Островная изоляция не всегда спасала Англию от завоеваний, но наложила отпечаток исключительности, своеобразия на все стороны британской жизни, включая духовную, что сказывалось на протяжении многих столетий.

Нижняя хронологическая рамка выбранной нами темы – вторая половина XIX в. – определяется религиозностью большей части населения и расцветом социальной деятельности британских церквей в области благотворительности, просвещения и миссионерства. Верхняя – первая четверть XXI в. – примечательна упадком религиозности британского общества, связанным с углублением процессов секуляризации, демократизации и вызовом ислама с его чуждыми для британцев шариатскими законами и активным прозелитизмом[2].

Рассматривая церкви как важнейший социальный институт, посредством которого и происходит воздействие религии на общество, нельзя не коснуться и самого христианского вероучения.

В истории Соединенного Королевства христианская религия и ее церкви всегда занимали особое место. Известный английский религиовед, профессор Бирмингемского университета X. Маклеод назвал религию «базовым элементом, сформировавшим английскую идентичность»[3], т. е. общность черт национального сознания, традиций, взглядов на окружающий мир и черт характера, присущих жителям викторианской Англии.

Эту точку зрения разделяет и британский религиовед С. Браун. В своем труде «Смерть христианской Британии», опубликованном в 2001 г., он отмечает культурное влияние христианства на Британию на протяжении 1800–1960 гг. Христианские проповеди, по его мнению, формировали у народа чувство идентичности и значение истории в их жизни[4].

К викторианскому периоду можно, на наш взгляд, отнести и общее определение роли религии и церкви в досекулярную эпоху, данное отечественным автором многих богословских и религиозно-публицистических статей А.И. Кырлежевым. В одной из своих работ он писал, что в досекулярном прошлом религия выполняла двойную функцию. С одной стороны, она была идеологией и как таковая участвовала в социальной деятельности общества, будучи общественным интегратором, т. е. давала сакральную санкцию социальному устройству, определяла мораль и мотивировала поступки людей. Но с другой, религия указывала человеку на вневременные, духовные истины и тем самым придавала его существованию в мире трансцендентную глубину и точно сформулированный нравственный смысл[5].

Из всего круга этих функций мы ограничимся, как уже отмечалось, рассмотрением социальной деятельности церкви и ее роли в общественно-политической жизни Британии во второй половине XIX – первой четверти XXI вв. К важным социальным функциям религии и церкви можно отнести их деятельность в просвещении, благотворительности и миссионерской активности в колониальном мире. Причем благотворительность проявлялась не только в поддержке беднейших слоев населения, но и в пожертвовании средств со стороны состоятельных людей на открытие школ, библиотек, музеев и других просветительских учреждений. К социальным функциям принадлежит и роль церквей в консолидации Британской империи. Речь пойдет о британских миссионерах, которые наряду с купцами были первыми посланцами своей страны, проникшими на территории будущей империи и принявшими участие в строительстве этого грандиозного сооружения.

Ввиду многогранности темы автор ограничивает свою задачу рассмотрением роли государственной англиканской церкви, т. е. Церкви Англии[6]. Так называемые «свободные» или нонконформистские церкви будут исследоваться в контексте религиозных традиций Великобритании, их соперничества с государственной церковью и общей религиозностью британского общества. Значительное внимание предполагается уделить влиянию общественно-политических изменений и секуляризации на церковные институты и менталитет британских граждан. И наконец, будет поставлен вопрос о внедрении ислама в британскую общественную и духовную жизнь. При всем этом автор не претендует на всеобъемлющее рассмотрение этих проблем.

Большую помощь при подготовке данной работы оказал труд Я.Я. Вейша «Религия и церковь в Англии» (М., 1976). Основное внимание в этом серьезном исследовании уделено богословской проблеме – развитию англиканства от времен Реформации до 70-х годов

XX в., критике различных концепций философии протестантизма, структуре Церкви Англии и частично ее роли в общественной жизни государства. Книга написана с атеистических позиций и издана в научно-атеистической серии, что ограничивало автора в его объективной оценке роли англиканства и деятельности Церкви Англии на протяжении рассматриваемого им периода.

Помимо указанной монографии, я опиралась также на немногочисленные труды отечественных историков-религиоведов. К таким относятся общие исследования по истории протестантизма: книги В.И. Гараджи «Протестантизм» (М., 1971); «Кризис современного протестантизма и поиски «новой теологии» (М., 1973), Сб. «Очерки истории западного протестантизма». Под ред. А.А. Кисловой (М., 1995). В сборнике особый интерес для меня представляли статьи Е.Ю. Поляковой «Государственная церковь Англии», «Северная Ирландия: конфессиональный конфликт и политика», а также работа Г.И. Зверевой «Протестантская Церковь Шотландии». Учитывая, что конфессиональный конфликт в Северной Ирландии исследован и в других книгах Поляковой «Ольстер: истоки трагедии» (М., 1982); «Ирландия в XX в.: курс лекций» (М., 2002), «Ирландия в XX в. Учебное пособие» (М., 2009), а также в ее многочисленных статьях, в работе этот вопрос не затрагивался.

В работе «История Шотландии. Учебное пособие для вузов» (М., 1987), подготовленной Зверевой, большое внимание уделено роли пресвитерианской Церкви Шотландии в процессе национального развития региона, что позволило автору не рассматривать и эту сложную проблему.

При освещении общего исторического контекста менее знакомого мне XIX столетия были привлечены новейшие труды отечественных историков, в частности фундаментальная монография М.П. Айзенштат «Власть и общество Британии 1750–1850 гг.» (М., 2009).

Для представления о сходных путях церковной жизни, происходящих в других европейских странах, в частности в Швеции, весьма полезным оказалось знакомство с коллективной монографией отечественных историков «Религия и церковь Швеции. От эпохи викингов до начала XXI века». Отв. ред. О.В. Чернышева (М., 2015).

Дополнительные данные о позиции британских церквей в отношении нацистских режимов в годы Второй мировой войны были почерпнуты из книги Л.Н. Бровко «Церковь и третий рейх» (Санкт-Петербург, 2009).

Использовались труды британских религиоведов, которые мне удалось выявить в библиотеках Лондона во время моих научных командировок в Великобританию, а также в российских библиотеках. Ценные сведения о деятельности британских зарубежных миссий были получены при знакомстве с материалами Центра по изучению мирового христианства при Эдинбургском университете (Centre for the Study of World Christianity at the University of Edinburgh)[7], основанном выдающимся ученым и миссионером Эндрю Уэллсом (Andrew Walls).

Находясь в Лондоне (1992 г.), я наблюдала благотворительные акции в помощь бездомным, проводимые на улицах столицы своеобразной христианской филантропической организацией Армией спасения (Salvation Army). Мне удалось встретиться с генералом этой международной организации Евой Бэрроуз (Eva Burrows), которая любезно предоставила мне документы о деятельности Международной армии спасения. Наиболее важные сведения о «спасенцах» я использовала в своей работе.

Широкий спектр документов о политической и религиозной жизни Британии в рассматриваемый период, демографическая статистика, периодика различных политических направлений, сведения об иммигрантах, в первую очередь мусульманах, и их организациях, а также статьи и отдельные работы отечественных и английских историков по истории британских церквей были обнаружены в электронной базе.

В сообщениях о политике британских властей в отношении иммиграции, позиции ведущих партий по этим вопросам, положении в мусульманском сообществе, перспективах концепции мультикуль-турализма, зачитанных мной на ежегодных круглых столах Центра британских исследований Института Европы РАН, эти темы были апробированы.

В целом задача автора заключалась в том, чтобы рассмотреть общую историю британских церквей в контексте исторических событий за период со второй половины XIX до первой четверти XXI вв., учитывая, что подобный труд отсутствует в отечественной историографии. Ряд проблем внутренней церковной жизни, как, например, масштабное экуменическое движение, начавшееся в 70-80-х гг. XX в., требуют специального исследования и в работе только обозначены.

Автор выражает искреннюю признательность официальным рецензентам работы – ведущему научному сотруднику ФНИСЦ РАН Института социологии РАН, д.и.н. О.И. Величко и ведущему научному сотруднику Института всеобщей истории РАН, д.и.н. М.В. Винокуровой. Я также благодарна моим коллегам по Институту всеобщей истории, высказавшим ценные рекомендации при обсуждении рукописи: д.и.н. М.П. Айзенштат, д.и.н. Л.В. Бровко, к.и.н. Е.Ю. Поляковой, д.и.н. Е.Ю. Сергееву.

В Великобритании исторически сложились две религиозные традиции – католическая, являющаяся самой древней, и протестантская. Католическая восходит к концу VII–VIII вв., когда католицизм после ряда отступлений утвердился на Британских островах с его епископатом и зависимостью от Ватикана. Протестантская возникла в XVI–XVII вв. – в период Реформации и в годы протектората О. Кромвеля (1653–1658) – и включает государственную англиканскую церковь (т. е. Церковь Англии) и совокупность конфессий, т. е. «свободных» или нонконформистских церквей. Последних называли также диссентерами (от лат. слова – dissentire – быть несогласными), что означало их несогласие с англиканством, поскольку их отличали как более радикальные религиозные взгляды, так и нежелание войти в состав церкви, связанной с государством. Каждая из свободных церквей имела свою богословскую доктрину и организационное устройство.

Протестантизм – одна из ветвей христианства – утвердился в Великобритании как основа религиозного мировоззрения большинства ее граждан. Концепция предопределения к спасению в неземной жизни, заложенная в богословской доктрине протестантизма, отдавала предпочтение не выполнению предписаний церкви, а служила стимулом для доказательства верующим своей богоизбранности через достижение успеха в трудовой деятельности. Настоятель одного из колледжей Кембриджского университета, историк религии Э. Норман отмечает, что в научных дебатах об отношении между подъемом протестантизма и развитием капитализма постоянно подчеркивался факт замещения в сознании протестанта надежды на социальный патернализм (т. е. помощь со стороны государства или общества) верой в собственные силы (self-help)[8].

С протестантизмом до сих пор связывают опережающее экономическое развитие протестантских стран по сравнению с католическими. Автором этой теории является немецкий социолог и экономист Макс Вебер (1864–1920). В своем труде «Протестантская этика и дух капитализма» он усматривает связь между этическим кодексом протестантизма и духом капиталистической экономики, основанной на идеале предпринимателя-рационалиста. В протестантизме, согласно концепции Вебера, в противоположность католичеству упор делается не на изучении догматики, а на моральных правилах, выражающихся в выполнении человеком его мирского долга. Большое внимание уделено кальвинизму, который, по его мнению «родил дух капитализма»[9].

Наиболее значительными направлениями в протестантизме, возникшими в XVI в. в борьбе с католицизмом, были лютеранство и кальвинизм.

В соответствии с рассуждениями Вебера верующий может удостовериться в своем избранничестве, ощущая себя либо сосудом божественной власти, либо ее орудием. В первом случае его религиозная жизнь тяготеет к мистической эмоциональной культуре, во втором – к аскетической деятельности. Первое присуще лютеранам, последователям Лютера. А вот второе – аскетическая деятельность характерна для кальвинистов, сторонников Кальвина.

Первенство в возникновении принадлежит лютеранству. Его основоположником был немецкий богослов и политический деятель Мартин Лютер (1483–1546)[10]. Одним из главных элементов вероучения Лютера в борьбе с католицизмом является утверждение о возможности спасения человека одной лишь верой. Согласно его убеждению, «спасение совершается Самим Богом, не делами человека, но одной верою в искупление, совершенное Христом, и эта вера является единственным условием спасения». Что касается церкви, то Лютер учит, что церковь следует понимать в двух смыслах: как видимое общество крещеных людей и как невидимое духовное общество, объединенное всеобщей любовью.

Духовное священство, согласно толкованию Лютера, является принадлежностью всех христиан, т. е. через крещение все делаются священниками. Такой подход позже послужил тому, что многие из протестантских конфессий вообще отказались от института церковной иерархии, включающей якобы людей, особо наделяемых благодатью, сохраняющих ее и имеющих уникальное право на передачу ее через рукоположение[11].

Основателем кальвинизма является французский богослов, реформатор церкви Жан Кальвин (1509–1564). Главное его сочинение – «Наставление в христианской вере». Заинтересовавшись идеями Мартина Лютера, Кальвин пошел дальше его в отрицании христианской традиции. Он полностью отверг посредничество между человеком и Богом, почитание Богородицы и святых, иерархическое строение церкви, монашество, все таинства (крещение и причащение были оставлены только как символические обряды). Использование в убранстве церкви свечей, икон и даже креста было осуждено. Единственной основой вероучения Кальвин объявил Св. Писание, которое, по его убеждению, содержит все необходимые указания по устройству церкви.

В отличие от Лютера Кальвин утверждал, что государство должно не только сотрудничать с церковью в управлении обществом, но и следовать ее предписаниям, добиваясь божественной справедливости.

Особое место в учении Кальвина занимает доктрина предопределения к спасению. Согласно ей ни личная вера, ни добрые дела не могут ничего изменить в жизни человека. Бог избрал одних к спасению, а других – к вечной погибели. Избранные получают дар веры, а их свободная воля при этом не играет никакой роли. В соответствии с учением Кальвина каждый человек в любое время и в любом месте находится на службе Бога и несет ответственность за предоставленные ему Богом дары: время, здоровье, собственность. Основной формой служения Богу является труд. Результат этого труда – материальное благосостояние – воспринимается как Божье благословение и указание на то, что человек входит в число предопределенных к спасению. Уверенность в своем спасении кальвинистам дает неутомимая деятельность в рамках своей профессии.

Учение Кальвина способствовало формированию особой этики кальвинизма, основанной на принципах «мирского призвания» и «мирского аскетизма». Основной добродетелью кальвинисты считали труд, а грехом – праздность. Отсюда крайне негативное отношение к любым развлечениям.

Основные положения кальвинизма в большей или меньшей степени присутствуют в доктринах пресвитериан, конгрегационалистов и ряда других протестантских деноминаций, включая баптистов, пуритан, пятидесятников, методистов, евангельских христиан, а также представителей парахристианских учений, например мормонов[12]. Имеются и некоторые элементы, взятые у лютеранства. Все эти нонконформистские конфессии представлены в Великобритании[13].

Англиканство в целом разделяет кальвинистскую теологию, но одновременно заимствовало и немало традиций от католицизма, что и определило его срединное (промежуточное) положение между протестантизмом и католичеством.

Возникнув в XVI в., англиканство, как и другие протестантские течения, стало результатом борьбы с католической церковью. Как национальная и независимая от Рима англиканская церковь была учреждена сверху, в условиях Реформации и по воле короля Генриха VIII. В 1534 г. парламентским «Актом о верховенстве короны» (The Supremacy of Crown Act) король провозглашался «единственным на земле верховным главой Церкви Англии». Папа потерял свою власть в Англии. В 1559 г. согласно новому «Акту о верховенстве» суверен объявлялся верховным правителем (Supreme Governor) Церкви Англии, хотя в настоящее время царствующих особ называют главами государственной церкви. Истинной же главой этой протестантской деноминации признан Иисус Христос. Но в земных делах «примасом всей Англии», т. е. высшим иерархом Церкви Англии, является Архиепископ Кентерберийский.

При королеве Елизавете I (1533–1603) был сформирован англиканский символ веры, получивший название «39 статей». Он включал положения, характерные как для протестантства, так и для католичества. Например, наряду с другими течениями протестантизма англиканство признало догмат об оправдании верой и догмат о Библии как единственном источнике веры. Католическое учение об индульгенциях, почитании икон и мощей, о чистилище было отвергнуто. Не принятыми англиканством оказались институт монашества и обет безбрачия священников. Общим у англиканства и католичества стал догмат о единоспасающей силе церкви, а также многие элементы культа, характеризующиеся особой пышностью. Внешнее убранство англиканских храмов по декору не сильно отличается от католических. В отличие от других церквей, англиканство, признавая все традиционные таинства, делает особый акцент на Святой Евхаристии (Святом Причастии).

Организационная структура англиканства идентична католической – церкви имеют епископальное устройство. Именно епископы являются носителями духовной и административной власти в Церкви Англии и обладают неограниченной властью в вверенных им епархиях. Архиепископы Кентерберийский и Йоркский, носящие титулы[14]«Примас всей Англии» и «Примас Англии», обладают традиционным первенством среди епископов. Архиепископ Кентерберийский является духовным главой Церкви Англии. Оба архиепископа руководят своими провинциями посредством консультативных органов – конвокаций, где они председательствуют. Конвокации состоят из двух палат: верхней и нижней. В верхней могут заседать все епископы провинции. Нижняя предназначена главным образом для высшего духовенства: настоятелей соборов, каноников. Только небольшая часть членов нижней палаты избирается духовенством на местах. Священничество включает ряд степеней – диаконы, священники и епископы. Большое внимание уделяется вопросу апостольской преемственности священничества. С момента возникновения англиканство было опорой королевской власти[15].

Все граждане Великобритании, даже если они придерживались другой версии протестантизма, считались членами Церкви Англии и могли пользоваться услугами ее приходов при крещении детей или похоронах родственников. Бракосочетания, оформленные священниками Церкви Англии, имели юридическую силу, в то время как браки, освященные представителями других христианских конфессий, должны были регистрироваться в гражданском порядке. С момента рождения человек оказывался в лоне англиканской церкви. Священник как глава прихода являлся духовным наставником каждого из прихожан и пользовался непререкаемым авторитетом.

Оба Архиепископа и 23 епископа (старших по возрасту) имели постоянные места в Палате лордов. Что же касалось Палаты общин, то священнослужители Церкви Англии, Церкви Шотландии, Церкви Ирландии и Католической церкви не имели права быть избранными в этот орган[16].

Большую роль в приходской жизни Церкви Англии и особенно свободных церквей играла община мирян. На ее собраниях, происходивших обычно за воскресным чаепитием после богослужения, обсуждались как церковные дела, так и социальные вопросы и отнюдь не исключалась критика властей.

Государственный статус Церкви Англии долгое время обеспечивал ей привилегированное положение среди других христианских конфессий. До начала XIX в. все вопросы устройства Церкви Англии и назначения на должности высшего духовенства находились в руках короля или королевы. В дальнейшем выполнение этих обязанностей постепенно перешло к премьер-министру. Ключевые вопросы церковной службы утверждались Парламентом.

Поскольку англиканство, являющееся доктриной Церкви Англии, соединяет в себе черты протестантизма и католичества, то, как следствие этих противоречивых тенденций, в его пределах традиционно прослеживаются два основных течения – «высокой церкви» (High Church) и «низкой церкви» (Low Church). Последователи «высокой церкви» тяготеют к католицизму, и их называют англокатоликами. Сторонники «низкой церкви» в большей степени, чем их собратья, придерживаются общих принципов протестантизма и отличаются приверженностью к миссионерской деятельности. Чаще всего их именуют евангелистами. Границы между двумя течениями весьма подвижны, но их соперничество прослеживается довольно четко.

Промежуточное положение между двумя этими течениями занимает умеренное течение, называемое «широкой церковью» (Broad Church)[17].

«Англокатолицизм, – пишет известный историк английского христианства Э. Хастингс, – выражался в многочисленных формах, в одних приоритетными были теологические воззрения, в других эстетические, социальные или аскетические концепции, и его потенциальные возможности в конечном итоге заключались в этом многообразии»[18]. В орбите влияния англокатолицизма оказывались богословы-догматики и богословы-модернисты, политики тори, социалисты и даже марксисты.

Отношение англокатоликов к Риму было двусторонним. С одной стороны, они заимствовали у континентального католицизма некоторые идеи, а в случае внутренних конфликтов находили там пристанище. С другой, дух предпринимательства, свойственный Церкви Англии и чуждый католицизму, действовал как отталкивающий импульс. Разделяющим фактором была и сама история, в которой англиканство оставалось частью протестантизма и его прошлого. «И в начале XX в., – отмечает Э. Хастингс, – анликанин, несмотря на светский характер его менталитета, еще сознавал, что в Реформации страна выбрала протестантизм. Это понимание не касалось богословия, а скорее было эмоцией и чувством политической и этической справедливости, уважением к национальной истории. Свобода, честность в делах, парламентское правление, прогрессивные идеи, развитие индустрии, все перечисленное непостижимым образом было обязано протестантизму»[19].

Евангелисты или поборники «низкой церкви» были склонны к взаимодействию с другими протестантскими церквами и к миссионерской деятельности за пределами Соединенного Королевства.

До конца XVII вв. ни одна другая конфессия, кроме Церкви Англии, по закону не могла функционировать. Было принято, что в политическом аспекте нация представлена Парламентом, в духовном – Церковью Англии, которая благодаря обширной национальной системе приходов обеспечивает единство нации.

Лишенными гражданских и политических прав оказались уже упомянутые протестантские конфессии, которые не пожелали присоединиться к государственной церкви. Среди них были анабаптисты, конгрегационалисты, баптисты, квакеры. Их называли диссентерами (от латинского слова dissentire – не соглашаться), нонконформистами, а также более распространенным термином – «свободными церквами» (Free Churches). К последним стали относить и отделившихся в первой четверти XVIII в. от англиканства методистов. Нонконформисты не столь регулярно посещали свои службы и придерживались более простых христианских обрядов, а их священник мог быть выбран самими верующими[20].

Еще большие притеснения от государства испытывали католики как церковь, зависящая от папского престола.

Первым законом, утверждавшим веротерпимость, был акт 1689 г., позволивший неангликанам совершать богослужение в соответствии с их верованиями. Следующим шагом в том же направлении являлся билль 1828 г., отменивший ограничительные меры в отношении протестантских меньшинств как в религиозной, так и в политической области. Принятие данного акта объяснялось главным образом тем, что к этому времени члены «свободных церквей» представляли собой растущий по численности и экономической значимости средний класс (представители интеллигенции, торговцы, ремесленники, квалифицированные рабочие) и поддерживались в Парламенте вигской оппозицией.

Реформа по эмансипации католиков 1829 г. оказалась возможной из-за критического положения в Ирландии, где подавляющая часть населения исповедовала католицизм и была недовольна существующей дискриминацией[21].

Объективной основой уравнения статуса верующих всех конфессий и установления веротерпимости явились развитие капитализма, ослабляющее сословные и религиозные преграды, а также постепенная политизация общества, выражавшаяся в зарождении рабочего движения и консолидации профсоюзов.

Инициатором установления равенства между христианскими конфессиями выступало государство, опиравшееся на поддержку диссентерских церквей, боровшихся против привилегий Церкви Англии.

Акты 1828, 1829 гг. усилили позиции нонконформистских церквей и католиков и, как следствие, пошатнули устои Церкви Англии, особенно ее правого крыла – англокатоликов, игравших, как правило, ведущую роль в политике церкви. Современники сочли религиозные реформы 20-х гг. самыми важными событиями после «Славной революции» 1688 г.[22] Позднее историки назвали их «революционными», т. к. они изменили фундаментальные законы конституции[23].

Оксфордское движение, возникшее в 30-40-х гг. XIX в., явилось реакцией англокатоликов на происшедшие изменения[24].

Не вникая в детали этого своеобразного богословского и политического явления и полемики вокруг него, отметим лишь наиболее характерные его особенности.

Поводом для возникновения Оксфордского движения явилось решение правительства А. Веллингтона изменить организационное устройство Церкви Англии на территории Ирландии, сократив число епархий с 22 до 12. Это означало, что кабинет Веллингтона пошел навстречу католикам в их противостоянии с протестантами. Начавшись в 30-х гг. XIX в. среди профессоров-богословов Оксфордского университета[25], это движение охватило всю церковь и наложило отпечаток на доктрину, культовую практику и институты Церкви Англии.

Идеологи движения: Дж. Кибл, Дж. Ньюмен и Э. Пьюзи – опубликовали свои мысли в трактатах. Отсюда приверженцев Оксфордского движения нередко называют трактарианцами. В своих сочинениях оксфордские богословы решительно отмежевались от протестантских диссентеров в своей стране и протестантских церквей Европы. Они опасались, что увеличение числа членов нонконформистских церквей может повести Англию «вслед за безбожной Францией», и стремились к очищению англиканства от наследия протестантских диссентеров. Но одновременно они отстаивали независимость англиканской церкви от папства, хотя единства взглядов по данному вопросу не было.

Дж. Ньюмен (1801–1890 гг.) подразделял единую христианскую церковь на три: католическую (римскую), православную и англиканскую. Вероисповедный документ англиканства «39 статей», по его мнению, почти соответствовал официальной доктрине католицизма. Не случайно в итоге своей деятельности Ньюмен перешел в католицизм и был удостоен впоследствии сана кардинала. Большинство же трактарианцев продолжали отстаивать свою концепцию до конца XIX в.

Оксфордское движение положило начало до того не существовавшему в Церкви Англии явлению, как институт мужского и женского монашества, а кроме того, внесло изменения в церковную литургию.

Возвращаясь к теме о религиозной толерантности в Британии, отметим, что особое место в сложных процессах ее установления занимало достижение взаимопонимания между христианами и иудеями. По причине малочисленности еврейской общины и второстепенности этого вопроса для государственной политики в области религии ему уделялось мало внимания. В связи с этим остановимся на данной проблеме более подробно.

Положению еврейской диаспоры в Великобритании, как и в других странах Европы, с давних времен были свойственны две, казалось бы, противоречивые черты: экономическое процветание и политическое неравноправие, переходящее временами в преследование.

В 1753 г. проект закона о предоставлении евреям статуса британских граждан не был принят в Палате общин из-за организованного общественного протеста.

До середины XIX в. евреям не разрешалось голосовать, быть представленными в Палате общин, занимать ответственные гражданские и военные должности, поступать в престижные Оксфордский и Кембриджский университеты. Правда, многие из этих преград могли быть преодолены, если еврей отказывался от своей религии и обращался в христианство. Не случайно будущий премьер-министр Великобритании Бенджамин Дизраэли, родившийся в состоятельной еврейской семье, в тринадцатилетнем возрасте, в 1817 г., был крещен своим отцом в англиканской церкви[26]. Впоследствии этот акт имел большое значение для будущей судьбы и карьеры юноши.

В 1858 г. был принят закон об эмансипации иудеев, и первый еврей барон Лайонел Ротшильд занял место в Парламенте[27]. Билль был инициирован и проведен через Парламент либералами, и не случайно до 80-х гг. XIX в. большая часть еврейского населения была не чужда либеральной идеологии. Но позднее в этой среде было немало консерваторов и социалистов, что находилось в непосредственной зависимости от социального положения еврейских граждан[28].

Нельзя сказать, что с этого времени дискриминация евреев в Англии уже не имела места, но она была не столь жесткой, как в странах континентальной Европы. Так, например, неправомерный обвинительный приговор 1894 г., вынесенный военным трибуналом Франции капитану Генерального штаба А. Дрейфусу и подтвержденный этой же инстанцией в 1899 г., вызвал возмущение в общественных кругах Великобритании. Помимо негативной реакции в прессе, королева Виктория при поддержке премьер-министра лорда Солсбери направила в сентябре 1899 г. телеграмму своему послу в Париже. В ней монархиня выражала негодование «чудовищным обвинением, выдвинутым против Дрейфуса». Послание, вопреки обычной практике, не было зашифровано и стало известно французскому правительству. Втайне Виктория надеялась, что ее возмущение как наиболее влиятельного монарха Европы может побудить президента Франции Эмиля Лубе освободить капитана Дрейфуса или хотя бы смягчить приговор[29]. Но этого не произошло.

Подобную же непримиримость проявляли английская королева и ее сын и преемник Эдуард VII в отношении еврейских погромов, происходивших в эти годы в Российской империи[30]. Так, например, во время встречи с царем Николаем II в Ревеле в 1908 г. Эдуард VII передал ему ходатайство британских еврейских организаций, требующих прекратить преследования еврейских общин в России[31].

Между 1880 и 1914 гг. еврейская диаспора Соединенного Королевства увеличилась за счет внушительной волны иммигрантов, стремившихся избежать религиозных преследований в странах Восточной Европы и Российской империи. В 1850 г. в Британии проживало лишь 35 тыс. евреев, к 1881 г. их было около 60 тыс., а к 1914 г. – уже 280 тыс., поселившихся главным образом в Лондоне, Манчестере и Ливерпуле. В процентном измерении в 1850 г. еврейская община составляла 0,2 % от населения Великобритании, а в 1914 г. она выросла до 0,7 %[32].

При этом масса прибывших встретила довольно острую враждебность со стороны окружающих жителей, которая основывалась на предрассудках и стереотипах, унаследованных от Средневековья и обвинявших евреев в «распятии Иисуса Христа» и убийстве детей ради того, чтобы якобы испить их кровь. Кроме того, в связи с конкуренцией в предпринимательстве именно чужестранцев упрекали прежде всего в нечестности при совершении финансовых операций[33].

Недовольство британцев вызывало также стремление новых иммигрантов обзаводиться жильем в одних и тех же городских кварталах, сохранять верность своей религии – иудаизму – и находить супругов в собственной среде[34].

Общее настроение и негативную реакцию своих сограждан на нежелание большей части евреев ассимилироваться в Великобритании выразил тогдашний премьер-министр консервативного правительства Артур Бальфур. Выступая в Палате общин 9 июля 1905 г., он заявил: «Положение вещей легко понять, если учесть, что еврейские иммигранты, как бы патриотичны, трудолюбивы, уважительны и талантливы они ни были, все же не стали частью нашей цивилизации. Благодаря иному образу жизни, религии, отличающейся от большинства сограждан, и заключению браков среди своих, они так и остались чужестранцами»[35].

Следствием предрассудков и отсутствия взаимопонимания между евреями и коренными жителями Британских островов стал антисемитизм. С лозунгом «Британия для британцев» в начале века выступила антисемитская по своей природе Лига за чистое правительство. В 1902 г. Уильям Эванс-Гордон, член Парламента от одного из округов Восточного Лондона, население которого составляли рабочие и мелкая буржуазия и где в то же время проживала значительная часть евреев, основал антииммигрантскую, а по существу антиеврейскую, организацию «Лигу британских братьев».

По требованию Эванса-Гордона правительство учредило Комиссию по изучению положения иностранцев, имея в виду ситуацию, сложившуюся вокруг еврейской общины. Для большей объективности и выявления причин эмиграции евреев из континентальной Европы члены комиссии посетили еврейские кварталы городов в Польше и России. Заключительные выводы этого органа разочаровали членов «Лиги британских братьев»[36]. Комиссия отказалась поддержать ксенофобию и антисемитские аргументы, выдвигаемые Эвансом-Гордоном. Единственным результатом работы комиссии явился Акт об иностранцах, принятый Парламентом в 1905 г. и разрешивший депортацию чужестранцев, в том числе и евреев, выявленных среди преступников, проституток или больных психическими болезнями.

Примечательно, что в течение этих обсуждений в Парламенте христианские церкви, как протестантские, так и католические, не пытались критиковать действия «Лиги британских братьев». Напротив, часть клира занималась распространением укоренившихся предрассудков против евреев, другая же предпринимала попытки обратить иудеев в свою веру.

В целом к этому времени открытых проявлений антисемитизма среди британского населения, за исключением бытовых моментов, не наблюдалось. Благодаря постепенной ассимиляции евреев, их достижений в науке, искусстве, предпринимательстве и политической деятельности еврейская проблема все больше теряла свою актуальность.

Во второй половине XIX в. самым обсуждаемым вопросом среди британских религиоведов был вопрос о степени религиозности британского общества по сравнению с обществами европейских государств.

По мнению известного британского религиоведа X. Маклеода, разделяемому многими исследователями его страны, Англия в викторианский период (1837–1901 гг.) была одним из самых религиозных государств Европы. Уважение к христианским ценностям проявляла сама королева Виктория и многие государственные деятели, особенно либерал Г.Дж. Пальмерстон. «Викторианская Англия, – отмечает Маклеод, – была в высшей степени христианской и протестантской нацией. Несмотря на глубокие социальные противоречия, основанные на классовых различиях, секуляризм оставался относительно маргинальным явлением»[37].

Заслуживает внимание и мысль Маклеода о том, что такой феномен викторианской эпохи, как либерализм, оказывал влияние на доктрины свободных церквей и в свою очередь испытывал их воздействие, принимая религиозную форму. «Решающим фактором, – пишет историк, – в духовной сфере был либерализм, это мощное освободительное движение середины XIX столетия, которое в Англии приняло форму религиозного диссентерства и было здесь менее влиятельно, чем во многих странах континентальной Европы, где большую роль играл светский либерализм»[38].

И об этом же в другом труде историка: «Либерализм, являвшийся типичной идеологией среднего класса на протяжении XIX в., – пишет Маклеод, – был значительно более секуляризированным в Берлине, чем в Лондоне, т. к. здесь он испытывал сильное влияние свободных протестантских церквей»[39].

Большей религиозностью по сравнению с жителями Берлина, по мнению Маклеода, отличались и жители Лондона. В подтверждение своей точки зрения он приводит сравнительные данные посещения воскресной службы между взрослыми горожанами английской и немецкой столиц. Так, если в Лондоне во второй половине XIX в., по его сведениям, 22 % взрослых горожан посещали храмы, то в Берлине таковых было только 5 %[40].

На особую религиозность англичан указывается и в ряде других источников. Так, например, составители путеводителя по Берлину, относящегося к 1905 г., не без горечи сетовали, что отсутствие религиозности у берлинцев особенно очевидно по сравнению с набожностью лондонцев. Французский писатель X. Тейн, посещавший Великобританию в 1858 и 1862 гг., отмечал с восхищением, что ее церкви полны, а духовенство хорошо подготовлено[41].

Мысль о том, что в викторианскую эпоху Англия была одной из самых религиозных среди высокоцивилизованных стран Запада, присутствует и в трудах британских историков К. Барнетта и Р. Энзора[42].

Большинство людей викторианского времени считали себя принадлежащими либо к Церкви Англии, либо к так называемым «свободным церквам». Национальный религиозный ценз, приведенный в книге Маклеода и проведенный в марте 1851 г., показал, что 51 % посетивших церковную службу в день переписи, молились именно в англиканских храмах (см. таблицу 1). Цензы о числе членов отдельных конфессий в Англии XIX столетия не проводились, но, исходя из своих изысканий, тот же Маклеод полагает что около 60 % населения считали себя англиканами. Общее число постоянных посетителей нонконформистских церквей (Chapel people), т. е. более мелких храмов, не столь сильно отличалось от числа верующих Церкви Англии[43].

К другому направлению христианства принадлежали католики. По переписи 1851 г., как показывает таблица, они составляли 4 % от общей численности населения. В течение второй половины XIX столетия численность католиков росла и к концу столетия достигла почти 5 % населения.

Помимо перечисленных христианских общин, в Англии проживали и верующие других религиозных конфессий. Среди них – последователи иудаизма. В середине XIX века они составляли около 0,2 %, но к 1914 г. эта цифра увеличилась до 0,7 %. Наряду с этим имелись небольшие группы приверженцев буддизма, индуизма, ислама и новые религиозные течения, включающие мормонов и спиритуалистов.

Таблица 1.

Общее число посетителей церковных служб в Англии

И все же не все британские религиоведы убеждены в высокой степени религиозности англичан в эпоху правления королевы Виктории.

Часть ученых полагает, что процесс секуляризации, т. е. снижение роли религии в жизни человека, уже затронул те или иные слои населения. Причем секуляризация трактовалась в этот период не столько как неверие человека в бога и поиска иного смысла жизни, а скорее как утрата его связи с церковью, отказа от посещения церковной службы.

Во введении к своей книге «Религия и общество в Англии в 1850–1914 гг.», а также в ходе изложения данной проблемы в других трудах Маклеод не только излагает свою точку зрения по этому поводу, но и дает подробный обзор дискуссии, развернувшейся по этой теме между британскими религиоведами. Кратко остановимся на этой дискуссии.

Помимо уже указанных исследователей и самого Маклеода, на значительную религиозность британского населения указывают и религиоведы К. Браун и Дж. Кох[44].

Оба исследователя считают, что в викторианский период религия выполняла огромную социальную роль, т. к. религиозность объединяла все слои общества, включая рабочих, хотя последние и не столь часто посещали церковную службу.

XIX в., с точки зрения К. Брауна, был веком индустриализации и науки, но он был одновременно и периодом возрастающей религиозной активности. Высокая посещаемость британских церквей, по его подсчетам, сохранялась до начала XX в.

«Английские церкви, – отмечает Дж. Кох, – избежали влияния евроцентристских теорий о модернизации и сосредоточились вместо этого на различных сторонах социальной деятельности и ее институтах: подъеме благосостояния государства, сохранении наследия сотрудничества государства и религии и особенностях острого конфликта между нонконформистами, который продолжался в течение целого поколения людей»[45]. Что же касается религиозного кризиса, то, по его мнению, благодаря секуляризации он проходил в период с 1890 по 1914 гг.

Иной позиции, основанной на социологических исследованиях, проведенных в Шеффилде, придерживается религиовед Е.Р. Викхэм. Он утверждает, что викторианский религиозный бум в форме англиканства коснулся в основном среднего класса и, за исключением методистов и римских католиков, христианская англиканская церковь лишь в небольшой степени была привлекательна для рабочего класса[46].

Оппонентом Маклеода являлся также британский историк А. Гилберт. По его мнению, «религиозный бум» можно отнести к первой половине XIX в., когда число верующих значительно возросло за счет увеличения членства в нонконформистских церквах. Однако к 1850 г. религиозный бум прошел. «Первое время, – пишет Гилберт, – глубокие изменения в социальной структуре общества (т. е. превращения сельских жителей в горожан. – Г.О.), связанные с индустриализацией, привели к возрастанию социальной роли религии, но в дальнейшем индустриализация создала основу для секуляризации. Частично это произошло из-за возрастающего улучшения условий жизни людей, переселившихся в города, и их ощущения, что благосостояние каждого зависит от прогресса в области экономики, технологии и медицины. В результате для значительной части людей мир сузился до пределов их собственного дома, и они уже не имели желания искать решения своих проблем где-то на небесах»[47].

В свою очередь Кох и Браун отвергают тезис своих оппонентов о тесной связи между секуляризацией и модернизацией и считают ошибочной их точку зрения о том, что рост городов в XIX столетии ассоциировался с упадком религиозности населения Англии.

Проведя исследование и утвердившись в своей точке зрения, Маклеод в заключении своей книги «Религия и общество Англии в 1850–1914 гг.» отмечает, что совершенно ясно, что религиозный бум не был феноменом исключительно среднего класса, но в определенной степени оказал влияние на все группы населения, включая городскую и сельскую элиту, а также сельский и городской рабочий класс. Влияние христианских церквей пронизывало подавляющую часть областей жизни обычного человека, хотя среди верующих, постоянно посещающих церковную службу, городские рабочие составляли меньшинство.

Особой религиозностью, по мнению Маклеода, отличался высший средний класс (upper middle class) Англии, т. е. владельцы успешного бизнеса в среде буржуазии и аристократии. «Не вызывает сомнений, – пишет исследователь, что высший средний класс оказался под воздействием «религиозного бума» в большей мере, чем другие социальные слои английского населения, и это внесло огромный вклад в плодотворность религии викторианского периода». Далее автор поясняет свою мысль. «Это означает, – констатирует он, – что огромное число созданных высшим средним классом фондов было предназначено для религиозных целей, начиная от финансирования строительства церковных зданий до обеспечения зарубежных миссий и реализации различных проектов, имеющих своей целью благотворительность»[48].

Таким образом, как убедительно доказывается в монографии Маклеода, во второй половине XIX в. христианская религия при посредничестве своих верующих выполняла существенную социальную функцию, объединяя и умиротворяя общество. В конце своей монографии автор пишет: «Религия в викторианский период играла важную роль в структуре власти, действующей в английском обществе. А большинство областей религиозной жизни были затронуты классовыми противоречиями, которые могли принимать религиозную форму и таким образом оборачиваться вызовом общественному спокойствию или даже восстанием. Викхэм и многие другие историки, кто придерживался такой точки зрения, были правы в своем утверждении о наличии классовых противоречий в среде верующих в эпоху королевы Виктории, но при этом рассматривали этот факт очень односторонне и преувеличивали степень отчуждения рабочего класса от церквей и религии в целом. Историки – ревизионисты, опубликовавшие свои работы в конце 1980-х – начале 1990-х гг., восстановили баланс и пришли к заключению, что классовые различия и классовый антагонизм в религиозной сфере играли второстепенную роль»[49].

Касаясь периода снижения религиозности британского общества, Маклеод отмечает: «В Англии упадок религиозности фактически повлиял на все регионы и социальные классы, но начался позднее, чем во Франции и Германии. Уровень посещаемости церкви оставался высоким, по крайней мере, до 1890 г., хотя имелись существенные классовые различия – например, посещение церкви в городах было значительно выше среди среднего класса, чем среди рабочего класса»[50].

В целом выводы Маклеода в отношении периода высокой религиозности британского общества, упадка веры и определения высшего среднего класса и низшего среднего класса как носителей наибольшей религиозности, на наш взгляд, вполне убедительны.

Рассматривая историю викторианской эпохи в широком плане, отметим, что это было время, когда промышленный переворот, начавшийся в последней трети XVIII в., приобрел всеобъемлющий характер[51]. В 1825 г. на северо-востоке Англии была открыта первая в мире железная дорога на локомотивной (паровой) тяге, предназначенная для пассажиров. В том же году началось строительство лондонского метрополитена. В учреждениях и королевских дворцах свечи постепенно вытеснялись электрическими лампочками, парусники уступали место судам с паровыми двигателями. Возникли новые промышленные районы, развивалось крупное промышленное производство, вчерашние крестьяне становились рабочими.

Современник этих лет, выдающийся английский писатель Ч. Диккенс, наблюдавший эти крутые перемены в экономике, был глубоко озабочен тем, что растущее машинное производство меняет порядок во всех сферах общественной жизни. «Нельзя позволить, – заявлял он в одной из своих речей, произнесенной в 1844 г., – чтобы те, кто дни и ночи приставлен к машинам, сам превратился в машины»[52]. Спасение этих людей писатель видел в осознании ими того, что «они творение рук Создателя» и сами являются его образом и подобием. Религиозность, выражавшаяся публично в воскресном посещении храма, как и почитание монарха, вопреки всему оставалась традицией.

К интересному и вполне обоснованному выводу пришел в связи с этим ректор одного из колледжей Оксфордского университета, исследователь английского характера и нравов Аза Бриггс. История и литература, по его мнению, способствовали тому, что англичанин «сросся со своей историей». «В результате, – пишет Бриггс, – “традиция” и “прогресс” пришли к согласию. Этот союз спас Англию не только от революции, но и от тирании с ее невероятными идеями… Англичанин избежал того, чтобы вырывать с корнем традиции, которые были органичны для развития общества, культуры и конституции, и, как следствие, старые формы наполнялись новым содержанием»[53]. В понятие традиции Бриггс включает и религиозность жителей Туманного Альбиона.

Итак, религиозность общества, на наш взгляд, была важным фактором, благодаря которому Англия избежала революций, бушующих на континенте, и сохранила традиции, чему способствовало и ее островное положение.

Все британские религиоведы сходятся в том, что во второй половине XIX в. религия, помимо ее умиротворяющей роли, подвигла духовенство на выполнение важных социальных функций, касающихся благотворительности и просвещения населения. Уже упоминавшийся английский ученый Э. Норман в своем исследовании особо подчеркивает, что со времен Средневековья церкви были вовлечены в социальную деятельность. «В XIX столетии, – отмечает он, – Англия отличалась не только тем, что ее духовенство занималось социальной работой, но и тем, что на этом поприще происходила подготовка общественных деятелей (public men), которые в будущем могли использовать свой опыт в различных областях жизни. Церковные приходы содержали приюты для больных, клубы для молодежи, мастерские по пошиву одежды, опекали сирот, спасали бродяг от падения на дно общества, создавали школы – все это происходило под руководством священника. С возникновением обширных трущоб в индустриальных центрах духовенство было первым, кто обращал внимание общественности на ужасающую жизнь людей в этих условиях»[54].

Суждение Нормана можно считать обоснованным. В среде духовенства как наиболее образованной части общества нередко формировались общественные деятели, прославившиеся в социальной сфере.

Маклеод рассказывает о специальных церковных миссиях, которые направлялись в беднейшие районы городов, чтобы обеспечить рабочих-прихожан церкви едой или дешевой одеждой. При этом он обращает внимание на характерную черту многих рабочих – чувство собственного достоинства, которое побуждало их отказываться от подобной помощи. Каждый из них, по убеждению Маклеода, стремился исключительно своим трудом обеспечить семье достойный уровень жизни[55]. Не случайно русский писатель и историк Н.М. Карамзин, путешествуя в 1790 г. по Англии, отметил: «Замечено, что они (англичане. – Г.О.) в чужих землях гораздо щедрее на благодеяния, нежели в своей, думая, что в Англии, где всякого роду трудолюбие по достоинству награждается, хороший человек не может быть в нищете, из чего вышло у них правило: “Кто у нас беден, тот недостоин лучшей доли”, – правило ужасное! Здесь бедность делается пороком! Она терпит и должна таиться!»[56] Явное порицание со стороны писателя. Англичане же, воспитанные в уважении к труду и уверенные, что именно труд обеспечивает им благо на небесах, и не помышляли об осуждении.

Впрочем, в некотором противоречии с указанным наблюдением тот же Карамзин, воссоздавая картину социокультурной жизни в Соединенном Королевстве конца XVIII в., писал: «Англичане любят благотворить, любят удивлять своим великодушием и всегда помогут несчастному, как скоро уверены, что он не притворяется несчастным. В противном случае скорее дадут ему умереть с голода, нежели помогут, боясь обмана, оскорбительного для их самолюбия»[57]. Таким образом, жесткость к ленивому и обманщику и великодушие к несчастным гармонично сочетались в характере островитянина.

Британские историки отмечают, что вплоть до начала XX в. благотворительность и филантропия, исходящие от частных лиц или небольших общественных организаций, оставались наиболее действенными формами борьбы с социальными проблемами в Королевстве. В XVIII–XIX вв. многие британские семьи различного материального достатка отдавали 1/10 часть своих доходов на благотворительные нужды. По статистике, в 1890 г. семья из среднего класса тратила на благотворительность больше, чем на любые другие статьи расходов, за исключением питания. До последней трети XIX в. благотворительная деятельность проходила стихийно, по инициативе одного человека или группы лиц.

Известный британский религиовед, этнолог и культуролог Джеймс Фрэзер констатировал: «В 1861 г. в Лондоне функционировали по меньшей мере 640 благотворительных организаций, к которым в течение 1880-х гг. добавилось еще 144 объединения. Их годовой финансовый оборот составлял около 2,5 млн фунтов стерлингов. Причем эта сумма не включала единовременных пожертвований отдельных людей. Все эти многочисленные благотворительные организации и отдельные филантропы действовали по собственному усмотрению, не были связаны между собой, не вели учет проведенной работы и не анализировали ее результаты»[58].

Попытку упорядочить благотворительность впервые осуществил шотландский религиозный деятель, ученый-богослов, профессор, экономист, деятель пресвитерианской Шотландской церкви Томас Чалмерс (Thomas Chalmers). В результате разногласий с деятельностью официальной церкви он создал Свободную Церковь Шотландии, которая благодаря его организаторским способностям стала второй по влиянию конфессией в Шотландии. В своей практической деятельности Чалмерс пытался ввести принцип избирательности. Так, в одном из бедных приходов Глазго с 1819 по 1823 г. он организовывал помощь бедным, исходя из тщательного предварительного изучения социальных условий их жизни[59].

В 1869 г. было сформировано Общество по координации благотворительности (the Charity Organization Society), которое ставило своей задачей наладить связи и координацию между сотнями отдельных добровольных образований и филантропических групп, которые боролись с нищетой. В какой-то степени цель была достигнута[60].

Побудительным мотивом для всех этих благотворительных акций была религиозность британских граждан, усваивающих библейские заповеди.

О внимании общественности, причастной к религии, к благотворительной деятельности свидетельствует возникновение в Лондоне в 1865 г. религиозно-филантропической организации, получившей название Армия спасения (Salvation Army). Ее основателем был методистский проповедник Уильям Бутс (Booth; 1829–1912), а ближайшей сподвижницей – супруга Екатерина. Впоследствии они были названы «отцом» и «матерью» Армии спасения.

Бутс нашел свою паству среди безработных, бродяг, преступников и проституток. Первоначально он действовал исключительно духовными средствами. Силой собственной веры он пытался побудить этих людей к покаянию и обращению к Богу. Постепенно проповедник пришел к убеждению, что для спасения людей, опустившихся на дно жизни, необходимо вывести их из ада земного существования, предоставить теплый очаг, пищу, работу.

Проповедь Евангелия он стал сочетать с социальной помощью. Большое значение придавалось публичному покаянию самого человека и искуплению его грехов через помощь таким же обездоленным собратьям.

Важным элементом ритуала «спасенцев» стали их собрания на городских площадях и молитвенные шествия под звуки труб и бой барабанов.

Организационная структура Армии спасения напоминала обычную армию и состояла из солдат и офицеров. Уильям считался генералом Армии. Все служащие носили форму с соответствующими знаками отличия. Особенностью Армии спасения было равноправное положение в ней женщин, которым могли присваиваться и офицерские звания. В 70-80-х годах XIX в. с помощью пожертвований Армия спасения основала ряд ночлежных домов, приютов для инвалидов, мастерские для безработных.

Успешная практика этих заведений побудили Бутса систематизировать свой опыт и выработать план социальной помощи представителям дна общества. Все это он изложил в книге «В трущобах Англии», опубликованной в Лондоне в 1890 г. и вышедшей в русском переводе в 1891 г. По содержанию труд распадался на две части. В первой описывались условия, в которых вела свое существование городская беднота. Во второй – излагалась система помощи этому люду. Суть ее сводилась к созданию общин самопомощи – городских, сельских и заморских «колоний», предполагавших приобщение их членов к труду и христианской религии. В связи с этим выдвигался ряд интересных проектов, согласно которым прежние обитатели трущоб могли заняться сбором городского мусора, ремонтом старой одежды, земледелием или откормом свиней.

Кроме того, предусматривались организация помощи бывшим заключенным, открытие бюро трудоустройства, юридических консультаций, банков для бедных и промышленных школ для их детей. Большинство этих учреждений, по мысли автора книги, должны были действовать на основе самоокупаемости. Но одновременно большие надежды возлагались на поддержку государства и поступления средств от промышленников и банкиров.

Еще до издания книги, с 80-х годов XIX в. при содействии Бутса началась усиленная пропаганда его идей за рубежом, что привело к созданию международной организации. К концу XIX в. благодаря лояльности «спасенцев» в отношении всех вероисповеданий и форм государственного устройства, а также их практической деятельности, направленной на смягчение социальных зол, Бутс стал почитаемой личностью в Великобритании и других странах, где действовали миссии Армии спасения[61].

По пути родителей пошли и все восемь детей Уильяма и Екатерины[62].

К социальным функциям британских церквей и особенно Церкви Англии относится их роль в развитии системы образования. Учитывая многогранность данной темы, остановимся лишь на том ее аспекте, в котором церкви Англии и Уэльса, и прежде всего англиканская, играли главенствующую роль, т. е. на становлении начального приходского обучения (elementary education).

Появление первых начальных школ было обусловлено интенсивным социально-экономическим развитием страны в XVII и особенно XVIII вв., что порождало все более острую необходимость в наличии элементарно грамотной рабочей силы в промышленности, торговом деле, сельском хозяйстве, в армии и на флоте. Отчасти эту задачу решали возникшие с конца XVII в. многочисленные библейские общества по распространению христианских знаний[63]. Одним из них было Общество по распространению христианских знаний (Society for the Propagation of Christian Knowledge), основанное в 1699 г. Члены этого общества открывали приходские начальные школы для детей в возрасте от 7 до 11 лет. В них, наряду с религиозным воспитанием, обучением грамоте и счету, ребят знакомили и с некоторыми видами ремесла и работ в области сельского хозяйства. Эти учебные заведения на протяжении всего XVIII в. имели статус «школ для бедных» и содержались на благотворительные взносы, поступавшие со стороны представителей духовенства, торговцев, промышленников, ушедших в отставку колониальных чиновников, что ограничивало их распространение. Основная забота учредителей школ сосредоточивалась на дешевизне образования, а не на его качестве.

Другим типом местных школ, возникших в эти же годы, являлись так называемые «дамские школы» (dame schools). Инициаторами их возникновения являлись дамы почтенного возраста из среднего класса или аристократии, а также военные, вышедшие в отставку. За небольшую плату они обучали детей мелких торговцев чтению, письму и арифметике (‘three Rs’ – reading, writing and arithmetic)[64].

Начало системному элементарному школьному образованию в конце XVIII в. положили воскресные школы. Основателем одной из первых школ такого типа в Сути-Алли (графство Глостершир) в 1780 г. был владелец и редактор Глостерского журнала («Gloucester Journal») Р. Рейке (R. Raikes; 1735–1811 гг.). Будучи глубоко религиозным человеком, англиканином по вероисповеданию, он долгое время занимался благотворительностью, помогая заключенным, пока не пришел к мысли, что порок и преступность в обществе происходят от невежества. Выход из бедственного положения он увидел в воспитании детей на основе религиозно-нравственных принципов и обучения их грамотности. Поскольку в фабричных центрах дети, как правило, трудились на предприятиях, занятия проводились в воскресные дни.

Первыми учениками были около 100 детей в возрасте от 6 до 14 лет из бедных семей. Классами служили кухни частных домов. Мальчики и девочки обучались отдельно. Изучая Библию, дети не только овладевали навыками чтения и письма, но и постигали основы морали и нормы поведения в обществе. Обязательным правилом для них было посещение церковной воскресной службы. Прилежные ученики получали в подарок Библию и книги религиозно-нравственного содержания, а нередко и необходимую им одежду и обувь. К неуспевающим применялись телесные наказания. Рейке одним из первых применил систему, при которой старшие ученики, получившие название наставников (monitors), занимались с младшими и таким образом восполняли недостаток учителей и удешевляли обучение[65].

Основателями этой системы были шотландский англиканский священник Э. Белл (A. Bell; 1753–1832) и английский квакер Дж. Ланкастер (J. Lancaster; 1778–1838).

Система получила несколько названий: Мадрасская (по названию колледжа, учрежденного тем же Беллом), Мониториальная (The monitorial system) и тюторская (peer tutoring), т. е. наставническая, – и вскоре нашла последователей среди христианских конфессий не только в Британии, но и в США и Канаде[66].

Об опыте своей школы Рейке рассказал на страницах своего журнала. Его начинание было поддержано королевской властью, Церковью Англии, другими христианскими конфессиями и благотворительными организациями. К началу XIX столетия около 400 воскресных школ всех христианских конфессий функционировали в различных городах Англии. Важнейшая причина роста воскресных школ в этот период заключалась в том, что они наряду с понятием добра и зла все же давали общее светское образование для детей, которые всю неделю работали на фабриках.

Касаясь воскресных школ Англии и Уэльса конца XIX столетия, X. Маклеод пишет: «В возрасте около 5 лет дети уже были готовы для посещения воскресной школы. В поздневикторианский век подавляющее большинство детей рабочего класса ходили в воскресную школу до 13 лет»[67]. Но наряду с этой категорией детей посетителями воскресных школ были и многие дети представителей среднего класса, а также родители тех и других. Один из воспитанников воскресных школ, ставший позднее священником, писал, что учителя позволяли им забыть о недоедании, нищете, и многое вокруг становилось понятным и интересным.

С 1851 до 1881 г. рост числа учеников таких школ замедлился. Это объяснялось тем, что к 1880 г. с установлением обязательного начального школьного образования и принятием последующих законов, ограничивающих или запрещающих детский труд, у родителей уже не было мотива для того, чтобы отправлять детей в воскресные школы. Тем не менее для части подростков и их родителей школы сохраняли свою привлекательность, т. к. оставались местом религиозного и нравственного воспитания, что нельзя было недооценивать. Для родителей же, которые сами имели строгие религиозные убеждения, было естественным желать, чтобы их дети познакомились с жизнью Иисуса и могли участвовать в молитвенных песнопениях. И наконец, не столь религиозные родители полагали, что знакомство с основами христианского учения поспособствует тому, чтобы их дети не опустились на дно жизни, а выросли достойными людьми. С 1880 г. до начала Первой мировой войны около 50 % детей Англии и Уэльса посещали воскресные школы. Затем начался медленный спад их посещаемости, но функционирование воскресных школ продолжалось вплоть до начала Второй мировой войны[68].

Основатели воскресных учебных заведений были вовлечены и в организацию приходских дневных школ. В 1808 г. по инициативе представителей нонконформистских или «свободных» церквей возникло Королевское Ланкастрианское общество (the Royal Lancastrian Society). В 1814 г. оно получило название «Общество по организации британских и иностранных школ» (the British and Foreign School Society). Его задача заключалась в обучении детей, чьи родители были членами нонконформистских церквей. Занятия в школах велись, исходя из общих канонов христианства. При этом широко использовалась мониториальная система одного из учредителей общества Дж. Ланкастера. Школы такого типа именовались диссентерскими.

Помимо указанных заведений, на территории Англии и Уэльса действовали и другие школы, основанные нонконформистскими церквами и ориентированные на специфическую доктрину той или иной конфессии.

Особое место занимали католические школы. В XIX в. благодаря увеличению потока иммигрантов-католиков из Ирландии их число возросло, и они сыграли большую роль в адаптации переселенцев к британской действительности. Католическое духовенство рассматривало образование детей как жизненную необходимость для формирования их личности. Образование бедноты считалось приоритетом. Подрастающему поколению прививался религиозный взгляд на мир, противостоящий протестантизму[69].

В 1811 г. было учреждено «Национальное общество по получению образования для бедных, основанное на принципах и практики Церкви Англии» (National Society for Promoting the Education of the Poor in the Principles and Practices of the Church of England). Его покровителем стал Архиепископ Кентерберийский Арчибалд Кэмпбелл Тейт (Archibald Campbell Tait; 1811–1882)[70]. Общество опекало воскресные школы, но ставило своей задачей открытие постоянно действующих дневных школ в каждом приходе Англии и Уэльса. Был создан фонд для пожертвований, который предполагалось употребить для строительства школьных зданий и подготовки учителей. При ведении занятий учителя обращались к почти тождественной мониториальной системе А. Белла[71]. К 1851 г., за 20 лет до того, пока государство взяло на себя ответственность за школьное образование, на территории Англии и Уэльса под эгидой общества функционировали 12 тыс. школ[72].

Обращаясь к общему историческому контексту этого периода, отметим, что в 1832 г. была проведена первая избирательная реформа, положившая начало новому демократическому принципу представительства в Парламенте от количества населения. Благодаря реформе большие города, возникшие в ходе промышленного переворота, получили представительство в Парламенте, а так называемые «гнилые местечки» были его лишены. Таковыми были малонаселенные или совсем обезлюдевшие городки или деревушки, которые тем не менее обладали старинным правом представительства в законодательном органе. Собственниками «гнилых местечек», как правило, были члены аристократических семейств, которые могли направлять в Парламент своих родственников, назначенных депутатами, или продавать депутатское место на выгодных условиях.

В итоге реформы в Парламенте появились пока еще немногочисленные представители торгово-промышленной буржуазии, примыкавшие к вигам, связанным с торгово-промышленными кругами. В результате усилилось противостояние вигов и выражавших интересы короны и земельной аристократии тори. Благодаря снижению избирательного ценза увеличилось число выборщиков, что привело к повышению активности населения, особенно среднего класса, который ощутил себя причастным к процессу парламентских выборов. Процедура формирования правящего кабинета зависела теперь и от общественного мнения, превращавшегося постепенно в реальную политическую силу. Виги и тори начали перерастать в политические партии, начинавшие бороться за голоса избирателей[73].

Экономический прогресс и постепенная политизация общества объективно требовали вмешательства государства в развитие начального образования населения, что и было осознано властью.

14 марта 1833 г. в Палате лордов[74] и 30 июля того же года в Палате общин[75] обсуждался вопрос о принятии предварительных мер для введения всеобщего образования, что, по мнению парламентариев, должно было улучшить моральное состояние народа и содействовать развитию производства. Немного позднее, в 1834 г., в парламентском докладе о новом «Законе о бедных»[76] говорилось, что «обязанностью правительства является обеспечение религиозного и морального воспитания трудящихся классов (labouring classes) и что именно грамотность позволит рабочим людям осознать свою ответственность как граждан страны»[77]. Вместе с тем в Работных домах, созданных в соответствии с принятым законом, обучение грамотности их обитателей не предусматривалось.

Значение же новых законов заключалось в том, что они пересматривали елизаветинские подходы к бедности. Личная ответственность за свое благосостояние становилась базовой, что, кстати, соответствовало принципу протестантизма. Государственная поддержка считалась вынужденной мерой, а не правом личности. Получающий помощь имел размер пособия значительно ниже, чем заработок неквалифицированного рабочего, что, естественно, стимулировало бедноту на поиски любой работы[78].

Иначе говоря, новые законы о бедности способствовали сбережению бюджетных средств и одновременно обеспечивали промышленность, торговлю и мореплавание особой категорией рабочих, согласных на низкий заработок и самые тяжелые условия существования.

В целом же в изменившейся ситуации власти уже не могли игнорировать требования «Национального общества по обеспечению образования для бедных» и «Общества по организации британских и иностранных школ» об ограничении рабочих часов для детей, занятых на фабриках, и о предоставлении самим структурам финансовой помощи.

В 1833 г. было принято законодательство, ограничивающее использование детского труда, и в том же году Палата общин одобрила предоставление гранта в 20 тыс. фунтов стерлингов обоим обществам. С этого времени выделение грантов данным организациям стало регулярным. При этом «Национальное общество по обеспечению образования для бедных», охватывающее большее число приходов, получало большую долю грантов. Суммы увеличивались в своих объемах, а использование средств ежегодно инспектировалось[79].

К 1857 г. ежегодный грант уже превышал 500 тыс. фунтов стерлингов, и для наблюдения за его использованием был учрежден специальный правительственный департамент. К 1861 г. грант продолжал возрастать в своих размерах, но его выплата приходам ставилась в зависимость от результатов экзаменов, проводимых школьным инспектором[80]. С точки зрения развития школьного образования, данный метод субсидирования нельзя было считать удовлетворительным, т. к. сельские области, где школы еще только создавались и уровень подготовки детей был невысоким, оставались без государственной поддержки.

Таким образом, с 30-х гг. XIX в. государство, не меняя религиозной направленности обучения, оказывало приходским школам финансовую поддержку. Учитывалось, что эти школы прививают ученикам правила нравственного поведения и обучают их навыкам письма, чтения и счета.

Религиозное влияние, преимущественно англиканское, распространялось на грамматические (grammar) школы, посещаемые детьми из торгово-промышленных кругов (middle class), и так называемые элитные – public schools, предусмотренные для детей крупных промышленников (up middle class), дворянства и аристократии (upper class). Эти высокооплачиваемые родителями заведения, дошедшие со Средних веков, давали среднее образование для детей с 11 лет, поступающих сюда из частных начальных школ. Основной целью обучения было получение классического образования (изучение латыни, греческого, риторики, истории античности, мифологии, географии). С начала XIX в. в программу стали включаться естественные дисциплины, а также западные и восточные языки. Религиозные уроки были обязательными и, помимо изучения Библии, играли воспитательную роль. Священники рассматривались как наиболее подходящие начальники. Контингентом учащихся являлись только мальчики. Нередко оба типа названных школ объединялись под общим названием «паблик скулз».

Выпускники грамматических и public schools, пройдя курс в Кембриджском или Оксфордском университете, становились членами Парламента, политическими активистами, деятелями науки, священниками, служащими государственной и колониальной службы, крупными военачальниками[81].

С увеличением числа заведений такого профиля увеличивалось число образованных людей. Большинство из них осознавало, что продвижение любой отрасли экономики, как и развитие самого общества, возможно при наличии грамотного населения, способного освоить достижения научного прогресса, вступающего в конфликт с религией. Промышленность нуждалась в грамотных рабочих, торговля – в грамотных предпринимателях, флот – в грамотных матросах, административный аппарат – в грамотных чиновниках низшего звена.

Ослаблению веры и ускорению секуляризации способствовало и постепенное утверждение в последние десятилетия XIX в. идеологии социализма, связанной с либерализмом и заимствовавшей морально-нравственные ценности из христианства[82].

Некоторые религиоведы, включая упомянутого Э. Нормана, считают, что «социализм английского рабочего класса уходит своими корнями скорее в проповеди нонконформистских церквей, чем в произведения Карла Маркса, и что именно христианское вероучение, а не атеизм, тесно связано с буржуазным социализмом английской интеллигенции»[83]. Не вдаваясь в дискуссию, отметим, что такое мнение имеет право на существование. Связь религии с генезисом социалистической идеологии – признанный факт. Одним из своеобразных посредников в этом процессе можно считать христианский социализм, возникший в Англии в 40-х гг. XIX в. Это учение признавало наличие социального зла в современном общественном строе и стремилось исправить его путем воспитания в различных слоях народа религиозно-нравственных начал, не разрушая государственных институтов и сохраняя господство частной собственности.

Основоположниками христианского социализма в Англии являлись англиканские проповедники: писатель Фредерик Морис (F. Maurice, 1805–1872 гг.), профессор теологии Чарльз Кингсли (Ch. Kingsley, 1819–1875 гг.), юрист и член парламента Томас Хьюдж (Th. Hughes, 1822–1896) и юрист Джон Лудлов (Jh. Ludlow, 1821–1911).

Критикуя систему бесконтрольной конкуренции, существующей в капиталистическом обществе, христианские социалисты со своей стороны не предлагали какой-либо программы реформ. Они были уверены в том, что Евангелие содержит ключ к решению всех социальных проблем и прежде всего к установлению братства между людьми. Свою главную миссию проповедники христианского социализма видели в том, чтобы вернуть рабочих в лоно церкви. Христианский социализм означал для них «социальное межклассовое сотрудничество и партнерство под руководством церкви»[84]. Классовая борьба и любое революционное действие подлежали осуждению.

Свою близость к христианскому социализму признавали члены методистской конфессии. Не случайно первые лидеры Независимой рабочей партии были методистами, что оказало влияние и на Лейбористскую партию[85].

В викторианскую эпоху христианские социалисты в какой-то степени замедлили процесс секуляризации и ослабили влияние научного социализма в среде интеллигенции и рабочего класса. Социалистические организации, появившиеся в Британии во второй половине XIX в., имели свою специфику – ориентацию на достижение своих целей мирными средствами.

Затрагивая проблему влияния этих организаций на ход секуляризации в Англии в последние десятилетия XIX в., Маклеод считает, что это воздействие было слабее, чем в остальной Европе. «Динамика процесса секуляризации[86], – отмечает он, – зависела от динамики политического развития страны, которое в Англии происходило медленнее, и секуляризация, когда она зародилась, была слабее»[87].

Причину же этой слабости британский историк объясняет тем обстоятельством, что подавляющее большинство людей, по крайне мере пассивно, воспринимали христианство и их мироощущение и моральные принципы исходили из христианской веры.

Приверженцы научного социализма пополнили ряды и прежде существовавших секуляристов, агностиков и рационалистов, объединяемых обычно термином «атеисты» или «секуляристы». При некотором различии во взглядах все они отвергали роль сверхъестественной силы в создании мироздания. Основанные социалистами организации призывали рабочих решать свои социальные проблемы не при содействии божественной воли, а с помощью собственных сил, что в свою очередь способствовало распространению атеизма в среде трудящихся. В 1892 г. в Глазго появились социалистические воскресные школы, которые стали конкурентами для христианских воскресных школ. Это было продолжением радикальной традиции, поскольку в 1840 г. там функционировала чартистская воскресная школа. Впрочем, эти школы посещались меньшинством[88].

Сторонники секуляризма были немногочисленны, но хорошо организованы и активны в общественной жизни. По сравнению с другими ведущими европейскими странами увеличение численности людей подобных взглядов происходило в Англии медленнее и затронуло лишь отдельные регионы[89].

Тем не менее появление секуляристов разного типа свидетельствовало о первых признаках ослабления религиозности в британском обществе. Не менее важным фактором, действующим в том же направлении, были научные открытия в области естествознания и в первую очередь труд Ч. Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь», опубликованный в 1859 г. В нем ученый показал изменчивость видов растений и животных, их естественное происхождение от более ранних видов[90].

Секуляризация в целом, как обоснованно считает Маклеод, явилась «неизбежным результатом интеллектуального и социального развития мира»[91].

Научные открытия послужили толчком для критического осмысления Библии со стороны теологов и светских ученых, что оборачивалось сомнением в некоторых ее утверждениях.

Опираясь на собственные изыскания и исследования своих коллег, Маклеод пишет: «Новые научные исследования и продвижения в изучении Библии ослабляли христианство и его ортодоксов или, по крайней мере, делали христианское учение все более трудным для понимания». И далее: «Очень небольшая часть населения была знакома с научными открытиями, а историки, призванные объяснять кризис религии, использовали для этого сложные термины, хотя по своей сути это был конфликт науки и религии… В этой обстановке не все ее современники отвергали христианство, а чаще всего обращались от ортодоксальной к более либеральной его версии, предлагаемой нонконформистами»[92].

Таким образом, секуляризация, необходимость освоения технических новшеств, внедрявшихся в британскую жизнь, требовали коренных изменений в подготовке молодого поколения. Промышленность, торговля, государственный аппарат, флот и армия нуждались в грамотных людях. Приходские школы, в какой-то степени выполнявшие эту задачу, уже не могли удовлетворять возросшие запросы.

С принятием либеральным кабинетом У. Гладстона Закона 1870 г. о начальном обучении государство приступило к созданию государственной системы начального образования.

В соответствии с законом на территории Англии и Уэльса создавались государственные или подконтрольные (board schools) школы, главная задача которых состояла в обучении детей основам грамматики, чтения, арифметики и навыкам ручного труда. Преподавание религии исходило из так называемого принципа Коопер-Темпла (Cowper Temple)[93], согласно которому изучение данного предмета основывалось на изучении Библии без учета конфессиональных особенностей. В школы принимались все дети от 5 до 12 лет вне зависимости от религиозной ориентации их родителей. Субсидирование учебных заведений осуществлялось из государственного и местного бюджетов, а также на средства, получаемые от сбора налога, взимаемого с родителей детей за исключением семей с низкими доходами[94].

Затем последовали акты 1876, 1891 и 1904 гг., сделавшие обучение в начальных школах обязательным и бесплатным для всех учеников[95].

При этом давления на церковные школы или ограничения их возможностей не происходило. Кроме средств, поступавших от пожертвований, эти заведения получали и государственные субсидии, направленные на строительство школьных зданий[96]. Два типа школ определенное время конкурировали друг с другом. Родители ставились перед выбором – отправлять своих детей в государственную школу или более привычную для них – церковную. Осознание прогрессивности государственных мероприятий приходило не сразу. К 1880 г. только одна шестая из детей, посещавших начальные классы в Англии и Уэльсе, были учениками государственных школ. К 1900 г. картина существенно изменилась. 54 % детей от 5 до 13 лет ходили уже в школы со светским уклоном[97]. Национальная система начального образования стала реальностью.

Учитывая потребность экономики в грамотных кадрах, родители все чаще направляли детей в государственные школы со светской программой обучения. Наряду с этими учебными заведениями в Англии и Уэльсе еще долгое время функционировали конфессиональные школы. Сложившаяся в XIX столетии дуалистическая система образования (т. е. светская и церковная) продолжила свое существование и в XX веке, хотя и с все большим перевесом в сторону светских государственных школ.

Роль воскресных и дневных приходских школ заключалась в том, что они подготовили почву для возникновения государственной системы образования. Духовенство было первым устроителем школ и распространителем грамотности. Одна из установок протестантизма предполагала, что общение с Христом требует от верующего знакомства со Священным Писанием. Отсюда требование к прихожанам – быть грамотными.

При этом необходимо учитывать, что в последние десятилетия XIX в. позиции Церкви Англии и «свободных церквей», таких как методисты, баптисты, конгрегационалисты, квакеры или унитарии, в отношении развития школьного образования существенно различались. В то время как Церковь Англии была заинтересована в сохранении ее доминирующего положения в образовании, нонконформисты, связанные с Либеральной партией и боровшиеся за религиозную свободу против привилегий государственной церкви, стали союзниками либерального правительства Уильяма Гладстона (1868–1874 гг.) при проведении им школьных реформ. Маклеод пишет об этом следующее: «В Англии, скорее всего, можно говорить о “ползучей секуляризации”, т. к. государство медленно перехватывало многие функции, которые раньше использовались церквами. Но это не было результатом секуляризированной идеологии. Те, кто наиболее сильно поддерживал усилия государственной власти, являлись чаще всего диссентерами, которые были убеждены, что только государство имеет достаточно ресурсов, чтобы делать работу эффективно»[98].

В данном случае с Маклеодом можно согласиться во всем, кроме отрицания влияния секуляризации, сыгравшей значительную роль в подготовке реформ и включавшей три элемента: открытия в области науки, атеистическое мировоззрение социалистов и традиционный атеизм или агностицизм некоторой части британского общества.

В целом же достижения всех британских церквей в развитии благотворительности и просвещении населения в XIX в. очевидно и, как правило, признается британскими религиоведами. «Причастность духовенства к ценностям светского характера, – отмечает Э. Норман, – в значительной степени ассоциируется с величайшим (greatest) достижением английского христианства – выполнением им работы в области образования и социальной сфере»[99].

Обращая внимание на позитивный вклад британских церквей в просвещение населения и становление школьного образования, нельзя не отметить цивилизаторскую роль английского и шотландского миссионерства при освоении метрополией колониальных территорий в последние десятилетия XIX – начале XX вв.

Интересно в связи с этим мнение британского профессора социальной, имперской и религиозной истории Дж. Коха, высказанного им в книге «Английские церкви в секулярном обществе 1870–1930». Рассматривая исторический период с последних десятилетий XIX до первых – XX в., исследователь пишет: «Два главных события современной истории заключаются в драматическом упадке религиозности в сердце европейского христианства и стремительной экспансии христианства на территории, лежащие за пределами Запада»[100]. При этом причину упадка влияния церквей и снижения религиозности населения Англии, начавшиеся в начале XX в., Кох увидел в воздействии двух факторов: в огромной энергии, затраченной христианскими миссиями на цивилизацию и евангелизацию населения колоний и в напряженной социальной работе в самой стране. Резервов же на пополнение своего членства, как полагает историк, у церковных общин уже не было.

Согласимся с Кохом в том, что значительное по своим масштабам миссионерское движение, осваивавшее колониальные территории, потребовало от британских церквей огромных материальных и духовных ресурсов. Остановимся на истории этого феноменального явления более подробно.

Пионерами христианского миссионерского движения явились католики. В Средние века католические миссионеры обратили в христианство всю Западную Европу. Для распространения христианства в других частях света участвовали миссионеры монашеских орденов, как, например, бенедиктинцы и нищенствующие монахи. С XVI–XVII вв. в эту деятельность включился католический монашеский орден иезуитов. Со второй половины XVIII и особенно с XIX в. центр миссионерской активности переместился в Соединенное Королевство. Естественно, что экономическим основанием для этого послужили промышленное, морское и колониальное могущество Великобритании. Но наряду с этим нельзя не учитывать и черты национального характера британцев, а также духовную атмосферу, в которой воспитывались властители империи – жители метрополии, где и зарождалось миссионерское движение.

Здесь уместно привести высказывание британского историка Р. Блейка об одной из важных черт английского характера, а именно – «страстном желании жителей Британских островов совершать дальние путешествия в поисках новых земель и возвращаться обратно с их плодами, чтобы сделать Англию миниатюрным изображением мира»[101]. Сокровища знаменитого Британского музея, многих других музеев страны и частных коллекций являются подтверждением этого высказывания. В дополнение к этому Блейк пишет и «об особом влечении англичан к морю, что сделало их не только прекрасными моряками и исследователями, но также изобретателями морских праздников»[102].

Английские исследователи, занимавшиеся изучением национального характера соотечественников в XIX в., не без основания, на наш взгляд, выделяют и такие их качества, как динамизм, желание и способность управлять другими народами, прагматизм, альтруизм, религиозность. Так, например, английский политический философ Э. Баркер в своей книге, посвященной национальному характеру британцев, пишет: «У евангелической, англиканской, католической церквей и всех других христианских деноминаций была общая черта. Она заключалась в их стремлении превратить религию в мощную социальную силу. В этом случае христианские принципы стали бы управлять человеком во всех его действиях в своей стране и за ее пределами»[103].

Баркеру же принадлежит определение трех причин, побудивших британцев к созданию империи: стремление к собственному благосостоянию, жажда власти и страстное желание руководить действиями других народов для справедливого устройства мира. Империя как результат такого устройства сыграла, по его мнению, особенно важную, цивилизаторскую роль, «поскольку, помимо управления народами, выполняла миссию культуры, сеяла семена христианской веры, осуществляя таким образом еще более высокое предназначение»[104].

Британский историк К. Барнетт, занимавшийся историей колониализма, считает, что к созданию империи причастны средний класс и аристократия[105], которые руководствовались даже больше, чем в своей стране, не законами, а моральными принципами. Последние же формировались и входили в сознание этих социальных групп метрополии на протяжении XVIII и XIX столетий, а их источником была методистская религиозная доктрина, провозгласившая евангелизацию и миссионерство своими основными задачами и постепенно воспринятая другими нонконформистскими конфессиями, а также англиканской и католической церквами. «Евангелие и его заповеди, – пишет Барнетт, – стали для британцев не отвлеченной теологией, а убеждением и руководством в личной, общественной и международной деятельности»[106]. И еще об этом же: «Евангельское христианство изменило национальный характер англичан в либеральном направлении, трансформировав религиозные ценности в светские сферы и оттеснив на задний план свойственный островным жителям прагматизм. Как следствие своеобразной духовной революции, английская колониальная политика по своему содержанию не преследовала исключительно национальные интересы, а управлялась одновременно и христианской моралью»[107].

Барнетт, как и Баркер, без сомнения, идеализирует английский колониализм. Суть колониализма, как доказано в трудах отечественных историков, включая и автора этих строк, состояла в хищнической эксплуатации природных ресурсов колониальных территорий при использовании дешевого труда туземцев в интересах метрополии[108]. При всем этом черты характера, подмеченные учеными, на наш взгляд, действительно присущи островитянам. Иначе бы они не нашли язык с дикими племенами и не преодолели бы те трудности, которые приготовила им природа Африки или Индии.

История распорядилась таким образом, что колонизаторы пришли с Запада, а покоренными оказались народы Азиатского и Африканского континентов. Через экспансию западная цивилизация реализовала тот заряд предприимчивости, интереса к открытиям и необходимого поиска рынков и новых земель, который она содержала в себе. А уровень научно-технической оснащенности европейских стран, имея в виду не только армию и флот, но и знания, накопленные в области естественных наук, промышленного производства и сельского хозяйства, способствовал успеху западного наступления.

Впрочем, наряду с этим была и гуманитарная составляющая колониализма, которая заключалась в борьбе с рабством[109], прекращении межплеменных войн, эпидемий тропических болезней и, наконец, в просвещении населения колоний. Бремя этих обязанностей несли на себе администрация зависимых территорий и миссионеры. Но именно миссионеры, осуществлявшие евангелизацию новой паствы, открыли первые школы, в которых получили образование лидеры национально-освободительных движений Африки[110], и научили аборигенов пользоваться колесом и сеять зерновые культуры[111]. Объективно эти христианские посланцы метрополии особым способом укрепляли колониальное правление. Язычество сменялось христианством, а в миссионерских школах туземцы осваивали английский язык и узнавали о королеве как их покровительнице. Между народами зависимых территорий и управляющей державы создавалась своеобразная общность. После военных и разного рода предпринимателей и купцов миссионеры выступали как бы «третьей рукой» колониализма.

Небесный или духовный престол так или иначе поддерживал политическую власть, учрежденную в колониях и привнесенную, как и само христианство, из метрополии. Покидая блага цивилизации и отправляясь в заморские земли, каждый миссионер рисковал здесь быть сожженным на костре, съеденным племенами-людоедами или дикими животными и, наконец, погибнуть от тропических болезней. И такие жертвы были. В чем же заключался источник духовной стойкости миссионеров?

Можно считать, что таковыми были уже отмеченные черты английского характера и высокая степень религиозности британских граждан.

Жизнь английской семьи и общества, отраженная в художественной литературе XIX в., в частности в произведениях Чарльза Диккенса, также подтверждает значимость религиозно-этических факторов для формирования сознания и поведения британцев. В целом же пример Великобритании может служить иллюстрацией концепции Макса Вебера, изложенной им в работе «Протестантская этика» и заключающейся в том, что религия благодаря своей активной роли в социальных отношениях обрела характер автономного и существенного момента в историческом развитии[112].

В XIX в. частные привилегированные школы (public schools), о чем уже говорилось, были основной кузницей кадров для религиозных деятелей, политиков, чиновников колониального аппарата. А именно здесь усвоение библейских заповедей считалось не менее важным, чем постижение знаний. Наряду с семьей и школой эти заведения внедряли в сознание будущей политической элиты ценности евангелизма. Так, доктор Томас Арнольд, управляющий престижным учебным заведением в Регби с 1827 по 1841 г., был убежден, что для его воспитанников понимание Нового Завета и гуманитарные знания более важны, чем естественные науки, т. к. только они могут влиять на поведение, принципы и чувства людей. Цель своей школы он видел в том, чтобы воспитывать христианских джентльменов, будущих достойных граждан и правителей не только Англии, но и всей империи[113].

Взгляды Т. Арнольда разделяли многие директора привилегированных школ, занявшие свои посты позднее и, в частности, Дж. Уэллдон, руководивший Харроу в конце XIX в. О задачах своих будущих воспитанников он писал следующее: «Счастье их страны и их расы основывается на принципах служения истине, свободе, равенству и религии. Они должны нести эти принципы в мир. Но как бы высоки ни были эти принципы, люди не последуют за ними, если они не покажут пример собственного христианского поведения»[114].

Многое из этих установок переносилось и на воспитание студентов в английских университетах, особенно в древних Оксфорде и Кембридже, где изучению религии отводилось значительное место и где участие в миссионерских экспедициях считалось почетным и престижным занятием. Естественно, все вышеизложенное не дает основания для идеализации британской элиты XIX в., включающей интеллигенцию, политических и религиозных деятелей, т. к., помимо изложенной христианской традиции, той же частью общества воспринималась и так называемая имперская идея. Согласно ей покоренные Англией заморские территории должны были обеспечивать жизнеспособность и престиж метрополии. Но одновременно патерналистская концепция о «бремени белого человека», популярная в метрополии на рубеже XIX–XX вв., предполагала моральную ответственность британского общества за своих заморских подданных, освоение ими христианских духовных ценностей, поиск путей к взаимопониманию.

Речь шла о цивилизаторской миссии «великой англо-саксонской расы», принявшей на себя «бремя белого человека» на этих землях[115]. Рожденный в Бомбее английский поэт, прозаик и философ Р. Киплинг в поэме «Бремя белых» отмечал альтруизм своих соотечественников, хотя и не испытывал оптимизма в отношении будущего их деяний:

В целом можно сказать, что ко второй половине XIX в., ознаменованной подъемом колониальной экспансии, британское общество было подготовлено и к духовной экспансии. Всплеск миссионерской активности на протяжении XIX в. явился подтверждением этого.

Один из деятелей американского миссионерского движения Руфус Андерсон отмечал в 1837 г., что «время мировой христианизации пришло, и знания о Боге вскоре заполнят землю подобно воде, наполняющей моря»[117]. Признаки этого прихода Андерсон увидел в том, что евангельские церкви Англии и его страны подготовили почву для расширения христианского дома, а технический прогресс позволил пришельцам с Запада достичь самых отдаленных территорий.

Большой вклад в просветительскую деятельность в колониях внесли шотландские миссионеры. Шотландский ученый и миссионер Дэвид Ливингстон (1813–1873), посвятивший исследованию Центральной Африки 20 лет своей жизни с 1850 по 1873 гг., был убежден, что распространение Евангелия не принесет пользы, если оно не будет связано с обучением населения элементарным знаниям и строительством железных дорог. При этом во всех делах исследователь считал себя в первую очередь миссионером. На памятнике, установленном Ливингстону возле открытого им и названного в честь королевы Виктории водопада на реке Замбези, написано: «Миссионер, путешественник, филантроп»[118]. А на постаменте памятника запечатлен девиз ученого – «Христианство, торговля и цивилизация» («Christianity, Commerce and Civilization»)[119]. Церковью Англии Ливингстон чтился как «духовный строитель протестантского мира»[120].

Шотландские последователи Ливингстона работали и проповедовали в районе озера Ньяса, названном ими Ливингстонией и расположенном в британском протекторате Ньясаленд. Один из них доктор Роберт Лоз (1851–1934 гг.), прослушавший курс по истории искусств в Абердинском университете, а в дальнейшем последовательно окончивший теологический колледж Эдинбургского университета и медицинское отделение университета в Глазго, открыл в Ливингстонии общеобразовательную школу для туземцев. В образовании он видел «средство к постижению местными жителями Священного писания и преодоления ими полуварварского состояния, являвшегося (по его мнению. – Г.О.) результатом географической изоляции африканских территорий от влияния европейской цивилизации в целом и христианской религии в частности»[121].

В 1927 г., накануне своей отставки Р. Лоз писал: «Пароход… дороги, телеграф, телефон, электрический свет, энергия реки, используемая для того, чтобы пилить лес, вода, орошавшая долины и холмы, чтобы растить зерно, незнакомые ранее плуг и повозка на колесах и, наконец, появление печатного станка – все это шаг за шагом открывало мир Господа Бога. И все это неведомыми путями приводило души африканцев к Иисусу Христу и к вере в Царство Божье»[122]. Технический прогресс, который облегчал труд, а иногда и спасал жизнь туземцев, побуждал их доверять европейцам и разделять их религию.

Христианство помогало африканцам приспособиться к новым условиям, предоставляя духовную эмансипацию на место политической. Впрочем, в «белых» колониях (Кении, Южной Родезии), где европейцы создали довольно многочисленные поселения, вера африканцев в «белого» Христа была существенно подорвана узаконенной здесь расовой сегрегацией.

Со времен опубликования в 1857 г. книги Ливингстона «Путешествие миссионера и исследование Южной Африки» в миссионерскую деятельность включились университеты. В начале XX в. в Кембридже был учрежден Международный христианский союз, посылавший ежегодно молодых людей для работы в христианских миссиях в Азию, Африку и Латинскую Америку.

На африканских территориях в христианскую веру обращались в первую очередь представители тех слоев населения, которые больше всего выигрывали от прихода Запада и у которых удовлетворение от упрочения их власти или полученной выгоды доминировало над другими чувствами[123]. Действуя в соответствии с системой «косвенного управления» (или «двойного мандата». – Г.О.), выработанной лордом Лугардом[124], британская колониальная администрация опиралась на авторитет племенных вождей и племенную знать. Налаженные отношения способствовали повороту привилегированной части туземцев к европейской вере и ее проповедникам. Предоставляя миссионерам землю для их поселения, вожди как бы запасали себе «сокровища на небесах». В дальнейшем дети племенной знати, окончившие миссионерские школы, стали первым поколением европеизированной туземной интеллигенции, «детьми двух миров».

В Африке, основываясь на библейских догматах, миссионеры долгое время вели борьбу не только с языческими богами, олицетворявшими силы природы, и культом предков, но и с исторически сложившимся институтом брачных отношений – полигамией. Впрочем, эта борьба, начавшаяся опять-таки с вождей, не увенчалась успехом. «Одновременно являться вождем и христианином, – пишет Нейлл, – оказалось нелегкой задачей, т. к. достоинство вождя измерялось количеством его жен»[125]. Кроме того, вскоре стало ясно, что в условиях Африки с нередкой смертью охотника, воина, являвшегося главой семьи, отказ от многоженства привел бы к социальному хаосу.

С иными сложностями столкнулись христианские миссии в Индии, находящейся под влиянием двух религий – индуизма и ислама. Здесь обращенными в христианство оказывались в первую очередь люди, причастные к британскому правлению и бизнесу, а также представители низших каст. Среди верующих и перед богом люди из этих каст обретали равноправие уже в земной жизни.

Миссионеры проповедовали свое учение на базарах, работали в госпиталях, занимались различного рода благотворительностью. Так, во время голода миссионерские станции превращались в пункты раздачи зерна.

Довольно плодотворной была и деятельность миссионеров в области образования. Школы, основанные при миссиях, привлекали возможностью получения бесплатного образования. В начале XX в. было открыто теологическое отделение Мадрасского университета, индусский теологический колледж, педагогические заведения, появились просветительские по своему характеру профессиональные общества[126].

Накануне Первой мировой войны миссионерам удалось создать в Индии небольшой по численности, но верный по своим христианским убеждениям и симпатиям к Англии слой населения. «До 1914 г., – пишет Нейлл, – едва ли какие-либо индийские христиане проявляли интерес к политической деятельности. Живя несколько изолированно от остального населения, они были вполне удовлетворены британским правлением, которое принесло им мир, справедливость, процветание, о чем они прежде даже не мечтали. Самое большое их желание заключалось в том, чтобы дни королевы Виктории продлились как можно дольше»[127].

И действительно, к началу XX в. в Африке и Индии появился увеличивающийся по своей численности слой людей, ставших по своей сути евроафриканцами и евроазиатами. Наиболее заметные перемены произошли на территориях Африканского континента в связи с их отсталостью и более широкими возможностями для христианизации.

Примечательно также, что развитие миссионерства в Соединенном Королевстве происходило хотя и под покровительством церквей, но во многом независимо от них и по своим собственным законам. Имея в виду этот факт, известный британский историк миссионерства Э. Уэллз, имевший и собственный опыт миссионерской деятельности, определил его как «мягкое ниспровержение церкви».

Чем же объяснялась такая обособленность и самостоятельность института миссионерства в протестантской стране?

Учитывая плюрализм церковной жизни Великобритании, Уэллз писал: «Церкви, независимо от того, были ли они епископальными (т. е. англиканскими. – Г.О.), пресвитерианскими или конгрегационалистскими (т. е. нонконформистскими. – Г.О.), не могли эффективно руководить заморскими миссиями… В их привычные обязанности входило: посвящение в сан, экипировка духовенства, организация богослужений, ведение межконфессиональной борьбы. Что же касается священного долга христиан, предписанного Священным писанием, а именно – обращать в христианскую веру язычников, расширяя таким образом христианский дом на земле, то эту задачу могли выполнить только новые религиозные структуры»[128].

К осознанию этого пришли в 1698 г. основатели англиканского миссионерского «Общества по распространению христианских знаний». Методистские и другие нонконформистские общества такой же направленности возникали на протяжении всего XVIII столетия, а на исходе его, в 1799 г., было учреждено самое влиятельное в дальнейшем англиканское «Церковное миссионерское общество для Африки и Востока». В конце XIX в. только в Лондоне функционировало около 20 миссионерских обществ.

Характер и особенности новых христианских структур определил уже упоминавшийся нами американский миссионерский деятель Р. Андерсон. Прежде всего он обратил внимание на то, что эти добровольческие ассоциации соответствуют по своей форме типичным протестантским организациям. «Если мы посмотрим на миссионерские, библейские или другие подобные общества, – пишет Андерсон, – то увидим, что по своему составу они не ограничивались духовенством или людьми одной профессии, а охватывали массы людей, включая представителей всех классов; все они были свободны, открыты для чьего-либо присоединения… Сюда входили основатели фондов пожертвований, составляющие базу обществ, отдельные члены церквей, религиозные братства, стремящиеся действовать совместно, т. к. они имели общую цель и общий интерес… Это была истинно протестантская форма ассоциации – свободная, открытая, ответственная, охватывающая все классы, оба пола, различные возрасты, а в целом – массу людей, что соответствует новым временам и текущему столетию»[129].

Таким образом, новые религиозные организации отличались от всех предшествующих массовостью своего членства, равной вовлеченностью в них духовной и светской публики и готовностью всех их представителей на добровольные материальные пожертвования ради благородной цели.

Исследования Андерсона и Уэллза разделены отрезком времени в полтора столетия. Вместе с тем оба историка пришли к обоснованным, на наш взгляд, выводам. Они убеждены, что свободные миссионерские ассоциации могли возникнуть только в странах с парламентской формой правления на определенной фазе политического, экономического и социального развития их обществ, в которых протестантизм, в свою очередь, проложил дорогу гражданским свободам, и что религиозные структуры подобного типа едва ли могли процветать в то же самое время в консервативных Испании или Неаполе[130].

Примечательными чертами миссионерских обществ были также прагматизм и направленность на решение главной теологической задачи – евангелизации нехристианского населения мира, в первую очередь жителей азиатского и африканского континентов.

Самое представительное «Церковное миссионерское общество для Африки и Востока» (ЦМО) к концу XIX столетия имело сложившуюся систему управления и прочные связи в британском истеблишменте[131].

Руководство обществом осуществляли патрон, вице-патрон, президент, вице-президент и коллективный орган – комитет. Все должностные лица ЦМО являлись членами Церкви Англии или такой же англиканской по вероисповеданию Церкви Ирландии. По установившейся традиции патроном являлся член королевской семьи, вице-патроном – примас всей Англии, т. е. архиепископ Кентерберийский, президентом – светский лорд или член Палаты общин, вице-президентом – архиепископ или епископ Церкви Англии или Церкви Ирландии.

Комитет как основной руководящий орган состоял из светских и духовных лиц. Большая часть светских членов комитета избиралась на ежегодном собрании членов общества, проходившем в мае в Лондоне. Часть из них назначалась из ушедших в отставку почетных губернаторов колоний, носящих это звание пожизненно, и обычных губернаторов, состоящих членами ЦМО не менее года. Связь с высшим звеном колониальной администрации устанавливалась таким образом еще в метрополии и сохранялась в дальнейшем в ходе работы миссий на зависимых территориях. Руководящий комитет заседал ежемесячно и создавал, в свою очередь, на основе состава общества комитет патронажа, комитет по фондам и внутренним организационным вопросам, финансовый и ревизионный комитеты и специальный комитет, занимавшийся отбором и обучением миссионеров. Имелся также орган, накапливающий информацию о маршрутах предстоящих экспедиций и местах их назначения.

К концу XIX в. ЦМО насчитывало около 550 членов и дружественно относилось к миссионерским обществам других конфессий. Основная часть миссионеров выезжала из Лондона, а также из опорных пунктов ЦМО в Ливерпуле и Плимуте. Однако, помимо Британских островов, общество при его религиозной терпимости стремилось распространить свою деятельность и на Европу, чтобы объединить европейские усилия по христианизации народов Востока. В соответствии с этой задачей миссионерские группы формировались также в европейских городах: Амстердаме, Роттердаме, Марселе, Неаполе. Имелись отделения ЦМО в австралийском городе Мельбурне и африканском порте Лагосе. В 1900 г. общество направило в Африку, Ближний и Средний Восток, Индию, Цейлон, Китай, Новую Зеландию, Канаду и Колумбию в составе миссий 169 человек (в африканские территории южнее Сахары выехали 55 человек, в Индию и Цейлон – 54 человека)[132].

Согласно статистике миссий Западной Экваториальной Африки, направленных ЦМО, в этом регионе к 1900 г. имелось 4283 христианина-туземца, работало 74 школы, где обучалось 4133 африканцев. По данным миссий Восточной Экваториальной Африки, опекаемых тем же ЦМО, на этой территории цифра обращенных в христианство туземцев составила 1864 человека, действовало 32 школы с числом учащихся в 1405 африканцев[133].

Помимо ЦМО и уже отмеченного нами Общества по распространению христианских знаний, под эгидой Церкви Англии находилось Общество по распространению Евангелия, придерживавшееся католической традиции. Кроме того, большую активность проявляло Лондонское миссионерское общество, основанное представителями епископальной, пресвитерианской и конгрегационалистских церквей в 1795 г. Именно это общество направило в 1848 г. в Африку в составе своей миссии будущего миссионера и будущего исследователя Центральной Африки Дэвида Ливингстона. С 1804 г. Британское и зарубежное библейское общество получило известность благодаря тесной кооперации в его составе между англиканами и представителями свободных церквей. Осуществляли также свою деятельность: Миссионерское общество Иоанна Крестителя, Библейское церковное миссионерское общество, Конгрегационалистский совет мировых религий, Методистское миссионерское общество, Армия спасения, Комитет заморских миссий пресвитерианской церкви Англии, английские баптисты. Известный миссионер и историк миссионерского и экуменического движений Стефен Нейлл назвал XIX век «великим столетием миссионерских обществ»[134].

Собирая вокруг себя представителей всех социальных слоев, миссионерские организации в финансовом отношении зависели от пожертвований и сборов средств среди населения Англии, которые проводились с помощью детей, студентов, членов королевской семьи[135]. В дальнейшем же при решении финансовых вопросов общества действовали как коммерческие предприятия. Миссии, обосновавшиеся на новых землях, получали значительные ассигнования от местных колониальных властей. Так, за 1900 г. миссии ЦМО, действовавшие в районе порта Лагоса и в Верхней и Нижней Нигерии, получили от местных властей 2188 ф. ст., не считая 3361 ф. ст., предоставленных туземным церквам, возникшим в окрестностях порта Лагоса[136].

Обучение отобранных миссионеров осуществлялось в специальных учебных заведениях, находившихся под опекой миссионерских обществ. При этом полученное там образование не приравнивалось к образованию закончивших богословские отделения университетов и не давало права занимать церковные посты в самой метрополии. ЦМО имело свой институт в Ислингтоне, который окончили многие известные миссионеры[137].

Формируемое и управляемое свободными ассоциациями миссионерское движение смогло поставить и до некоторой степени решить ряд проблем, стоящих в XIX в. перед британскими церквами и их прихожанами. Одной из них была проблема межконфессиональных отношений. Духовные руководители миссионерского движения подошли к решению этой проблемы исходя из тезиса, что миссионеры – лишь исполнители божьей воли и что любое обращение язычника в христианскую веру происходит не без помощи Господа Бога. При этом в своих рассуждениях теоретики миссионерства чаще всего опирались на трактат, подготовленный по этому вопросу в конце XVIII в. английским религиозным деятелем, организатором баптистской миссии в Индии Уильямом Кэри.

В XVII в., повествует в нем Кэри, римские католики пропагандировали свою веру в двух Америках, Азии и Африке и считали, что этот долг христианина возложен исключительно на их церковь. Протестанты исходят из того, что апостольская церковь новозаветных времен была одна и для всех. К апостолам было обращено повеление Иисуса Христа: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам»[138].

В разделенном христианском доме, как считал автор трактата, было бы лучше, если бы каждая деноминация была вовлечена в эту работу совершенно независимо, чем если бы деноминации действовали совместно. На земле достаточно пространства для работы всех, и если недружественное вмешательство в деятельность братской миссии не будет иметь места, то одна деноминация будет молиться за успехи другой. В случае же, если они будут действовать на одной территории, то вполне вероятно, что их частные разногласия значительно уменьшат результаты их труда[139]. Таким образом, общие цели и сотрудничество, по убеждению Кэри, дополнялось территориальной автономией, в которой проповедовала та или иная миссия.

«Наша цель, – писал в конце XIX в. автор истории Лондонского миссионерского общества Р. Ловетт, – состоит не в том, чтобы переносить язычникам особенности церковных доктрин и церковного управления, принятого пресвитерианами, конгрегационалистами или членами епископальной церкви (в отношении всего этого имеются серьезные различия среди весьма важных персон). Наша цель – донести до язычников с благословения Господа Бога Святое Евангелие, призвать их в братство Его Сына и помочь им принять ту форму церковного управления, которая покажется им наиболее соответствующей Слову Господа»[140].

Миссионерская практика XIX в. показала примеры не только веротерпимости, но тесного сотрудничества членов разных конфессий в пределах одного общества, а также кооперации между миссионерскими организациями разных вероисповеданий. Еще меньшую склонность к выяснению конфессиональных противоречий проявляли миссии, работавшие на чужих территориях среди населения, принадлежавшего к другим расам и древним цивилизациям, т. е. прежде всего в Индии. Так, в 1908 г. в Южной Индии была образована Объединенная церковь конгрегационалистской и пресвитерианских церквей. Во многих других случаях миссии, проповедовавшие в одних и тех же регионах, оставаясь по сути соперниками, становились естественными союзниками в достижении своих целей. Нейлл писал: «Как только миссионер покидал свою страну, он не проповедовал уже от имени своей церкви, т. к. он не был посвящен в ее сан и не имел прав священника в своей стране. Он был исполнителем дела чрезвычайной важности для всей Европы, покорный ее указаниям, зависящей от ее финансовой поддержки, ответственный перед ней одной, без прямой зависимости перед каким-либо церковным учреждением. Естественно, что эта великая миссия заполняла все его мысли и чувства и отношения с церковью, его исповедания становились для него далекой и не столь важной проблемой будущего»[141].

Отдаленность от Европы, новые, чрезвычайно сложные условия, как отмечал тот же Нейлл, важность задачи побуждала миссионера «представлять нехристианам чистую доктрину Иисусу Христа, лишенную конфессиональных толкований»[142].

В целом же тенденция к взаимопониманию между отдельными деноминациями привела к тому, что идеи экуменизма, союза всех христианских церквей, возникли в недрах миссионерского движения.

Впервые эта идея в широком плане была выдвинута на международной миссионерской конференции в Эдинбурге в 1910 г. Большую роль в организации этой конференции сыграло Христианское движение студентов, возникшее в 1890 г. на базе двух университетов – англиканского в своей основе Кембриджского и в значительной степени пресвитерианского – Эдинбургского. Участником этой кампании в начале XX в., по утверждению историка британских церквей А. Хастингса, был каждый пятый студент Британских островов. Движение ставило своей целью оказание помощи зарубежным миссиям и достижение взаимопонимания между верующими всех христианских конфессий[143].

На конференцию в столицу Шотландии съехалось около 1200 представителей миссионерских обществ со всего мира. При этом среди них были и посланцы 18 молодых церквей, возникших в Азии, Африке и Латинской Америке во второй половине XIX – начале XX вв. благодаря деятельности миссий. До этого Соединенное Королевство уже дважды выступало организатором, хотя и не столь представительных, международных миссионерских собраний – в Ливерпуле (1860 г.), Лондоне (1885 г.) и Нью-Йорке (1900 г.).

Эдинбургская конференция проводилась под популярным в миссионерском движении в начале XX в. лозунгом «Евангелизация мира в течение одного поколения». Вера участников конференции в возможность христианизации мира в ближайшие 30 лет ввиду успехов англичан в их колониальной и миссионерской деятельности не казалась их современникам утопической.

В решениях конференции отмечалось, что в «миссионерской деятельности не должно быть места для мелкого соперничества, которое мешает работе христианских организаций в Англии»[144].

Международное собрание миссионеров, инициатором которого выступали деятели из среды британского миссионерства, не только провозгласило идею всемирной христианской кооперации, но и учредило Постоянный комитет для ее осуществления. В 1921 г. он был преобразован в Международный совет миссионеров во главе с его председателем доктором Дж. Р. Моттом и секретарем доктором Дж. Х. Олдхэмом. Совет опирался на национальные миссионерские советы, создававшиеся на основе той же христианской кооперации в английских колониях – Бирме, Индии, Цейлоне, Кении, Танганьике и других территориях[145].

После Эдинбурга задача создания, а в дальнейшем и укрепления союза церквей не сходила с повестки дня миссионерских конференций. При этом деятели британского миссионерства продолжали играть в экуменическом движении ведущую роль.

Церковь Англии не участвовала в Эдинбургской конференции, и отношение ее деятелей к идеям экуменизма было неоднозначным. Представители евангелического течения поддерживали их. Что же касается англокатоликов, то пренебрежение к теологии из-за прагматических соображений вызывало у них негативную реакцию, и они нередко становились противниками экуменизма и возникших на его основе миссионерских ассоциаций[146].

В XX столетии, несмотря на возникновение руководящих миссионерских структур, экуменическое течение все же не получило широкого размаха среди миссионерства. В новом столетии посланцы Запада столкнулись с решением новых проблем.

В самой же метрополии миссионерство повлияло на такое радикальное изменение в церковной жизни, как вовлечение в нее женщин.

В XVIII в. миссионерские общества были своеобразными мужскими клубами, а в состав их заморских экспедиций входили одни мужчины.

При этом миссионеры протестантских вероисповеданий чаще всего были женатыми, и время от времени их подруги отваживались на дальние путешествия со своими мужьями. В то же время католики в большинстве случаев принимали обет безбрачия[147].

Между тем опыт евангелизации мусульманского населения, в частности в Индии, показал, что по обычаям ислама люди мужского пола, не имеющие родственных связей, т. е. миссионеры, не могут иметь каких-либо контактов с женщинами, чья жизнь протекала почти в полной изоляции от внешнего мира.

Кампания за равноправие женщин в миссионерском движении прослеживается в Англии с середины XIX в. В это время несколько британских церквей основали Библейскую и Медицинскую миссию для работы среди индийских женщин. В последней четверти XIX в. консолидировалось течение церковного феминизма в пределах англиканской церкви. В 1880 г. по инициативе женщин было учреждено Миссионерское общество Церкви Англии для работы среди индийских женщин, которое опекало ряд миссионерских станций на севере и юге Индии, насчитывавших в своем составе 32 миссионерки[148].

В эти же годы заметные изменения происходят в ЦМО. Если до 1887 г. в штате общества было только 22 женщины, то за два последующих десятилетия на заморские территории выехали еще 214, не считая жен миссионеров. В 1895 г. в штате ЦМО был создан Женский департамент для отбора и обучения миссионерок. С этого времени женщины могли занимать миссионерские вакансии по техническим и медицинским специальностям, а в отсутствие мужчин исполнять на местах пасторские обязанности, что исключалось в англиканских церквах Великобритании.

При отборе кандидаток в миссионерки к женщинам в ЦМО предъявлялись более строгие требования, чем к мужчинам. Каждая из них должна была представить рекомендации от трех лиц – членов общества, а потом пройти собеседование в специальном комитете, члены которого составляли письменное заключение о ее способностях. Прошедшим отбор предстоял двухлетний курс обучения в «педагогических домах», где они получали знания по богословию, ведению хозяйства, акушерству, методике преподавания в воскресных школах. Затем следовал экзамен, на котором окончившие курс должны были доказать свою преданность христианскому учению и свое умение вести проповедь. На рубеже XIX–XX вв. число женщин, работающих в миссиях ЦМО, достигло 410 и равнялось числу мужчин-миссионеров, посвященных в сан. При этом наибольшую ценность представлял их труд в медицинских миссиях, в частности в индийских лепрозориях[149].

Такими же темпами происходило привлечение женщин к руководству ЦМО и Лондонского миссионерского общества. Отмечая эту тенденцию, Уэллз назвал ее «спокойной революцией, которая могла иметь место только благодаря тому, что миссионерские общества не являлись частью церковной системы»[150]. Вместе с тем любой институт в религиозной жизни страны не может развиваться совершенно изолированно. Допущение женщин к исполнению пасторских обязанностей в миссиях за пределами Англии и к руководству миссионерскими обществами в самой стране активизировало течение церковного феминизма в англиканстве и сделало более реальным достижение его целей. В первую очередь это касалось разрешения на посвящение женщин в духовный сан и полного равноправия их со священниками мужского пола.

Таким образом, можно сказать, что всплеск миссионерской активности во второй половине XIX в., подготовленный социальным, политическим, экономическим и духовным развитием британского общества и тесно связанный с колониальной экспансией Британии, привел к появлению новых, совершенно особых структур в религиозной жизни Соединенного Королевства. Таковыми явились миссионерские общества, превратившиеся в руководящий центр и базу миссионерского движения.

Вовлечение в эти религиозные организации светской публики обоих полов, установившаяся самостоятельность их членов в отношении церквей разных вероисповеданий, участие женщин в заморских экспедициях, создание собственных учебных центров и, наконец, приоритет прагматизма над приверженностью конфессиональным доктринам – все перечисленные особенности миссионерских обществ и управляемого ими миссионерского движения позволяют говорить о совершенно новом явлении в религиозной жизни Великобритании XIX в. С. Нейлл назвал его новым феноменом XIX столетия[151].

Именно миссионеры, установив цивилизационный мост между Востоком и Западом, развеяли миф о непримиримости этих частей света. В своей знаменитой Балладе о Востоке и Западе Р. Киплинг ставит два вопроса: о чужеродности этих частей света, обладающих собственными внутренними законами, и о возможности взаимопонимания между мудрыми и мужественными представителями этих миров, когда гибель угрожает тем и другим. Именно в этом смысл последних двух строк четверостишия, которым заканчивается баллада:

Несмотря на установление равенства между христианскими церквами к началу XX в., государственный статус Церкви Англии обеспечивал ей ряд преимуществ. Среди них – владение обширными земельными угодьями, связь с короной, присутствие в Палате лордов англиканских епископов и контроль за привилегированными колледжами и частью начальных школ.

Немалую роль в укреплении влияния Церкви Англии играла и близость светской и церковной знати. А. Хастингс пишет по этому поводу: «Епископы чувствовали себя в мире правителей, как дома, потому что они принадлежали к правящему классу по рождению, образованию и проведению досуга в аристократических клубах»[153].

Значительная часть епископов обучались в ведущих элитных школах («public schools») и за небольшим исключением заканчивали образование в Оксфордском и Кемриджском университетах. Директорами же элитных учебных заведений и главами университетских колледжей продолжали быть уже состоявшиеся или будущие высшие сановники англиканской церкви[154]. «Важно также, – отмечает А. Хастингс, – что английский истеблишмент концентрировался вокруг Вестминстера, Виндзора, Оксфорда, Кембриджа, главных “паблик скулз”, где англиканство обладало мощными позициями. Учитывая это, невозможно представить, чтобы Церковь Англии, структурированная таким образом, не была церковью партии тори. И вопрос заключался не только в том, как епископы голосовали в Палате лордов и с какими публичными заявлениями они выступали. Более существенной была их тесная классовая идентификация…И это было правдой в отношении мирян и низшего духовенства, хотя, конечно, можно было найти англикан и в других партиях»[155].

Братство священнослужителей и будущих политиков складывалось в привилегированных колледжах и продолжалось в коридорах власти на протяжении всей жизни бывших учащихся. В избирательных округах, расположенных в зонах влияния англиканства, как правило, побеждали консерваторы.

По мере развития капиталистических отношений и возрастания роли буржуазии и рабочего класса усиливалось и влияние «свободных церквей». В богословском понимании общим для нонконформистов было следование трем основным принципам: спасение личной верой в искупительную жертву Христа, священство всех верующих, что означало право каждого христианина проповедовать и совершать богослужение без посредничества церкви и ее духовенства, и, наконец, исключительный авторитет Священного Писания. Предпочтение отдавалось проповеди, а не обрядам и церковным таинствам. И если англиканин готов был подчиняться епископам, королю и парламенту, то нонконформисты не признавали вмешательства этих авторитетов в вопросы их веры. Все начиналось с требования свободы вероисповедания от диктата со стороны государства и назначаемых правительством епископов. Создавалась среда для развития свободной мысли, и временами религиозный протест сливался с политическим и социальным протестом. Составляющие традиционной триады – храм, священник, верующие – в равной степени были важны для англиканина. Для членов же «свободных церквей» приоритетным была община верующих, а священник долгое время мог выбираться среди равных ему членов общины[156].

В политическом аспекте с середины XIX в. и до первых десятилетий XX в. именно нонконформисты (т. е. буржуазия и квалифицированные рабочие) составляли электорат Либеральной партии, которая и отстаивала широкий круг их интересов – от религиозных до экономических.

При всей остроте противоречий между Церковью Англии, пытавшейся монополизировать нацию, и «свободными церквами», стремившимися лишить государственную церковь ее привилегий, их противостояние никогда не доходило до серьезных конфликтов. На толерантность, характерную для отношений между конфессиями, указывает в своем труде и Маклеод. «Подобно Соединенным Штатам, – отмечает он, – Англия сохраняла традиции веротерпимости, благодаря чему огромное число соперничавших религиозных деноминаций имели возможность процветать»[157].

Гибкость правящего класса и реформы светской власти своевременно разряжали обстановку.

Для развития контактов и взаимопонимания между различными конфессиями большое значение имело экуменическое движение, затронувшее британское студенчество и реализовавшееся в деятельности зарубежных миссий, о чем мы уже писали. Что же касается самой метрополии, то вскоре выяснилось, что надежды миссионерской Эдинбургской конференции 1910 г., организованной Студенческим христианским движением, на скорое преодоление конфессиональных противоречий, в первую очередь в самой Британии[158], – всего лишь иллюзии молодых христиан. Впрочем, традиции экуменизма не были забыты и проявлялись чаще всего во внешних контактах.

Первая мировая война, разделившая христианские нации Европы на два враждующих лагеря, стала серьезным испытанием для британских церквей в метрополии и Британской империи.

В предвоенное время, несмотря на то что с начала XX в. Англия жестко конкурировала с Германией в экономике и колониальной сфере, духовенство не забыло и то, что обе страны связаны между собой родством королевских домов и противостоянием папству. Епископ Лондона Артур Уиннингтон-Инграм называл немцев братьями, а Германию великой цивилизованной нацией.

В начале войны на соборах двух конвокаций Церкви Англии – Кентерберийской и Йоркской – были приняты резолюции, призывавшие духовенство выполнять две функции: служить государству и богу[159]. Это означало: с одной стороны, содействовать военным усилиям правительства, с другой – осуществлять гуманитарную миссию, т. е. помогать вдовам, сиротам ухаживать за ранеными.

Реакция высших иерархов англиканской церкви на эйфорию, вызванную началом военных действий, не была единодушной.

6 сентября 1914 г. тот же епископ Уиннингтон-Инграм диаметрально изменил свою позицию и в проповеди, произнесенной перед солдатами, первым назвал новую войну «священной». «В великую пятницу Христос умер за свободу, достоинство и честь, – заявил епископ, – и наши ребята умирают за то же. Единожды поняв, что все, ради чего стоит жить, поставлено под угрозу, страна без колебаний выбрала мобилизацию. Вы просите меня ответить в одной фразе, что здесь должна делать Церковь. Отвечаю: мобилизовать нацию на священную войну!»[160]

В статье, опубликованной 10 июня 1915 г. в газете «Гардиан», вопреки христианским заповедям, Уиннингтон-Инграм повторил свой призыв в более жесткой форме: «Что Церковь должна делать? Я отвечаю: мобилизовать нацию на священную войну. Убивать хороших людей точно так же, как и убивать плохих, убивать молодых, как и убивать старых»[161]. Подобные обращения звучали и со стороны некоторых членов «свободных церквей».

Архиепископом Кентерберийским в военные года был Рэнделл Дэвидсон (1903–1928). Будущий глава Церкви Англии родился в 1848 г. в Эдинбурге в шотландской купеческой семье, придерживавшейся пресвитерианского вероисповедания. Образование Р. Дэвидсон получил в элитной школе Харроу в Лондоне, а затем в Тринити-колледже Оксфордского университета, где в 1865 г. перешел в англиканство. Приближенность к королеве Виктории в качестве ее капеллана способствовала быстрому продвижению его карьеры в иерархической структуре Церкви Англии.

С началом войны Дэвидсон уклонялся от того, чтобы рекомендовать духовенству использовать церковные кафедры для разжигания воинственных настроений. На вопрос об участии самого духовенства в военных действиях он отвечал: «В качестве капелланов – да, сражающихся солдат – нет»[162].

В целом же церкви поддержали военные усилия Британии в борьбе с Германией и ее союзниками. Имелась лишь небольшая группа христианских пацифистов, представленных главным образом членами «свободных церквей».

Первая мировая война, названная по причине масштабности вовлеченных в нее стран «Великой», обернулась для Британии огромным потрясением. Несмотря на то что на территории Королевства не было вражеских армий, британское население еще никогда не несло таких военных потерь. При населении Великобритании в 45,4 млн военные потери погибшими составили 886 939 человек, ранеными – 1 663 435. Общие потери в войне, включая гибель гражданских лиц в военных действиях, а также от голода и болезней, составили 2 659 374. Для сравнения: во Франции при населении в 39,6 млн соответствующие потери исчислялись следующими цифрами: военные потери погибшими – 1 397 800 человек, ранеными – 4 266 000, общие потери – 5 963 800 человек[163].

Лидер Лейбористской партии и премьер-министр К. Эттли вспоминал, что четыре года Первой мировой войны вызвали у большинства людей страшное отвращение ко всем войнам и породили уверенность, что мир уже никогда не будет ввергнут в подобное бедствие[164]. В 30-е годы именно эти ощущения граждан поощряли политиков в проведении миротворческой политики в отношении Германии и ее союзников.

В первые послевоенные годы во внешних церковных отношениях Дэвидсон был сторонником экуменического движения, способствуя, в частности, укреплению связей с восточными православными церквами.

К концу первого десятилетия XX в. очевидным стало ослабление религиозности британского населения. В эти же годы быстро росла численность протестантских меньшинств, особенно баптистов, конгрегационалистов и методистов[165]. Благодаря их поддержке увеличивалось влияние либералов и их представительство в Парламенте. В 1906 г. англикане впервые не составили большинство в Палате общин. Лидер консерваторов лорд Солсбери, ушедший в отставку в 1902 г., был последним премьер-министром, открыто исповедующим англиканство. Его преемники либералы Генри Асквит и Дэвид Ллойд Джордж, хотя и не отличались верностью каким-либо христианским традициям, но происходили из семей нонконформистов[166].

Католическая община, состоящая в основном из потомков ирландских переселенцев и проявлявшая особую пристрастность в выполнении религиозных обрядов, была представлена во всех социальных слоях общества – от аристократических кланов до рабочих физического труда. Заметной роли в политической жизни она не играла[167].

Очевидным показателем секуляризации было сокращение числа людей, посещавших воскресную службу. Что же касается рабочего класса, составляющего самый многочисленный слой населения, то спад его религиозности был наиболее заметным. В целом же религиозные симпатии рабочих распределялись между Церковью Англии, «свободными церквами» и католиками. Неквалифицированные рабочие индустриальных центров редко были членами Церкви Англии, чаще «свободных церквей» и еще чаще не могли определить свое вероисповедание. Сельский пролетариат тяготел к Церкви Англии. Аристократия, крупные промышленники и финансисты отдавали предпочтение государственной церкви, редко римской католической, но среди них были и агностики.

К 20-м годам XX в. около 60 % населения Англии и Уэльса были англиканами, т. е. венчались и крестили своих детей в англиканских храмах.

Начиная с первого десятилетия XX в. и кончая периодом Второй мировой войны большое влияние не только на религиозную, но и на общественно-политическую жизнь Британии оказал выдающийся духовный лидер Церкви Англии Уильям Темпл. На биографии и деятельности этой незаурядной личности необходимо остановиться подробнее. Основанием для этого служит также причастность Темпла к решению основных проблем, с которыми столкнулась Церковь Англии на протяжении рассматриваемого периода. Таковыми являлись: ослабление позиций церкви в сфере начального образования, обострение социальных вопросов и борьба англиканского клира за автономию церкви в рамках государственного управления. Причем все это происходило на фоне падения религиозности британского населения.

Становление личности обычно происходит под влиянием трех основных факторов: семьи, образования и ближайшего окружения. Для Уильяма Темпла все эти обстоятельства сложились самым благоприятным образом. Он родился в 1881 г. в семье епископа Фредерика Темпла, который до этого занимал пост директора элитной школы в Рэгби, а в 1897 г. стал Архиепископом Кентерберийским. В доме была богатейшая библиотека, и мальчик с юности познакомился с драматургией У. Шекспира и греческих писателей. Затем на его стол легли произведения Ф. Достоевского, и наибольшее впечатление он получил от чтения романа «Братья Карамазовы». С этого времени Уильям твердо поверил, что христианские идеи наделяются магической силой, если они оживают под пером талантливого писателя или публициста. В зрелые годы он проявил себя и как богослов и публицист. Подобно Достоевскому он искал свой путь в христианском вероучении и стремился выработать собственный взгляд на общественное предназначение церкви.

С 1900 по 1904 г. У. Темпл – студент Боллиол-колледжа Оксфордского университета. Этот колледж, как и многие другие колледжи Оксфорда и Кембриджа, давал студентам широкое светское и одновременно богословское образование. Получив сан священника, бывшие студенты древних университетов нередко назначались директорами элитных школ, а в более почтенные годы поднимались по иерархической лестнице и становились епископами и членами аристократических клубов. Глубокого барьера между светской и церковной знатью, как уже отмечалось, в Англии не было. Подобный путь пройдет и У. Темпл. В заповедных заведениях Лондона на его встречах с политиками светские темы будут преобладать над религиозными. Пока же свое полемическое мастерство Темпл оттачивал в дебатах с сокурсниками в дискуссионном клубе Оксфорда[168]. Среди студентов он прослыл знатоком диалектики Гегеля и человеком, умеющим переубеждать своих оппонентов.

Знания молодого человека обогащались и при общении с его друзьями. А среди них были известный в дальнейшем светский мыслитель и один из теоретиков лейборизма Генри Тоуни и будущий автор прогрессивной системы социального страхования, введенной лейбористами в 1947 г., либерал Уильям Беверидж.

Казалось, что судьба благоволила к молодому человеку. Но, как часто это бывает, природа не только одаривает, но и готовит своему избраннику суровые испытания. С детства Темпл страдал от плохого зрения и болезни суставов, что ограничивало его движения и привело к ранней тучности. Несмотря на эти недуги, Темпл поражал современников своей энергией и способностью совмещать обязанности пастора, труд кабинетного исследователя, лекторскую деятельность и активность в общественной жизни.

В 1906 г. Темпл готовился к посвящению в сан священника, но это событие произошло только в 1910 г. Препятствием же было его сомнение в истинности христианского догмата о непорочном зачатии Богородицы. Секуляризация общества, основанная на новейших достижениях естествознания, затронула и склонного к размышлениям Темпла.

Еще до своего рукоположения Темпл вовлекается в Студенческое христианское движение (СХД), которому в предшествующей главе было уделено достаточное внимание. Войны, в которых христианские государства воевали друг против друга, а также распространение других религий поставили пределы внутренней и внешней евангелизации и вызвали сомнения в истинности ряда христианских догматов. Что же касается самого Темпла, то он всю последующую жизнь оставался сторонником религиозной терпимости и сотрудничества между различными христианскими конфессиями в своей стране и за ее пределами. Церковь Англии, впитавшую католические и протестантские традиции, он считал естественным «мостом через пропасть, которая разделяет католицизм и протестантизм»[169].

В 1927 г. Темпл был участником экуменической конференции «Вера и порядок» в Лозанне, а в 1937 г. – председателем подобной же конференции в Эдинбурге.

С 1908 по 1924 г. Темпл возглавлял «Ассоциацию за образование рабочих», а в 1910–1914 гг. являлся начальником элитной школы (public school) в Рептоне. Одновременно в своих проповедях и лекциях он выступал за широкое обучение детей и взрослого населения. С его точки зрения, «образование должно быть скорее корпоративным, чем индивидуальным, осуществляться через духовное влияние учителя и основываться на толковании фактов, а не простом их усвоении». Важнейшей задачей государства Темпл считал «обеспечение в образовании равных возможностей для всех детей, несмотря на различие в способности индивидуума, культуре и благосостоянии его семьи»[170].

Оригинальным было и предложение Темпла применить к общедоступным школам модель обучения, укоренившуюся в элитных колледжах. Прежде всего он имел в виду воспитание у детей чувства гордости своим заведением и своеобразной «кастовости», которая на протяжении дальнейшей жизни выпускников этих школ будет побуждать их к взаимной выручке и поддержке. «Коммуна или братство молодых людей – сами по себе великий воспитатель, – писал Темпл в одной из своих работ. – Задача состоит в том, чтобы все молодые люди в возрасте до 18 лет являлись членами такой коммуны, пользовались ее поддержкой и чувствовали ответственность за ее традиции и благосостояние»[171].

А самое главное – посредством образования Темпл, подобно английским и французским просветителям, надеялся реализовать в обществе принципы свободы и справедливости, освободить человека из «духовного рабства, которое столь же пагубно, как и экономическое рабство»[172]. Но была и другая сторона вопроса. Наблюдая возрастающую активность рабочих в общественно-политической жизни и их интерес к революциям, совершаемых их братьями по труду на европейском континенте, Темпл подобным же образом надеялся погасить агрессивность, а по существу революционный потенциал, заложенный в рабочем движении[173]. Предусматривать и предотвращать возможные конфликты стало его принципом.

Постоянной заботой Темпла было и сохранение патроната Церкви Англии над школами. В эти годы англиканское духовенство контролировало почти все элитные колледжи, дающие среднее образование состоятельным слоям общества, и около половины начальных школ, и шла острая борьба между теми, кто выступал за консервацию подобного положения, и сторонниками государственного светского образования. Темпл поддерживал позицию первых, т. к. считал, что англиканская церковь как духовный лидер нации «должна быть ответственна за обучение всех английских детей, реализуя связь между христианской верой и жизнью»[174]. И действительно, хотя все меньшая часть населения регулярно посещала англиканские храмы, Церковь Англии по традиции осуществляла некую причастность британцев к ее вероисповеданию. В частности, это выражалось в том, что приходские священники считали себя ответственными за всех жителей своего прихода независимо от их религиозных убеждений и оказывали им услуги в крещении детей, венчании, организации похорон, а также предоставлении благотворительной помощи. Вместе с тем сохранение патроната Церкви Англии над школьным образованием препятствовало всему ходу секуляризации, включая обучение на основе последних достижений науки, а кроме того, нарушало права детей, воспитывающихся в семьях, принадлежавших к другим конфессиям.

Еще более актуальным для общественно-политической жизни Великобритании первых десятилетий XX в. было решение социальных вопросов. Это объяснялось углублением процессов демократизации и политизации общества, происходившего под воздействием повышения роли Лейбористской партии и всего рабочего движения в решении государственных дел, а также ухудшением социально-экономического положения трудящихся в годы Первой мировой войны. Немалый отклик на Британских островах находили и революционные события на континенте – и прежде всего в России. Не случайно либеральное правительство Г. Асквита (1908–1915 гг.) провело ряд законов по улучшению условий труда рабочих и установлению пенсий по старости. В этом же направлении действовало и коалиционное правительство Д. Ллойд Джорджа (1916–1922 гг.), которое, помимо расширения социального законодательства, приняло и новую избирательную реформу (1918 г.), согласно которой избирательные права получили все мужчины с 21 года и женщины, достигшие 30-летнего возраста.

И если политические партии, выдвигая свои программы, боролись за «человека с улицы», то священники в своем общении с верующими и в воскресных проповедях делали нечто подобное, «удерживая прихожан на церковных скамьях в пределах своих храмов»[175]. И не всегда можно было определить, чье влияние на верующего – священника или политика – оказывалось сильнее.

Между тем занятие общественной и просветительской деятельностью не мешало Темплу подниматься по ступеням иерархической лестницы и становиться заметной фигурой среди англиканского духовенства. Так, в 1919–1921 гг. он стал каноником[176] одного из самых почитаемых англиканских храмов – Вестминстерского Аббатства.

Одновременно Темпл являлся лидером движения «Жизнь и свобода» (1917–1919), добивавшегося автономии Церкви Англии в вопросах ее внутреннего законодательства. Об отделении англиканской церкви от государства речь не шла. Напротив, Темпл был убежден, что церковь и государство находятся в тесной зависимости друг от друга, т. к. «оба являются инструментами Господа Бога в приближении Царства Божьего»[177]. При этом церковь действует силой убеждения, а на государство возложена функция принуждения.

Движение проводило митинги и пользовалось широкой поддержкой англиканского духовенства и верующих. Его особенностью являлось, хотя и не столь широкое, участие в нем женщин. Среди них были видные представительницы церковного феминизма Луиза Крейтон и Мод Ройден. Вовлечение женщин в религиозную организацию соответствовало веяниям времени, т. к. в Британии уже появился институт диаконис, отстаивающих свое право на посвящение в сан священника[178].

В 1919 г. движение «Жизнь и свобода» добилось своей цели. Актом Парламента от 30 июня этого года такой орган – Национальная ассамблея Церкви Англии – был образован. В его функции входило решение административных вопросов, как, например, создание новых епархий. По своей структуре Церковная Ассамблея состояла из трех палат: Палаты епископов, Палаты духовенства и Палаты мирян[179]. Новым явлением и определенным шагом в сторону демократизации Церкви стало включение в ее управляющую структуру обычных прихожан, которые избирались в приходах теми верующими – англиканами, которые приняли крещение.

И все же до существенной демократизации государственной церкви было еще далеко. Все три палаты Ассамблеи имели право обсуждать любые вопросы, касающиеся догматики, культа и организации Церкви и принимать соответствующие решения, но лишь в той форме, в какой решения принимались Палатой епископов. В дальнейшем принятый документ шел на утверждение в Парламент и, наконец, к конечной инстанции – монарху. Таким образом, долей самостоятельности обладала лишь Палата епископов[180].

В эти же годы особую актуальность для Церкви Англии приобрел вопрос об ее консолидации. Его суть состояла в том, что с XVI в., как уже отмечалось, в пределах англиканства прослеживается два течения – «высокой церкви» и «низкой церкви». Первое тяготело к католицизму и называлось также англокатолическим, второе, склонное к миссионерской деятельности и сотрудничеству с другими протестантскими конфессиями, именовалось евангелическим. В первые десятилетия XX столетия в условиях секуляризации и заметного упадка религиозности населения высшие иерархи государственной церкви искали пути к сближению этих течений. Темпл по происхождению и образованию был ближе к англокатоликам, но участие в СХД сближало его и с евангелистами. В итоге он стал приемлемой фигурой для установления консенсуса между двумя течениями, к чему он и стремился на протяжении всей дальнейшей деятельности. В первые десятилетия XX в. решение этой задачи облегчалось тем, что интеллектуальный потенциал евангелистов оказался истощенным, т. к. лучшие их представители отправились за моря для христианизации туземного населения других континентов.

Что же касается социальных вопросов, то Церковь Англии стояла перед дилеммой – занять нейтральную позицию в отношении государственной политики или включиться в определение ряда ее направлений. Долгое время это отношение ограничивалось призывом к патриотическим чувствам в годы войны, миротворческой миссией в периоды экономических кризисов, филантропической деятельностью и ограждением школ от процесса секуляризации. Новая ситуация, угрожающая обострением классовой борьбы и расколом общества, требовала более глубоких подходов.

Деятельность Темпла в Ассоциации по расширению образования для рабочих пробудила и его интерес к социальным вопросам. На формирование мировоззрения будущего высшего иерарха Церкви Англии большое влияние оказали христианские социалисты, пытавшиеся внедрить религиозно-нравственные начала в отношения между предпринимателями и рабочими, установить идеальное сочетание интересов индивидуума и общества, не выходя за рамки существующих государственных форм. В соответствии с этими принципами Темпл, подобно основателям христианского социализма Ч. Кингсли и Ф.Д. Морису, считал, что не все люди являются верующими, и от этого также происходит немало бед. «Наша жизнь, – говорил он в 1912 г. в одной из лекций, – модулируется в значительной степени светским окружением, которое еще не является христианским. И пока это так, нет шансов у какой-либо личности стать истинным христианином. Следовательно, мы должны сделать общество, в котором мы живем, христианским во всех его институтах»[181]. Достижение этой цели, по мнению Темпла, будет ключом и в установлении социальной справедливости.

В это же время значительную роль в формировании взглядов молодого и уже авторитетного священника оказали политические убеждения его друга, англиканина по вероисповеданию, Генри Тоуни, который через восприятие идей христианского социализма пришел к лейбористскому социализму. Так, он считал, что «правительство, рабочее движение, церковь и ученое сообщество должны двигаться к совершенному демократическому обществу, обогащенному социалистическим сознанием и в полной гармонии с христианской верой»[182]. При этом «социалистическое сознание» он отожествлял с лейбористским социализмом, с его коллективистскими подходами, обобществлением собственности и идеей равенства. Неслучайно в 1919 г., являясь членом Королевской комиссии по изучению состояния угольной отрасли, Г. Тоуни рекомендовал правительству провести национализацию шахт, а в периоды правления первого и второго лейбористских правительств был автором партийных манифестов: «Среднее образование для всех» (1924 г.) и «Лейбористы и нация» (1929 г.).

Сходным путем шел и У. Темпл. В своих выступлениях в 1908–1915 гг. он резко критиковал основной принцип капитализма – конкуренцию. С его точки зрения, конкуренция не ограничивается бизнесом, а порождает эгоизм и другие человеческие пороки, широко распространяемые в обществе.

Ко второму десятилетию XX в. стало очевидным, что часть высшего духовенства Церкви Англии также заметно политизировалась. На таких представительных собраниях, как Кентерберийская конвокация[183] 1909 г. и Пан-Англиканский конгресс 1910 г., впервые был поставлен вопрос о переустройстве общества. Британский исследователь Р. Ллойд отмечал, что в ходе дискуссии на Пан-Ан-гликанском конгрессе оратор за оратором провозглашали, что Церковь Англии должна ставить своей целью социальные изменения. И немалое число выступающих ратовали за социализм и союз с Лейбористской партией.

Темпл, присутствовавший на этом форуме, пошел еще дальше, поддерживая такую лейбористскую идею, как национализация, и утверждая, что коллективизм присущ христианству[184]. В 1918 г. он солидаризировался с видением социальных болезней общества, изложенном в докладе «Христианство и промышленные проблемы». Этот полуофициальный документ был представлен Архиепископам Кентерберийскому и Йорскому[185] и исходил от комиссии епископов, но его фактическим автором считался Генри Тоуни.

В докладе ставился вопрос о безработице, государственном контроле за развитием промышленных отраслей, необходимости введения национальной системы образования и, что особенно примечательно, об установлении такой заработной платы рабочих, которая отвечала бы их жизненным потребностям. Общая трактовка социальных проблем ослабила, но не исключила критику документа со стороны части англиканской элиты, которая оценила его как «полусоциалистический»[186].

«Промышленное христианское братство», объединяющее широкий круг верующих из рабочего класса, одобрило появление документа. У. Темпл назвал доклад идеальной основой для дальнейшего обсуждения социальных бед общества. А вскоре он произвел настоящую сенсацию среди англиканского духовенства. 1 мая 1918 г. в нижней палате Кентерберийской конвокации Темпл заявил о присоединении к Лейбористской партии. По его мнению, Лейбористская партия «совершенно обоснованно бросила моральный вызов существующему социальному порядку»[187].

Как и ожидалось, решение Темпла одобрило меньшинство епископов. Их же большая часть была убеждена, что каноник нарушил конвенцию[188], согласно которой «Церковь Англии отделена от партийной политики»[189]. Архиепископ Кентерберийский Ренделл Дэвидсон предпочел сохранить нейтралитет.

В статье «Церковь и лейбористы», опубликованной в том же месяце в газете «Дейли Ньюс», Темпл специально вернулся к вопросу о своем вступлении в Лейбористскую партию. «Церковные люди, – писал он, – могут тщательно изучить программу Лейбористской партии и индивидуально подписаться под ней, т. к. эта программа базируется на моральных идеалах»[190]. Таким образом, будущий Архиепископ Кентерберийский пытался отделить свое официальное положение в Церкви и свой поступок как индивидуума. Так или иначе, но это была политическая акция, означавшая солидарность с идеологической платформой лейбористов, которые на несколько месяцев раньше, в феврале 1918 г., приняли новый партийный Устав, включающий знаменитый 4-й пункт об обобществлении, т. е. национализации средств производства.

В целом же, несмотря на радикальный поворот части англиканского клира и обычных верующих к социальным проблемам, большая часть духовенства не намеревалась использовать свои проповеди для изменения существующей экономической структуры общества. Наиболее распространенным было мнение, что вовлечение в партийную политику следует избегать, а миссия церкви состоит в том, чтобы влиять на окружающий мир косвенно, утверждая истинность духовных мотивов. «Церковь не может быть простым приложением к каким-либо политическим или экономическим проектам», – утверждал Архиепископ Йорский Космо Лэнг на церковном конгрессе в Шеффилде в 1922 г.[191] Тем не менее влияние Темпла к этому времени было настолько сильным, что эта позиция высшего англиканского духовенства не помешала его назначению в 1921 г. на пост епископа крупнейшего индустриального города Манчестера. В период всеобщей стачки 1926 г., в центре которой был Национальный союз шахтеров, Манчестер испытывал острый недостаток угля для производственных и бытовых целей, и Темпл принял активное участие в переговорах между правительством, партиями и рабочими в целях урегулирования конфликта.

В 1924 г. лейбористы, хотя и ненадолго, впервые пришли к власти. Для церковной жизни этот год был отмечен проведением конференции на тему «Христианская политика, экономика и гражданство», состоявшейся в апреле и собравшей 1400 делегатов. Форум проходил под председательством Темпла и при его неоспоримом лидерстве. В течение недели работало 12 комиссий, подготовивших 12 томов отчетов. В отчете 11-й комиссии ставился вопрос: как в обществе, в котором граждане принадлежат к различным христианским конфессиям, силой закона внедрить христианские ценности в государственную политику. Причем в соответствии с убеждениями самого Темпла речь шла о повышении влияния Церкви Англии как духовного лидера нации. В связи с этим в церковных кругах обсуждался и проект построения государства всеобщего благосостояния (welfare state)[192], который уже намечался в лейбористских планах.

В целом же благодаря многосторонней деятельности Темпла и его сторонников интерес верующих к государственной политике, и особенно к социальной доктрине лейбористов, значительно повысился.

30-е годы вошли в историю страны как «черные 30-е». В 1929–1933 гг. страна пережила глубочайший экономический кризис, а затем депрессию. Главной причиной кризиса был дисбаланс в экономике и прежде всего в цепи «производство – потребление». Промышленное производство, а отсюда и масса потребительских товаров благодаря технологическим нововведениям первой трети XX в. значительно увеличились в объеме. Жалованье же работающих не повышалось. Сокращалось производство, но цены не снижались. К тому же за воротами предприятий оказывались тысячи уволенных. Безработица достигла 3 млн человек. Из-за ограниченности бюджетных средств и отсутствия таковых у рабочих на окраинах городов увеличивались площади трущоб. Безработица и жилищные сложности стали самыми острыми социальными проблемами.

Между тем реформа 1932 г. уравняла в избирательных правах мужское и женское население и снизила возраст электората до 18 лет. Приход политических партий к власти теоретически зависел теперь от простого человека. Но сознание значительной части населения не было подготовлено к тому, чтобы использовать полученные права в своих интересах. В 30-е годы на всеобщих выборах большинство парламентских мест оставалось за консерваторами[193]. Лейбористская партия, основанная в целях защиты интересов трудящихся, еще не завоевала прочных позиций в партийно-политической системе, а ее антикризисная программа только формировалась. В свою очередь монополистические корпорации, сложившиеся к этому времени и пользующиеся поддержкой партии тори, отнюдь не стремились к добровольному сокращению своих прибылей.

В условиях экономического кризиса опасность разочарования в парламентской демократии становилась реальной. Свидетельством тому явилась активизация фашистских организаций – и прежде всего основанного О. Мосли (1932 г.) Британского союза фашистов.

Помимо всего перечисленного, стало очевидно, что Церковь Англии теряет статус национальной церкви. Так, например, если перед Первой мировой войной в англиканских храмах совершалось более 500 тысяч крещений ежегодно, то в 1932 г. их число не достигло и 400 тыс. и оставалось на этом уровне до конца десятилетия. Подобное происходило и с обрядом конфирмации. До 1928 г. через конфирмацию проходило более 200 тыс. юношей и девушек, а к 1939 г. эта цифра снизилась до 157 тыс. В школьном образовании отторжение от англиканства к концу рассматриваемого нами десятилетия было столь же явным. Так, в 1900 г. около 40 % от всех обучавшихся детей получали начальное образование в учебных заведениях, находящихся под эгидой Церкви Англии, а в 1938 г. в них обучалось только 22 % от всех школьников[194].

Сокращалось и число прихожан в англиканских церквах, что было особенно заметным в городах индустриального Севера, среди студентов новых университетов и сельских рабочих. Процесс секуляризации шел параллельно с процессом политизации. Утешению, которое можно было найти в церкви, многие рабочие предпочитали борьбу за свои права, участвуя в забастовках.

В этих обстоятельствах, грозивших ростом популярности праворадикальных организаций и расколом нации, часть англиканского духовенства попыталась занять самостоятельную общественно-политическую позицию. Ее идейным вдохновителем стал Уильям

Темпл, который в 1929–1942 гг. занял пост Архиепископа Йорского, и этот период был наиболее плодотворным периодом его деятельности.

Экономический кризис Темпл рассматривал как социальную болезнь общества, а безработицу – как ее самый страшный симптом, ведущий к «разрушению здоровья и бьющий в самое сердце нации». В 1933 г. архиепископ Йоркский обратился через газету «Таймс» ко всем верующим. Он призывал их требовать от своих депутатов, чтобы Парламент выделил необходимые бюджетные средства на снижение безработицы. Осенью следующего года Темпл направил письмо в ту же газету, где говорилось, что выплаты по безработице не компенсируют людям возможность вести нормальную жизнь и делать свой вклад в благосостояние общества. Жертвы этого общественного недуга, подчеркивал архиепископ, «испытывают душевную пустоту и даже деградацию интеллекта»[195].

Для того чтобы оказать моральную поддержку безработным и избавить их от чувства безысходности, Темпл при содействии Национального совета социальной службы (National Council of Social Service) вел кампанию по организации специальных клубов, где в относительно комфортной обстановке за чашкой чая безработные могли проводить свой вынужденный досуг.

Одновременно Архиепископ Йоркский задумал провести и более глубокое исследование, чтобы получить картину причин безработицы в различных регионах страны, выделить специальность, квалификацию и возраст людей, потерявших работу, а также рассмотреть размеры и сроки социальной помощи, оказываемой им государством и добровольными организациями. С этой целью в 1936 г. под председательством Темпла был создан специальный комитет, который включил известных деятелей экуменического движения епископа Дж. Белла и Дж. Олдхэма. Комитет определил направления исследования и посчитал, что в сфере его внимания должны быть люди, не имеющие работы более года. Непосредственные подсчеты выполняли эксперты, а финансовая помощь оказывалась организацией «Попечители поломников» (Pilgrim Trusters).

Практическим результатом исследования явилось создание центров занятости (occupational centres). В них было налажено ремесленное производство некоторых товаров, проводилось обучение безработных новым специальностям, читались лекции по общему образованию. За период с января 1938 г. по сентябрь 1939 г. начали работать около 1500 таких центров. Наибольшее их число было сосредоточено в депрессивных районах, включая Южный Уэльс.

Итоги проведенной работы были опубликованы в 1938 г. в виде книги в 450 страниц под названием «Человек без работы» («Men without work»). В британской печати данный труд был расценен как лучшее социальное исследование по безработице за текущее десятилетие и рассматривался как послание Церкви Англии, обращенное к нации и власти[196].

В 30-е годы архиепископа Йоркского беспокоили и такие общественные проблемы, как отмена смертной казни для преступников и отношения между полами. Закон о смертной казни он считал нарушением важнейшего христианского принципа о священности каждой личности и для популяризации своих убеждений сотрудничал с «Братством по этике наказания преступников» (Fellowship “The Ethics of Penal Action”), «Лигой по реформе криминального законодательства» (League for Penal Reform) и Советом по запрещению смертной казни (Council for the Abolition of the Death Penalty)[197].

He меньшее внимание уделял архиепископ и отношению между полами. К началу 30-х гг. женщины по закону имели равные права с мужчинами, что не исключало их притеснений в семье, на производстве, в сфере образования и на политическом поле. Темпла же прежде всего интересовало положение женщин в церковных организациях и церковной иерархии. В 30-е гг. он поддерживал две женские англиканские организации: Союз матерей (Mothers’Union) и Общество юных подружек (Girls’Friendly Society). Причем в обоих случаях в целях расширения их состава и влияния Темпл попытался смягчить правила приема в эти структуры. Так, по его настоянию Союз матерей, отличавшийся наибольшим консерватизмом, позволил не только замужним, но и разведенным матерям стать членами этой организации.

Весьма либеральными по сравнению с большей частью англиканского клира можно назвать представления Темпла о роли женщины в исполнении церковных функций и ее месте в церковной иерархии. Причем подобной позиции он придерживался еще до занятия высоких постов в Церкви Англии. Так, в 1916 г. в письме к жене священника он писал: «Лично я хочу видеть женщину, рукоположенной в сан священника. Но еще больше я хочу видеть воссоединение христианского мира (Christendom, т. е. объединение протестантов, католиков и православных. – Г.О.) и полную эмансипацию женщин. Добиться же допущения женщин к сану священника в настоящее время означало бы сделать шаг назад в воссоединении христианского мира»[198].

Этим целям Темпл следовал всю жизнь, отдавая приоритет экуменической задаче воссоединения христианского мира. Вместе с тем, будучи епископом в Манчестере и архиепископом в Йорке, он не препятствовал отдельным случаям священства женщин, происходившим стихийно, по инициативе приходов. Как правило, такой обряд проходили диаконисы. Правда, и они не всегда признавались священниками, а так и оставались диаконисами, принявшими рукоположение (ordaining deaconesses). Но даже без изменения их статуса Темпл допускал, чтобы диаконисы выполняли функции священников. Видимо, он надеялся, что процесс внедрения женщин в историческую триаду священнослужителей: епископы, священники и диаконы – будет идти постепенно, пока же он выступал против того, чтобы для женщин была создана особая ступень. По этой же причине Темпл избегал высказывать свое мнение по вопросу – могут ли диаконисы быть избранными в Палату духовенства (House of Clergy) или Палату мирян (House of Laity) Национальной Ассамблеи. Свою задачу духовный лидер Церкви Англии видел в том, чтобы вести кропотливую работу по просвещению женщин и поддержке их активности в церковной жизни. С этой целью не без сопротивления консервативной части клира и при помощи своей супруги он создал епархиальный Совет по работе среди женщин (Board for Women’s Work)[199].

Помимо внимания к острым социальным проблемам, Темпл искал пути для создания стабильного гармоничного общества, где конфликты могли быть разрешены мирным путем и при уважении к христианским ценностям. Плодом этих размышлений явился фундаментальный и самый известный труд У. Темпла «Христианство и социальный порядок», отличавшийся критическим осмыслением действительности и опубликованный в 1942 г. тиражом в 139 тыс. экземпляров. В книге ставился актуальный для верующих и светской публики вопрос о месте Церкви Англии в социальной жизни и возможности вмешательства этого духовного института в государственные дела.

Концепция У. Темпла, изложенная в его труде, исходила из того, что поскольку Господь Бог – творец мира, то им же создан «естественный порядок» (Natural Order) или «естественное право» (Natural Law), основанное на любви и справедливости (Love and Justice).

«Естественный закон», по мнению Темпла, применим прежде всего к экономической сфере, где самыми важными являются взаимоотношения между потребителями и производителями[200]. Видимо, под данными категориями иерарх Церкви Англии имел в виду, с одной стороны, людей труда, с другой – предпринимателей. Далее, развивая свою концепцию, Темпл пишет: «Согласно “естественному закону” производство существует для потребления. Если же система приходит к функционированию, при котором производство регулируется больше прибылью, получаемой производителем при пренебрежении нуждами потребителя, то происходит нарушение “естественного закона” или “естественного порядка”»[201].

Но и в этом случае, как отмечает автор книги, система некоторое время обеспечивает высокий уровень жизни части общества. Следствием же является разрыв экономической цепи, вытеснение из производственного процесса активного контингента людей и даже угроза их жизни, т. к. производство не может управляться собственными изолированными законами.

Будучи знаком с автором теории государственного регулирования Дж. Кейнсом и его трудами[202], Темпл в полном соответствии с установками этого известного экономиста дает рекомендацию выхода из кризиса: «Государство как представитель целого сообщества и поэтому также потребитель, – отмечается в книге, – должно предпринять планирование нашей экономической жизни, чтобы заботиться о нуждах потребителя, насколько это возможно, а также для того, чтобы не перенасыщать рынок товарами. Но не следует прибегать к жесткой системе планирования, т. к. необходимо сохранить свободу личной инициативы»[203].

В обстоятельствах экономического хауса, по убеждению Темпла, Церковь должна действовать как инструмент Божьей воли и вмешаться в события с целью предотвратить дисбаланс жизненного уклада людей. Чтобы убедить в этом своих оппонентов среди англиканского клира, которые считали, что забота церкви обращена к другому миру и не ее задача вникать в мирские дела, Темпл призывал их изучать историю. Прошлое, по его словам, свидетельствует, «что церковь не раз использовала свое влияние в сфере экономики и политики»[204].

Характерно, что тезис У. Темпла о правомочности исторической миссии церкви влиять на государственную политику поддерживал и уже упоминавшийся Дж. Кейнс, которому автор для консультации направлял рукопись книги «Христианство и социальный порядок».

Труд Темпла завершался обращением к правительству. В нем высший иерарх англиканской церкви ставил перед властью следующие задачи: позаботиться об укреплении семьи, образовании детей, обеспечении удовлетворительного дохода и отдыха граждан, гарантии свободы в самом широком смысле этого слова и, что особенно примечательно, создании условий для участия рабочих в управлении предприятиями. Многие из этих требований соответствовали установкам, содержавшимся в социальной программе Лейбористской партии.

Было составлено и приложение к книге, содержавшее предполагаемую программу (Suggested Programme) реализации этих задач. Но из-за опасения усиления критики в свой адрес и прямого вмешательства в политическую борьбу Темпл отказался от его публикации. По натуре он был сторонником компромисса. Свою задачу архиепископ видел в том, чтобы гармонизировать производственные отношения, найти компромисс между их участниками, не ущемляя и интересы предпринимателя. «Производитель не должен работать впустую, но преимущество должно быть за потребителем»[205], – отмечал автор книги «Христианство и социальный порядок». Отсюда все колебания Темпла и противоречивая оценка изложения собственных взглядов на социальную действительность. Так, одному из друзей он писал: «Не позволяйте кому-либо рассматривать мою концепцию как политическую программу, которую христиане должны поддерживать…

Я предлагаю ее как христианскую социальную программу в том смысле, что она пытается воплотить христианские принципы»[206].

Важно также, что во вступлении к книге «Христианство и социальный порядок» архиепископ заявил, что принципы, которые он положил в основу труда, не являются выражением исключительно личной точки зрения, но представляют собой ведущее течение в христианском социальном учении (main trend of Christian social teaching)[207].

И действительно, помимо епископа Дж. Белла и Дж. Олдхэма, поддерживающих деятельность У. Темпла, последователи архиепископа по реализации некоторых социальных мер нашлись и среди других священнослужителей. Причем в наибольшей степени они проявили себя в решении жилищной проблемы.

В 1933 г. вышла книга епископа К. Гарбетта «Вызов трущоб» (“The Challenge of the Slums”). В ней автор проанализировал состояние городских и сельских трущоб и представил этот вопрос как национальное бедствие, требующее вмешательства общественности и власти.

В практической плоскости на уровне приходов активизировалась работа, начатая в 20-е гг. священником Б. Джеллико, по благоустройству жилищ в бедных кварталах городов. В ряде случаев в борьбе за ликвидацию трущоб англиканские пасторы действовали в союзе с лейбористами. Так, в ноябре 1933 г. лейбористы завоевали большинство в Городском совете города Лидса. Одним из участников этой избирательной кампании был приходской священник Ч. Дженкинсон, который нес службу в одном из трущобных кварталов Лидса. Естественно, что в число его программных обещаний входило обязательство – добиться очищения города от трущоб. После победы лейбористов священник возглавил Жилищный комитет (Housing Committee), основанный при Городском совете, и оказался умелым организатором. Каждый год при его содействии в городе сносилось около 3 тыс. ветхих строений. А новое строительство вскоре прославило Лидс как «Мекку жилищных реформаторов»[208]. Можно сказать, что в попытках улучшить жилищные условия рабочих государственная церковь опередила правительство.

Что же касается влияния личности и мировоззрения У. Темпла на политическую и социальную ориентацию Церкви Англии, то оно ограничивалось консерватизмом этого духовного института, его традиционной связью с государством и партией тори. В 30-е – начале 40-х гг. основным соперником У. Темпла по степени влияния на духовенство и верующих был Архиепископ Кентерберийский Космо Лэнг, занимавший высший церковный пост с 1928 г. По мнению одних историков, К. Лэнг представлял либеральное, по мнению других – консервативное течение среди англиканского духовенства. Одним из его сподвижников был епископ X. Хенсон.

По религиозным убеждениям Архиепископ Кентерберийский считался англокатоликам, приверженцем викторианских нравов и правил жизни. Подобно многим иерархам Лэнг с опаской наблюдал за углублением процесса секуляризации и, как следствие этого, ослаблением связи Церкви Англии с государством и превращением ее в «потерявший управление корабль, преодолевающий бушующий океан». Ближе всего ему была рекомендация епископа Хенсона – «повернуть часы назад, отстаивать приходские англиканские школы… и блокировать любое движение влево»[209].

По политическим симпатиям Лэнг остался верен традиции о взаимной поддержке Церкви Англии и партии тори. Причем высшие чины этой партии – министры и депутаты Парламента, как правило, были формально или фактически членами Церкви Англии. Ее Национальная Ассамблея заседала в Вестминстере, что облегчало общение духовенства и политиков.

Более того, консерваторы осуществляли контроль над Палатой мирян Национальной Ассамблеи. Здесь царствовало аристократическое семейство Сесилей и их родственников из клана Селборнов, представленных влиятельными политическими деятелями и крупными бизнесменами. Так, например, граф Селборн, являвшийся председателем Церковной комиссии Парламента, которая в 1919 г. учредила Национальную Ассамблею, был до начала 40-х гг. председателем Палаты мирян. Его отец первый граф Селборн в 1870-х гг. исполнял обязанности лорда – канцлера (т. е. председателя Палаты лордов и хранителя печати), а позднее занимал пост председателя Палаты мирян (House of Laity) Кентерберийской конвокации. Пятеро его ближайших родственников были членами Палаты мирян Национальной Ассамблеи, включая супруга сестры – маркиза Солсбери, лорда Хью Сесила. Все представители этого клана по своим политическим воззрениям были тори, а по религиозным – англокатоликами[210]. Членами Палаты мирян являлись и другие именитые персоны, включая парламентариев.

Высокое общественное положение этих людей, их знатность, благосостояние и политический опыт позволяли им, по мнению Хастингса, «управлять ходом событий, заставляя молчать других избранных в Палату мирян и подавляя инициативу либеральных епископов в верхней палате». Однозначен и более общий вывод того же Хастингса: «Было бы наивным утверждать, что под влиянием радикальных взглядов Уильяма Темпла или Джорджа Белла позиция Церкви Англии сдвинулась влево. На самом деле не будет преувеличением утверждать, что эта позиция менее контролировалась тандемом Лэнг – Темпл, чем Лэнг – Хью Сесил»[211].

Возвращаясь к У. Темплу, отметим, что, как уже было показано, он был современным человеком, доказавшим свою способность воспринимать экуменические идеи и радикальные веяния в социальной политике. Кроме того, в отличие от многих братьев по вере – епископов – Темпл уже в начале своей карьеры являлся публичным деятелем, членом светских организаций, готовым выступить перед широкой аудиторией по такому новому средству массовой информации, как Би-би-си или на многолюдном собрании представителей различных конфессий и неверующих в какой-либо провинции. Таким образом, поле деятельности Архиепископа Йоркского не ограничивалось церковными структурами, а было значительно шире, что и давало ему преимущества по сравнению с Лэнгом.

Что же касается влияния личности и мировоззрения Темпла на политическую и социальную ориентацию Церкви Англии и ее прихожан, то на этот счет имеется и другая точка зрения. Так, например, британские историки Д. Кармайкл и Г.С. Гудвин, поставившие своей целью проанализировать политическое наследие У. Темпла, назвали его самым значительным англиканским церковным деятелем первой половины XX столетия. «Благодаря абсолютной силе его ума, глубине его веры, огромной жизненной энергии и личному обаянию он доминировал в Церкви Англии, – отмечалось в их книге. – И даже через 20 лет после его смерти ни одна личность, занимавшая те же посты, не могла затмить его влияние в англиканской церкви и одновременно как религиозного деятеля в мировом масштабе… и нет другого церковного иерарха, которого бы столь часто цитировали»[212].

Д. Кармайкл и Г.С. Гудвин были уверены, что по политическим взглядам и всей сути его деятельности У. Темпл «являлся лидером христианских социалистов… повлиявшим на распространение социализма по всему миру». Оценивая вклад этого иерарха в движение христианского социализма и подрыв концепции о прочной связи Церкви Англии и партии тори, британские историки делают следующий вывод: «Течение», к которому архиепископ принадлежал и в которое он сделал огромный вклад, было направлено к социализму. Но достижение этой цели рассматривалось сторонниками архиепископа не как христианское обязательство сегодняшнего дня, а как христианское обязательство вообще. Темпл внушал верующим, что их вера требует от них причастности к мирским делам, и одновременно обращался к светским властям, чтобы они были терпимы к вмешательству в их компетенцию. Можно не сомневаться в том, что Темпл выполнил полезную миссию, когда бросил вызов широко распространенной, но постепенно теряющей своих сторонников концепции, согласно которой Церковь Англии отожествляется с Консервативной партией, поскольку консерваторы по своему вероисповеданию – англикане. Фактически же политическое влияние этой партии на Церковь можно назвать скорее проклятием, чем благом»[213].

На наш взгляд, и в той и в другой точке зрения есть рациональное зерно. Церковь Англии действительно оставалась консервативным институтом как всякое религиозное учреждение, а также благодаря ее долголетней связи с партией тори и с государством в целом. Кроме того, необходимость радикальных изменений в социальной политике, о чем прямо или косвенно говорилось в трудах и выступлениях У. Темпла, идентифицировалась с лейбористским социализмом. Последний же, вопреки его эволюционному характеру, нередко трактовался как социализм, реализованный в Советском Союзе, с его революционной природой, атеизмом, репрессиями против клира и верующих, а также разрушением таких демократических устоев, как права личности.

И все же в условиях политизации общества и нарастания социально-экономических трудностей Темплу удалось ослабить традиционный союз партии тори и Церкви Англии, внедрить понятие социализма в понятие христианских ценностей, что менее эффективно делали и христианские социалисты, и что самое важное – убедить широкие круги верующих в том, что вмешательство Церкви в государственную политику и необходимость социальных перемен оправданы «естественным законом», установленным самим Господом Богом. Не случайно именно в 30-е гг., как показывает статистика, наблюдался всплеск посещения британцами англиканских храмов[214].

Вклад духовного лидера Церкви Англии У. Темпла в победу лейбористов на выборах в июне 1945 г. признается как его почитателями, так и оппонентами[215]. Газета «Дейли Геральд» писала по этому поводу: «Лейбористы отведали сладкий плод победы 1945 г. главным образом благодаря деятельности Уильяма Темпла, а не какой-либо другой личности»[216]. Концепция У. Темпла о потребителях и производителях, изложенная в книге «Христианство и социальный порядок», утверждала приоритет интересов большинства членов общества, т. е. потребителей, над меньшинством, т. е. производителями, что соответствовало социальной доктрине лейбористов.

При всем этом нельзя преувеличивать радикализм взглядов и намерений Темпла, как и его вклад в победу лейбористов на послевоенных выборах. Он всегда оставался англокатоликом и человеком компромисса, избегавшим острых конфликтов и не стремившимся к организации оппозиции в пределах Церкви Англии. Его сторонники среди высшего духовенства сочувствовали обездоленным и выражали недовольство действиями правительства, но не были единомышленниками архиепископа в восприятии идей лейбористского социализма. Так, например, Белл был сосредоточен на экуменической деятельности, Гарбетт, убежденный консерватор, – на ликвидации трущоб и строительстве жилья для рабочих. То, что объединяло этих людей с Темплом и находило отклик у приходских пасторов, – это желание помочь бедным и предотвратить взрыв социального недовольства.

В целом же «народный архиепископ», как называли У. Темпла, задолго до назначения его на этот высокий пост, задавал тон в церковной жизни, председательствовал на многочисленных конференциях, читал лекции в религиозных и светских организациях, писал книги по богословию и социальным вопросам и сделал немало, чтобы в 30-е гг. нейтрализовать влияние фашистских организаций и подготовить своих граждан к поддержке и восприятию радикальных социальных реформ, что и произошло в 1945 г. с завоеванием лейбористами твердого парламентского большинства.

В XX в. миссионеры, обосновавшиеся на афро-азиатских территориях, столкнулись с новыми трудностями. Самым серьезным препятствием для них в деле евангелизации туземного населения явились мировые войны, которые способствовали развенчанию магии «белого человека» и истинности его веры. «В Первой мировой войне, – отмечал Нейлл, – индийские, африканские и японские войска принимали участие на стороне враждующих сторон в армиях белого человека. Они следовали указаниям своих правителей, но то здесь, то там вспыхивали негодования по поводу того, что тысячи индусов и африканцев втянуты в ссоры, которые их не касаются. Непосредственным же следствием увиденного и пережитого было «охлаждение вернувшихся домой воинов к церквам, миссионерам и тем, кто вовлекал их в христианскую веру»[217].

В Индии, помимо влияния указанного фактора, интерес к христианству в послевоенные годы был подорван и благодаря позиции лидера освободительного движения Махатмы Ганди, признавшего истинность трех религий – индуизма, ислама и христианства – и пытавшегося в своей деятельности примирить их. «Я верю в истинность всех великих мировых религий, – писал Ганди, – и считаю, что, если бы мы все смогли прочитать Священные Писания разных вероисповеданий с точки зрения их последователей, то обнаружили бы, что все они имеют одну основу и одна дополняет другую… Вера в единого бога является краеугольным камнем всех мировых религий. Но, глядя в будущее, я не верю, что на земле когда-нибудь будет только одна религия, хотя в теории существование единого бога предполагает единую религию»[218].

Изучив Новый Завет, Ганди принял многие его положения, включая принципы любви к человеку и ненасильственных действий. Свою агитацию он строил таким образом, чтобы убедить индусов в том, что они могут заимствовать из христианства все заповеди, не принимая христианской веры.

В 20-30-х гг. потеря доверия к миссионерам была несколько приостановлена целенаправленной политикой церквей по адаптации к местным условиям, выражавшейся, в частности, в африканизации христианских обрядов, введением в них звучания традиционных инструментов и танцев, а также подготовкой туземного духовенства. Принцип ЦМО «Евангелизируя, евангелизируйся сам» означал не только духовное самосовершенствование самого миссионера, но и посредничество между культурой его страны и обычаями прихожан.

Большую известность получила основанная в 1924 г. в колонии Золотой Берег миссионерская школа Ачимота, которая, по замыслам ее основателей, «должна была вырасти в колледж и нести западные знания и христианские идеалы африканской интеллигенции». В преподавательский штат Ачимоты входили не только миссионеры, но и гражданские лица. И те и другие могли быть по своим религиозным верованиям католиками, англиканами, представителями других христианских конфессий. Основателем, а затем начальником школы был шотландец А.Г. Фразер (1873–1962 гг.), осваивавший курс юридических наук в Тринити-колледже Оксфордского университета и там же ставший членом Студенческого добровольного миссионерского союза (the Student Volunteer Missionary Union). Проработав до этого в Уганде и Цейлоне, он утвердился в традиционной для миссионеров вере в равенство всех рас и универсальность христианского вероучения[219].

Ачимоту окончил будущий лидер национально-освободительного движения и в дальнейшем первый президент независимой Республики Гана Кваме Нкрума (1909–1972).

Вместе с тем процесс обращения африканцев в одну из мировых религий оказался чрезвычайно сложным и загадочным феноменом. Так, африканизация сверху сопровождалась стихийной африканизацией снизу, что стало особенно заметно с ослаблением Великобритании после Второй мировой войны.

Этнические традиции, складывавшиеся тысячелетиями, не могли быть полностью разрушены в эпоху колониализма, продолжавшуюся один или два века. В то же самое время рост этнического или национального самосознания повышал интерес новой элиты к своему дому и собственной идентичности. Произошло, казалось бы, парадоксальное явление: новое, подкрепленное передаваемым туземцам знанием о прошлом на каком-то этапе способствовало возрождению старого.

Синтез христианского и этнического затронул не только обрядность. Появились такие понятия, как «африканское христианство» и «африканская теология освобождения». Новая богословская концепция ассоциировалась с освобождением бедных и зависимых стран от духовного влияния метрополии. Ее теоретики искали пути приспособления христианских ценностей к африканским реалиям. Многие из них утверждали, что «вторая евангелизация» закономерна и ее должны осуществлять сами африканцы и что христианская религия не более окрашена, чем вода, и естественно принимает цвет земли и камней, по которым течет.

В свете «теологии освобождения» не всегда обоснованной критике подвергалась деятельность миссионеров, на которых нередко переносились все грехи колониализма. Большой популярностью пользовались схемы, как, например: сначала миссионер, затем торговцы и, наконец, канонерки. В них проповедники христианства рассматривались исключительно как инструмент политики метрополии и установления колониального контроля[220].

Индийский историк К.Н. Паникар ставит знак равенства между колониализмом и христианизацией. Все, что предпринимал Запад, и в частности Великобритания, в колониальном мире, интерпретируется им как политическая, экономическая, социальная и интеллектуальная агрессия. В книге «Азия под западным господством», опубликованной в 1952 г., он писал: «Результатом политической агрессии явилась ликвидация древних тронов и королевств… Экономическая агрессия привела к исчезновению традиционных ремесел, искусств, народных промыслов, которые украшали древнюю цивилизацию. Социальная агрессия вторглась в самые интимные области личной и семейной жизни, нарушая установившийся порядок в отношениях между полами и между родителями и детьми. Интеллектуальная агрессия происходила параллельно с утверждением власти колониальных держав путем вовлечения молодого поколения в чуждую систему образования и навязывания ему чуждых категорий мышления, после чего дети покоренных народов ощущали себя вне своей страны и вне собственного дома. И наконец, миссии создали прямую угрозу тем религиозным институтам, на которых основывались древние культуры и посредством которых народы объединялись. Это была самая опасная форма агрессии, т. к. она ударила в самое сердце нации и поставила под вопрос ее существование»[221].

Нужно признать, что это высказывание в большей степени относится к высокой дохристианской цивилизации Индии, где миссионерам удалось евангелизировать население лишь западной части побережья Индийского полуострова. С африканским язычеством было проще, хотя и здесь человек, освоивший западную культуру, а это чаще всего были дети племенных вождей, превращался в чужака для своих соплеменников.

Один из политических деятелей Кении Гарри Туку писал в 1918 г.: «Некоторые люди, становясь христианами, переставали интересоваться всем, что было связано с их племенем. К таковым кенийцам относился и я»[222]. Впрочем, позднее, по мере осознания собственной идентичности часть африканской интеллигенции подобно Паникару стала обвинять всех пришельцев с Запада в разрушении африканской культуры. Так, например, авторитетный сенегальский деятель Альен Дьепп, выступая на международном конгрессе негритянских писателей и художников в 1959 г., заявлял: «Одним из самых страшных грехов колонизаторов являлось их утверждение, что покоряемые народы не имеют своей культуры. Причем этот тезис принимался Западом безоговорочно. Речь могла идти лишь о мертвой культуре. В этих обстоятельствах завоеватели не нашли ничего лучшего, чем внедрять собственную культуру, которая, по их мнению, только и могла ассоциироваться с нормальной жизнью»[223].

Не случайно особенно во второй половине XX в. под покровом африканской формы христианства происходил возврат к языческим верованиям, а в политическом плане – к этнической раздробленности. Имели место и религиозные движения, направленные против колониального управления. В некоторых из них происходило соединение теологии и политических доктрин. Широкое распространение получило афрохристианское сектантство. На континенте насчитывалось больше, чем где-либо в мире, – около 6 тысяч мессианских и пророческих сект и независимых церквей.

Границы и перспективы церковной деколонизации установить трудно. Фактически это результат того, что христианство связано с европейской цивилизацией, отделено от местной культуры и расовых особенностей. Образ «белого» Христа воспринимался, но столь же легко отвергался.

Уже упоминавшийся индийский историк К.Н. Паникар, признавая успехи христианской миссионерской деятельности на юго-западе Индии, писал в начале 50-х гг. XX в.: «В главном миссионеры ошиблись. Они не коснулись основ азиатской жизни. Думающие и образованные азиаты изучили Евангелие и личность Христа и отвергли их. Азия находится в процессе раскрытия своей собственной души и в будущем будет жить духовно за счет собственных ресурсов, без заимствования чего-либо извне»[224]. Подобное в меньшей степени можно было сказать и об африканских территориях.

И все же деятельность христианского миссионерства, хотя ее трудно отделить от влияния всего феномена колониализма, оставила глубокий след на бывших имперских территориях, особенно в Африке. Благодаря труду посланников Запада был построен духовный мост между цивилизациями и расами. Христианские общины с европейскими проповедниками были созданы во всех африканских колониях и на многих азиатских территориях.

Англиканское содружество или сообщество (Anglican Communion), включившее церкви «третьего» мира и формируемое параллельно с политическим Содружеством, явилось плодом деятельности англиканских миссионеров. Это религиозное объединение представляет собой всемирную ассоциацию независимых англиканских церквей, тесно связанных с Церковью Англии и признающих Архиепископа Кентерберийского самым почитаемым среди остальных епископов[225].

В период деколонизации конференции представителей церквей-членов Англиканского сообщества, традиционно проходившие в

Ламбетском дворце Архиепископа Кентерберийского под Лондоном, свидетельствовали о существенных изменениях в политике Церкви Англии. Подопечные церкви на зависимых территориях стали называться церквами-партнерами. Подобно губернатору колонии, епископ, возглавлявший миссию, а затем церковь, рассматривался как «человек на месте», имеющий право принимать самостоятельные решения.

Вместе с тем местные церкви и миссии продолжали зависеть от церквей метрополии в главном: в средствах, в разработке теологических доктрин, в пополнении своих кадров и обучении местного духовенства. «Связь заморских церквей с церковью метрополии, – писал историк государственной церкви Дж. Мурмэн, – сохраняла прочность. Несмотря на рост числа епархий и повышение их обеспечения, они оставались под властью Архиепископа Кентерберийского. Многие церкви зависели от Англии в отношении людей и средств»[226].

VIII Ламбетская конференция 1948 г. собрала 244 заморских англиканских епархий. Рассматривался вопрос о сплочении союза англиканских церквей после потерь, которые он понес в период Второй мировой войны. В год провозглашения Генеральной Ассамблеей ООН Всеобщей декларации прав человека конференция приняла Христианскую доктрину человека. Ее основная идея – восхваление любви к Богу и к человеку. Церковь рассматривалась как институт, стоящий над классами, нациями и партиями. Светские люди, участвовавшие в христианском миссионерском служении и пожертвовавшие своей жизнью, признавались особо почитаемыми. В соответствии с послевоенной социальной доктриной Церкви Англии на все англиканские церкви возлагалась забота об условиях жизни верующих[227].

В разрешении колониальных конфликтов поощрялась миротворческая миссия церкви. Не случайно лозунги – «Христианский союз», «Братство», «Примирение» – были основополагающими в работе следующей Ламбетской конференции, проходившей в 1958 г. При этом лозунг «Примирение» все чаще применялся к церквам других религий, что было важно для единения государств расширяющегося политического Содружества с их разнообразным спектром религиозных убеждений[228].

Что же касается активности британских церквей и их миссий в эти годы, то она, несмотря на конкуренцию со стороны американских и канадских протестантских посланцев, все же не шла на убыль. По подсчетам Исследовательской миссионерской библиотеки в Нью-Йорке, в 1955 г. в мире осуществляли свою деятельность 43 тысячи протестантских миссионеров, что в четыре раза превышало их число в начале столетия. Из них не менее чем 28 тысяч человек были из США и около 15 тысяч из других стран, большей частью из Англии[229].

В период деколонизации укрепившиеся туземные церкви, как и прежние миссии, выполняли гуманитарную функцию. На них же в значительной степени лежала ответственность за организацию школьного дела, работу медицинских и других социальных учреждений. Средства, предоставляемые метрополией в рамках программы колониального развития для расширения сети школ и социальных целей, в значительной степени реализовывались миссионерскими центрами.

После получения политической независимости бывшими колониями Великобритании во всех странах политического Содружества остались африканцы и азиаты с европейским мировоззрением или испытывающие значительное влияние европейской цивилизации.

Язычество рассматривало человека как элемент великого Космоса, трепещущего перед могущественными духами, поселившимися в реках, морях, горах и лесах. Христианство выделило человека из природы как существо духовное и причастное к самому творцу.

Через христианскую веру и в первую очередь через понятие греха бывшие язычники познакомились с европейскими нормами нравственности, основанными на десяти библейских заповедей и регулирующими отношения с Богом и между людьми. До этого убийство, если жертва не являлась соплеменником, а также воровство считались естественными поступками. Отныне это стало грехом, за который верующий должен был нести кару в загробной жизни.

Немаловажно и то, что христианское вероучение, и особенно протестантизм как одна из его ветвей, вносило в сознание народов Африки и Азии новое отношение к труду. Созидательное действие рассматривалось как выполнение божественной воли, доказательством высшего предопределения данной личности. Труд приравнивался к благодеянию, к молитве. Утверждался взгляд на человека как активного преобразователя окружающего мира.

Все эти нравственные ценности, наряду с культурными и техническими достижениями, а также с системой образования, во многом заложенной миссионерами, в большей или меньшей степени были восприняты колониальными народами и составили духовное наследие метрополии.

Великобритания опирается на это наследие в своей политике в отношении стран Содружества, а через него и на весь «третий мир». Сохранившаяся духовная общность государств-членов, несмотря на имеющиеся противоречия между ними, до настоящего времени сплачивает Содружество. Существенную роль в этом процессе играет и Англиканское сообщество, повышающее к тому же и значимость Церкви Англии.

В 30-е гг. и в период Второй мировой войны, в условиях противостояния на мировой арене коммунистической идеологии и фашизма, позиция Церкви Англии не была единой. Что касается коммунизма, то у одной части верующих эта атеистическая идеология вызывала подозрение, у другой – страх[230]. Симпатии духовенства к Советскому Союзу как к государству, строившему коммунизм, были редким явлением[231].

Еще более сложным было отношение христианских церквей к нацизму итальянского и немецкого толка. Здесь страх перед коммунизмом и его носителем Советским Союзом, подогреваемый политикой правящих кругов, отчасти подготовил почву для восприятия А. Гитлера как спасителя христианского мира от «антихристианского коммунизма».

Подобные настроения в наибольшей степени нашли отражение среди католиков. Причем в итальянском, а затем фашистском нацизме католики видели противодействие не только коммунистической, но и либеральной идеологии, создающей условия для искажения христианского вероучения протестантскими конфессиями. Кроме того, Латеранские соглашения, подписанные в феврале 1929 г. между фашистским правительством Б. Муссолини и Ватиканом и означавшие признание и освящение фашистского режима в Италии католической церковью и ее главой папой Пием XI, побуждали католиков других европейских стран следовать примеру своего первосвященника[232]. В итоге не столь малое число членов католических общин Соединенного Королевства воспринимали Б. Муссолини, А. Гитлера и диктаторов Португалии и Испании А. Салазара и Б.Ф. Франко как людей, ниспосланных Провидением. Считалось, что именно они способны остановить продвижение коммунизма и создать новый общественный порядок, противостоящий либерализму с его неограниченными свободами и парламентским управлением[233].

Главным проводником подобных идей в Великобритании выступил католик по вероисповеданию, француз по рождению, но получивший образование в Бирмингемском и Оксфордском университетах и принявший британское гражданство X. Беллок (1870–1953). Избранный в 1906 г. в Парламент от Либеральной партии, а затем ставший независимым депутатом, он завоевал известность как сатирик и детский писатель. При всем этом признание его заслуг в демократической стране не помешало X. Беллоку стать острым критиком парламентских институтов и к тому же приверженцем антисемитской политики Гитлера. Некоторые его произведения, проникнутые презрением к еврейской нации, вносили антисемитизм в молодое поколение католиков, представлявших, как правило, высшие классы[234].

Особая политическая активность британских католиков проявилась в их поддержке фашистского мятежа генерала Франко против сторонников республики в ходе гражданской войны в Испании (1936–1939 гг.). В частности, был создан специальный «Фонд епископов для помощи испанским националистам». Позиция католиков сыграла некоторую роль в том, что консервативное правительство Великобритании не оказало помощи республиканскому Народному фронту против военного мятежа генерала Франко, хотя общественное мнение было на стороне республиканцев. Оценивая эту практическую помощь фашистскому режиму в Испании, Хастингс пишет: «Вклад английских католиков в успех фашистов был довольно значительным… И не было другого периода в истории XX в., когда бы католическая община заняла бы столь жесткую и эффективную позицию»[235].

Приход Гитлера к власти в Германии в 1933 г. обозначил и особый период в отношении христианских церквей Соединенного Королевства к еврейскому вопросу. Протестантские общины почти единодушно осудили изгнание евреев из Германии и принятие там закона «Об охране немецкой крови», предусматривавшего наказание для всех немцев, вступавших в брак с представителями «чужой крови». Открытую озабоченность судьбой евреев в Германии в связи с начавшимися там репрессиями выразили представители британского экуменического движения, и среди них англикане по вероисповеданию, уже упоминавшиеся, – епископ из Чичестера Г. Белл и деятель международного масштаба Дж. X. Олдхэм.

Вместе с тем пацифистские настроения, связанные с людскими страданиями и потерями в Первой мировой войне, привели к тому, что британские церкви в своем большинстве идентифицировали себя с политикой «умиротворения агрессоров», проводившейся консервативным правительством, что нашло отражение в одобрении захвата Италией Эфиопии (1935–1936 гг.), а затем оккупации Германией Судетской области Чехословакии в 1938 г. Одним из свидетельств такого подхода являются дебаты в Палате лордов. В ходе их епископы Церкви Англии поддержали соглашения, заключенные кабинетом Н. Чемберлена по этим территориальным вопросам с агрессорами[236].

На рубеже 30-40-х гг. угроза нападения Германии и репрессии, проводившиеся нацистами на своей территории и в оккупированных ими странах против еврейского населения и церковнослужителей, стимулировали перелом общественного мнения Великобритании, повернувшегося от поддержки «политики умиротворения» к резкому осуждению фашистского режима.

Вторая мировая война (1939–1945 гг.) была для Великобритании периодом почти полного единения нации. Убежденный пацифист А.А. Милн (A.A. Milne) заявил по этому поводу: «Борясь с Гитлером, мы поистине боремся с дьяволом, антихристом»[237]. Еще более впечатляющей была запись в дневнике молодого солдата – католика Хью Дормера (Hugh Dormer), убитого в ходе военной операции англо-американских войск в Нормандии в 1944 г. В записи говорилось: «Нацисты – это совсем не такие враги моего государства, какими были французы в битве при Ватерлоо или немцы в 1914 г., они – разрушители всего европейского и христианского мира и силы зла»[238].

В 1942 г. У. Темпл сменил Лэнга на посту Архиепископа Кентерберийского. В том же году кульминацией его экуменической деятельности стало основание Британского Совета церквей, который включил почти все протестантские церкви Соединенного Королевства, но в связи с неослабевающими доктринальными противоречиями между субъектами объединения не сыграл существенной роли в их консолидации.

В годы войны британские церкви, помимо содействия патриотическому подъему народа и служения в войсках в качестве капелланов, стремились помочь в устройстве еврейских беженцев и осудить их преследователей в Германии. Выразителем подобных настроений явился новый Архиепископ Кентерберийский У. Темпл. 5 декабря 1942 г. он опубликовал в газете «Таймс» статью, в которой сравнил жестокость нацистов, проявляемую к еврейскому населению, с деяниями варваров[239].

В марте 1943 г. вопрос «Германские зверства: помощь беженцам» был поставлен в повестку дня верхней палаты Парламента. 23 марта с продолжительной речью по этой теме выступил Уильям Темпл. Он заявил, что наибольшая ненависть немцев сконцентрирована против евреев, и призвал лордов обратить первостепенное внимание на эту проблему. «Мы стоим на перепутье истории, – сказал У. Темпл, – и сложившаяся ситуация требует от нас проявления гуманности и, с помощью божьей, незамедлительных действий». В качестве практического шага Архиепископ счел необходимым использовать посредничество нейтральных стран и через них информировать Германию о готовности английского правительства принять евреев на территории Британской империи[240].

На рассмотрение Палаты лордов архиепископ внес проект резолюции по обсуждаемому вопросу. «В связи с избиениями и голодом, которые испытывают евреи и представители других национальностей во враждебном нам государстве и странах, оккупированных его войсками, – говорилось в представленном документе, – Палата ходатайствует перед правительством Его Величества о принятии немедленных мер, сравнимых по масштабу с военными операциями, по обеспечению помощи евреям и представителям других национальностей в Германии и оккупированных ее территориях». Помимо этого, в проекте резолюции содержалось обращение к британскому правительству «проявить великодушие и незамедлительно предоставить временное убежище всем евреям, сумевшим избежать нацистских преследований»[241]. Предложенный У. Темплом проект решения встретил благожелательный отклик в верхней палате и был принят[242].

В мае 1943 г., продолжая ту же линию, Уильям Темпл обратился к министру иностранных дел коалиционного правительства А. Идену с предложением поддержать на международной арене инициативу шведского правительства и принять в Великобритании до окончания войны 20 тысяч еврейских детей[243]. Все это свидетельствовало о том, что Темпл был озабочен судьбой еврейских беженцев и держал решение этого вопроса в поле своего зрения. Правда, прямого ответа на все эти обращения со стороны британских властей не последовало. Вместе с тем, учитывая позицию Церкви Англии и ряда других организаций, выразивших свое беспокойство по тому же поводу, правительство отказалось от жесткой регламентации еврейской иммиграции в подмандатную Палестину, которая первоначально планировалась.

Нельзя не сказать и об особой точке зрения некоторых иерархов Церкви Англии на цели войны. Так, например, епископ Дж. Белл опубликовал в 1940 г. книгу «Христианство и мировой порядок». В ней он, вопреки уже сложившейся политической позиции правительства – о достижении полной военной победы над Германией, подчеркивал, что «Британия не должна упускать шанс договорного мира, который реализует принцип закона и справедливости, и что Германия и национал-социализм – разные понятия»[244]. 10 мая 1941 года в одной из своих речей Белл снова бросил вызов правительству и нации, когда попытался разъяснить, что он имеет в виду под «другой Германией» и что в сложившейся ситуации должна делать Британия. «Я уверен, – заявлял епископ, – что многие в Германии вынуждены молчать под угрозой оказаться в застенках Гестапо или быть расстрелянным, хотя уже давно они ждут освобождения от безбожного нацистского правления и надеются на установление христианского порядка при их непосредственном участии. Разве не дело Англии пробудить в этих людях надежду?»[245]

В стремлении добиться практического результата от своего замысла Белл в мае 1942 г. посетил Швецию, вступил там в переговоры с рядом противников нацистов в Германии и привез в Лондон их обращение к британскому правительству. В нем говорилось, что группа противников Гитлера планирует совершить переворот в Германии, свергнуть нацистский режим и что в настоящем союзники (т. е. СССР, Великобритания, Франция и США) могли бы заверить их, что они будут готовы вести переговоры о мире с «новой» Германией[246].

Документ был передан лично министру иностранных дел коалиционного правительства У. Черчилля Э. Идену. Ответ министра был разочаровывающим для Белла. «Поскольку я не убежден в честности ваших осведомителей, – заявил Иден, – то было бы не в национальных интересах направлять им какое-либо послание»[247]. Тем не менее Белл, хотя и безуспешно, продолжал еще некоторое время отстаивать свою точку зрения в прессе и в Палате лордов[248]. Но настойчивость епископа не повлияла на позицию правительства. Целью войны остались разгром и безоговорочная капитуляция фашистской Германии.

Атомные бомбардировки американской авиацией японских городов Хиросимы 6 августа 1945 г. и Нагасаки 9 августа того же года вызвали неоднозначную реакцию среди церковнослужителей. Белл, и прежде выступавший против массовых бомбардировок немецких городов, направил в газету «Таймс» письмо с осуждением жестоких акций, предпринятых США[249]. Некоторые священники отказались от проведения службы благодарения в связи с успешным завершением американцами этих военных операций. Но большая часть христианского духовенства одобрила действия своего американского союзника на том основании, что они предотвратили новые жертвы со стороны британских солдат, моряков и пилотов[250].

Важным событием внутриполитической жизни Великобритании в период войны, непосредственно затронувшим Церковь Англии, стало принятие в 1944 г. Акта об образовании (Education Act), продвинувшего систему начального обучения в сторону ее унификации и секуляризации. До этого времени еще значительное число функционирующих школ находилась под эгидой духовенства, главным образом англиканского, остальные – контролировались государством. Причем в сельской местности англиканская школа нередко была единственной, и дети из нонконформистских семей должны были ее посещать, что вызывало недовольство их родителей.

Знакомство с достижениями научно-технической революции происходило прежде всего в государственных школах, и число учащихся в них постоянно росло, а в церковных – сокращалось. Среди духовенства, учителей и политиков продолжались споры о содержании религиозных уроков, которые проводились и в тех и в других заведениях. В свою очередь члены «свободных церквей» готовы были обучать своих детей скорее в государственных школах, чем в англиканских. Существование церковных учебных заведений, которые долгое время поддерживались консерваторами, становилось препятствием в развитии образования.

В годы войны инициативу по реформированию системы обучения детей взял на себя министр образования коалиционного правительства У. Черчилля Р. Батлер, являвшийся консерватором по политическим взглядам и англиканином по вероисповеданию Для того чтобы склонить духовенство к компромиссу, министр образования использовал данные о бедственном состоянии церковных школ, которым грозило закрытие из-за ветхости зданий и недостатка финансовых средств[251].

Тем не менее серьезное сопротивление пришлось выдержать со стороны англикан и католиков, хотя те и другие понимали, что в условиях недостатка финансирования и наступающей секуляризации они могут лишиться своих учебных заведений, а как следствие этого, и влияния на подрастающее поколение. Один из англиканских епископов следующим образом охарактеризовал сложившееся положение: «Вопрос заключается не в том, будет ли народ Англии англиканами или нонконформистами, а в том – будут ли они христианами вообще»[252].

Решение было найдено в результате компромисса при участии всех сторон. В соответствии с Биллем 1944 г. тем церковным школам, которые испытывали материальные затруднения, было предложено передать их заведения под контроль и финансовое обеспечение местных властей. Что же касается изучения религии, то им гарантировалось проведение этих уроков на межконфессиональной основе. Причем новый курс согласовывался между церквами на основе заключения так называемого силлибаса (agreed syllabus), который затем одобрялся Архиепископом Кентерберийским. Родители могли забирать своих учеников с религиозных уроков, если они считали, что их дети нуждаются в специальном обучении, соответствующем доктрине их конфессии. Уроки же религиозного профиля для удобства всех сторон должны были ставиться в начало учебного расписания. Такого рода школы стали называться «контролируемыми» и постепенно слились с государственными. Без особых сложностей новая система была принята нонконформистами.

Что же касается англиканских и католических школ, которые пожелали сохранить свой прежний статус, то они должны были получать помощь в форме финансовых грантов, которые составляли 50 % от грантов, предоставляемых государственным школам, и предназначались главным образом на ремонт школьных строений. Церковь сохраняла большинство мест в органах управления такими заведениями, могла назначать и смещать учителей и составлять инструкции по проведению религиозных занятий. Эти школы стали именоваться «получающими помощь» и остались в меньшинстве[253].

Новая реформа образования была принята в условиях ускорившейся секуляризации и при содействии архиепископа Кентерберийского У. Темпла, который своевременно оценил сложившуюся ситуацию и выступил посредником между министром образования и наиболее консервативными иерархами Церкви Англии. Не случайно Батлер посвятил ему специальную главу в своих мемуарах.

Не только для светской, но и для религиозной жизни Британии значение Акта 1944 г. было очень велико. По выражению У. Черчилля, данный билль «освободил церкви от сектантской подозрительности и вражды и одновременно позволил им сохранить принципы их собственной веры»[254]. В первую очередь это касалось отношений между Церковью Англии и нонконформистами.

Со временем тематика религиозных уроков расширилась. В них стали вводиться сведения и о других мировых религиях: индуизме, исламе, конфуцианстве. В национальной системе образования основным принципом стала веротерпимость. В этом духе воспитывалось новое поколение. Кроме того, во всей системе начального образования были сняты преграды для внедрения в программы последних достижений науки. Влияние государственной церкви на общество в целом значительно сузилось. Церковь сосредоточила свои материальные ресурсы на обеспечении колледжей, готовивших церковно-служителей.

В послевоенный период характерной чертой британского менталитета стал спад религиозности. Жители Королевства постепенно утрачивали элементарные знания о христианстве и Библии и уже не ассоциировали себя с определенной христианской конфессией. Все большее распространение получили институты гражданской регистрации брака и рождения детей, являвшиеся прежде прерогативой Церкви Англии.

Одни теологи усматривали в этой тенденции кризис христианского вероучения и его институтов под влиянием секуляризации и политизации, другие призывали к новой евангелизации. Для Церкви Англии спад религиозности, как и прежде, сказался в сокращении обрядов, совершаемых в англиканских храмах.

Так, например, если в 1950 г. на тысячу крещений, совершаемых в церквах Англии и Уэльса, по англиканскому обряду было крещено 672 человека, то в 1960 г. их число в таком же соотношении составило 554[255]. Заметное сокращение членов наблюдалось в «свободных церквах»[256]. Католики же, напротив, упрочили свое положение. В 40-е – начале 60-х гг. их ряды пополнялись продолжавшейся иммиграцией из Ирландской республики, а также за счет поляков и украинцев, прибывающих из Восточной Европы. В 1962 г. на тысячу браков, заключенных в Англии и Уэльсе, 474 были освящены в англиканских церквах, 123 – в католических и 102 – в нонконформистских. По другим данным около 10 % жителей Англии и Уэльса были к этому времени «практикующими католиками», т. е. регулярно посещали церковь и проходили все ее таинства[257].

В политическом плане в послевоенные годы все британские церкви поддержали социальные реформы, проводившиеся лейбористским правительством К. Эттли (1945–1951 гг.)[258].

Еще до окончания войны, 26 октября 1944 г., ушел из жизни пользовавшийся огромным авторитетом Архиепископ Кентерберийский У. Темпл. Кончина архиепископа оценивалась многими его современниками и религиоведами как непоправимая утрата для духовной жизни Британии. Историк Церкви Англии П. Уэлсби отмечал, что У. Темпл был человеком, к которому прислушивались многие государственные и церковные деятели, т. к. он сумел соединить богословие, философию, политику и экономику и на основе этого синтеза подойти к пониманию христианских социальных принципов, которым и должна следовать Церковь Англии[259]. Журнал Московской Патриархии отдал дань уважения У. Темплу, опубликовав о нем памятную статью[260].

Джеффри Фишер (1945–1961), сменивший У. Темпла на посту Архиепископа Кентерберийского, происходил из семьи англиканского священника. Образование получил в Экзестер-колледже Оксфордского университета, а затем в Уэльском теологическом колледже. Во время войны и после нее приложил немало усилий для восстановления церковных зданий, пострадавших от немецких воздушных налетов[261].

В отношении внутрицерковных течений Фишер занимал нейтральную позицию и старался привлекать в свое окружение «умеренных» англокатоликов и евангелистов.

По межконфессиональной линии архиепископ попытался сделать новые шаги в продвижении экуменизма. Почва для этого была подготовлена созданием Британского совета церквей, проведением школьной реформы 1944 г., сгладившей острые противоречия между христианскими общинами в вопросах образования, а также основанием Всемирного совета церквей, на учредительной конференции которого в Амстердаме в августе 1948 г. Фишер председательствовал. При этом о договоренности с Ватиканом, занимавшим в то время негативную позицию в вопросах сближения церквей, речь не шла.

Препятствием же установления союза с протестантскими общинами в самой Великобритании послужило требование англиканского духовенства о принятии ими и Церковью Шотландии института епископов, что в корне противоречило исторической традиции «свободных церквей». Настойчивость же, проявленная в принятии этого условия со стороны Церкви Англии, объяснялась тем, что ее епископы согласно англиканской доктрине обладают священнодействием, полученным от Иисуса Христа, и сила этого священнодействия переходит от одного поколения епископов к другому через рукоположение при посвящении епископов в сан. От них же, в свою очередь, эта сила передается священникам, которые и совершают те или иные обряды.

Майкл Рамзей (1961–1974)), сменивший Архиепископа Кентерберийского Фишера, родился в Кембридже. Его отец был математиком по профессии и конгрегационалистом по вероисповеданию, мать – социалисткой и суфражисткой. Образование Рамзей получил в колледже Магдалины Кембриджского университета. Здесь же он попал под влияние англокатоликов и стал ревностным сторонником этого течения. В 1928 г. Рамзей принял священство. Будучи Архиепископом Кентерберийским, Рамзей впервые наладил диалог с римским папой Павлом VI. Это произошло в 1966 г. в ходе визита М. Рамзея в Ватикан. Архиепископ Кентерберийский и понтифик провели совместную экуменическую службу и приняли «Общую декларацию». В ней говорилось об их намерении «проводить между Римской католической церковью и Англиканским Содружеством серьезный диалог, основанный на Евангелие и общих древних традициях, что может привести к истинному объединению, о чем молился Христос»[262]. По совместной договоренности для большего понимания между двумя церквами в Риме был открыт Англиканский центр.

С этого момента контакты и посещения Ватикана для высших иерархов Церкви Англии стали правилом.

В 50-е – начале 60-х гг. в связи с распадом Британской империи особую актуальность приобрели вопросы о характере деколонизации и отношении к расистским режимам в Африке. В противодействии консервации колониальных порядков и политике расовой дискриминации на африканских территориях свой вклад внесло движение «Христианская акция». Его активными участниками являлись англикане по вероисповеданию – каноник собора Св. Павла Джон Коллинз и священник англиканской церкви Майкл Скотт. Последний организовал в Лондоне Африканское бюро, которое, действуя через прессу и Парламент, критиковало правящий консервативный кабинет за его поддержку расистских режимов «белого меньшинства» в Южно-Африканском Союзе (ЮАС) и переселенческих колониях Кении и Южной Родезии. В начале 60-х гг. усилиями Дж. Коллинза и благодаря связям «Христианской акции» в церковных и политических кругах в Англии в столице ЮАС Йоханнесбурге был создан специальный фонд для поддержки борцов против апартеида[263].

Очередная Ламбетская[264] конференция 1958 г., проходившая под эгидой Церкви Англии и собравшая представителей англиканских церквей по всему миру, включая и священнослужителей колониальных стран, приняла резолюцию с осуждением политики расовой дискриминации. Наряду с политическим Содружеством утверждалось и Англиканское содружество. При этом миссионерские церкви, возникшие в странах третьего мира в результате деятельности английских миссионеров в конце XIX – начале XX вв., трансформировались уже к этому времени в туземные. Пришельцы с Британских островов передавали свое служение местному духовенству[265]. В целом Церковь Англии успешно адаптировалась в постколониальном мире и внесла существенный вклад в мирный ход деколонизации, борьбу с расизмом и развитие контактов между западной и восточными цивилизациями.

Настоящей сенсацией для религиозной и светской жизни Великобритании в 60-е гг. явилась публикация в 1963 г. книги епископа

Вулвичского Джона Робинсона «Честно перед Богом». Путь для преодоления кризиса религии и самого института Церкви Англии Робинсон видел в создании «новой теологии», основанной на соединении христианства и научного мировоззрения. Предлагая демифологизировать в религии все, что вызывает подозрение у современников, Робинсон стремился идентифицировать Бога не с его трансцендентным образом, а «с творческим началом в самой природе»[266]. У епископа были сторонники и противники, но существенного влияния на англиканскую доктрину его идеи не оказали.

70-80-е гг. стали переломными для экономической, социальной и религиозной жизни Великобритании. Отставание страны от ведущих европейских государств по многим экономическим показателям превратилось в национальную проблему. Вместе с тем следствием радикальных реформ, проведенных правительством М. Тэтчер, явилось банкротство большого числа фирм и массовая безработица, достигшая в начале 80-х гг. 3 млн человек. За чертой бедности по британским стандартам оказалось около 7,5 млн человек, или 15 % населения[267].

Недовольство новой социально-политической стратегией Тэтчер проявили не только лейбористы, но и епископы и часть тори. Так, например, в 1980 г. в верхней палате Парламента билль о введении налога на школьный транспорт был отвергнут голосами лейбористов, епископов и консерваторов[268].

Ухудшение материального положения многих слоев общества, а также сексуальная революция, охватившая европейские страны, включая Британию, сказались в падении нравов и в новом подходе британцев к институту брака. Венчание в церкви уже не останавливало супругов от расторжения их союза. Расширенное толкование свободы человека и материальные ценности ставились выше христианских. Так, если в 1963 г. в Англии и Уэльсе было зафиксировано 23 тысячи разводов, то в 1980 г. их насчитывалось уже 150 тысяч. С 1959 по 1979 г. численность алкоголиков в тех же регионах увеличилась втрое – с 200 тысяч до 600 тысяч.

Воскресные посещения церковной службы для многих людей перестали быть правилом. В 1963 г. Алек Дуглас-Хюм, только что ставший премьер-министром консервативного правительства, спросил своего предшественника, экс-премьера Гарольда Макмиллана: «Какое слабое место в наших ценностях может возникнуть?» – «В случае, если люди перестанут регулярно посещать церковь по воскресеньям», – был ответ опытного политика[269].

Макмиллан рассматривал воскресное посещение церкви как элемент традиционного образа жизни своих граждан, что вносило размеренность и умиротворение в их быт.

Между 1969 и 1984 гг. из-за отсутствия прихожан закрылись двери 1086 англиканских церквей. Еще более ощутимым было продолжавшееся падение обрядов, осуществляемых в государственной церкви. Так, если в 1970 г. в ее храмах крестилось около 50 % детей, родившихся в Соединенном Королевстве, то в начале 80-х годов эта цифра упала до 40 %. В 1970 г. конфирмацию прошли 113 тыс. юношей и девушек, в 1982-м – менее 85 тыс. Столь же быстро сокращалось и число священников: в 1968 г. их было 3317, в 1978-м – 1832[270]. Все это свидетельствовало о падении религиозности населения и о том, что претензия англиканской церкви на то, чтобы представлять всю нацию, если и раньше ставилась под вопрос, то теперь уж не имела под собой почвы.

Росла дистанция между Церковью и обществом, между духовенством и обычными людьми. Разительные перемены произошли в сельской местности, жители которой проявляли большую верность традициям по сравнению с горожанами. До 50-х гг. священник прихода нередко имел богословскую степень, полученную в Оксфорде или в Кембридже, обладал манерами джентльмена, знал каждого прихожанина и жил в большом доме, расположенном рядом с церковью. Уважение селян не мешало ему сыграть с ними в крикет как с равными или обсудить местные новости. К началу 70-х все выглядело совершенно иначе. Только 16 % функционирующих англиканских священников окончили Оксфорд или Кембридж, и около 57 % не имели степени бакалавра богословия. Кроме того, в связи с объединением ряда приходов в один, священнослужитель уже не был так близок к прихожанам, жил далеко от церкви и во многом утратил прежнее почитание[271]. В целом наметилась тенденция превращения Церкви Англии и англиканских церквей по всему королевству в маргинальный институт.

Вместе с тем в этот же период обозначился и новый этап в экуменическом движении. Это была реакция на ослабление позиции всех христианских церквей и одновременно ответ на появление в стране мечетей, индуистских храмов и других молельных домов, построенных иммигрантами[272]. Так, например, Королевский колледж, открывшийся в Бирмингеме в 1970 г., впервые в Англии стал полностью экуменическим богословским колледжем. Стремление к контактам проявилось и среди «свободных церквей», которые оказались еще в более сложном положении, чем государственная церковь. При отсутствии жесткой структуры импульсы, идущие от секуляризации и политизации, оказались здесь более разрушительными и побуждающими к взаимопомощи родственных деноминаций. Так, например, в октябре 1972 г. Конгрегационалистский союз Англии и Уэльса (до 1966 г. – Конгрегационалистская церковь Англии и Уэльса), стремительно теряющий своих последователей, объединился с более влиятельной Пресвитерианской церковью Англии. Новая церковь стала известна как Объединенная реформированная церковь (United Reformed Church). Доктрины и той и другой конфессии мало отличались друг от друга, а кроме того, обе деноминации считали себя наследниками диссентерской традиции XVII столетия[273]. Были случаи и другого полного и неполного объединения церквей на местном уровне, где службы проводились в одном здании.

В 70-80-е годы экуменическое поле расширялось и за счет возникновения межконфессиональных школ, теологических колледжей и высших учебных заведений. Так, в Ливерпуле открылся экуменический институт высшего образования. Во всех университетах, кроме Оксфорда, были созданы факультеты богословия, работающие на межконфессиональной основе. Расширяли свое членство и экуменические по своему характеру общества прихожан. Во всех этих структурах принимали участие и католики, что было немыслимо в 60-х гг. Архиепископ Кентерберийский Майкл Рамзей заявил в августе 1978 г., что «прогресс экуменического движения стал “чудом”… и он приближает нас к объединению в вере, святости и полному слиянию в молитве, которую ниспослал нам Иисус Христос»[274].

Майкл Рамзей и его преемники Дональд Коггэн (1974–1980) и Роберт Ранси (1980–1991) в своем стремлении вернуть Церкви ее национальный статус при поддержке евангелистов (т. е. представителей течения «низкой церкви» в Церкви Англии) более активно, чем в прежние годы, вели переговоры о слиянии с другими конфессиями, прежде всего с методистами. Устраивались общие службы и многочисленные конференции, но требование англикан о принятии епископата, остававшееся неизменным, продолжало быть препятствием для нахождения взаимопонимания.

Инициаторами возникновения экуменических структур нередко выступали и члены распадающихся «свободных церквей». Но тяготение к объединению все больше испытывали простые верующие, независимо от того, были они англиканами, нонконформистами или католиками. Глубокие изменения произошли на уровне их сознания, что в значительной степени объяснялось продолжающимся процессом секуляризации и реакцией на возрастающий поток иммиграции, идущий из африканских и азиатских стран, и как ее следствие – строительство на Британских островах мусульманских, сикхских, индуистских и других храмов нехристианских вероисповеданий.

Развивались и экуменические контакты Церкви Англии и Ватикана. В 1982 г. во время посещения Лондона папой Иоанном Павлом II Архиепископ Р. Ранси и высокий гость совершили совместную молитву в Кентерберийском соборе. В 1989 г. последовал ответный визит Р. Ранси в Рим. Но каких-либо шагов к дальнейшему сближению Рима со своей «сестрой – Церковью Англии», как назвал ее папа Павел VI, не происходило. Архиепископ Ранси готов был принять папство как «первенство в почтении» (“primacy of honour”), но выступал против «первенства папы в юрисдикцию» (“primacy of jurisdiction”). Со своей стороны папа Иоанн Павел II заявил, что «папство уже имеет первенство в юрисдикции над всеми церквами независимо от того, признают они это или нет, и что доктрина Римской католической церкви не может быть изменена для того, чтобы соответствовать предложению Архиепископа Ранси»[275].

Оценивая значительное продвижение экуменизма в 70-х-80-х гг., Хастингс пишет: «Ощущение единой Христианской общины с общей миссией и общей верой стало центральным моментом, к которому пришли все главные церкви Англии, и чего никогда не было раньше. И это явилось огромным достижением»[276].

Между тем в 1970 г. произошли изменения в структуре Церкви Англии – Национальная ассамблея была заменена Генеральным синодом. По сравнению с ассамблеей в работу Синода в большей степени были вовлечены рядовые священники и миряне. В этом же году новый орган заслушал доклад комиссии, возглавляемой О. Чадвиком, об отношении Церкви Англии и государства. Предполагаемая возможность об отделении Церкви от государства была отвергнута. В 1974 г. Синод получил право назначать епископов. Точнее, премьер-министру на одну вакансию направлялись две кандидатуры, из которых по его усмотрению на утверждение королевы выбиралась одна.

Р. Ранси, помимо решения экуменических задач, сумел проявить себя и как политический деятель. Прежде всего это сказалось в разрыве традиционной связи Церкви Англии и партии тори. В своих выступлениях Ранси обвинил премьер-министра М. Тэтчер в пренебрежении интересами общества в угоду культа индивидуума и назвал ее действия антихристианскими[277].

В 1985 г. после опубликования доклада Нормана Теббита «Вера в Сити» расхождения между консервативным правительством и Церковью Англии стали очевидными. В «Сити» – центральном районе Лондона – сосредоточены финансовые и коммерческие учреждения, и именно их хозяев и правительство автор доклада критиковал за то, что «решение социальных проблем для них ограничивается территорией Сити». В результате своих наблюдений Теббит стал твердым сторонником разгосударствления (disestablishment) Церкви Англии на том основании, что церковь не может одобрять «исключительно партийную политику» консервативного правительства[278]. Иначе говоря, государственная церковь начала действовать как духовный институт, стоящий над партиями.

Значительным событием в религиозной и общественной жизни Великобритании 80-х-90-х гг. стало решение вопроса о рукоположении женщин в сан священника. Фактически же путь к этой цели в пределах Церкви Англии можно проследить с 60-х гг. XIX в.[279] Причем большую роль в этом процессе сыграл институт диаконис, основанный на двух традициях – лютеранской и апостольской, раннецерковной.

Последовательницы первой традиции рассматривали свой статус как временный, подчиненный мужскому духовенству, и ограничивали свою деятельность социальной работой и преподаванием в воскресных школах. Приверженцы второй – принимали неофициальное посвящение в сан диаконисы, производимое некоторыми епископами без официальной санкции церкви. Свою дальнейшую жизнь они связывали со служением Богу, добивались официального признания статуса диаконис в церковной иерархии, уравнения его с положением диаконов-мужчин, включая доступ к осуществлению христианских таинств и прежде всего святого причастия[280].

В последней четверти XIX в. в шести епархиях имелись «учебные дома», готовившие женщин к новому роду деятельности. В 1920 г. в Кентерберийской и Йорской провинциях работало 300 диаконис, придерживавшихся лютеранской и апостольской традиций[281]. Контингент женщин, подготовленных таким образом к духовной деятельности в англиканских храмах и вне их, постепенно рос.

Между тем официального признания уже существующего института диаконис не происходило. В решении Ламбетской конференции 1930 г. говорилось, что диаконис нельзя рассматривать как часть церковной иерархии, а лишь вне ее и как дополнение к ней[282].

Тем не менее неофициальный процесс посвящения в диаконисы продолжался и после 1930 г. Ряд представительниц церковного феминизма проводили проповеди в англиканских храмах, выполняя по существу функции пасторов.

Демократизация и феминизация Церкви Англии снизу продолжалась в военные и послевоенные годы, достигнув своей кульминации в 80-90-е гг. Большую популярность в это время получило «Движение за священство женщин», насчитывающее более 6 тыс. членов. Несколько большее число сторонников, около 7 тыс., охватывало «Движение против священства женщин». Духовенство, протестующее против феминизации церкви, создало организацию «Укрепимся в вере», объединяющую англокатолические общества по всей стране и представляющую течение «высокой церкви».

В свою очередь, Архиепископы Кентерберийские Д. Коггэн и Р. Ранси были готовы к тому, чтобы пойти навстречу требованиям «Движения за священство женщин». Первый вносил на рассмотрение Синода предложение о священстве женщин в 1978 г., второй – в 1984-м. Но в обоих случаях предложения были отклонены, хотя во второй раз результат голосования давал надежду на скорое решение этого вопроса.

Перелом в отношении к священству женщин произошел в архиепископство Джорджа Кэри (1991–2002). Карьера этого иерарха складывалась во многом иначе, чем у его предшественников. Он был первым Архиепископом Кентерберийским, который не получил образование в Кембридже или Оксфорде. В 15 лет Кэри окончил обычную школу, работал «мальчиком на побегушках» в одной из лондонских контор, затем служил в Королевском воздушном флоте. В 15 лет по собственному убеждению принял христианство, а немного позднее решил посвятить себя служению Богу. В 1962 г. Кэри окончил Королевский колледж в Лондоне, получив степень бакалавра богословия, и в этом же году был рукоположен в сан священника. Епископом Кэри был назначен в 1988 г., после чего в 1991 г. последовал высший церковный пост Архиепископа Кентерберийского[283].

В ноябре 1992 г. по инициативе Дж. Кэри Генеральный Синод, принял решение в пользу рукоположения женщин в сан священника. При этом Синод не мог не учитывать демократические процессы, происходящие в структурах Церкви, и тот факт, что «свободные церкви» и вторая по числу верующих в Соединенном Королевстве Церковь Шотландии еще в 1982 г. допустили женщин к исполнению обязанностей пасторов. При всем этом резолюция была принята большинством всего в два голоса. Уже в следующем году в епархиях Англии и Уэльса около 1300 женщин готовились к посвящению в сан священника[284]. Все они в течение многих лет являлись диаконисами или членами зарубежных миссий. Первые акты посвящения 113 женщин были совершены в марте-апреле 1994 г.

Вместе с тем расклад голосов в Генеральном синоде не был случайным. Обострение противоречий среди духовенства обнаружилось почти сразу. С жестким протестом от имени ряда епископов выступил епископ Лондона Дэвид Хооп, а также организация «Укрепимся в вере». Для духовенства и прихожан, придерживавшихся традиционных взглядов, англокатолики потребовали свободы проведения отдельных богослужений.

Пытаясь добиться консенсуса, Дж. Кэри собрал в январе 1993 г. в Манчестере Палату епископов Генерального Синода. В его речи на этом собрании говорилось: «Мы все ощущаем ценность нашего братства епископов и горячо желаем сохранить каждого из его членов в составе Церкви Англии независимо от его отношения к посвящению женщин в духовный сан». Палата епископов постановила выработать меры по защите прав священников и прихожан, не согласных с решением Синода[285].

В соответствии с этим постановлением и пытаясь избежать жесткого противостояния, Генеральный синод принял в 1994 г. закон, по которому Церковь Англии обязалась выплачивать в течение трех лет две трети минимальной заработной платы священникам-мужчи-нам, вышедшим из состава церкви в знак протеста против рукоположения женщин. Тем же священнослужителям, которые достигли 50-летнего возраста, назначалась досрочная пенсия. Число священников, покинувших Церковь Англии, к сентябрю 1994 г., достигло 200 человек, а сумма, ассигнованная на выплаты, – трех млн фунтов стерлингов[286]. Немалое число «отступников» перешло в католичество.

В 1995 г., через год после посвящения в сан Англиканской церковью первых женщин, их насчитывалось 1 387. Правда, 500 из них не имели работы из-за сопротивления женскому священству со стороны высших церковных иерархов. Но постепенно этот вопрос решался в связи с уходом на пенсию части мужского духовенства и недостатком кадров в местных приходах. В 2002 г. число женщин, прошедших обряд посвящения, превысило 2000, хотя некоторое сопротивление принятому Синодом акту со стороны священнослужителей-мужчин и мирян имело место[287].

В англиканских колледжах в конце 90-х гг. женщины-учащиеся составляли 30 %[288].

Таким образом, задача, стоящая с начала XX в. перед церковным феминистским движением, была решена. Ее реализация шла в русле дальнейшей секуляризации общества.

Этот процесс затронул и бастионы англиканства – Оксфордский и Кембриджский университеты. В 1985 г. ни один колледж Кембриджа уже не возглавлялся священнослужителями. С начала 60-х гг. наблюдалось и отдаление между церковной и светской знатью. Карьера Кэри была доказательством этого. Из старых традиций в большей степени сохранилась роль приходского священника, особенно в сельской местности.

Воскресные службы собирали все меньше мирян, но последние продолжали считать себя христианами, исполняли часть церковных обрядов и участвовали в благотворительной деятельности. Религия становилась частным делом каждого человека.

Процесс секуляризации, эффективно проходивший на протяжении первой половины XX столетия, не исключил существования на планете ряда теократических государств, главным образом в мусульманском мире. Кроме того, потоки иммигрантов из различных регионов Латинской Америки, Азии и Африки[289], усилившиеся во второй половине XX в., привели к возникновению на территории европейских государств замкнутых, растущих в своей численности религиозно-этнических общин. Многие из них оказались не готовыми к восприятию ценностей европейской цивилизации, что создавало сложности для населения и правительств принимающих стран. Подобные проблемы коснулись и Великобритании. Но здесь были и свои особенности. Помимо потребности в неквалифицированном труде, что после окончания Второй мировой войны испытывали все ведущие европейские страны, британские власти стремились сохранить имперские связи. А кроме того, широкое распространение получили идеи об ответственности Соединенного Королевства за население колоний, обретавших независимость в ходе деколонизации. Под влиянием этих обстоятельств в 1948 г. был принят закон о британском подданстве (British Nationality Act)[290]. Данный акт предоставил право на получение гражданства, жительства, получение работы и объединение с семьей всем жителям империи. Помимо этого права, британские доминионы ввели свое собственное гражданство[291].

Обратимся теперь к социокультурным особенностям новых британских граждан и в первую очередь к их религиозным верованиям. Начнем с выходцев из стран Карибского бассейна (т. е. островов Вест-Индии), составлявших подавляющую часть переселенцев из Латинской Америки[292] и прибывших в Британию одними из первых. Для них адаптация к культуре и менталитету британцев прошла с наименьшими сложностями. Таковыми являлись расовые предубеждения, затронувшие, с одной стороны, часть британского общества в отношении чернокожих граждан, с другой – некоторых переселенцев, придерживающихся теории «негритюда», согласно которой негроиды считаются высшей расой, а европеоиды – низшей.

Что же касается религиозных верований, то жители Карибского бассейна традиционно принадлежали к католической или англиканской церквам, реже к другим протестантским конфессиям[293] и постепенно стали членами соответствующих британских церквей. Причем часто набожность темнокожих католиков и протестантов намного превосходила их «белых» собратьев по вере. Нет среди них и явной склонности к созданию собственных ассоциаций, касается ли это религии, профсоюзной деятельности или политики[294].

Выходцы с Индостанского полуострова со второй половины 50-х гг. составляют наиболее многочисленные иммигрантские общины. В отношении расовой принадлежности они считаются темнокожими южными европеоидами, но коренные британцы чаще всего относят их и негров к «цветным». По религиозным верованиям в своем большинстве эти иммигранты делятся на сикхов, индуистов и мусульман. По происхождению и родственным отношениям сикхи и индуисты в основном связаны с Индией, мусульмане с Пакистаном и отделившимся от него (в 1971 г.) государством Бангладеш, хотя в период пребывания Индии в колониальной зависимости от Великобритании (до 1947 г.) и последующим разделением бывшей колонии на независимые государства все население было индийцами и расселялось по всей территории Индостана.

Общим для выходцев из Индостанского полуострова являлось то, что их социальную основу составляла семья, состоящая из нескольких поколений. Внутрисемейные обязанности четко разделялись между мужчинами и женщинами. Мужчины отвечали за материальное обеспечение семьи. Старший из них считался главой семьи. Женщины вели домашнее хозяйство и занимались воспитанием детей. Старики окружались постоянной заботой и уважением и нередко сохраняли власть. Интересы семьи, обязанности перед ней, дальними родственниками, а также единоверцами ценились выше всего. Уважение к правам и свободам личности, составляющее одну из основ европейской цивилизации, воспринималось с трудом. Переселение в Британию нанесло сильный удар по этим традициям, но тяготение к ним осталось, а порой и возрождается с новой силой. Не случайно миссионерская деятельность британских проповедников среди иммигрантов из стран Индостана оказалась малоэффективной. Сикхизм, ислам и индуизм считались их приверженцами выше христианства, а верность своей религии рассматривалась как важнейшее условие сохранения своего этноса и связей с прежней родиной.

В религии сикхов – сикхизме – после ее отделения от индуизма в XVI–XVII вв. сохранились некоторые его черты, но в ее основе – единобожие, отрицание идолопоклонства, кастовости, равенство сикхов перед богом. Для семьи характерно устройство домашних алтарей, но постепенно в сикхских общинах возродились и групповые моления, появились свои храмы – гурдвари, довольно простые по интерьеру, но с обязательным делением на мужскую и женскую половину. Гурдвари – традиционные пристанища для сикхов в любое время дня, что было особенно важно в период массового притока иммигрантов. Со временем повышалась и этнокультурная роль гурдвари, которые становились местом для проведения семейно-родовых и общенациональных праздников, таких как День независимости Индии (15 мая) или День республики (26 января). В крупных сикхских храмах создавались школы, где дети учились родному языку и знакомились с бытовыми и религиозными традициями.

Профессиональная подготовка первого поколения сикхов-им-мигрантов, как правило, была более высокой по сравнению с индуистами и мусульманами, и эта тенденция сохраняется.

Кастовое деление индуистов, прибывших из Индии, а также переселившихся из Восточной Африки, в период их адаптации в Британии значительно ослабла. Индуизм как вера очень разнообразна и многопланова. Здесь есть и многобожие, и единобожие. Можно сказать, что индуисты верят в одного Бога, который проявляет себя в различных ипостасях, в различных Богах и даже вещах.

Согласно канонам индуизма его последователи убеждены в возможности переселения душ[295], взаимозависимости всего живого и обычно не употребляют пищи, связанной с убийством животных, что почти исключает с их стороны какую-либо агрессивность. Вместе с тем степень религиозности и сплоченности этой части иммигрантов несколько ниже по сравнению с сикхами, т. к. индуизм предоставляет большую свободу для индивидуальных склонностей, нацелен преимущественно на отправление семейного культа у домашнего алтаря и не требует обязательных формализованных религиозных молений. По этой причине религиозно-общинная жизнь среди индийцев-индуистов, прибывших в Британию, развивалась медленнее, чем среди индийцев-сикхов, и первые индуистские храмы возникли только в 70-х гг.[296]

Иммигранты, прибывшие из Пакистана и Бангладеш, составляют самую замкнутую группу среди переселенцев. Главное, что объединяет приезжих из указанных государств, несмотря на этнические различия в культуре и языке, это ислам. В своем большинстве приезжие – мусульмане-сунниты. Согласно своей религии они верят в единого бога Аллаха, почитают его главного пророка Мухаммеда[297], признают загробный ад и рай, от рождения до смерти обязаны следовать законам шариата, представляющим собой свод религиозных, юридических и бытовых правил, основанных на священной книге мусульман – Коране. В частности, верующий должен пять раз в день совершать омовения и молитву, соблюдать посты и праздники, помогать бедным и родным, оставшимся на родине. Большая семья отличается здесь особой стойкостью родственных связей и подчинением младших старшим. Поведение женщин строго регламентируется. Так, например, девушкам и тем более замужним мусульманкам не полагается общаться с мужчинами помимо близких родственников. Все время они проводят на женской половине жилища, а выходя из дома, должны укрывать одеждой тело и повязывать платком голову. Некоторые пожилые женщины продолжали и в Британии носить паранджу[298]. Выход на работу или участие женщин в общественной деятельности не одобрялось.

Неизменной чертой мусульманских общин являлось налаживание связей с мусульманскими странами, мусульманскими международными организациями и группами единоверцев, живущими в европейских странах. Не исключается и солидарность с братьями по вере в случае международных конфликтов.

Адаптация мусульманских переселенцев к британскому образу жизни происходила медленно и в разной степени коснулась иммигрантов первого и следующих поколений[299]. Но вера и привязанность к общине при этом не ослабевала.

Из других этнических меньшинств некоторое внимание необходимо уделить китайцам. В основном это выходцы из британской колонии Гонконг. В религиозном отношении они сохранили традиционные верования, прежде всего конфуцианство. Видное место в этом вероучении занимает культ предков по мужской линии и почитание старших. Китайская иммиграция имеет давнюю историю, и благодаря взаимной поддержке китайцам удалось образовать целые кварталы в ряде крупных городов, которые в культурно-бытовом плане живут своей обособленной жизнью.

Характерные черты китайской общины, подобно сикхам, индуистам и мусульманам, – культ большой семьи, связь с родиной, но одновременно законопослушание и личная, и социальная дисциплинированность[300]. Каких-либо проблем коренным жителям Британии китайцы не доставляют.

В 1965 и 1968 гг., следуя традициям толерантности и плюрализма, лейбористы приняли законы, объявляющие незаконной любую дискриминацию по расовому, национальному и религиозному признаку[301].

Вместе с тем в 1960-е гг. по мере увеличения численности иммигрантов до сотен тысяч, возникновения трудностей с их социально-культурной адаптацией, а также в связи с ухудшением ситуации на рынке труда отношение британцев к правомерности акта 1948 г. стало меняться.

Это объяснялось тем, что все очевиднее становились и различия в восприятии действительности между коренными жителями и новыми гражданами страны.

Закон 1961 г. впервые регламентировал «цветную иммиграцию»[302]. Главным образом это касалось людей, прибывающих с островов Карибского бассейна, а также из Индии, Пакистана и Бангладеш. Возможность поселиться в Британии для жителей этих территорий ставилась в зависимость от рода их занятий, квалификации, потребности рынка труда. В дальнейшем подобная направленность была продолжена в актах 1965, 1968, 1971, 1981,1988, 1996 гг. При этом правила ограничения въезда были распространены и на выходцев из Нигерии, Ганы и других африканских стран. Устанавливались квоты для приема новых иммигрантов, принимались во внимание их связи с уже обосновавшимися в Соединенном Королевстве родственниками. Право воссоединиться со своими мужьями, уже получившими британское гражданство, получили их жены, дети и внуки.

Законы лишь частично регламентировали миграцию, не уменьшив практически миграционные потоки. Вопрос о профессиональных навыках прибывших ставился в общей и часто необязательной форме.

Экономические трудности, переживаемые страной время от времени, неизбежно обостряли этнические, религиозные и социальные противоречия. Коренные жители Соединенного Королевства были обеспокоены немалыми бюджетными выплатами на содержание детей и родственников иммигрантов, высокой рождаемостью в их семьях, возросшей конкуренцией на рынке труда и при получении социального жилья и, наконец, повышенным вниманием власти к культуре новых граждан при заметном пренебрежении к национальным традициям собственного государства.

Разрушительное воздействие на свою повседневную жизнь почувствовали, в частности, рабочие, жившие в бедных кварталах городов. Ведь именно сюда направлялись в большинстве случаев мигранты из неевропейских стран.

Еще в 1958 г., а более часто в 1960-х гг. в городах со значительным числом иммигрантов происходили столкновения на расовой почве[303]. Нельзя назвать случайной речь праворадикального политика, члена «теневого» кабинета консерватора И. Пауэлла «о реках крови»[304], произнесенную им 20 апреля 1968 г. в Бирмингеме, где проживало большое число мусульман[305]. В своей речи Пауэлл изложил свое видение последствий неевропейской иммиграции и мер, которые позволили бы Британии избежать серьезных расовых столкновений в будущем. По его мнению, возрастающий поток азиатов, африканцев и выходцев из Латинской Америки, высокий уровень рождаемости в их среде, а также концентрация (анклавизация) переселенцев на одной территории препятствуют интеграции новых граждан в британское общество и нарушают расовую и культурную однородность жителей Соединенного Королевства. Потомки иммигрантов, по убеждению политика, утратят связь со страной своего исхода, но останутся чужеродным элементом на новой родине. Возникнет как бы «параллельная нация», расселенная по анклавам, требующая признания своих традиций и угрожающая британской демократии серьезными конфликтами на расовой и религиозной почве.

Выход из сложившейся ситуации Пауэлл видел в якобы добровольной репатриации иммигрантов при поощрении данной меры предоставлением субсидий для семей репатриантов. При этом, с точки зрения Пауэлла, возвращение на прежнюю родину квалифицированной рабочей силы в лице иммигрантов имело бы благоприятные последствия для экономики этих стран.

Пророчества Пауэлла оказались верными. Картины, воспроизведенные им на ближайшую перспективу, напоминают действительность начала XXI в. Речь идет и о репатриации семей мигрантов с выплатой им определенных субсидий. Но в 60-х гг. глобализация еще не вступила в полную силу, массовой миграции не наблюдалось. Что же касается интеграции переселенцев к новым условиям, то англичане надеялись на свой опыт из колониального прошлого. Как лейбористы, так и консерваторы сочли предложения бирмингемского оратора неприемлемыми для демократического общества. Пауэлл был обвинен в расизме, а коллеги по партии вскоре после произнесения знаменитой речи исключили его из парламентского «теневого» кабинета. Таковой была судьба недоброго предсказателя.

Между тем опрос, проведенный Институтом Гэллопа вскоре после выступления Пауэлла, показал, что около 75 % населения сочувственно относится к его взглядам. Некоторые идеи, прозвучавшие в речи политика, были взяты на вооружение националистическими организациями Британии.

Поскольку, с одной стороны, основания для приема иммигрантов в Великобритании, т. е. нехватка неквалифицированной рабочей силы, оставалась, а с другой – низкий жизненный уровень «выталкивал» их из своей страны, то и поток переселенцев из Азии и Африки продолжался. Причем принятие ограничительных иммиграционных законов послужило причиной развития нелегальной иммиграции.

В результате миграционных процессов к концу XX в. этнорелигиозные меньшинства, согласно одним источникам, насчитывали более 3 млн человек или свыше 6 % от всего населения Великобритании[306]. По другим данным, их численность превысила 4 млн человек, и составила 9 % от общей численности населения[307]. Важно также, что большая часть этих людей появилась на свет уже на новой родине и обладала всеми правами британского гражданства. Перепись 1991 г. свидетельствует о высокой концентрации этнорелигиозных меньшинств в Лондоне, Бирмингеме и в графствах средней Англии.

Что же касается численности иммигрантов, исповедующих ислам, то в 90-х гг. они составили почти половину всей миграции в Соединенное Королевство. По более конкретным сведениям, приведенным авторитетным историком Г. Старченко, в 90-х гг. в Британии проживало около 3 млн мусульман[308].

Причем постоянный поток рабочих и их семей прибывал из мусульманских государств – Пакистана и Бангладеш. Этнические различия, заметные в странах исхода, в Великобритании сглаживались. Здесь вполне применима оценка, данная известным отечественным исследователем А.В. Малашенко, предусматривающая взгляд как бы со стороны. Согласно этой оценке, к мусульманам относятся все представители этносов, традиционно исповедующих ислам[309].

Что же касается численности мусульман, то со своей стороны мусульманские источники приводят другие, но отнюдь не идентичные данные. Согласно одним сведениям, в 1997 г. число британских мусульман составляло 1,5 млн, включая 610 тыс. выходцев из Пакистана, 200 тыс. – из Бангладеш, 160 тыс. – из Индии и 350 тыс. – из государств Ближнего Востока и Африки. Ежегодно общая цифра увеличивалась на 30 тыс. приезжих. В Палате общин был представлен один мусульманин, в Палате лордов – трое.

В свою очередь, лорд-мусульманин Назир Ахмед в феврале 2001 г. утверждал, что в стране насчитывается 2 млн мусульман, 2 тыс. мечетей и молельных домов и 80 медресе[310].

Еще одна категория мусульманских источников свидетельствует, что в 2005 г. в Соединенном Королевстве поселились 1,8 млн мусульман, и они составляли 3 % от всего населения страны. В их число входило около 750 тыс., прибывших из Пакистана, более 250 тыс. – из Бангладеш, около 160 тыс. из Индии, более 250 тыс. арабов и африканцев и около 200 тыс. – из остальных стран и регионов[311].

По подсчетам статистической христианской организации «Христианское исследование» (Christian Research), численность последователей ислама, регулярно посещающих мечети на территории Британии, растет с каждым годом. В 2000 г. их было около 620 тыс., а к концу 2005 г., по прогнозам организации, эта цифра должна составить 750 тыс., а религиозный состав британского общества будет выглядеть следующим образом: 31 % католиков, 26 % англикан и 43 % представителей более мелких деноминаций[312]. Если такая тенденция продолжится, то, по мнению исполнительного директора организации «Христианское исследование» Питера Брили, к 2013 г. численность практикующих мусульман оставит далеко позади численность практикующих англикан и католиков по отдельности[313].

Прогнозы П. Брили в какой-то степени подтвердил представитель Британского совета мечетей, который сообщил, что каждую пятницу большинство мечетей полны молящихся, среди которых очень много молодежи[314].

Концепция мультикультурализма[315] (multiculturalism), проводимая в отношении всех иммигрантов и вытекавшая из демократического принципа плюрализма, долгое время не являлась официальной доктриной и оформилась как государственная политика лишь при лейбористском правлении (1997–2010)[316]. Данная концепция предусматривала два подхода к развитию иммигрантских сообществ. С одной стороны, община иммигрантов получала возможность сохранять свои традиции и свою культуру, в том числе и за счет субсидий, предоставляемых государством. Такие средства на равных правах с соответствующими учреждениями коренных жителей поступали в распоряжение учебных, религиозных, культурных и спортивных центров, тесно связанных с этнической диаспорой. Реализовывался таким образом лейбористский подход универсальности (т. е. все для всех) при распределении материальных благ. Что же касается другой стороны мультикультурализма, то предполагалось, что сама жизнь в демократической стране, а также государственные системы образования и просвещения сумеют приобщить иммигрантов к ценностям западной цивилизации.

Мультикультурализм в какой-то степени унаследовал принцип патернализма (опеки над слаборазвитыми народами), являвшийся одним из составляющих колониальной политики.

При этом теоретики и проводники политики мультикультурализма надеялись на двустороннюю толерантность и взаимное обогащение культур, при котором в культурное пространство Великобритании происходит внедрение новых элементов этнических культур. Однако высказывались и опасения, что, поскольку численность мусульманской диаспоры быстро увеличивается, учитывая даже ее раздробленность, связанную с различными направлениями ислама, то в обществе все это может привести к сосуществованию двух цивилизаций: англосаксонской, основанной на демократических ценностях, и исламской, базирующейся на религиозных канонах.

В практическом плане политики рассчитывали на то, что мультикультурализм послужит «мягкому» приобщению мигрантов к британским законам и обычаям и в условиях отдаления прибывших от их родины приведет к ослаблению этнических, расовых и религиозных привязанностей.

Демократические свободы, плюралистический подход к культуре и религии, а также веротерпимость, утвердившиеся в британском законодательстве и обычаях, не чинили препятствий для возникновения мусульманских молельных домов, а затем и строительства мечетей.

К началу XXI в. при финансовой помощи стран Ближнего Востока и при содействии британского государства, согласно официальным британским источникам, в стране было построено более 2 тыс. мечетей и открыто 80 медресе[317]. Эти же цифры подтверждаются и в исследовании отечественного историка Г. Старченко.

Вокруг мечетей концентрировалась вся жизнь общины: открывались школы по изучению Корана и мусульманские Центры, занимавшиеся, среди прочего, и прозелитизмом. В мусульманские праздники в мечетях наблюдалось большое стечение народа.

Британия явилась единственной христианской европейской страной, где было узаконено многоженство. В соответствии с лейбористским законом 2008 г. вторые и последующие жены в полигамной семье имели право на получение социального пособия, если такой брак был заключен в стране, законодательно признающей многоженство[318].

Все большее распространение получают издаваемые в Великобритании мусульманские газеты. Материальную поддержку своим братьям по вере оказывают нефтеносные страны Ближнего Востока.

Традиционное правило исламской общины, как уже отмечалось, – оказание благотворительной помощи единоверцам в своей стране и за ее пределами. В сентябре 2004 г. в Лондоне открылся Исламский банк Великобритании. Согласно его уставу, учреждение будет следовать нормам ислама, которые запрещают брать и выдавать деньги под процент, а также инвестировать средства в бизнес, связанный с табаком, алкоголем или порнографией. Исходя из этих установок и рассчитывая на клиентуру из «правоверных» (т. е. мусульман), правление банка заявило, что не будет взимать проценты с его кредитов. Уставной капитал банка составил 14 млн фунтов стерлингов, которые поступили от британских и ближневосточных инвесторов, в частности от королевской семьи государства Катар[319].

В августе 2001 г. была открыта телефонная и электронная линия «Помощь мусульманской молодежи», которая предоставляет анонимные консультации и помощь молодым единоверцам, оказавшимся в трудном положении. Для лучшего взаимопонимания между службой и ее клиентами в штате организации работают консультанты в возрасте от 18 до 25 лет. Анонимность предусмотрена и для того, чтобы в организацию могли обратиться люди, замешанные в криминальных делах. Примечательно, что в финансировании деятельности этой службы участвует британское Министерство внутренних дел[320].

Проблемой интеграции мусульман в общественно-политическую и экономическую жизнь Великобритании, помимо специально разработанных лейбористами правительственных программ по образованию и трудоустройству, занималась и оппозиционная Консервативная партия. Главный интерес тори – получение голосов приезжих на всеобщих парламентских выборах. Так, например, в 2005 г. консерваторы собрали мусульманский форум. В нем участвовали и члены Парламента от партии тори. На форуме было заявлено следующее: «Соединенное Королевство в настоящее время является страной, в которой живут разные этносы с их своеобразной культурой и религией… Консервативная партия представляет интересы всего британского населения независимо от расы, цвета кожи и вероисповедания и стремится к тому, чтобы мусульманская община полностью интегрировалась в нашу национальную жизнь на всех уровнях. Мы верим, что политика Консервативной партии отражает ценности и надежды мусульманской общины Соединенного Королевства. Мы уважаем предприимчивость ее членов, их тяжелый труд и их отношение к семье»[321].

В то же самое время было подчеркнуто, что существует большая разница в материальном обеспечении членов мусульманской общины. С одной стороны, имеется немало людей, преуспевающих в бизнесе и профессиях, и тысячи миллионеров. С другой стороны, многие мусульмане живут в депрессивных районах, где безработица среди них достигает 15 %. Не решены проблемы с учебой мусульманских детей, а здоровье мусульманина ниже средней нормы, установленной в стране для британца. Кроме того, община страдает от несправедливой критики, содержащейся в средствах массовой информации, и дискриминации, проявляемой частью населения и некоторыми учреждениями[322].

Уровень жизни большинства мусульман в эти годы и позднее действительно был существенно ниже по сравнению с коренными жителями. На это были объективные причины. Дети, родившиеся в многодетной семье, живущей нередко на социальные пособия, и воспитанные в чуждых для исконного населения традициях, оказывались неподготовленными к школе и общению с британскими сверстниками. Это отставание сказывалось в дальнейшем на трудовой квалификации мусульман, что вело к безработице и дискриминации. Мало кому из служителей Аллаха удавалось преодолеть эти преграды. Обещания консерваторов решить существующие проблемы после завоевания ими власти означали не что иное, как популизм, необходимый в борьбе за электорат. К тому же симпатии мусульман, долгое время принадлежавшие лейбористам из-за их более мягкого по сравнению с оппонентами курса в отношении иммиграции[323], стали ослабевать в связи с вовлечением правительства Т. Блэра в военные действия в Ираке.

Таким образом, плюрализм как один из принципов демократического государства и толерантность, присущая коренному населению, создали благоприятную почву для утверждения в Британии концепции мультикультурализма. Социальная политика лейбористов, исходящая из установки «все для всех», содействовала этому утверждению.

Последние десятилетия XX в. ознаменовались дальнейшим упадком религиозности британского общества. Об углублении этого процесса и сокращении числа членов англиканской церкви, баптистов, методистов и католиков по всему Соединенному Королевству с 1975 по 1992 гг. свидетельствуют статистические данные, почерпнутые из переписи 2001 г.[324]:

На основе этих данных можно констатировать, что наименее устойчивыми ко всем переменам оказались последователи англиканского вероисповедания, а наибольшую твердость в религиозных убеждениях проявили баптисты и католики.

Заслуживающим внимания фактом является рост численности православных. Это объясняется тем, что иммигранты из России, Болгарии, Сербии пытались таким образом сохранить свою идентичность и связь с прежней родиной.

Данные переписи 2001 г. позволяют проследить и изменения в структуре религиозности британского общества на начало XXI в. и познакомить читателя с численным составом нехристианских конфессий, утвердившихся в Британии в результате миграционных потоков[325].

Конфессии, число верующих в тыс. % от общего числа опрошенных[326]:

• христиане – 42 079 71,6;

• мусульмане – 1 591 2,7;

• индусы – 559 1,1;

• сикхи – 336 0,6;

• иудеи – 267 0,5;

• буддисты – 152 0,3;

• неверующие – 9 104 15,5.

Таким образом, можно утверждать, что к началу XXI столетия общая картина религиозности населения Великобритания весьма разнообразна. Очевидно размывание конфессиональных рамок среди христиан. К христианам всех конфессий причислили себя 42 млн79 тыс. человек, или 71,6 % населения Соединенного Королевства. Но по данным опроса, осуществленного американской службой «Консультанты по религиозной терпимости в Онтарио», только 33 % британцев рассматривали принадлежность к христианству как важный фактор их жизни[327]. Подобная разница в цифрах свидетельствует о том, что многие называли себя христианами, не связывая свою веру с принадлежностью к какой-либо конфессии, или основываясь на том, что кто-нибудь из их старшего поколения был «практикующим» верующим, т. е. посещал церковь и выполнял большинство христианских обрядов.

Приведем и некоторые данные, зафиксированные в переписи 2001 г. по отдельным регионам страны. Так, например, в Англии и Уэльсе 37,3 млн человек заявили о своей принадлежности к христианской религии; 3,1 % в Англии и 0,7 % населения в Уэльсе отнесли себя к мусульманам; 1,1 % в Англии и 0,2 % в Уэльсе – к индусам, т. е. исповедующим индуизм; 0,7 % в Англии и 0,1 % в Уэльсе – к сикхам; 0,5 % в Англии и 0,1 % в Уэльсе – к иудеям; 0,3 % в Англии и 0,2 % в Уэльсе – к буддистам.

Особым плюрализмом религиозных верований отличается Лондон. Здесь 58 % всех проживающих считали себя христианами, 8,5 % – мусульманами, 4,1 % – индусами, 2,1 % – иудеями, 0,8 % – буддистами. Представители других религий составляют 0,5 %.

Число членов государственной церкви на начало XXI в. по переписи 2001 г., а также в публикации «Церковь Англии сегодня» за 2005 г. не приводятся. Вместе с тем в материалах Церкви Англии указывается, что в самом почитаемом рождественском богослужении в англиканских храмах в последние годы участвовали более 2.6 млн человек. Ежегодно Церковь совершает более 440 тыс. различных обрядов, включая крещения, венчания, благословения гражданских браков, службы благодарения и похороны. 26 епископов являются членами палаты лордов, 27 тыс. священников, имеющих право на пасторскую деятельность, осуществляют свои функции в храмах. 1100 капелланов несут свою службу в школах, колледжах, университетах, больницах, тюрьмах и воинских подразделениях. Каждый год в среднем 510 мужчин и женщин посвящаются в сан священника.

Сохраняются и некоторые позиции Церкви Англии в образовании. Более чем 4700 школам Церковь оказывает прямую поддержку. Одна из четырех начальных школ и одна из 16 средних школ находятся под ее опекой. Около одного миллиона детей обучаются в этих заведениях[328].

Таким образом, несмотря на общий упадок религиозности, о победе секуляризации говорить нельзя. Христианская вера, как уже указывалось, становится частным делом каждого человека. И всплеск религиозности под воздействием какого-либо внутреннего или внешнего обстоятельства, отнюдь не исключается.

Тем не менее уменьшение числа оцерковленных людей, т. е. тех, кто посещал храмы еженедельно по воскресеньям, а не только по большим праздникам, приводило к сокращению пожертвований со стороны верующих, а, следовательно, и к уменьшению материальных возможностей той или иной церкви.

Что же касается роли Церкви Англии в общественно-политической жизни, то здесь многое зависело от значимости ее главы – Архиепископа Кентерберийского.

В 2002 г. 104-м Архиепископом Кентерберийским стал Рован Уильямс. Не в пример Дж. Кэри он возродил традицию тесной связи с университетами Кембриджа и Оксфорда, где он обучался и получил степень доктора богословия. Его назначение вызвало противоречивую реакцию в британском обществе. Одни видели в новом архиепископе человека, обладающего высоким интеллектом, а к тому же теолога, поэта и блестящего лектора и надеялись, что он возродит доверие к христианству со стороны интеллектуалов. Другие, не отрицая всех этих качеств, опасались его либеральных взглядов, касающихся дальнейшего продвижения женщин по иерархической лестнице в Церкви Англии, более благожелательного отношения к гомосексуалистам и, наконец, свободного толкования таких христианских догматов, как апокалипсис (т. е. пророчество о конце света), грех и спасение.

Фактом же явилось то, что ни одна из сфер общественно-политической жизни страны не осталась вне поле зрения Р. Уильямса. Так, в марте 2004 г., встревоженный общим падением нравов в стране, он раскритиковал телевизионную серию «Жены футболистов», отметив, что она «отражает мир, в котором отсутствуют милосердие, честность, благородство и видение какой-либо цели для самих героев серии и вообще всех людей»[329].

30 июня 2004 г. совместно с архиепископом Йоркским Дэвидом Хоопом и от имени всех 114 епископов Церкви Англии Р. Уильямс обратился с письмом к лейбористскому премьер-министру Тони Блэру. В нем выражалось глубокое беспокойство в связи с участием Британии в составе коалиции США и ряда других западных стран в военных действиях в Ираке. Кроме того, обращалось внимание на злоупотребление властью в отношении иракских заключенных, которое, по мнению подписавшихся, подрывает доверие со стороны народа Ирака и всего исламского мира[330].

Чтобы избежать серьезных разногласий в обществе, послание духовенства было направлено лично премьер-министру, но некоторые сведения о нем стали известны телерадиовещательной компании Би-би-си, а затем и другой прессе. Из передач Би-би-си британцы узнали, что обращение двух архиепископов и епископов осталось, по существу, без ответа. При этом важно заметить, что, выступая против войны в Ираке, исходя из христианских заветов, верховные клирики Церкви Англии солидаризировались с мусульманами, выдвигавшими те же требования.

Не остался равнодушным новый архиепископ и к важным внутриполитическим событиям, таким, например, как избирательная кампания по выборам в Парламент в марте 2005 г. В данном случае Уильямс осудил политиков, которые строили свои выступления на негативном образе мигрантов, что оборачивалось ростом антииммигрантских настроений среди населения[331].

В наследство от своего предшественника Архиепископа Кентерберийского Ранси Р. Уильямс получил вопрос о дальнейшем продвижении женщин по иерархической лестнице, т. е. о посвящении их в сан епископа. К этому времени число женщин, рукоположенных в сан священника, увеличивалось, но из-за противодействия значительной части епископов никто из них не стал епископом. С 2000 г. эта проблема рассматривалась в Палате епископов Генерального синода, но не находила положительного решения, а лишь раскалывала епископат.

7 и 9 февраля 2006 г. с обстоятельной речью по теме о женском епископате на заседании палаты выступил Р. Уильямс. При этом архиепископ ставил перед собой две задачи: во-первых, следуя примеру Ранси, избегать углубления раскола среди высшего духовенства и таким образом сохранить единство Церкви Англии и, во-вторых, добиться равноправия женщин в церковной иерархии. В целях урегулирования разногласий среди епископов он согласился на то, чтобы посвящение женщин в сан епископа было обставлено рядом условий. Что же касается решения второй задачи, то Р. Уильямс пытался убедить членов палаты в том, что, отказывая женщинам в полном равноправии в церковной иерархии, Церковь демонстрирует свой консерватизм и изолирует себя как в британском обществе, так и в экуменическом движении[332]. Тем не менее архиепископу не удалось получить необходимую поддержку, и вопрос вновь был отложен.

В целом же при Р. Уильямсе была продолжена линия на отдаление церкви от государства и обретение собственного взгляда на некоторые проблемы внутренней и внешней политики.

Между тем рост численности мусульман и внедрение в британскую духовную жизнь ислама, чуждого демократическим ценностям, основанным на христианских корнях, вызвало озабоченность и Церкви Англии. Учитывая ослабление позиций христианства и политику мультикультурализма, проводимую правительством, ее высший клир принял решение о ведении диалога между представителями исламского и христианского вероисповеданий.

В 1998 г. в выступлении на Ламбетской конференции Англиканского содружества предшественник Уильямса архиепископ Дж. Кэри объявил об этом членам объединения.

Террористические акты 2001 г. в США и 2005 г. в Англии, осуществленные мусульманами, сделали этот вопрос еще более актуальным. В подходе к нему архиепископ Кентерберийский Уильямс проявил себя как деятель государственного и международного масштаба. Об этом свидетельствуют его выступления на христианско-мусульманском форуме, состоявшемся в Великобритании в январе 2006 г., и на семинаре по вопросу «Справедливость и права: взгляд христианина и мусульманина», собравшем более тридцати ученых из разных стран и проходившем в марте того же года в США[333].

Необходимость ведения диалога между двумя мировыми религиями для международного сообщества Р. Уильямс связывал с проблемами глобализации. «Наш мир с его старой идеей о национальных государствах с их непроходимыми границами, – отмечал архиепископ на христианско-мусульманском форуме, – уже перестал быть реальностью. Наши политические традиции, наши религиозные убеждения уже не могут рассматриваться как местные особенности, все они – часть мировой истории»[334].

Только в рамках глобализации, не прибегая к сглаживанию трудностей и различий в убеждениях, но учитывая, что в мире нет одной религиозной общины и нет единой нации, архиепископ видел решение экологических задач. «Мы постепенно сознаем, – говорил Р. Уильямс на семинаре в Вашингтоне, – что изолированные блоки государств или людей, созданные на основе политических интересов или религиозных убеждений, не могут решить мировые проблемы. Экологический кризис, с которым столкнулась наша планета, не будет считаться с религиозными различиями. Мы живем на одной планете, и глобальное потепление не устраняется богословскими спорами, а подъем уровня морей не делает различий между христианами, мусульманами, индусами или кем-либо еще… Проблемы насилия и отчужденности между сообществами, проблемы эпидемий страшных болезней и, наконец, проблемы неконтролируемых потоков миграции никто из нас не в состоянии решить в одиночку»[335].

Выход из сложившейся ситуации архиепископ видел в совместных действиях, которые возможны, если религиозные сообщества (т. е. государства с различными вероисповеданиями) будут доверять друг другу.

Путь к взаимопониманию между христианами и мусульманами Р. Уильямс находил в том, чтобы в процессе диалога люди западной культуры отказались бы от утверждений, что понятия справедливости и прав человека возникли на основе европейского просвещения, а исламский мир ничего не сделал в этой области. «Это не дело просить исламский мир, – утверждал архиепископ на том же семинаре, – чтобы он без всякой критики принимал западную модель с ее светской концепцией прав человека и их практическим применением, важно научиться жить в мире, где различные общества признают законность существования друг друга»[336]. Таким образом, речь шла фактически о нецелесообразности внедрения ценности западной цивилизации в исламский мир.

Иной подход предлагался Р. Уильямсом для установления взаимопонимания между иммигрантами, исповедующими разные религии, и в первую очередь мусульманами, и британцами. Здесь вопрос заключался в необходимой интеграции (но не ассимиляции) этнических меньшинств в британское общество и проявлении терпимости со стороны британцев. Одним из главных методов интеграции, по мнению архиепископа, должно быть образование, включая создание христианско-мусульманских школ, которые постепенно будут приобретать светский характер. Христианским детям Р. Уильямс предлагал внушать, что, если они и их родители проявляют любовь к богу тем, что посещают церковь, принимают святое причастие и помогают бедным, то мусульмане с той же целью следуют своим обычаям, включая ношение закрытой одежды и платка на голове.

Британцев же архиепископ призывал к тому, чтобы «не переносить восприятие глобального ислама как «мощной и угрожающей силы» на исламское меньшинство в собственной стране и помнить о том, что иммигранты вносят свой вклад в благосостояние общества, а их верования обогащают британскую культуру[337].

Линию на диалог с исламом и преодоление раскола церкви по вопросу рукоположения женщин в сан священников и епископов продолжил преемник Уильямса – Джастин Портал Уэлби (Justin Portal Welby). На свой пост 57-летний клирик (р. 6 января 1956 г. в Лондоне) вступил 21 марта 2013 г. В отличие от своих предшественников Дж. Уэлби пришел в церковную жизнь из бизнеса. Но до этого за его плечами было блестящее образование: классическая школа в знаменитом Итоне и Тринити-колледж Кембриджского университета, где Уэлби изучал историю и юриспруденцию. Затем в течение 11 лет он работал в нефтяных компаниях в Париже и Лондоне, занимаясь преимущественно проектами на Северном море и в Западной Африке и достигнув должности управляющего финансами.

В 1983 г. Уэлби пережил трагедию – в автокатастрофе погибла его семимесячная дочь, что побудило его к размышлению о пасторском служении. В 1989 г. Уэлби оставил руководящий пост в нефтяной компании и поступил на учебу в колледж Св. Иоанна Даремского университета, где в 1992 г. получил пасторский диплом и диплом бакалавра и был рукоположен в диаконы. После этого карьера Уэлби на духовном поприще развивалась довольно успешно. Выполнение обязанностей викария в ряде храмов принесло ему признание и авторитет в церковном мире и среди верующих. В 2013 г. Уэлби был избран Архиепископом Кентерберийским[338].

В руководстве англиканской церкви новый Архиепископ, как и его предшественник, представлял либеральную точку зрения против традиционалистов, но одновременно пытался примирить оба эти течения. Так, выступая за права гомосексуалистов, он солидаризировался с негативным отношением руководства Церкви Англии к однополым бракам. Клириков, не одобрявших гомосексуальные связи, он предупреждал о том, что они рискуют оказаться идущими не в ногу с меняющимся миром, и призывал их принять тот факт, что в области сексуальности произошла революция.

В оценке иммиграции Архиепископ солидаризировался с лейбористами. Различия, привнесенные иммигрантами в культурную среду коренного населения, он считал не угрозой, а подарком и заявлял, что не хотел бы жить в монокультурном обществе. Поддерживая христианско-мусульманский диалог, Уэлби в то же время не снимал ответственности с лидеров ислама за произведенные теракты и экстремизм в целом. Забегая вперед, отметим, что, осуждая теракт, совершенный исламистами в июне 2017 г. на Лондонском мосту, Архиепископ заявил: «Со стороны исламских лидеров было бы лицемерием отрицать взаимозависимость между террористическими актами и исламом, поскольку, если что-то происходит в рамках нашей собственной веры, мы должны взять на себя ответственность за противодействие этому»[339]. Одна из трудностей в ведении диалога с исламом, по мнению Уэлби, заключается в том, что в этой религии нет сложившейся структуры во главе с папой или епископом, с кем бы можно было начинать обмен мнениями. Отсюда – попытки диалога с разными течениями ислама и на разном уровне.

Примечательно при этом, что движение к взаимопониманию с исламскими проповедниками происходило и на уровне приходов. Входило в обычай приглашать исламских клириков проповедовать с амвонов в англиканских церквах. К этому подталкивали не только позиция Архиепископа, но и финансовые затруднения, связанные с содержанием храмов. По тем же причинам англиканские часовни в больницах и тюрьмах превращались в молельни для представителей всех религий, но использовались главным образом мусульманами[340].

В какой-то степени покровителем мусульман становился и официальный наследник королевы Елизаветы II принц Чарльз. В своих выступлениях он неоднократно заявлял, что собирается изменить коронационную клятву и быть защитником (defender) не только англиканства, а всех религий, исповедуемых гражданами Королевства[341].

Таким образом, конец XIX – начало XXI вв. характеризуется дальнейшим упадком религиозности, коснувшимся всех христианских конфессий, ростом экуменических контактов между ними, демократизацией Церкви Англии и включенностью ее в христианско-мусульманский диалог, что соответствовало реализации политики мультикультурализма.

К концу XX в. стало очевидно, что религиозные пристрастия мусульман оказались более устойчивыми, чем предполагались, а уровень прироста мусульманского населения более высоким, чем ожидалось[342]. Перепись населения 2001 г. подтвердила эти тенденции[343].

Мусульмане, как, впрочем, и другие иммигранты, живут в городах Англии и Уэльса, создавая там своеобразные анклавы. Подобная изоляция объяснялась не только привязанностью приезжих к своей общине, но и стремлением британцев отгородиться от этнических меньшинств. Большая часть переселенцев принадлежит к одному из направлений ислама – суннитам, является выходцами из Пакистана и Бангладеш и отличается низким уровнем образования и доходов. Более образованными и состоятельными являются приезжие из Восточной Африки. Лондон, а фактически его пригороды, принял многих богатых мусульман из Ближнего Востока, имеющих миллионные состояния.

Неквалифицированный труд мусульман находит применение в строительстве, при ремонте дорог, уборке территорий. Социологи называют их «новым пролетариатом», находящимся на самой низкой ступени социальной лестницы и страдающим от безработицы. По данным Управления по национальной статистике (Office for National Statistics) за 2004–2010 гг., число не имеющих работу среди иммигрантов в целом в несколько раз превышало число безработных среди британцев. В 2004 г. безработица среди мусульманской молодежи в возрасте от 16 до 24 лет была более чем в 2,5 раза выше, чем безработица среди христиан того же возраста[344]. Такое положение вещей во многом объяснялось тем, что постиндустриальная экономика с ее высокими технологиями была более требовательной к качеству трудовых ресурсов, чем индустриальная[345]. И именно иммигранты оказываются менее квалифицированными и подлежат увольнению в первую очередь. При равных возможностях британца и мусульманина имеет место и дискриминация, т. к. предпочтение оказывается коренному жителю

К началу XXI в. немалая часть мусульманских семей жила на выплаты на детей и пособия по безработице, предоставляемые государством.

Вопреки лейбористским законам (1965, 1968 гг.), объявляющим незаконной любую дискриминацию по расовому, национальному и религиозному признаку[346], ее проявления затрагивали мусульман при получении социального жилья или найме его в аренду, при предоставлении медицинской помощи, а также при устройстве детей в школы.

Несмотря на приверженность мусульман главной формуле ислама – «Нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Аллаха» – и соблюдению законов шариата[347], этническая и идеологическая разрозненность мусульман мешала их консолидации в политические организации.

В 80-х гг. стимулом для объединения мусульман явилась борьба по ряду важных для них вопросов. Один из них касался права мусульман на содержание собственных скотобоен для поставки в магазины мяса животных, забитых особым способом. Против такого обращения со скотом выступил Совет по защите сельскохозяйственных животных (Farm Animal Welfare Council). В этих обстоятельствах сторону мусульман заняла Комиссия по расовому равенству (Commission for Racial Equality), и вопрос был решен в пользу служителей Аллаха. По их же настоянию девочкам разрешили носить хиджаб в школе. К этому же времени относятся гонения на британского писателя пакистанского происхождения Салмана Рушди. Гнев мусульман вызвала книга Рушди «Сатанинские стихи» (1988 г.), где в ходе повествования о мигрантах содержалась сатира на пророка Мухаммеда и Коран. Писатель должен был скрываться, чтобы избежать гибели[348].

Долгое время объединения мусульман носили локальный характер и распадались из-за внутренних противоречий. Одной из первых организаций, имевшей более широкий охват мусульманского населения, была Исламская партия Британии, существовавшая с 1989 по 2006 г. Организация ставила своей задачей завоевание депутатских мест на всеобщих парламентских выборах[349]. Прекращение ее деятельности было связано с теми же этническим и религиозными противоречиями внутри мусульманской диаспоры.

Тем не менее к 1990-м гг. в стране уже действовали исследовательские мусульманские центры. С 1992 по 1998 г. в Лондоне под покровительством международного Института современной исламской мысли (интеллектуального центра глобального исламского движения, имеющего свое отделение и в Британии), функционировала организация «Мусульманский парламент». По существу, его деятельность отвечала той же задаче, которую ставил перед собой интеллектуальный центр. «Наша задача, – говорилось в документах Института, – …работать для будущего… когда новая Исламская цивилизация будет установлена – динамичная, процветающая, здоровая и благополучная цивилизация, при которой человек будет жить в гармонии с собой, с окружающей природой и главное – с самим Создателем. Пока же мы должны создавать предпосылки для такой цивилизации»[350]. Сказано достаточно ясно. Диаспора начинает отвоевывать свое место в культурном пространстве Великобритании. Причем борьба ведется не за территорию, а за образ жизни.

«Мусульманский парламент» в Лондоне имел статус неправительственной организации и представлял собой форум для обсуждения проблем мусульманской общины[351]. В его комитетах обсуждались проблемы дискриминации мусульман, много внимания уделялось легализации мусульманского семейного права, образованию детей, благотворительной деятельности. В документах «парламента» говорилось, что мусульмане – не чужаки на британской земле, т. к. имеют тысячелетнюю историю проживания на британских островах, осуждались теракты.

Лидер «парламента» и автор книги «Будущее мусульман в Великобритании», выходец из Пакистана доктор Калим Сиддики (Dr. Kalim Siddique, ум. в 1996 г.) ставил своей задачей создание независимой политической организации с региональными отделениями. Он надеялся, что в дальнейшем модель такой организации будет примером для других западных стран, где обосновались мусульманские меньшинства. В его книге не говорится о разрушении британского государства, нет призывов к джихаду. Задача мусульманских меньшинств, по его мнению, заключается в том, чтобы выжить в «нечистой» и враждебной среде и «всемерно содействовать глобальной борьбе за восстановление ислама во всем мире как цивилизации добра»[352]. Речь шла о воссоздания Халифата VII столетия[353], но теперь уже не только на ограниченной территории, а на всем мировом пространстве. В настоящем же это была как бы отложенная, но вполне определенная задача.

«Парламент» закончил существование вскоре после смерти своего лидера доктора Калима Сиддики из-за внутренних противоречий.

С приходом к власти лейбористов в 1997 г. был создан целый ряд мусульманских организаций. В долговременной перспективе многие из них в более завуалированной форме преследуют цель, продекларированную «мусульманским парламентом». Отличия заключаются в средствах достижения этой цели.

В 1997 г. возник самый представительный мусульманский орган – Совет мусульман Британии (СМБ, Muslim Council of Britain), объединивший более 400 сообществ и признанный правительством. Действуя как информационный орган, СМБ извещает мусульман о религиозных праздниках, местах расположения молельных домов, предстоящих собраниях, рабочих вакансиях и таким образом стремится объединить общину, невзирая на разное этническое происхождение ее членов[354].

При его содействии правительство включило в перепись 2011 г. религию как категорию идентичности. Важнейшая задача СМБ – защита интересов мусульман в экономической и социальной сфере, но, помимо этого, организация выступает за участие почитателей пророка Мухаммеда в общественной и политической жизни страны. Большое внимание уделяется и преодолению низкой образованности мусульман.

В отчетах СМБ и заявлениях его лидеров не без основания отмечалось, что повышение образованности молодых мусульман будет содействовать облегчению их контактов с обществом и послужит важным инструментом их социализации, включая продвижение мусульман в общественные и государственные структуры Великобритании. Выражалась также неудовлетворенность обучением мусульман в государственных школах, поскольку религиозные уроки в этих заведениях, по мнению руководства СМБ, не дают полного представления о ценностях ислама. Экстремизм и теракты осуждаются. Тем не менее в ряде случаев отношения между Советом и государством обострялись вплоть до их разрыва. Так было, например, из-за попыток содействия СМБ поставкам оружия в сектор Газа, а также его участия в акции по бойкоту Дня памяти жертв Холокоста[355].

Мусульманская Ассоциация Британии (Muslim Association of Britain) была основана в том же 1997 г. преимущественно мусульманами с арабским прошлым, имеет тесную связь со странами Ближнего Востока и зависит от них в финансовом и идеологическом отношении. Основная цель объединения – переориентация британской внешней политики в сторону защиты мусульманского мира. В 2002 г.

Ассоциация принимала активное участие в борьбе за прекращение участия Британии в войне в Ираке[356].

В 2005 г. был учрежден Британский мусульманский форум (British Muslim Forum) – крупнейшая суннитская организация, включающая около 600 мечетей. Форум ставит своей целью способствовать улучшению отношений между мусульманским и немусульманским населением и установлению социальной гармонии в Великобритании, выступает за участие мусульман в общественно-политической жизни страны и борется против негативного изображения мусульман и их образа жизни в печати[357].

Подобную же лояльность к власти проявляют и ряд других менее влиятельных мусульманских объединений. Таковыми, например, являются Суфийский мусульманский совет (СМС, англ. Sufi Muslim Council), основанный в 2006 г. и тесно связанный с Британским мусульманским форумом, и Фонд Квиллиама (ФК, англ. Quilliam Foundation), созданный в 2008 г. СМС претендует на то, чтобы представлять большинство современных мусульман, которые следуют классическому исламу, а не его политизированным направлениям, и считает необходимым противостоять радикальному исламу внутри других исламских организаций[358]. ФК возник как оплот критики исламизма во всех его проявлениях и провозглашает себя главным борцом с экстремистским интеллектуальным направлением. За последнее время в Фонде было подготовлено множество высокопрофессиональных докладов, построенных на критике британских мусульманских организаций, их институтов и различных направлений в исламе[359]. Эти лояльные к правительству мусульманские центры в большей или меньшей мере получают государственные субсидии.

С начала XXI в. мусульманские представительства функционируют и в отдельных регионах Великобритании: Мусульманский совет Шотландии (Muslim Council of Scotland), включающий в себя многие шотландские мечети и организации[360]; Мусульманский совет Уэльса (Muslim Council of Wales)[361] и Исламский центр Белфаста (Belfast Islamic Centre)[362].

Нельзя не сказать и о том, что еще в 80-гг. свою пропагандистскую работу в Британии вели ряд не столь представительных по своей численности радикальных мусульманских организаций. Наибольшей известностью пользуется партия Аль-Мухаджанрун («Эмигранты»), основанная в 1983 г. и отличавшаяся политической гибкостью. Отделения этой партии имеются в европейских, азиатских государствах и на Ближнем Востоке. Цель ее идеологов – создание всемирного исламского государства, не признающего национальных границ. Главное препятствие к достижению поставленной цели, по мнению основателей Аль-Мухаджанрун, – атеистический Запад. Подчинение его планируется путем «идеологического воздействия, без кровопролития», но не исключается и применение насилия.

В годы чеченских войн организация содействовала подготовке британской мусульманской молодежи для отправки в Чечню. Задача партии на сегодняшний день – коренное преобразование британского общества в сторону его исламизации. Лидер партии Омар Бакри отрицает саму идею интеграции мусульман в существующую действительность и возможность диалога с властями. В одном из своих выступлений он заявил, что «Англия – столица исламского мира, а Трафальгарская площадь стала нашей Меккой»[363]. Численность данной структуры возрастает во время обострения отношений между исконными жителями островов и иммигрантами и уменьшается в периоды затишья, но ее идеи остаются востребованными[364].

Политическая позиция всех мусульманских объединений меняется в зависимости от сложившихся обстоятельств. Ослабление радикализма в организациях такого типа и выделение умеренных крыльев не исключается. И все же примечательно, что именно в британской столице из всех западноевропейских столиц благодаря либеральной политике Британии, а именно предоставления убежища политическим беженцам, обосновались радикальные исламские объединения и центры.

Помимо активизации мусульманских организаций, в начале XXI в. продолжали появляться новые исламские газеты, был создан специальный телеканал. Индустриальный банк, как и прежде, выдавал беспроцентные кредиты на потребности, не связанные с игорным или алкогольным бизнесом.

В годы лейбористского правления началось продвижение мусульман в органы власти, особенно заметное после всеобщих выборов 2005 г., когда 13 мусульман стали членами Палаты общин, 4 – пэрами, около 270 были избраны в местные органы власти[365]. Вовлечение в политическую жизнь для данных представителей диаспоры означало отход от ряда установок ислама и признание светской власти. Мировоззрение же большей части служителей пророка Мухаммеда достаточно точно охарактеризовала бывший премьер-министр Британии М. Тэтчер. В своей книге «Искусство управлять государством» она отмечала: «В представлении населения стран Запада понятия “государство” и “церковь” не смешиваются. Мусульмане же, напротив, не делают четкого различия между делами, находящимися в ведении власти, и делами, касающимися бога. Для них то и другое существует в единстве. Им трудно согласиться с тем фактом, что законы не нисходят с небес, а принимаются Парламентом»[366]. И действительно, в Европе религиозная идентичность давно уступила место национальной, мусульмане же ставят религиозную идентичность выше национальной.

В начале XXI в. столкновения на религиозной почве между коренными жителями и приверженцами ислама стали частым явлением для городов со значительным мусульманским населением. В мае 2001 г. серьезные беспорядки такого рода произошли в городе-спутнике Манчестера – Олдеме. Причиной конфликта явилось стремление молодых выходцев из Пакистана и Бангладеш закрыть для посещения «белых» (т. е. коренных жителей) территорию их азиатской общины. По мнению поселившихся здесь мусульман, они страдают от периодических нападений экстремистов типа «Национального фронта», а полиция не принимает должных мер для их защиты. В данном случае 15 полицейских, пытаясь умиротворить конфликтующие стороны, получили ранения[367].

Огромным потрясением для британцев явился теракт в США 11 сентября 2001 г.[368] Беспорядки в британских городах и теракт в США вызвали острую продолжительную дискуссию по проблеме мультикультурализма среди исследовательских и общественных организаций, включая христианские[369]. В центре обсуждения был доклад «Социальная связь общин», подготовленный независимой группой экспертов под руководством Т. Кантла. Доклад был представлен правительству в декабре 2001 г. Эксперты посетили ряд городов, где имели место столкновения на расовой почве, и пришли к выводу, что иммигранты живут в отдельных анклавах своей «параллельной жизнью» и не связаны с коренными британцами ни в бытовой, ни в культурной, ни в общественной сферах. При этом со стороны власти, политических партий и общественных организаций, по мнению исследователей, не предпринимается даже попыток для налаживания диалога между мигрантами и британцами с целью установления тех ценностей, которые должны объединять граждан Британии.

Многие участники дискуссии пришли к заключению, что межрасовая гармония в Британии остается недостижимой и что политика мультикультурализма не работает[370].

Сомнения в эффективности данной концепции возникли и у некоторых членов Лейбористской партии. Так, например, глава Комиссии по расовому равенству мусульманин, член Лейбористской партии Тревор Филипс выразил мнение, что политика мультикультурализма разделяет британское общество и ее следует заменить политикой, направленной на интеграцию иммигрантов в единое общество, где все люди равны перед законом и разделяют одни и те же ценности[371].

Между тем само лейбористское правительство в ответ на критику сочло необходимым провести в жизнь лишь такие меры, как введение процедуры принесения иммигрантами клятвы на верность британскому государству и проведение среди иммигрантов тестов на знание английского языка. Не утратили актуальность и призывы к политкорректности в отношении расовых меньшинств, адресованные оппонентам. А видный лейбористский политик, мэр Лондона Кен Ливингстон обвинил Т. Филиппса в том, что тот пособничает националистам[372].

Ситуацию усугубили террористические акты, совершенные в лондонском метро и автобусах 7 и 21 июля 2005 г. Первая серия терактов была самой кровавой в истории Соединенного Королевства и унесла жизни 56 человек, включая четырех террористов. Более 700 человек были ранены. Ответственность за эту акцию взяла на себя группа, назвавшая себя «Тайной организацией “Аль-Каиды” в Европе». Трое из террористов были этническими пакистанцами, рожденными в Лондоне, четвертый – британским гражданином, уроженцем Ямайки, обращенным в ислам[373]. В дальнейшем выяснилось и участие в подготовке и проведении терактов других подданных Великобритании, происходивших из мусульманских иммигрантских семей.

Помимо происшедшей трагедии, беспокойство британской общественности вызвали данные опроса, проведенные газетой «Дейли Телеграф» среди мусульман после совершенных терактов. Опрос показал, что каждый четвертый мусульманин понимает мотивы действий террористов-смертников, а около 6 % оправдывают их[374]. Вместе с тем более 500 мусульманских религиозных лидеров и богословов опубликовали эдикт, осуждающий акты террора в Лондоне.

Для предупреждения террористических акций в 2005 г. правительство Т. Блэра разработало новые законы, предоставлявшие полиции и спецслужбам более широкие полномочия для предотвращения преступлений. Предусматривалась проверка имамов и добровольных служащих мечетей, занимающихся воспитанием юных верующих, и ужесточение правил выдачи виз богословам из исламских стран, собирающихся проповедовать в Британии. Список запрещенных экстремистских исламских организаций, утвержденный законом 2001 г., подлежал пересмотру в сторону его расширения[375].

Тем временем с каждым годом становилось очевиднее, что задача интеграции мусульман в демократическое общество не имеет простого решения. После терактов 2005 г. наибольшее беспокойство англичан вызывала возможность новых терактов.

В конце 2006 г. настоящую сенсацию произвел доклад главы Департамента разведывательной службы MI5 Элизы Маннингем-Буллер. В докладе говорилось, что специальным службам удалось зафиксировать активность более 200 террористических организаций, включающих около 1600 членов и способных использовать химическое, бактериологическое и ядерное оружие в предполагаемых терактах. 30 террористических актов были раскрыты накануне их совершения. Тревожным сигналом послужило и то обстоятельство, что в эти группы входили молодые люди и даже подростки, родившиеся и выросшие в Великобритании. В докладе Маннингем-Буллер отмечалось, что исламская молодежь овладевает учением фундаментализма, в соответствии с которым внешняя политика страны представлена как подавление ислама, особенно в Афганистане и Ираке[376], что и проявлялось, как мы изложим далее, в протестах против войны в Ираке.

О растущей радикализации мусульманской молодежи в возрасте 16–24 лет по сравнению с их родителями свидетельствовали и опросы общественного мнения. Так, например, исследование 2007 г., проведенное по заказу научного центра «Полней эксчейндж» («Policy Exchange»), близкого к Консервативной партии, показало, что почти треть из 320 тыс. молодых мусульман считает необходимым введение в Британии законов шариата. Подобных взглядов в возрастной категории старше 55 лет, то есть, как правило, первого поколения мусульманских переселенцев, придерживаются около 17 %. К тем, кто изменил исламу, приняв другую веру, 31 % представителей молодого поколения требуют применения смертной казни. Сторонников такой меры в старшей возрастной группе насчитывалось 19 %. О предпочтительном ношении женщинами хиджаба – головного убора, закрывающего лицо мусульманок, – заявили 74 % молодых людей, исповедующих ислам. Из старшего поколения такую точку зрения разделяли 28 % респондентов. Около 13 % молодых опрошенных не скрывали того, что они восхищаются организациями наподобие «Аль-Каиды». В возрастной группе старше 55 лет таких оказалось 3 %. Таким образом, выявилось очевидное разделение в исламских общинах между старшим поколением, лояльным или принимающим ценности западной демократии, и молодежью с враждебным отношениям к таким идеалам.

При данном опросе молодых мусульман, как и во многих других случаях, заметным было их ощущение отчужденности от общества, осуждение таких порядков окружающей их действительности, как сексуальная свобода, употребление алкоголя, пренебрежение семейными ценностями, равноправие женщин.

По сообщениям СМИ, в начале XXI в. наблюдался всплеск браков, заключенных по законам шариата и при содействии шариатских органов правосудия. В целом же в мусульманской диаспоре насчитывалось около 100 тыс. семей, живущих в полигамных браках. Причем при расторжении брака прежние жены, не имевшие прав на имущество, оказывались в еще большей зависимости от своего бывшего супруга. По утверждению корреспондентов газеты «Таймс», это происходит, поскольку молодое поколение мусульман исповедует более радикальную форму ислама, чем их родители, приехавшие в Англию в качестве мигрантов[377].

В свою очередь, авторы исследования, проведенного центром «Полней эксчейндж», связывали радикализацию исламской молодежи с политикой мультикультурализма. По их убеждению, достижение культурного многообразия идет в ущерб национальной идентичности британского населения и углубляет противоречия между исконными жителями Британских островов и их новыми гражданами[378]. Упрек был обращен в сторону правящего лейбористского кабинета.

Центр выдвинул ряд предложений, направленных на достижение национального согласия и адресуемых будущему консервативному правительству. Среди них: обеспечение подготовки имамов в самой стране и финансирование строительства мечетей за счет британских организаций. Предложения были обоснованы, так как имамы, как правило, прибывали из стран Ближнего Востока, и на средства этих государств в Британии возводились мечети. И то и другое влекло за собой идеологическую и финансовую зависимость мусульманской общины в Соединенном Королевстве от экстремистских организаций, базирующихся в ближневосточном регионе.

Война в Ираке, начавшаяся США и Британией в марте 2003 г., вызвала болезненную реакцию у британских мусульман. Активный протест против войны был выражен многомиллионной демонстрацией, включавшей большое число мусульман и состоявшейся в Лондоне в начале марта[379]. С этого времени подобные акции стали регулярными.

Так, например, 19 марта 2005 г. движение под названием «Остановите войну коалиции» (Stop the War Coalition) под председательством левого лейбориста Тони Бена организовало в лондонском Гайд-парке митинг, собравший около 200 тыс. человек. Выступавшие требовали вывода британских войск из Ирака. Затем под лозунгами «Нет войне», «Нет оккупации», «Верните войска домой» демонстранты проследовали к американскому посольству, где оставили символический гроб, на котором были начертаны цифры британцев, погибших в Ираке. Наибольшее число демонстрантов было представлено мусульманской общиной, в частности ее организациями – Мусульманским советом Британии и Мусульманской ассоциацией Британии[380].

Обострение мусульманской проблемы, проявившееся во внутренней и внешней политике, сказалось на усилении внутрипартийных и межпартийных противоречий.

Серьезный урон престижу Лейбористской партии нанесло заявление Дэвида Низера, бывшего спичрайтера Т. Блэра и советника министров внутренних дел Джека Стро и Дэвида Бланкетта. В своем заявлении, сделанном в октябре 2008 г, Д. Низер утверждал, что ослабление контроля за иммиграцией в 2000–2001 гг. и, как следствие, расширение притока мигрантов в последующие годы являлись преднамеренной политикой лейбористов. В целом она была рассчитана на укрепление электоральной базы лейбористов в их политической борьбе с консерваторами на всеобщих выборах. Причина же заключалась в том, что лейбористы еще в 80-х гг. потеряли своих избирателей в лице индустриального пролетариата и надеялись на поддержку мигрантов, проживающих в мегаполисах, и особенно на мусульман, как наиболее активную и быстро растущую в своей численности прослойку переселенцев. При этом министры лейбористского кабинета, как утверждал Низер, говорили лишь о выгоде иммиграции для британской экономики. Что же касается неквалифицированных британских кадров, лишавшихся рабочих мест из-за наплыва дешевой рабочей силы в лице мигрантов, то это следствие своей политики лейбористы игнорировали[381].

Между тем, несмотря на тревогу, охватившую большую часть общества в связи с терактом в Лондоне в июле 2005 г., очевидную радикализацию мусульманской общины и брожения в самой Лейбористской партии, ее лидеры оставались твердыми сторонниками политики мультикультурализма, хотя и с некоторыми коррективами.

Свидетельством этого явилась лекция Т. Блэра, озаглавленная «Наше национальное будущее – мультикультурализм и интеграция» и прочитанная 8 декабря 2006 г. В ней выдвигались шесть условий, необходимых, по мнению Блэра, для создания интегрированного общества. Они предусматривали: выдвижение определенных условий при предоставлении грантов религиозным группам; запрещение принудительных браков внутри иммигрантских общин (что имело место в мусульманской диаспоре); верховенство законов Соединенного Королевств перед законами шариата; строгий контроль за приезжими проповедниками (это касалось имамов, прибывающих из мусульманских стран Ближнего Востока); необходимость осуществления интеграции в соответствии с национальной программой; введение тестов на знание английского языка для мигрантов[382]. Однако при этом Блэр не указывал на пути и средства, посредством которых будут реализовываться данные условия.

Консервативная печать оценила выступление главы правительства как «пустое словоблудие». Выражалось сожаление по поводу того, что Блэр не собирается «вбивать гвоздь в гроб мультикультурализма»[383].

Полный отказ от двухпартийного подхода консерваторов и лейбористов к мультикультурализму обозначило выступление лидера Консервативной партии Дэвида Кэмерона, озаглавленное «Экстремизм, права личности и верховенство закона в Британии» и сделанное 27 февраля 2008 г. в Комиссии по равенству и правам человека[384]. Кэмерон начал свою речь с констатации того факта, что в настоящем угроза британскому обществу исходит от национальных меньшинств, которые используют терроризм для достижения свих политических целей. Задача современного поколения, по убеждению лидера консерваторов, состоит в том, чтобы сохранить хрупкое равновесие, которое существует между государством, верой и религиозной и политической идентичностью и которое в течение столетий оберегалось политическими деятелями.

Далее Кэмерон сосредоточил свое внимание на двух проблемах: оценке политики мультикультурализма и опасности реализации законов шариата. Следование данной политики, как заявил Кэмерон, превратило Британию в своеобразную гостиницу, где обособленно, независимо от общего течения жизни, проживают этнические меньшинства со своей религией, культурой, обычаями и языком. Результатом же явилось размывание британской идентичности, формирование этнических монолитов, члены которых не ощущают себя личностью, и, наконец, угроза культурного апартеида. Современный мультикультурализм Кэмерон назвал ошибочной доктриной, имеющей катастрофические последствия.

«Сосредоточившись на поощрении различных культур, которые обосновались у нас и называют Британию своим домом, – заявил политик, – мы забыли о поддержке самой важной культуры – нашей собственной. Таким образом, мы столкнулись с ситуацией, когда дети первого поколения иммигрантов, родившиеся и выросшие здесь, чувствуют себя более оторванными от британской жизни, чем их родители. В Америке 47 % мусульман ощущают себя, во-первых, мусульманами, а во-вторых, американцами. В Британии положение почти в два раза сложнее – 81 % мусульман считают себя, во-первых, мусульманами и, во-вторых, британцами»[385].

Равенство перед законом, а не предоставление привилегий какой-либо категории граждан, подчеркивал Кэмерон, является важной чертой нашей демократии.

Обращаясь к политикам, которые устраняются от критики мультикультурализма, опасаясь быть обвиненными в расизме, Кэмерон заверил их, что его критика не имеет ничего общего с расизмом.

Большое внимание в выступлении лидера консерваторов было уделено законам шариата. Поводом же для обращения к этой теме явилось сенсационное заявление Архиепископа Кентерберийского Рована Уильямса о неизбежности введения норм шариата в британскую юридическую практику[386]. Заявление было сделано верховным клириком Церкви Англии 7 февраля 2008 г. в рамках дискуссии «Ислам и английское законодательство».

По мнению Р. Уильямса, шариатские суды могут выступать в качестве официальной альтернативы гражданским судам и в первую очередь в таких вопросах, как заключение или расторжение брака между супругами[387]. В подтверждение своей мысли Архиепископ сослался на то, что около десятка шариатских судов, не имеющих официального статуса, уже действуют на территории Великобритании. Мусульмане обращаются к ним, так как считают, что вопросы брака и развода находятся в ведении небесных сил[388].

Необходимость введения норм шариата в британское законодательство Уильямс обосновал тем, что данное новшество будет способствовать сохранению единства британского общества, поскольку мусульманам не пришлось бы выбирать между преданностью исламу и верностью британским законам.

Поддержка Архиепископом законов, противоречащих не только либеральной идеологии, но и христианскому учению, вызвало осуждение со стороны преемника Т. Блэра на посту премьер-министра – Г. Брауна и членов Синода – верховного органа Церкви Англии. Высшие клирики призвали Уильямса покинуть свой пост. Сам Архиепископ вскоре в заявлении прессе уточнил свою позицию, подчеркнув, что он не предлагал использовать нормы шариата наравне с гражданскими законами.

В свою очередь как лидер главной оппозиционной партии Д. Кэмерон не мог остаться в стороне от обсуждения данной проблемы. В речи в Комиссии по равенству и правам человека он заявил: «Идея, о том, что люди, живущие в Англии и являющиеся членами религиозной общины или какой-либо другой группы людей, могут освобождать себя частично или полностью от юрисдикции английских судов и выбирать параллельную юрисдикцию, в любой форме и в любом случае не может быть реализована»[389].

Опасение Кэмерона вызывало и утверждение новой для Британии религии – ислама. «В настоящем в нашей стране есть острая необходимость провести дебаты о месте религии в светском обществе. И это не тот вопрос, от которого мы должны уходить. Напротив, вопреки общественному мнению Британия фактически становится более религиозной страной, чем предполагалось. И это не связано с подъемом католицизма, вызванного прибытием иммигрантов из Восточной Европы и Африки или ростом числа церквей пятидесятников, а с тем, что посещение мечетей иммигрантами быстро растет»[390], – сказал Кэмерон.

Не была забыта лидером консерваторов и тема о принудительных браках, когда члены какой-либо мусульманской общины выписывали себе невест из своей прежней родины. Причем после приезда в Британию девушка, не знающая английского языка и не знакомая с законами и обычаями новой для нее страны, оказывалась в полном подчинении супруга. «Принудительные браки, – подчеркнул Кэмерон, – не являются цивилизованной нормой, это мерзость, и такое явление должно быть искоренено»[391].

Между тем жесткое суждение лидера тори о шариатском праве осталось без последствий. В сентябре 2008 г. лейбористское правительство санкционировало установление шариатских судов в качестве арбитражных для ведения дел по разводам, опеке над детьми и финансовым спорам[392]. К концу сентября шариатские суды начали функционировать в городах с наиболее многочисленными мусульманскими общинами – в Лондоне, Бирмингеме, Бредфорде и Манчестере. Многие оценивают новшество как создание параллельной или сепаратной судебной системы. Против введения шариатских судов выступают женские организации, т. к. в данном случае не защищенными законом оказались женщины-мусульманки, которые подпадают под воздействие двух законодательных норм – британской, признающей их равенство с мужчинами, и исламской, требующей от них подчинения представителям мужского пола.

Вслед за Кэмероном атака на лейбористов началась в консервативной прессе. Почва для того, чтобы воображаемый маятник политических пристрастий качнулся в сторону тори, была подготовлена.

Обозревая итоги правления лейбористских кабинетов за 1997–2010 гг., нельзя не сказать о принятии в 2005 г. нового закона о регулировании иммиграции. Учитывая потребности экономики, а также прибытие в страну большого числа мигрантов, не имеющих нередко не только квалификации, но и трудовых навыков, лейбористы представили в парламент документ, в котором были изложены новые принципы иммигрантской политики. Предполагалось, что желающим поселиться в Великобритании будут начисляться баллы в зависимости от их квалификации и знания языка. Разрешение на пребывание в стране должны были получить лишь те, кто наберет необходимое число балов. Таким образом, приоритет был отдан людям наиболее востребованных профессий[393].

Обобщая данный раздел, необходимо отметить, что политика мультикультурализма в той или иной интерпретации проводилась в большинстве европейских стран на протяжении разных периодов. Благодаря патернализму, сохранившемуся от колониальных времен, стремлению властей укрепить Содружество, откуда пребывали иммигранты, а также традиционным для Британии толерантности и политкорректности британская форма мультикультурализма, особенно в лейбористский период, отличалась особой последовательностью. Влияла и характерная для лейбористов ориентация на развитие социального государства. Фактически же происходил отход от традиционной либеральной идеологии – акцент делался не на права индивидуума, а на права коллективов индивидуумов – религиозно-этнические общины. До начала XXI в., до совершения терактов в Лондоне, а также обнаружения их подготовки британская форма мультикультурализма считалась успешной и служила примером для других европейских стран. Теракты явились шоком для британцев и поколебали их толерантность.

Об актуальности проблемы иммигрантов и отношения к ней ведущих политических партий, а следовательно, и различных слоев населения можно судить по очередным 2010, 2015 и внеочередным 2017 гг. парламентским выборам.

В избирательной кампании 2010 г. вопрос об иммиграции, несмотря на его растущую актуальность[394], не был ключевым, хотя и оказал заметное влияние на итоги выборов. В предвыборных речах лидеров лейбористов, консерваторов и либеральных демократов, а также в манифестах их партий предлагалось ужесточить контроль за переселенцами, прибывающими из неевропейских государств. При всем этом выступления всех политиков отличались политкорректностью, так как мигранты уже составляли существенную часть электората. В лейбористском манифесте и в выступлениях премьер-министра Гордона Брауна содержалось требование остановить миграцию неквалифицированной рабочей силы и ввести более строгие стандарты при сдаче иммигрантами экзаменов по английскому языку и страноведению. Приезд в Британию объявлялся не правом, а привилегией. Каких-либо изменений в политике мультикультурализма не планировалось.

В свою очередь консерваторы намеревались сократить такого рода переселенцев с сотен тысяч до десятков тысяч человек в год, установить ежегодную максимальную квоту для численности иммигрантов и повысить требования к уровню их профессиональной подготовки. Лидер партии Дэвид Кэмерон критиковал лейбористское правительство за его ориентацию на концепцию мультикультурализма в ее односторонней версии, направленной лишь на поддержку иноземных общин. По его мнению, подобный политический курс способствовал изолированному образу жизни азиатов, африканцев и латиноамериканцев, препятствовал их интеграции в новую жизнь, что в конечном итоге привело к отчуждению второго и третьего поколений мигрантов от британских традиций и демократических ценностей[395].

У Партии либеральных демократов в отношении иммигрантов, и в первую очередь мусульман, была выработана особая позиция. После того как лейбористское правительство в союзе с администрацией США вступило в войну в Ираке, а затем в Афганистане, часть мусульманских избирателей перешла от поддержки Лейбористской партии к либеральным демократам. Объяснялось это тем, что либерал-демократы выступали за отказ Британии от участия в войне против этих мусульманских стран.

Опрос, проведенный в марте 2004 г., показал, что только 38 % мусульман готовы голосовать за лейбористов. Что же касается либеральных демократов, то здесь происходил обратный процесс. Если на всеобщих выборах 2001 г. за выдвиженцев от либерально-демократической партии намеривались подать свой голос 10 % мусульман, то в 2004 г. на выборах в Европарламент таковых было уже 36 %[396]. Одновременно увеличивалось число мусульман, вступающих в Партию либеральных демократов. Все это подталкивало лидеров партии к занятию особой позиции в отношении иммиграционной политики.

Вполне логично, что на выборах 2010 г. Либеральные демократы во главе с Ником Клеггом заявляли о том, что они не видят необходимости существенно снижать приток иммигрантов, хотя и считают целесообразным ограничить их возможность занимать те рабочие места, которые могут быть заняты британцами. Одновременно в манифесте партии сообщалось, что нелегальным иммигрантам, проживающим в стране более десяти лет, в случае владения английским языком и отсутствия судимостей будет предоставлено британское гражданство[397].

Заметную активность в избирательной кампании проявила наиболее представительная мусульманская организация – Совет мусульман Британии (Muslim Council of Britain). 22 апреля 2010 г. Совет обратился к избирателям с призывом не отдавать голоса политическим силам, проповедовавшим расизм и другие предубеждения, направленные против иммигрантов. В обращении говорилось: «Мы горды тем, что Британия отстаивает принципы равенства, уважения и справедливости, и тем, что британское общество решительно отвергает демонизацию любых групп населения независимо от их религиозных верований и этнического происхождения»[398].

Обращение мусульман встретило поддержку со стороны граждан, называющих себя «черными» (Black) и включающих представителей духовенства различных конфессий, руководителей бизнеса, а также лидеров таких организаций, как «Черный электорат» (Operation Black Vote), «Альянс за сохранение мира» (The Peace Alliance), «Доверие 1990» (1990 Trust) и др. Лидеры этих организаций, насчитывающих в своих рядах не менее 2 тыс. человек и представляющих интересы около 1 млн выходцев из Африки, Азии, островов Карибского бассейна, были уверены, что в руках «черного электората» находится ключ от того, какая партия победит на выборах[399]. Фактически же из-за своей разрозненности, идеологической незрелости и пока еще малочисленности так называемый «черный электорат» в эти годы не был серьезной политической силой. Однако демографический фактор ввиду более благоприятных условий жизни для молодых семей иммигрантов на новой родине действовал в его пользу.

В свою очередь Церковь Англии обозначала свою позицию в этой и дальнейших избирательных кампаниях как нейтральную.

На всеобщих парламентских выборах 6 мая 2010 г. победу одержала Консервативная партия, но не получила необходимое конституционное большинство мандатов. Вслед за ней по числу избранных депутатов шли либеральные демократы.

От этнических меньшинств в Вестминстер прошли 26 депутатов (4 % от числа всех депутатов), среди них – 8 мусульман. 6 депутатов были избраны от Лейбористской партии, включая трех женщин, и 2 – от Консервативной[400]. По итогам выборов Совет мусульман Британии опубликовал заявление, в котором говорилось: «Времена, когда мусульманских избирателей можно было игнорировать, канули в Лету. Ни одна партия и ни один кандидат не получит мусульманский голос за просто так»[401]. Таким образом, продвижение мусульман во властные структуры продолжилось.

Лейбористы, правившие страной с 1997 г., утратили власть. Причиной тому явились не только кризисные явления в экономике. Значительная часть населения была недовольна неспособностью правительства интегрировать переселенцев, а главным образом мусульман, в общественно-политическую жизнь государства. Кроме того, британское вторжение в Ирак вызвало болезненную реакцию у британских мусульман, которые и отказали лейбористам в прежней поддержке.

Большую активность в данной избирательной кампании по сравнению с предшествующей проявили националистические партии: Партия независимости Соединенного Королевства (ПНСК, United Kingdom Independence Party) и особенно Британская национальная партия (ВНП, British National Party) как наследница другой расистской организации – Британского национального фронта. Вопрос о «цветной» иммиграции, как называли новых граждан Британии члены этих организаций, был одним из основных в их программах.

ПНСК предлагала заморозить на пять лет прием всех иммигрантов и выселить с Британских островов нелегальных переселенцев[402].

В предвыборных манифестах ВНП в 2005 г. («Восстановим демократию») и в 2010 г. («Демократия, свобода, культура и идентичность») говорилось о том, что главную угрозу для Британии представляют «цветные» иммигранты, в первую очередь исповедующие ислам. Путем депортации этой «чужеродной части населения» партия рассчитывала восстановить «белое лицо» британского населения. Выдворению подлежали и нелегальные иммигранты. Законопослушным религиозным меньшинствам дозволялось находиться в стране, но при условии, «что коренные британцы будут оставаться большинством нации»[403]. Политика мультикультурализма оценивалась как неприемлемая[404].

Правящие партии обвинялись в том, что в течение 50 лет создавали благоприятные условия для приезжих, которые привели к разрушению британского культурного наследия и национальной идентичности. В своей пропаганде ВНП использовала необычные для политических партий образы и лексику, как, например, образ Христа и цитаты из Евангелия. Выступая якобы защитниками христианского населения, члены организации сетовали на гонения христиан в мусульманских анклавах и на отсутствие защиты их прав и безопасности со стороны государства.

Что касается популярности этих организаций среди населения, то на прошедших парламентских выборах 2010 г. ни одна из них не завоевала мандатов в Палате общин. И все же ПНСК получила 900 тыс. голосов (3 % избирателей, пришедших на выборы)[405], а ВНП – более 560 тыс. голосов (1,9 %)[406]. В местных органах власти партии имеют около 80 представителей.

В случае введения в стране пропорциональной или смешанной избирательной системы обе праворадикальные партии получат шанс на представительство своих делегатов в Вестминстере.

Основные политические силы Великобритании, включая антифашистские организации, подвергают националистические партии, и в первую очередь ВНП, жесткому осуждению. Подобную позицию занимают и все христианские конфессии. В феврале 2009 г. Генеральный синод Англиканской церкви объявил запрет на членство в ВНП для клириков и сотрудников церкви. Многие епископы открыто обвинили эту организацию в пропаганде расизма и ненависти к этническим меньшинствам. Но благодаря позиции, занятой националистическими партиями по вопросу иммиграции, число их сторонников постепенно растет.

По итогам выборов 2010 г. было сформировано коалиционное правительство консерваторов и либеральных демократов со значительным преимуществом консерваторов. Премьер-министром стал лидер Консервативной партии Д. Кэмерон, а его заместителем – лидер Партии либеральных демократов Н. Клегг.

В программе коалиционного правительства, названной «Свобода, справедливость, ответственность» и принятой через две недели после выборов, говорилось о необходимости ликвидировать любую дискриминацию в отношении «чернокожих» жителей и азиатов (Black, Asian), улучшать условия их жизни, что не исключало возможности интернировать нарушителей закона по решению государственных органов.

В специальном разделе по иммиграции в соответствии с утвердившейся традицией констатировалось, что культура иммигрантов обогащает культуру Британии, а их трудовой вклад укрепляет экономику. Вместе с тем новое правительство признавало, что интеграция в британское общество прибывающих не из стран Европейского союза ложится тяжелым бременем на социальные службы Королевства. По этой причине коалиционный кабинет поставил перед собой задачу ограничить численность трудовых иммигрантов указанной категории и выразил намерение разработать специальный механизм для проведения данной меры в жизнь. Кроме того, для контроля над потоками мигрантов и для борьбы с ввозом в Британию оружия и наркотиков планировалось создать Пограничные полицейские силы как часть Агентства по борьбе с организованной преступностью.

Предполагалось установить контроль за прибытием иностранных студентов и упорядочить процедуры предоставления убежища политическим иммигрантам, спасающимся от преследования в своих странах[407]. Британия имела обязательство перед Содружеством и по этой причине правила въезда для студентов и политических иммигрантов из объединения были более легкими по сравнению с правилами других европейских государств.

Между тем прибытие в бывшую метрополию указанных категорий мигрантов из государств-членов Содружества также служило определенным каналом пополнения рядов этнорелигиозных меньшинств. Отсюда – стремление коалиции ограничить этот своеобразный поток новыми установками.

Выборы показали, что в партийной системе Великобритании либеральные демократы несколько потеснили лейбористов. И не последнюю роль в этом смещении симпатий избирателей сыграл миграционный вопрос, касающийся переселенцев неевропейского происхождения, особенно мусульман.

Практическая деятельность коалиционного кабинета в условиях экономического кризиса отличалась жесткой экономией. Делалась и традиционная для консерваторов ставка на сокращение расходов на социальные службы. 20 октября 2010 г. министр финансов Дж. Осборн внес на рассмотрение Парламента проект новой бюджетной политики. Экономия обошлась стране потерей примерно 450 тыс. рабочих мест, что затронуло и мигрантов. Существенный урон материальному положению семей переселенцев, как правило, многодетных и зачастую страдающих от безработицы, нанесли масштабные изменения в социальной сфере: уменьшение выплат по безработице, «замораживание» на три года пособий на ребенка, отмена финансовой помощи на медицинское обслуживание беременных женщин[408].

Намерение Осборна, по его словам, заключалось в том, чтобы добиться положения, при котором ни одна семья с неработающими взрослыми не могла иметь больший достаток от получения социальных пособий, чем достаток семьи, у которой хотя бы один человек имел работу.

Серьезные изменения предполагались, как выяснилось в дальнейшем, и в концепции мультикультурализма.

Критика политики мультикультурализма, проводимой лейбористским правительством, прозвучавшая в речи лидера консерваторов Кэмерона в феврале 2008 г., не нашла широкого отклика в общественном мнении Британии. Более сильный эффект произвело выступление Кэмерона в качестве главы кабинета в Мюнхене 5 февраля 2011 г. на 47-й Международной конференции по безопасности. В данном выступлении британский премьер-министр указал на то, что проблема мультикультурализма коренится не столько в своеобразии различных религиозных культур, представленных в стране, сколько в отчуждении новых граждан от единой гражданской британской идентичности.

Изучив социологические опросы, проведенные среди молодых мусульман, Кэмерон пришел к выводу, что часть молодых людей, находясь в замкнутом ментальном пространстве мусульманской общины, сохраняют верность традициям и обычаям их прежней родины. Причем нередко данные традиции основаны на извращенной интерпретации ислама. Изоляция же членов общины от демократических ценностей британского общества привела к отсутствию у молодых людей других представлений об окружающем мире, кроме тех, которые связаны с традициями их сообщества. Отсюда – восприимчивость молодых мусульман к призывам экстремистов.

Свою речь Кэмерон охарактеризовал как обвинительный акт проводимой политике мультикультурализма, приведшей к ослаблению британской идентичности, и заявил о ее провале. Отвергая «пассивную толерантность», утвердившуюся в британском менталитете, премьер-министр призвал к внедрению в сознание людей «активного и сильного либерализма», при котором национальная идентичность формируется за счет уважения к правам человека, верховенству закона, атрибутам британской культуры и свободе слова.

Организации, которые не следуют данным правилам, Кэмерон предложил лишить доступа к государственной казне, а их представителей – возможности пропагандировать свои взгляды в университетах и других учебных заведениях Королевства. При этом глава правительства провел четкую границу между исламом как религией и исламизмом как политической идеологией с ее экстремистской направленностью. «Свобода слова, свобода вероисповедания, верховенство закона, равные права для всех независимо от пола, расовой принадлежности, сексуальной ориентации – вот то, что определяет наше общество, – заявил Кэмерон. – Каждый должен иметь возможность сказать: «Я – мусульманин, я – индуист, я – христианин, но также и лондонец»[409]. Пассивная толерантность, по словам премьера, не позволяла вмешиваться в дела чужеземных общин, активный же либерализм, напротив, отстаивает ценности своего общества и требует от переселенцев неукоснительно следовать им.

Выступление премьер-министра означало, что консерваторы готовы «перевернуть кровавую страницу проводимой политики мультикультурализма» и приступить к ее пересмотру. Впрочем, четкой программы модернизации мультикультурализма и, в частности, определения «активного либерализма», как и в выступлении Кэмерона в 2008 г., предложено не было.

Отметим при этом, что Кэмерон был не единственным европейским политиком, призвавшим к ревизии государственной политики мультикультурализма. Канцлер Германии Ангела Меркель в октябре 2010 г. говорила о мультикультурализме как «о такой политической практике, которая привела к раздельному и замкнутому существованию общин в составе одного государства». Именно такую замкнутость канцлер назвала «абсолютным крахом» политики мультикуль-турализма[410].

Еще одним европейским политиком (12 февраля 2011 г.), высказавшимся на эту тему, был президент Франции Николя Саркази. Провал данной стратегии он, как и государственные руководители Германии и Великобритании, объяснил нарушением принципов гражданской интеграции, т. е. отчуждением религиозно-этнических меньшинств от традиций и ценностей европейского демократического общества, на чем и основана национальная культура каждой из этих стран[411].

Между тем выступление Д. Кэмерона, как и других лидеров европейских государств, послужило стимулом для широкой дискуссии о целесообразности политики мультикультурализма. Обсуждение привлекло как политологов, так и журналистов. Интересно в связи с этим мнение, высказанное известным российским политологом и этнографом Э. Пайном[412]. В одной из своих работ он пишет: «Ни один из трех лидеров не подверг сомнению саму необходимость мирного сожительства представителей разных культур в одном государстве. Все они использовали слово “провал”, оценивая мультикультура-лизм исключительно как особую политическую стратегию, то есть говоря об ошибочном, неверно выбранном государственными деятелями принципе организации взаимодействия разных этнических, расовых и религиозных общин в единой стране. По сути, три европейских политика говорили только о мультикультурной дезинтеграции своих стран»[413].

Таким образом, мультикультурализм рассматривается как ошибочная политическая стратегия, которую, как и всякую стратегию, можно видоизменить.

Далее Пайн выделяет два основных критических подхода к политике мультикультурализма: либеральный и консервативный – и характеризует каждый из них. Либеральный подход исходит из того, что сохранение культурного разнообразия является правом всех граждан, что не исключает давления на него со стороны общины и противоречия с принципом равноправия других людей. Данный тезис подтверждается рядом аргументов. Необходимо назвать некоторые из них.

Во-первых, государственная политика обеспечивает поддержку не столько культурам, сколько общинам (их школам, клубам, театрам, спортивным организациям), которые необоснованно берут на себя миссию представительства интересов всего этноса или религии в ущерб личности. Человек передается в рабство общине, не имея защиты от нее со стороны государства. Создается своеобразное гетто на добровольной основе.

Во-вторых, мультикультурализм искусственно культивирует традиционно-общинные отношения нередко в их самой отсталой версии, препятствуя отдельному члену общины интегрироваться в гражданское общество.

В-третьих, мультикультурализм провоцирует сегрегацию групп, порождая искусственные границы между общинами. В городе возникают монорелигиозные или моноэтнические кварталы.

Либерального взгляда на мультикультурализм, по мнению Пайна, придерживается премьер-министр Д. Кэмерон, хотя четкой стратегии на будущее он не предложил.

Консервативный подход предусматривает необходимую замену мультикультурализма, который порой именуется как «культурный империализм» или «новый расизм», монокультурализмом с последующим законодательным закреплением привилегий доминирующих групп (религиозных или этнических)[414]. В Британии подобную позицию занимает уже упомянутая Лига обороны Англии.

С проведенной Э. Пайном систематизацией в целом можно согласиться, хотя оба рассмотренных подхода не существуют в чистом виде и касаются не только политических кругов, но и затрагивают широкие слои общества.

Критика мультикультурализма, как и попытки его модернизации, продолжаются. Но при этом не всегда учитывается, что в утверждении этой доктрины и консолидации религиозно-этнических общин сыграли свою роль такие объективные факторы, как экономические, политические и демографические изменения, происходящие одновременно в экономически развитых государствах и развивающихся странах «третьего мира», что самым непосредственным образом было связано с процессом глобализации. Речь могла идти лишь о коррекции путей взаимодействия между европейской культурой с ее ослабевающими христианскими корнями и демократической идеологией и культурой религиозно-этнических общин[415].

Возвращаясь к Великобритании, отметим, что в самой стране почва для вспышки антииммигрантских, в первую очередь антиму-сульманских, настроений, была подготовлена. По совпадению или в связи с выступлением Кэмерона в феврале 2011 г. в городе Лутоне прошла демонстрация сторонников «Лиги английской обороны» (English Defence League), собравшая от двух до трех тысяч человек. Эта ультраправая организация была образована в 2009 г. Ее целью является противодействие распространению в Британии исламизма, с его шариатскими законами и экстремизмом. Под этим лозунгом проводятся уличные марши, не исключающие насилия в отношении лояльных членов мусульманской общины. Лига объявляет себя многонациональной и многоконфессиональной организацией. Число ее активных сторонников составляет от 500 до 1500 человек. Однако численность уличных шествий достигает от 1500 до 2000 демонстрантов[416].

Демонстранты требовали от правительства остановить рост экстремистских мусульманских организаций, запретить шариатские суды и строительство мечетей. Демонстрации Лиги противостояла манифестация «Объединения против фашизма», насчитывавшая около тысячи человек. Акции переросли в столкновения. Для предотвращения кровопролития в город были введены более тысячи полицейских[417].

Мусульманские организации обвинили Кэмерона в том, что он своей речью спровоцировал выступления правых. Так, генеральный секретарь Мусульманского совета Британии доктор Файсал Ханжра заявил, что свет софитов вновь направлен на мусульманскую общину, что не способствует решению ее проблем. Глава мусульманской молодежной организации «Фонд Рамадана» высказался в поддержку концепции мультикультурализма.

Деятели оппозиционной Лейбористской партии, включая бывшего министра внутренних дел Дж. Стро и министра юстиции в теневом кабинете Садика Хана, были солидарны с лидерами Мусульманского совета Британии и Фонда Рамадана и предупредили Кэмерона, что он играет на руку ультраправым[418]. Подобное суждение высказал и новый лидер Лейбористской партии Эдвард Милибэнд.

В затруднительном положении оказался лидер Либеральных демократов, вице-премьер коалиционного правительства Ник Клегг, поскольку мультикультурализм являлся одним из главных постулатов идеологической платформы партии. В своем заявлении 3 марта 2011 г. в Лутоне Клегг сказал, что Кэмерон «абсолютно прав в своем намерении утвердить в сознании людей активный и сильный либерализм», что, по его мнению, требуется для защиты либеральных ценностей. Но в отличие от премьер-министра он подчеркнул, что политика мультикультурализма необходима для строительства «открытого и стабильного в своей основе общества». Бывшее лейбористское правительство Клегг упрекнул за то, что в его политике по данному вопросу недоставало четкости[419].

Фактически оказалось, что лидеры обеих партий не смогли дать серьезной оценки речи премьер-министра, а также предложить каких-либо рецептов на будущее.

В начале 2011 г, почти одновременно с сенсационной речью Д. Кэмерона было опубликовано социологическое исследование, проведенное антифашистской организацией «Исследовательский фонд по просвещению» (Searchlight Educational Trust) под символическим названием «Страх и надежда» (Fear and Норе). Авторы труда пытались выяснить отношение различных слоев общества к проблемам иммиграции, расовым различиям и политике мультикультурализма. Исследование показало, что лишь 8 % населения остаются твердыми приверженцами политики мультикультурализма в ее настоящем виде. К ним относятся сторонники Партии либеральных демократов, Лейбористской партии и Партии зеленых. Каждый четвертый коренной житель страны испытывает к приезжим скрытую или открытую вражду. Как правило, таковыми являются представители рабочего класса, включая неквалифицированных рабочих и безработных. Многие из них не примыкают ни к одной из партии, а часть сочувствует праворадикальным партиям, таким как Партия независимости Соединенного Королевства, Британская национальная партия, Лига обороны Англии. Около 24 % поддерживают консерваторов. 60 % населения не видит пользы от продолжающейся иммиграции, а две трети британцев уверены, что межэтническая напряженность в Британии постоянно увеличивается[420].

В результате исследования выяснилось, что политика консерваторов, которая стала понятной еще до сенсационного выступления Кэмерона на международной конференции, одобряется только частью британского населения. Большая же часть жителей Королевства не видит выхода из сложившейся ситуации и испытывает тревогу из-за неослабевающей межэтнической и межрелигиозной напряженности. Таким образом, ряды толерантных граждан заметно редели, раскол британского общества по вопросу отношения к иммигрантам становился реальностью.

Более масштабными, сложными по составу участников и тревожными для правительства по сравнению событиями в г. Лутоне явились беспорядки, произошедшие в Лондоне и ряде других городов в августе 2011 г. Этот бунт (riots) молодежи, как его назвали политики, произвел широкий резонанс в Британии и во всем мире.

И действительно, 7-10 августа улицы Лондона напоминали поле битвы между полицейскими и буйствующей молодежью. Молодые люди и подростки в масках грабили магазины и рестораны, поджигали и переворачивали полицейские машины и автобусы. Помимо британской столицы, волнения перекинулись на Бирмингем, Бристоль, Глостер, Ливерпуль, Манчестер, Ноттингем. По некоторым подсчетам, численность погромщиков составляла около 30 тыс. Поводом для беспорядков стала смерть 29-летнего выходца с Карибских островов Марка Даггена, подозреваемого в торговле наркотиками и других правонарушениях и застреленного полицией 4 августа. Инцидент произошел в бедном районе Тотенхэме, населенном представителями национальных меньшинств, многие из которых не имели работы.

Конфликты на расовой и религиозной почве случались здесь и в прежние времена, но не получали широкой огласки. На этот раз родственники и друзья Даггена собрались у полицейского участка, требуя справедливого расследования убийства. Через два дня мирный протест перерос в столкновения с полицией и массовые грабежи. Выход молодых людей и подростков на улицы стимулировался призывами по социальным сетям интернета.

Кроме огромного материального ущерба, нанесенного погромщиками, от их рук пострадали около 200 офицеров лондонской полиции, имелись раненые и среди граждан. В наведении порядка в первые два дня только в Лондоне участвовало 1700 полицейских. Затем их численность достигла 16 тыс. Уже 9 августа в полицейских участках Лондона закончились места в камерах, и задержанных стали вывозить для помещения под стражу за пределы столицы. К 10 августа было задержано не менее 2 тыс. человек[421].

Британцы были шокированы. Лондон, считавшийся одной из самых безопасных столиц мира по уровню убийств и насилий, терял свою прежнюю репутацию. Пожарные получали по тысяче вызовов в день. Гражданам рекомендовалось не выходить из домов, а кое-где им приходилось самостоятельно противостоять мародерам. Масштабы грабежей, бандитизма, а также жестокости, проявленной мятежниками в отношении полицейских и обычных жителей, были беспрецедентными и продолжались несколько дней.

Обстоятельный анализ происходившего дал в своей речи премьер-министр Д. Кэмерон на чрезвычайной, однодневной сессии Парламента 11 августа 2011 г. Премьер-министр отверг домыслы о том, что мятежники отстаивали права человека, ссылаясь на инцидент с М. Даггеном, или выдвигали какие-либо политические требования. Беспорядки, по его убеждению, были инициированы главарями банд, собиравшими своих сторонников через социальные сети и движимыми страстью к грабежам и наживе.

Значительное внимание в выступлении премьер-министра было уделено тем обстоятельствам, которые сделали возможным данные выступления. «Ответственность за преступление всегда лежит на преступнике, – заявил он, – но преступление связано с определенной средой, и мы не можем не учитывать этого»[422]. И здесь Кэмерон, не упоминая термин «мультикультурализм», по существу возвратился к этой теме, но в уже в завуалированной форме. В причастности к волнениям он упрекнул семьи, которые не страдают от бедности, но воспитывают детей в духе «насилия и неуважения к власти. Отвергая какие-либо свои обязанности, они требуют уважения к правам сородичей»[423]. Можно утверждать, что его обвинения не относились к семьям исконных жителей Соединенного Королевства. Речь шла о чуждой британцам системе воспитания. В адрес новых граждан, нередко живущих на социальные пособия и не стремившихся найти работу, премьер-министр повторил слова, сказанные министром финансов Осборном, и предупредил их о том, что «социальная система государства будет направлена на поддержку тех семей, в которых хотя бы один человек работает»[424].

Одновременно Кэмерон поставил вопрос и более широкого плана – о падении нравственности среди молодежи и подростков, вызванной, в частности, разрушением института семьи.

Отвечая на призыв более 100 тыс. британцев, одобривших по интернету петицию, требующую лишить социальных привилегий всех осужденных за участие в беспорядках, Кэмерон пообещал предоставить местным властям право выселять таких людей из квартир, находящихся в социальном жилом секторе.

Не допустив использования армии, премьер-министр не исключил предоставления полиции дополнительных полномочий по разгону толпы, а также введения комендантского часа.

Лидер оппозиционной Лейбористской партии Э. Милибэнд, выступая в Палате общин, одобрил меры правительства по наведению порядка. Но одновременно отметил, что одна из причин данного мятежа кроется в безработице молодежи и в углубляющемся неравенстве между коренными жителями и приезжими. Правительство он и другие лейбористы обвинили также в намерении сократить число тюрем и уменьшить контингент полиции, поскольку подобные меры помешают обеспечить безопасность граждан в чрезвычайных обстоятельствах[425].

В прессе большинство комментаторов пришли к выводу, что в бунте молодежи участвовали как белые жители городских окраин, так и выходцы из стран Латинской Америки, Азии и Африки. Одним из оснований такого вывода было отсутствие у бунтовщиков антихристианских и антимусульманских лозунгов. Было признано, что многие из бунтовщиков не имели работы или не хотели работать, т. е. представляли собой деклассированные элементы общества.

Однако была представлена в публикациях и другая точка зрения. Ее сторонники были убеждены, что катализатором социального взрыва стала гибель иммигранта от рук полицейского и в толпе погромщиков было немало людей, одетых в куртки с капюшонами, прикрывающими лица, т. е. в одежде карибско-негритянского стиля. При этом афро-карибским и азиатским общинам был брошен упрек в том, что они утратили контроль над своими подростками и молодежью, которые и создают уличные банды. Указывалось, что культура этих сообществ, поддерживаемая правительством, отвергает все нормы и принципы свободного британского общества, а вместо этого прославляет насилие и пренебрежение к женщинам. Иначе говоря, ответственность за бунт и его последствия возлагались на иммигрантов и политику мультикультурализма. Таким образом, оценка уличных беспорядков августа 2011 г. со стороны обозревателей не была однозначной.

В целом же необходимо сказать, что массовый бунт молодежи, сопровождавшийся вандализмом, – новое явление в британской жизни, требующее глубокого осмысления. Одной из причин случившегося стал экономический кризис с его безработицей и снижением уровня жизни населения. Грабежи и поджоги магазинов, нередко угрожавшие жизни их владельцев, а также озлобленность по отношению к полицейским, не имели ничего общего со свойственными британцам мирными формами социальных протестов. Можно предположить, что агрессия, характерная для выступлений 11 августа, была привнесена в бунтующие толпы в первую очередь иммигрантами, чуждыми английским традициям, испытавшими на себе дискриминацию и находившимися в своем большинстве на нижней ступени социальной лестницы.

Меры жесткой экономии, на которые коалиционный кабинет сделал ставку в своей политике, были поставлены под сомнение. Лейбористы же в критике правительства получили новые козыри.

С умиротворением молодежного бунта трагические события, связанные с иммигрантами, не закончились. 22 мая 2013 г. два молодых человека нигерийского происхождения (Майкл Адеболаджо и Майкл Адебовале), исповедующие ислам и являющиеся гражданами Великобритании, двумя ножами зверски убили молодого барабанщика королевского стрелкового полка Ли Ригби, выходившего из военной казармы на юге Лондона. Очевидцам расправы они объяснили свой поступок следующими словами: «Мы должны бороться с ними (т. е с солдатами), как они борются с нами»[426]. Убийцы имели в виду британских военнослужащих, участвующих в войне в Ираке и Афганистане. Прибывшие на место происшествия полицейские ранили преступников, которые были доставлены в больницу, а затем арестованы.

Британцы испытали новое потрясение. Премьер-министр Кэмерон, находящийся в это время в Париже, назвал совершенное убийство террористическим актом. «Я уверен, – сказал глава кабинета, – что люди по всей Британии, члены каждой общины осуждают нападение на британского солдата»[427]. Его визит во Францию был прерван.

В свою очередь Мусульманский совет Британии выступил со своим заявлением. В нем говорилось: «Совершен поистине варварский акт, не имеющий ничего общего с основами ислама, и мы безоговорочно осуждаем его. Наши мысли всецело с семьей убитого»[428]. Однако ни возвращение Кэмерона, ни жесткая оценки убийства, данная самой представительной мусульманской организацией, не смогли предотвратить активизацию националистических партий и антиисламские и расистские выступления, прокатившиеся по городам Королевства. Две мечети были сожжены. Сторонники Лиги обороны Англии с антиисламскими лозунгами вышли на улицы Лондона и вступили в столкновения с полицией[429].

Различные проявления недовольства иммигрантами, в первую очередь мусульманами, периодически вспыхивают в различных частях Британии. Новым вызовом для британцев стали так называемые «шариатские зоны» и «шариатские патрули». Информация о них впервые была опубликована в печати в июле 2011 г. В соответствии с ней исламские экстремисты пытаются создать в районах крупных городов, населенных преимущественно иммигрантами, «шариатские зоны». Это означало, что на данной территории запрещалось употребление алкоголя, азартные игры, ростовщичество, свободные сексуальные отношения – все, что относилось, по мнению экстремистов, к плодам западной цивилизации. Предполагалось, что подобные зоны подготовят почву для создания в будущем Исламского эмирата[430].

В январе 2013 г. на востоке Лондона исламская молодежь организовала так называемые «шариатские патрули», в которых люди с закрытыми капюшонами лицами, рассчитывая на появление здесь «шариатских зон», требовали от прохожих не пить алкогольные напитки, а от девушек – не носить открытую одежду. После жалоб, поступивших от местных жителей, власти усилили в этих районах присутствие полиции[431]. Однако попытки мусульман ввести шариатские законы в отдельных городах Британии не прекращаются.

К перечисленному необходимо добавить, что накануне начала летних Олимпийских игр в Лондоне в июле 2012 г. полиция арестовала несколько мусульман, занимавшихся изготовлением взрывного устройства, предназначенного для совершения теракта.

В целом же факты, отмеченные за последние годы, свидетельствуют, с одной стороны, о наличии антиисламских настроений среди коренных британцев и нарастающей активности праворадикальных партий, с другой – о новых инициативах экстремистской молодежи, воспитанной в исламской диаспоре. Все это доказывает, что проблема интеграции иммигрантов в британскую жизнь и усвоение ими демократических ценностей ждет своего решения.

Очевидно, что страна стоит перед лицом двух опасностей: усиления политических позиций националистических партии и возможностью террористических актов, подкрепленной враждебностью значительной части исламской молодежи в отношении британских законов, политических и общественных институтов, а также традиций. Оба эти фактора угрожают стабильности британского демократического общества.

Тревожными для исконных жителей королевства оказались и опубликованные в 2012 г. результаты переписи 2011 г., особенно данные по Англии и Уэльсу, где и проживает основной контингент иммигрантов. Эти данные представляют особый интерес по сравнению с соответствующими результатами переписи 2001 г.

Выяснилось, что в 2011 г. население Англии и Уэльса насчитывало 56,1 млн человек, что на 3,7 млн больше, чем в 2001 г. Что же касается вероисповедания англичан и уэльсцев, то за десятилетие существенно изменилась пропорция между людьми, считающими себя христианами, и теми, кто исповедует ислам. В 2001 г. 37,3 млн человек (71,7 % от всего населения) называли себя христианами. В 2011 г. таких было уже 33,2 млн человек (59,3 % от общей численности населения). В 2001 г. жителями Британии было около 1,6 млн мусульман (3,07 % от всего населения), а к 2011 г. эта цифра выросла до 2,8 млн(4,8 % от всего населения), т. е. рост этой категории верующих составил 80 %. Причем около 60 % мусульман – это люди моложе 30 лет. «Белое» население и в 2011 г., как и в 2001 г., составляет большинство проживающих в Англии и Уэльсе. Однако в 2001 г. таковых было 47,5 млн (91 % от всего населения), а в 2011 г. – 42,2 (86 %, от всего населения). В 2011 г. «белое» население Лондона равнялось примерно 45 % от общего числа жителей.

При этом нельзя не сказать о парадоксальной ситуации, в которой оказались служители Аллаха. Так, по опросам, проведенным в

2012 г., 86,6 % мусульман ощущают себя британцами и, как правило, гордятся своим гражданством. Но при этом более 81 % из них считают себя правоверными мусульманами и хотят жить в многоконфессиональном обществе, соблюдая законы шариата[432], что в корне противоречит таким нормам демократического общества, как права человека и равноправие женщин. Естественно, что с увеличением мусульманского населения, а это неизбежно, подобное противоречие, а точнее, конфликт ментальностей, не может не угрожать стабильности британского общества, что вызывает озабоченность политиков и коренных жителей Королевства.

Вторая группа по численности опрошенных по переписи 2011 г. – это те люди, которые на вопрос об их религиозности ответили, что они не принадлежат ни к одной религии. Их численность составила 14,1 млн человек, т. е. 25,1 %[433], что свидетельствует о разочаровании британцев в христианской вере и об активном процессе секуляризации.

Обращает на себя внимание и падение рождаемости среди «белых» британцев, которая примерно в 7–8 раз ниже, чем у иммигрантов. К 2011 г. коэффициент рождаемости в Англии составлял 1,6 детей на семью, для сравнения во Франции – 1,8. Для выживания нации, по мнению ученых, коэффициент рождаемости на каждое поколение должен быть не мене 2,11 детей на семью.

В число приверженцев ислама в 2011 г. входило около 100 тыс. обращенных в ислам британцев. Из них – 66 % женщин. Ежегодно примерно 5 тыс. британцев принимают ислам[434].

Таким образом, ислам занимает второе место после христианства по числу верующих, а при ослаблении христианства, высокой рождаемости среди мусульман, продолжающемся процессе секуляризации и сохраняющейся миграции – становится самой быстрорастущей религией. При этом следует принять во внимание, что Коран – священная исламская книга – стимулирует активность своих верующих, призывая их «сражаться на пути к богу». Эта борьба может быть направлена одновременно как против «неверных», т. е. тех, кто придерживается других религий, так и против самих мусульман, в чем-то отступающих от постулатов ислама. Отсюда – внутреннее разделение ислама на различные течения[435]. На новой родине эти различия ослабевают в противостоянии с коренными жителями, а по вопросам внешней политики мусульмане выступают единым фронтом.

По подсчетам исследовательского центра «Пью», к 2030 г число мусульман в Англии и Уэльсе превысит 5,5 млн и составит 8,2 % от общей численности населения этих регионов[436]. В сложившейся ситуации голос мусульманских организаций в политической жизни Британии и особенно на выборах будет весомее. Не исключено, что секуляризация начнет отступать перед растущей религиозностью мусульманского населения. Политикам же при проектировании своей гражданской модели идентичности придется учитывать эти новые веяния в общественной жизни.

В целом проведенное исследование позволяет говорить о том, что традиционная для британцев толерантность в отношении к иммигрантам из неевропейских стран уходит в прошлое. Как показали антиисламские выступления в городах, особую настороженность вызывают мусульмане.

Проблема интеграции мусульман в британское демократическое общество продолжает стоять на повестке дня политических партий. Мультикультурализм как инструментарий для решения данной проблемы в современном его применении оказался несостоятельным. Отторжение от него наблюдалось как со стороны большого числа коренных жителей, так и со стороны определенной части иммигрантов, в первую очередь мусульман в возрасте от 16 до 24 лет, родившихся и выросших в Британии.

Вместе с тем отказ от мультикультурализма, который отвечал демократическому принципу плюрализма и при котором мусульманская община укоренила здесь свою религию, свои традиции и к тому же вырастила два поколения детей, уже нереален. При учете всего вышеизложенного вполне оправдан, на наш взгляд, вывод известного российского востоковеда А.В. Малашенко, который в статье «Тень ислама над Европой» еще в 2004 г. писал, что в ближайшие десятилетия

британцам, как и многим другим европейцам, в перспективе предстоит осознать, что исламская традиция при всей неоднозначности ее восприятия становится органичной и легитимной частью европейской культуры, т. к. постоянными жителями континента окажутся десятки миллионов мусульман, которые, наряду со стремлениями вписаться в европейскую традицию, будут сохранять генетическую и конфессиональную привязанность к своим историческим отечествам[437].

В сложившихся обстоятельствах мультикультурализм будет единственной альтернативой конфликту цивилизаций.

В первые десятилетия XXI в. Великобритании нет признаков резкого поворота от политики мультикультурализма в отношении иммигрантов. Большее внимание уделяется многоконфессиональным (христианским, мусульманским, иудейским и индуистским) школам (multifaith schools), что поддерживается и государственной Англиканской церковью. Предполагается увеличение числа таких заведений[438]. Согласно заявлению министра образования Британии Майкла Гоува, в июле 2013 г. в пересмотренные программы средних школ будет входить учебный блок по истории ислама. Государственный канал британского телевидения ведет регулярные программы, рассказывающие о жизни мусульман, и объявляет об исламских праздниках[439].

Одновременно коалиционный кабинет пытается ограничивать выплату иммигрантам их социальных пособий для семей с неработающими взрослыми, поддерживает депортацию из страны проповедников радикального ислама[440], ужесточает требования к экзаменам для новых мигрантов, прибывающих из неевропейских государств.

Нельзя не сказать и о новой реальности, утвердившейся в политической жизни Британии. Идентификация личности на основе этнических или религиозных признаков становится главным стимулом, объединяющим людей. Классы уже не играют той роли, как это было в индустриальном обществе, и классовый принцип уже не определяет политические предпочтения граждан. Его место занял принцип религиозной, этнической, реже – расовой идентичности.

Предвыборный 2014 г. ознаменовался выходом Британии из самого глубокого за послевоенный период экономического кризиса. В июле-сентябре 2014 г. подъем экономики Британии в годовом выражении составил 3 %, в то время как в странах еврозоны этот показатель равнялся 0,2 %. Уровень безработицы Королевства, рассчитанный по методике Международной организации труда, снизился до 6,0 %[441]. Все это оказывало влияние на снижение социальной напряженности в британском обществе, что затрагивало и иммигрантов.

Менее успешно для коалиции решалась проблема по укреплению британской государственности. Принципиальное значение в этой области имели конституционные реформы лейбористского правительства, принятые в конце 1990-х гг.: Шотландия получила собственный парламент, Уэльс и Северная Ирландия – Ассамблеи. Англия, имевшая на своей территории 4/5 населения Соединенного Королевства и являвшаяся фактически лидером четырех «внутренних» наций, осталась в проигрыше. Впрочем, процесс федерализации на данном этапе не остановился.

В сентябре 2014 г. в Шотландии прошел референдум, в ходе которого ее граждане решали вопрос – должен ли регион остаться в составе Соединенного Королевства или же стать независимым государством. За сохранение единства страны проголосовало 55,3 % жителей региона. Шотландии были обещаны новые элементы суверенитета. Инициатор референдума – левоцентристская по своей идеологии Шотландская национальная партия (ШНП) – не отказалась от своего намерения, а ее роль в деятельности не только шотландского, но и британского парламентов становилась все более весомой[442]. Среди прочих вопросов – вопрос об интеграции мусульман – оставался в сфере внимания ШНП. Обратимся в связи с этим к положению мусульман в самой Шотландии.

Согласно переписи 2011 г., мусульманская диаспора насчитывала 77 тыс. человек и составляла 1,4 % от населения Шотландии. Почти 70 % служителей Аллаха сконцентрированы в четырех городах региона: Глазго (42 %), Эдинбурге (16 %), Абердине (6 %) и Данди. Здесь же действуют более 30 мечетей. Большая часть переселенцев – выходцы из Пакистана, Бангладеш, арабских и африканских стран. Сложности адаптации на новой родине способствовали размыванию этнических особенностей. По числу членов мусульманская диаспора занимает третье место среди религиозных общин, вслед за пресвитерианской и англиканской.

Исследования, проведенные в регионе, свидетельствовали о том, что меньшее число мусульман, а отсюда и меньшая угроза исламского терроризма в дополнение к гостеприимству и общительности, характерными для шотландского населения, сделали интеграцию приезжих в общественную жизнь Шотландии более легкой, чем это происходило в Англии.

Не случайно опись 2011 г. показывает, что 24 % шотландских мусульман чувствуют себя шотландцами, в то время как только 14 % английских мусульман ощущают себя англичанами. При этом привязанность к новой родине значительно больше у мусульман – выходцев из Пакистана, чем у их единоверцев, прибывших из арабских стран[443].

Большая часть мусульман, обосновавшихся в Шотландии, выступают за независимость региона. Но есть среди них и сторонники единения с Англией. Учитывая это и стараясь предотвратить раскол в мусульманской общине, генеральный секретарь Мусульманского совета Шотландии Шуджа Шафи призвал своих единоверцев уважать мнение друг друга и коллективно молиться за благо Шотландии.

Сближающим моментом между мусульманами и членами ШНП является их позиция по одному из направлений внешней политики Королевства – обе стороны выступают против участия Британии в военных действиях в Ираке и Афганистане[444].

Таким образом, положение немногочисленных по сравнению с Англией мусульман в Шотландии существенно отличается от положения их единоверцев в других регионах Королевства. Председатель Центра исламских исследований при университете США в Вашингтоне, почетный член ряда университетов, включая Кембридж, доверенное лицо Архиепископа Кентерберийского Дж. Кэри, Акбар Ахмед Ибн Халдун не без основания отметил, что Шотландия «служит достойным примером того, как коренное население может жить в гармонии с общинами иммигрантов»[445].

Что касается миграционной политики, то к концу правления коалиции оказалось, что обещание снизить миграционный поток осталось невыполненным. Ежегодно в страну прибывало от 200 до 300 тыс. человек, рассчитывающих получить здесь работу и место жительства. Миграционный акт 2014 г., блокирующий незаконным мигрантам возможность получать водительские права и открывать банковские счета, на ситуацию с миграцией существенно не повлиял. Малоэффективными оказались и правила, запрещающие депортированным мигрантам обжаловать решение властей, ссылаясь на наличие семьи.

В предвыборный год очевидными стали и изменения в структуре иммиграции. Первую категорию составляли традиционные мигранты, прибывавшие из государств-членов Содружества: стран Юго-Восточной Азии (Индии, Пакистана, Бангладеш) и африканских территорий. Среди них, как и прежде, наибольшее беспокойство у британцев вызывали мусульмане. Это объяснялось наступательным характером ислама, проявившимся не только в прозелитизме, но и в том, что его правила и нормы преодолевали рамки мусульманской общины и постепенно внедрились в быт и культуру британского общества. Все очевиднее становился тот факт, что именно ислам бросает вызов демократии и одновременно всем основам христианской цивилизации. Все это происходило на фоне ослабления христианства из-за увеличения числа атеистов и грядущего раскола государственной Церкви Англии по вопросам о священстве женщин и легализации однополых браков. Добавляют сложностей возникновение террористического формирования «Исламское государство», конфликты на Ближнем Востоке, радикализация исламской молодежи в самой Британии и сохранение того или иного уровня террористической опасности[446].

Что касается второй категории мигрантов, значительно преобладающей по численности, то к ней относились приезжие из государств – новых членов Евросоюза[447]. В 2013 г. в соответствии с официальной статистикой число их достигло 106 тысяч, а традиционных мигрантов – 30 тысяч[448]. Имея право на работу, что соответствовало установкам Евросоюза, и обладая более высокой квалификацией по сравнению с традиционными мигрантами, приезжие вступали в конкуренцию с местными жителями на рынке труда. Одновременно и те и другие претендовали на социальные льготы – выплаты на детей, в случае болезни и безработицы, что вызывало напряженность в бюджете страны. В итоге нежеланными для значительной части британцев становились обе категории мигрантов.

Ко всему сказанному необходимо прибавить третью категорию мигрантов – беженцев. Это люди, которые и прежде находили убежище в Королевстве, спасаясь от политических преследований, войн и природных катастроф. Но к 2015 г. в связи с появлением террористического государства ИГ и бесчинством исламистов в Сирии и Ираке число беженцев, стремившихся избежать гибели в своих странах и укрыться в развитых странах Европы, стремительно возросло.

По статусу, утвержденному международными конвенциями, беженцы в большинстве случаев не имеют права на работу в стране, которая предоставила им убежище, и живут на пособия, пока идет рассмотрение их дела, что может продолжаться годами. Не исключено и их превращение в нелегальных иммигрантов.

В таких обстоятельствах проходила избирательная кампания 2015 г. по выборам в британский Парламент.

Главную роль в борьбе за места в Палате общин играли четыре политические партии: консерваторы, лейбористы, либеральные демократы и набирающая популярность Партия независимости Соединенного Королевства (ПНСК, United Kingdom Independence Party). Нельзя не сказать и о своеобразии программ Партий зеленых и Шотландской национальной партии, также принимающих участие в выборах и имеющих своих избирателей.

Важность проблемы иммиграции признавали около 44 % избирателей. Превалировали все же экономические и социальные вопросы. Но и при этой ситуации лидерам политических партий приходилось учитывать как интересы коренного населения, так и запросы мусульман, составляющих немногочисленную, но самую молодую и мобильную группу населения. Согласно заявлению Британского совета мусульман (Muslim council of Britain), представляющего 500 мечетей, большое число исламских школ и благотворительных организаций, в 26 избирательных округах Британии мусульмане составляют не менее 20 % населения. В предвыборном воззвании Совет призвал партии, участвующие в выборах, бороться против исламофобии, проявляющейся, в частности, в первоочередном увольнении мусульман с их места работы в период кризиса[449].

Программы партий отражались в предвыборных манифестах, выступлениях их лидеров на партийных конференциях, в печати и в теледебатах. В этих документах и речах были и общие моменты. Все партии требовали ограничения иммиграционного потока, его регулирования и нацеленности на нужды британской экономики.

Для переселенцев из афро-азиатских стран из-за соображений политкорректности вводилась новая терминология. Они скрывались за словосочетанием «прибывшие с территорий вне пределов Евросоюза»[450].

Среди ведущих политических партий планы реформирования миграционной политики были выработаны Консервативной партией и освободившейся от крайне правого радикализма Партией независимости Соединенного Королевства (ПНСК).

Впервые в практической плоскости данный вопрос был поставлен консерваторами на их ежегодной партийной конференции в сентябре 2013 г. Речь шла об ограничении прав иммигрантов в самой Великобритании. Выступая на этом форуме, премьер-министр коалиционного кабинета Д. Кэмерон заявил, что у правительства должен быть инструмент для выдворения из страны нелегальных мигрантов, а также экстремистов и преступников. Позицию главы кабинета активно поддержала министр внутренних дел правительства Тереза Мэй[451].

Помимо актуальности миграционной проблемы, жесткая позиция консерваторов по иммиграции стимулировалась возрастающим влиянием Партии независимости Соединенного Королевства, и тори стремились перехватить ее инициативу.

В дальнейшем планы радикального изменения миграционной политики получили свое развитие в выступлении лидеров консерваторов на их ежегодной конференции 2014 г., а также в прессе, теледебатах, в манифесте партии и, наконец, в комментариях к манифесту, опубликованных на следующий день после выборов 8 мая 2015 г[452].

Среди этих материалов большой резонанс получила яркая речь Кэмерона в Евросоюзе 28 ноября 2014 г. Выступление началось с заявления о том, что «миграция полезна стране в целом, но она требует контроля при соблюдении справедливости и учета национальных интересов Британии»[453].

Признавая тот факт, что в период его премьерства число мигрантов, прибывших в Британию, превысило все предполагаемые прогнозы, Кэмерон вступил в полемику с приверженцами трех взглядов на иммиграции. К первым он отнес тех, кто рассматривает массовую миграцию как неизбежный побочный продукт нового мирового порядка – глобализации, обернувшейся к тому же благом для британского общества. Защитникам этой точки зрения, имевшимся среди лейбористов, либеральных демократов и членов Партии зеленых, Кэмерон напомнил, что предоставление льгот семьям мигрантов ведет к переполненным школьным классам и очередям на социальное жилье, что в конечном итоге вызывает недовольство исконных жителей Королевства.

Сторонники не менее опасного, по мнению Кэмерона, второго взгляда на миграцию предпочитают закрыть Британию для всех переселенцев. Отвечая этим поборникам изоляционизма, к которым в первую очередь относились представители ПНСК, лидер консерваторов отметил, что величие Британии основано на ее открытости всем странам, расположенным за морями, омывающими ее берега. Многие века торговля с ближними и дальними землями обеспечивала процветание экономики острова, а в настоящем специалисты со всего мира, успешно работающие в банковской сфере, Национальной службе здравоохранения, знаменитых университетах и различных областях производства, способствовали более быстрому выходу Британии из рецессии по сравнению с другими государствами.

Апологеты третьего подхода, по убеждению главы правительства, ограничивают реформирование миграции лишь регулированием ее миграционного потока, но считают, что в преобразованиях нуждаются социальная сфера и образование.

В целом программа реформ была представлена в выступлениях Кэмерона, включая данное, и предвыборных документах консерваторов.

Изменение иммиграционной стратегии предполагалось в четырех ракурсах: уменьшение числа переселенцев, пересмотр их социальных прав, недопустимость проживания в Британии нелегальных мигрантов, экстремистов и преступников из их среды, а также усиление функций силовых органов.

Речи Д. Кэмерона обычно начинались с критики лейбористов за то, что за период их правления страна пережила самую массовую в своей истории волну иммиграции. Причем значительная часть мигрантов, прибывших с территорий, находящихся за пределами Европы (т. е. азиатов и африканцев – Г. О.), не имела трудовых навыков, а переселенцы из экономически слабых государств – новых членов ЕС – в ущерб социальным службам были допущены к их льготам без какого-либо переходного периода. В итоге около 5 млн людей трудоспособного возраста не имеют стимула к поискам работы и живут на социальные выплаты.

Чтобы предотвратить увеличение потока миграции из самого Евросоюза и из территорий, находящихся вне его пределов, т. е. из афро-азиатских стран, Кэмерон предлагал журналистам сделать все возможное, чтобы представление о Британии как о самой благоприятной европейской стране для проживания мигрантов было забыто.

Иммиграционный поток, как говорилось в манифесте, предусматривалось сократить с сотен тысяч до десятков тысяч всех категорий мигрантов в год. Предпочтение отдавалось специалистам, отвечающим потребностям британской экономики. Ужесточался режим выдачи рабочих, студенческих и другого рода виз. В целях сокращения расходов социальных служб мигрантов ограничивали в получении пособий на жилье, лечение, обучение детей в школе, доступе к банковским счетам и водительским правам. На предоставление этих льгот могли рассчитывать лишь те прибывшие, которые проработали в стране и уплачивали налоги в течение не менее четырех лет. До истечения этого срока такая услуга, как, например, медицинское обслуживание, становилась платной.

Пособия на детей мигрантов, не проживающих в стране, были отменены. Мигранты, не нашедшие работу в течение шести месяцев после их приезда, подлежали выселению из Британии. Фиктивным бракам, насилию и любым нарушениям закона объявлялась война.

Не оформленные в соответствии с законом колледжи и другого рода учебные заведения, обучающие иностранных студентов и спонсируемые различными организациями, подлежали закрытию.

Для борьбы с нелегальной миграцией усиливалась охрана границ. Трудовая деятельность нелегальных мигрантов объявлялась уголовным преступлением. Полученные доходы конфисковались, а ответственность за прием на работу этих людей разделяли и фирмы работодателей.

Повышалась роль силовых структур, которые получали право депортировать мигрантов, подозреваемых в экстремизме и преступлениях, не ожидая результатов их апелляции в судебные органы Евросоюза. Экстремистские формирования, даже если они не признаны террористическими, и благотворительные организации, финансирующие их, объявлялись вне закона. Подобные же меры предполагалось принять и против отдельных лиц, выступающих с человеконенавистническими высказываниями. Надзору подлежали и мигранты, арендующие землю у фермеров. К выявлению преступности и экстремизма подключалось слежение со стороны спутников.

Центральным пунктом планируемых переговоров с Евросоюзом об изменении условий членства Британии в ЕС являлось требование об ограничении свободного перемещения рабочей силы из стран Евросоюза в Британию. Не исключалась и возможность выхода из «Европейской конвенции по защите прав человека», принятой в 1998 г. в форме Акта о правах человека. Отмечалось при этом, что часть статей Конвенции о праве людей на семейную жизнь позволяет избежать депортации десяткам преступников, которые, ссылаясь на невозможность разлуки с семьей, апеллируют к Европейскому суду по правам человека. Предполагалось, что в случае выхода Британии из Европейской конвенции в стране будет принят измененный Акт о правах человека.

Нельзя не сказать и о политике мультикультурализма, занимающей особое место в миграционной стратегии и реализуемой всеми правящими кабинетами[454].

Критика этой концепции, звучавшая в первую очередь со стороны консерваторов, началась со времен М. Тэтчер и была воспринята Д. Кэмероном[455], заявлявшим о провале мультикультурализма. Однако пересмотра этой концепции так и не произошло. Альтернативы мультикультурализму предложено не было. Основоположники этой доктрины видели в ней не только возможность для развития этнорелигиозных общин переселенцев, но и инструмент для их интеграции в демократическое общество.

В ходе избирательной кампании Кэмерон сделал резкий поворот от критики мультикультурализма к восхвалению необъясняе-мой им многорасовой демократии, что, впрочем, и явилось результатом неприемлемой для тори политики. В выступлении 28 ноября 2014 г. лидер консерваторов отметил: «Я чрезвычайно горд тем, что все вместе мы построили страну успешной многорасовой демократии, страну, где одно или два поколений людей прибывали сюда, не имея ничего, и сумели добиться благосостояния в соответствии со своими способностями, страну, которая не стремилась построить будущее для какой-то части людей, а строила общий дом для всех людей»[456]. В речи от 25 апреля 2015 г. Кэмерон вновь говорил о том, что Британия показала всему миру «блестящий пример построения многорасовой идентичности» и что он с удовлетворением наблюдает, как представители чернокожих (black) или азиатов становятся членами Парламента. И далее: «Мы являемся партией, в которой женщина впервые стала премьер-министром, партией, в которой еврей впервые стал премьер-министром, и мы же будем партией, в которой впервые чернокожий или азиат станет премьер-министром. Я хотел бы, чтобы наша страна предоставляла возможность раскрыть свои таланты всем людям, кем бы они ни были – чернокожими, белыми, азиатами, представителями смешанных рас, приехавшими из больших городов, или уроженцами сел»[457]. К 2020 г. глава консерваторов обещал обеспечить 20 % рабочих мест для представителей этнических меньшинств. Обращаясь к статистике, Кэмерон посетовал на то, что этнические меньшинства в большей пропорции избираются в Парламент от лейбористов, чем от консерваторов, и они же поддерживают Лейбористскую партию на текущих выборах. Так, например, на выборах 2010 г. в Палату общин были избраны 306 консерваторов, и среди них 11 человек являлись чернокожими или азиатами. В то же время лейбористы провели в Парламент 16 представителей этнических меньшинств. В избирательной кампании 2015 г., по данным опросов, 68 % электората, представляющего ту же категорию населения, поддерживают лейбористов и только 16 % – консерваторов[458]. Традиционно представляя свою партию как партию, отражающую интересы всей нации, Кэмерон надеялся изменить существующую пропорцию в пользу консерваторов.

Таким образом, лидер тори отказался от прежней критики мультикультурализма, идеализировал положение мигрантов в Британии и их отношения с коренными жителями, а определение британской демократии как многорасовой использовал как популистскую акцию для привлечения избирателей из этнических меньшинств.

В свою очередь Лейбористская партия не изменила своего отношения к мультикультурализму, поддерживая его как позитивную политику, не имеющую равноценной альтернативы.

Подход к иммиграции, нашедший отражение в предвыборных манифестах либеральных демократов, являвшихся партнерами тори по коалиции, но ведущих самостоятельную избирательную кампанию, и лейбористов в некоторой степени оказался схожим.

Так, например, в манифесте Лейбористской партии указывалось, что иммиграция талантливых людей и студентов, проходящих полный курс обучения в Британии, приносит пользу британской экономике и обществу и заслуживает поддержки, что шло вразрез с позицией консерваторов[459]. Подобный тезис содержался и в предвыборном документе Партии либеральных демократов[460]. Однако как главная оппозиционная партия лейбористы чувствовали свою ответственность за перегруженность социальных служб. В связи с этим они считали, что приезжие, правда, в течение только двух лет, не могут пользоваться социальными льготами, а кроме того, их дети, проживающие за рубежом, не должны получать детских пособий.

Особый акцент лейбористы и либеральные демократы делали на тщательную охрану границ, что не исключало предоставление политического убежища или приюта всем жертвам преследования или насилия на их родине. В целом же обе партии выступали за создание общества всеобщей справедливости. В отношении преступных элементов и нелегальной миграции предложения у тори, лейбористов и либеральных демократов были схожими.

Характерной чертой программы Партии зеленых было выдвижение идеи о том, что лучшим способом сокращения потока миграции и предотвращения нелегальной иммиграции, включая беженцев из неблагополучных регионов, является изыскание возможностей для улучшения ситуации на их территории. Главными условиями для этого, как говорилось в программе зеленых, являются: прекращение войн, ликвидация деспотических режимов, помощь бедным странам, страдающим к тому же от стихийных бедствий. Что же касается положения мигрантов в самой Британии, то основными пожеланиями программы были соблюдение прав человека и смягчение антииммиграционных законов[461].

Манифест Шотландской национальной партии свидетельствовал, подобно манифестам либеральных демократов и «зеленых», о позитивном отношении к иммиграции. Особую заинтересованность партия проявляла в продолжении членства в Евросоюзе, свободном передвижении рабочей силы на его пространстве и сохранении имеющегося числа виз для иностранных студентов.

Нецелесообразным считалось и планируемое тори проведение референдума о членстве в ЕС[462].

Сенсацию можно было наблюдать в отношении Партии независимости Соединенного Королевства, возглавляемой Найджелом Фориджем и добившейся накануне выборов поддержки около 15 % избирателей[463]. По сравнению с избирательной кампанией 2010 г. партия предпочла снизить градус антииммиграционной риторики[464]. Значительное место в ее программе занимали предложения по реформированию миграционной политики[465]. В документе отмечалось, что социальные выплаты мигрантам ложатся тяжелым бременем на жилой фонд, больницы и школы. Чтобы облегчить это бремя, партия предлагала провести следующие изменения в миграционной политике: исключить миграцию неквалифицированных рабочих сроком на 5 лет; изучить вопрос о фиктивных браках мигрантов, сделав их наказуемыми; запретить любые привилегии и доступ к бесплатному лечению для новых мигрантов до тех пор, пока они не проживут в стране, уплачивая налоги, в течение 5 лет. Поток мигрантов планировалось сократить до 50 тыс. в год. По сравнению с предложениями консерваторов требования ПНСК были более жесткими. И еще одно требование, характерное только для ПНСК, – безоговорочный выход из ЕС.

В результате выборов 7 мая 2015 г. провозглашенная тори стратегия по экономическим, социальным, внешнеполитическим и иммиграционным вопросам позволила им прийти к власти и сформировать однопартийное правительство. В Палате общин консерваторы получили 331 место, и за них проголосовали 36,9 % избирателей; лейбористы завоевали 232 места, и их поддержали 30,4 % голосовавших; членам бывшей коалиции – либеральным демократам – досталось 8 мандатов, и им оказали доверие только 7,9 % британцев, пришедших на выборы. Внушительных успехов добилась ПНСК, за которую проголосовало 12,6 % избирателей, или 3 881 099 человек. Однако по правилам мажоритарной системы ПНСК было предоставлено только 1 место в нижней палате Парламента. ШНП была поддержана жителями Шотландии и получила 56 мандатов, а в обгценациональ-ном масштабе это составило 4,7 % голосов. За Партию зеленых проголосовало только 3,8 % пришедших к урнам, но в одном из избирательных округов ее выдвиженец одержал победу и получил место в Палате общин[466].

27 мая 2015 г. в своей речи на открытии Парламента королева Елизавета II огласила и основные положения реформирования миграционной политики[467]. Начался новый этап в миграционной стратегии Британии.

Впрочем, далеко не все намеченное в программе консерваторам удалось осуществить. Препятствием же были достаточно сильное миграционное лобби в Парламенте, состоящее из представителей оппозиционных партий – лейбористов, либеральных демократов и Шотландской национальной партии, а кроме того, и сами сложившиеся обстоятельства. Правящим и оппозиционным политикам приходилось учитывать, что при текущей демографической ситуации среди коренного населения и растущими потребностями экономики замена иммиграционного потока местными кадрами, как и значительное сокращение социальных привилегий для переселенцев, представляется малоперспективной. Что же касается обеспокоенности значительной части населения растущей численностью мигрантов и особенно мусульман, то инициативу в решении этого вопроса взяли на себя националистические партии и движения. Антииммигрантские митинги и выступления стали частью политической жизни Британии.

Между тем в ходе избирательной кампании 2015 г. Кэмерон как лидер тори взял на себя обязательство уже в 2016 г. провести референдум по вопросу о членстве Британии в ЕС. Это мероприятие должно было решить спор между евроскептиками и европеистами в самой партии и в обществе в целом.

До проведения референдума одна из задач главы консервативного кабинета в отношениях с ЕС заключалась в том, чтобы добиться от Брюсселя уступок в иммиграционном вопросе. Это позволило бы ему как стороннику сохранения Британии в ЕС укрепить позиции европеистов накануне ответственного плебисцита.

В результате переговоров, состоявшихся в Брюсселе в феврале 2016 г., Кэмерону удалось добиться согласия руководства ЕС на приостановку социальных выплат трудовым мигрантам из стран Евросоюза и сокращения детских пособий для тех переселенцев, чьи дети остались на родине[468]. Достигнутую договоренность консерваторы оценили как достижение своего премьер-министра, хотя, как показал референдум, состоявшийся 23 июня 2016 г., это мало что изменило.

По результатам плебисцита за выход Британии из ЕС (Brexit) высказалось 51,9 % проголосовавших, за продление членства в объединении – 48,1 %. Среди сторонников консерваторов за Брекзит проголосовали 61 %, среди лейбористов – 35 %, среди либеральных демократов – 32 %[469].

В субъектах Королевства итоги голосования были различными: жители Шотландии и Северной Ирландии высказались преимущественно против выхода, а Англии (не считая столицы) и Уэльса – за.

Таким образом, британское общество оказалось разделенным. Приверженцы выхода из ЕС получили лишь небольшое преимущество. Представители молодого поколения, жители мегаполисов, образованные и хорошо обеспеченные граждане – все, кто нашел свое место в постиндустриальной, глобальной экономике, голосовали за продолжение членства в ЕС. Люди старшего возраста, население малых городов, депрессивных районов и сельской местности, малоимущие, малообразованные и низкоквалифицированные граждане, оказавшиеся на обочине жизни, проголосовали за возвращение к прошлому, напоминавшему «добрую старую Англию»[470].

24 июля премьер-министр Кэмерон, выступавший за сохранение страны в объединении и посчитавший невозможным оставаться главой правительства в новой ситуации, объявил о своей отставке. 13 июля 2016 г. министр внутренних дел с 2010 г., опытный политический деятель Тереза Мэй, осторожно высказывавшаяся перед референдумом за выход страны из Евросоюза, стала лидером Консервативной партии и второй после М.Тэтчер женщиной премьер-министром[471].

В миграционной политике в период своего пребывания на посту премьер-министра в 2015–2017 гг. Мэй следовала курсу своего предшественника – Кэмерона. В соответствии с его подходом она считала своей задачей ввести иммиграционный поток в контролируемые рамки, поощряя приезд ученых и специалистов по новейшей технологии[472]. Была подхвачена и развита идея о многорасовой демократии. Так, в речи на Всемирном экономическом форуме в Давосе 19 января 2017 г. Мэй заявила: «История и культура Британии глубоко интернациональны… Британская нация не является менее британской из-за того, что мы являемся домом для людей со всего мира. Фактически во многом мы черпаем силы из нашего многообразия. Мы – многорасовая, многоэтничная и многоконфессиональная демократия, и мы гордимся этим»[473].

В выступлении главы консерваторов прослеживается и еще одна интересная мысль. Открытую иммиграционную политику Соединенного Королевства, приведшую к строительству дома для представителей всех рас, этносов и религий, Мэй связывает с выходом из Евросоюза и со строительством «глобальной, великой, торговой британской нации», налаживающей торговые отношения со странами всего мира. Среди них упоминаются и «старые друзья» Британии, члены Содружества: Индия, Пакистан, Бангладеш, Австралия, Канада, Новая Зеландия и африканские государства[474]. В какой-то степени происходило возвращение страны к имперским корням, которое ограничивалось обязательствами перед Евросоюзом.

Через год, предвидя сложные переговоры с Брюсселем, Мэй решила укрепить свое положение в партии и обществе путем проведения досрочных парламентских выборов.

В ходе внеочередных выборов в Парламент 8 июня 2017 г. проблема иммиграции занимала более значительное место, чем на выборах 15 мая 2015 г. В свете недавних терактов в Лондоне (22 марта и 4 июня 2017 г.) и Манчестере (22 мая 2017 г.), а также предстоящих переговоров в Брюсселе по выходу Британии из Евросоюза этот вопрос приобретал особую остроту[475].

Актуальность проблеме придавал и неубывающий поток всех категорий переселенцев: традиционных мигрантов из стран Содружества, «трудовых»[476] мигрантов из государств Евросоюза и беженцев с территорий Ближнего Востока, спасавшихся от войны и социальных бедствий.

Во внеочередных парламентских выборах 2017 г. активное участие принимали: правившая Консервативная партия, главная оппозиционная – Лейбористская партия, Партия либеральных демократов, социалистическая по своей идеологии Шотландская национальная партия (ШНП), Партия зеленых и Партия независимости Соединенного Королевства (ПНСК). Каждая из них имела шанс завоевать место в Палате общин.

Помимо предвыборных манифестов, тема иммиграции, как обычно, отражалась в речах лидеров партий и в статьях, опубликованных в СМИ.

Программа каждой партии имела свои особенности. Но были и общие моменты. Так, все партии, как и на предыдущих выборах, выступали за контролируемую миграцию. Не менее важной была установка на то, что миграционная политика должна исходить из экономических потребностей Королевства, включая освоение цифровых технологий и потребность в квалифицированной рабочей силе. В противоречии с консерваторами и в согласии с либеральными демократами и Шотландской национальной партией лейбористы рассматривали студентов, прибывавших из-за океана (в основном из стран Содружества) как будущих ценных специалистов, необходимых для экономики Британии.

Самым жестким подходом к миграции отличались консерваторы, что позволило им снизить популярность правоцентристской Партии независимости Соединенного Королевства и, по существу, вытеснить ее с политической арены как серьезного соперника в данном вопросе.

В программном документе консерваторов декларировалось[477], что партия гарантирует своим гражданам «безопасность от преступности и терроризма»[478]. Одной из главных задач миграционной политики считалось уменьшение численности прибывающих мигрантов. В соответствии с этим лидер партии Т. Мэй заявила, что намерена сократить годовой уровень чистой миграции с 273 тыс. до 100 тыс.

человек. Чистая миграция составляла разницу между числом людей, приезжающих в Британию на срок более года, и теми, кто за тот же срок покидает страну. Необходимость в этом, согласно ее утверждению, вызывалась чрезмерной нагрузкой на социальные службы, конкуренцией переселенцев с коренными жителями в некоторых областях экономики и угрозой нарушения идентичности британского общества.

В манифесте содержалось обещание уменьшить число переселенцев из стран, не входящих в ЕС, что, естественно, касалось и традиционных мигрантов из стран-членов Содружества. Сокращению подлежала выдача виз всем категориям переселенцев, являвшихся рабочими, членами их семей и студентами. Причем последним предписывалось обязательство покинуть страну после окончания учебы, если только они не найдут новый источник своего материального обеспечения[479].

В целях контроля за миграцией и ее сокращения вводились в действие экономические рычаги, которые должны были касаться как британских предпринимателей, так и самих переселенцев.

Так, фирмы, работающие в важных стратегических сферах, могли принимать на работу необходимое им число мигрантов, специализировавшихся в той же области и прибывавших из стран, не входящих в ЕС. Но одновременно за использование каждого такого специалиста предусматривалась оплата в 2 тыс. ф. ст. в год (так называемая Immigration Skills Charge), которая вдвое превышала сумму, установленную консервативным правительством в апреле 2017 г. Полученные средства предполагалось употребить для подготовки собственных специалистов данного профиля[480].

Изменению подлежала и так называемая социальная поддержка мигрантов. За предоставление услуг Национальной службы здравоохранения вводилась специальная система отчислений (Immigration Health Surcharge), что втрое увеличивало существующие выплаты. Для воссоединения семьи, что означало обеспечение приезда и содержания родственников мигранта, оставшихся в других странах, супруг, обосновавшийся в Британии, должен был иметь доход, превышающий 18 600 ф. ст.

В целом вводимые установки еще более ограничивали мигрантов в получении каких-либо привилегий и одновременно ставили их на более низкую социальную ступеньку по сравнению с британскими гражданами.

Что касается отношений Британии с Евросоюзом, то Мэй давала понять, что после выхода страны из объединения правительство будет формировать собственную миграционную политику, ограничивающую, в частности, доступ граждан ЕС на территорию Королевства.

При всем этом программу консерваторов по иммиграции нельзя назвать завершенной. Так, например, не упоминался вопрос о беженцах, многие из которых, пересекая Европу, видели в Британии вторую родину. Эта тема, как и определение статуса граждан ЕС, прибывающих в Королевство, была отложена до переговоров с Брюсселем.

Кроме того, ряд проблем, находившихся в центре внимания британской общественности, не нашли отражения в программном документе. Так, например, не говорилось напрямую о террористической угрозе со стороны исламистских группировок. Подобно Кэмерону, Мэй избежала оценки политики мультикультурализма. Речь шла о созданной в стране многорасовой, многоэтничной и многоконфессиональной демократии. Можно предположить, что консерваторы примирились с тем, что уже укоренилось в общественной жизни Британии.

Мусульмане из-за политкорректности не упоминались отдельно в документах и выступлениях, а вошли в общую категорию мигрантов.

В подходе лейбористов к иммиграции сказался феномен их нового лидера Дж. Корбина, стоявшего в вопросах внешней и внутренней политики на позиции левого лейборизма. Корбин был избран лидером лейбористов в сентябре 2015 г. после того, как Эд Милибэнд ушел в отставку в связи неудачным выступлением партии на майских выборах 2015 г. Корбин – ярый социалист, выступающий за отмену мер жесткой экономии, выход страны из НАТО и отличавшийся критикой «нового лейборизма» Т.Блэра и Г.Брауна[481].

Программа будущего правительства, которое пришло бы к власти в случае победы лейбористов на выборах, предусматривала глубокие социально-экономические реформы в интересах большинства населения, что касалось и иммигрантов. В специальном пункте документа говорилось об увеличении финансирования программ по интеграции мигрантов.

Принимая итоги Брекзита в пользу выхода Британии из ЕС, что произошло вопреки позиции партии, лейбористы строили свою программу с учетом произошедшего. В согласии с либеральными демократами и Шотландской национальной партией лейбористы отстаивали право граждан из стран Евросоюза, живущих в Британии, остаться в стране после выхода ее из объединения.

По традиции Лейбористская партия выступала против дискриминации мигрантов по признаку расы, религии, а также из-за отсутствия трудовых навыков. Предполагалось, что заработная плата переселенцев не должна быть ниже прожиточного уровня. Воссоединение семей мигрантов считалось нормой.

Лейбористы, либеральные демократы и Шотландская национальная партия были солидарны в необходимости функционирования Фонда помощи мигрантам с тем, чтобы он покрывал часть социальных расходов переселенцев, ставших платными, и облегчал их адаптацию к новым условиям принимающего государства. Все три партии считали недопустимым практикуемое правительством тори бессрочное задержание мигрантов под арестом без предъявления обвинения.

В отношении приема беженцев позиции указанных трех партий несколько различались. Лейбористы проявили осторожность и выразили готовность предоставить убежище лишь неопределенной, «справедливой части», беженцев[482]. Предполагалось, что эта «справедливая часть» будет установлена на переговорах в Брюсселе. Либеральные демократы были готовы принять 50 тысяч беженцев в течение пяти лет и обустроить приюты для детей беженцев. Озабоченность судьбой детей беженцев выразила и Шотландская национальная партия.

В манифесте либеральных демократов объявлялось, что партия всецело поддерживает свободу передвижения людей между Соединенным Королевством и Евросоюзом. Иммиграция оценивалась как позитивное явление для экономики и культуры Британии. Особый акцент делался на гуманном отношении к переселенцам.

Особенностью программы Шотландской национальной партии, помимо уже отмеченного, являлось требование передачи контроля над иммиграцией самому региону с тем, чтобы местная власть самостоятельно определяла необходимую численность мигрантов и в соответствии с требованиями экономики могла привлекать граждан Евросоюза. Планируемый консерваторами налог на использование различными фирмами квалифицированного труда мигрантов (the Skills Immigration Charge), как и его распространение на специалистов из Европы, оценивался как неприемлемый.

Основные требования Партии зеленых о свободном перемещении людей между ЕС и Британией и гуманном отношении к мигрантам вошли в программу Лейбористской партии. Особое внимание зеленые уделяли гендерному равенству и, в частности, защите женщин от сексуального насилия[483].

Партия независимости Соединенного Королевства почти не изменила программу, с которой она выступала на выборах 2015 г. Принципиальным было требование – никакой свободы для передвижения людей между ЕС и Королевством, а также лозунг – ««Один человек приезжает – один уезжает». Пятилетний срок после выхода Британии из ЕС устанавливался для нулевой миграции. Особо говорилось о запрещении въезда в страну неквалифицированной рабочей силы. Нелегальным мигрантам партия не оставляла надежды на приобретение какого-либо легального статуса. Новым переселенцам вменялось в обязанность в течение пяти лет оплачивать услуги здравоохранения. Своеобразным было требование ввести специальный тест, который поставил бы преграду для поселения в Британии мигрантов, которые считают женщин и представителей сексуальных меньшинств людьми второго сорта, что в первую очередь касалось служителей ислама[484].

В результате внеочередных парламентских выборов 2017 г. ни одна из партий не получила конституционного большинства мест в Палате общин. Консерваторы провели в Парламент 318 депутатов, лейбористы – 262, ШНП – 35, либеральные демократы – 12, зеленые – 1, ПНСК потеряла имевшееся место и осталась без представительства в Палате общин[485]. Бывшей правящей Консервативной партии пришлось формировать правительство меньшинства.

21 июня 2017 г. в своей тронной речи в Парламенте королева Елизавета II огласила программу правительства на ближайшие два года. Одним из приоритетов программы явился пересмотр стратегии по борьбе с терроризмом[486], что имело непосредственное отношение к мусульманам.

Британии предстояли трудные переговоры об условиях выхода из ЕС и о дальнейших отношениях с его членами в новой ситуации.

Явления, которые наблюдались по всей стране, самые большие масштабы приобретали именно в Лондоне. Здесь было сосредоточено наибольшее число мигрантов, включая мусульман[487], и здесь происходило взаимодействие этих общин с британским обществом, трансформируя его обычаи и принципы. Не случайно еще в период межпартийной борьбы по вопросу о членстве Британии в Евросоюзе, за месяц до самого референдума 2016 г., в политической жизни столицы произошло сенсационное событие – ее новым градоначальником был избран сын пакистанского иммигранта, мусульманин по вероисповеданию Садик Хан. Прежде чем перейти к изложению фактов, связанных с его избранием, остановимся на характеристике исламского сообщества Лондона[488]. В целом оно представляет собой конгломерат мусульманских общин, скрепленный общими принципами исламской религии и проявляющий солидарность по ряду вопросов внутренней и внешней политики. Причем каждая община концентрируется по этническому признаку или принадлежности к тому или иному направлению исламского вероисповедания.

Исламское сообщество столицы заслуживает внимания и в виду его причастности к исламским организациям разного толка, чьи офисы расположены здесь же, и, наконец, некоторого влияния на государственную, прежде всего внешнюю, политику, которое оно оказывает.

Естественно, что история исламского сообщества Лондона является частью истории прибытия и закрепления мусульман в Британии, на чем мы уже останавливались.

В столице же с наибольшей полнотой была реализована доктрина мультикультурализма с ее позитивными и непредсказуемыми негативными последствиями. Часть переселенцев нашла свое место в экономике большого города, а их дети окончили светские школы и, оставаясь мусульманами, подчинились законам демократического общества, вплоть до участия в его властных структурах. Но одновременно минареты десятков новых мечетей, вступившие в конфликт с архитектурой старого города, свидетельствовали о быстром распространении чуждого большей части британцев исламского вероисповедания. На современной карте Лондона обозначено 423 мечети[489], но число более мелких молельных домов этим не исчерпывается.

Прозелитизм новой религии не всегда очевиден, но только по официальным данным в 2010 г. в Лондоне ислам приняли 1400 человек[490].

В проведении миграционной стратегии британские власти, как уже отмечалось, предусмотрели два аспекта: защиту иммигрантов от дискриминации и регламентацию миграционного потока, когда возможность поселиться в Королевстве ставилась в зависимость от рода их занятий, квалификации и потребностей рынка труда.

Мультикультурализм являлся другой стороной иммиграционной политики, рассчитанный на взаимодействие с новыми жителями. Смысл этой доктрины, помимо предоставления переселенцам возможности сохранять свои верования и развивать свою культуру, заключался в интеграции мигрантов в политическую, социально-экономическую и культурную среду принимающего общества.

Здесь, помимо влияния окружающей действительности и светского образования, предполагалась и определенная направленность государственной политики, выработанной в первую очередь в отношении почитателей Аллаха.

При этом учитывалось, что перед каждым из мусульман стоит выбор – следовать установкам шариата или вразрез со многими из них пользоваться услугами светского образования, здравоохранения, социальных служб и судебной системы в стране с другой религией и другими законами. Для облегчения этого процесса государство выработало два основных направления: поддержку продвижения мусульман в высшие и местные органы власти и их структуры и адаптацию социальной, финансовой, образовательной, правовой и торговой систем к специфическим требованиям служителей Аллаха[491]. Рассмотрим в общих чертах главные пункты этих направлений.

Первое направление – это поддержка всеми главными партиями избрания мусульман в Парламент, муниципалитеты, а также назначения на службу в их исполнительные структуры, что называлось политикой «позитивной дискриминации». В практической сфере это выразилось во введении Парламентом в 2006–2008 гг. специальных квот для меньшинств для службы их представителей в полиции, ключевых министерствах (иностранных дел, внутренних дел), а также в армии. Все это, естественно, относилось и к приверженцам ислама.

Наиболее успешно вовлечение мусульман происходит в полиции. В 2007 г. в Британии была создана Ассоциация полицейских-му-сульман, насчитывающая более 2 тыс. членов[492]. Доля полицейских женщин из представителей меньшинств на 2015 г. по Англии и Уэльсу составляет около 5,5 %. Данные, касающиеся мусульманок, не указываются, но в Лондоне не столь редко можно встретить женщин-полицейских, одетых в хиджабы[493].

Рекрутирование мусульман в вооруженные силы происходит менее результативно. Препятствием же служит свойственное служителям Аллаха чувство принадлежности к всемирной общине мусульман – умме, которая бросает вызов политической и культурной вестернизации. На этом же основано осуждение мусульманами всех военно-политических действий стран Запада на территории исламского мира.

Заметные изменения происходят в представительстве мусульман в Парламенте. На всеобщих выборах 1997 г. в Палату общин был избран один мусульманин, в 2001 г. – два, в 2005 г. – четверо, и среди них одна женщина (все, как и в предшествовавших выборах, от партии лейбористов). В 2010 г. в законодательный орган прошли уже восемь (среди них шесть от лейбористов и два от консерваторов) представителей ислама, включая трех женщин[494]. В 2015 г. на выборах в Палату общин победили девять мусульманских депутатов от лейбористов, три депутата от консерваторов и один от Шотландской национальной партии. На выборах 2017 г. в Парламент прошло 16 мусульман[495].

В 2015 г. 11 мусульман были членами Палаты лордов: шесть лордов и пять баронесс[496]. Выборы в местные органы стали для мусульман еще успешнее.

Важно при этом отметить, что мусульмане, вступившие в предвыборную борьбу и избранные во властные структуры, сумели сочетать свою веру и признание светских законов страны, основанных на демократии, что означало их отход от абсолютного следования нормам шариата.

Адресная направленность социальной политики лейбористских кабинетов Блэра – Смита (1997–2010 гг.) в отношении нуждающихся мусульман – работающих, безработных и беженцев – была особенно заметна и включала в себя многочисленные пособия и льготы. Реформа правительства Т. Блэра по ликвидации детской бедности облегчила жизнь и мусульманских семей. Подобный подход помимо позитивных сторон имел и негативные последствия, так как порождал иждивенчество среди взрослых членов мусульманских семей и вызывал недовольство коренных британцев, оплачивающих эти услуги.

В целях эффективного функционирования исламских банков то же лейбористское правительство пошло на облегчение их налогового обложения, поскольку приняло во внимание то, что деятельность этих учреждений ограничена запретами на ряд операций, в частности на алкоголь.

Большие изменения произошли в ключевой сфере интеграции мусульман – образовании. Еще в 1965–1966 гг. лейбористское правительство Г. Вильсона приняло ряд законов, в соответствии с которыми каждая семья мигрантов получала право на бесплатное обучение детей в государственных школах. Кроме того, в городах были открыты бесплатные курсы обучения английскому языку[497]. В начале XXI в. для облегчения адаптации детей к незнакомым правилам во многих школах было разрешено ношение традиционной одежды, употребление «халяльной» пищи, освобождение от учебы в мусульманские праздники[498].

При этом под влиянием местных исламских сообществ, помимо указанных новшеств, в ряде заведений происходила трансформация светского образования: отменялись уроки музыки и танцев как безнравственные, сокращались уроки изучения английского языка и литературы, организовывались паломнические поездки детей мусульман в Саудовскую Аравию, в ходе обучения допускались антихристианские выпады. В период правления коалиционного кабинета консерваторов и либеральных демократов (2010–2015 гг.) премьер-министр Д. Кэмерон организовал массовую инспекцию школ, чтобы защитить детей от феномена исламизации. Операция получила название «Троянский конь». В ходе ее удалось выяснить, что в ряде школ Восточного Бирмингема ученикам навязывалась суннитская версия ислама в ее радикальной интерпретации. Подобное происходило в некоторых школах Брэдфорда, Лутона, Манчестера, Восточного Лондона[499]. Администрация заведений была привлечена к ответственности, но искоренить это явление полностью все же не удается[500].

Интеграция мусульман в британскую судебную систему, как уже отмечалось, до сих пор остается проблемой. Растущее число мусульманских судов вступает в конфликт с действующими светскими.

Терпимо отнеслись британцы и к внедрению в их быт исламских традиций и религиозных символов. В высших учебных заведениях и части государственных учреждений ежедневно проводятся коллективные молитвы служителей Аллаха, а ношение женского головного платка и закрывающей лицо чадры широко распространено и не встречает препятствий. Система торговли и общественного питания снабжается «халяльной» продукцией. Отведены специальные места для ритуального, по религиозным предписаниям, забоя скота. С каждым годом все шире отмечаются праздники мусульман, а исламские программы занимают все большее количество часов на каналах британского телевидения[501].

Таким образом, в начале XXI в. Туманный Альбион значительно отдалился от викторианских традиций XIX столетия. Британия открыла двери для жителей своих прежних колоний и способствует внедрению в повседневную жизнь элементов их культуры. В первую очередь это коснулось ислама. Опережающий рост мусульманского населения укрепляет эту тенденцию. В самих сообществах мультикультурализм зачастую ведет к консервации архаичных обычаев, забытых даже на родине приезжих, и превращению маленьких общинных мирков в своеобразные гетто. Их монокультура препятствует исламской молодежи понять окружающую их действительность. В свою очередь интеграционная политика с ее специфическим подходом к мигрантам объективно допускает отступление от либерально-демократических основ британского общества, его культуры и традиций.

Первая волна приезжих-мусульман лишь выживала в новой для них обстановке. Часть их детей и внуков, получивших образование, посягают даже на учреждение в Британии законов шариата и превращение ее в часть мусульманского мира. Возрастает преграда между ними и коренными жителями Королевства. Террористы – выходцы из среды поклонников шариата.

Несовместимость религий, конкуренция на рынке труда и в сфере предоставления социальных услуг и, наконец, теракты, совершенные исламистами, – все это раскалывает страну на сторонников и противников иммиграции. Впрочем, старение коренного населения, снижение рождаемости побуждает тех и других признать необходимость притока мобильной и молодой по возрасту рабочей силы извне. Второй вопрос – мультикультурализм как инструмент для интеграции приезжих. Лейбористы – его активные проводники, консерваторы – наиболее последовательные критики, хотя альтернативы этой доктрине никто не придумал. Возможна только его коррекция.

В последние годы все большую тревогу британцев вызывает активизация радикальных исламских организаций, которые обосновались в стране, преимущественно в Лондоне, как политические иммигранты.

В целом иммиграционный фактор вызывает политическую напряженность в обществе и рост популярности праворадикальных организаций и движений, таких как наиболее влиятельная Британская национальная партия (British National Party), Национальный фронт (National Front) и Лига защиты Англии (English Defence League).

Особое место среди подобных организаций занимает Партия независимости Соединенного Королевства (United Kingdom Independence Party), отличавшаяся все же большей гибкостью.

Наибольшее неприятие у членов этих партий по уже указанным причинам вызывают мусульмане.

Тенденции, характерные для всей страны, с наибольшей очевидностью проявляются в ее столице, так как подавляющее большинство мигрантов, включая исповедующих ислам, оседало в больших городах, где находилось применение их в основном неквалифицированному труду.

По данным Управления национальной статистики (Office for National Statistic), к началу 2016 г. Великобритания стала домом более чем для 3 млн мусульман. В течение немногим более 10 лет их количество удвоилось в результате роста иммиграции и высокой рождаемости.

В Лондоне поселилось более 40 % всех мусульман. В некоторых частях столицы мусульмане – почти половина населения. Самый высокий процент (45,6 %) служителей Аллаха проживает в районе Тауэр Гамлете, в Восточном Лондоне. В соседнем районе, Ньюхэме, их 40,8 %[502]. Вместе с другими этнорелигиозными общинами мусульмане изменили облик города, придав многим его районам восточный колорит.

Сравнительный анализ данных переписей населения Большого Лондона за 2001 и 2011 гг., исповедующего разные религии и представленного в приведенной ниже таблице[503], наглядно показывает сокращение численности христианских жителей и рост мусульманских. Очевидно также, что мусульманская община и в 2001 г., и в 2011 г. являлась самой многочисленной среди других религиозных диаспор[504].

Изменение религиозного состава жителей Большого Лондона за 10 лет в количественном и процентном отношении

В целом население Большого Лондона, как показано выше, в 2001 г. насчитывало 7 172 036 человек, а в 2011 г. – 8 173 900[505]. В начале 2016 г. оно возросло до 8,6 млн человек и по-прежнему состоит из разрозненных религиозных общин. Причем в процентном отношении число христиан уменьшилось и составило около 40 % населения города. Мусульман стало больше – около 15 %. Индусы и буддисты фактически сохранили свою численность – около 5 % и около 1 % соответственно. Количество евреев увеличилось и приблизилось к 2 %. В итоге можно констатировать, что и через пять лет мусульмане оставались самой растущей конфессией, а христиане – самой убывающей[506].

Такими по характеру исповеданий были в 2016 г. избиратели нового мэра Лондона, мусульманина Садика Хана. Для Британии его избрание стало сенсационным событием, поскольку представители исламской религии никогда не занимали столь высоких государственных постов. К тому же у градоначальника столицы имелся самый серьезный политический мандат на любой пост как в партийных, так и в государственных структурах. Должность мэра Лондона[507] была учреждена в 2000 г. лейбористским правительством Т. Блэра. Избирается глава города на четыре года и может выдвигать свою кандидатуру неограниченное число раз. Под юрисдикцией мэра находятся лондонская полиция, транспортная и жилищная инфраструктура, городское планирование, экономическое развитие столицы, проведение культурно-массовых мероприятий и наблюдение за окружающей средой. На все это по городскому бюджету отпускалось около 17 млрд фунтов стерлингов[508].

В сфере ответственности мэра находятся безопасность и стабильность работы Парламента, министерств и практически всех государственных и общественных структур, расположенных в Лондоне.

Прежний глава столицы консерватор Борис Джонсон, занимавший эту должность два срока, от нового выдвижения отказался.

В 2016 г. на пост градоначальника столицы баллотировались 12 претендентов. Кроме выдвиженцев от консерваторов и лейбористов в этой борьбе участвовали представители других политических партий. Наиболее влиятельными из них были Партия либеральных демократов, Партия независимости Соединенного Королевства, Британская национальная партия и Партия зеленых[509].

Избиратель должен был выбрать двоих, обозначив, кому из них он отдает предпочтение. Сумма голосов, набранных кандидатом, складывалась из того, сколько голосов было подано непосредственно за него и сколько за так называемого «второго» кандидата – претендента в том случае, если не проходит первый.

Опросы общественного мнения вскоре показали, что реальными претендентами на пост мэра являются двое: Садик Хан (р. 8 октября 1970 г.) и Зак Голдсмит (р. 20 января 1975 г.), набравшие соответственно 48 % и 32 % голосов и представлявшие разные социальные слои, разные религии и разные партии.

Садик Хан был пятым из восьми детей в мусульманской семье водителя автобуса и швеи, которые иммигрировали из Пакистана в Британию в 1970 г. и проживали в социальном жилье в бедном районе Лондона. В семье детей воспитывали в духе уважения к исламу. В юности из-за скромного достатка родителей будущий мэр подрабатывал на стройках.

Соперник Садика, Зак Голдсмит, вырос в роскошном особняке XVIII в., расположенном в центральном районе Лондона Ричмонд-парк, и был сыном бизнесмена и финансиста Джеймса Голдсмита, выходца из немецко-еврейского банкирского дома. После смерти отца в 1997 г. Зак унаследовал миллионное состояние. Матерью Зака была леди Аннибаль, происходившая из старинного англо-ирландского рода.

Начальное образование Садик Хан получил в обычной государственной школе – колледже им. Эрнеста Бевина. Чтобы защититься от расистски настроенных сверстников, юноша начал заниматься боксом. Из других видов спорта он проявлял интерес к футболу и крикету. Успешное окончание колледжа позволило Садику поступить на бесплатное место в Университет Северного Лондона, где он изучал юриспруденцию. В адвокатской практике Садик Хан специализировался в области защиты прав человека. С конца 1990-х гг. он приобщился к политической деятельности: в 1997 г. был избран муниципальным депутатом в лондонском районе Вондсвэрт, а в 2005 г. стал членом Парламента от Лейбористской партии от избирательного округа Тутинг, находящегося на территории того же Вондсвэрта. Примечательно, что большая часть населения этого района – христиане[510]. И именно они доверили мусульманину представлять свои интересы первоначально в местном органе, а затем в Парламенте.

Будучи депутатом, Садик Хан активно выступал в защиту гражданских прав. В лейбористском правительстве Г. Брауна (с 2007 г.) он первоначально был министром по местному самоуправлению, а в 2009–2010 гг. – министром транспорта. На парламентских выборах 2010 г. лейбористы потерпели поражение, но Садик вновь был избран в Палату общин. В лейбористском «теневом» кабинете он исполнял обязанности министра юстиции и лорда-канцлера. Свое место на политическом поле Лейбористской партии Садик определил как представителя левого центра, социал-демократа. Он принимал активное участие в избрании лидеров Лейбористской партии Эда Милибэнда,

а затем Джереми Корбина. Поскольку последний позиционировал себя как ярого социалиста, выступающего против мер жесткой экономии, проводимой кабинетом Кэмерона, и за выход из НАТО, то и Садик получил от консерваторов прозвище «марионетки лейбористов», что не соответствовало действительности. На самом деле, как показали дальнейшие события, Садик Хан являлся самостоятельным политиком, придерживающимся более умеренных взглядов. В 2014–2015 гг. он был признан «политиком года» среди мусульман[511].

Высокий социальный статус Зака Голдсмита и деньги семьи позволили ему стать воспитанником ряда частных элитных заведений, включая знаменитый Итон, из которого, впрочем, его исключили из-за обнаруженных в его комнате наркотиков. В дальнейшем Зак обучался в частном колледже Кембриджа, где молодых людей готовили к поступлению в университет Кембриджа. На этом образование Зака закончилось. Он увлекся экологией и политикой. С 1998 по 2007 г. являлся редактором журнала «Эколог». В 2005 г. по традиции семьи присоединился к партии тори. В 2010 и 2015 гг. от нее избирался в Парламент от округа Ричмонд-парк[512].

И Садик Хан, и Зак Голдсмит выбрали жен из своего социального круга. Садик Хан женился в 1994 г. на мусульманке Саиди Ахмед. По случайному совпадению она так же, как и ее супруг, была дочерью водителя автобуса, а затем стала юристом. В их семье растут две дочери. Зак Голдсмит с 2013 г. женат вторым браком на представительнице дома Ротшильдов – Элис Миранде Ротшильд. От двух браков у него четверо детей.

Программы, представленные Садиком и Заком, во многом были схожими. Оба выступали против высоких цен на жилую недвижимость и арендуемое социальное жилье и видели решение этого вопроса в увеличении масштабов строительства. Оба ставили задачу сокращения оплаты за проезд в общественном транспорте. В сфере их внимания были также улучшение экологической среды в городе и борьба с экстремизмом и криминалом.

Кроме того, и Садик Хан, и Зак Голдсмит, учитывая разнородный этнический, религиозный и расовый состав населения Лондона, видели свою задачу в том, чтобы объединить жителей столицы на основе своих программ. Методы же реализации этих программ существенно отличались.

Садик ставил своей целью добиться снижения стоимости как частного, так и арендуемого социального жилья, что сделало бы его доступным для широкого круга лондонцев. Для контроля за строительством новых домов он собирался привлечь представителей общественности и власти. Доступ иностранцев, рассчитывающих на долгосрочное вложение капитала в недвижимость («золотые кирпичи»), предполагалось ограничить, поскольку это вело к удорожанию жилья и появлению пустующих домов. Оплату за проезд в общественном транспорте планировалось заморозить на четыре года, а потерю в бюджете предприятия «Транспорт Лондона» компенсировать путем повышения эффективности его работы. Создание новых рабочих мест, а в итоге – сокращение безработицы предусматривалось осуществить за счет реиндустриализации Лондона и поощрения профессионально-технического образования молодежи.

В устных выступлениях суть социальной программы излагалась Садиком конкретно и просто. «Я хочу, – заявлял претендент в мэры, – чтобы все жители Лондона получили те же самые возможности, которые наш город дал мне: дом, который они смогут себе позволить, высококвалифицированную работу с достойной заработной платой, комфортную современную транспортную систему и чистую от загрязнения окружающую среду»[513].

Кроме того, в программе Садика Хана содержался и ряд других важных положений. Так, например, будущий градоначальник обещал гарантировать безопасность пешеходных маршрутов по всему городу, а это означало, что любые попытки исламской молодежи объявить тот или иной район «зоной шариата» будут немедленно пресекаться. Экстремистам и «молодежным бандам» угрожали либо репатриация, либо тюремное заключение. Со своей стороны Зак Голдсмит действовал в соответствии с традиционной установкой тори на расширение слоя собственников в жилищной и земельной сфере, что не исключало и увеличения доли новостроек, предназначенных для аренды. Резервы для строительства Зак видел в использовании городских пустырей, принадлежащих правительству, на договоренность с которым он надеялся. Для удешевления проезда на общественном транспорте Голдсмит планировал реализовывать программу по развитию транспорта, подготовленную предшествующим мэром, консерватором Б. Джонсоном. Много внимания в программе уделялось заботе об окружающей среде. Чтобы предотвратить дальнейшее загрязнение воздуха столицы, Зак выступал против расширения аэропорта Хитроу[514]. О борьбе с экстремизмом он говорил, используя самые жесткие формулировки.

По одному из актуальных вопросов внешней политики – членстве Великобритании в Евросоюзе – Садик Хан выступал за его сохранение, так как считал, что граждане ЕС, работающие в Британии, после выхода страны из европейской структуры покинут страну, а также учитывал, что около половины продукции предприятий Лондона направляется на континент. В данном случае он солидаризировался со своим политическим оппонентом премьер-министром Кэмероном, который как-то в ходе кампании против Брекзита в противовес своим жестким публичным заявлениям в адрес Садика назвал его «гордым мусульманином». В свою очередь Зак Голдсмит, как и его патрон, действующий мэр Борис Джонсон, были ключевыми агитаторами за выход из Евросоюза, являющегося, по их мнению, своеобразной тюрьмой[515].

По британским законам европейские граждане, постоянно проживающие в Лондоне, имеют право голоса на местных выборах. Вероятно, и они внесли свой вклад в победу Садика над его основным соперником[516].

При всем различии программ претендентов в градоначальники нельзя забывать и о том, что как члены Парламента оба они являлись представителями британского политического класса, оба получили хорошее образование и были людьми одного поколения. Садик перешагнул 45-летний возраст, а Зак – 41-летний.

В ходе избирательной кампании Садик Хан опирался на поддержку Лейбористской партии, профсоюзов, бывшего и действующего лидеров лейбористского движения – Э. Милибэнда и Дж. Корбина. Зак Голдсмит использовал симпатии консервативной части общества и содействие прежнего мэра Джонсона. Но, кроме того, перед выдвижением своей кандидатуры в мэры Лондона он путем референдума в своем избирательном округе получил согласие электората на этот шаг[517].

Критика оппонентов Садика Хана была направлена в первую очередь не на представленную им программу, а на саму личность Садика, точнее, на его принадлежность к мусульманскому сообществу. Самые жесткие высказывания в его адрес, прозвучавшие в марте-апреле 2016 г. на различных форумах консерваторов, принадлежали членам консервативного кабинета: премьер-министру Д. Кэмерону, министру обороны М. Фэллону, министру внутренних дел Т. Мэй, а также бывшему мэру Б. Джонсону.

Первым, обвинившим Садика Хана в том, что он «действует бок о бок с террористами» и в случае терактов не сможет обеспечить поддержку полиции и военнослужащих, был Фэллон[518]. Немного позднее к нему присоединились Мэй и Джонсон[519]. 20 апреля в кампанию против Садика включился и глава правительства Кэмерон. Отвечая на вопросы своих коллег в Парламенте, премьер-министр (под крики лейбористов «Расист!») упрекнул Садика в том, что тот выступал на одних площадках с террористами и всячески прикрывал их[520].

В подобных атаках на Садика активно участвовала и консервативная пресса. Основанием для ее нападок была деятельность Садика Хана как адвоката и политика, когда он оказывал юридическую помощь своим единоверцам. К тому же следует иметь в виду, что мусульманская семья благодаря святости родства, многодетности и связи поколений является сплоченной и весьма многочисленной, и среди его дальних родственников мог оказаться и подозреваемый в экстремизме, не имевший прямого отношения к Садику.

Для дискредитации конкурента сторонники Голдсмита использовали рекламные щиты, на которых помещались снимки, изображавшие последствия террористических актов, совершенных исламскими экстремистами в Лондоне в 2005 г.

В ответ на обвинения Садик Хан лично и через своего пресс-секретаря убеждал своих оппонентов в том, что он всю жизнь выступал против экстремистов и не раз получал от них угрозы. В защиту Садика выступил Мусульманский совет Британии. В обращении, опубликованном в печати, говорилось, что Садик Хан подвергается нападкам со стороны оппонентов, связанным с его принадлежностью к исламской религии, однако о нем следует судить по делам, а не по его вере, так как он – единственный из политиков, кто имеет план по борьбе с экстремизмом[521].

Между тем Садик завоевывал доверие избирателей, проявляя внимание ко всем религиозным общинам Лондона[522]. Расчет был обоснованным, поскольку в начале 2016 г. население Лондона, как уже отмечалось, состояло из разрозненных религиозных общин. Для непосредственных контактов с представителями всех конфессий Садик посещал предприятия и торговые центры, где трудились христиане, мусульмане, индусы, буддисты, сикхи[523]. В своем обращении к ним Садик Хан подчеркивал, что он прежде всего лондонец, британец, европеец, приверженец Евросоюза, отец, муж, а затем уже мусульманин и азиат[524]. Далее он обращал внимание на материальные блага, т. е. улучшение условий жизни и труда, которые он обещал обеспечить всем лондонцам, что может послужить основой для солидарности религиозных общин.

Чтобы продемонстрировать свою лояльность в отношении еврейской общины, Садик посетил Центр еврейской культуры в Лондоне, а также подверг критике бывшего мэра Лондона лейбориста К. Ливингстона за его антисемитские высказывания[525].

Актуальный для западной демократии вопрос о правах сексуальных меньшинств был решен Садиком Ханом в их пользу: в июле 2012 г. он совместно с депутатами Палаты общин проголосовал за легализацию однополых браков[526]. И не случайно в отдельном пункте его программы говорилось о гендерном равенстве и поддержке гей-союзов и транссексуалов, что шло вразрез с установками шариата.

Интересно, что незадолго до голосования обоим кандидатам в мэры ведущие Би-би-си устроили экзамен на знание города в виде поездки на такси по улицам столицы. Садик точно ответил на вопросы о расположении станций метро, вокзалов, музеев, что доказывало его близость к простым гражданам. Голдсмит провалил испытание[527].

Социальная программа Садика Хана, его ориентация на солидарность религиозных общин, поддержку белого населения Лондона и европейцев, проживающих в столице, оказались оправданными. В то же время кампания, инициированная сторонниками Зака Голдсмита и направленная против мусульманского вероисповедания Садика, показала свою несостоятельность. Негативную роль сыграл и образ богача-аристократа. К этому стоит добавить и то, что англичане до сих пор ценят крепость семейных уз, а Голдсмит изменял своей первой жене и развелся с ней.

По результатам голосования 5 мая с учетом голосов, поданных за Садика как второго предпочтительного кандидата, он получил 1 310 143 голоса, или 56,6 % участвующих в голосовании. Его оппонента поддержали, соответственно, 994 614 человек, или 43 % голосовавших[528].

7 мая 2016 г. в англиканском кафедральном соборе в присутствии представителей всех конфессий столицы, а также премьер-министра Д. Кэмерона и бывшего лидера лейбористов Э. Милибэнда Садик Хан присягнул на верное служение жителям Лондона. Его рука лежала на Коране. В своей так называемой победной речи он повторил свои обещания в социальной области и выразил удовлетворение тем, что Лондон «выбрал надежду вместо страха, объединение вместо разделения»[529]. Смысл тезиса «надежда вместо страха» («Норе over Fear»), видимо, означал преодоление лондонцами страха перед исламом.

На наш взгляд, Садик Хан – своеобразный «продукт» мультикультурализма. Проживая в Лондоне, он сохранил верность исламу, но одновременно позиционировал себя как европейца, т. е. человека, принимающего либеральные ценности и ставящего своей задачей объединить всех лондонцев независимо от их религиозных убеждений, цвета кожи и сексуальной принадлежности. Более конкретно и убедительно он заявил об этом в интервью группе британских и других западных журналистов, которое он дал сразу же после выборов. «Выборы… показали, – сказал Садик, – что ислам и западные либеральные ценности совместимы, что можно быть, как я, западным человеком и мусульманином… Я не мусульманский лидер, не официальный представитель мусульман, я мэр всех лондонцев… В избирательной кампании участвовали самые разные лондонцы: евреи, христиане, мусульмане, индусы, сикхи, буддисты, люди, не исповедующие какую-либо религию, черные, белые, гомосексуалисты, лесбиянки, молодые и старые. Это была потрясающая компания. И этот город мы зовем Лондоном»[530].

Директор Лондонской школы экономики и политических наук, профессор Тони Траверс писал по этому поводу: «Выборы показали, что космополитичный Лондон способен объединить в одно целое расы, религии и идентичность отдельных сообществ»[531].

Важно также, что в своих усилиях объединить религиозные общины города Садик Хан пользуется поддержкой религиозных лидеров – главного раввина Эфраима Мирвиса и Архиепископа Кентерберийского Джастина Уэлби. Так, например, 29 июня 2016 г. эти деятели совместно со 100 молодежными лидерами из разных религиозных общин отметили мусульманский праздник Рамадан на ужине (ифтаре), который в соответствии с обычаями ислама состоялся в конце постного дня праздника, после захода солнца[532].

Выполнение предвыборных обещаний оказалось для Садика Хана более трудной задачей, чем для двух его предшественников на этой должности, поскольку они оба могли рассчитывать на содействие правящего кабинета. Ливингстон (4 мая 2000 г. – 4 мая 2008 г.), в первый срок как независимый, а во второй – как лейборист, опирался на поддержку лейбористского кабинета, а Джонсона (4 мая 2008 г. – 9 мая 2016 г.) поддерживал первоначально «теневой», а затем правящий, консервативный кабинет. Садик же, будучи мусульманином и лейбористом, являлся, как показала избирательная кампания, нежелательным градоначальником для бывшего премьер-министра консервативного правительства Кэмерона и нового – Терезы Мэй.

Что же касается Лейбористской партии, то переход поста мэра от консерватора к лейбористу стал доказательством укрепления ее позиций в партийно-политической системе Королевства. Вместе с тем в прессе уже возникли опасения, что в партии наряду с ее лидером Корбином появилась новая авторитетная личность – Садик Хан, вокруг которого, возможно, будут объединяться недовольные радикальными взглядами главы партии, а это может привести к расколу в рядах организации[533].

Подводя итоги, необходимо признать, что элементы ислама уже внедрились в повседневную жизнь Британии и ее социальные институты, включая образование и судопроизводство. Второе и третье поколения мусульманских мигрантов считают себя британцами, но балансируют на грани принятия демократически ценностей и верности законам шариата. Мультикультурализм при всей сложности этого феномена и непредсказуемости его последствий остается кредом всех британских правительств. Процессы демократизации и секуляризации ослабляют христианство, а ислам, претендующий на роль новой религии Королевства, расширяет ряды своих приверженцев. Лондон является тем субъектом, на примере которого можно проследить процесс кризиса христианской цивилизации.

В перспективе Британия вновь может стать религиозной страной, когда значительная часть населения признает нового бога – Аллаха.

Избрание мусульманина на важный государственный пост наряду с избранием его единоверцев в местные органы власти и члены Парламента свидетельствует о том, что влияние мусульманского сообщества на политическую жизнь Британии постоянно растет. «Европеизированные» мусульмане способны нейтрализовать сторонников радикального ислама, но могут и «качнуться» в их сторону. Самой сложной проблемой в отношениях между мусульманскими политиками и правительством остается один из острых вопросов внешней политики – участие Британии в военных акциях на Ближнем Востоке.

В течение всего рассматриваемого нами времени роль всех христианских конфессий в общественно-политической жизни Соединенного Королевства постепенно снижалась. Вторую половину XIX столетия можно назвать золотым периодом в истории британских церквей. Настоятель одного из колледжей Кембриджского университета и исследователь религии Э. Норман в работе «Религия в жизни нации» пишет: «Рассматривая историю английской нации в широкой перспективе, было бы правильно прийти к заключению, что XIX век, а точнее, викторианская эпоха, был самым быстро развивающимся и самым плодотворным периодом в религиозной истории Англии»[534]. Проведенное исследование позволяет нам солидаризироваться с этой точкой зрения.

Доктрина предопределения, характерная для протестантизма, стимулировала население к активной трудовой деятельности, что содействовало и экономическому продвижению государства. Община верующих как составная часть каждого прихода играла существенную социальную роль и явилась одной из ступеней к созданию гражданского общества. Образцом поведения верующего считалась скромность в бытовых потребностях. Служение богу нередко трактовалось как служение людям, что сказывалось в воспитании детей в семьях и элитарных школах. Все это с наибольшей очевидностью проявилось во второй половине XIX в. Именно религиозность побуждала представителей среднего класса и аристократии вкладывать средства в благотворительность, т. е. в открытие школ, библиотек и создание государственных музеев на основе их частных коллекций. Изучение Библии как основы христианского вероучения требовало от верующих грамотности.

Духовенство как самая грамотная часть общества выступило организатором школьного дела для широкого круга детей независимо от их социального статуса. Воскресные и приходские школы сыграли большую роль в подготовке грамотных рабочих, матросов, торговцев, мелких предпринимателей, нижнего звена бюрократии. Этот же тип школьных заведений подготовил почву для создания государственной системы школьного образования. Конкуренция церковного и светского видов школьного образования продолжается до сих пор.

Высокая религиозность британцев во второй половине XIX в. замедлила секуляризацию, которая достаточно интенсивно развивалась в ведущих странах континентальной Европы. Она же явилась одной из причин сохранения политической стабильности британского общества в то время, когда во Франции, Германии и Австрии происходили революционные события.

Часть британских социалистических организаций формировалась под влиянием свободных церквей, что подтверждается тем фактом, что многие их члены оставались христианами. Верность христианской традиции присуща Лейбористской партии, особенно ее левому крылу, и в настоящее время. Один из лидеров лейбористов – Джон Смит (1992–1994 гг.) – являлся членом Христианского социалистического движения (Christian Socialist Movement), действующего в рамках партии, и признавал вклад церкви в противостояние левому и правому радикализму в общественной жизни Британии.

Инициатором миссионерского движения, послужившего одним из каналов цивилизации колоний со стороны метрополии, выступали церкви, но своей массовостью этот феномен обязан вовлечению в него светской публики.

Отмечая в целом позитивную роль церквей во второй половине XIX в., нельзя не учитывать, что по своей природе церковь – консервативный институт, и установление ее социального контроля над обществом в большей или меньшей степени сдерживало его развитие. Ослаблению этого контроля способствовало противостояние государственной церкви и свободных церквей, выступавших источником социального критицизма и готовивших почву для проведения реформ.

На протяжении первых десятилетий XX столетия англиканство и его официальный институт Церковь Англии обладали значительными преимуществами перед остальными британскими деноминациями. Эти преимущества обеспечивались государственным статусом Церкви Англии, ее связями с короной и с партией земельной аристократии и крупного капитала – консерваторами. При поддержке последних Церковь Англии продолжала сохранять свое влияние в начальном образовании, в обучении студентов в древних университетах – Оксфорде и Кембридже – и занимала прочные позиции в элитарных школах.

Свободные или нонконформистские церкви в этот период поддерживали государство во внедрении светских начал во все ступени школьного образования.

Вместе с тем ускорявшиеся процессы секуляризации и демократизации ослабляли влияние всех христианских конфессий.

В конце 20-30-х гг. в связи с мировым экономическим кризисом и последующей депрессией социальная обстановка в стране значительно ухудшилась.

В этих обстоятельствах часть англиканского духовенства попыталась занять самостоятельную общественно-политическую позицию. Ее идейным вдохновителем стал Уильям Темпл, который в 1929–1942 гг. занял пост Архиепископа Йоркского. Во многом благодаря его деятельности Церковь Англии сыграла позитивную роль в нейтрализации влияния фашистских организаций и подготовке общества к радикальным реформам, реализованным в послевоенный период лейбористским правительством Клемента Эттли.

Можно считать, что с этого времени, приняв социальный вызов и пытаясь выработать собственную линию, Церковь Англии в основном занимает нейтральную позицию в отношении политических партий.

В 30-е гг. в условиях противостояния на мировой арене коммунистической идеологии и фашизма отношение Церкви Англии к этим доктринам было неоднозначным. Здесь страх перед коммунизмом и его носителем Советским Союзом, подогреваемый политикой правящих кругов, отчасти подготовил почву для временного восприятия нацистских диктаторов как спасителей христианского мира от «антихристианского коммунизма».

На рубеже 30-40-х гг. угроза нападения Германии на Британские острова и репрессии, проводившиеся нацистами на своей территории и в оккупированных ими странах против еврейского населения и церковнослужителей, стимулировали поворот христианских церквей к резкому осуждению фашистских режимов.

Вторая мировая война (1939–1945 гг.) для Великобритании была периодом почти полного единения нации, что не случалось ни в одну из предшествующих войн. Особая позиция англиканской церкви проявлялась лишь по отдельным вопросам.

Вторая половина XX в. была отмечена для Церкви Англии рядом неблагоприятных событий: утратой ее положения как национальной церкви, развитием процесса секуляризации, продвижением экуменических тенденций и утверждением на Британских островах новых вероучений.

В снижении общественной роли Церкви Англии большое значение имел новый закон об образовании 1944 г., существенно ограничивший влияние англиканства в системе школьного обучения, где основным принципом стало воспитание детей в духе веротерпимости ко всем религиям.

Вместе с тем углубляющийся спад религиозности населения в послевоенные годы затронул все христианские конфессии. Секуляризация, подпитываемая, в частности, новыми достижениями в космосе, разрушала организационные структуры религии – церкви – и вытесняла христианское мировоззрения из сознания человека, что нашло отражение в политической, социальной и культурной сферах.

Следование таким безрелигиозным ценностям, как свобода личности, права человека и достижение комфорта, в реально существующем мире становилось приоритетным перед иллюзорными благами загробной жизни, которые сулила церковь. При всем этом нельзя абсолютизировать процесс секуляризации. За религией осталась особая функция, и только она может внушить надежду умирающему и попытаться ответить на вопросы о смысле жизни для каждого человека. Кризисы могут вносить смятение в душу верующего, а могут и приводить неверующих к богу.

С 60-х гг. XX в. и вплоть до первых десятилетий XXI в. в религиозной жизни Королевства происходят два важных процесса: секуляризация, ведущая к ослаблению христианского вероучения и его институтов, и внедрение исламского фактора в общественно-политическую жизнь Британии. Радикализация второго и третьего поколений мусульман, родившихся на новой родине, представляет угрозу не только демократии, но и жизни коренного населения. Политика мультикультурализма, проводимая всеми правительствами, вопреки ожиданиям, способствовала не столько интеграции мусульман в общественно-политическую жизнь Королевства, сколько консолидации переселенческих общин и утверждению их традиций, противоречащих демократическим свободам и правам человека. Исламизация затронула и повседневную жизнь британского населения.

С начала XXI в. мультикультурализм переживает кризис и критикуется всеми политическими партиями. Однако нового рецепта для интеграции мусульман в демократическое общество ни одна из партий не выработала.

Что же касается англиканской церкви, то она продолжала терять свое влияние. Сокращается число ее приверженцев. Так, согласно одному из опросов, проведенных среди населения Великобритании в 2014 г., только 54 % опрошенных заявили о своей принадлежности к этой христианской конфессии. 17 % отнесли себя к католикам, 5 % – к пресвитерианам, 5 % – к методистам, около 4 % – причислили себя к остальным христианским церквам[535].

Утрата христианских морали и ценностей, рост числа атеистов открывали путь для обращения в ислам прежних христианских верующих. Открытого противостояния между двумя мировыми религиями нет. Периодические выступления националистических организаций против исламизации, за редким исключением, не носят религиозного характера.

Обостряется раскол церкви по вопросу о женском священства. Вопреки сопротивлению традиционалистов, в июле 2014 г. Сенат принял решение о рукоположении женщин в сан епископа. В январе 2015 г. первой женщиной епископом стала Либби Лэйн… В начале XXI в. Архиепископы Кентерберийские уже не помышляли о восстановлении былых позиций Церкви Англии. Ускоряющаяся секуляризация и наступление ислама не оставляли англиканству такого шанса. Попытки диалога с проповедниками ислама оказались малорезультативными, а инициатива архиепископа Уильямса о признании шариатских судов означали со всей очевидностью об отступлении англиканского христианства перед исламом. На уровне приходов священники нередко делят материальные затраты, связанные с содержанием храмов, с мусульманами.

Требование нового архиепископа Дж. Уэлби к исламским авторитетам – взять на себя ответственность за совершенные теракты – не получило ответа. Происходит, казалось бы, парадоксальное явление – мусульманское меньшинство угрожает христианскому большинству.

В целом же в Британии, как и в других странах Европы, западная цивилизация, основанная на христианских ценностях, но отступившая от ряда из них, близка к глубокому кризису. Нашествие духовных идей, идущих с Востока, и прежде всего ислама, ставит под сомнение состоятельность как религиозного, так и политического наследия Королевства. Ислам устанавливает свои законы для его приверженцев и претендует на большее влияние, с чем власти и обществу необходимо считаться.

Попытки лейбористского и особенно коалиционного правительств ограничить иммиграцию и ввести карательные меры против участников беспорядков со стороны мусульман и националистов не решают проблемы. Районы, населенные мусульманами, живут своей жизнью. Шариат, касающийся семейного права, внедряется в законодательство Британии. Лидеры большинства исламских организаций поддерживают представительство мусульман в политических структурах страны и демонстрируют свою лояльность к ценностям Запада. Однако часть мусульманских ассоциаций, подпитываемая идеями, кадрами и финансами, исходящими из арабских стран Ближнего Востока, остаются неконтролируемыми. Благодаря бдительности органов внутренних дел многие теракты удается предотвратить. Вместе с тем ряд из них, случившихся в Королевстве в 2017 г. (теракт на Вестминстерском мосту в марте, взрыв на стадионе в Манчестере в мае, теракт в районе Лондонского моста в июне), свидетельствуют о том, что террористическая угроза остается для жителей Британии фактором постоянного действия.

Все это создает благоприятную ситуацию для активизации националистических сил. Так, например, увеличивает свои шансы на представительство в парламенте Партия независимости Соединенного Королевства.

На парламентских выборах 2010, 2015 и 2017 гг. иммиграционный вопрос занимал все большее место в программах политических партий. Консерваторы, лишь в 2015 г. обеспечившие себе конституционное большинство в Палате общин, с каждыми выборами ужесточали свою позицию по проблеме иммиграции. Кампания за выход Британии из ЕС, завершившаяся Брекзитом, мотивировалась в том числе и разными подходами к иммиграции.

С вступлением в ЕС в 2005 г. новых членов – Польши и стран Балтики – число мигрантов, прибывших из этих стран и обосновавшихся в Королевстве, существенно превышает число традиционных мигрантов-мусульман, переселявшихся с полуострова Индостан и из других мусульманских территорий. Тем не менее именно многодетность мусульманских семей обеспечивает рост населения Великобритании.

В первые десятилетия XXI в. в Британии уже заметны ростки новой складывающейся цивилизации, основанной на законах шариата. Так, например, только в Лондоне с 2001 по 2017 г. возникли 423 новые мечети, а 500 христианских церквей были закрыты. На исламский вызов не только у традиционных церквей Королевства, но и у западной цивилизации, отступившей во многом от христианских корней, – обоснованного ответа пока нет. Секуляризация, ослабляющая христианскую религию, не разрушает с подобным эффектом каноны самого ислама, как, впрочем, и основы других восточных вероучений. При всей толерантности и политкорректности британского населения конфликт цивилизаций, хотя и иного рода, чем в колониальную эпоху, вполне очевиден. Террористические акты являются одним из проявлений этого конфликта, а наличие шариатских зон и радикализация части мусульманской молодежи – другими.

Возможна ли трансформация ислама в сторону его приближения к демократии на политическом поле Британии, появление нечто в роде евроислама? Опыт, накопленный британцами в управлении народами других континентов в эпоху колониализма, а также их способность находить компромиссы в самых сложных ситуациях позволяют надеяться на подобную трансформацию. В пользу этого свидетельствуют избрание в мэры столицы мусульманина Садика Хана, а также других мусульман в представительные органы страны, принятие ими светских конституционных норм.

Непосредственное отношение к британским мусульманам, устремлявшим свои помыслы к террористической группировке «Исламское государство» как своеобразного зародыша иллюзорного халифата, имеет его военное поражение. Однако идея халифата еще «бродит» в сознании части исламской молодежи, выросшей на новой родине и получившей ее гражданство.

Премьер-министр коалиционного кабинета Кэмерон в ходе избирательной кампании 2014–2015 гг. назвал британскую демократию многорасовой. Его преемница глава консервативного правительства Т. Мэй накануне следующих выборов 2017 г. говорила уже о созданной в стране многорасовой, многоэтничной и многоконфессиональной демократии. И тот и другой имели в виду равенство всех граждан Великобритании в политических правах. И все же такое определение больше подходит к Лондону, где процесс сближения представителей рас, этносов и религий происходит наиболее интенсивно.

О постепенном отказе Соединенного Королевства от своих традиций свидетельствует бракосочетание 33-летнего внука Елизаветы II принца Гарри и не отличавшейся ни знатностью, ни богатством представительницы смешанной расы 36-летней американской актрисы Меган Маркл. Торжество состоялось 19 мая 2018 г. Остановимся на характеристике жениха и невесты немного подробнее.

Гарри – любимый персонаж британской прессы. На ее страницах можно проследить, как из скандального подростка он превратился в национального героя. Еще во время учебы в Итоне в 2002 г. принц был замечен в употреблении наркотиков. Помогло посещение наркологической клиники, где юноша мог наблюдать самые страшные проявления наркомании у подростков.

Между тем занятия в колледже не были успешными, и вместо университета в 2005 г. королевская семья направила принца на учебу и службу в военную академию в Сандхерсте. И вдруг новый скандал. 20-летний внук королевы явился на день рождения своего приятеля в форме солдата нацистского корпуса генерал-фельдмаршала Э. Роммеля со свастикой на рукаве. Снимок попал в газеты, и поднявшаяся волна общественного возмущения едва не лишила принца его места в академии. На этот раз выручила хорошая учеба. Военное дело стало привычной стихией Гарри. В апреле 2006 г. он получил чин лейтенанта королевской дворцовой гвардии. Но парадная служба не устраивала принца. Он мечтал об участии в военных действиях в Ираке или в Афганистане.

В конце 2007 г. мечта принца осуществилась, и он несколько месяцев прослужил в Афганистане, выполняя функции авиационного наводчика. Но желание непосредственно участвовать в военных действиях не покидало молодого человека. И, несмотря на сопротивление военного командования, в сентябре 2012 г. Гарри добился новой командировки в Афганистан. В его новые обязанности входило уничтожение баз талибов с воздуха и прикрытие военных операций пехоты[536].

В октябре 2012 г., управляя вертолетом, Гарри уничтожил одного из лидеров радикального исламского движения «Талибан». Один из корреспондентов охарактеризовал поведение принца в военных условиях следующим образом: «Находясь в Афганистане, принц не только не пользуется привилегиями, но и сумел завоевать уважение своих боевых товарищей. Это не игра, 28-летний внук королевы находится на передней линии страшной войны»[537].

В свою очередь талибы начали на Гарри охоту, а военное начальств, опасаясь, что при нападении на принца пострадает не только он, но его подразделение, отправили вертолетчика в январе 2013 г. в Британию.

На родине Гарри встретили как патриота и героя. Газеты посвящали ему целые полосы, а с обложек иллюстрированных журналов и с экрана телевизора на британцев смотрел возмужавший, рыжеволосый и рыжебородый молодой человек, подтвердивший традицию английской аристократии – отправляться на войну добровольцами.

Теперь от возвратившегося героя все ожидали, что он выберет себе достойную невесту. Девушки менялись в окружении Гарри, но его холостая жизнь продолжалась. И вдруг новая сенсация – возлюбленной, а затем невестой принца стала побывавшая с 2011 по 2013 г. в браке с кинорежиссером и продюсером Тревором Энгельсоном, далеко не юная американская актриса Меган Маркл. Но самым примечательным было семейное происхождение Меган. Отец актрисы Том Маркл – известный оператор-постановщик на телевидении. Мать Дориа преподает йогу. Родители развелись, когда девочке было 6 лет. У матери Меган афро-американские корни, у отца – ирландские, немецкие и кавказские.

По обычным меркам будущая супруга принца получила неплохое образование в Северо-Западном университете Калифорнии, где специализировалась по двум направлениям – театральное искусство и международные отношения. В дальнейшем ей пришлось поработать фотомоделью, сниматься в телевизионных сериалах и послужить в должности сотрудника Департамента по связям с общественностью в посольстве США в столице Аргентины, Буэнос-Айресе. В целом нужно признать, что избранница принца отличается немалыми способностями и твердостью характера. Не случайно она стала довольно известной американской актрисой. Что касается вероисповедания, то Меган училась в католической школе, а позднее посещала свободную протестантскую церковь. Перед свадьбой она приняла веру Гарри – англиканство – и сменила гражданство[538].

По некоторым сведениям, просочившимся в прессу, Елизавета II не без колебаний приняла новую невестку. Правда, Меган была не первой, отступавшей от традиционных канонов. До нее таковыми были супруги принца Чарльза и его сына, принца Уильяма – Камилла и Кейт. Первая прошла через развод, вторая не отличалась знатностью. Самым примечательным было то, что в лице Меган членом королевского дома, супругой принца, являвшегося шестым в очереди на занятие британского трона, стала мулатка. Монархия символически приблизилась к многорасовому обществу, которое уже возникло в Лондоне и постепенно формируется в Британии.

Уместно здесь напомнить и о заявлениях официального наследника престола, принца Чарльза о том, что люди, исповедующие ислам, индуизм, зороастризм, не менее ценны для Британии, чем англикане, и что он намерен внести поправку в королевскую клятву с тем, чтобы монарх стал защитником всех вероисповеданий[539]. Иначе говоря, ислам, подобно другим религиям, получит покровительство короны.

Обращаясь к проблеме, поставленной в заглавии работы, резюмируем следующее. В ответ на социальный вызов Церковь Англии на протяжении XX – первой четверки XXI вв. попыталась занять самостоятельную, надпартийную позицию, хотя ее общественно-политическая роль из-за процессов секуляризации и демократизации неумолимо сокращалась. Реакцией на исламский вызов явились – стремление к диалогу, компромиссу, миротворчество, развитие экуменических контактов с другими христианскими конфессиями.

Туманный Альбион уже давно живет без туманов, описанных английским писателем Джоном Голсуорси (1867–1933 гг.) в его знаменитом произведении «Сага о Форсайтах». Из-за глобализации и исламского фактора Британия во многом потеряла островное своеобразие, хотя имперские традиции и мечты о возрождении былого величия еще не ушли в прошлое.