поняла, что ей просто померещилось. Она заставила себя сесть и дослушать историю до конца. Сердце билось где-то в висках, и часть песни она упустила.

Вериса замолчала, видимо готовясь к следующей части повествования, но Лита, не выдержав, перебила:

– Какие горькие сказки у тебя, Вериса.

– Не бери в голову, Тимирилис, – откликнулся Лангур. А она-то думала, что он и не слушает! – Это просто старые выдумки.

– Это не выдумки! – вспыхнула всегда кроткая Вериса. – Мне рассказала бабушка, а она сами знаете, кто была.

– И кто же? – загалдели со всех сторон, засмеялись, Вериса смутилась, вспыхнула и убежала, а кто-то из женщин сказал:

– Говорят, ее бабка была из этих…

– Из каких «этих»?

– Из тех, что исчезают бесследно.

– Да, точно! Слышал такое про Верису. Вроде как бабка ее пришла, окрутила самого красивого парня в деревне, да так окрутила, что он до свадьбы не дотерпел, а про обряд Семи ночей и вовсе позабыл…

– Так им и не нужна свадьба: они ее как огня боятся.

– О том и речь. В общем, не исчезла она, видать, влюбилась сама, а может, понесла…

– Да, так и было, мне отец рассказывал, он из той же деревни был. Она сманила его потом. Сказала, что выйду за тебя, так уж и быть, но только если уйдем из Лесного предела навсегда. Вроде как нельзя ей тут жить, боги запретили, раз она осталась, не исчезла.

– Ну, так и что? При чем тут ее бабка? Анилу давным-давно жила!

– Так-то оно так, да говорят, что те, кто исчезает бесследно, служат ей, потому что сама она, Анилу-то, не умерла вовсе, а стала вроде как духом, что стережет развалины разрушенных городов, будто такое от богов ей наказание за гордыню.

Раздались и вздохи, и смешки. Лита оглядывала людей, не решаясь спросить прямо тут, при всех, кто такие эти исчезающие бесследно, но вместе с тем изнывая от любопытства. Зря она перебила и не дослушала, чем кончилась история самой Анилу, что с ней стало после падения трех городов. Она цокнула языком, привлекая внимание Лангура, и взглядом попросила его отойти от костра.

Лангур воткнул нож в бревно, на котором сидел, встал, потянулся и вышел из теплого освещенного круга. Лита незаметно шмыгнула за ним.

– Что еще за исчезающие? – спросила она, когда они отошли от костра под темные деревья.

– Брось, Тимирилис, это выдумки, каких полно по деревням ходит.

– Но все в них верят, а значит, и я должна знать. Вы никогда про них раньше не говорили!

– Повода не было.

– Ну так что?

Она не понимала, почему Лангур скрытничает, обычно он с радостью делился с ней байками Лесного предела.

– Да ну… Ну, говорят, будто приходят то в одну, то в другую деревню девушки, откуда непонятно, одеты всегда в черное. Ищут любую работу, а сами приглядываются к мужчинам, ну и…

– Что?

– Ох, ралу, ну что «что»!

Лангур покраснел так, что было видно в темноте.

– Соблазняют, что ли? – поняла Лита.

– Ну да. А как только дело сделано – исчезают.

Лита опешила.

– А зачем?

– Да вот никто и не знает. И никто никогда их больше не видит.

Лита пристально вгляделась в его лицо.

– У тебя тоже была такая, да? – догадалась она.

– Нет! – чуть не закричал Лангур. Вздохнул. – Ну, то есть… Почти была, да. Только ничего не вышло. Я замуж ее позвал, а она…

Лита подняла бровь. Лангур сказал как-то тяжело, будто даже вспоминать об этом устал:

– А она с другим целовалась. Увидел случайно на празднике Рала. С другом моим, женатым. А наутро исчезла. Как не было.

Лита погладила его по плечу. Похоже, он тоже знает, что такое разбитое сердце.

Их ждали.

Глен отправил вперед пару человек, и скоро те вернулись с искаженными страхом лицами:

– Там поле, а за ним полчища. Все в золоте, на лошадях, их там тысяча тысяч!

Лита ударила пятками в бока Ночному Ветру, обогнала свою армию, которую будто только сейчас увидела, и поразилась, какой неказистой, маленькой и жалкой она была. Но они шли вперед, ее мужественные воины, и лица были такие одухотворенные, они знали, за что сражались и что до́ма их ждут с победой.

Лита выехала из леса на поле и замерла.

Казалось, армия Золотого города тянулась до самого горизонта. Она заняла все Суульские холмы. Стяги Первого совета, царского легиона, конницы обвисли в безветрии. Лита даже не знала, что у Первого совета есть своя армия. Зачем она им? «Чтобы отражать атаки непокорных девчонок», – горько усмехнулась она.

Отец и брат смотрели на нее через поле. Два самых близких человека – после мамы, Кассионы и Харзы. Брат чуть опустил голову, будто в лицо ему дул сильный ветер, но отец… Отец, казалось, смотрел ей прямо в глаза, хоть она и не могла разглядеть с такого расстояния. Ее дуг переступал с ноги на ногу, притаптывая сочную озимую русву, и Лита вдруг отчетливо увидела, как через час это зеленое свежее поле будет взрыто копытами лошадей и дугов, залито кровью, укрыто телами. Она увидела это так явно, будто все уже закончилось. «А у Брила жена позавчера родила двойню, мальчишка прибежал из их деревни, сообщил радостную весть. Интересно, кто принимал у нее роды?» – подумала Лита с тоской и вспомнила круглое, улыбчивое лицо Бриловой жены. В эту минуту она знала, знала наверняка, что ни Брил, и никто из тех, что стоят сейчас за ее спиной и ждут приказа, не вернется домой. Они все полягут здесь, в этом поле, станут прахом, смешаются с землей, прорастут травой. А потом солдаты Первого совета сожгут деревни вместе с их женами и детьми. И новорожденных близнецов Брила тоже. Славные малыши, девочка и мальчик, будут гореть заживо, ибо Первый совет не щадит никого.

А сама она… Она будет в гуще битвы, в ее сердце, но выживет. Почему-то выживет, одна из всех. За ее жизнь богам заплачено золотой головой, и жить она будет долго, очень долго, и всю свою бесконечную жизнь она будет помнить их всех. Тех, кто стал золой. Тех, кто стал травой. Воинов, их жен, детей. И нерожденных тоже.

– Харза, – позвала Лита.

– Я здесь, ралу.

– Разворачивай войска. Мы уходим. Битвы не будет.

– Что? – зашипел Харза. – С ума сошла?!

– Пусть сначала уйдут задние ряды и те, что прячутся с левого фланга. Потом лучницы. Пусть уходят тихо, переправятся через реку, рассредоточатся в лесах, затеряются. Пусть возвращаются в свои деревни, к своим семьям. Пока не поздно. Делай, Харза.

– Я не понимаю…

– Воины! – крикнула Лита, но не очень громко. Пусть услышат Глен, Лангур, командиры сотен, но не те, кто ждут их смерти через поле. – Мы уходим прямо сейчас! Мы показали, что мы есть, но сейчас вы развернетесь и уйдете в лес, за реку!

За ее спиной нарастал ропот.

– Молчать! – заорал Харза.

Лита посмотрела на него. Харза спросил:

– Ты уверена?

– Больше, чем когда-либо.

– Да почему?

«Потому что я знаю, как тяжело дается жизнь. Любая женщина знает. Какую боль надо вытерпеть, какую муку. И как легко, как быстро эту жизнь прервать. Одного мига достаточно».

– Долго объяснять, – сказала она. – Нет времени. Уводи людей, Харза. Прошу тебя. Прошу, как никогда в жизни не просила. И никогда больше не попрошу. Уведи их.

Харза развернул дуга и поскакал вдоль их жалкой армии, отдавая приказ командирам сотен, и те слушались его. Армия светлой ралу начала отступать, не выпустив ни одной стрелы.

Сама Лита не тронулась с места. Она смотрела через поле на отца, на брата, на свору ралинов, половину из которых она наверняка держала на руках щенками, и кусала губу. К ней подъехал Глен.

– Светлая ралу?

Она медленно повернула к нему голову.

– Прости, Глен. У нас не будет возможности показать, чему ты нас обучил.

– И хвала всем богам, – очень серьезно ответил Глен.

Лита слабо улыбнулась. Она чувствовала движение воздуха за своей спиной – ее войско отступало в лес, они уйдут все, послушные ее приказу.

– Уходи, Глен.

– Я останусь с тобой, ралу.

– Ты уйдешь, и немедленно. Вы с Харзой постараетесь как можно быстрее расформировать армию, вернуть людей к обычной жизни, распустите всех по домам, спрячете оружие и разделите провизию. Обещай, что никого не обидите.

– Лита, – это подъехали Харза и Лангур.

Она повторила свои слова.

– Я ничего не понимаю, – сказал Харза.

Лита сжала его руку:

– Просто сделай, как я прошу.

– Ты сдалась, да? Увидела их и струсила? – Харза не мог скрыть презрения. – Ты собирала армию, вдохновляла их, мы победили урфов, а теперь ты просто уйдешь?

– Мы проиграем, Харза. Никто не выживет.

– Мы готовы к этому!

– Да? А их жены? Их дети? Нас перебьют, как бракованных щенков, орды урфов сожгут деревни, оставшиеся без мужчин, а Первый совет придет на пепелище и всех детей и женщин продаст на вечную службу! Ты подумал об этом, Харза?

– Да. Я – подумал. И я готов все равно. А вот почему ты не подумала об этом раньше?

Лита посмотрела через поле. Оно все еще было зеленым. Но она верила своим видениям: они никогда не лгали.

– Тебе нечего терять, Харза. И ты не знаешь, что значит смерть. Не знаешь, когда за тебя погибает близкий человек, а ты остаешься. Остаешься один.

– Я не знаю? – Харза ударил дуга в бока и помчался в лес.

«Ойра», – мелькнуло перед глазами лицо его матери, но Лита прогнала его. Тысячи не могут погибнуть из-за одной. К тому же это все равно ничего не даст.

Лангур положил свою большую ладонь на ее сомкнутые на поводьях руки.

– Я останусь с тобой, Тимирилис. Мне-то уж точно нечего терять. Кроме тебя.

Лита посмотрела ему в глаза. Они были зелено-прозрачны, как вода их любимого ручья на тималу.

– Помоги Харзе с Гленом. Прошу тебя.

Лангур закусил губу, но поклонился и развернул своего дуга. Лита качнулась, выехала на поле. Брат и отец не сводили с нее глаз. Она стояла одна напротив их огромной армии, которая смяла бы урфов без особого труда, девочка-воин верхом на прирученном диком дуге. Она видела косула Ашицу и других советников, они все были здесь, в золоченых латах, на мощных колесницах, запряженных настоящими боевыми конями, с арбалетами в руках. И каждый из них мог и хотел убить ее. Убить ее – их долг. Время било в гулкий барабан. Солнце не могло пробиться сквозь мглистую пелену осеннего неба. Лита решила, что не сойдет с дуга, не тронется с места до самой смерти.

Чего он хочет от нее, тот, кто называет себя ее отцом, кто правит этим царством, кого странники зовут Травником? Тот, кто не смог спасти ее, хоть и отдал за нее жизнь другого человека? Отец что-то сказал Фиорту и направил своего коня к Лите. Он остановился в двух шагах, и его конь зафыркал, чувствуя чуждый запах дуга.

– Где твоя армия?

– Это была не армия.

Теперь она должна выгородить их во что бы то ни стало.

– Да? А кто же?

– Люди пришли посмотреть на своего царя. И на тех, кто правит им и всеми нами.

Лицо отца потемнело. Лита понимала, что он с трудом сдерживает гнев, но продолжила говорить:

– Они умирают от голода, они вынуждены уходить в вечные, чтобы спасти своих детей от лютой смерти, пока Золотой город купается в роскоши!

Отец не отвел глаза, он смотрел на нее устало и будто бы презрительно.

– Ты даже этого не смогла, – сказал он. – Думала, придешь с этим сбродом, свергнешь меня, Первый совет, Фиорта… А оказалась слабее и трусливее птенца, выпавшего из гнезда.

Он развернул коня, и Лита крикнула ему в спину:

– Я пришла показать тебе твой народ! На Альтиде есть не только Золотой город! Эти люди тоже альтийцы! Как и Флон!

– Убирайся! – крикнул отец, не оборачиваясь. – И забудь сюда даже самую узкую тропу!

Он что-то приказал своей армии и, не посмотрев на дочь, умчался в сторону города. Советники потянулись за ним. Но один из них вдруг вскинул арбалет, Таир нечаянно задел его, ударил в плечо, но поздно – болт был выпущен. Он не долетел до Литы, упал в трех шагах. Командиры уводили войска, ни отец, ни Фиорт не видели выстрела. Лита спешилась, подобрала болт. Она покачала его на ладонях – короткий, с тяжелым, отлитым совсем недавно наконечником. Спрятала в поясную сумку. Она не знала, куда ей теперь идти и что делать.

«Я слаба и труслива, – думала она словами отца. – Я хочу домой». Она смотрела вслед царской армии, и вдруг один всадник развернул коня и поехал к ней. Сначала она испугалась, но тут же поняла, что это Фиорт. Сердце ее сжалось в крохотный камешек, замерло. Фиорт ей улыбнулся. Совсем чуть-чуть и как-то жалко. Она вспомнила все, что рассказал его вечный с татуировкой на макушке, опустила голову. А когда снова подняла, Фиорт протянул ей легкий сверток и сказал одно только слово:

– Прощай.

Она хотела крикнуть: «Прости!» Она хотела объяснить: «Я думала, что смогу, я думала, что мне по плечу война, изгнание Первого совета, месть за Флон, царствование. Я думала, что смогу освободить тебя, отпустить, позволить жить свою жизнь. Кто же знал, что это так страшно, так больно, кто знал, что их жизни станут мне дороже твоей». Но она ничего не сказала. Да он бы и не услышал – у царевича был резвый конь, Фиорт уже обогнал отца и скрылся за спинами отступающей армии.

Она вскочила на дуга и поскакала в лес, но не за своей армией, которая растворилась среди деревьев гораздо быстрее отцовской, а в другую сторону.

Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, восемнадцатый царь Альтиды из рода Аскера, потомок великого Гиора, снял с головы милевировый венец, поднес к глазам, будто пытаясь в драгоценных камнях, украшавших его, увидеть свое отражение, найти ответ. Впрочем… все ответы он знает и так. Эрисорус положил венец на подушку из черного бархата, поправил. Попытался вспомнить, как впервые надел этот венец двадцать шесть лет назад.

Царь Тиарос умер внезапно, у всех на глазах. Только начался совет, отец еще пробегал глазами какие-то бумаги, принесенные на подпись Ашицей, который как раз докладывал о мерах, принятых Первым советом по сбору налогов в дальних деревнях, как вдруг лицо его исказила странная гримаса, рука дернулась и упала вдоль тела. Он посмотрел на него, своего сына, что-то прохрипел и упал головой на стол, опрокинув чернильницу. Он умер сразу, его лекарь сказал, что Рал вынул искру жизни из его сердца, и оно остановилось. Ему не было больно. Больно было Эрисорусу, которого тогда еще все звали Илтар. Больно от потери, от разлуки, от маминых слез напоказ, а еще – очень страшно оттого, что теперь надо взвалить на себя всю эту ношу, все это царство. Не просто присутствовать на советах, не на уроках решать экономические задачки, не сражаться в ненастоящих битвах с приятелями… Нет, теперь он – царь. Ему вести за собой и принимать решения.

Насколько Первый совет позволит.

Когда отгорели поминальные костры, прошла коронация и мама снова занялась своими цветами в саду, к нему на прием вдруг попросился один из поставщиков ралинов. Это был крепкий широкоплечий старик, он говорил спокойным голосом, почтительно, но без раболепства, и этим сразу понравился юному царю. И именно голос он вспомнил.

– Ты… ты… – Илтар запамятовал имя, но в голове всплыл образ дома в лесу, и девочка с мальчиком, живущие там, и слова отца: «Что бы ни случилось с тобой, этому человеку и его дому ты можешь доверять даже больше, чем себе самому».

– Вальтанас, – подсказал старик.

– Да. Вальтанас, – растрогался Илтар.

В детстве отец часто возил его в лесной дом, где было много собак, где можно было бегать по лесу, дразнить белок, лазить по деревьям, есть простую еду, и даже руками. Где были Ойра и Ярсун, такие похожие друг на друга и на него самого. Он делился с ними всеми своими нехитрыми тайнами и получал от них такую поддержку, какой никогда не могли ему дать ни отец, ни мать. Часто они прятались за ткацким станком Диланты, чтобы пошептаться, и даже придумали Тайный Орден Ткачей, играли, будто спасают мир от гнева богов и жестоких людей.

Почему они перестали с отцом там бывать? Он не знал. Он всегда робел перед отцом и никогда не решался беспокоить его по пустякам. А потом эти поездки забылись. И Ойра с Ярсуном забылись. И Вальтанас, и его дом.

– Я пришел, потому что того требует обычай, ралу, – сказал Вальтанас. – Я должен испросить у тебя разрешения и дальше выращивать солнечных собак, ралинов, для твоего дворца и храмов города.

– Да, да, конечно!

– Спасибо, ралу, – поклонился Вальтанас, и Илтару стало неловко. – И еще мне нужно обсудить с вами судьбу одного человека. Этот юноша вырос в моем доме, он добрый и умный, но, боюсь, жизнь в лесном доме не для него, а в городе ему может быть опасно… – Вальтанас кашлянул и вопросительно посмотрел на Илтара, но тот не понимал, о чем идет речь. – Мне трудно удержать молодого парня взаперти, ему нужно дело. С девочками проще…

– Значит, Ойра и Ярсун еще с вами?

Вальтанас улыбнулся:

– Рад, что ты их помнишь, ралу.

– Я подыщу Ярсуну работу. Об этом не беспокойся.

Вальтанас поклонился, и Илтар машинально поклонился в ответ.

И все было хорошо. Он учился царствовать под бдительным взглядом Первого совета, время от времени тайком наведывался в лесной дом, а почему тайком, и сам не понимал, он устроил Ярсуна работать на маяке Четырех китов и вообразил, что влюблен в Ойру.

Это был горький день. Даже сейчас, спустя много лет, он чувствовал во рту ту же горечь. Он попросил у Вальтанаса и Диланты руки их дочери, и Вальтанас, кусая губы, сказал ему, кем на самом деле были Ярсун и Ойра и почему росли в лесном доме, вдали от чужих глаз. Его братом и сестрой.

Его отец, всегда такой строгий и сдержанный царь Тиарос, нарушил закон, у него были незаконнорожденные дети, и сколько – никто не знает, да разве же ты сам не видишь, ралу, как вы похожи.

Теперь он видел.

Теперь он понял все ссоры между родителями, мамино презрение к мужу и то, как она быстро утешилась после его смерти. Илтар убежал из дома Вальтанаса, пораженный в самое сердце. Всю жизнь отец учил его чтить закон – и он ни разу не ослушался, делал, что велели. А теперь… теперь…

Юный царь Альтиды два дня бродил по лесу, кружил, как обезумевший снежный волк. Чтобы чем-то занять руки и отдохнуть от терзавших его мыслей, он собирал травы – его мать была из Лесного предела, она знала каждую травинку и его учила в детстве, пока отец не сказал, что не мужское это дело, но Илтар и сам интуитивно чувствовал их, понимал. А на третий день он встретил в лесу девушку в странном платье, замерзшую, уставшую, у нее болела рука, она говорила на незнакомом языке и все повторяла какое-то слово, значения которого он не знал.

Он отвел ее к Вальтанасу. И она стала его судьбой. Женщина, которая все изменила. Открыла ему другой мир, сделала Травником, подарила троих самых прекрасных детей и любила, любила его, несмотря ни на что.

И дом Вальтанаса стал другим вместе с Артемис, будто распахнул двери всем странникам мира, этим удивительным людям, приходящим из ниоткуда, но Эрисорусу всегда казалось – из легенд и сказок. Они все время кого-то спасали и говорили о войне, идущей где-то там, в их неведомых землях. Эрисорус был еще юн и пылок, он верил Артемис, верил странникам, верил, что война – это худшее, что может случиться. А сегодня он стоял напротив своей любимой дочери и своего народа за ее спиной и готов был махнуть рукой, отдать команду стрелять, если бы хоть один из них двинулся в сторону Золотого города.

«Мир несправедлив, – говорил отец, – но мы должны принимать его таким, каков он есть». Эрисорус дернул головой. Мир действительно несправедлив, но разве он должен быть таким?

В середине месяца гетваса море вынесло на берег несколько тел в звериных шкурах и намертво приклеенных к лицу деревянных масках. Народ быстро собрался поглазеть на диковинку Айрус, и, когда Эрисорус прибыл на берег по зову Первого совета, его колеснице пришлось протискиваться сквозь толпу.

Жители Золотого города не знали об урфах ничего, людская память не сохранила даже отголосков, но царь Альтиды и косул Первого совета Ашица переглянулись. И тот и другой по долгу службы учили историю очень хорошо. Правдивую историю, если такая вообще возможна. Зевак разогнали, утонувших урфов сожгли. Но как они оказались в море? Ведь вода – их заклятый враг.

– Они были в боевых масках, – сказал Ашица. – И многие из них ранены.

Эрисорус кивнул. Всю следующую неделю на берег то тут, то там море выбрасывало тела, тревожа людей. А потом Ашица доложил об армии, что перешла Арулу – большую реку, которая отделяла земли Золотого города от пределов, – и приближается со стороны Суульских холмов. И это не урфы.

Эрисорус погладил прозрачный камень Тимирера в царском венце и вспомнил, как его любимая дочь, его Лита, сидела верхом на странном диком звере, одна посреди поля, напротив огромного войска. Она держала спину ровно, а ее зверь спокойно нюхал траву, равнодушный ко всему происходящему. И все, что он, отец, смог, – это обвинить ее в слабости! Ту, что сильнее его, ту, что, судя по всему, победила урфов.

Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, восемнадцатый царь Альтиды из рода Аскера, отодвинул от себя подушечку с лежащим на ней царским венцом. Он уходит. И сына уводит с собой. Он больше не царь, теперь он просто странник. Воля, кибитка, скитания. Можно спрятаться в Суэке или еще дальше, в тех землях, куда дорогу знает только Артемис, откуда приходит к ним Севруджи… Снова быть с ней, засыпать и просыпаться рядом, смотреть, как взрослеет Кассиона. Позволить Фиорту выбирать судьбу, залечивать свои раны. И только Лита… Простит ли она его? Позволит ли найти себя и быть рядом? Согласится снова стать его дочерью? Эрисорус вдруг подумал, что все сложилось бы иначе, если бы они сразу рассказали Лите, кто она на самом деле, и запретили приближаться к Золотому городу не просто так, а объяснив, почему это опасно. Всего-то и надо было – сказать правду.

Он закрыл глаза, представив, какой хаос начнется в стране. Первый совет, с его интригами и любовью переписывать законы под себя, амбициозные наследники древних родов, правители соседних стран – все набросятся на Альтиду, его Альтиду, лакомый кусок этого прекрасного, прекрасного мира. Будут ли его искать, чтобы вернуть? Он мучительно стиснул зубы и вцепился в столешницу.

В дверь постучали.

Эрисорус выпрямился.

– Светлейший ралу, к вам просится какой-то человек. Третий день не уходит. Говорит, что это касается вашей дочери. Мы обыскали его, ралу, он пришел безоружным.

– Пусть войдет.

Лита решила идти на север, чтобы добраться до Арыцкого перевала, обойдя Лесной предел. Она боялась встретить кого-то из своей армии, но больше всего она боялась встретить Лангура. Невозможно было рассказать ему, что произошло там, на поле. Невозможно было объяснить свой выбор.

Перед рекой она остановилась, слезла с дуга. Гадко оставлять его здесь, но как переправиться вместе с ним, она не знала: на берегу не было ни одного плота, да это и понятно, ведь люди пределов ушли на тот берег. Хорошо хоть, веревочную переправу не сняли.

Лита погладила по голове Ночного Ветра, прошептала:

– Прости, что заставила тебя участвовать в этом. Прости, что оставляю здесь. Не знаю, водятся ли тут дуги, но вдруг ты сможешь найти семью?

Она еще раз погладила его, поправила заплечный мешок, лук и колчан и ступила на натянутую веревку. Ночной Ветер что-то фыркнул ей вслед. Лита не обернулась. Нижняя веревка провисла и ушла в воду под ее весом. Лита старалась не смотреть вниз, на быстрое течение, сосредоточилась на руках. Вроде бы и не страшно упасть в воду, пусть река несет ее подальше отсюда, но было жалко книгу, которая, конечно, намокнет и испортится. Лита была уже на середине реки, когда Ночной Ветер зашел в воду и поплыл следом. И когда она спустилась с веревки на другом берегу, дуг обдал ее холодными брызгами, отряхиваясь. Она неожиданно рассмеялась и тут же смолкла.

Лита пошла вверх по реке, а потом повернула на восток, к горам. Ночной Ветер фыркнул и убежал по тропе, наверное почуяв близость родных мест. Она снова осталась одна. Днем пряталась на деревьях и в брошенных рысьих логовах. Мерзла и скучала по Солке. В сумерках подходила к деревням, пряталась за деревьями, наблюдала за вроде бы мирной жизнью.

Это было даже странно – как быстро все они вернулись к своим обычным делам, стали прежними. Или это только так кажется? Ведь она не могла слышать, о чем говорят мужчины, собираясь вечерами группами посреди улицы, о чем плачут на своих кухнях женщины…

Она гадала, где сейчас Харза и Глен с Рией. И почему-то ей казалось, что они остались с Лангуром. Еле видная тропинка начала взбираться вверх, и Лита, вспомнив родные холмы, решила подняться хотя бы ненадолго.

Она не сразу узнала это место, не сразу вспомнила, что уже была здесь, только с другого края, но когда ровный сильный ветер, качнув увядшие травы, подул ей в лицо, она поняла, что ноги принесли ее на тималу – здесь Лангур учил ее стрелять из лука. Когда-то давно. Она сжала свой лук, висевший на плече, всхлипнула, бросилась бежать, а потом кубарем скатилась вниз. И оказалась в заброшенном городе.

Уже темнело, и она отыскала храм Тимирера, устроилась у алтаря. Крыша рухнула под натиском времени и дождей, в провале сияли две крупные звезды. Лита положила рядом лук и колчан, флейту. Порылась в заплечном мешке, нашарила горсть лесных орехов, что собрала еще вчера. Половину положила на алтарь, другую расколола и съела. Нащупала в мешке сверток – тот самый, что дал ей Фиорт, уходя с поля несостоявшейся битвы, – и удивилась, что за все эти дни ни разу о нем не вспомнила. Развернула.

Это был прекраснейший лумнийский платок – тончайший шелк ярко-голубого цвета с нежно-зелеными и белыми цветами, а еще – письмо. Но и не вскрывая его, Лита поняла, что это подарок Алоики. В первую секунду она хотела зашвырнуть платок куда подальше, но потом подумала, что это больше похоже на мольбу о прощении и что в итоге именно встреча с Алоикой привела ее сюда, в этот тайный храм, разбила ее жизнь, сделала ее и светлейшей ралу, и Тимирилис. Нет, этот дар нельзя ни забыть, ни выбросить, она будет носить его на плечах и помнить.

Лита достала из мешка книгу, оставленную ей таинственной старухой. Зачем-то погладила. «Стратегия битвы»? Ха, теперь ей не нужны никакие битвы, никакая война. С урфами справятся и без нее, а она… Куда ей идти? Не может же она прятаться у мамы всю жизнь! Переплыть море, податься в Суэк или Лумис, уплыть еще дальше, где совсем незнакомые страны… Но ее земля здесь, она любит Альтиду, она не хочет ее покидать. На секунду ей представилась жизнь, которая могла бы быть, не поверь она старухе, не внемли мольбе брата, не пойди на Золотой город: она бы осталась в Лесном пределе, вышла бы замуж за Лангура, родила бы ему сына и дочь, а может, еще и еще. Он бы плотничал, она бы врачевала. Они были бы счастливы.

«Первый совет нашел бы меня. Ашица не успокоится, пока меня не убьет». Она достала арбалетный болт, покачала его в руке. Тяжелый. Если бы стрелок не промахнулся… Она отложила болт и раскрыла книгу.

Страницы были абсолютно чисты. Лита подумала, что от усталости глаза ее не видят слов и схем, которые успела выучить чуть ли не наизусть, а может, она уснула и это просто сон. «Что ж, тем лучше. Я ничего не хочу больше слышать о войне».

Си закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть. Уже который день она сидит в этом храме и читает, читает, читает. Добрые жрицы приносят ей скудную еду и воду, робко улыбаются и неслышно исчезают в переходах храма. Как они смогли уберечь его от разрушений? Сохранить библиотеку? Горстка женщин, передающих свое служение по наследству. Си уже выяснила у самой молодой, что каждая из них в определенное время уходит в деревни, разбросанные по лесу, притворяется обычной девушкой, скитающейся по стране в поисках лучшей жизни, очаровывает самого здорового парня в деревне, соблазняет, а потом исчезает. Возвращается в свой храм. И если через девять месяцев рождается девочка, то она станет жрицей, ну а если мальчик – его подбросят на порог отцу. Си передернула плечами. Ну и страна, ну и обычаи.

– Просто мы должны хранить в тайне этот храм.

– Почему?

– Потому что только здесь остались документы и книги довоенной поры. Все остальные уничтожены.

– Так разве это не большая ценность? Разве не будут вас носить на руках за то, что вы поделились знанием?

Молодая жрица пожала плечами. Она была пухленькая, хорошенькая, гладила то и дело свой округлый живот. Си казалось, что она по-настоящему любила отца своего ребенка, взгляд ее заволакивало, когда она рассказывала о нем. Как же она расстанется с малышом, если родится мальчик?

– Боги прогневаются, если мы откроем нашу тайну. Все эти бумаги – большой секрет.

– Мне же вы открыли, – улыбнулась Си.

– Ну, знаешь! Сам Дот, сын Геты, принес тебя на руках! Разве мы могли отказать ему?

Си улыбнулась, вспомнив, как она оказалась здесь.

Когда там, в далеком Атунском лесу, Джангли раскрыл над ней свою клыкастую пасть, Тшула бросилась ему наперерез и закричала:

– Не тронь ее, она пряха!

– Пряха?! – проревел Джангли. – Она украла книгу! Пряха не может красть книги! Зачем ей вообще книга, если она пряха?

– Да не пряха я! – крикнула Си.

– Тогда где моя книга?!

Тшула отступила в сторону. Си перевела дух.

– Джангли, послушай, да, я виновата, я не вернула книгу, я и не собиралась ее возвращать.

– Что-о-о-о?!

Джангли со всего маху сел на землю, устроив маленькое землетрясение. Похоже, услышанное не умещалось у него в голове.

– Я прибыла в Рилу с одной-единственной целью – найти книгу истин и завладеть ею. Для этого я обманом проникла в мастерскую Гуты, подружилась с Тайрин, отыскала вторую библиотеку, читала твои нудные книжки про грибы и камни…

– Я съем тебя, – грустно сказал Джангли.

– Ну съешь, – пожала плечами Си и увидела, что Тшула улыбнулась. – Будто это вернет тебе книгу.

– Не вернет, но ты будешь наказана.

– Мне вообще-то будет все равно. – Даже сейчас, вспоминая, Си удивлялась, как ей удалось сказать это так равнодушно. – Мертвые не чувствуют и не боятся.

Тогда Джангли беспомощно посмотрел на Тшулу.

– Что мне с ней делать?

– Простить, – улыбнулась та. – Или пусть она даст тебе что-нибудь взамен.

– И что же? Что такого она может мне дать? – проворчал Джангли.

– Обещание.

– Обещание? – они спросили это с Джангли хором, переглянулись и тут же отвернулись друг от друга.

Си стало по-настоящему страшно, она чувствовала, что ее затягивают в какие-то сети, из которых выбраться будет еще труднее. Впрочем, пусть. Главное сейчас – не быть проглоченной Джангли. Тшула повернулась к ней.

– Ты пообещаешь, – сказала она, – отправиться туда, где сможешь отыскать и остановить старую пряху.

Си хотела было сказать, что и так собиралась искать старую пряху… И при чем тут вообще Джангли?

– Ну а мне от этого какая радость? – проворчал Джангли.

– У той пряхи есть своя книга истин. Си отыщет ее, заберет и вернет тебе взамен украденной.

«Вот уж спасибо, помогла», – подумала тогда Си, но вслух быстро сказала:

– Идет.

Еще одна книга истин! Если о ней узнает Алехин, он в любом случае отправит ее искать, так почему бы не убить двух зайцев сразу?

– Ладно уж, – вздохнул Джангли. – Но смотри, теперь я глаз с тебя не спущу!

– А можешь тогда перенести меня к озеру Тун?

Джангли захохотал. С ближайших деревьев посыпались шишки, одна ударила Тшулу по плечу, но та лишь улыбнулась.

– Ты очень дерзкая, – сказал Джангли, отсмеявшись. – Совсем как Тайрин. А я люблю Тайрин. Ладно уж, забирайся. Я донесу тебя до озера Тун, хоть и не стоит так часто нырять в него, девочка, скоро у тебя на руках места пустого не останется. А по дороге мы заглянем на перевал Чок. Уверен, Тайрин захочет тебя обнять, а заодно узнать, куда ты пропала тогда…

Си вздохнула, посмотрела на Тшулу. Та светло улыбнулась:

– Возвращайся, как закончишь со всеми делами. Моя прялка ждет тебя.

И они отправились с Джангли в путь. Сидеть у него на плече было не очень-то удобно, но он рассказывал ей разные истории и даже виду не подавал, что собирался ее съесть. После перевала Чок, где они и правда тепло обнялись с Тайрин (чем, кажется, расстроили Джангли), ставшей прежней – рыжей и стремительной, он в два дня перенес ее к озеру Тун и, хотя Си уверяла, что дальше справится сама, лишь пальцем погрозил и нырнул вместе с ней.

А вынырнули они уже здесь – в древних лесах, рядом с разрушенным городом. Долго бродили по развалинам, заросшим молодыми деревьями и травой, не понимая, что им тут искать и почему озеро Тун выбросило их сюда, пока не забрели в заброшенный храм. Было раннее утро, и у алтаря они увидели женщину в черном. Она вскочила на ноги, испуганно вскрикнула, выронив какие-то булочки, которые то ли собрала с алтаря, то ли, наоборот, хотела положить. Женщина была беременной. Из-за колонн вышли еще пять женщин в поношенных темных одеждах.

Си часто думала теперь, что без Джангли ее бы просто убили. Наверняка они так и делают с непрошеными гостями. Но они приняли Джангли за божество и преклонили колена. Он тут же смутился, исчез в лесу и больше не показывался. Зато Си, как только сказала, что ищет старую пряху из Суэка, получила доступ к главному сокровищу этого разрушенного города – библиотеке старинных книг и документов.

Библиотека и комнаты, где жили жрицы, находились под землей, в подвальном этаже храма. Город был разрушен во времена Войны четырех городов, то есть почти два века назад, но храм выстоял, потому что жрицы непонятно какого бога поклялись тогда, на развалинах, остаться здесь и заботиться о нем, как смогут. Это была удивительная история противостояния горстки фанатичных жриц и природы, которая наступала на город, дробя корнями деревьев стены, колодцы, разрушая старую жизнь, чтобы дать место новой – молодой лес вставал на месте большого и когда-то богатого города.

– Как же вы живете, что едите? – Си с трудом могла поверить, что можно выжить в таких условиях.

– Что боги дадут, – пожала плечами Пятая (настоящих имен у них не было, а порядковый номер означал, что она родилась пятой по счету в своем роду, который велся, как поняла Си, от начала Войны четырех городов), та самая молоденькая беременная, которую они спугнули у алтаря. Оказывается, из ближайшей деревни приходили в этот храм до сих пор, оставляли мелкие монетки и хлеб, а иногда и мясо. – В последнее время больше приносить стали, – радовалась Пятая. – Это потому что война.

– Война?

– Ну да, где-то идет. Не знаю с кем. Но мужчин в деревне почти не осталось, а молитвы у женщин одни и те же: пусть только вернется домой живым…

Она хихикнула.

Си подумала, что это подлость какая-то – забирать с алтаря то, что предназначено богам, да еще и хихикать над молитвами тех, кто тебя кормит, но промолчала. Библиотека храма была бесценна, а ей во что бы то ни стало надо разобраться с этой сбрендившей пряхой. И если озеро Тун вынесло ее на Альтиду, значит, начало истории надо искать здесь. Хорошо хоть, что в Школе их учат, как начать говорить на любом языке, и переводчик никому из учеников ШДиМ не нужен, а то толку бы от всех ее усилий…

Си снова уткнулась в свитки. Разбирать альтийский язык полуторавековой давности было непросто.

Лита переоделась в черное платье жриц и села на узкий топчан. Девочка по имени Си не возвращалась, Дот тоже больше не тревожил их. Лита испытала огромное облегчение, когда отдала ему книгу, но главное – ей было радостно, что и лук Лангура, и мамин браслет остались с ней. «Передохну тут немного и двинусь к Арыцкому перевалу, пока не наступила зима», – подумала она.

Дверь приоткрылась без стука. Зашла молодая девушка в черном, конечно же, платье – других здесь не было. У нее был большой круглый живот, и Лита ясно видела, что рожать ей недели через две, что будет мальчик, хорошенький, но маленький и болезненный.

– Тебе надо получше питаться и почаще бывать на воздухе, – выпалила она, не успев подумать, что лучше бы ей не давать советы в незнакомом месте.

Девушка глупо хихикнула и сказала:

– Тебя Первая зовет. Пойдем, я провожу.

Лита поднялась нехотя: она согрелась, ее тянуло в сон. Но она вспомнила Глена и подумала, что бы он сказал, если бы она уснула в незнакомом месте среди непонятно как настроенных людей. Они вышли в коридор, темный и холодный. Беременная девушка приложила палец к губам, призывая к тишине. То ли в коридорах нельзя было разговаривать, то ли ее ведут к Первой тайком. У Литы нехорошо засосало под ложечкой. В какой-то момент на перекрестке двух коридоров девушка замешкалась, Лита оказалась впереди, и тут же ее втолкнули в узкую длинную комнату. Дверь за ней закрылась.

Комнату освещали четыре факела, воткнутые в стены низко, на уровне плеч, и от этого тени казались устрашающе громоздкими, но ей ли бояться теней? К ней приблизилась женщина. Невысокая, худая, она ничем не отличалась от жриц этого тайного храма, но что-то такое было у нее в лице, что Лита поняла: это и есть Первая.

– Я жрица всех богов, имя мне – Первая, а как зовут тебя?

Лита подумала. Что ей ответить? Назови она свое настоящее имя, что будет с ней? Служат ли эти жрицы Первому совету, или никто в целом свете не знает о них? Даже Лесной предел! Или знает? Она вспомнила, как спросила о храме у Лангура и как он неохотно ответил: мол, женщины приходят сюда, молятся… Тогда она подумала, что ему было стыдно, что они не могут восстановить храм. Потом она узнала об исчезающих бесследно, что соблазняют мужчин. Так, может, на самом деле все знают, где они прячутся, но почему-то делают вид, что нет? Может, все это с самого начала было просто подстроено, чтобы взвалить на нее еще большую вину и уничтожить уже навсегда на том поле, на глазах у всех? Может, и пределы в сговоре с Первым советом, поэтому так легко и пошли за ней (не мужчиной, не воином, даже не взрослой!), а она нарушила их план, прогнала свое войско, опять сбежала и вот теперь должна ответить неизвестно кому на такой простой вопрос: как тебя зовут?

«Нет, – остановила себя Лита. – Я не могу не верить Лангуру. Если не ему, то мне просто некому больше верить». И сказала:

– Меня зовут Лита.

– Возлюбленная Дота сказала, что тебя зовут Тимирилис – Зовущая Ветер.

«О Тимирер!»

– Да, иногда меня зовут и так.

– Это ты развязала войну, на которую ушли все мужчины из окрестных деревень?

– И они вернулись с победой.

«Я умею драться. Если бы они хотели меня убить, то, наверное, связали бы», – подумала Лита и решила, что пришло время наступления:

– Кто вы такие? Почему скрываетесь от людей лесов и озер? Какому богу служите?

Ей было странно после стольких скитаний, когда, казалось, жизнь ушла из нее вместе с Лангуром и остальными людьми, которых она могла назвать друзьями, когда мысль о еде была противна, но есть все равно хотелось, когда не знаешь, куда идти и что говорить, – именно сейчас, под землей, в свете факелов, почувствовать, что не готова расстаться со своей странной жизнью вот так, просто потому, что этого захотела женщина в черном, ворующая корки хлеба с алтаря заброшенного храма, которые положили туда добрые верующие окрестных деревень.

– Отвечайте же! – голос ее прозвучал в меру звонко и властно. Как-никак она командовала армией.

– Так ты и правда царевна? Люди в деревне не врут? – жрица подошла поближе. – Новая царевна, пришедшая в темные времена на смену той, первой.

– Какой первой?

– О, ты не знаешь? – нарочито удивилась жрица и подошла еще ближе. – Здесь у нас огромная библиотека: все, что удалось спасти в пожарах Войны четырех городов. Мы вынесли из огня, спасли, сберегли, хоть это было и непросто. Зато здесь, на этих свитках, хранится истинная история Альтиды, а не та, что выдумал для вас Первый совет.

– Первый совет? – Лита сделала усилие, чтобы не отступить, но жрица подошла слишком близко, это было неприятно, она дышала ей прямо в лицо, и Лита сделала крохотный шажок назад. Жрица усмехнулась. Выдернула факел из крепления в стене, сказала:

– Иди за мной.

Они шли темными сухими коридорами, и Лита удивлялась, как жрица ориентируется здесь, не удержалась, спросила ее напрямик.

– Я родилась и выросла тут, – ответила та. – И моя мать, и мать моей матери. Эти коридоры – мой дом, – ответила жрица, и Лита невольно содрогнулась.

Ее домом были лес и холмы, полные света и ветра, а потом – прекрасный дворец, а потом – душистый шалаш в добром лесу. А тут – темные коридоры и разрушенный город над ними.

Наконец они вышли наверх – в храм. День, наверное, клонился к вечеру, рыжие отсветы солнца ложились на стену сквозь дыру в крыше. Первая подошла именно к этой стене, провела факелом вдоль фрески, которая на удивление хорошо сохранилась. Факел был не нужен, дневного света хватало, чтобы рассмотреть сюжет: пятеро богато одетых людей стояли в кругу, положив руки друг другу на плечи, но один из них этот круг разрывал, будто сделал шаг в сторону, опустил руки. Лицо его было печально, а за спиной вырастала огромная тень. Лита пригляделась и поняла, что этот пятый человек – женщина.

– Видишь? – сказала Первая. – Это сестра тех правителей, что развязали Войну четырех городов. Видишь, она против, она не хочет стоять в их кругу, она уходит, и бог защищает ее, стоит у нее за спиной.

– Что это за бог?

– Это очень древний бог, бог судьбы, рока, предназначения. Имени его никто не помнит, так он стар, но в его руках семь нитей нашего мира, он прядет время, он прядет небо и землю, судьбу – твою и мою, он сильнее всех других богов, потому что нити их жизней тоже в его руках.

– И Анилу… она служит ему?

– О, ты знаешь имя той, что разорвала круг! – воскликнула Первая, впиваясь в лицо Лите острым взглядом. – Откуда же? Возлюбленная Дота сказала тебе? Она тоже все читает и читает ее историю.

– Я… нет, я услышала песню о ней в Лесном пределе. Правда, она была о другом. О войне, которую Анилу развязала, поссорив между собой братьев.

Первая вспыхнула, и Лите показалось, что она готова ударить ее факелом по голове.

– Глупые людишки! – зашипела она. – Ничего не знают, ничего не помнят… Но ты! Ты должна знать об Анилу правду!

– Зачем? – устало спросила Лита. Она начинала догадываться, что правды на свете просто нет.

– Потому что ты – ее новое воплощение.

Лита смеялась так долго и так громко, что птицы улетели с насиженных мест на стропилах, а Дот заглянул в дыру в крыше, покачал головой и снова скрылся. Лита не могла остановиться, хотя уже понимала, что плачет, а не смеется, что Первая сначала шипела, потом молчала, потом отхлестала ее по щекам, а когда и это не помогло, потащила ее куда-то вниз, вниз, вниз, окунула в бочку с холоднющей водой и затолкнула в темную келью. Лита упала на узкий топчан и наконец затихла. От мокрых волос стало холодно. Она укрылась одеялом с головой и скоро заснула.

Черные жрицы жили неслышно.

Безмолвно молились, и Лита никак не могла понять, какому именно богу.

Молчаливо трудились, каждая на своем месте, безропотно и даже как-то равнодушно.

Их дети – три бледные девочки разного возраста – были тихи и послушны. Старух не было совсем, и Лита боялась спросить, как так получилось. Черные жрицы окружили себя молчанием, спрятались за ним, как урфы – за ралутовыми масками.

Молча, сцепив зубы, уходили они в деревни, чтобы продолжить свой затворнический род, возвращались тоже молча, только глаза или светились жаром, или, наоборот, были непроницаемы, как самые темные углы их подземных коридоров. За те два месяца, что Лита прожила здесь, она увидела четыре таких ухода и четыре возвращения. Все четыре вернулись пустыми, Лита видела это очень ясно, но другие – нет, и надеялись еще целый месяц. Лита вспомнила свой разговор с Лангуром после песни Верисы об Анилу, сжалось сердце: его возлюбленная тоже здесь, среди них, смогла ли она забеременеть от друга Лангура или так и вернулась в свой храм ни с чем?

Сжала губы – ее путь теперь тоже молчалив.

Кто-то шел за ней. Шел осторожно, тайком. Лита чувствовала его присутствие уже не первый день. Джангли-Дот вынес ее точно к большому озеру и оставил. Лита напилась воды, побродила по сгоревшей и так и не отстроенной деревне и двинулась к горам. Шла она медленно, ночевать останавливалась рано. По вечерам, чтобы не тосковать, она оформляла гербарий. Она хотела сделать это еще в храме, но не нашла, куда можно было его сложить. А теперь у нее была книга. Лита брала нужную травку или цветок, вкладывала между страниц, прихватывала за стебель и листья ниткой, что стащила у черных жриц на всякий случай, и, окунув кончик тонкой ветки в сок растертых листьев потропинника, подписывала:

Крохотная долина лежала между гор с заснеженными вершинами, будто в ладонях Геты, и храм Всех богов был вырублен в скале так, что, глядя на него, не сразу понимаешь, что видишь что-то созданное человеком, а не богами. Молчаливые горы сверкали снежными вершинам, но на поляне перед храмом уже цвели веснянки. Лита попробовала посчитать, сколько она не видела маму и Кассиону, получалось, что год и еще половину, ведь в прошлый раз она собирала веснянки в Лесном пределе. Наверное, Касс уже совсем большая, болтает без умолку…

Лангур остался ждать ее в ущелье – в долину этого храма мужчинам входить не разрешали. Так рассказывала ей Пенелас на уроках. Но Лангур попросил ее не волноваться за него и быть с мамой и сестрой, сколько понадобится. Он найдет теплую сухую пещеру, а родников и еды в лесу полно.

Лита пересекла поляну. К храму в скале вели бесконечные каменные ступени. Она положила лук и колчан на первой из них и начала подниматься. Она не знала, как встречают здесь незнакомцев, но пусть видят, что она пришла с миром. Никто ее не остановил, не окликнул, никто даже глаз не поднял на нее, хотя пара женщин убирала в храме, а во дворе кормила кур еще одна. Лита не стала их ни о чем спрашивать, зашла в храм. Он был разделен на четыре части – четыре квадрата, каждый был посвящен одному из богов. В центре – алтарь, на котором, как и у Вальтанаса в доме, стояли фигуры всех четырех. Лита усмехнулась: черные жрицы тоже называли свой храм храмом Всех богов, но служили по-настоящему только одному – неведомому и опасному Семипряху. Лита погладила фигурки Айрус, Геты, Рала и Тимирера, положила в центр алтаря камешек, подобранный на Арыцком перевале, – поблагодарила, что смогла добраться сюда.

У подножия лестницы и чуть в стороне стоял дом жриц, и Лита пошла туда. Солнце было в зените, слепило глаза. Сразу видно, что Рал живет тут, неподалеку. Дверь дома была не заперта, Лита зашла. В большие окна лился свет, отражался в витражах и круглых стеклянных подсвечниках, подвешенных на цепочках к потолку. Этот дом ничем не напоминал тоскливые коридоры храма черных жриц, он был ему противоположен, и Лита выдохнула с облегчением. Сама не замечая, она боялась, что мама с Кассионой живут в холоде и темноте. Но, похоже, боги (и царь Альтиды) любили этот храм, и он ни в чем не нуждался.

Дорогу ей преградила высокая женщина в белых одеждах, и Лита чуть не вскрикнула: «Ойра!» – но тут же поняла, что женщина старше, более грузная и суровая, чем Ойра.

– Кто ты, дитя? – спросила она, и голос ее был так похож на голос Митас, что Лита не сомневалась, кто перед ней, поэтому и ответила без страха:

– Я ищу Тессу, – и поспешила объяснить, увидев, как изменилось лицо ее тети: – Я ее дочь, мне нужна защита.

– В храме Всех богов любой ищущий найдет защиту, – с плохо скрываемым облегчением сказала женщина. – Так повелели боги. Пойдем.

Они прошли залитый солнцем коридор, и Лите все время казалось, что она движется в потоке света, будто Рал несет ее на своих ладонях. Остановились перед узкой резной дверью.

– Она ведь не ждет тебя?

– Нет.

– Позволь тогда мне войти первой.

Лита пожала плечами. Ей хотелось броситься маме на шею, но, пожалуй, для этого она слишком взрослая. И ведь придется все рассказать. Череду своих неповиновений, ошибок, поражений. «Но ведь и побед. Мы одолели урфов. И если отец и правда повел свою армию против них, то, значит, все не зря».

– Ну давай, иди же, – подтолкнули ее к двери.

Оказывается, можно броситься на шею, даже если ты уже совсем взрослый, очень взрослый. Можно обнимать, плакать, гладить по голове, что-то лепетать несвязное, а потом долго сидеть, держась за руки, и не сводить друг с друга глаз. Мама совсем не изменилась, только седая прядка пролегла ото лба к затылку, только синели под глазами легкие тени.

– Как ты здесь оказалась? Что случилось? Отец жив? Фиорт?

– Все живы, – поторопилась Лита ее успокоить и добавила тихо: – Ну, то есть… были живы, когда я их видела последний раз. Это было в гетвасе, два с лишним месяца назад.

Тесса поднесла к губам руки Литы, поцеловала ее пальцы, сказала:

– Ты стала такая взрослая!

– А где Кассиона? – спросила Лита быстро.

– Играет во дворе. Она целыми днями бегает там.

Лита выглянула в окно, выходящее во внутренний дворик, увидела играющую с котенком Кассиону.

– Ей хорошо здесь?

– Да. Но она скучает по дому, по лесу… и по тебе. Она скучает по той жизни, все спрашивает, когда мы вернемся домой.

Лита удивленно взглянула на маму.

– Ты не сказала ей, что вы тут навсегда? Почему?

Тесса помолчала, прежде чем ответить.

– Потому что я сама в это не верю. Твой папа обязательно что-нибудь придумает, он вытащит нас отсюда.

Лита отвела взгляд. Она не станет рассказывать маме о его беспомощности, не станет лишать ее надежды. Но мама, кажется, поняла.

– Я верю в него, Лита. Я должна верить, потому что…

– Почему?

– Потому что кто же еще поверит в него, если не я? И потом… я люблю его.

Она сказала это так просто, как само собой разумеющееся, но Лита сразу вспомнила глаза цвета лесного мха, кудри, похожие на свежую стружку, и крепкие руки. «Я просто люблю его». Может, это и есть самое главное.

– За что нам это выпало? – не сдержалась Лита. – Почему?

Тесса тоже смотрела на Кассиону, но сейчас повернулась к Лите.

– Расскажи, что с тобой случилось. Я ничего не знаю. Почему ты здесь, что произошло?

Лита вздохнула и рассказала. Рассказ уместился примерно в сто слов. Мама обняла ее, прошептала: «Бедная моя девочка…»

– И теперь я не знаю, что мне делать, куда идти. Я не хочу покидать Альтиду, я люблю… люблю эту землю, и этих людей, с которыми мы сражались против урфов, и вас с Кассионой, мне надо помочь устроиться Глену и Рии, и мы еще не спасли Ойру, а я обещала Харзе… Но Первый совет не даст мне спокойно жить, я нарушила столько их законов, что теперь меня точно убьют, даже судить не будут, зарежут тайком…

Мама не стала с ней спорить, не стала говорить, что это не так, она знала, что такое Первый совет, знала Ашицу.

– Тебя нужно спрятать, – вот что сказала она. – Спрятать так хорошо, что даже Первый совет не отыщет.

– Здесь?

Но мама покачала головой. Нет, про этот храм знают слишком многие. Она долго молчала, накручивая на палец светлый локон и поглядывая в окно, а когда заговорила, голос был тем самым, которым она рассказывала им сказки перед сном.

– Альтида, – сказала мама, – осталась без пряхи. Не знаю, куда подевалась старая, я так и не разобралась в этом, не смогла найти ни одного документа, ни одной записи в архивах, вообще ничего, хотя точно знаю, что она была – женщина, что держала мир в равновесии, управляла силами этой земли…

– Богами?

– Можно и так сказать. Ну, не управляла, а… скажем так: направляла. Превращала первородный хаос в прочную нить. А потом она покинула эту землю, исчезла – как, почему? Никто не знает. Что-то случилось тут, отчего мир стал хрупким, уязвимым. А когда это происходит, появляется новая пряха. Ею могла стать Диланта, Ойра или я, ею могла стать любая из женщин, но ни у одной не получилось, не хватило любви.

– Любви? Разве в тебе мало любви? Мам, да я не знаю никого, кто бы…

– Любви к этой земле, зернышко. К ее горам, рекам, лесам, к ее людям. К их языку и истории. Я чувствовала себя чужой здесь, так и не смогла прижиться. Ойра всегда таила обиду за свое рождение и раннее детство, за свое отторжение, а Диланта не смогла вынырнуть из повседневных своих забот, чтобы задуматься об этом. И только ты…

– Это был не мой выбор, мама, – покачала головой Лита. – Если бы я могла выбирать, я бы хотела навсегда поселиться в маленьком домике среди ралут на берегу моря. И чтобы никто за меня не умирал.

– Прекрасная мечта, – улыбнулась Тесса. – Но этому миру нужна пряха, мое зернышко. Иначе он погибнет.

И Тесса взяла дочь за руку, нежно погладила ее ладонь. Лита давно уже чувствовала глубокую усталость, такую сильную и всепроникающую, что мамины слова будто пробивались к ней сквозь толщу воды, теряя в пути остроту и значимость. Пряха? Кто такая пряха? Другой мир? Что это значит? Суэк или Лавния, где ей было назначено жить? Она машинально погладила в ответ мамину руку и будто споткнулась – на запястье белел шрам, тонкий, похожий на ветку дерева. И хотя она помнила его с самого раннего возраста, сейчас, пройдя все те дороги, что ей выпали, она вдруг спросила себя: почему раньше не обращала внимания на это простое совпадение?

– У Уны был такой же.

– Уны? Кто это?

– Помнишь, однажды странник – его звали Ралус, ты еще сказала, что у вас много общего, – привел к нам девочку ночью? С такими длинными черными волосами.

– А, да, да, конечно, помню.

– С нее все и началось, – пробормотала Лита, вспомнив свое одиночество, проросшее в сердце после ухода Уны.

– Такие шрамы оставляет озеро Тун, – сказала Тесса.

– Как озеро может оставить шрамы?

– Ну… это необычное озеро. Его бывает непросто найти, но и невозможно потерять, если точно знаешь, что ищешь.

– Ты говоришь загадками, – вздохнула Лита. – Где оно, твое озеро? В нашем лесу? В Озерном пределе?

Тесса высвободила руку, отошла к окну. Сказала, не глядя на нее, но Лита поняла, что она улыбнулась:

– В Озерном пределе… О, если бы! Мы успешно торгуем с Лавнией и Лумисом. Наши мореплаватели неплохо изучили мир на юге, северо-востоке и западе от Альтиды. Мы даже нашли способ вести торговлю с Суэком, хоть он и окружен поясом ядовитой воды. Но вот север… Почему мореплаватели ни разу даже не подумали проплыть Круговой пролив, обогнуть Суэк и узнать, что там за земля, которой нет?..

– Ты из тех краев? Отец бывал там?

– Нет, зернышко, даже твой папа там не был. Я попала на Альтиду случайно.

– Расскажи мне. Пожалуйста! Это как-то связано с «теми, кто приходит по ночам»?

– Приходит по ночам?.. – удивилась Тесса, но тут же сообразила: – А, да. И с ними тоже.

– Кто они?

– Просто люди, которым нужна помощь.

– Но откуда они знают про наш дом?

– Потому что… – Тесса вдохнула побольше воздуха, будто решаясь. – Потому что в нем была я.

Она надолго замолчала, но Лита не торопила, понимая, что мама подбирает слова, чтобы получше объяснить.

– Мир, в котором я родилась, зернышко, он, понимаешь… он совсем другой. В нем уже давно нет ни царей, ни богов, и он очень, очень далеко. До него не доплыть даже на самом быстром корабле. И кажется, будто в нем все иначе: есть электричество, но нет ду́хов, например.

Лита не стала спрашивать, что такое электричество. Было что-то завораживающее в маминых словах, в самом ее голосе. Она чувствовала и ее нежность, и боль, и тоску по оставленному миру. И благодарность.

– Тот мир очень болен. Стар, измучен, изможден. Он ходит по кругу своих ошибок, вновь и вновь, будто какой-то морок водит его за руку.

Тесса опять замолчала, смотрела в окно. По двору ходили важные куры, Кассиона кормила их. Тесса не думала, что когда-нибудь придется рассказывать об этом дочери. О мире, что остался по ту сторону озера Тун, о трудной, но любимой работе, которую она невольно променяла на семью, об оставленных друзьях и мечтах. Но, пожалуй, пришло время рассказать и об этом, поделиться.

– Только сначала тебе надо научиться прясть, зернышко.

– Ма-а-а-ам… я умею и прясть, и ткать.

– Это другое. То есть надо научиться это делать немного иначе, проникнуть в глубь ремесла, и тогда ты сможешь прясть не только шерсть.

– И где этому могут научить?

– Есть одно место, – улыбнулась Тесса.

– Значит… я должна буду покинуть Альтиду?

– Да. Но потом обязательно вернуться.

Лита закрыла лицо ладонями.

«…И когда закончились их труды, потому что все враги были побеждены, они поселились в маленьком доме, который сами построили, среди лесов на берегу моря».

– И иначе никак? – выдавила Лита.

– Ну почему же никак? Мой мир долго обходился без всяких прях, но…

– Да, я поняла.

– И это будет лучшее место, чтобы спрятаться от Первого совета, самое безопасное, там-то они тебя точно не найдут.

«И жили они долго и счастливо… долго и счастливо…»

– Я должна идти туда одна? Можно мне… взять с собой человека?

– Какого человека?

Лита замялась. Не то чтобы она хотела скрыть от мамы Лангура, но как рассказать о нем, тоже не знала.

– Лита?

– Ну, одного человека. Он помог мне добраться до храма и ждет в ущелье. Мужчинам ведь сюда нельзя.

– Почему? – удивилась Тесса.

– Не знаю, – растерялась Лита. – Мне так учителя говорили. Ну там, во дворце.

Тесса, улыбаясь, покачала головой:

– Мы помогаем всем, независимо от пола, возраста, национальности и вероисповедания. Зови своего человека, зернышко.

Лита сделала шаг к двери, но та вдруг распахнулась, и в комнату ввалился кто-то. Он был всклочен, бледен и выглядел бесконечно уставшим. Лита не сразу узнала в нем Севруджи. Из-за его спины выглядывала Си в черном платье жриц храма разрушенного города. Было видно, что она недавно плакала.

– Сережа! – ахнула Тесса. – Что случилось?

Сережа-Севруджи оперся о косяк, отдышался и прохрипел:

– Мия. Мия Гаррэт из Хотталара застряла в междумирье.

– Что?

– И Тхока… – Он вдруг шмыгнул носом совсем по-мальчишески, но тут же собрался, сказал почти спокойно: – Что-то очень плохое случилось в Краю, Настя. Нам нужна твоя помощь.

Тесса побледнела и сжала плечо дочери, и в этот миг Лита поняла, что они с мамой стали одного роста. А потом мама сказала:

– Я не могу, Сережа. Это больше не моя игра.

– Это вообще больше не игра, – ответил Севруджи.

– А что, это когда-то было игрой? – спросила Си из-за его спины.

И они в ответ промолчали.

– Мия застряла в междумирье, – снова сказал Севруджи. Голос был очень проникновенным. – Пятнадцатилетняя девочка, Настя. Вот как твоя дочь.

«Мне уже шестнадцать», – подумала Лита, но промолчала, а Севруджи продолжал, и каждое его слово будто вырывало ее из этой земли, из этой жизни, обрезало нити, связывающие с Альтидой и всем, что было дорого здесь.

– Добрая, умная, очень талантливая. Однажды мы ее уже бросили. Арс бросил. За это холмы избрали его своим хранителем.

– Ты мне угрожаешь? – сказала мама таким голосом, что Лита легко представила ее на троне рядом с отцом.

– Я прошу о помощи! Взываю к твоему доброму сердцу!

– Эта девочка тоже пряха? – перебила его Лита, и тогда он впервые посмотрел на нее.

Слово неприятно напоминало Лите сурового бога, в которого верили черные жрицы. Но она, Тимирилис Литари Артемис Флон Аскера, не хотела больше держать в руках нити ничьих жизней. Не хотела решать, идти ли человеку на войну или спрятаться от врага, умирать или жить. Теперь и навсегда она хочет отвечать только за себя. Лицо старухи в плаще с золотой пряжкой в форме веретена всплыло перед глазами. А потом, как сквозь толщу воды, она услышала слова Севруджи:

– Она погибнет там. Ей всего пятнадцать. Она сильная, но ничего не знает.

И, будто преодолевая огромный сильный ветер, Лита сказала:

– Я пойду.

Первое: мамины пальцы чуть не вывихнули ей плечо.

Второе: «Что я такое несу? Я даже не знаю, куда идти, кого спасать, и с чего я взяла, что моя помощь им вообще нужна? Я не хочу никуда идти, я хочу к Лангуру!»

Севруджи смотрел озадаченно, но Си – Лита почувствовала – выдохнула с облегчением. Может, все дело в ней. Может, это в ее лице Лита прочитала отчаянье из-за какой-то там Мии, застрявшей неизвестно где. Может, ледяные ночи, проведенные под одним одеялом, чтобы не замерзнуть насмерть в храме среди непонятных черных жриц, значат больше, чем многие и многие слова. Она видела, как Си что-то шепчет на ухо Севруджи, как светлеет его лицо.

– У тебя правда есть книга истин? Ты пряха? Настя, а ты собиралась мне вообще сказать?

– Я тебе ничего не должна, – отрезала мама. – У тебя свой мир, а у меня – свой.

– И ты неплохо тут устроилась.

Лите показалось, что мама его ударила, хотя она даже пальцем не пошевелила. Севруджи, наверное, тоже так показалось, потому что он вздрогнул, потер щеку, и она заалела, как от пощечины.

– Ты никуда с ним не пойдешь, – сказала мама и отошла к окну.

– Мам.

– Нет.

Лита подошла к ней, взяла за руку.

– Ты сама сказала, что я пряха.

– Да, и ты нужна здесь! Ты нужна Альтиде, своей земле! И своему человеку.

– Еще ты сказала, что я должна научиться прясть по-другому.

– Но не в междумирье же сразу бросаться, Лита!

– Я пока не очень понимаю, о чем вы тут говорите, но ведь если мы не поможем, та девочка погибнет, да? Я только не знаю, смогу ли помочь именно я, но если ты мне расскажешь, как это сделать…

– Ах, Лита! – мама прижала ее к себе. – Если бы это можно было рассказать, если бы этому можно было научить! Но ты, конечно, сможешь, ты гораздо сильнее и мужественнее меня. – Она поцеловала ее в висок. – Я так соскучилась по тебе, и вот – ты снова бежишь куда-то! И туда нельзя будет взять этого твоего человека, там ты будешь одна.

– Мы поможем, – пискнула от двери Си, но мама отмахнулась.

– Я вернусь, – пообещала Лита. – Ну правда. Я должна. Меня ждет Лангур, и нам надо быть вместе. Мама, ты можешь сходить в ущелье, найти его и все объяснить?

Мама посмотрела на Севруджи и сказала сквозь слезы:

– Ненавижу тебя, Алехин.

– Поаккуратнее со словами, Настя.

Он сказал это так серьезно, что Лите стало не по себе. А потом она поцеловала маму и шагнула за порог.