Пара: Тобиас и Ева

Ева

Я беременна.

— Нет, — пробормотала я. Я ни за что не смогла бы произнести эти два слова вслух. Ещё нет.

Может быть, завтра, но определенно не сегодня.

У меня все внутри перевернулось, когда я уставилась на дом передо мной. Это было не то место, где я хотела быть.

Холод становился невыносимым. Мой нос, вероятно, к этому времени был таким же красным, как у Рудольфа. И был очень реальный шанс, что я потеряю мизинцы из-за обморожения, если останусь здесь еще надолго. Мне пора идти. Вернуться к машине. Отойти от двери.

И все же я стояла здесь.

Замерзшая.

Я планировала провести Сочельник дома, развалившись в своей фланелевой пижаме перед газовым камином с чашкой какао в одной руке и книгой в другой. Вместо этого я примерзла к тротуару перед домом моего парня на одну ночь, набираясь смелости позвонить в дверь и объявить, что беременна.

Я беременна. О, как бы я хотела, чтобы эти два слова перестали крутиться у меня в голове, а вместо этого вылетели изо рта.

Но сначала мне нужно было начать двигаться.

Моя машина была припаркована на подъездной дорожке позади меня. Поездка через весь город не была проблемой. Не было проблем и с тем, чтобы припарковать седан и выйти. Мне даже удалось дойти до тротуара. Двадцать футов отделяли меня от места назначения. Но с таким же успехом мои сапоги могли быть ледяными глыбами в бетоне.

Как до этого дошло? Как я вообще здесь оказалась? Я задавала себе эти вопросы несколько часов назад, когда сидела на полу в ванной с положительным тестом на беременность в руке.

Одна ночь. Одна ночь с Тобиасом. Прощание.

И вот я была беременна.

Дурацкие прощания. Хотя технически это было еще одно прощание.

Мы с Тобиасом встретились, чтобы выпить и наверстать упущенное. Было немного флирта. И много «Каберне». Когда он попросил меня поехать с ним домой, я решила, что это судьба дает мне второй шанс попрощаться.

Наше первое прощание прошло не так хорошо. Были слезы — у меня. Было сердитое молчание — у него. Была душевная боль — у нас обоих.

На протяжении многих лет я много думала о той ночи, когда мы с Тобиасом разорвали наши отношения. Я прокручивала это бесчисленное количество раз, задаваясь вопросом, что я должна была сделать и что должна была сказать.

Сожаления по-своему подкарауливают тебя в моменты затишья.

Итак, шесть недель назад я рассматривала совместный вечер как своего рода завершение. Мы провели ночь, смеясь и разговаривая, вспоминая о прошлых временах. И в истинном стиле Тобиаса, он не разочаровал меня в спальне. Это был роман на одну ночь, чтобы все исправить.

Почему «роман на одну ночь» звучит так дешево и слащаво? Тобиас не был ни тем, ни другим. Он был красивым и заботливым. Остроумным и харизматичным. Верным и непоколебимым.

Наша ночь напомнила мне, каким замечательным он был. И, возможно, он тоже вспомнил, что когда-то я не была злодейкой. Когда-то я была женщиной, которую он любил, а не женщиной, разбившей его сердце.

У нас было второе прощание. Идеальное прощание. И все же я была здесь, беременная, и собиралась поздороваться.

— О боже. — У меня скрутило живот. Не слишком ли рано для утренней тошноты?

Я ни хрена не знала о беременности. Я ни хрена не знала о детях. Я ни хрена не знала о том, как быть матерью. Как я должна растить ребенка, если не могла даже перейти тротуар, позвонить в дверь и произнести два слова?

Это Тобиас. Я собиралась рассказать эту новость не незнакомцу. Он знал меня, возможно, слишком хорошо, что делало это пугающим.

У меня не получалось скрывать свои страхи. Затягивать неудобные разговоры. Мне не нужно было поднимать подбородок и притворяться, что я не вспотела.

Один шаг. Просто сделай один маленький шажок.

Я подняла ногу. И поставила ее обратно на снежный след, где она уже была.

Может, мне написать ему записку? Мои руки дрожали так сильно, что я сомневалась, что смогу удержать ручку.

Тест на беременность лежал в кармане моей красной парки. Может быть, я могла бы просто бросить его у двери и сбежать, как в той подростковой шалости, когда дети накладывали собачьи какашки в бумажный пакет, поджигали его, звонили в дверь и убегали, как будто от этого зависела их жизнь.

Не то чтобы я когда-либо проделывала такую шалость.

То, что я была водителем для побега и ждала своих друзей в квартале не считалось.

Мой подбородок начал дрожать.

Почему это было так тяжело? Почему я не могла пошевелиться?

Слава богу, у Тобиаса не было соседей. Они, вероятно, уже вызвали бы на меня полицию.

Если подумать… Жаль, что у него не было соседей. Потому что, если бы появилась полиция, я могла бы просто отдать им тест на беременность и попросить сообщить ему новость.

Черт бы побрал Тобиаса и его загородный дом.

Я беременна.

Всего два коротких слова. Одно предложение. Скажи это, Ева. Просто скажи.

Я открыла рот.

Ничего. Просто дуновение белого воздуха.

Эта поездка была бессмысленной. Мне следовало остаться дома и ходить взад-вперед. После того, как у меня не начались месячные, я начала беспокоиться, но, будучи самопровозглашенной мастерицей избегать, когда дело касалось моих личных проблем, я списала это на стресс.

Переезд всегда был стрессом, независимо от того, как часто я переезжала, и я была занята подготовкой к переезду в Лондон. Но избегание не могло длиться так долго, и на этой неделе, когда прошел еще один день без месячных, а мои сиськи стали такими же нежными, как мой любимый филе миньон средней прожарки, пришло время взглянуть правде в глаза.

Я пошла в ближайший продуктовый магазин, нашла тест на беременность, быстро купила его и поспешила домой пописать.

Мир перестал вращаться, когда на белой палочке розовыми буквами появилось слово «беременна». Я прижимала его к груди, пока целый час сидела на полу в ванной. Потом я ходила взад-вперед.

Квартира, лишенная всякой мебели, давала девушке много места для этого. Настолько, что я ходила взад-вперед в течение двух часов. Затем мои ноги сами понесли меня к моей машине, которая привезла меня сюда.

Вся храбрость, которая была у меня по дороге сюда, испарилась. И теперь я оцепенела. Я уже много лет не была в таком состоянии.

Мои руки не переставали дрожать. На глаза навернулись слезы. Как я должна была это сделать? Не просто рассказать Тобиасу, но и справиться с тем, что произойдет дальше? Как я собиралась стать матерью?

Я была в нескольких секундах от того, чтобы рухнуть в снег и разрыдаться, когда дверь в его дом распахнулась. И вот он был там, высокий и широкоплечий, заполняя собой порог.

— Ева, что ты делаешь?

Я взглянула на свои ноги.

— Ты стоишь там, — ответил он за меня.

Я кивнула.

— Прошло тридцать минут.

Так долго, да? Теперь стало понятно, почему мне было так холодно.

— Ты собираешься постучать? — спросил он.

— Я пока не уверена. — Я слегка встряхнула себя за то, что действительно озвучила мысль. Прогресс. Это было здорово. Слова — это хорошо.

— Холодно.

— Да. Тебе следует зайти внутрь. Мне и здесь хорошо.

— Ева.

Видите? В этом была проблема с Тобиасом. Он мог посмотреть на меня и понять, что мне было очень, очень нехорошо.

— Заходи внутрь, — приказал он.

— Я не могу.

— Почему? — Он сошел с крыльца на тротуар. Его широкие шаги сокращали расстояние между нами, и когда он остановился, то возвышался надо мной. — Что происходит? Все в порядке?

Я покачала головой.

— Я оцепенела.

Он протяжно выдохнул, затем выудил мою правую руку из кармана пальто, соединив свои пальцы с моими так, чтобы наши большие пальцы были противоположны.

— Один. Два. Три. Четыре. Я объявляю войну большому пальцу.

Я закрыла глаза, чтобы не заплакать, а затем произнесла следующие слова.

— Пять… Шесть. Семь. Восемь. Старайся держать большой палец прямо.

— Я выиграл, ты заходишь внутрь.

— Хорошо, — прошептала я.

— Встряхнись. — Он прикоснулся своим большим пальцем к моему, покачивая им вверх-вниз. Потом прижал мой большой палец к своему, потому что я не сопротивлялась.

Мы оба знали, что мне нужно было, чтобы он победил.

Именно так обычно проходили наши войны за большой палец. Он провоцировал. Я сдавалась.

И когда он крепче сжал мою руку, слегка потянув, он вынул меня из оцепенения.

Тепло в прихожей было таким, словно я вошла в сауну после долгого пребывания на улице.

Тобиас закрыл за нами дверь.

— Хочешь, я возьму твою парку?

— Нет, спасибо. — Я снова засунула руку в карман и сжала в кулаке тест на беременность. Позже, после того, как я сброшу бомбу, я скажу ему, что ему лучше вымыть руки.

— Не хочешь присесть? — спросил он.

Я приподняла плечо в уклончивом пожатии.

Возненавидит ли он меня за это? Может быть, за последние шесть недель он нашел кого-то другого. Женщину, с которой он решил завести ребенка. От этой мысли у меня заколотился пульс в висках, поэтому я отогнала ее.

— Ева.

У меня снова перехватило горло.

Он вздохнул и, взяв меня за локоть, повел на кухню, где выдвинул для меня табурет, чтобы я могла сесть за островок из черного кварца. Затем он завернул за угол и прислонился к дальней стойке, чтобы подождать.

Он ждал.

Это было единственное, что мне в нем всегда нравилось. Тобиас никогда не торопил меня. Мою сестру так выбесило бы мое молчание, что она бы бросила меня на улице, в снегу. Мой отец задавал бы вопрос за вопросом, изводя меня, пока я не заговорю.

В юности мне нужно было, чтобы папа давил на меня, пока я не признаюсь в своих чувствах. О школе. О друзьях. О маме. Но я больше не была подростком, переживающим отсутствие родителей и подростковую драму.

Тобиас знал, что, если он будет давить, я сломаюсь.

Почему я была такой? На данный момент это был не самый важный вопрос, но, казалось, он кричал громче всего. На работе я никогда не цепенела. Никогда. Я всегда знала, что сказать. Что делать. Возможно, именно по этой причине я любила работать и уклонялась от всего, что напоминало личный разговор.

Будет ли наш ребенок таким же терпеливым, как Тобиас? От этого вопроса у меня внутри все перевернулось. У нас родиться ребенок. Он разозлится, если меня стошнит на его модные деревянные полы?

Я зажмурила глаза, желая, чтобы тошнота прошла. Это произошло после нескольких глубоких вдохов, и когда я приоткрыла веки, Тобиас не двигался. Он стоически стоял возле раковины.

Свет из окна за его спиной очерчивал его широкую фигуру. Его волосы были длиннее, чем в ту ночь, когда мы были вместе. Темные пряди были слегка влажными и расчесаны пальцами, как будто он недавно вышел из душа. Рельефный подбородок Тобиаса был покрыт бородой, которая идеально сочеталась с мягкой фланелевой рубашкой в клетку цвета буйвола, облегавшей его мускулистую фигуру.

Он выглядел как сексуальный лесоруб.

— Мне нравится твоя борода.

Он кивнул.

— Ты это уже говорила.

Верно. Я говорила ему об этом несколько раз шесть недель назад, когда эта борода была у меня между бедер.

Должно быть, это было до того, как порвался презерватив, и его сперма беспрепятственно проникла через мое влагалище в фаллопиевы трубы, где один из сперматозоидов попал в яйцеклетку.

Гребаная сперма.

Но, эй, могло быть и хуже. Тобиас Холидэй был находкой. Он часто смеялся. Его улыбка была ослепительной, как звезды ясной ночью в Монтане. Эти голубые глаза были похожи на драгоценные камни, и всегда сияли особенно ярко, когда он смотрел на меня.

Или… так было когда-то.

Теперь он смотрел на меня так, словно я сошла с ума.

Нет, но мой менструальный цикл — да.

Говори, Ева. Скажи что-то. Что-нибудь.

— Счастливого сочельника.

— Счастливого сочельника.

— Ты, эм… чем-нибудь занят сегодня?

Он кивнул.

— Сегодня вечером ежегодная праздничная вечеринка моих родителей.

— В Сочельник? — Я много раз ходила на эту вечеринку, но она всегда была за неделю до Рождества.

— На прошлые выходные был конфликт в расписании.

— А. Что ж, это всегда весело.

— Должно получиться хорошее времяпрепровождение.

Я выдавила дрожащую улыбку, затем огляделась, поворачиваясь к нему спиной и пряча ужас на лице.

Дом Тобиаса, без сомнения, был чем-то, что он спроектировал сам. Это напомнило мне об одном из рисунков, которые он сделал в колледже. Мы ходили на свидания, и он рисовал домики на салфетках, пока мы ждали свою еду.

Он всегда хотел место за городом, где ему не нужно было бы беспокоиться о соседях, заглядывающих в его окна, или о шуме от постоянного уличного движения.

После многих лет скитаний из города в город я бы, наверное, сошла с ума здесь в одиночестве.

— Ева, — в глубоком голосе Тобиаса слышалась легкая хрипотца, от которой у меня всегда замирало сердце.

— Да? — Я напряглась.

— Ты не повернешься и не посмотришь на меня?

Я съежилась, но подчинилась, обернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как он оттолкнулся от прилавка и подошел к островку, держась руками за край.

— Что не так?

— О-откуда ты знаешь, что что-то не так?

Он бросил на меня равнодушный взгляд.

— Ева.

Было несправедливо, что он так хорошо знал меня, даже после стольких лет.

— Я… — фраза застряла у меня в горле.

— Ты пугаешь меня. — Беспокойство на его лице разбило мне сердце. — Это твой папа?

Я покачала головой.

— Твоя сестра?

— Нет, — прошептала я. — Это…

Моя рука так крепко сжала тест на беременность, что я испугалась, что он треснет. Я снова закрыла глаза, расправила плечи и сделала первое, что пришло в голову.

Я запела.

— На третий день Рождества моя любовь подарила мне…

В колледже Тобиасу всегда нравилось, когда я сочиняла глупые песни в душе. Он прокрадывался в ванную и садился на унитаз, чтобы послушать. Он часто пугал меня до чертиков, когда я отдергивала занавеску и там был он, его голубые глаза плясали от моих нелепых слов.

— Ева, что, черт возьми, проис…

Я подняла палец.

— Трех фаверолей. Двух горлиц.

Я открыла глаза, вытащила руку из кармана и бросила в него тест.

Тобиас поймал ее в воздухе.

— И куропатку, и беременность (прим. ред.: текст песни «12 дней Рождества», где оригинальный текст звучит так: На третий день Рождества моя любовь подарила мне трех фаверолей, двух горлиц и куропатку на грушевом дереве).

Тобиас

Подумай об этом.

Это то, что Ева сказала мне два дня назад после того, как бросила в меня положительным тестом на беременность.

Подумай об этом.

Я почти ничего не делал, кроме как думал об этом.

Ева была беременна. У нас будет ребенок. Срань господня. Может быть у нас будет ребенок. Я был так ошеломлен, что не спросил, что она планирует. Когда мы встретились несколько недель назад, она сказала мне, что переезжает в Лондон. Она все еще собирается?

Вопросы полились как из ведра. Хотела ли она ребенка? Хотел ли я?

Да.

Когда я смотрел через пустой вестибюль на «Дома Холидэев», осматривая здание, которое я спроектировал, я с таким же успехом мог бы написать «да» на стене.

Да, я хотел этого ребенка. Я не был готов к нему. Я сомневался, что Ева тоже. Но в глубине души ответ был утвердительным. Это был, пожалуй, единственный вывод, к которому я пришел за последние два дня.

Это, и то, что мне нужно было поговорить с Евой.

Я вытащил свой телефон из кармана, мое сердце колотилось в груди, как барабан, когда я нашел ее номер. Он хранился в моем телефоне много лет, но с тех пор, как мы расстались в колледже, я звонил по нему только один раз.

После инсульта ее отца.

Когда мой палец нажал кнопку вызова, я прислонился к стойке в вестибюле, боясь, что могу упасть, если не опрусь на что-нибудь.

Она ответила после третьего гудка.

— Привет.

— Привет.

Неловкое молчание тянулось и тянулось, но мое сердце продолжало бешено колотиться.

— Как прошло твое Рождество? — спросила она.

— Отлично. А твое?

— Было приятно. Мы просто тусовались с папой. Моя сестра с мужем и детьми поехала к родственникам со стороны мужа.

— Как твой папа?

— Хорошо. Дом престарелых, в котором он находится, очень хороший. У него есть своя комната и куча друзей.

— Это хорошо.

— Я так и не поблагодарила тебя за цветы, которые ты прислал после его инсульта. Они были прекрасны. Спасибо.

— Пожалуйста. — Эта светская беседа была такой же мучительной, как гвоздь, который я однажды случайно вогнал себе в руку. — Нам нужно поговорить.

— Да. — Она вздохнула. — Нужно.

Даже несмотря на вчерашнее Рождество, оставшиеся без ответов вопросы начинали раздражать.

— Ты можешь зайти попозже?

— Конечно. Во сколько?

— У меня сейчас встреча примерно на час или два. Потом я отправлюсь домой. — Офис был закрыт всю неделю до Нового года.

— Я зайду около двух.

— Тогда увидимся. — Я закончил разговор, убрал телефон, и напряжение в груди немного ослабло. Два часа. Мне нужно было продержаться только до двух.

Входная дверь открылась, и мой брат Мэддокс вошел в здание, глубоко вздохнув.

— Привет. Здесь пахнет, как в старом папином кабинете.

— Совершенно новое здание, а пахнет как старое. Но мне это нравится. — Как крепкий кофе и опилки. Этот запах был причиной того, что я проводил значительную часть времени в офисе в последние два дня. Это меня заземлило. Это было постоянно, когда казалось, что мир вращается слишком быстро в неправильном направлении.

— Мне тоже. — Мэддокс подошел и пожал мне руку. — Спасибо, что смог встретиться со мной сегодня.

Это я был благодарен. Мне было полезно поработать. Сжимать пальцами карандаш и просто рисовать.

Мэддокс решил переехать домой в Бозмен со своей семилетней дочерью Вайолет. Он уже много лет жил в Калифорнии, создавая свою стриминговую компанию «Мэдкаст» стоимостью в миллиард долларов. Но его бывшая была сукой, и сбежать от нее, вернувшись домой, было очень заманчиво.

За исключением того, что ему нужен был дом. Буквально. И вот тут-то появлялся я.

Я был главным архитектором в «Домах Холидэев», и строительство на заказ было нашей специализацией. Наш отец основал эту компанию в гараже дома моего детства. Он отказался от места для парковки, чтобы хранить внутри свои инструменты. После десятилетий строительства качественных домов по всей долине Галлатин его репутация не имела себе равных.

Мэддокс никогда не интересовался строительством или компанией по недвижимости нашей матери. Он проложил свой собственный путь. Я всегда восхищался этим в нем. Мэддокс рисковал. И, черт возьми, все окупилось.

Тем временем мы с моим братом-близнецом Хитом оба обосновались здесь. Нам всегда нравилось ходить с папой на стройки и помогать ему раскладывать инструменты в гараже или сооружать наши собственные домики для игр. Работа в «Домах Холидэев» подходит нам обоим.

Хит предпочитал менеджмент, в то время как я просто хотел проектировать красивые здания.

Дом Мэддокса определенно попадет в эту категорию. У него были деньги на что-то великолепное, и я бы его не подвел. Папа был не единственным Холидэем, репутацию которого нужно было поддерживать. Я тоже делал себе имя.

— Хочешь кофе? — спросил я, ведя его в комнату отдыха.

— Конечно. — Он последовал за мной, по пути осматривая офис.

Проекту было всего три года, и он считался одним из моих любимых. Балки, которые я нашел для сводчатых потолков, были взяты из старого сарая на местном ранчо. Мне так понравился паркет из гикори, что я выбрал такой же для своего дома. От огромных сверкающих окон до деревянной отделки фасада, я бы ничего не изменил в этом здании.

— Здесь мило, — сказал Мэддокс.

— Ты знаешь маму и папу. — Они знали цену красивым зданиям и не возражали потратить немного денег.

Они упорно трудились всю свою жизнь, чтобы оставить наследство своим сыновьям. Они намного превзошли свои собственные ожидания и несколько лет назад заявили, что собираются пожинать плоды. Они это заслужили.

Огромный дом мамы и папы в предгорьях был еще одним моим любимым проектом. Они дали мне свободу творчества, поэтому я спроектировал дом, который вписывался в ландшафт и дополнял его.

Единственной просьбой мамы были спальни. Много-много спален. Одна была для Вайолет. А остальные для ее будущих внуков.

Думаю, скоро она сможет выделить еще одну комнату.

Для моего ребенка.

Свитер, который я натянул сегодня утром, стягивал мои ребра, как ремень, затрудняя дыхание, пока мы несли дымящиеся кофейные кружки в мой офис.

— Ты в порядке? — спросил Мэддокс, когда я сел за стол.

— Да, — солгал я, потирая бороду. — Отлично.

Мэддокс на это не купился. Он изучал мое лицо, совсем как вчера во время рождественских праздников в доме наших родителей. Вайолет была в центре внимания, развлекая нас всех, пока открывала свои подарки. Я надеялся, что с ней в центре внимания никто не заметит, что я был занят размышлениями.

Думаю, нет.

— Скучал по тебе на вечеринке в «Бакстере», — сказал он.

— Да. Кое-что случилось. — Надвигающееся отцовство убило мое желание танцевать и пить.

— Тобиас.

Я проглотил комок в горле.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего.

— Поговори со мной. В последнее время я был дерьмовым старшим братом. Дай мне шанс загладить свою вину.

В последнее время мы с Мэддоксом почти не разговаривали. Он был занят в Калифорнии. Я был занят здесь. Я с нетерпением ждал возможности снова пообщаться с ним. Кататься на лыжах по выходным или пить пиво в центре города.

Может быть, он научит меня менять подгузники.

— Ты помнишь Еву? — спросил я, тупо уставившись в стену.

— Я никогда не встречал ее, но да. — Он наклонился вперед в своем кресле, уделяя мне все свое внимание.

— Она приходила на днях утром. В Сочельник.

— Хорошо. Вы снова вместе или что-то в этом роде?

— Нет. — Я потер лицо руками, затем произнес слова, в которые все еще не мог поверить. — Она беременна.

— О. — «Дерьмо», которое должно было следовать дальше, повисло в воздухе.

— Мы переспали некоторое время назад. Презерватив порвался. Она беременна. И переезжает в Лондон. — Вот. Правда выплыла наружу. Теперь я хотел приступить к работе. Поэтому взял со стола карандаш. — Давай обсудим, что ты хочешь для своего дома.

— Мы можем сделать это в другой раз.

Я подсунул блокнот под графитовый наконечник и подождал.

— Нет, сегодня подойдет.

— Тоб…

— Пять спален? Или ты хотел бы шесть?

Мэддокс вздохнул, но не настаивал.

— Шесть. И одна в гостевом доме.

— Ванные комнаты?

После часа обсуждения его дома, когда я задавал вопросы, а Мэддокс отвечал, у меня было все, что мне было нужно, и я был готов вернуться домой на случай, если Ева появится раньше.

— Я сделаю предварительный набросок и принесу его в течение недели.

— Спасибо. — Он кивнул, и после того, как я проводил его до двери, я надел пальто и запер за собой офис.

Я ехал по знакомым улицам города, пока не выехал на проселочную дорогу, которая вилась в сторону гор. Мой дом находился в центре участка площадью шесть акров, который я купил до того, как цены на землю в долине резко выросли. Мама следила за объявлениями о продаже, потому что знала, как сильно я хотел жить за городом.

Я владел землей два года, прежде чем начал строить собственный дом. Теперь, когда строительство было завершено, я не мог представить, что буду жить где-то еще. Не только потому, что это была еще одна любимая постройка, но и потому, что Монтана была моим домом.

Ева тоже была отсюда. Это давало нам на одно препятствие меньше, которое нужно было преодолеть. Ее семья была здесь, и это было очевидным местом для нас, чтобы растить нашего ребенка.

Я заехал в гараж, направляясь внутрь, где задержался в гостиной, переводя взгляд с пола на окна, выходящие на подъездную дорожку. Часы на стене тикали слишком медленно, и каждый раз, когда я поднимал взгляд, ожидая, что уже почти два, стрелки едва двигались.

Тиканье становилось все громче и громче, пока я не издал разочарованный стон и не заставил себя выйти из гостиной. Я прошествовал в свою комнату, не по какой-то особой причине, просто ее окна не выходили на фасад дома. Мои ноги замерли, когда взгляд упал на кровать.

Неделями я представлял Еву там. Ее темные волосы разметались по моей подушке. Ее карие глаза встретились с моими, пока я двигался внутри нее.

Я не заметил, что презерватив порвался. Конечно, мы выпили бутылку вина в центре города и еще одну, когда приехали сюда. К тому времени, когда я доставил ей три оргазма, я был измотан и ни на что не обращал особого внимания.

Или, может быть, она вскружила мне голову. Потому что та ночь с Евой, ну… это было похоже на путешествие назад во времени.

Я подошел к комоду у стены, осторожно выдвинул верхний ящик. Под рядами сложенных носков, засунутых в дальний угол рядом с моими боксерами, была квадратная бархатная коробочка. Последний раз я держал ее в руках в тот день, когда переехал сюда.

Петли слегка щелкнули, когда я открыл крышку. Золотое кольцо прочно сидело в белом атласном футляре. Бриллиант огранки «маркиз» сверкал в свете лампы в спальне, как звезда, попавшая в эту крошечную коробочку.

У меня не было логической причины хранить это кольцо. Я купил его для Евы, и не то, чтобы приберегал его для другой женщины.

И все же в тот день, когда я, двадцатидвухлетний мужчина с разбитым сердцем, отнес его в ломбард, я не смог с ним расстаться. Я подошел к прилавку, показал продавцу кольцо, и прежде чем он успел пробормотать цену, я сказал ему, что это была ошибка, и вышел за дверь.

Никто не знал, что я сделал предложение. Ни мои родители. Ни мои братья.

Я также сомневался, что Ева кому-либо рассказала. Может быть, отцу. Может быть, и нет. Я подозревал, что она поступила так же, как и я, и попыталась забыть ту ночь.

Мы встречались в колледже. Мы с Евой познакомились в кафетерии общежития на первом курсе, и после нашего первого свидания — ужина в пиццерии и похода в кино — мы были неразлучны.

Она упоминала о желании переехать в город и исследовать мир после окончания учебы, но это всегда были только комментарии. Как мечты, которые ты подбрасываешь в воздух, как воздушный шарик, зная, что его подхватит ветер и он исчезнет.

В течение нашего последнего семестра она подавала заявления в несколько мест в Бозмене. Я не понимал, что это были ее запасные варианты, а не ее первый выбор.

Она многое скрывала от меня в наш выпускной год.

Как, например, планы уехать из Монтаны. Как, например, планы уйти от меня. Как, например, собеседование, которое она проходила в международной строительной компании, специализирующейся на управлении крупномасштабными проектами. Они помогали строить огромные, квадратные, скучные здания по всему миру.

Она хранила все это в тайне, пока я не сделал предложение.

После окончания учебы я пригласил ее на шикарный ужин, прежде чем привести к себе домой, где опустился на одно колено и попросил ее стать моей женой. Ей хватило одного взгляда на кольцо, и правда выплыла наружу.

Жизнь в Бозмене не была ее мечтой.

Она покинула мою квартиру со слезами, струящимися по ее лицу, и семь дней спустя переехала в Нью-Йорк.

Мы не разговаривали годами. Общие друзья время от времени сообщали мне последние новости о ее местонахождении. Нью-Йорк. Сан-Франциско. Токио. Мельбурн. Бостон. Ева, казалось, всегда была где-то в другом месте.

Тем временем я был в Монтане, задаваясь вопросом, сколько лет мне потребуется, чтобы отпустить ее.

До нашей ночи вместе шесть недель назад я не осознавал, что обида исчезла. И вместо того, чтобы злиться на нее, я просто… скучал по ней.

По ее смеху. По ее язвительности. По ее интеллекту.

По ее причудам. И улыбке.

Та связь была заключительной. Второй шанс достойно попрощаться.

Теперь у нас будет ребенок. Может быть. Боже, все так запутано.

Я сунул кольцо в ящик стола, задвинув его, затем пересек спальню, услышав звук хлопнувшей дверцы машины. Я ускорил шаги по гостиной.

Найду ли я ее снова на тротуаре? Или она все таки дойдет до двери? Я давным-давно усвоил, что торопить Еву обычно означало, что она замкнется. Ей нужно было отвлечься, когда она оказывалась в тупике, вот почему я придумал наши «войны пальцами».

Один из нас всегда позволял другому победить.

Сегодня я не дам ей тридцать минут простоять на холоде. Психует она или нет. Войны пальцев не будет. Если мне придется затащить ее внутрь, так тому и быть. Но когда я открыл дверь, она шла по тротуару.

Мой свитер снова стал слишком тесным, сдавливая ребра, так что я не мог наполнить легкие воздухом.

Густые шоколадные волосы Евы были собраны в конский хвост, несколько завитков обрамляли ее лицо. Ее глаза были скрыты за парой солнцезащитных очков, в которых отражалась яркая белизна снега на моей лужайке. На ней была та же красная парка, что и в Сочельник, но на этот раз ее руки не были засунуты в карманы.

Она была прекрасна. Как и всегда.

— Привет. — Я отступил в сторону, придерживая дверь.

— Привет. — Она заправила солнцезащитные очки в волосы, когда вошла внутрь. Затем оперлась рукой о стену, чтобы снять заснеженные ботинки. — Как работа?

— Отлично. Я встречался с Мэддоксом. Он возвращается домой.

— В самом деле? Это хорошо. Я уверена, твоей маме понравится, что вы все трое будете в городе.

— Она будет рада. — Единственное, чего мама хотела бы больше, так это чтобы у всех нас были жены, чтобы она могла баловать своих невесток. Особенно, если бы одной из них была Ева.

Я помог Еве снять парку, повесив ее на крючок в прихожей, затем махнул ей, чтобы она шла в гостиную, а не на кухню. Сидеть на диванах казалось безопаснее, чем на острове. И учитывая, что ее футболка с длинными рукавами плотно прилегала к телу, а легинсы почти не оставляли простора воображению, я сомневался, что сегодня она швырнет в меня палочкой, испачканной мочой.

— У тебя прекрасный дом. — Она провела рукой по кожаному подлокотнику кресла. — Окна. Дерево. Сводчатые потолки. Горы снаружи говорят: «Доброе утро». Деревья как соседи, которые желают спокойной ночи. Я так и думала, что ты построишь нечто подобное.

— Спасибо.

Комплимент, казалось, немного разрядил напряжение в моем позвоночнике. Как будто она знала, что мне нужна миллисекунда нормального разговора. Возможно, мы мало общались в последние годы, но она знала меня. И если бы была женщина, с которой можно было бы пройти через это, я бы не хотел, чтобы это был кто-то другой.

— Итак… — Она плюхнулась в кресло.

— Ты беременна.

— Я беременна. — Слова были хриплыми и грубыми, как будто она произнесла их в первый раз. Возможно, так оно и было. Ева встретилась со мной взглядом, и в нем было извинение. — Насчет того дня. Я не очень хорошо с этим справилась.

— Все в порядке. — Никто, кроме Евы, не стал бы придумывать новые слова к рождественской песне, чтобы объявить о беременности. Может быть, когда-нибудь в будущем это рассмешит меня. В зависимости от того, что она сделает. — Ты решила, что собираешься делать?

— Это не только мое решение. Мы вроде как в этом вместе.

— Я ценю это. Но если бы это было только твое решение, чего бы ты хотела?

Она опустила взгляд на свои колени.

— Я не знаю, буду ли я хорошей матерью.

Будет. Возможно, у нее не было уверенности в себе, особенно учитывая ее собственную мать. Но Ева стала бы отличной мамой.

Ее сердце было полно любви.

— Будешь, — сказал я.

Она посмотрела на меня со слезами на глазах.

— Я бы хотела попробовать.

Воздух вырвался из моих легких.

— Я бы тоже хотел.

Я не позволял себе надеяться на такой ответ, но, черт возьми, было приятно его услышать. На самом деле это не уменьшило панику или страх. Но это дало нам направление.

Ребенок. У нас будет ребенок.

— Я не планировала этого, Тобиас, — прошептала она. — Я не собиралась обманывать тебя или заманивать в ловушку.

— Такая мысль никогда не приходила мне в голову. — Возможно, пришла бы, если бы это была другая женщина, но не Ева.

— Нужно многое выяснить. А времени не так уж и много.

Подождите. Что?

— Что значит, не так уж много времени? Разве у нас нет восьми или девяти месяцев?

— Эм… нет.

Точно, тот разговор несколько недель назад. Одной из причин, по которой мы встретились, было то, что она хотела увидеть меня, прежде чем снова уедет из Бозмена.

— Подожди. Ты все еще переезжаешь в Лондон?

— Да. — Она кивнула. — Моя следующая работа начинается через неделю.

Работа в Лондоне.

Ну… черт.

Ева

Тобиас. Был. Зол.

Внешне он выглядел точно так же, как и несколько секунд назад. Кристально-голубые глаза. Привлекательная борода. Темно-серый свитер, который не должен был быть сексуальным, но был, потому что подчеркивал его сильные руки и широкие плечи.

Его выдавали руки. Его руки всегда выдавали его настроение.

Его пальцы впились в бедра, и вены, которые тянулись от костяшек пальцев к мускулистым предплечьям, пульсировали.

— Это всего на шесть-восемь месяцев. — Или год, если у нас возникнут какие-либо задержки, но я бы приложила дополнительные усилия, чтобы убедиться, что все будет сделано вовремя.

— Шесть. Восемь. Месяцев?

Ой. Он делал паузы после каждого слова, это нехорошо. Не стоило этого говорить.

— Это, э-э… еще быстро.

Тобиас моргнул.

— Лондон не так уж далеко. — Нас разделяет всего лишь крошечный океан. И большая часть Соединенных Штатов.

Его ноздри раздулись. А руки крепче сжали ноги.

Заткнись, Ева. Я открыла рот, но мой мозг включился, и я сжала губы, прежде чем извергнуть еще больше слов и причинить еще больший вред.

— Это все меняет. — Тобиас кивнул на мой живот. — У меня есть право голоса в этом?

— В том, где я живу? Ну, нет. У меня есть работа. Это моя карьера.

— Как мы собираемся воспитывать ребенка, живя на противоположных концах земного шара?

— Может быть, мы могли бы взять напрокат сани Санты? — Я рассмеялась.

Тобиас — нет. Его руки сжались в кулаки на коленях.

— Я не знаю, ладно? — Я всплеснула руками. — Не знаю. Я провела последние два дня, пытаясь осмыслить беременность. Я еще не приступила к настоящему воспитанию ребенка. — Я имею в виду, серьезно, я буду растить человека. Разве у меня не было права на неделю или около того, чтобы сначала обдумать это?

— Нам нужен план, — заявил он.

О, как Тобиас любил свои планы. Они были ему так же дороги, как первый набор Лего «Тысячелетний сокол», который был у него со средней школы.

Его талант к составлению планов сделал его таким успешным архитектором. Его организаторские способности и решительность сделали его богатым человеком уже в двадцать девять лет. Но он цеплялся за свои планы, как гирлянды за ёлку. Боже упаси, попробовать спонтанность.

Например, переехать на год в Нью-Йорк со своей девушкой. Это было все, о чем я просила. Один год вдали от Монтаны, тогда мы могли бы оценить ситуацию. Составить новый план.

Я любила его всем сердцем, но мне нужно было расправить крылья и посмотреть, хватит ли у них сил взлететь.

Конечно, Тобиас тоже любил меня. В этом я не сомневалась. Возможно, я любила его недостаточно сильно, чтобы отказаться от своих мечтаний. Но он не любил меня настолько, чтобы изменить свои планы. Он не любил меня настолько, чтобы попросить остаться.

Почему он не попросил меня остаться в тот вечер, когда сделал предложение? Я ждала этого. Я подготовила речь о достоинствах жизни в окружении других культур и возможности испытать другой опыт. Вместо этого он позволил мне выйти за дверь.

И все, что, как мне казалось, я знала, во что верила — в него, в нас — было разбито. Разрушено.

Оказалось, что я умела летать. Я много лет летала сама по себе.

Наши жизни разошлись по разным направлениям. Теперь нам нужно было найти способ снова объединить их.

— У нас есть время, чтобы разобраться с этим. Месяцы, — сказала я. — Давай вместе разработаем план.

Я была уверена, что это заявление заставит его расслабиться, но вместо этого он вскочил с дивана и начал расхаживать перед своим журнальным столиком. Его руки сгибались и разгибались снова и снова, пока я не обнаружила, что тоже копирую этот жест.

Гах! Я засунула обе руки под ноги.

— Я не хочу пропустить беременность, Ева.

— Не хочешь?

Он перестал расхаживать и бросил на меня сердитый взгляд.

— Хорошо, — протянула я. — Может быть, ты мог бы прилетать на какие-нибудь приемы у врача. И мы можем общаться по ФейсТайм.

— ФейсТайм. Ты хочешь, чтобы я стал отцом по ФейсТайм.

— Я просто накидываю варианты.

Тобиас снова начал расхаживать по комнате. Взад-вперед. Взад-вперед. Этот бедный, красивый ковер может не пережить эту беременность.

— Моя жизнь здесь.

Я слышала это раньше.

— А моя работа — нет.

— Это больше, чем твоя работа.

Теперь настала моя очередь разозлиться.

— Тогда откажись от своей.

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать.

Я открыла рот, но мой мозг снова включился и остановил поток ругательств, прежде чем они успели вырваться наружу. Это привело бы только к тому же тупику, в котором мы оказались много лет назад, в ту ночь, когда он сделал предложение.

Тогда мы не решили эту головоломку. И сомневалась, что решим сегодня.

— Я не хочу ругаться, — сказала я.

— Нет, ты просто хочешь убежать.

Ой.

— Это нечестно.

— Это… прости. — Его ноги остановились. Плечи опустились. А руки расслабились. — Я тоже не хочу ругаться.

Я поверила ему. Но также верила, что, если останусь здесь надолго, мы в конечном итоге проведем двенадцать раундов, а я ненавидела ругаться с Тобиасом.

— Я в городе на целую неделю. Теперь, когда мы знаем, что у нас будет ребенок, давай подумаем об этом. Мы разумные взрослые люди. Мы сможем разобраться с этим.

В моем голосе было гораздо больше уверенности, чем я чувствовала. Притворяйся, пока у тебя не получится.

— Хорошо. — Он кивнул.

Я встала с дивана и обошла столик, остановившись перед ним. Затем взяла его руки в свои и сжала последние остатки напряжения в его пальцах.

— Мне страшно.

Тобиас переплел свои пальцы с моими.

— То же самое.

— Но, если и есть кто-то, с кем я бы это сделала, так это ты.

Его взгляд смягчился.

— Опять то же самое.

— Позвони мне позже?

— Так и сделаю. — Он отпустил меня и проводил до двери, помогая надеть парку. Затем он постоял на крыльце, ожидая, пока я отъеду от его дома, прежде чем зайти внутрь.

Когда его дом исчез из поля зрения заднего вида, я выдохнула воздух, который задерживала.

Неплохо. Не здорово, но и не плохо.

Он хотел ребенка. Это хорошо. Отлично вообще-то. Детям нужны папы, и я не могла представить жизнь без своего собственного. А Тобиас будет замечательным отцом.

Нам просто нужно было разобраться с логистикой, и, к счастью, он был не единственным специалистом в этой области. Да, это сильно отличалось от строительства здания, но мы справимся, особенно если не будем торопиться с решением.

Время есть. Я не собиралась уезжать до Нового года.

Движение усилилось, когда я добралась до окраины города. Бозмен значительно вырос за годы, прошедшие с тех пор, как я была тут в последний раз. В детстве папа возил нас с сестрой в Бозмен из нашего маленького городка на Манхэттене. Двадцатимильный участок между населенными пунктами был в основном прерией.

Вчера я выехала из дома ради ностальгии, хотя в доме, который я когда-то называла своим, жила новая семья. Там, где десять лет назад цвели открытые поля пшеницы и ячменя, выросли жилые комплексы.

Но, несмотря на дорожное движение и приток жителей, эта долина по-прежнему оставалась домом. Местом для отдыха. В течении последних трех месяцев мне посчастливилось называть ее своим домом.

С моей компанией был заключен контракт на надзор за развитием центра обработки данных (прим. ред.: центр (хранения и) обработки данных — специализированный объект, представляющий собой связанную систему ИТ-инфраструктуры, инженерной инфраструктуры, оборудование (серверного и сетевого) и части которых размещены в здании или помещении, подключенном к внешним сетям, как инженерным, так и телекоммуникационным). Другому координатору проектов было поручено начать этот проект. Меня уже назначили на работу в Хьюстоне, в противном случае я бы боролась за него. Но другая женщина уволилась три месяца назад, и мне удалось проскользнуть и занять ее место.

Текучка кадров была постоянной. Хотя моя работа хорошо оплачивалась, она была требовательной. Иногда я вела проект от начала до конца. В других случаях меня заставляли приглаживать перышки измотанного клиента.

Лондон был одной из таких работ. Клиент был темпераментным, и ему не нравился нынешний руководитель проекта. Выводите Еву.

Я была бы новым лицом, которое они могли бы отчитывать. Или, может быть, я бы расположила их к себе.

На следующей неделе я буду знать, в какую сторону пойдет этот проект.

Но сейчас я наслаждалась своими последними днями в Монтане.

Три месяца здесь дали мне долгожданное время побыть с отцом. Я проводила вечера в доме Елены, знакомясь с двумя ее дочерями.

И Тобиасом.

В течение моего первого месяца здесь я беспокоилась о встрече с ним. Если я не была на работе, дома у папы или Елены, я, по сути, жила затворницей. В основном из страха, что он возненавидит меня. Но отчасти из-за того, что боялась увидеть его под руку с другой женщиной.

Потом я столкнулась с его мамой в продуктовом магазине. Ханна была так рада меня видеть, что заключила меня в объятия со слезами на глазах. У меня они тоже были. Ханна Холидэй, возможно, была лучшей женщиной, которую я когда-либо знала. Мы простояли в отделе замороженных продуктов так долго, что мороженое в моей тележке растаяло.

Она намекнула, что Тобиас одинок, и призвала меня связаться с ним. Мне потребовались дни, чтобы собраться с духом. Но однажды вечером, выпив для храбрости бутылку каберне, я позвонила по тому же номеру, который запомнила много лет назад, и пригласила его встретиться и выпить.

Когда я вошла в бар той ночью шесть недель назад, он обнял меня. И мы просто… поладили.

Это была причина, по которой я знала, что у нас все получится. У него все еще могла быть своя жизнь здесь. Я могла бы иметь свою, и вместе у нас был бы ребенок.

— Мы сможем это сделать. — Моя уверенность перелилась через руль. Мы сможем это сделать.

Кондоминиум, который нашла для меня моя компания, находился рядом с полем для гольфа, лужайки и фарватеры были скрыты покрывалом нетронутого снега. Голые осины и тополя были покрыты льдом, их ветви сверкали кристаллами, которые ловили солнечные лучи на безоблачном голубом небе.

В Бозмене было солнечно даже зимой. Я буду скучать по постоянному солнечному свету, когда буду в Лондоне. Те несколько раз, когда я ездила туда, шел дождь.

На подъездной дорожке к дому рядом с моим стоял грузовик. Когда я припарковалась и направилась к входной двери, из дома вышел мужчина с коробкой. Он помахал, остановившись, как будто собирался представиться. Я помахала ему в ответ и исчезла внутри.

Не было смысла представляться. Я уеду до того, как он распакует вещи.

В квартире было холодно, или, может быть, мне просто казалось, что холодно, потому что там было пусто. Я бросила сумочку и ключи на пол в гостиной, затем скинула обувь, прежде чем подойти к единственному предмету мебели, который не был отправлен в Англию или продан онлайн.

Надувной матрас.

Он был придвинут к стене гостиной. Спальный мешок, который я купила, был аккуратно уложен сверху. Я решила спать здесь, а не в спальне, потому что газовый камин придавал этой комнате уют по ночам.

Я плюхнулась на матрас и схватила с пола свой ноутбук, положив его себе на колени, а сама облокотилась на подушку. Центр обработки данных был готов, оставалось только дождаться уборщиц, и большинство людей взяли на этой неделе отгулы из-за праздников. Мой почтовый ящик был почти пуст. Ночью мне было нечем заняться, кроме как пялиться на то место, где раньше был телевизор, и я решила поработать. Что не сильно отличалось от того, что я делала, когда здесь был телевизор.

Моя работа была моим лучшим другом. И я любила ее. Большинство дней.

Сегодня мне было немного одиноко. Это чувство обычно возникало, когда я завершала один проект и готовилась к следующему.

Пустые комнаты не помогали. Грузчики уже приехали, чтобы освободить эту квартиру. То, что я не хотела отправлять, я продавала на Фейсбуке и Крейглисте (прим. ред.: Крейглист — сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей Интернета). Конечно, я могла бы просто купить новую мебель или арендовать меблированный дом, но у меня был пунктик по поводу моих собственных вещей. Особенно моей собственной кровати.

Мой босс пошел на дополнительные расходы, в основном потому, что я никогда не возражала, когда он просил меня переехать. Так что моя кровать повсюду была со мной. В данный момент ее устанавливали в моей лондонской квартире, отсюда и надувной матрас.

В моем чемодане в ванной комнате было столько одежды и туалетных принадлежностей, что мне хватило бы на неделю. Их я тоже соберу и сяду на самолет в воскресенье. Шесть дней.

Тогда у меня не будет времени на одиночество.

Лондонский проект был центром реализации онлайн-магазина. Они строили новый склад за городом, и, учитывая последнее обновление статуса, это оказалось непростой задачей.

Тобиас, вероятно, посмеялся бы, если бы я сказала ему, что квадратное здание, построенное в основном из стали и бетона, может быть таким сложным. Это был именно тот тип структуры, который он бы возненавидел.

Он уже вывалил на меня порцию дерьма за помощь с чудовищным центром обработки данных, который мы построили за пределами Бозмена. Он был не совсем неправ. Железные стены действительно резко контрастировали с прекрасным горным пейзажем.

Но, даже не имея характера, центр был достроен, и теперь мне пришло время двигаться дальше. Я буду изводить мастеров и спорить с поставщиками, пока очередное уродливое здание не испортит другой ландшафт.

Характер моей работы означал, что у меня не было уютного офиса. Обычно у меня был стол в грязном строительном трейлере, поставленном рядом с переносными туалетами. Конечно, не место для ребенка.

Я прижала руку к животу.

Как это должно было сработать? Моя работа была напряженной. Двенадцать часов — длинный рабочий день. Обычно я первой прибывала на стройплощадку и последней уходила. Моему боссу нравилось, когда мы зависали рядом с каждой стройкой, но, возможно, он будет не против, если я буду работать дома несколько дней в неделю.

Мне придется нанять няню. В этом не было сомнений. Не то чтобы у меня были друзья, которые могли бы посидеть или помочь с ребенком. Я никогда не оставалась в одном городе достаточно долго, чтобы завести надежных друзей.

До сегодняшнего дня это меня не беспокоило.

Кому бы я позвонила в экстренной ситуации? Смогу ли я найти няню, которая согласилась бы работать по вечерам, когда я буду ужинать с клиентами? Как часто мы сможем уезжать и навещать Тобиаса?

Я не могла ожидать, что он будет приезжать к нам каждый месяц. У меня было три, может быть, четыре дня отпуска в год. Лондонский проект отставал от графика, и как только я начну, это будет мертвый спринт к финишной черте.

Если только… О, боже. Что, если он захочет полную опеку? Что, если я буду посещающим родителем?

Нет. Тобиас никогда бы так со мной не поступил. Он должен был знать, что это разобьет меня на части.

Он должен был знать, что я буду презирать его за попытку.

Вопросы и тревоги кричали на меня в пустом пространстве. Стены начали смыкаться, поэтому я слезла с матраса и поспешила к двери. Сиденья машины были еще теплыми, когда я уезжала.

Было два места, куда я регулярно наведывалась, либо к моей сестре, либо к моему отцу, и седан, казалось, сам направлялся к его дому престарелых. Я припарковалась на том же месте, где и вчера на Рождество, и вошла внутрь здания, помахав женщине за стойкой регистрации. Папа называл администраторов своими надзирателями, потому что они следили за тем, когда он уходил и когда возвращался домой.

Не то чтобы он часто уезжал. Большинство его друзей из моей юности все еще жили на Манхэттене. А друзья, которых он завел после переезда сюда, все жили близко, так что он просто навещал их в их комнатах.

В доме была доставка продуктов и столовая, где подавали трехразовое питание. Иногда моя сестра забирала папу к себе домой, чтобы он мог поиграть с девочками. Но в основном она приводила сюда своих дочерей, потому что так хотел папа.

Вчера он признался мне, что часто чувствовал себя обузой для Елены.

Вчера я призналась ему, что часто чувствовала себя так, будто бросила их обоих.

Но за этот дом платила моя работа. Елена была матерью-домохозяйкой с двумя детьми, живущей на единственный доход своего мужа. Она не могла позволить себе это учреждение. Папа не хотел сиделку, и в другом своем признании сказал мне, что дом слишком сильно напоминает ему о маме.

Он был счастлив здесь. Поэтому я с радостью платила, чтобы у него была помощь поблизости, если потребуется.

Дверь папиной комнаты была открыта, когда я шла по коридору. Орал телевизор.

Я ухмыльнулась, прежде чем громко постучать, чтобы он услышал меня сквозь шум.

— Достаточно громко, Нэнси! — Он, шаркая, вышел из кухни, тяжело опираясь на трость. — Ева?

— Привет, папочка.

— Что ты сказала?

Я закатила глаза и указала на телевизор.

— О. — Здоровой рукой он полез в карман джинсов и вытащил пульт, нажав кнопку включения.

В комнате воцарилась блаженная тишина.

— Эдди, я не слышу! — крикнула Нэнси с другого конца коридора.

Я поджала губы, чтобы скрыть улыбку, и закрыла дверь.

— Я так понимаю, Нэнси все еще не починила свой телевизор.

— Нет. — Он проворчал что-то себе под нос, направляясь к своему глубокому креслу. — Есть шанс, что я оглохну, если она в ближайшее время не сделает этого.

Нэнси была папиной соседкой с тех пор, как он переехал сюда. Она была старше его на двадцать лет, и он хорошо к ней относился. Ее телевизор был не просто старым, громкость не работала неделями. Вместо того чтобы переходить коридор и смотреть папин телевизор, Нэнси предпочитала слушать его из своей комнаты, чтобы сидеть в своем кресле. В течение последнего месяца она выбирала канал, а папа увеличивал громкость на своем, чтобы она могла слышать.

— Что ты здесь делаешь? Подумал, что ты будешь на работе. — Он потянул за рычаг, чтобы поднять подставку для ног на своем стуле.

— Нет, сегодня было тихо. — Я расстегнула молнию на парке и стянула ее, прежде чем плюхнуться на его мягкий диванчик. — Как ты себя чувствуешь?

Он криво улыбнулся мне.

— Я в порядке.

Папа был самым молодым жителем этого дома за несколько десятилетий. Три года назад он по счастливой случайности пережил обширный инсульт. У него были проблемы с движением и функционированием левой стороны тела. В течение нескольких ужасных дней мы не знали, выживет ли он. Но он прошел долгий путь благодаря обширной речевой, физической и профессиональной терапии.

Его слова все еще были невнятными, и были движения, которые всегда доставляли ему неприятности, но он был жив. Это было все, что меня волновало.

Этот дом престарелых был моей идеей после того, как он отверг идею о сиделке. Это место было больше похоже на апартаменты, чем на дом престарелых, и у папы были под рукой обученные сиделки на случай чрезвычайной ситуации.

Я каждый день надеялась, что этого не произойдет. Потому что чувство вины за то, что я была на другом конце страны, когда у него случился инсульт, мучило меня ежедневно.

Чувство вины снова должно было стать постоянным спутником. После визита домой всегда тяжело, и, пробыв здесь так долго в этот раз, я была уверена, что это чувство останется надолго. Особенно когда я добавила Тобиаса и ребенка.

— Ты в порядке? — спросил папа.

— Отлично. — Я выдавила из себя лучезарную улыбку. — Просто хотела зайти и поздороваться. У меня дома довольно тихо.

— Хочешь что-нибудь посмотреть? — Он помахал пультом.

— Конечно. — Я поджала ноги под себя и расслабилась на диване, пока папа включал нам повтор ситкома.

Я осталась на две серии, а потом поцеловала папу в щеку на прощание, потому что он заснул.

Когда я ехала домой, уже темнело, зимние дни были короткими и холодными. Я дрожала за рулем, жалея, что на этой неделе у меня не было больше работы. Простой был опасен для моего психического здоровья. Я не хотела думать о том, что моя жизнь больше походила на жизнь моей матери, чем на жизнь моего отца.

Неделю назад переезды с адреса на адрес не были проблемой. Но потом я сделала тест на беременность, и теперь… все было по-другому.

На моей улице было тихо. Грузовика не было — возможно, они закончили разгрузку. Все дома соседей были освещены. Только моя квартира была темной и пустой.

Вот только она была не совсем пустой. На подъездной дорожке стояла машина, припаркованная рядом с моим местом.

Мое сердце немного екнуло.

Оно всегда екало для Тобиаса.

Я не была уверена, почему он был здесь, ждал на моем крыльце. Но было приятно вернуться домой и не быть одной.

Тобиас

Ева провела меня внутрь своей квартиры. Я ожидал увидеть мебель. Может быть, комнатное растение. Может быть, коробки. Вместо этого пространство было пустым, за исключением надувного матраса в гостиной рядом с газовым камином.

— Где твои вещи? — спросил я, когда она включила свет.

— Большая часть находится в Лондоне. Диван и несколько других предметов мебели были проданы, потому что квартира, которую я снимаю, не такая уж большая.

— Как давно всего этого нет?

Она пожала плечами и расстегнула парку.

— Недели две?

Я моргнул. Она спала на надувном матрасе две недели, и оставалась еще одна.

— Почему твоя компания не поселила тебя в отеле?

— Я не просила. Я не против надувного матраса.

Это была ложь. Голос Евы был слишком бодрым. Эта женщина любила удобную кровать. В колледже она настаивала, чтобы мы почти все ночи оставались у нее, потому что ее ортопедический матрас был мягче моего.

Мысль о том, что она спит на полу, как бродяга, сводила меня с ума. Она не могла оставаться здесь. Только не так.

— Тебе следует пожить в моей гостевой спальне на этой неделе. — Предложение сорвалось с моих губ, но я не возненавидел его. На самом деле, это была не такая уж и ужасная идея. — Это даст нам возможность поговорить. И матрас в моей гостевой спальне хороший.

— Нет, все в порядке. Я не хочу тебя беспокоить.

— Он с эффектом памяти.

Она взглянула на надувной матрас и поморщилась.

— Мне нравятся матрасы с эффектом памяти.

— Иди собирай вещи. Я настаиваю.

— Я и забыла, какой ты упрямый.

— Нет, ты забыла не это. — Я усмехнулась. — А то, как тебе это нравилось.

Она закатила глаза.

— Ты путаешь меня с одной из своих бывших подружек.

Никогда. Еву невозможно было спутать ни с какой другой женщиной. Не то чтобы их было много. Единственной женщиной, с которой я проводил время в последнее время, была Челси, и наши случайные встречи, когда она проезжала через город, были далеки от серьезных. И я не видел ее несколько месяцев.

— Так что, Уильямс? Надувной матрас или матрас с эффектом памяти?

— Отлично. Ты победил. Я займу твою гостевую кровать, — сказала она, кивая на свое оборудование на полу. — Но только потому, что эта штука медленно надувается, и у меня начинает болеть спина.

— Хочешь, я сверну его, пока ты будешь собирать свои вещи?

— Сегодня?

Я пожал плечами.

— А чего ждать.

— Ладно. Я принесу чехол.

Она поспешила прочь, а я снял ботинки, чтобы не таскать комья снега по деревянному полу. Затем я начал со спального мешка. Запах любимого ванильного лосьона Евы ударил мне в нос, когда я сворачивал его в плотный рулет.

После нашего расставания я нашел флакон этого лосьона в своей ванной. Мне потребовался год, чтобы выбросить его. Затем, в нашу совместную ночь шесть недель назад, я уловил этот запах, и следующие слова, сорвавшиеся с моих губ, были приглашением.

Пойдем со мной домой.

Я не просил. Просто еще одна настойчивость.

И после того, как мы трахнулись в первый раз, у стены, потому что ни один из нас не мог ждать, я отнес ее к себе в постель, где позволил этому аромату пропитать мои простыни.

Господи, один вдох, и у меня встал. Когда я вернусь домой, мне не помещает холодный душ. Стиснув зубы, я завязал ремни на спальном мешке.

Ева вышла и бросила мне чехол для надувного матраса, и менее чем через пять минут выкатила чемодан.

— Нужна помощь?

— Нет, я разберусь с этим. — Остатки воздуха вырывались из вентиляционного отверстия матраса, когда я складывал его на секции. — Просто возьми остальные свои вещи.

— О, это все.

Единственный чемодан и рюкзак через плечо. Это раздражало так же сильно, как пустая квартира. Ева, которую я знал, никуда не ходила без сумки, полной книг, и сумочки такой величины, что она могла бы служить наволочкой.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она.

— Это то, на что была похожа твоя жизнь? Переезд из пустой квартиры в пустую квартиру?

— Здесь пусто только потому, что у меня переходный период.

— Как часто ты переезжаешь?

— Зависит от обстоятельств. — Она повела плечом. — Раз или два в год. Иногда чаще. Иногда реже.

Итак, она проводила один или два месяца в году, живя с голыми стенами и горсткой предметов гардероба. Зачем она вообще распаковывала вещи? Этот надувной матрас всегда был с ней? Или она просто покупала новый при каждом переезде?

Ее образ жизни въелся мне в кожу, как сыпь. Это было не то, чего я хотел для нее. Но, думаю, это не имело значения. Это была та жизнь, которую она хотела для себя. Много лет назад я понял, что не имею права голоса.

Но когда дело касалось нашего ребенка… что-то нужно было отдавать.

— Я не возражаю, Тобиас, — сказала она, когда я начал запихивать сложенный матрас в чемодан. — Я редко бываю дома, пока работаю над проектом.

— Дома? — в моем голосе послышалось ехидство.

Глаза Евы сузились.

— Дом может иметь разное значение для разных людей. Для меня это не четыре стены. Это не кусок земли, город или штат.

— Тогда где же дом?

— Я думаю… я ношу его с собой. — Она прижала руку к сердцу. — Для меня этого достаточно.

— За исключением того, что это больше не только ты.

Ева вздернула подбородок.

— Ты ведешь себя так, будто я бездомная. Я переезжаю. Люди переезжают ради своей работы. Моя работа означает, что я могу платить за дом моего отца. И мне нравится моя работа. Почему это так неправильно?

— Это не так. Давай… забудем об этом. — Я вздохнул, затем закончил упаковывать надувной матрас, отнес его, ее спальный мешок и подушку к двери. — Я просто пытаюсь осмыслить это, Ева.

— Я тоже. — Она грустно улыбнулась мне. — Мы сможем разобраться с логистикой. Но, возможно, то, что я займу гостевую комнату — плохая идея. Я могу снять номер в отеле.

— Нет. — Я покачал головой. Если бы я думал, что она поедет в отель, я бы мог оставить ее. Но она была такой же упрямой, как и я, и после того, как я уйду, она развернет этот надувной матрас. — Останься со мной. Пожалуйста.

— Только потому, что у тебя есть матрас с эффектом памяти.

— И больше одной подушки. — Я рассмеялся и поднял ее чемодан. Подушки, как она однажды сказала мне, были так же важны, как и матрас.

— Теперь ты просто хвастаешься, — поддразнила она.

— Показывай дорогу. — Я умудрился за одну поездку донести все до своего грузовика, затем подождал, пока она закроет свою квартиру, прежде чем мы направились через город по тихим дорогам к моему дому.

Дом.

Разве дом не был местом, куда ты мог сбежать? Где ты мог обрести покой? Возможно, ей не нужны были четыре стены, чтобы чувствовать себя как дома, но, когда я заехал в свой гараж, тяжесть спала с моих плеч.

Это было причиной, по которой я стал архитектором. Проектируя дома, я не просто придавал им эстетический вид. Речь шла о создании убежища. Речь шла о том, чтобы дать другим место, где они могли бы пустить корни, которые были бы такими же глубокими, как мои собственные.

Я нажал кнопку на второй кабинке и вылез, махнув Еве, чтобы она заезжала. Когда ее машина была припаркована, я поднял ее чемодан и затащил его внутрь.

— Ты голодна?

— Конечно. — Она пожала плечами. — Я эксперт по еде на вынос. Хочешь, закажу нам что-нибудь?

— Или я могу приготовить сам.

— Ты позволяешь мне остаться. С меня ужин.

— Хорошо. — Я кивнул и наблюдал, как она листает свой телефон, ее пальцы порхают по экрану.

Она не спросила, что я хочу съесть. В этом не было необходимости.

Ева знала, что я ненавижу чили. Знала, что предпочитаю вареные овощи сырым. Что я пью воду с каждым приемом пищи и что держу в холодильнике домашний соус «ранч», потому что всегда предпочитаю его кетчупу.

Она знала меня лучше, чем кто-либо другой.

Я скучал по тому, как легко было находиться рядом с ней.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил я, открывая холодильник.

— Вода подойдет.

Я наполнил два стакана, свой со льдом, а ее без, потому что это беспокоило ее зубы. Затем мы устроились в гостиной на противоположных концах дивана.

— Кажется, прошли дни, а не часы с тех пор, как ты приходила.

Она рассмеялась, поджимая под себя ноги на подушке.

— Я только что подумала о том же.

Рядом с ней на столике стояла цифровая рамка. Ева взяла ее в руки, наблюдая, как меняются фотографии.

— Мама подарила мне это вчера на Рождество. — Я смотрел через ее плечо, ожидая, пока…

Ева ахнула.

— Она поместила сюда нас?

Это была фотография, которую мама сделала много лет назад. Та, что стояла в рамке в ее кабинете в течение нескольких лет. Я подозревал, что она все еще лежит в ящике стола, спрятанная для сохранности. Мама никогда не теряла надежды, что Ева найдет дорогу домой.

На снимке мы с Евой лежали на диване в старом доме мамы и папы. Я спал на животе, одетый только в шорты. Ева спала на моей обнаженной спине. Мой рот был открыт. Ее волосы рассыпались по моим плечам, и прядь прилипла к ее губам.

Это не должно было быть удобно, но я потерял счет, сколько раз мы так спали. Полностью довольные, пока были друг у друга.

— Мы выглядим такими… молодыми. — Улыбка осветила ее лицо, но, как и фотография, она исчезла слишком быстро.

На следующем снимке мы с Хитом были на лыжной горке несколько зим назад. Он настоял, чтобы мы сделали это селфи на кресельном подъемнике. Следующим был снимок с прошлогодней рождественской вечеринки. Я стоял рядом с папой, у каждого из нас в руках было по стакану виски.

Мы с Евой смотрели, как фотографии прокручиваются по кругу, пока наша снова не появилась на экране. Она провела пальцем по рамке.

Вспышка фар заставила нас обоих подняться с дивана. Она поставила рамку, когда я направился к двери, чтобы встретить водителя доставки.

— Буррито? — спросил я, заглядывая в пакет. — Тебе не нравятся буррито.

— Вообще-то, нравятся. — Она присела за столик, разворачивая фольгу со своего ужина, в то время как я сел рядом с ней и сделал то же самое.

— С каких это пор?

— Я прожила в Сан-Антонио около пяти месяцев. За углом от места, где я снимала квартиру, было кафе с буррито. Однажды вечером я поздно вернулась домой с работы, а в холодильнике ничего не было. Я не хотела ждать пиццу, поэтому решила, что один буррито меня не убьет.

Я рассмеялся.

— Очевидно, что этого не произошло.

— Я взяла Буррито с кесо (прим. ред.: кесо — это соус, который готовят из расплавленного чеддера). И теперь… — Она взяла свой буррито и откусила огромный кусок, постанывая, пока жевала. — Я люблю кесо.

Было эротично наблюдать, как ее глаза закрываются. В уголке ее рта появилась капелька расплавленного сыра. Я поднял руку, собираясь стереть ее, но вспомнил, что она больше не моя. Поэтому предложил ей салфетку и сосредоточился на своей еде.

Когда обертки были скомканы и выброшены в мусорное ведро, Ева зевнула.

— Кажется, я сейчас отрублюсь.

— Я покажу тебе твою комнату. — Я забрал ее чемодан из прихожей, затем направился в противоположный конец дома, в спальню, самую дальнюю от моей собственной.

Мне показалось более безопасным разместить большую часть моих четырех тысяч квадратных футов между нами.

— Спасибо за это, — сказала она, когда я поставил чемодан у двери.

— Нет проблем. Могу я тебе что-нибудь принести?

— Комната выглядит идеально. — Она оглядела комнату, ее взгляд остановился на кровати.

Одеяло было темно-зеленого оттенка, очень похожего на крапинки в ее карих глазах. Кровать в стиле саней была насыщенного коричневого цвета, близкого к цвету ее волос. И если бы я снял с нее одежду, ее кожа была бы такого же алебастрового цвета, как стены.

Мы были вместе так много раз, что представлять ее на кровати стало для меня второй натурой. Я мог слышать, как прерывается ее дыхание, когда входил в ее тело. Я мог чувствовать сладость ее языка. Чувствовать, как ее оргазм пульсирует вокруг моей плоти. Один вдох ее ванильного аромата, и мой член дернулся.

Дерьмо. Мне нужно было убраться к чертовой матери из этой комнаты и подальше от этой или любой другой кровати.

— Я дам тебе немного поспать.

Но прежде чем я успел направиться в свою комнату, чтобы принять холодный душ, Ева протянула руку, ее пальцы обхватили мой локоть.

— Тобиас?

— Да? — Мой взгляд остановился на ее губах.

— Спокойной ночи. — Она шагнула ближе, обхватив меня за талию.

Мои руки немедленно обхватили ее, притягивая ближе и зарываясь носом в ее волосы. Обнимать ее было еще одним автоматическим инстинктом.

Я скучал по тому, как она подходила мне. Скучал по ее длинным волосам, пропущенным сквозь мои пальцы. Скучал по мягкости ее грудей и щекотанию ее дыхания на моей шее.

Она вздохнула, опускаясь в мои объятия. Затем она отстранилась, ее взгляд скользнул вверх по моей шее и остановился на моих губах. Ее рот приоткрылся.

И в этот момент моя решимость пошатнулась.

Я подлетел, обхватил ее лицо руками и прижался губами к ее губам. Одно движение моего языка по ее нижней губе, и она приоткрылась, всхлипнув.

Ева прижалась ко мне, кончики ее пальцев впились в мои бицепсы, когда она приподнялась на цыпочки.

Я накрыл ее рот своим, наши языки переплелись в поцелуе, который должен был быть знакомым. Мы целовались сотни раз. Может быть, тысячи.

Но в этом поцелуе было отчаяние. Даже большее отчаяние, чем было в ту ночь несколько недель назад. Все тревоги о том, что должно было произойти, все волнения и сомнения мы вложили в этот момент.

Я жаждал ее, и когда мое возбуждение уперлось в ее бедро, она прижалась сильнее, настойчивость росла. Пока я не протянул руку между нами, намереваясь расстегнуть пуговицу на ее джинсах, но замер, когда костяшки моих пальцев задели ее живот.

Ева напряглась, ее губы все еще были прижаты к моим.

Это не было безрассудным путешествием по тропинкам воспоминаний. Это не были двое бывших любовников, наслаждающихся вечером страсти. Это были не мужчина и женщина, поддающиеся порыву.

Это больше касалось не только нас.

Я оторвался от ее рта и сделал шаг назад, проводя рукой по бороде, пытаясь восстановить дыхание.

— Мне жаль.

— Мне тоже. — Она подошла к углу кровати и встала в пяти футах между нами.

— Спокойной ночи. — Я вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Затем побежал по коридору, направляясь прямиком в свою спальню.

Моя кровь была в огне. А сердце бешено колотилось. Я закрылся в ванной и включил душ.

— Черт.

Что мы делали? Что я делал?

Эти вопросы снова и снова прокручивались в моей голове, пока я стоял под холодными струями. Вода стекала по моей коже. Струйка сбежала по переносице, когда моя рука нашла член и погладила его. Разрядка была быстрой и неудовлетворяющей. Мое тело жаждало ее, а не моего кулака.

Я не был уверен, как долго оставался в душе. Достаточно долго, чтобы остыть. Затем я вытерся полотенцем и встал перед зеркалом.

Что я делаю?

Ева не собиралась бросать свою работу. Она совершенно ясно дала это понять. Сегодня она также призналась, что у нее нет дома.

Детям нужен дом. Им нужно место для отдыха. Им нужны корни и рутина.

У меня всего этого было в избытке.

Что означало, что, если она не передумает, у меня не будет выбора. Как только этот ребенок родится, он или она вернется домой в Монтану.

Я уставился на свое отражение, ненавидя себя так сильно, что не мог выдержать собственного взгляда.

Если Ева будет бороться за Лондон, и за то, что последует дольше, и дальше, тогда я буду бороться с ней за своего ребенка. И она возненавидит меня. Она чертовски возненавидит меня.

Но мой ребенок стоил борьбы.

И я только что подвел черту поцелуем.

Ева

Когда я вышла из спальни меня встретил запах сосисок и сиропа.

Я на цыпочках прошла по коридору, задержавшись у входа, и наблюдала, как Тобиас ходит по кухне.

Запах вызвал воспоминания, которые перенесли меня прямо в прошлое.

Мне снова было восемнадцать, я шла по кафетерию с синим пластиковым подносом в руках. Окруженная толпой других первокурсников университета Монтаны, жаждущих позавтракать в субботу, чтобы прогнать похмелье пятничного вечера, я встретила парня, который покорил мое сердце.

И все из-за сиропа для блинов.

Тобиас больше не был тем мальчиком. Я больше не была той девочкой. Но все равно было невозможно оторвать от него глаз.

Он выключил плиту, взял лопатку и переложил сосиску к себе на тарелку. Его широкие плечи были прикрыты термокостюмом с длинными рукавами, красный цвет делал его волосы темнее. Мне всегда нравилось, когда он носил красное, хотя и не так сильно, как синее, которое подчеркивало его глаза.

Я дышала прерывисто и тихо, не желая, чтобы он поймал меня на том, что я подглядываю. Я захотела зевнуть, но сжала зубы. Прошлой ночью заснуть было невозможно. Даже на одной из самых удобных кроватей, на которых я спала за последние годы, я не смогла отключить свой мозг.

Вместо этого я прокручивала в голове тот поцелуй.

Тот отчаянный, безрассудный, невероятный поцелуй.

Оставаться здесь, под его крышей, вероятно, было огромной ошибкой. Искушение должно было стать безудержным. Но, по крайней мере, это было всего на неделю.

Тобиас достал бутылку «Лог Кабин» (прим. ред.: Лог Кабин — американский бренд расфасованных столовых сиропов), выдавив лужицу рядом со своими блинчиками.

— Все еще забываю твои блинчики с этим сиропом, — сказала я, отталкиваясь от стены.

Он усмехнулся, оглянувшись через плечо.

— Я приготовил яичницу-болтунью. В холодильнике есть совершенно новая бутылка кетчупа, так что ты можешь ее открыть.

Я улыбнулась и прошла на кухню, усаживаясь за кухонный стол.

Он подошел и сел, но не на табурет рядом с моим, а на один от меня. Он соблюдал дистанцию, затем отрезал кусочек и обмакнул его в сироп.

— Всякий раз, когда я чувствую запах сиропа, я вспоминаю тот день, когда мы встретились, — сказала я.

— День, когда ты назвала меня монстром. — На его губах играла ухмылка, пока он жевал.

— Эй, правда ранит, малыш.

Я заходила в кафетерий, все еще в спортивных штанах, в которых ложилась спать прошлой ночью. Мои волосы были в беспорядке. На моем лице не осталось ни капли косметики, за исключением подтеков туши под глазами. Шел второй месяц первого курса, и я впервые осмелилась выйти из своей комнаты в общежитии не в идеальном виде.

Но мое похмелье было мучительным. Я отчаянно нуждалась в легких углеводах, чтобы избавиться от головной боли. Я положила себе на тарелку горку блинчиков, но, когда пошла поливать их сиропом, Тобиас был у раздатчика, выливая последние капли на свои.

— Ты сочинила песню, — сказал он, откусывая еще кусочек. — Помнишь это?

За эти годы я сочинил кучу глупых песен, взяв популярные песни и заменив их тексты своей собственной ерундой. Большинство из них я забывала в тот момент, когда заканчивала свое исполнение. Но эту я запомнила.

— Алло, ты меня слышишь? — начала напевать я песню Адель. — Я в кафетерии, мечтаю о кленовом сиропе и взбитых сливках.

Тобиас покачал головой, на его идеальных губах появилась улыбка.

— Всякий раз, когда по радио звучит настоящая песня, я смеюсь.

— Я тоже, — солгала я.

Правда была в том, что эта песня обычно навевала на меня грусть. Потому что это была песня Тобиаса. Там я была с похмелья, вонючая и расстроенная отсутствием сиропа, а Тобиас исправил мой день. Он выхватил поднос из моих рук, отнес его к соседнему столику и полил сиропом мои блинчики.

Когда он вернул мне поднос, я жалобно всхлипнула, а потом сказала ему, что люблю его.

Он сидел рядом со мной во время того завтрака, и после того, как я съела свои блинчики, пригласил меня на свидание.

В ту же ночь он забрал меня из моей комнаты в общежитии. Ужин. Кино. Типичное свидание для двух студентов колледжа. Затем он проводил меня до двери и поцеловал на прощание.

Но в этом поцелуе не было ничего типичного. Потому что после того свидания мы не провели порознь ни дня. По крайней мере, до расставания.

Мы были неразлучны. Ненасытны.

Влюблены.

Мы вместе справлялись с жизнью.

Пока… у нас ничего не вышло.

— Угощайся. — Тобиас кивнул в сторону плиты. — Если только ты не плохо себя чувствуешь.

— Нет, я в порядке. Пока утренней тошноты нет. — Я соскользнула со стула и взяла пустую тарелку, которую он оставил для меня. Затем я положила себе на тарелку яйца и сосиски, заглянула в холодильник за кетчупом, прежде чем вернуться на свое место.

Мы ели в тишине.

Мы не говорили о вчерашнем поцелуе.

Я все еще чувствовала его язык на своем, настойчивый и твердый. Этот мужчина жаждал контроля во всех отношениях, но особенно в спальне. Когда свет был выключен, а наша одежда валялась на полу, он всегда был главным. И никогда не разочаровывал.

Тобиас был лучше вибратора со свежими батарейками.

В восемнадцать лет, когда я была неуверенной девушкой с нулевым опытом, за исключением нескольких неловких поцелуев в выпускном классе средней школы, Тобиас был мечтой. Он заставил меня почувствовать себя желанной. Он рассказал мне о моем теле и его желаниях. Он дал мне свободу отбросить все мои запреты и просто чувствовать.

Мы были вместе бесчисленное количество раз, и каждый раз лучше предыдущего. Тобиас, казалось, всегда учился новым трюкам.

Как вчерашний поцелуй. Его язык скользнул по моему, и я чуть не кончила.

Может быть, это были просто гормоны. Может быть, это было потому, что прошло много времени с тех пор, как я в последний раз испытывала оргазм — последняя любезность Тобиаса. Он был моим единственным.

Я отказывалась думать, что другая женщина научила его так работать языком.

Ревность пробежала у меня по спине, когда я брызнула кетчупом на тарелку. Иррациональная, зеленая ревность.

Это был мой выбор — уйти. Я не могла винить его за то, что он двигался дальше. И все же… еда потеряла вкус у меня на языке.

— Все в порядке? — спросил он.

— Отлично. — Я откусила еще кусочек.

Жевание стало желанным спутником, поэтому я отбросила мысль о другой женщине в постели Тобиаса.

Сейчас было не время для ревности. Сейчас было время поесть.

Я подцепила вилкой кусочек яйца и обмакнула его в кетчуп.

— Вкусно.

— Ты сегодня работаешь? — спросил он, относя свою тарелку в раковину, пока я поглощала еду.

— Немного. Я, наверное, разобью лагерь прямо здесь, если ты не возражаешь.

— Дерзай.

— А ты? Ты собираешься в город? — Скажи «да».

— Да.

Я старалась не позволить своим плечам опуститься от облегчения.

Если бы он остался здесь, я не была уверена, что произошло бы. Этот стул между нами оставался бы пустым очень долго, прежде чем один из нас уступил. Он был просто слишком… простым. Слишком аппетитным.

— Наш офис закрыт на этой неделе, — сказал он. — Но у меня больше работы, чем я могу успеть, поэтому я, вероятно, зайду ненадолго. Дам тебе немного пространства.

Даст нам немного пространства.

— Хорошо. — Я встала и отнесла свою пустую тарелку на кухню, стараясь не подходить слишком близко, пока ополаскивала ее в раковине и ставила в посудомоечную машину.

— Чувствуй себя как дома, — сказал он, затем достал маленький черный пульт дистанционного управления из ящика рядом с холодильником. — Вот запасной пульт от гаража, чтобы ты могла приходить и уходить, когда тебе нужно.

— Спасибо. — Я взяла его, затем отступила на шаг.

Он сделал то же самое, проведя рукой по бороде.

— Насчет прошлого вечера. Прости.

— Это был просто поцелуй, Тобиас. Не то чтобы мы раньше не целовались, верно?

— Да. — Его глаза встретились с моими, выражение его лица было непроницаемым. Прежде чем я смогла что-либо понять, он вышел из комнаты. Затем дверь гаража открылась, и он исчез.

Почему он поцеловал меня? И почему это выглядело так, будто он сожалеет об этом?

— Уф. — Я обхватила себя руками за талию, когда мой желудок скрутило.

Может быть, это были гормоны, может быть, это был стресс от неизвестности, может быть, это был кетчуп, но я бросилась в ванную, когда волна тошноты обрушилась на меня подобно цунами.

— Вот тебе и яйца, — простонала я, вынырнув после долгих тридцати минут в обнимку с унитазом.

Я взяла телефон с прикроватной тумбочки и вернулась на диван в гостиной, лежа на спине и просматривая электронную почту. Я печатала ответ своему боссу, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя моей матери.

— Привет, мам, — ответила я, стараясь придать своему голосу бодрость.

— Привет, Ева. — Позади нее послышался шум, и женщина заговорила по внутренней связи. Это был типичный саундтрек к маминым звонкам.

— Где ты?

— В Атланте, примерно на час. Затем ИАП (прим. ред.: Интернациональный Аэропорт Потленда). — Портленд.

До того, как я перешла в третий класс, я могла назвать каждый крупный город и трехбуквенную аббревиатуру его аэропорта. У нас дома была карта, и после каждого маминого звонка я бежала, чтобы точно определить, где она была и куда направлялась, проводя воображаемые линии между воображаемыми местами.

Многие из тех городов теперь не были такими воображаемыми.

Мама жила в Майами. По крайней мере, так было, когда мы разговаривали в последний раз. Это было четыре месяца назад, в мой день рождения. На этой неделе она пропустила свой обычный рождественский звонок.

— Завтра я приезжаю в Бозмен. Я только что разговаривала с Еленой, и она сказала, что ты там до Нового года.

Дерьмо. Спасибо, Елена.

— Эм… да.

— Мы все завтра ужинаем. — Это не вопрос и не приглашение, просто заявление.

— Хорошо. — Я планировала повидаться с папой, но, думаю, вместо этого пойду к нему пообедать.

— Тогда увидимся. — Она повесила трубку прежде, чем я успела попрощаться.

У меня снова скрутило живот, и я начала изучать потолок, пока тошнота не прошла. Предоставьте Тобиасу покрасить потолок на тон светлее стен, и он сделает это. Здесь нет простых белых потолков.

Мой телефон снова зазвонил, и я прижала его к уху, уже зная, что это Елена.

— Да, она звонила мне. Да, я приду к ужину.

— Хорошо. — Она вздохнула. — Ты должна быть буфером.

— Хорошо. — Я всю свою жизнь была буфером между Еленой и мамой. — Хочешь, я что-нибудь принесу?

— Вино.

Вино, которое я не стану пить.

— Поняла. Что-нибудь еще?

— Нет. Ты можешь поверить, что она просто звонит и ожидает, что мы бросим все, чтобы соответствовать ее расписанию?

— Это мама. — Меня это не злило так, как Елену.

— Я не скажу папе, что она здесь.

— Меня это устраивает. — Это только расстроило бы его, и мама улетела бы следующим рейсом.

Она редко приезжала в Монтану. Еще реже оставалась тут дольше двадцати четырех часов.

Мама была пилотом коммерческой авиакомпании. Она заслужила свои крылья, и ничто не могло помешать ей взлететь в небо, даже муж и две маленькие девочки. Всю мою жизнь она путешествовала, оставив папу заботиться о Елене и обо мне.

В те моменты, когда мама брала отпуск и подолгу оставалась дома, я обычно просыпалась по ночам и слышала, как ссорятся мои родители. Именно из-за ее отсутствия их брак продлился так долго.

Если это вообще можно назвать браком. Они официально оформили свой развод после того, как я окончила среднюю школу, но списали друг друга со счетов за много лет до того, как были подписаны бумаги.

Елена питала много горечи по отношению к маме, в основном из-за папы. Он был женатым родителем-одиночкой. Он взваливал на свои плечи всю стирку после десятичасового рабочего дня. Он готовил еду и упаковывал ланчи. Он красил нам ногти и заплетал косички.

Папа был одновременно и отцом, и матерью.

Елена хотела настоящую мать не потому, что он в чем-то потерпел неудачу, а потому, что девочкам нужны мамы.

Может быть, причина, по которой это не беспокоило меня так, как ее, заключалась в том, что я знала, что мама проиграла бы по сравнению с папой. Он десять раз компенсировал ее недостатки.

И нам было лучше, только нам троим.

Моя рука легла на мой плоский живот.

— Мы разберемся с этим, не так ли?

Другого выбора не было. Когда я смотрела на своих родителей, тот, кому я стремилась подражать, была не моя мать.

Но ее доход означал дом без ипотеки и обучение в колледже. В некоторые из ее более длительных приездов, после одного или двух дней неловкости, мы привыкали к новому распорядку. Мама водила нас по магазинам и на ланч только для девочек.

Она не была плохим родителем. Она просто… отсутствовала.

Елена хотела, чтобы она изменилась, чего никогда бы не случилось. Я подозревала, что Елена не работала отчасти потому, что она очень беспокоилась о том, чтобы показать хоть какое-то сходство с мамой.

У дочерей Елены дома всегда были родители. У них была мать, посвященная в каждый аспект их жизни. Наша мама была пилотом, но Елена была матерью-вертолетом, парящим над девочками, пока они, наконец, не покинут дом.

Должна же быть золотая середина. Я смогу найти баланс, верно? Конечно, у меня не было мужа, который мог бы помочь. Это усложняет задачу. Но в глубине души я знала, что смогу найти золотую середину. Я могла бы добиться успеха в карьере, как мама. И стать матерью, которую заслуживает этот ребенок.

В данный момент логистика ускользала от меня, но было время все спланировать. На данный момент у меня была неделя.

Я буду буфером, миротворцем, на завтрашнем ужине, следящим за тем, чтобы мама и Елена не поссорились. Я заполню беседу вопросами о недавних поездках мамы и о том, как выглядит ее график на зиму.

Маме не удалось сбалансировать карьеру и семью. Но и то, и другое было достижимо, не так ли? Я могла бы быть матерью и делать карьеру, преуспевая и там, и там, верно?

Верно. Я закрыла глаза, сделав несколько долгих, глубоких вдохов.

Чья-то рука коснулась моего плеча, и я подпрыгнула, чуть не упав с дивана. Я бы грохнулась на пол, если бы надо мной не стоял Тобиас, который подхватил меня, прежде чем я покатилась.

— О боже. Ты напугал меня. — Я прижала руку к своему бешено колотящемуся сердцу. — Я думала, ты ушел.

— Я и ушел. — Он взглянул на настенные часы. — Три часа назад.

— Что? — Я приподнялась и оглядела комнату в поисках часов. Конечно же, настенные часы подтвердили его слова. Три часа испарились, пока я спала на диване. — Черт. Я даже не поняла, что заснула. Думаю, сегодня утром я не буду работать.

Или сегодня днем. У меня скрутило живот, и я перевернулась на бок. Делать было особо нечего, но я хотела отправить своему боссу электронное письмо, когда меня не тошнило.

— Ты в порядке? — спросил Тобиас.

— Думаю, я сглазила себя, сказав, что меня не тошнит по утрам.

Хмурое выражение омрачило его красивое лицо, когда он встал и вышел из гостиной, вернувшись через несколько мгновений со стаканом воды. Он поставил его на кофейный столик и пересел на край дивана.

— Подними.

Я приподняла ноги ровно настолько, чтобы он мог сесть, затем он положил мои икры себе на колени и начал массировать ступню. Одно прикосновение, и мои глаза закрылись, тошнота отступила. Прикосновения Тобиаса были волшебными.

— Я и забыла, насколько ты хорош в этом, — промурлыкала я.

Его длинные пальцы впились в мою стопу, снимая напряжение с моего тела.

— Выпей воду.

Я потянулась, чтобы взять ее с подставки, затем медленно отхлебнула, прежде чем отставить в сторону и снова закрыть глаза, расслабляясь от его прикосновений.

— Как прошла работа?

— Отлично. Тихо. Я был там один.

— Над чем ты работаешь?

— Я проектирую дом для пары из Сент-Луиса. Через год они переезжают в Бозмен. Довольно стандартный план дома, за исключением того, что они хотят бункер.

Я приоткрыла один глаз.

— Бункер? Для чего?

— Думаю, они готовятся к судному дню. Они мало что объяснили, просто попросили бункер двадцать на двадцать.

— А. — Я поглубже вжалась в диван, позволяя его глубокому баритону окутать меня, словно одеялом. — Что бы ты поместил в бункер двадцать на двадцать?

— Еду. Воду. Свое охотничье ружье. Инструменты. Туалетную бумагу.

— Тобиас Практичный Холидэй.

Он усмехнулся.

— А что бы ты хотела поместить в свой бункер двадцать на двадцать?

— Вино. Шоколад. Книги. — Тебя.

Если бы наступил конец света, я бы хотела быть с Тобиасом. Я бы хотела, чтобы его руки обнимали меня страшными ночами. Я бы хотела опереться на его силу, когда мне захочется упасть в обморок. Я бы хотела, чтобы его улыбка скрашивала мрачные дни.

— Моя мама приезжает в город, — сказала я. — Она позвонила после того, как ты уехал.

— Когда?

— Завтра. Мы ужинаем у Елены. Я буду буфером.

— Хочешь, я пойду с тобой? Буду твоим буфером?

— Нет, все в порядке. — Каким бы заманчивым это предложение ни было, это привело бы только к вопросам, в основном от Елены.

Мама встречалась с ним всего один раз. Пока я училась в колледже, ее визиты в Монтану были в лучшем случае нечастыми. После развода маме и папе больше не нужно было притворяться. И я думаю, мама знала, что мы выбрали сторону папы, поэтому держалась в стороне, давая нам всем пространство.

Но если я появлюсь на ужине с Тобиасом, у Елены появятся надежды. Он нравился ей, и она предполагала, что мы поженимся после колледжа.

Я не сказала ей, что он сделал предложение. Я никому не говорила. Думал ли он о том вечере? Сожалел ли он о предложении? Чувствовал ли он себя так, словно увернулся от пули?

У меня снова скрутило живот. Мысли о кольце, которое он мне купил, о бриллианте, который теперь на чьем-то другом пальце, всегда вызывали у меня тошноту.

— Расскажи мне больше о своих проектах. Отвлеки меня от мыслей о моем животе.

— Сегодня я делал кое-какие наброски для дома Мэддокса. Он строит большой дом за городом. Будет круто потратить его деньги.

Я рассмеялась.

— О чем ты думаешь?

Тобиас подвинулся, взяв мою вторую ногу в свою руку, и, пока его пальцы скользили по моей коже, он рассказал мне о своих идеях для дома своего брата. От планировки до элементов дизайна и самых современных элементов, которые сделают дом шедевром. Кино-комната. Бассейн. Гостевой дом.

Тобиас излучал волнение, когда говорил. Его энергия была заразительной, и я повернулась, чтобы увидеть его лицо. Это был человек, который искренне любил свою работу. Он любил свою семью.

— Все это звучит потрясающе. — Может быть, у меня даже будет шанс это увидеть.

— Я, эм… когда Мэддокс вчера пришел в офис, я рассказал ему. О ребенке.

— О. — Я обхватила живот руками. Это был только вопрос времени. Люди должны были узнать. Думаю, я не планировала никому рассказывать, пока не получу лучшего представления о том, что происходит.

— Я могу попросить его держать это в секрете.

— Все в порядке. — Я пожала плечами. — Это недолго будет секретом.

— Ты расскажешь своим родителям или Елене?

Папа был бы в восторге. Елена немедленно начала бы планировать вечеринку по случаю рождения ребенка. И они оба ожидали бы, что я останусь.

— Вероятно, не в эту поездку. Я позвоню и скажу им, как только устроюсь в Лондоне.

Руки Тобиаса перестали двигаться. Он уставился на меня с тем же непроницаемым выражением, что и утром.

— Что? — прошептала я.

— Ничего. — Он выскользнул из-под моих ног и кивнул на воду. — Я буду в кабинете дальше по коридору, если тебе что-нибудь понадобится.

Я моргнула, и он ушел, оставив меня одну. Холодок пробежал по моим костям, оставленный мужчиной, шагающим по коридору. Что я должна была сказать? Мне нужно было переехать. Моя работа начиналась на следующей неделе. У меня были обязанности, и я взяла на себя обязательства.

Возможно, ему было удобно сразу рассказать об этом, но я все еще пыталась осмыслить предстоящее материнство.

Я оттолкнулась и встала, готовая ретироваться в свою спальню и открыть ноутбук. Но в тот момент, когда я оказалась на ногах, накатила новая волна тошноты, и вместо того, чтобы идти, я побежала в ванную, успев как раз вовремя, чтобы выблевать остатки своего завтрака и воду. Я думала, что после первого раунда там ничего не осталось.

Было ли это утреннее недомогание? Или беспокойство? Это был не первый раз, когда я доводила себя до эмоционального расстройства. Мои первые недели в Нью-Йорке прошли в состоянии постоянного раздражения.

Головные боли. Бессонница. Головокружение. Каждый день был борьбой. Каждый день я хотела все бросить. Но я держалась на чистом упрямстве. Я так сильно скучала по Тобиасу и дому, что это было невыносимо, но я продолжала упрямствовать. Продолжала идти. День за днем, пока сердечная боль не утихла. Пока слезы не прекратились.

Я пережила Нью-Йорк. И это тоже переживу.

— Привет. — Тобиас появился в дверях с моим стаканом воды в руке.

— Привет, — пробормотала я.

Он отставил стакан в сторону, затем достал из ящика мочалку и намочил ее в теплой воде в раковине.

— Спасибо. — Я взяла его у него, ожидая, что он оставит меня наедине с моими страданиями. Но он подошел ближе, заняв место позади меня. Затем эти чудесные руки начали водить кругами вдоль моей спины.

Рано или поздно мне придется научиться справляться с этим и всеми другими неприятностями беременности в одиночку. Но мне слишком нравились его прикосновения, чтобы выгнать его. Так что я прижалась к унитазу, меня стошнило еще дважды, а Тобиас держал меня за волосы, пока, наконец, мой желудок не опустел и не перестал бурлить.

— Я дам тебе минутку. — Тобиас встал, осторожно закрыв за собой дверь.

Я умылась и почистила зубы, а когда вышла на кухню, Тобиас достал коробку соленых крекеров.

— Это мне?

— Я сбегаю в город и куплю имбирного эля. Взять еще что-нибудь вкусненького?

— Яблочный соус (прим. ред.: яблочный соус — это пюре (не обязательно подаваемое как настоящий соус) из яблок).

— Хорошо. Скоро вернусь.

— Тобиас? — позвала я, когда он направился в холл.

Он остановился и обернулся.

— Да?

— Ты будешь хорошим отцом.

Он грустно улыбнулся мне, затем исчез в гараже. Его молчание звенело в доме. Я ожидала услышать «спасибо». Или «я надеюсь на это». Возможно, на самом деле я хотела, чтобы он сказал мне, что я буду хорошей мамой.

Но я давным-давно поняла, что Тобиас не всегда говорил мне то, что я хотела услышать.

Думаю, это не изменилось.

Тобиас

Ева стояла голая в душе. Несколько минут назад она вернулась домой с ужина у сестры, жалуясь, что запах чизбургеров с беконом застрял у нее в волосах. Поэтому, она удалилась в свою ванную принять душ, пока я неподвижно сидел на диване, рассеянно уставившись в телевизор, потому что мое внимание было приковано к женщине, занимающей другой конец моего дома.

Я взглянул на часы. Восемь семнадцать. За те два дня, что прошли с тех пор, как она приехала погостить сюда, я наблюдал, как слишком быстро пролетают минуты.

Она уезжала через четыре дня, а нам еще предстояло поговорить о ребенке. Или о поцелуе. Эти темы, возможно, и не заслуживали озвучивания, но витали в воздухе, тяжелым грузом ложась на наши плечи.

Я не хотел поднимать эту тему вчера, когда она обнималась с унитазом и ее, черт возьми, выворачивало наизнанку. Сегодня Еве не было плохо, но прежде чем я смог затронуть тему ребенка, она ушла на работу и навестить своего отца за обедом.

Нам нужно было поговорить. Вот только я не был уверен, что сказать.

Останься? Не переезжай? Я не просил ее остаться после предложения. В этом не было смысла. Тогда она приняла решение, как, я подозревал, и сейчас.

Нет, наш разговор должен был касаться опеки. Каждый раз, когда это слово звучало в моей голове, я съеживался. Я собирался настаивать на том, чтобы ребенок жил здесь. Жить в Монтане полный день, в окружении не только моей семьи, но и ее тоже.

Это был единственный вариант. Она должна была знать, что это был единственный вариант.

— Что за хрень, — пробормотал я.

— Что?

Я резко обернулся и увидел Еву на полпути между прихожей и гостиной. Ее волосы были мокрыми и скручены в узел. Ее стройное тело было обтянуто мешковатыми серыми спортивными штанами.

— Ничего. — Я кивнул на телевизор, где «И-эс-пи-эн» показывал основные моменты футбола. — Моя команда проиграла, — солгал я.

— О. — Она вздохнула и обошла диван, свернувшись калачиком на том же конце, где дремала вчера.

— Как прошел ужин?

— Хорошо. — Она пожала плечами. — Елена сосредоточилась на своих девочках и готовке. Мы с ее мужем отвечали на вопросы мамы. Ты знаешь, какая она. И, кажется, она переехала.

— Переехала? Куда?

— Солт-Лейк. Хорошо, что я не отправила рождественский подарок на ее старое место жительства во Флориде.

Я покачал головой. Эдди Уильямс был чертовски хорошим человеком. Елена была милой и доброй. Но я мог бы обойтись без Мишель.

Ева проявляла терпение к своей матери, больше, чем заслуживала Мишель. За четыре года учебы в колледже она однажды навестила Еву. Мы пошли поужинать, и Мишель задала так много вопросов, что мне показалось, будто это был допрос. Как будто она хотела втиснуть годы пропущенных разговоров в один прием пищи. Один ужин, затем она улетела, погрузившись в свою жизнь в небесах, а потом время от времени отправляла Еве сообщения, чтобы проверить, как дела.

Судя по всему, ничего не изменилось. Мишель жила своей жизнью. Все остальное было второстепенно.

— Мы с Еленой решили не говорить папе, что она в городе. Это беспокоит его.

— Они разговаривают?

— Я так не думаю. Она звонила ему после инсульта, но в остальном… насколько я знаю, нет.

— Вы часто разговариваете? Ты и твой папа?

Она кивнула.

— Почти каждый день. Обычно я переписываюсь с Еленой несколько раз в неделю, а по воскресеньям общаюсь с ней и девочками по ФейсТайм.

Так вот почему она не думала, что жизнь на другом конце страны с моим ребенком станет проблемой? Потому что у нее все получилось с отцом и сестрой?

Это была другая ситуация. Эдди, возможно, и смирился с этим, потому что Ева была взрослой женщиной, но я отказываюсь поддерживать отношения со своим ребенком через ФейсТайм. У меня на кончике языка вертелось сказать ей именно это, но вместо этого я потянулся за пультом и переключил канал.

Да, нам нужно было поговорить.

Но я не хотел.

Не было никакого шанса, что эта дискуссия закончится счастливо.

— Хочешь посмотреть кино? — спросил я.

— Конечно. — Она закинула ноги на сиденье, зарывшись в мягкую подушку. — Я могла бы перекусить. На самом деле я не была голодна за ужином.

— Чего ты хочешь? Чипсов? Печенья? Морковных палочек?

— Эй, следи за своим языком.

Я моргнул.

— Что я сказал?

— Морковные палочки. — Ее лицо помрачнело. — Как насчет попкорна?

— Попкорн так попкорн. Фильм выбирай ты. — Я бросил ей пульт и удалился на кухню, нуждаясь в некотором расстоянии. Этот сладкий, мягкий аромат был слишком соблазнительным.

Взяв миску с попкорном, чтобы мы могли разделить ее, я поставил ее между нами и протянул ей плед.

— Держи.

— Как ты узнал, что я замерзла?

Потому что я знал ее. Или когда-то знал.

— А ты замерзла?

— Да. — Она выхватила его у меня из рук и накинула себе на ноги. Затем схватила горсть попкорна и увеличила громкость телевизора. — Мы будем смотреть «Холлмарк» (прим. ред.: Холлмарк — кинокомпания и телевизионный канал, транслирующийся в США. Специализируется на производстве и трансляции классических сериалов и фильмов, ориентированных на семейный просмотр). Этот фильм только начался.

— Серьезно?

— Сейчас декабрь, Тобиас. Они показывают его только раз в году.

Что означало, что она будет смотреть «Холлмарк» или ничего.

— Хорошо. — Скоро нам будет о чем поспорить. Сегодня вечером я не собирался препираться из-за фильма «Ковбойское Рождество».

Ева вдыхала запах попкорна и в итоге съела большую часть миски, прежде чем поняла, что я не взял ни горстки.

— Ты не хочешь?

— Нет. Я уже потренировался. — Я пришел домой раньше и обнаружил пустой дом, в котором пахло Евой. Мне нужно было сжечь немного энергии, поэтому я развернулся, забрался обратно в свой грузовик и направился в спортзал.

— Боишься, что потеряешь шесть кубиков? — Ее взгляд скользнул вниз по моему телу, глаза потемнели.

Еве нравились мои шесть кубиков. Ей нравились очертания моих бедер и сила моих рук. И это выражение ее лица… Черт. Это был тот взгляд, который обычно отправлял нас в постель.

Я зачерпнул горсть попкорна и запихнул его в рот, с каждым хрустом заставляя себя оставаться на этой стороне дивана. Вот только я не был голоден ни к чему, кроме нее.

Она заерзала, придвигаясь ближе к своему подлокотнику. Мы оба повернулись к телевизору как раз вовремя, чтобы увидеть, как пара на экране целуется.

К черту мою жизнь.

Я не был так сексуально озабочен с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать на вечеринке у друзей, где все чирлидерши выпускного курса решили искупаться нагишом в горячей ванне.

Но делать было нечего, кроме как страдать. Фильм тянулся и тянулся, и примерно через час Ева отставила пустую миску из-под попкорна в сторону, затем подвинулась ближе к середине дивана.

Она зевнула три раза и с каждым разом медленно продвигалась в мою сторону. На четвертом она издала стон.

— Что не так?

— Я не могу удобно устроиться.

Я закинул руку на спинку дивана.

— Иди ко мне.

Она не колебалась. Расстояние между нами исчезло, и она прижалась ко мне. Прошло всего шестьдесят секунд, прежде чем она заснула.

Пульт был слишком далеко, чтобы я мог дотянуться до него, не разбудив ее, поэтому я сидел и досматривал остальную часть фильма, переживая путешествие вымышленной пары к «долго и счастливо», в то время как мокрые волосы Евы пропитывали мою рубашку.

Когда фильм закончился, я глубже вжался в диван и уставился в потолок. Что, если бы это была наша жизнь? Действительно ли все было так плохо? Разве она не могла быть счастлива здесь?

Нет. У нее был шанс, и она ушла. Я не совершу ошибку, снова опустившись на одно колено только для того, чтобы получить удар ногой в лицо.

Я глубоко вздохнул и подвинулся, просунув руки под ее колени и плечи. Затем одним махом поднялся с дивана, держа Еву на руках, и отнес ее в гостевую спальню.

— Фильм закончился? — пробормотала она, ее глаза все еще были закрыты.

— Наконец-то.

— Он тебе понравился?

— Нет.

— Лжец, — прошептала она. — Ты любишь рождественские фильмы.

Я усмехнулся и шагнул в темную комнату, укладывая ее в кровать.

— Спи крепко.

Быстро поцеловав ее в лоб, я двинулся, чтобы отойти, но ее рука схватила мою.

— Тобиас? — Ее глаза открылись, и эти карие омуты стали моей погибелью.

Она больше не сказала ни слова. В этом не было необходимости. Мы танцевали этот танец сотни раз.

Я заключил ее в объятия, придвигая нас обоих глубже в постель.

В тот момент, когда мои губы коснулись ее, я провалился на глубину и утонул.

Ева тихонько мяукнула, когда мой язык переплелся с ее, ее сладость смешалась с привкусом соли от попкорна. Я лизал, посасывал и покусывал, пока она не вцепилась мне в спину, дергая за рубашку.

Я устроился в колыбели ее бедер, вдавливая свое возбуждение в ее сердцевину и глотая ее вздох, прежде чем оторвать свои губы.

— Детка, скажи мне остановиться.

— Не останавливайся. — Ее руки скользнули ниже, ладони легли на изгиб моей задницы, прежде чем она сильно сжала ее.

Я выгнулся навстречу ей, вызвав стон, затем провел губами вниз по ее горлу. Мои руки скользнули под подол ее толстовки и заскользили вверх по ребрам. Костяшки моих пальцев задели выпуклости ее грудей.

— Ева.

— Тобиас.

Мое имя в ее голосе, пронизанном жаром, и мой член запульсировал.

— Последнее предупреждение.

В ответ она отпустила мою задницу, чтобы обхватить эрекцию через молнию.

— Не. Останавливайся.

Я приподнялся с нее, освобождая рубашку. Затем стянул с нее толстовку, отправив ее на пол. За ней последовали ее брюки и трусики, пока не стал виден каждый дюйм ее гладкой кожи.

Ева приподнялась и лихорадочно расстегнула пуговицы на моих джинсах. Она освободила меня от боксеров, обхватив рукой мой член.

— Боже. — Я немного понаслаждался ощущением ее руки, прежде чем отодвинулся, встав, чтобы раздеться.

Ева следила за каждым моим движением, ее глаза горели вожделением, когда скользили вниз по моему животу. Этот взгляд стоил каждой минуты в спортзале и каждой мили на беговой дорожке.

Поставив колено на кровать и устроившись между ее бедер, я провел рукой по ее бедру и вниз по икре, взяв ее в руку и обвив ее ногу вокруг своей талии.

— Чего ты хочешь?

— Тебя.

Я был в одной секунде от того, чтобы войти глубоко и жестко, когда мой взгляд упал на ее живот. Там был мой ребенок. Наш. Через несколько месяцев у нас родится ребенок.

— Что? — Ева приподнялась на локте.

— Это. Мы. — Я кивнул на ее живот. — Тебе это нравится?

Ева опустила ногу и села. Затем быстрым толчком перевернула меня на спину, пока не оседлала мои бедра. Одна рука оставалась на моей грудине, в то время как другой она прижимала меня к своему входу, опускаясь вниз, пока я не оказался в ней.

— Черт. — Я приподнимаю бедра, зарываясь в ее тугой жар.

— О, боже. — Она зажмурила глаза, когда ее внутренние стенки сжались.

Каждый гребаный раз это было потрясающе. Как будто ее тело было создано, чтобы соответствовать моему.

— Двигайся, — приказал я, беря ее за бедра и приподнимая, чтобы она могла опуститься обратно.

Тревоги, страхи были отброшены в сторону, пока она скакала на мне, снова и снова, пока ее ноги не начали дрожать.

Резким движением я поменял наши позиции, прижав ее спиной к матрасу, чтобы мог входить и выходить из ее киски, пока она не начнет извиваться подо мной.

Ее руки сжали постельное белье в кулаки. Ее зубы прикусили нижнюю губу. Ее конечности напряглись.

— Кончай, Ева.

Она покачала головой.

— Пока нет.

— Черт возьми, давай.

— Вместе, — выдохнула она.

Я зарычал и начал толкаться быстрее, пока давление не стало слишком сильным, чтобы сопротивляться.

— Кончай.

Одно прикосновение моего большого пальца к ее клитору, и она взорвалась. Она запульсировала вокруг меня, ее оргазм вызвал мой собственный, и я изливался в нее, долго и сильно, пока мы оба не лишились чувств.

Я рухнул на кровать рядом с ней.

— Черт.

— Вау. — Ее грудь вздымалась, когда она восстанавливала дыхание.

Звездочки в моих глазах рассеялись через несколько минут, и после того, как мое сердце перестало бешено колотиться, я встал с кровати и пошел в ванную за тряпкой, чтобы вытереть ее.

Вместо этого я услышал ее шаги.

— Прими со мной душ.

— Мы могли бы пойти ко мне. Он в два раза больше.

Она покачала головой и включила воду. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы вода нагрелась, она взяла меня за руку, и я охотно последовал за ней под воду.

Ее руки скользили вверх и вниз по моему телу, когда нас окружил пар. Она приподнялась на цыпочки, желая моего рта.

Она не получила его. Вместо этого я развернул ее, схватил за бедра и скользнул внутрь еще раз, теряя себя в женщине, которая скрутила меня в узел.

Мы трахались медленно и глубоко, пока оба не закричали. Затем я выдавил немного мыла на насадку для душа и начисто вымыл наши тела.

Зеркало запотело, когда мы вытирались полотенцем. Я повязал одно из них вокруг талии, пока Ева удалялась в спальню, чтобы одеться.

Она забралась в постель, похлопав по месту рядом с собой.

— Ты пообнимаешься со мной, малыш?

Прошло чертовски много времени с тех пор, как она называла меня «малыш». Даже во время нашей ночи шесть недель назад она не произносила этого старого ласкового слова. И от этого единственного слова по моим венам пробежал холодок.

— Что мы делаем? — прошептал я.

— Хм? — Она зевнула.

— Ева, что мы делаем? Ты называешь меня «малыш». Мы трахаемся. Обнимаемся. Что мы делаем?

Ее плечи опустились. А взгляд упал на одеяла, лежащие у нее на коленях.

— Я не знаю. Мы в затруднительном положении, не так ли?

— В значительной степени. — Я фыркнул. — Мы должны разобраться с этим.

— Ты бы переехал?

— Куда? В Лондон?

Она пожала плечами.

— Это было бы приключение.

— Мне не нужны приключения. — И ребенку тоже. Я открыл рот, чтобы попросить ее остаться, но закрыл его прежде, чем слова вырвались наружу.

Я не стану спрашивать. Не тогда, когда знаю ответ.

Ева уставилась на меня в ожидании. Как будто она могла видеть мою сдержанность. Как будто невысказанный вопрос витал в воздухе, как аромат душа. Когда она поняла, что я не собираюсь ничего говорить, она снова опустила взгляд.

— Ну, тогда, я думаю, это ФейсТайм и сани Санты.

У меня перехватило горло, когда я начал собирать свою одежду и вышел из комнаты.

ФейсТайм. Аэропорты. Междугородние звонки. Таковы были ее решения. О чем, черт возьми, я думал сегодня вечером? Секс был сложным и интимным, и… в нем был смысл.

Почему она не могла понять, сколько смысла в нас было? Какой хорошей могла быть наша жизнь? Как хорошо нам было вместе?

Я был гребаным дураком. Она снова бросит меня. Как и раньше.

И на этот раз с моим ребенком.

Ева

— Я отправляю вам свой окончательный отчет, пока мы разговариваем. — Мои пальцы порхали по клавиатуре ноутбука, пока я разговаривала со своим боссом, зажав телефон между ухом и плечом. — Я заезжала на стройплощадку сегодня утром, и все выглядит отполированным. Бригада уборщиков проделала отличную работу. Клиенты довольны. Мы готовы закрыть этот проект.

— Спасибо, Ева, — сказал он. — Ты проделала фантастическую работу, придя на помощь, как всегда. Все готово к следующей неделе?

— Да. — Мои внутренности сжались от этой лжи.

Шесть дней назад, да. Безусловно, да. Я была готова к поездке в Лондон. Затем тест на беременность изменил все, и я не была уверена, чему радоваться.

— Фантастика. — Его клавиатура щелкала в фоновом режиме. — Только что получил твое электронное письмо. Я отвечу, если у меня возникнут какие-либо вопросы. Свяжись с базой, когда приедешь в Лондон.

— Будет сделано. Спасибо. — Я закончила разговор и установила свой телефон на острове, уставившись на пустой почтовый ящик.

Обычно отсутствие электронных писем означало бы веселые танцы и праздничный ужин на вынос. Так почему же мне захотелось свернуться калачиком и заплакать?

Это была вина Тобиаса. Прошлой ночью он доставил мне два оргазма, и теперь я была в эмоциональном смятении. Или, может быть, это была вина ребенка, что на самом деле было не его виной, потому что не его сперма вырвалась за пределы презерватива.

— Тупой сперматозоид, — пробормотала я, бросая свирепый взгляд по коридору в сторону его спальни.

Когда я проснулась этим утром, в доме было тихо. Я на цыпочках прокралась к его кабинету, просунув голову в дверь. Обнаружив, что там пусто, я прокралась к его спальне, и поняла, что там тоже пусто. Затем я дважды проверила гараж, моя машина стояла одна в последнем отсеке.

Он даже не оставил записки.

— Разве мать его ребенка и женщина, с которой он только что занимался сексом, не имеет права на записку? Держу пари, он оставлял записки другим своим подружкам.

У меня снова скрутило живот. Не думай о других его подружках. Не думай о других его подружках.

В конце концов, он начнет встречаться, верно? В какой-то момент мне придется с этим смириться. В конце концов, моему ребенку придется встретить следующую женщину. Мачеху.

— О, черт. — Тарелка хлопьев с отрубями, которые я съела на завтрак, начала подниматься. Я едва успела добежать до ванной, чтобы меня стошнило, затем задержалась на прохладном кафельном полу, пока снова не почувствовала себя уверенно. Мой взгляд переместился на душевую кабину.

Ладно, возможно, заниматься сексом с Тобиасом было немного… безрассудно. Но в ту минуту, когда он поцеловал меня, рациональные мысли исчезли, уступив место настоятельному желанию большего.

— Черт бы побрал его и его рельефный пресс. — Я вскочила на ноги и подошла к раковине почистить зубы. Снова. Затем я удалилась на кухню, чтобы выключить ноутбук и завершить рабочий день. Может быть, стоит навестить папу или Елену.

Я наливала стакан воды, когда раздался звонок в дверь. Знакомое лицо заглянуло в комнату через боковое окно.

Ханна Холидэй, казалось, совсем не удивилась, увидев, что я смотрю на нее в ответ.

Я пересекла помещение и отперла дверь, улыбаясь, когда открывала ее.

— Привет, Ханна.

— Ева! — она поставила свою сумочку на пол и притянула меня в свои объятия. — О, я так рада тебя видеть.

— Я тебя тоже.

От нее пахло гарденией и коричневым сахаром, аромат был таким же сильным и успокаивающим, как и ее объятия.

— Я скучала по твоим объятиям, — сказала она, наконец отпуская меня.

— И по твоим.

Ханна была мне как мать во время учебы в колледже. На первом курсе я сильно простудилась, и в тот день, когда Тобиас сказал ей, что я больна, она появилась на пороге моей квартиры и увезла меня к себе домой, где вылечила меня домашним куриным супом с лапшой.

Она была рядом со мной, когда моей собственной матери не было.

А потом я потеряла и ее тоже.

Об этом тебя никто не предупреждает, когда ты начинаешь встречаться. Что ты начнешь любить семью своего парня. И что, когда ты потеряешь его, ты потеряешь и его семью тоже.

— Я тебе кое-что принесла. — Она подняла палец, затем наклонилась, чтобы порыться в сумочке, и достала пакетик имбирных леденцов. — На случай, если тебе станет плохо.

— Спасибо. — У меня защипало в носу, но я шмыгнула носом, прежде чем заплакать. — Тобиас сказал тебе?

— Нет, не совсем. Он сказал Мэддоксу, который проговорился об этом сегодня утром за завтраком. Извини.

— Все в порядке. — Это должно было когда-нибудь выплыть наружу, но это означало, что мне нужно было как можно скорее рассказать своей семье. Последнее, чего я хотела, это чтобы папа или Елена узнали об этом из сплетен.

Бозмен сильно изменился за годы, прошедшие с тех пор, как я уехала, но в глубине души это все еще был маленький городок. А Холидэи были одной из самых успешных семей в долине.

Ханна была брокером по недвижимости, ее лицо было на десятках объявлений о продаже. Ее брокерская контора была хорошо известна и пользовалась уважением, потому что они продавали лучшую недвижимость, в том числе построенную компанией «Дома Холидэев».

Кит основал свою строительную компанию десятилетия назад и превратил ее в одну из ведущих компаний в регионе. Поскольку Тобиас проектировал их здания, я не сомневалась, что наследие Кита будет жить долго.

— Итак, расскажи мне, что нового. — Ханна вошла в дом, сняла пальто и бросила его на спинку дивана, прежде чем отправиться на кухню, найти одноразовые капсулы и сварить себе кофе.

— Ну… я беременна. — Я рассмеялась. — Это странно. Я не говорила этих слов вслух никому, кроме Тобиаса.

— Дай этому время. Скоро тебе не нужно будет ничего говорить. — Она улыбнулась, открывая холодильник, чтобы достать сливки. Со своим почти белым кофе она подошла и села рядом со мной. — Как ты себя чувствуешь?

— Некоторые дни лучше, чем другие. Мое утреннее недомогание кажется спорадическим. — Если это вообще было утреннее недомогание. Дни, когда мое сердце и голова были в наибольшем смятении, казалось, передались моему желудку.

— Это пройдет. У меня не было этих леденцов, когда я была беременна мальчиками, но у одной из моих агентов только что родился третий ребенок, и она за них ручается.

— Спасибо.

— Надеюсь, ты сможешь найти их в Лондоне. Если нет, напиши мне, и я пришлю несколько по почте.

— Хорошо. — От одного упоминания о Лондоне у меня снова скрутило внутренности.

Неужели я это делала? Действительно ли я снова уезжала из дома? Если и был на свете человек, с которым я могла бы поговорить о своих сомнениях, то это была Ханна. Когда я смотрела на нее, я думала, что она была матерью, которой я хотела когда-нибудь стать.

У нее была процветающая карьера. Она была фантастическим родителем. Она нашла это волшебное равновесие. Как?

Я открыла рот, готовая спросить, но остановила себя. Ханна была на стороне Тобиаса. Она была его матерью, не моей. Если я втяну ее в эту историю, это только поставит ее в трудное положение. Я не хотела, чтобы она была посредником, если он придет к ней со своими собственными разочарованиями и страхами. Я не хотела, чтобы она, чувствуя ответственность, играла на обеих сторонах.

Поэтому я придерживалась безопасной темы. Работа.

— Как бизнес?

— Занята. — Она глубоко вздохнула. — Очень занята. Но в хорошем смысле. Есть шанс, что ты захочешь стать агентом? Мне бы не помешала такая умная печенька, как ты.

— О, эм… — Я сморщила нос. Продажа домов больше походила на пытку. — Нет, спасибо.

— Черт. — Она подмигнула. — Я втайне надеялась, что ты умираешь от желания сделать карьеру в сфере недвижимости.

— Если это изменится, ты будешь моим первым телефонным звонком. — Я хихикнула.

— О, так приятно слышать твой смех. Расскажи мне больше о том, чем ты занимаешься. Ты в восторге от Лондона? Как поживает твой папа?

Следующий час мы провели, наверстывая упущенное. Ханна ни разу не спросила меня о ребенке. Ни разу не прокомментировала, как было бы здорово, если бы ее внук жил в той же стране. Ни разу не спросила, как мы с Тобиасом собираемся справиться с ситуацией.

Она просто разговаривала со мной так, как разговаривала со мной много лет назад. Как с дочерью.

Как с другом.

Шум открывающейся двери гаража прервал наш разговор.

Тобиас вошел и застал нас обеих на острове. Он направился прямо к своей маме, не удостоив меня взглядом, и поцеловал ее в щеку.

— Привет.

— Привет. — Она потрепала его за бороду. — Где ты был?

— В офисе. Что случилось?

— Ничего. — Она встала со стула и отнесла пустую кофейную кружку в посудомоечную машину. — Я просто хотела поздороваться.

— Привет. — Он прислонился к стойке спиной ко мне. Его позвоночник был напряжен, вероятно, из-за меня.

— Я оставлю вас, ребята, одних. — Я соскользнула со своего места. — Было так приятно увидеть тебя, Ханна.

— Мне тебя тоже, милая. — Она подошла и еще раз обняла меня. — И мои поздравления.

— Спасибо. — Я крепко зажмурила глаза, чтобы не заплакать.

Она была первой, кто поздравил меня. И именно тогда, когда она обняла меня, меня осенило, что здесь было больше поводов для волнения, чем для страха.

У меня будет ребенок.

О, боже. У меня будет ребенок.

Может быть, у него или у нее будут мои карие глаза. Может быть, прямой нос Тобиаса и мягкие губы. Идея о миниатюрном Тобиасе Холидэе вызвала легкую улыбку на моем лице.

— Люблю тебя, — прошептала она.

— Я тоже тебя люблю.

— Скоро увидимся, — сказала Ханна, отпуская меня.

— Хорошо. — Я помахала рукой и вышла из кухни, чувствуя на себе пристальный взгляд Тобиаса, когда отступала в гостевую спальню, где задержалась в дверях, услышав, как он глубоко вздохнул.

— Я так понимаю, Мэддокс рассказал тебе, — сказал он.

— Да. — Ханна вздохнула. — У тебя все хорошо?

— Нет.

Это единственное слово, едва слышное, ударило меня в грудь, как кувалда.

Я осторожно закрыла за собой дверь, не потому, не потому что мне был неинтересен их разговор, а потому, что я не была уверена, что у меня хватит сил выслушать правду Тобиаса.

— Уф. — Я плюхнулась на край кровати и ущипнула себя за переносицу.

Мой телефон и ноутбук все еще были на кухне, так что все, что я могла делать, это сидеть и ждать, позволяя минутам проходить, пока, наконец, входная дверь не закрылась, а за окнами не завелся автомобильный двигатель.

Так будет не всегда. Стало бы легче, если бы у нас было больше времени, чтобы приспособиться. Все важные жизненные решения требуют времени на осмысление. Возможно, разработка плана — Тобиас был готов сделать сальто, когда я произнесла это слово, — помогла бы снять стресс.

Я могла бы заказать билет на самолет, чтобы прилететь обратно через два месяца. Или через три? Смогу ли я к тому времени освободиться, чтобы съездить домой? Захочет ли Тобиас приехать в Лондон? Когда мы сможем узнать пол ребенка? Как часто я буду ходить к врачу?

По мере того, как вопросы проносились в моей голове, я осознала, насколько прискорбно не готова к беременности. Мой желудок снова начал бурчать, и я вскочила на ноги, надеясь, что один из леденцов Ханны может помочь. Но после первого шага я подавилась и изменила направление в сторону ванной.

В моем желудке ничего не было, но меня все равно выворачивало наизнанку, и я кашляла.

— О, это отстой, — застонала я. Пот выступил у меня на лбу, когда я переместилась, чтобы прислониться к стене. Все мое тело словно вывернулось наизнанку. Мышцы были каким-то образом напряжены, но дрожали. У меня кружилась голова, и мне хотелось плакать.

Так я и сделала.

Я закрыла лицо руками и заплакала. Позволяя эмоциям течь по моему лицу, а страхам сорваться с моих губ.

У меня не было причин чувствовать себя здесь такой одинокой. Я была дома. Мой папа был в десяти минутах езды. Елена тоже. Но эта ванная казалась черной дырой. Только я и мой ребенок. Только я и глубоко сидящий в душе страх, что я потерплю неудачу. Что подведу этого ребенка.

Как я сделаю это? Как я собираюсь стать хорошей мамой? Тобиас не верил в меня. Черт, я не верила в себя.

Я плакала так сильно, что не услышала, как открылась дверь.

Только что я лежала на прохладном кафеле, а в следующее мгновение прижалась к груди Тобиаса, когда он заключил меня в объятия.

— Дыши, малышка.

Я кивнула, зайдя слишком далеко, чтобы остановиться. Но вместо того, чтобы плакать в свои руки, я зарыдала ему в плечо, когда он отнес меня на кровать и усадил к себе на колени.

— Я ненавижу это.

— Все наладится. Утренняя тошнота не длится вечно.

— Дело не в этом. По крайней мере, я так не думаю. — Я отстранилась, вытирая лицо насухо и шмыгая носом сквозь последние слезы.

Вот только, эта тошнота исходила из моего сердца. Масштаб того, с чем мы столкнулись, разрывал меня на части.

Стресс меня не беспокоил. Черт возьми, я преуспевала в нем. Я сделала карьеру, преуспевая в нем. Но тревога… Боже, тревога была парализующей.

— Я не знаю. — Я слезла с его колен и устроилась между его раздвинутых ног, прижимая колени к груди.

Он заправил прядь моих волос за ухо.

— Когда мы были моложе, я думаю, мы считали само собой разумеющимся, насколько хорошо знаем друг друга.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что нам не нужно было разговаривать. Ты могла посмотреть на меня и в большинстве случаев точно знать, о чем я думаю или что чувствую. Это всегда было… легко.

— Мне нравилось это в нас. — Я слегка улыбнулась ему. Тобиас был единственным человеком, который всегда все упрощал.

— Да, мне тоже. Но это означало, что мы не ссорились.

— Ты хочешь ссориться? Ладно, я думаю, цвет краски, который ты выбрал для этой комнаты, слишком серый. Это скучно.

Он усмехнулся.

— Ты действительно хочешь поссориться из-за цвета краски?

— Это ты только что попросил меня поссориться с тобой.

— Женщина. — Он покачал головой с усмешкой на губах. — Я к тому, что… Я думаю, мы привыкли к тому, что все хорошо. Я думаю, мы были счастливы. И поэтому, не делали ничего, что могло бы все испортить. Например, не разговаривали друг с другом. Или не позволяли всему идти наперекосяк.

Я вздохнула.

— Я должна была сказать тебе, что хочу переехать.

— Да, тебе следовало это сделать. — В его голосе была резкость, тон, который пробирал до костей. Каждая клеточка моего тела напряглась.

Это было именно то чувство, которое я испытывала в те редкие моменты, когда мы ссорились. От этого мне снова хотелось блевать. Вау. Как я раньше этого не поняла? Он был прав. Чертовски прав.

Я ненавидела, когда Тобиас злился на меня. Ненавидела. Поэтому делала все, что было в моих силах, чтобы избегать ссор, включая сокрытие своих мечтаний.

Сокрытие продолжалось так долго. И, в конце концов, правда, наконец, вышла на свет.

— Не надо меня ненавидеть, — прошептала я, встретившись с ним взглядом. — Я этого не переживу.

— Я никогда не смог бы возненавидеть тебя. — Он поймал новую слезинку большим пальцем и смахнул ее. — Но я могу злиться на тебя. Ты можешь злиться на меня. И мы можем перейти на другую сторону, поговорив об этом. Так поговори со мной. Скажи мне, что происходит у тебя в голове.

Я осела, воздух вырвался из моих легких.

— Я не хочу бросать свою работу.

Уф. Это признание было похоже на прогулку голышом по Мэйн-стрит.

Это не должно было так сложно говорить. Тобиас был так же предан своей карьере, как я своей. Но, думаю, в глубине души я все еще была женщиной, которая считала необходимым скрывать свои мечты. Единственной женщиной, которая предпочла работу ему. Той, которая боялась, что никогда по-настоящему не простит меня за то, что я разлучила нас.

— Это моя индивидуальность, — сказала я ему. — Я больше не знаю, кто я без этого. Это спасло меня, когда я была в самом низу. И это больше, чем деньги, это моя гордость.

— Эй. — Тобиас подцепил пальцем мой подбородок, приподнимая его, чтобы я могла встретиться с ним взглядом. И вот оно, знакомое утешение в его глазах. Понимание того, что он знал, каково это — любить работу. Карьера заполняет пустоту.

Пустоту, которую я создала в его жизни, когда уехала из Монтаны.

Энергия, казалось, сразу покинула мое тело, как будто свет выключили щелчком выключателя. У меня едва хватило сил добраться до подушек и рухнуть без сил.

Тобиас вытянулся рядом со мной, его тело на одной половине кровати, мое — на другой. Между нами была четкая грань, его подушки, мои подушки. За исключением одного прикосновения. Он взял меня за руку, переплетя наши пальцы, и крепко держал ее, пока я не погрузилась в сон.

Меня разбудил звон, в голове помутилось, когда я оторвалась от подушки. Я откинула волосы с лица и спустила ноги с кровати, сделав несколько глубоких вдохов, прежде чем подняться на ноги.

Я приготовилась к волне тошноты, которая так и не пришла. Мой желудок казался твердым, как скала. Обычным. Может быть, мне нужны были не леденцы и крекеры, а разрядка. Разговор с Тобиасом.

Ссора, если это приведет нас к лучшему.

Я шаркающей походкой вышла из комнаты и направилась по коридору, мои босые ноги бесшумно ступали по деревянному полу. Щелкнул дверной замок, раздался громкий хлопок. Затем женский голос.

— Привет. Я знаю, мне следовало сначала позвонить, но я подумала… какого черта? Я воспользуюсь шансом, что ты дома и у тебя есть несколько свободных часов.

— Челси…

Челси? Подождите. Одну из моих подруг по колледжу звали Челси, но я не разговаривала с ней много лет.

— Я знаю, ты ненавидишь сюрпризы. Я заглажу свою вину в постели.

Что. За. Хрень.

Тобиас действительно ненавидел сюрпризы. Я сама не была их поклонницей.

Особенно когда сюрпризом стала симпатичная блондинка, стоящая в прихожей и прижимающаяся губами ко рту Тобиаса.

Тобиас

— Челси. — Я оттолкнул ее прежде, чем она смогла сделать что-то большее, чем прикоснуться своими губами к моим.

— О, черт. — Она сдулась. — Неудачное время?

— Да. — Я грустно улыбнулся ей. — Я думаю… нам лучше прекратить это. Извини.

— Все в порядке. Я не буду тебе мешать. — Она отмахнулась, ключи от машины зазвенели в ее руке, когда она развернулась к двери.

Но прежде чем она успела выйти на яркое послеполуденное солнце, я схватил ее за локоть.

— С Новым годом.

— С Новым годом, Тобиас. Позвони мне, если когда-нибудь захочешь начать все сначала.

Я кивнул, постоял на холоде и подождал, пока ее машина задним ходом выедет с подъездной дорожки.

— Черт.

Из всех недель, когда Челси могла приехать, она выбрала именно эту. Но даже если бы она приехала на следующей неделе, или послезавтра, или еще через год, я бы отослал ее.

Из-за Евы… теперь все было по-другому. Пути назад к случайным связям и интрижкам не было. Челси была милой девушкой с милой улыбкой и добрым сердцем. Она составляла мне компанию.

Но она не была Евой.

Никто не был.

Я закрыл дверь, готовый удалиться в свой офис на несколько часов работы в надежде отвлечься от дерьма, царящего в моей личной жизни, но, когда я повернулся, пара сердитых карих глаз остановила мое бегство.

— Челси? — Ева начала постукивать ногой. Стук. Стук. Стук. Да, она была в ярости. — Серьезно?

Блять.

— Ничего особенного.

Она выгнула бровь.

— Это было случайно. Просто случайный… — Перепихон. Я остановил себя, опасаясь за свои яички, если закончу это предложение. — Она живет в Биллингсе. Каждые несколько месяцев она приезжает сюда на работу, и мы ходим ужинать.

— Как ужин, на который ходили мы, — усмехнулась она, затем развернулась и помчалась по коридору.

— Черт возьми. — Я поспешил последовать за ней и обнаружил, что она сидит на кровати, скрестив ноги и руки, с убийственным выражением лица. Она была мертвенно-бледной, с дрожащим подбородком и всем прочим. — Ева. Это ничто. Это было за несколько месяцев до того, как мы с тобой поужинали.

— Не надо. — Она закрыла глаза. — Я не хочу знать.

— Хорошо. — Я поднял руку, собираясь уйти, но ее глаза резко открылись, и этот убийственный взгляд снова нашел меня.

— Челси? Со сколькими еще моими подругами ты был?

Ну началось.

— Только с Челси.

— Я… грр. — Она фыркнула. — Я даже не могу злиться.

— Тогда почему злишься?

— Потому что. — Она вскинула руки и спрыгнула с кровати, направляясь в ванную. Ящики распахивались и захлопывались один за другим. Переступив порог, я увидел, что она в ярости расчесывает волосы.

— Поговори со мной. — Неужели мне всегда придется умолять ее рассказать мне, что она чувствует?

Она продолжала расчесываться.

— Потому что это нечестно.

— Что нечестно?

— Что ты двигаешься дальше. — Щетка полетела на столешницу, со звоном соскользнула и упала в пустую раковину. — Это нечестно. Я не хочу, чтобы ты двигалась дальше. Мысль о том, что ты с другой женщиной, с Челси, или Тиффани, или… или, с кем бы то ни было, вызывает у меня мурашки по коже.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Я провел рукой по волосам. — Ты ушла. Ты бросила меня.

— Я знаю! — Ее глаза наполнились слезами. — Я знаю, что ушла. И ты двинулся дальше. Но я этого не сделала.

— Подожди. — Я поднял палец. — О чем ты говоришь?

— Неважно. — Она пронеслась мимо меня в дверь, и прежде чем я успел осмыслить то, что она мне только что сказала, она исчезла.

Дверь гаража открылась и закрылась, далее последовал хруст ее шин по снегу, когда она уезжала.

Она не двинулась дальше. Серьёзно? Значит, у нее больше ни с кем не было? Но ведь прошли годы. Что, черт возьми, это значило?

— Сукин сын. — Я начал двигаться и пошел по пути, который выбрала она. За дверь, в свой грузовик и прочь. Я ушел.

Я попросил Еву поссориться со мной. Дурацкая идея, Холидэй. Я чертовски уверен, что мне не хочется делать это снова.

Поэтому, я колесил по городу несколько часов, пока солнце не село, и шины не привели меня к дому моего брата. Хит звонил мне несколько дней. Я избегал его, в основном потому, что все еще не был уверен, что сказать.

Или, может быть, потому, что подозревал, что скажет Хит.

Он сказал бы мне поехать с ней.

Прежде чем я успел постучать или позвонить в звонок, Хит открыл дверь.

— Привет. Что происходит? Я тебе звонил.

— Да. — Я потопал ногами и вошел в дом, прямиком на кухню. Пахло ужином, и у меня заурчало в животе. На стойке стояла открытая бутылка «Каберне».

Хит стоял позади меня, скрестив руки на груди и нахмурив лоб. Очевидно, Мэддокс и мама не сказали ему, что происходит с Евой.

Наверное, это хорошо. Может быть, если я снова скажу это вслух, я найду способ во всем этом разобраться.

Поэтому я кивнул на бутылку.

— Есть еще вино?

— Где она, черт возьми? — пробормотал я, в сотый раз выглядывая в окно гостиной.

Я не видел Еву весь день.

Прошлым вечером я задержался у Хита, в основном потому, что не доверял себе после наступления темноты находиться с Евой под одной крышей. Мы либо затевали спор, либо сидели в неловком молчании, либо трахались.

Каждое мгновение, проведенное с ней, было пронизано затаенным желанием. Я желал ее все больше и больше, и прошлая ночь едва ли сняла остроту. Если бы она дала мне хоть малейшую возможность, я бы воспользовался ею.

Поэтому, я сидел на диване у брата, бездумно смотрел игру по телевизору и думал обо всем, что он сказал.

Поговори с ней. Езжай с ней.

Мы твоя семья, где бы ты ни жил.

Нет никаких причин, по которым ты должен жить здесь, чтобы помогать управлять компанией.

Каждый раз, когда я высказывал беспокойство, будь то отдаленность от семьи или удаленная работа в «Домах Холидэев», он отвечал советами, которые я не хотел слышать.

Могу ли я переехать? Мог бы я пожить в Лондоне год? А потом рвануть туда, куда она поедет дальше? Что, черт возьми, это была за жизнь?

— Не для меня. — Мои руки сжались в кулаки, пока я мерил шагами гостиную. Мой взгляд снова скользнул к окнам и черному небу за ними.

Ее чемодан все еще был в гостевой спальне, так что, по крайней мере, она не съехала. Она должна была когда-нибудь вернуться, верно?

Было десять. Еще двадцать минут, и я позвоню. Так близко к Новому году, на дорогах гололедица, я не хотел, чтобы она гуляла одна в пятницу вечером. Выдержала бы она такие часы в Лондоне? Ей нужно было поспать. Нашему малышу нужно было, чтобы она хорошо отдыхала.

Секунды тянулись так медленно, что я был готов сойти с ума, пока, наконец, вспышка фар не отразилась от стекла, и дверь гаража с грохотом не распахнулась.

Я был у двери прежде, чем она успела выбраться с водительского сиденья своего седана.

— Привет.

— Привет. — Она подошла ко мне, опустив глаза в пол.

— С тобой все в порядке? Я начал волноваться.

— Все хорошо. — Ее взгляд задержался на моем плече, а не на лице, когда она проскользнула мимо меня в дом. — Устала. Я собираюсь лечь спать. Спокойной ночи.

Нет. Мы не проведем еще одну ночь, не поговорив.

— Ева.

— Пожалуйста, Тобиас. — Ее плечи опустились, когда она повернулась. — Я не могу с тобой спорить.

— Я не хочу спорить.

— Тогда что? Чего ты хочешь?

Чтобы. Ты. Осталась. Слова, которые я не мог заставить себя произнести.

— Я не хочу пропустить беременность. Хочу иметь возможность рассказывать нашим детям истории о том, как ты была беременна. Хочу быть нервным папой на приеме у врача. Хочу, чтобы у меня в бумажнике лежал снимок с УЗИ. Я хотел бы придумать, как это сделать.

— Я открыта для идей.

— Вчера вечером я был у Хита. Он предложил Мэддоксу купить личный самолет, раз уж он может себе это позволить.

Тень улыбки скользнула по ее красивым губам.

— Что еще сказал Хит?

— Что мы оба хотим лучшего для нашего ребенка. Так что мы разберемся с этим.

— Мы разберемся. Может быть, не сегодня вечером, но мы разберемся.

Для человека, который любил долгосрочные планы и пятилетние цели, неизвестность нервировала. Но темные круги под ее глазами заставили мою грудь сжаться.

— У нас ведь есть завтрашний день, верно?

Она кивнула.

— Я собираюсь повидаться с папой. Попрощаться. И, наверное, заскочу к Елене.

— Тогда завтра вечером. Ты и я. Мы встретим Новый год. Я куплю немного игристого виноградного сока, и мы устроим настоящую вечеринку.

Ее взгляд на долю секунды опустился к моим губам, прежде чем она оторвала его, посмотрев на свои теннисные туфли.

— Ладно. Спокойной ночи.

Боже, я ненавидел смотреть, как она уходит. Даже если она шла просто в другую спальню в моем собственном чертовом доме.

— Ева.

Она остановилась и оглянулась через плечо.

— Да?

— Ты нашла?

— Нашла что? — Она полностью повернулась, склонив голову набок.

— То, что искала в Нью-Йорке. — Какую-то мечту, которую она преследовала.

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Жизнь там была незабываемой. И благодаря моей работе у меня была возможность исследовать множество мест, которые иначе я бы не нашла.

— Какой город был твоим любимым?

— Нэшвилл.

— Потому что ты любишь кантри-музыку.

Она улыбнулась, подходя к острову и вытаскивая табурет.

— При любой возможности я делала все, что положено туристу, без зазрения совести. Это было потрясающе.

— Как долго ты там пробыла? — Я подошел, чтобы сесть рядом с ней. Прямо рядом с ней. На этот раз не было стула, который разделял бы нас, потому что я не мог выдержать расстояния.

Скоро его между нами будет достаточно.

— Три месяца, — сказала она. — Примерно такое же задание, у меня было здесь. Я вмешалась, чтобы помочь с проектом, попавшим в беду.

— А. Какое место было твоим самым нелюбимым?

— Нью-Йорк, — прошептала она.

Я сел прямее.

— Что?

— Это был трудный год. Я была новичком в этой работе, и мне предстояло многому научиться. Часы были тяжелыми. Клиент был полным придурком. И я была одинока. Я скучала по тебе.

Ну… черт. Это ударило меня прямо в грудь.

— Я тоже скучал по тебе.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль. — Она подняла взгляд, ее карие глаза были полны сожаления. — Причинить боль нам.

— Я знаю.

— Знаешь?

Я кивнул.

— Не буду врать, какое-то время я был очень зол на тебя. И, как бы, лелеял свой гнев, потому что это был единственный способ сохранить часть тебя.

Вспышка боли промелькнула на ее лице.

— Потом я столкнулся с твоим отцом.

— Столкнулся? Когда?

— Примерно через два года после того, как ты уехала. Ты была во Флориде.

— Тампа. Около восьми недель. Я была так занята, что ни разу не смогла побывать на пляже.

— Может быть, мы могли бы поехать как-нибудь. Втроем. — Наша странная маленькая семья могла бы провести отпуск вместе.

— Я бы этого хотела, — прошептала она.

— Так вот. Вернемся к твоему отцу. Я был в центре, встречался с родителями за ужином. Они опаздывали, поэтому я сидел в баре ресторана, и он подошел ко мне. Я думаю, он был на свидании.

— На свидании? — Ее рот приоткрылся. — Я понятия не имела, что он ходил на свидания.

— Это было неудачное свидание. — Я усмехнулся. — Наверное, поэтому ты никогда о нем не слышала. Я был его предлогом, чтобы уйти из-за стола. Его спутница поковыряла в носу как раз в тот момент, когда им принесли салаты, а козявка была завернута в тканевую салфетку, такую же зеленую, как салат, который они собирались съесть.

Ева рассмеялась.

— Фууу.

— Он так смеялся из-за этого. Он наклонился ближе, рассказал мне всю историю и спросил, насколько невежливо будет бросить ее перед десертом.

— Что ты сказал?

— Я сказал ему оплатить счет и проваливать.

— Он так и сделал?

— Он остался на весь ужин, даже купил ей кусочек шоколадного торта. — Эдди был не из тех мужчин, которые прерывают свидание. Он относился к женщинам так, как хотел, чтобы мужчины относились к его дочерям.

— Это мило. — Она улыбнулась. — Я не могу поверить, что он никогда не рассказывал мне об этом. Или что он видел тебя. О чем еще вы говорили?

— О тебе. Он сказал мне, что ты живешь в Тампе, но путешествуешь по всему миру. Что ты надирала задницы и покоряла всех на своей работе. Что он так гордился тобой за то, что ты совершила этот прыжок.

Эдди был первым, кто заговорил со мной о Еве после разрыва. Он не потворствовал моему разбитому сердцу, как мои родители. Он не избегал упоминать ее имя в разговоре, как мой брат. Он беззастенчиво хвастался своей дочерью.

— После этого было трудно продолжать злиться на тебя. В основном я просто хотел, чтобы ты была счастлива.

— Спасибо, — выдохнула она. — Я долго переживала, что ты меня ненавидишь.

— Никогда. — Злюсь, да. Но я никогда не ненавидел ее. Этого просто не было во мне.

Я просто надеялся, что, если буду настаивать на том, чтобы ребенок жил здесь, она тоже не сможет меня ненавидеть.

— Это хорошо, потому что теперь ты привязан ко мне. — Она выдавила из себя слишком яркую улыбку, вздернув подбородок. Затем соскользнула со стула. — Я лучше дам тебе немного поспать. Спокойной ночи.

— Подожди, — выпалил я. — Раньше, когда Челси была здесь. Ты сказала, что ни с кем не была. Почему? — Я, наверное, мог бы догадаться, но сегодня вечером я хотел это услышать.

— Я просто… не была. — Она пожала плечами. — Была занята на работе. И никто не сравнится с тобой.

— Ева. — Я протянул руку и поймал ее. От прикосновения по моему предплечью пробежала дрожь. — Они всегда будто наэлектризованы, не так ли?

Она кивнула, приоткрыв губы. Это было приглашение?

Все становилось только сложнее. Правильным поступком было бы отпустить ее. Оставить ее в комнате, а самому запереться в своей.

Вместо этого я наклонился и коснулся губами ее губ, и прерывистое дыхание стало моей наградой.

Достаточной наградой для одной ночи.

Требовалось самообладание, чтобы отпустить ее. Требовалась вся сила воли, чтобы встать и сделать шаг в сторону.

Возможно, я бы сделал это за своей закрытой дверью. Но прежде, чем я смог высвободить свои пальцы из пальцев Евы, она потянула меня обратно.

Эта ниточка между нами была такой же натянутой, как и всегда.

На этот раз нельзя было ошибиться в языке ее тела, когда ее язык высунулся и облизал нижнюю губу.

— Черт возьми. — Я прижался своим ртом к ее, мой язык проник внутрь. Я пожирал ее, исследуя ее рот, запоминая каждый уголок. Я прижал ее к себе, надеясь, что, если буду держать достаточно крепко, все это обретет смысл.

Она отстранилась первой, ее глаза были прикрыты, а губы припухли.

Черт, я хотел ее. Я хотел ее навсегда.

Но она не была моей.

Она была сама по себе. Именно так Эдди сказал про нее в ту ночь много лет назад. Она сама по себе.

Поэтому я сделал один шаг в сторону. Затем другой. И на этот раз добрался до своей спальни, не оглядываясь.

Ева

— Спи. Спи. Спи. — Я взбила подушку и перевернулась на спину. Когда я зевнула, в спальне была кромешная тьма. Но пришел ли сон? Нет. В последний раз, когда я проверяла свой телефон, было уже за полночь.

Мне следовало упасть на подушку и отключиться. Мой день был долгим и изнурительным. Избегать Тобиаса было сложнее, чем в учебном лагере, который я посещала несколько лет назад в Денвере. К тому же прошлой ночью я тоже не спала как убитая, ворочалась с боку на бок, пока Тобиас, наконец, не вернулся домой. Большая часть моих бессонных часов была потрачена на размышления о том, был ли он с Челси. Чертова Челси. Это будет терзать меня, долгое, долгое время.

Слава богу, он был у своего брата.

После всего этого стресса я должна была проспать ровно до восьми. Вместо этого я лежала здесь часами, прокручивая в голове слова Тобиаса, сказанные ранее.

Он просто хотел, чтобы я была счастлива.

Была ли я счастлива? В последнее время я не задавала себе этого вопроса. Может быть, потому, что боялась ответа.

Я была счастлива, в основном. Я была счастлива на своей работе. Я любила свою работу почти каждый день. Конечно, моя личная жизнь была немного скучной. Я слишком часто переезжала, чтобы иметь лучших друзей. Но именно для этого и существовала Елена. Ладно, у нас было недостаточно общего, чтобы быть лучшими подругами. Наши независимые личности часто конфликтовали, но я любила свою сестру.

Самым близким другом, который у меня когда-либо был, был Тобиас.

И он хотел, чтобы я была счастлива.

— Ну, теперь интересно он рад, что из-за него я не могу уснуть? — Я уперлась локтем в матрас и приподнялась. — Уф.

Может быть, если он перестанет меня целовать, я смогу немного поспать.

Мой разум кружился, а тело было натянуто, как резинка, готовая вот-вот лопнуть. И, черт возьми, во всем виноват Тобиас.

Он довел меня до этого возбужденного, беспокойного, гормонального бардака.

Я сбросила одеяло с ног и вылезла из постели. От прохладного воздуха мои руки и ноги покрылись гусиной кожей, когда я вышла из спальни и направилась по коридору к дивану. Возможно, фильм канала «Холлмарк» убаюкает меня и погрузит в страну грез.

Но дойдя до кухни, я свернула к его спальне. К мягкому белому свечению, исходящему из-под его двери.

Я затаила дыхание, подкрадываясь ближе, пока не смогла прижаться ухом к раме. Звук шуршащих простыней и приглушенных вздохов вызвал улыбку на моих губах. Думаю, я была не единственной, кто не спал.

Мы могли бы поговорить. Зачем ждать до завтра, если оба не спим? Поэтому я постучала костяшками пальцев по двери и повернула ручку.

Тобиас выпрямился, когда я вошла внутрь. Лампа на его прикроватной тумбочке была включена, а в пальцах болталась книга. Его грудь была обнажена, все эти великолепные мышцы были выставлены напоказ. Его волосы торчали под странными углами.

Он выглядел… как страна моих грез.

— Ты поцеловал меня, и теперь я не могу уснуть.

Он отбросил книгу в сторону, его пристальный взгляд следил за каждым моим шагом, пока я обходила изножье его кровати.

Я направилась прямиком к лампе, щелкнула выключателем, погружая комнату в темноту. Затем моя рука нашла середину его груди, жесткие волосы, казались грехом на фоне стали его тела. От одного легкого толчка его плечи расслабились на подушках.

Руки Тобиаса опустились на мои бедра, задирая край моих шорт для сна.

— Ева.

— Ты поцеловал меня, и теперь я не могу уснуть, — повторила я, оседлав его колени. Мое естество содрогалось от растущего возбуждения под простыней. — Поцелуй меня еще раз. Пожалуйста.

Он рванулся, чтобы завладеть моим ртом. Никаких вопросов. Никаких колебаний. Никакой прелюдии. Тобиас целовал меня так, словно я была воздухом в его легких, причиной, по которой он жил. Его язык трепетал напротив моего, когда его руки приподнимали мой топ.

Он сжал его в кулаках, поднимая ее все выше и выше, отрываясь от губ лишь на мгновение, чтобы стянуть топ через мою голову. Затем его руки нашли мою грудь, и, боже мой, его руки были так хороши.

Обхватывали. Сжимали. Перекатывали. Мои соски были его личными инструментами, и он играл на них.

Мои бедра прижались к его бедрам, потираясь. Я прижала его лицо к своему, его густая борода слегка царапала мои ладони. Пульсация во мне усилилась.

— Трахни меня, Тобиас.

Он зарычал мне в губы. Затем одним быстрым движением перевернул меня на спину, раздвигая мои колени. Его ловкие пальцы скользнули под мои шорты, отодвигая трусики в сторону, чтобы погладить мои блестящие складочки.

— Да, — прошипела я, когда он нащупал языком мой пульс и пососал. — Еще.

Он пинал и отталкивал простыни, и когда моя рука скользнула вниз по его спине, я не нашла ничего, кроме кожи. Тобиас не спал голым в колледже, но, как и бороду, я бы с радостью приняла это изменение.

Палец скользнул в мое лоно, изгибаясь. Только этого было недостаточно. Мне нужно было больше. Я нуждалась в нем.

— Внутрь. — Я просунула руку между нами, сжимая в кулаке его член. Бархатный и железный. Горячий и твердый. — Войди внутрь.

— Пока нет.

— Тобиас…

— Нет. Пока. — Каждое слово он подчеркивал погружением пальца. — Я хочу почувствовать твою киску вот так. Потом своим языком. Потом я дам тебе свой член.

Он сдержал свое обещание, доведя меня до исступления своей рукой, прежде чем сорвать с меня шорты и трусики. Затем он провел своей великолепной бородой по нежной плоти внутренней поверхности моих бедер.

Я замурлыкала, закрыв глаза, когда дрожь пробежала по моим венам. Моя рука нашла его шелковистые темные волосы. Кончики моих пальцев запутались в прядях, когда он провел языком, на этот раз по моему клитору.

— Тобиас. — Я стонала его имя, снова и снова, пока его рот продолжал свою восхитительную пытку. Облизывание. Покусывание. Посасывание. Мое дыхание стало прерывистым, пока он наслаждался, а я дрожала с головы до ног.

Моя спина выгнулась на кровати, извиваясь, пока он удерживал мои бедра на месте. Я была в нескольких секундах от ослепительного оргазма, всего лишь еще один поцелуй, но он исчез.

Он отстранился, нависая надо мной на коленях. Лунный свет струился через окно, отбрасывая на его тело свет и тень. На очертания его бицепсов. На вершины и впадины его груди. На выпуклости его живота.

Тобиас был великолепен. Он был моим.

Он всегда был моим, даже когда я его отпустила.

Я протянула к нему руку. Он взял ее, переплетя наши пальцы, и поднял над головой. Затем его губы обрушились на мои, и одним быстрым толчком он глубоко вошел.

Я застонала ему в горло. И начала дрожать от его движений. Толчок за толчком, он держал меня в плену, пока мне ничего не оставалось, как кончить. Оргазм волнами сотрясал мое тело, когда я сжималась вокруг него.

— Черт, детка. — Он стиснул зубы, его ритм ни разу не замедлился, пока я пережидала толчки и позволяла звездам меркнуть у меня перед глазами.

Звук шлепков по коже, тяжелого дыхания и учащенного сердцебиения эхом разносился по комнате. Затем он приподнялся, обхватив мои колени и прижимая меня к себе, кончил, изливаясь в меня с ревом.

Он кончил. Полностью. В меня.

Тобиас тяжело дышал, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание. Затем он провел рукой по губам, прежде чем наклониться, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Черт. Это было… лучше. Как и каждый раз.

— Знаю, — прошептала я, приподнимаясь, чтобы поцеловать его в губы.

Никто не сравнится с Тобиасом. Может быть, именно поэтому я никогда не хотела другого мужчину. Мне не нужен был опыт, чтобы в глубине души знать, что у меня уже было все самое лучшее.

Он подвинулся и разорвал нашу связь, затем прижал меня спиной к своей груди.

— Я могу вернуться в свою комнату, — сказала я, надеясь, что он не отпустит меня.

Надеясь, что он попросит меня остаться.

Но он не произнес этого вслух. Он никогда этого не делал. Вместо этого он прижал меня ближе и натянул одеяла на наши обнаженные тела.

— Спокойной ночи, Ева.

Я закрыла глаза.

— Спокойной ночи, Тобиас.

— Тук-тук. — Я постучала в папину дверь и заглянула в его комнату.

Он спал в своем глубоком кресле, а приглушенная громкость телевизора делала все возможное, чтобы заглушить звук его храпа.

Я тихонько прикрыла за собой дверь и на цыпочках вошла, присаживаясь на диван.

Папа заслужил отдых. Он заслужил дневной сон в канун Нового года. И благодаря моей работе он мог его получить.

Так что я достала свой телефон и поиграла в игрушку, пока ждала. Или пыталась поиграть. В основном я думала о прошлой ночи с Тобиасом.

Этим утром мы почти не разговаривали. Я проснулась первой, выскользнула из его постели и направилась в душ. Когда позже я нашла его на кухне, он был одет в джинсы и темно-синюю фланелевую рубашку.

У него были дела в офисе, но он обещал быть дома к ужину. Потом мы отпразднуем Новый год, при условии, что я смогу не спать до полуночи.

У меня было чувство, что он позаботится о том, чтобы я увидела фейерверк.

Через час папин храп прекратился, и он приоткрыл глаза.

— Привет, папа. — Я улыбнулась.

— Ева. — Он дважды моргнул, затем нажал кнопку на стуле, чтобы сесть прямее. — Прости. Я не знал, что ты здесь.

— Все в порядке. Я не против поторчать здесь.

Он улыбнулся кривой улыбкой, к которой я привыкла за последние три года.

— Последний день?

— Да. — Я кивнула. — Последний день.

— Уверен, что буду скучать по тебе. На этот раз я был избалован тем, что ты была здесь так долго. Ты виделась с Еленой?

— Вчера. И я тоже буду скучать по тебе. — Я открыла рот, чтобы сообщить ему, что у меня есть новости. Что у меня будет ребенок. Но слова застряли у меня в горле.

Папа был практичным человеком. Он научил нас любить расписание и рутину. В детстве на кухонном календаре были отмечены все даты маминых поездок, чтобы мы знали, куда она собирается и когда вернется домой.

Он будет задавать вопросы о ребенке. О том, как мы с Тобиасом собираемся справляться с родительскими обязанностями и буду ли я продолжать выполнять свою работу.

Если я собираюсь выдать ему серию «я не знаю», нам лучше сначала перекусить.

— Я подумала, мы могли бы пойти пообедать, — сказала я.

— Конечно. — Он потянулся за своей тростью, поднялся на ноги и помедлил, чтобы восстановить равновесие.

Мы остановились у кафе в городе, в котором я еще не была. Заняв свои места в кабинке, заказали суп и сэндвичи, затем пили воду в ожидании еды.

— Итак, ты снова уезжаешь, — сказал папа, поигрывая салфеткой.

— Ага. — Всегда было трудно покидать Монтану, но сегодня было скорее горько, чем сладко.

— Уже знаешь, когда сможешь ненадолго приехать домой в гости?

— Я пока не уверена. Может быть, через месяц или два? Как только доберусь туда и ознакомлюсь с работой, у меня появится план.

— И что ты строишь на этот раз?

— Фулфилмент-центр (прим. ред.: Фулфилмент-центр — это предприятие, содержащее большие складские помещения со спецтехникой, оборудованием, штатом, транспортом, автоматизированным учетом и т. д.).

— А. — Он кивнул. — Большой?

— Не такой большой, как большинство. Логистика была сложной. И клиенты, э-э… привередливые. Но я готова принять вызов.

— Конечно, готова. — Он ухмыльнулся. — Моя девочка никогда не отступает перед вызовом.

Я поэтому переезжаю? Потому что слишком упряма, чтобы отступить? Или потому, что мне искренне нравится работа?

— Могу я спросить тебя кое-что о маме?

— Да. Я тебя слушаю. — Он кивнул, но в его плечах виднелось напряжение. Напряжение, которое я наблюдала всю свою жизнь, когда речь шла о маме.

— Как ты думаешь, я такая же, как она? — Это был вопрос, который я хотела задать много лет, но не осмеливалась.

— Ты имеешь в виду путешествия?

Я кивнула.

— Да.

— Нет, — усмехнулся он. — Ни в малейшей степени.

— П-правда? — Потому что, когда я смотрела в зеркало, я видела сходство.

— Ева, твоя мама путешествовала, чтобы сбежать от своей жизни. Возможно, из-за меня. Мы никогда не были друзьями. Я думаю, она рано поняла, что, когда она возвращалась домой, это был не ее дом, а мой. Мы не разговаривали. Не смеялись. Мы просто сосуществовали. И я ненавижу, что вы, девочки, заплатили цену за наше безразличие.

Мое сердце сжалось, не из-за нас, а из-за них. Я знала, каково это — быть влюбленным в своего лучшего друга. Чистое волшебство.

— Наверное, не стоит тебе этого говорить, но, когда тебе было два, мы говорили о разводе, — сказал он. — Мишель волновалась, что, если она не сможет возвращаться домой к вам с Еленой, вы полностью забудете о ней. Поэтому, мы договорились о нашем соглашении. Договорились продержаться, пока ты не выпустишься.

— Это, должно быть, было нелегко, — сказала я.

— У меня много накопившейся обиды на твою мать. Это было нелегко, и я думаю… Я думаю, она могла бы приложить больше усилий, чтобы быть дома. Быть частью вашей жизни. Вместо этого она совершала все поездки, которые ей предлагали. Она убегала от всего, что напоминало привязанность.

— Разве это не то, что я делаю? — в мой голос закралось чувство вины.

— Даже близко нет. — Он протянул здоровую руку через стол, накрыв мою ладонь своей. — Ты бежишь, бежишь, бежишь. Ты берешься за каждое задание, которое тебе бросают, и сминаешь его, как пустую банку из-под газировки, предназначенную для вторичной переработки. Но когда ты будешь готова остановиться, ты остановишься.

Была ли я готова остановиться? Это приближалось. Я чувствовала усталость, все большую и большую с каждым движением.

— Мама была здесь несколько дней назад, — призналась я.

— Я знаю, — пробормотал он. — Она приходила повидаться со мной.

— Что? Приходила? Я не знала, что вы поддерживаете связь.

— Не часто. Но когда она в городе, она заходит. Мы говорим о тебе. О Елене. Она узнает подробности о тебе, почти так же, как раньше, когда ты была моложе. Затем отправляется своей дорогой.

Знакомые. Вот так мама прожила свою жизнь, со знакомыми.

Он грустно улыбнулся мне.

— Долгое время я хотел, чтобы Мишель просто… любила нас. Любила меня. Но много лет назад я кое-что понял. Она не создана для глубокой любви. Это не в ее характере. Но в твоем это есть.

Я проглотила комок в горле, изо всех сил стараясь не расплакаться.

— Я надеюсь, ты прав.

— О, я прав. — Он взял ложку. — Как Тобиас?

Я покачала головой, издав сухой смешок. Хорошо сыграно, папа.

— Он хорошо. Мне, эм, на самом деле мне нужно сказать тебе кое-что важное.

— Вы двое снова вместе? — Было больно видеть надежду на его лице. Папа всегда любил Тобиаса.

— Нет. Мы не вместе. Но у нас, э-э… будет ребенок?

Папа моргнул. Вероятно, потому, что я произнесла это как вопрос. Его ложка звякнула по столу, выскользнув из руки.

— Я беременна. — Ура. — Сюрприз.

К тому времени, как я добралась до дома Тобиаса, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. Как и ожидалось, папа не стеснялся задавать вопросы. Он также не постеснялся сказать мне, что «я пока не уверена» и «мы со временем разберемся», это не настоящие ответы, когда дело касается младенца.

Я припарковалась на подъездной дорожке, а не в гараже, и вынула пульт из бардачка. Машина была не моя, просто арендованная. Завтра кто-нибудь из компании, занимающейся переездом, заберет ее со стоянки в аэропорту, и я не хотела забыть в ней пульт от гаража Тобиаса.

Снег падал белой пылью, когда я вошла внутрь, топая ботинками по коврику у двери. В доме пахло одеколоном Тобиаса. Один вдох, и мои плечи опустились.

Я буду скучать по этому запаху. Этот запах был как… дом.

До завтра.

Как я делала бесчисленное количество раз, я собрала свой чемодан и подготовила его к путешествию. Убедилась, что взяла с собой паспорт и «Киндл». Зарегистрировалась на рейс и убедилась, что у меня под рукой документы на визу. Затем я вернулась в гостиную и свернулась калачиком в кресле, ближайшем к окну.

Снег падал все сильнее. Двор был покрыт гладкими белыми сугробами. За голыми деревьями, на другой стороне владений Тобиаса, был холм. Небольшой холм, но его было бы достаточно, чтобы ребенок мог покататься на санках в такой день, как этот.

Здесь было спокойно. Почему я не осознавала этого до сегодняшнего дня? Я не скучала по городскому шуму. Не скучала по уличному движению или общественному транспорту. Не скучала по переполненным тротуарам или шумным соседям. Тобиас построил не просто дом, он построил убежище. Его убежище.

Много лет назад этот дом был нарисован на салфетке. Он, вероятно, не понимал, что я помню ту ночь, когда он нарисовал его.

Мы были в моей квартире, только вдвоем, ели китайскую еду навынос. Сначала он что-то нарисовал на коробке синей ручкой, а потом стал серьезным и достал салфетку. Четыре спальни. Офис. Открытая концепция с высокими потолками и большой кухней. Он хотел жить за городом, где у него был бы беспрепятственный вид на горы. Он хотел, чтобы в доме было много окон, чтобы можно было любоваться восходами и закатами.

Мне понравилось, что я была первой, кто услышал о доме его мечты. Мне понравилось, что он воплотил эту мечту в реальность.

Зарывшись поглубже в подушки кресла, я закинула ноги на сиденье. Я представила маленькую девочку с темными волосами и голубыми глазами, хихикающую, пока она делает снежных ангелов во дворе. Или, может быть, маленького мальчика, который изо всех сил старается слепить снеговика.

— Почему он не попросил нас остаться? — прошептала я, проводя рукой по животу.

У ребенка не было ответа.

У меня тоже.

Тобиас

Я нашел Еву спящей в кресле. Ее губы были слегка приоткрыты. Колени плотно сжаты. Одна рука была под щекой, а другая лежала на животе.

Я стоял здесь уже несколько минут, просто наблюдая. Причиняя себе боль. Потому что, черт возьми, я любил ее.

Я всегда любил ее.

И всегда буду любить.

А завтра я буду смотреть, как она уходит. Это было похоже на то, что мое сердце снова будет разбито.

Я провел рукой по лицу, затем заставил себя выйти из гостиной и удалиться в свой кабинет. Следующие три часа я провел, пытаясь думать о чем угодно, кроме Евы и ребенка, в то время как снаружи продолжал падать снег, тяжелым грузом ложась на землю. Тяжелым, как мое сердце.

— Привет.

Я поднял глаза от своего стола и увидел Еву, прислонившуюся к дверному косяку.

— Привет.

— Я и не осознавала, насколько устала. — Она зевнула. — Ты давно вернулся?

— Несколько часов назад.

Ее взгляд скользнул мимо моего плеча к окнам. Огни дома отражали падающие снежинки, но за ними было темно.

— Там все черно-белое. Надеюсь, они не отменят мой завтрашний рейс.

Я не мог сказать того же.

— Голодна? — Я вскочил со стула.

— Конечно. Я умею готовить.

— Готовить буду я. Составь мне компанию. — Я проводил ее на кухню, положив руку ей на поясницу.

Если она уходила, я хотел прикасаться к ней, пока мог. В следующий раз, когда мы увидимся, она, возможно, не захочет, чтобы я прикасался к ней. Возможно, она больше никогда не захочет.

Ева сидела на своем табурете за кухонным столом, пока я начинал готовить пасту.

— Итак, нам нужно поговорить.

— Да. — Я поставил кастрюлю с водой на плиту, чтобы вскипятить. — Наверное, нужно.

— Я тут подумала… — По комнате разнесся звонок ее телефона. — Прости.

Она соскользнула со своего места и ответила.

— Алло?

Я достал из холодильника овощи и колбасу, работая и слушая, как она говорит.

— Блин. — Она вздохнула. — Ну, по крайней мере, я скоро буду там. Первым делом в понедельник утром я встречусь с ними и посмотрю, смогу ли все уладить. Перешлите мне их электронное письмо. Я просмотрю его во время полета.

Ева ходила взад-вперед по острову, слушая, прикусив нижнюю губу. Затем кивнула.

— Тогда и поговорим. До свидания.

— Проблемы? — спросил я, когда она вернулась на свой стул.

— Это был мой босс. С клиентами моего нового проекта не так-то просто работать. На данный момент они разочарованы тем, что строительство продвигается не так быстро, как им хотелось бы. Они только что отправили неприятное электронное письмо с угрозой привлечь их юриста, если мы не продемонстрируем какой-либо видимый прогресс в течение следующих тридцати дней. Мой босс — отличный парень, но подобные электронные письма вводят его в ступор.

— Ни одно постройка здания никогда не происходит так быстро, как хочет клиент.

— Да. Но все будет хорошо. Как только я доберусь туда, налажу взаимопонимание, и они увидят некоторый прогресс, мы их завоюем.

Она точно их завоюет.

— В этом я не сомневаюсь.

Ева любила сложные задачи. За один семестр в колледже она записалась на двадцать три зачета, добавив дополнительные предметы. Это было много работы, но у нее была решимость не потерпеть неудачу. Она сдала их все на отлично.

— Какой был твой любимый проект? — спросил я.

— Наверное, тот, что был в Финиксе.

Я сосредоточился на приготовлении нашей еды, пока она рассказывала мне истории о своих любимых заданиях. Затем я протянул ей тарелку, занял место рядом с ней и поднял свой бокал с игристым виноградным соком в качестве тоста.

— Твое здоровье.

Она чокнулась своим бокалом с моим.

— Твое здоровье.

— Интересно слушать, как ты рассказываешь о своих зданиях, — сказал я, пока мы ели. — Ты любишь их из-за клиентов или мастеров. Я люблю свои из-за фактической структуры.

— Ну… в скучных, прямоугольных зданиях не так уж много того, что можно любить. Так что да, обычно некоторые выделяются, потому что мне нравятся люди.

— Ты поддерживаешь с ними связь?

— Не совсем. Тяжело после того, как я уезжаю. К тому времени, когда мы становимся друзьями, обычно наступает время, когда приходится снова переезжать. Поэтому мы отдаляемся друг от друга.

— Мне жаль.

Она пожала плечами, ковыряя вилкой в пенне (прим. ред.: пе́нне — макаронные изделия в виде трубочек со скошенными срезами длиной 3–5 см).

— Иногда бывает одиноко. Это моя единственная жалоба. Бывают дни, когда я чувствую себя как на острове. Но потом я звоню домой и разговариваю с Еленой или папой, и вспоминаю, что они всегда будут со мной.

— И я. У тебя всегда буду я.

Ее взгляд смягчился.

— Спасибо.

— Итак… перед звонком ты собиралась что-то сказать.

— О, просто я думала. Может быть, мы могли бы выбрать для тебя длинные выходные, чтобы ты приехал в Лондон. Если ты сможешь вырваться. Как только я приеду туда, я найду врача. Мы могли бы запланировать поездку на прием.

— Да. — Это была абсолютно разумная идея. Абсолютно, блять, разумная. Но это вывело меня из себя, и мои пальцы слишком сильно сжали вилку.

— И поездку сюда. Я могу совершить несколько поездок, пока мне еще можно будет путешествовать.

Пока какой-нибудь врач не запретит ей летать, и она не окажется за полмира отсюда. Кто знает, когда у нее начнутся роды? Кто отвезет ее в больницу? Кто будет рядом, чтобы убедиться, что она не поднимет ничего слишком тяжелого?

Я отпустил вилку, прежде чем согну металл и ударю кулаком по столешнице.

— Но ты будешь рожать ребенка здесь. Ты сказала, что твой проект продлится шесть-восемь месяцев, верно?

— Хм, может быть? Проект может… занять больше времени.

— Что? — отрезал я. Откуда, черт возьми, это взялось? Почему она не упомянула об этом ранее на этой неделе?

— Он может занять до года.

Я моргнул.

— Год?

Что случится, когда у нее начнутся схватки? Что, если это произойдет слишком быстро, и я не смогу приехать вовремя?

Я оттолкнулся от стула, проводя рукой по волосам, пока ходил по острову. Сидеть бок о бок не получалось. Мне нужно было посмотреть на ее лицо и убедиться, что я все правильно понял.

— Значит, ты собираешься рожать ребенка в Лондоне.

— Учитывая время, вероятно. Да. Я сомневаюсь, что мой врач захочет, чтобы я летела в Монтану во время третьего триместра.

— А что потом? Отпуск по беременности?

— Зависит от проекта. Мне нужно поговорить с моим боссом. Возможно, к этому моменту он захочет прислать кого-нибудь в помощь. Но если все пойдет хорошо, тогда я, возможно, смогу просто работать дома. Время от времени посещая стройку.

— Это вариант? Найти кого-нибудь другого для выполнения этой работы?

Она села прямее.

— Возможно. Но я бы предпочла не спрашивать.

— Как насчет того, чтобы найти работу поближе к Монтане?

— Опять же, я бы предпочла не спрашивать. Я хочу заняться лондонским проектом.

— Ты не будешь просить своего босса назначить тебя на работу в Америке. Но попросишь меня лететь к тебе, надеюсь, заранее, чтобы я смог поприсутствовать при рождении моего ребенка. И что потом? Ты получишь новое задание? Ты соберешь вещи и уедешь куда-нибудь еще?

— Я не знаю. — Она слезла со стула и принялась расхаживать по одной стороне островка, в то время как я делал то же самое с противоположной. — Я не знаю. Хорошо? Я только сейчас осознаю тот факт, что внутри меня растет человек. Я еще точно не решила, как собираюсь растить его или ее.

— Ты не можешь.

Она ахнула, ее ноги остановились.

— Что?

— Это все не может быть той жизнью, которую ты хочешь для нашего ребенка. Путешествовать повсюду. Перетаскивать его из школы в школу.

— Я не хочу этого.

— Значит, ты уволишься с работы?

— Я не знаю. — Она всплеснула руками. — Мне обязательно отвечать сегодня?

— Нет, но, черт возьми, было бы неплохо, если бы ты выбрала направление. Я должен знать, о чем ты думаешь. Я должен знать, чем ты собираешься пожертвовать. Я должен знать, что ты не будешь такой, как твоя мать. — Я пожалел об этих словах в тот момент, когда сказал их. Блять.

Ева ахнула.

— Я не могу поверить, что ты только что сказал мне это. Почему все наши разговоры были о моих жертвах? А как насчет тебя?

— Меня? — Я указал на свою грудь. — У меня постоянная работа. Я возглавляю компанию моего отца. У меня есть дом. Гребаный адрес. Ты действительно думаешь, что я собираюсь отказаться от этого? Мы оба знаем, что правильное место для взросления этого ребенка — здесь. Со мной.

Глаза Евы расширились. Ее рот приоткрылся.

— Что?

— В этом есть смысл. Если ты сохранишь свою работу, то ребенок должен жить здесь.

Весь воздух покинул комнату. Единственным звуком было биение моего сердца. Ева уставилась на меня, и мой самый большой страх ожил.

В ее глазах не было ничего, кроме презрения. Ничего, кроме обиды.

Она ненавидела меня.

И если в моем сердце и остался кусочек, который она не разбила в первый раз, он разбился вдребезги в этот самый момент.

За исключением того, что я даже не мог обвинить в этом ее. Это… это был на моей совести.

— Ультиматум, — прошептала она, ее глаза наполнились слезами. — Я не могу поверить, что ты только что выдвинул мне ультиматум. Знаешь, чего я хотела раньше? Что бы ты попросил меня остаться.

Мое сердце остановилось.

— Но ты этого не сделал. Ни тогда. Ни сейчас. Ты никогда не просил меня остаться. — И, судя по тону ее голоса, теперь было уже слишком поздно.

— Ты разбила мое гребаное сердце.

— Тогда, я думаю, сегодня вечером мы квиты. — Она с трудом сглотнула. — С Новым годом, Тобиас.

Звук хлопнувшей двери эхом разнесся по дому. Я застыл, обездвиженный болью.

Она ненавидела меня.

Честно говоря, сегодня вечером я в некотором роде сам себя ненавидел.

Ева

Мои глаза были опухшими, а круги под ними синими. Покрытые пятнами щеки и бледные губы мне не очень шли. Не совсем так я надеялась начать свой новый год, не проплакав полночи и почти не выспавшись. Но, по крайней мере, я смогу вздремнуть в самолете.

Я надела резинку для волос на запястье, затем бросила последний взгляд в зеркало. Да, я выглядела дерьмово. В последний раз я выглядела так ужасно много лет назад. Таким было мое лицо в течение нескольких недель после переезда в Нью-Йорк.

Как будто душевная боль была такой огромной, что не могла оставаться внутри. От нее белела кожа. Вваливались щеки. Она давила мне на плечи, как кирпичная кладка.

Ультиматум Тобиаса звенел у меня в голове. Из-за этого было трудно трезво мыслить, потому что хуже всего было то, что…

Он был прав.

Я цеплялась за глупую надежду, что моей жизни не придется меняться. Но ничто в моей жизни не было нормальным. Я не могла таскать ребенка с собой из города в город. Я не могла сохранить свою работу и быть матерью.

Он был прав. Я знала, что он был прав. И знала это уже неделю.

И все же прошлой ночью, даже после всех этих слов, он не попросил меня остаться. Он хотел только ребенка. Не меня.

Я вытерла щеки, шмыгая носом. Затем собралась с духом, надела парку и собрала чемодан. Нет, я не могла работать вечно, по крайней мере, не в том же качестве. Но я не собиралась увольняться сегодня. Я не собиралась увольняться и завтра.

Я поеду в Лондон, дам себе время оплакать потерю карьеры, а затем разработаю план ухода. Пришло время обновить мое резюме.

Волоча за собой чемодан, я перекинула лямку рюкзака через плечо и покинула гостевую спальню Тобиаса. Превратит ли он ее в детскую для ребенка?

Я сжала челюсти, чтобы сдержать эмоции, которые рвались наружу, пока шла по коридору.

На кухне меня встретил запах кофе. Тобиас стоял у раковины спиной ко мне и смотрел в окно, выходящее на его задний двор.

Поставил бы он там качели? Или, может быть, домик для игр? Превратил бы он этот дом в рай для детей, чтобы у меня не было шансов конкурировать?

Тобиас повернулся, его взгляд метнулся к моим сумкам.

— Я помогу тебе загрузить их.

— Справлюсь сама. — Я вздернула подбородок. — Спасибо, что разрешил мне оставаться здесь на этой неделе. Я разобрала постель. Полотенца в корзине.

Он кивнул.

— Ценю это.

Мое сердце отбивало удары при каждом шаге к входной двери. Я повернула ручку, но прежде чем успела выйти, у меня из рук вырвали чемодан.

Тобиас стоял там, так близко, что я чувствовала запах его одеколона. Я втянул его в себя, задержала на долгое мгновение, затем выдохнула.

Он следовал за мной по пятам, когда я вышла на холод, мое дыхание поднималось белым облачком, когда я пересекала чистый тротуар. Должно быть, он почистил его лопатой, пока я была в душе. Он также очистил от снега мою машину.

Я нажала на кнопку багажника, отступая в сторону, чтобы он мог загрузить мой чемодан. Затем я закинула свой рюкзак и встретилась с ним взглядом.

Эти голубые глаза были похожи на сапфиры, сверкающие на утреннем солнце. Его кадык дернулся, когда он сглотнул.

— Позвони мне.

— Позвоню.

Он изучал меня, темные круги и тусклую кожу, наморщив лоб.

— Ева, я…

— Не надо. — Мой голос дрожал. — Пожалуйста, не надо. Мне нужно идти.

Я висела на волоске. Я не могла с ним поссориться, только не снова.

— Хорошо. — Он отодвинулся с моего пути, чтобы мы не соприкасались, когда я протиснулась мимо него и поспешила к двери со стороны водителя.

Я скользнула внутрь, холод с сиденья просачивался сквозь мои джинсы.

Тобиас уперся руками в крышу и наклонился, когда я вставила ключ в замок зажигания.

— Мне жаль. Как бы то ни было, я сожалею о том, что сказал прошлым вечером.

Слезы подступили к глазам, поэтому я просто кивнула и повернула ключ.

— Прощай, Тобиас.

Его руки опустились по бокам, и он отступил.

— Прощай, Ева.

Еще одно жалкое прощание.

Я не позволяла себе смотреть на него, когда выезжала задним ходом с подъездной дорожки. Я не позволяла себе смотреть в зеркало заднего вида, когда мои шины хрустели по свежему снегу на его подъездной дорожке. Я не позволяла себе думать, что на его лице было сожаление, когда он прощался.

Эта неделя выдалась эпической, от той дурацкой песни до вчерашней ссоры.

Мне следовало остаться в своей пустой квартире. Нам следовало соблюдать границы. Прошло слишком много времени, чтобы мы могли прыгнуть в постель вместе. Возможно, он знал меня лучше, чем кто-либо другой, но это не означало, что я была той же молодой женщиной, какой была в колледже.

Мы отдалились друг от друга. Мы стали разными людьми.

И теперь нам нужно было придумать, как стать родителями.

Мили до аэропорта пролетели как в тумане. Я не могла сосредоточиться, но в частых переездах был и плюс. Я передвигалась по аэропорту с механической легкостью, проверяя свой багаж и ориентируясь в системе безопасности. Большинство кресел у выхода на посадку были заняты, но я нашла свободное место у окна.

Напротив меня сидела пожилая пара. Я встретилась взглядом с женщиной, и в нем было столько жалости, что я поморщилась. Ладно, возможно, я выглядела хуже некуда. Стюардессы, вероятно, спросят, все ли со мной в порядке.

Я выдавила из себя натянутую улыбку для женщины, затем повернулась боком на сиденье, подтянув ноги к груди, чтобы смотреть наружу.

Наземная команда была занята погрузкой чемоданов на ленту конвейера. Один мужчина в неоновом жилете размахивал двумя оранжевыми палочками. Много лет назад мама объясняла нам, как пилоты ориентируются по линиям взлетно-посадочной полосы и маркерам.

В какой аэропорт она полетит сегодня? Чувствовала ли она когда-нибудь грусть, приезжая в этот аэропорт? Потому что мне было грустно. Каждый раз.

Я смотрела на работников, не отрывая взгляда от стекла, когда начали капать слезы.

Это было так чертовски знакомо. Это было так же, как в тот день, когда я улетала в Нью-Йорк.

Я снова сидела в синем виниловом кресле. Снова плакала в аэропорту Бозмена и смотрела на Боинг-737 с сердцем, разорванным на конфетти.

Моя рука нашла живот. Я прижала ее к нему, зажмурив глаза.

Совершала ли я огромную ошибку? Пожалею ли я об этом решении?

С Нью-Йорком у меня не было и тени сомнения. Да, я была опустошена и сломлена из-за Тобиаса, но, когда сотрудник на входе на посадку позвал меня, я выпрямилась, вытерла лицо и села в самолет.

Сегодняшние сомнения парализовали меня. Они держали меня прижатой к креслу, даже когда называли мое имя. Даже когда самолет выруливал по взлетно-посадочной полосе.

Даже когда он улетал без меня.

Тобиас

Карандаш в моей руке сломался пополам. Это был третий за утро. Графитовая линия на моем наброске сделала его непригодным для использования, поэтому я скомкал его в кулаке и выбросил в мусорное ведро.

— Черт возьми. — Я вскочил со стула и выбежал из офиса. Какой был смысл в работе? Я, блять, не мог сосредоточиться и был так напряжен, а мои канцелярские принадлежности стоили дорого.

Я снова проверил свой телефон. Евы не было два часа. Она, наверное, была в аэропорту, собиралась сесть на свой рейс. С ней все было в порядке? Этим утром она выглядела уставшей, разозленной и… обиженной.

Вот почему я никогда не хотел с ней ссориться. Потому что из-за этого я чувствовал, что вылезаю из кожи вон.

Я набрал ее имя в своем телефоне, мои пальцы зависли над клавиатурой, чтобы отправить ей сообщение. Но что я должен сказать? Прошу прощения? Да, я пытался сегодня утром.

Безопасного полета.

Напечатал я. Затем удалил.

Скучаю по тебе.

Типично. Удалить.

Останься.

Типично.

Удалить.

Было слишком поздно. После нашей ссоры я чуть не выставил ее за дверь. Кроме того, если она собиралась остаться, это должно было быть ее решение.

Может быть, это и к лучшему, что мы не увидимся пару месяцев. Может быть, к тому времени наши чувства не будут такими острыми. Она обоснуется в Лондоне и, возможно, начнет лучше представлять, сколько времени займет этот проект.

Мне просто нужно было подождать.

Мои руки сжались в кулаки. Месяцы? Ни за что. Я вывернул себя наизнанку всего за час. Как я смогу терпеть месяцы?

Дом, мое убежище, казался пустым этим утром. Скоро ее запах исчезнет. Я забуду, как выглядит, когда она сидит на острове. Я буду скучать по ней рядом со мной на диване во время просмотра фильмов «Холлмарк».

Действительно ли это место было домом, если мое сердце было на пути в Лондон?

До моего слуха донесся топот шагов на крыльце, за которым последовал звонок в дверь. Это Ева? Она вернулась? Я подлетел к двери и распахнул ее.

— Привет. — Мэддокс вздернул подбородок.

Мои плечи опустились.

— Привет.

— Надеялся, что я кто-то другой?

— Ева. — Я махнул ему рукой, приглашая войти. — Она уехала сегодня утром.

— В Лондон? — спросил он, расстегивая молнию на пальто.

— Да. — Я засунул руки в карманы, затем вытащил их. Провел ладонью по щеке, затем по волосам. Если не буду двигаться двигалась, мне казалось, что я взорвусь. — Что случилось?

— Просто зашел проведать тебя.

Я моргнул.

— Зачем?

Мэддокс усмехнулся.

— Затем что я твой брат. И, судя по всему, я пришел как раз вовремя. Продолжай так тереть бороду и тебе не придется беспокоиться о бритье.

— Хм? О. — Я убрал руку с подбородка. Она попала в мой карман и тут же вернулась обратно.

— Поговори со мной. — Мэддокс хлопнул меня рукой по плечу, потянув в сторону гостиной. Он подвел меня к стулу, а сам сел на край дивана. — Вы, ребята, говорили о ребенке?

— Да. — Я просидел целых пять секунд, прежде чем поднялся на ноги. — Мы поссорились прошлым вечером. Я сказал ей, что, по моему мнению, малыш должен жить здесь со мной, поскольку она путешествует.

Мэддокс съежился.

— Как все прошло?

— Не очень хорошо.

— Что она сказала, когда ты спросил ее, не хочет ли она остаться в Монтане?

— Я, э-э, не спрашивал.

— Что? Почему нет? — Он уставился на меня так, словно у меня выросло две головы.

— Потому что это сложно.

Он глубже вжался в диван, закинув руку на спинку.

— У меня есть время.

Я глубоко вздохнул.

— Я не хочу, чтобы она оставалась, потому что я попросил. Я хочу, чтобы она осталась, потому что она хочет остаться. Потому что она хочет меня.

— Это справедливо.

Я расхаживал вдоль камина, мое сердце колотилось где-то в горле. Хотела ли она меня? Может, и хотела до вчерашнего дня? Но после прошлого вечера…

— Она единственная, — признался я. — Всегда была такой.

— Ты не думаешь, что она чувствует то же самое?

— Я не знаю, — прошептал я. — Однажды, да, думал. Но потом я попросил ее выйти за меня замуж, и что ж… мы не женаты.

У Мэддокса отвисла челюсть.

— Подожди. Ты делал ей предложение? Когда?

— После выпускного.

— Мне никто этого не говорил.

— Потому что я никому не говорил. Ты первый, кому я рассказал. Это было, эм… унизительно.

— Могу себе представить. Но мы бы поняли. Мы были бы там.

— Знаю, — пробормотал я. — Я думаю, что одной из причин, по которой я никому не говорил, было то, что я защищал Еву. Я не хочу, чтобы кто-то ненавидел ее. Особенно мама.

Мэддокс наклонился вперед, уперев локти в колени.

— Значит, ты не попросил ее остаться, потому что боишься, что она снова тебе откажет.

Я постучал себя по носу.

— Все будет хорошо. Мы разберемся с этим. Я работал над несколькими эскизами для твоего дома. Хочешь их увидеть?

— Нет, — усмехнулся он. — Мне наплевать на дом. Ты не в порядке, Тобиас.

Нет, я не в порядке.

У меня сдавило грудь. Мои конечности ослабли.

— Я не знаю, что делать. Я хочу быть рядом с ней. Ради ребенка.

— Ты должен сказать ей о своих чувствах. Если хочешь, чтобы она осталась, попроси. Может быть, она тебя удивит.

Может быть, так и будет. По сути, она сказала это прошлой ночью, не так ли? Или я просто услышал то, что хотел услышать? Наш разговор становился размытым, и усиливающаяся пульсация в висках не помогала.

— Что, если она этого не сделает?

— Тогда, — сказал он, — ты сможешь отпустить ее.

Отпустил бы я когда-нибудь Еву?

— Ну, в данный момент я вроде как в заднице. Она на пути в Лондон.

— И?

Я искоса взглянул на него.

— Что «и»? Я здесь работаю. Мой дом здесь. Как только у меня будет перерыв в расписании, я спланирую поездку или что-то в этом роде.

— Или ты мог бы полететь сегодня. — Мэддокс встал и обогнул кофейный столик, чтобы встать передо мной. — Семья превыше всего, Тобиас. Послушай человека, который боролся с этой концепцией. Иначе ты пожалеешь.

— Я выбираю семью. Маму, папу. Хита. Теперь и ты возвращаешься домой.

— Мы всегда будем семьей. Но мы не твоя семья. Твоя семья та, которую создашь ты. Я люблю маму и папу. Тебя и Хита. Но моя семья — Вайолет. И нет ничего, что я не сделал бы для своей дочери.

Моя семья. Был только один человек, с которым я хотел построить ее.

— Черт.

— Да.

— Мне нужно в аэропорт.

— Пошли. — Он направился к двери, снимая пальто с крючка.

Я побежал за ключами и бумажником с кухонной стойки, лихорадочно осматривая дом. Что еще мне было нужно? Одежда? Туалетные принадлежности?

— Паспорт, — приказал Мэддокс, как будто мог прочитать мои мысли.

— Точно. — Я подбежал к сейфу в своей гардеробной и набрал код. С паспортом в руке я оставил остальное дома. В Лондоне были магазины. Я мог бы купить предметы первой необходимости, например зубную щетку и мыло, во время остановки.

Я прошел мимо комода, думая, что мог бы, по крайней мере, засунуть пару чистых боксеров и носков в карман пальто. Я выдвинул верхний ящик и замер. Там была только одна вещь, которая мне была нужна.

Кольцо. Может быть, я хранил его все эти годы, потому что в глубине души надеялся на второй шанс надеть его Еве на палец.

Я надел пальто и положил коробочку в карман, ближайший к сердцу. Мэддокс уже сидел в своем внедорожнике, когда я вышел на холод. Как только я сел на свое место, он выехал с подъездной дорожки и помчался вниз по дороге.

— Мой самолет в ангаре, — сказал он. — Ты знаешь маршрут ее полета? Когда она приземлится в Лондоне?

— Нет. Я предполагаю, что сначала она улетит в Сиэтл. — Я лихорадочно переключался между приложениями авиакомпаний, проверяя свои варианты. — Рейс туда через час. Затем трехчасовая пересадка.

Сегодня было всего два рейса из Сиэтла в Лондон. Надеюсь, я выбрал правильный. Надеюсь, она собиралась в Сиэтл, а не в Денвер или Солт-Лейк.

— Мой пилот доставит тебя в Хитроу. Тебе нужно будет сделать только остановку для заправки.

— Но, если я смогу догнать ее, тогда я полечу ее рейсом в Лондон. — Даже если она разозлится на меня, мы будем в одном самолете. — Давай посмотрим, что я смогу сделать, когда мы доберемся до аэропорта.

Он кивнул и нажал на педаль газа.

Мы припарковались в зоне погрузки, Мэддоксу было все равно, если его отбуксируют. Он держался рядом со мной, когда я подбежал к кассирше и умолял ее найти мне билет на самолет до Лондона.

У нее были длинные ногти, и они стучали по клавиатуре, когда она печатала. Затем по ее лицу медленно расплылась улыбка.

— Вы летите следующим рейсом в Сиэтл. Затем я посадила вас на рейс до Лондона. Осталось одно место. Это недешево.

Я передал ей свою кредитную карточку.

— Забронируйте его.

— Позвони, если застрянешь, — сказал Мэддокс. — Я пришлю за тобой своего пилота.

— Спасибо.

Он ухмыльнулся.

— Иди и верни ее.

— Я так и сделаю. — Мое сердце бешено колотилось. Это происходило. Я оставлял все позади, чтобы последовать за своей женщиной.

И каждой клеточкой своего тела я знал, что это был правильный выбор.

Помахав рукой, мой брат направился к дверям, но я остановил его, прежде чем он успел уйти слишком далеко.

— Мэддокс?

Он обернулся.

— Да?

— Рад, что ты дома.

— Я тоже. — Еще один взмах, и он протиснулся сквозь толпу, прежде чем исчезнуть на улице.

Кассир вручила мне билеты, и я выскочил из-за стойки, взлетая по лестнице к службе безопасности, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Я снял ремень и на ощупь снял обувь. Затем стал ждать в очереди, перенося вес тела с одной ноги на другую, в то время как четверо людей впереди меня проходили через сканер черепашьим шагом.

Ну давайте же. Я торопился добраться до своих ворот и… встать в очередь.

Адреналин струился по моим венам, и темп был мучительным. Но, наконец, я прошел через терминал.

Я осмотрел дисплеи, чтобы убедиться, что направляюсь в нужное место. Затем прошел мимо пустой зоны отдыха, увидев только одного человека за стеклом. Ее ноги были подняты на кресло, и она смотрела на улицу. Ее красное парка облегала хрупкую фигуру.

Мои шаги замедлились.

Я узнал эту красную парку.

— Что за… — Я изменил направление, двигаясь прямо к окну. Это происходило на самом деле? — Ева?

Она дернулась, обернувшись на мой голос. Ее карие глаза были полны слез.

— Тобиас?

— Я думал, твой рейс в десять.

— Так и было. — Она яростно вытерла щеки и выпрямляясь. — Я пропустила его. — Так она плакала из-за этого?

— Через час будет еще один.

— О. Я… подожди. Откуда ты это знаешь? Что ты здесь делаешь?

Я сел в кресло рядом с ней.

— Вылетаю в Сиэтл через час. У меня там пересадка, а потом лечу в Лондон.

— Что?

— Почему ты опоздала на свой рейс?

Она повела плечом.

— Я оцепенела.

Я взял ее правую руку в свою, переплетя наши пальцы. Затем постучал большим пальцем по ее указательному.

— Раз. Два. Три. Четыре.

Она шмыгнула носом.

— Я объявляю войну большим пальцам.

— Прикоснись. — Наши большие пальцы соприкоснулись. — Победитель задает первый вопрос.

Она даже не сопротивлялась, и мой большой палец мгновенно поймал ее.

— Почему ты оцепенела?

— Потому что не уверена, не совершаю ли я огромную ошибку.

— Давай еще раз. — Мы провели еще одну дуэль пальцев, и снова она позволила мне победить.

— Ты хочешь поехать в Лондон?

— Нет. Да. — Ее глаза наполнились слезами. — Я не знаю.

— Что если я пойду с тобой?

Ее подбородок задрожал.

— Правда?

— Правда. Если я поеду с тобой в Лондон, ты бы захотела поехать?

— Да. Но… что тогда?

— Не знаю, детка. — Я отпускаю ее руку, чтобы обхватить ее лицо. — Я не знаю. Но мы могли бы начать с этой поездки. А там посмотрим. Что я знаю, так это то, что я не могу отпустить тебя. Поэтому, если это значит, что мне нужно поехать с тобой, то я еду с тобой.

— Тобиас, я… — Она покачала головой. — Что ты говоришь?

— Я люблю тебя.

Упала еще одна слеза.

— Я тоже тебя люблю.

Я прижался губами к ее губам, проглотив стон. Ее слезы продолжали литься, капая мне на лицо, но, когда я поцеловал ее, она начала смеяться, прижимаясь ко мне, а я прижимался к ней, пока нас не разлучил прокашлявшийся сотрудник ворот.

— Ты действительно поедешь со мной в Лондон?

— Я не собираюсь просить тебя остаться, — сказал я. — Не потому, что не хочу, чтобы ты оставалась, а потому, что думаю, что ты останешься. Останешься ради меня и ребенка, даже если ты не готова. Ты хочешь в Лондон. Значит, Лондон — это то, что мы сделаем.

— Я бы осталась.

Да, она бы так и сделала. Но я бы не стал заставлять ее выбирать. Я не собирался быть человеком, который подавлял ее мечты и выдвигал ультиматумы. Она заслуживала лучшего.

— Как насчет еще одного приключения? Мы поживем в Лондоне. Потом мы решим, что делать дальше. Вместе.

— Ты уверен? Как насчет твоего дома? Твоей семьи?

Я заправил прядь волос ей за ухо.

— Я смотрю на свою семью. Я смотрю на свой дом.

— У меня долгое время не было дома, настоящего.

— Теперь — есть. — Я поцеловал ее в лоб, затем снова взял за руку. — Поборемся пальцами, чтобы узнать, кому достанется мой билет первого класса.

Она одарила меня озорной ухмылкой. На этот раз она не позволит мне победить.

— Я в деле.

Ева

Год спустя…

— Поскольку мы приехали рано, не могли бы мы быстренько заскочить на строительную площадку? — спросил Тобиас, когда я везла нас в город. — Я хочу посмотреть, как выглядит наружное освещение ночью.

— Конечно. В какую сторону?

— От знака «Стоп» двигайся на север.

— Ого. — Я бросила на него сердитый взгляд. — Следи за своим языком.

— Что?

— Ты сказал на север.

Он усмехнулся, качая головой.

— Поверни налево у знака «Стоп».

— Лучше. — Я ухмыльнулась, затем бросила взгляд в зеркало заднего вида.

Изабелла спала в своем автомобильном кресле, ее крошечные губки были идеально надуты. Для нее это будет долгая ночь, учитывая, что ей уже давно пора спать.

Сегодня была ежегодная семейная рождественская вечеринка, и она была одета соответственно случаю. Ее красное бархатное платье было отделано белым. Ее тапочки долго не продержатся, потому что она ненавидела обувь, но я все равно надела их поверх колготок.

— Ты захватила наушники? — спросил Тобиас.

— Да, — пробормотала я. Эти долбаные наушники. — Они в пакете для подгузников.

Его родители наняли концертную группу, как делали почти все годы, и на площадке должно было быть шумно. Поэтому, Тобиас нашел пару наушников детского размера. Только вместо того, чтобы найти симпатичную розовую или фиолетовую пару, боже упаси, что-нибудь, что сочеталось бы с ее платьем, он нашел оранжевые.

Оранжевые.

Когда я спросила его, почему он выбрал такой отвратительный цвет, он сказал мне, что они были единственными с регулировками, чтобы она могла носить их, когда станет старше.

Мой муж был очень практичным человеком.

Тобиас сделал мне предложение возле женского туалета в аэропорту Сиэтла. Очаровательно. Справедливости ради, я испортила его планы насчет чего-то романтичного. Я прислонилась головой к его груди, и когда моя щека задела что-то твердое в кармане его пальто, я приставала к нему, чтобы он сказал мне, что у него там, пока он, наконец, не сдался.

С тех пор, то же самое кольцо, которое он купил много лет назад, было на моем пальце. И по состоянию на прошлую неделю, компанию ему составляло обручальное кольцо.

Мы поженились на следующий день после того, как наконец переехали домой в Монтану. Мы вдвоем отправились в здание суда во время ланча и оформили все официально.

Без платья. Без смокинга. Только Тобиас, наша дочь и я.

В Лондоне мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что я не готова к новому переезду. К третьему триместру, когда у меня распухли лодыжки, заболела спина и изжога стала невыносимой, все, чего я хотела, — это вернуться домой.

В Монтану.

Папа был прав. Мне нужно было бежать и бежать. Но когда я была готова остановиться, мы остановились. Мы подождали, пока Изабелла присоединится к миру, затем, когда она достаточно подросла, мы съехали из нашей лондонской квартиры и прилетели домой.

Ханна и Кит были вне себя от радости, что мы рядом. Они присматривали за нашим домом, пока нас не было, поддерживая в нем чистоту и свежесть для наших визитов домой в прошлом году. Однажды они даже прилетели навестить нас. И Кит позаботился о том, чтобы Тобиас смог продолжить свою работу, наняв другого архитектора для «Домов Холидэев». Итак, пока Тобиас разрабатывал планы издалека, в Бозмене был кто-то, кто мог действовать на месте и помогать доводить проекты до конца.

— Хорошо, здесь налево. — Он указал на ветровое стекло, направляя нас через лабиринт дорог, пока мы не подъехали к дому, который гордо возвышался на заснеженном поле.

— Вау.

— Получилось неплохо.

— Это еще мягко сказано, малыш. — Я взяла его за руку, улыбаясь и разглядывая дом.

Владельцы хотели дом в стиле амбара с двускатной крышей и раздвижной входной дверью. Когда он рассказал мне об этом, я отнеслась скептически, но предоставила Тобиасу создать что-то очаровательное и уникальное.

Тихий стон с заднего сиденья означал, что нам нужно продолжать движение, поэтому я сняла ногу с тормоза своего нового внедорожника и направилась в город.

Отель «Бакстер» был похож на золотой маяк, возвышающийся на Мэйн-стрит. В тот момент, когда мы вошли в танцевальный зал на втором этаже, нас окружила толпа друзей и членов семьи, чтобы поприветствовать нас дома.

Затем заиграла группа, и Тобиас мгновенно взял наушники.

— Ты не мог выбрать другой цвет? — спросила Ханна, когда он надел их Изабелле на голову.

— А что не так с оранжевым? — спросил он.

Я закатила глаза.

— Он не подходит.

— Она ребенок. Ей все равно. — Он взял Изабеллу из моих рук, поцеловав в щеку, затем усадил ее в ее самое любимое место в мире — на сгиб своей руки.

Я влюбилась в Тобиаса много лет назад, но сделала это снова, когда увидела его с нашей дочерью.

— Давай потанцуем. — Он сжал мою руку, целомудренно поцеловав меня в губы, затем повел нас сквозь толпу на танцпол. Держа ребенка на одной руке, он взял мою другой.

— Я рада, что мы смогли приехать сюда. — Я положила голову ему на плечо, когда мы начали покачиваться. — И на Рождество.

— Я тоже, — пробормотал он. — Не жалеешь?

— Нет.

Мой босс был недоволен, когда я сказала ему, что Лондон будет моим последним проектом. Он предложил мне огромную прибавку к зарплате, чтобы я осталась, но я ему отказала. Потому что уже нашла другую работу.

После Нового года я присоединюсь к команде «Дома Холидэев» в качестве их нового менеджера проектов. Я буду работать в семейном бизнесе.

Был шанс, что мы с Тобиасом убьем друг друга, работая в одном офисе. Или, что мы регулярно будем перекусывать на скорую руку в рабочее время.

Мы с этим разберемся. Вместе.

— Как насчет праздничной классики? — спросил солист группы в микрофон, когда они завершили песню. — Мы не исполняли эту песню в течение года, она потрясающая. Что скажете?

Зал взорвался одобрительными возгласами.

А затем соло-гитарист начал играть.

— На третий день Рождества моя любовь подарила мне…

Я взглянула на Тобиаса.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

Затем мы начали подпевать. И в конце, когда добрались до нашей версии, мы оба изменили текст.

Двух горлиц.

И куропатку, и беременность.

Конец