La Main Passe (1991)

Перевод с французского И. Шведченко

Пьер Мареско открывает глаза и не узнает своей комнаты. Уж не в гостинице ли он? Стол? Да, его. Кресло тоже. А вот окно не на своем месте. Хотя окно-то его и занавески… Можно встать и дотронуться до них. Но он не уверен, что, обойдя кресло и стол, не наткнется на другие предметы. Закрывает глаза, силится представить свою комнату: вот ночной столик, протяни руку и дотронешься до лампы… Так, получилось. Все встает на свои места: вешалка у стены с аккуратно повешенными пиджаком и отутюженными брюками. Каждый раз ему приходится как бы продираться сквозь густую пелену, чтобы вновь оказаться в своей комнате в привычной обстановке. Мало-помалу квартира приобретает свой обычный вид, четко вырисовываются отдельные реальные предметы. Как-то: дощечка на двери Пьер Мареско, адвокат и ниже, более мелкими буквами по записи; красный диванчик в приемной и кабинет в стиле ампир, два книжных шкафа с гранеными стеклами и в каждом стеклышке пляшущие лучики — вот он, Мареско. Постепенно, отгоняя последние остатки сна, он возвращается в свою телесную оболочку.

— Это действительно я, Мареско, и я должен…

Боится продолжить. Пьер прекрасно знает, что ему нужно сделать. Он вроде кошки, которая заранее угадывает, что ее скоро засунут в корзину и отвезут к ветеринару. Но у кошки есть выход — спрятаться под диван, а ему, пожалуй, не избежать встречи с врачом и придется лгать, лгать и обманывать.

Резко вскакивает. Ведь на сегодня у него записано в блокноте: Д-р Барруа, 15.00. Отступать поздно. День уже начался. По меньшей мере его можно прожить от сигареты до сигареты, в бесцельных прогулках — так он пролетит незаметней. А потом оправдываясь: «Знаете, доктор, к вечеру у меня разыгралась мигрень. И столько работы… Нет времени об этом подумать. Но когда мне случается заметить… Вы понимаете… я быстро прохожу мимо, стараюсь забыть…» Лгун, как будто он способен забыть. Напротив, он себе четко представляет и формы и цвета. Они как татуировка в самом укромном уголке его тела. И днем и ночью до того, как… А сегодня — наверняка! Все признаки налицо. Когда он вот так просыпается, выкарабкивается из сна, как из тягучего теста. Он уже прочитал все, что мог, по этому поводу, даже Катехизис: искушение… грех… и даже, тьфу, вожделение. И что? У него только один выход — уступить, не сопротивляться своему желанию. Так! Смотри же. Еще, еще. Да не с таким испуганным выражением лица, а со спокойным, заинтересованным, но не привлекающим внимания. О таком говорят: «А он ничего, очень даже ничего». Ведь все за тобой наблюдают, начиная с продавщицы за прилавком и кончая полицейским, отмеривающим шаги на улице. Верно, думает про себя: «Так я же знаю его, это адвокат. Девочку собирается снять».

Мареско закуривает новую сигарету. Зачем он здесь? Никто и не догадывается… Некоторые находят его странным, ну и пусть! У него полно забот, как личных, так и производственных. Коллеги считают его слишком придирчивым, а секретарша называет «образцово-показательным». Скорее всего зависть и уважение порождают подобное чувство. За дело он всегда берется боязливо, словно опасаясь, что его подзащитные поставят ему в вину, если он не добьется оправдательного приговора. Да он и сам не понимает, как мог выбрать эту профессию: всегда у всех на виду, тогда как хочется быть незаметным. Доктор Барруа уже объяснял, что он одновременно и чувствительный и недоверчивый, импульсивный и осторожный, постоянно раздираемый сомнениями и противоречиями. «Короче говоря, — любит повторять он, — вы вылитый портрет вашей матери». Мареско разделся и регулирует температуру воды. Он любит теплую воду, он вообще любит тепло: в кровати, за столом, на работе. Думает про себя: бедная мать, стоит мне на порог, как она — будь осторожен! Будь внимателен! Ты такой рассеянный. Считает, что знает обо мне все. Никто не знает, даже я. Не говоря о докторе Барруа.

Пьер чувствует себя окончательно проснувшимся после душа. Он чист, надушен, опрятен, на нем ни пятнышка грязи. Решено — сегодня он снова пойдет в универмаг Нувель-Галери. К чему бороться с этим наваждением, от которого сжимается сердце. Проще жить в мире с самим собой. Он тщательно одевается. Костюм серо-голубой. Скромно, но со вкусом. Когда идешь на такой риск, нужно и выглядеть подобающе. Никакого плаща, перекинутого через руку, и вообще ничего в руках — это может вызвать подозрения. Он собран и чувствует себя словно спортсмен перед стартом. Само по себе чувство умиротворения — уже награда. Овчинка стоит выделки.

В гостиной его уже поджидает мать, слушающая последние известия по радио.

— Хорошо спал?

И сразу лицо озабоченное, она внимательно изучает сына, покачивает головой.

— А ты потом… — Пауза. — Придешь обедать? Ты сегодня очень элегантен!

В голосе слышится упрек. Встречайся он с женщиной, она бы первая узнала. Никогда он ничего от нее не скрывал. Мареско искренен не только с ней, но и со всеми. Даже больше — весь как на ладони. Ведь правду говорят, что лучший способ обмана — всегда говорить правду. Он же сказал, что идет в Нувель-Галери купить одеколон и бумагу для писем.

— Ждать к обеду?

— Конечно! Если задержусь, позвоню.

Поцелуй в лоб.

— Хотя бы кофе выпил!

— Спасибо. Забегу в экспресс-бар. Люблю шум, музыку.

И это правда. Ему необходимо толкаться среди людей, продираться сквозь толпу, раздвигая локтями проход, останавливаться, зажатым телами со всех сторон, и тогда… Тогда он сможет спокойно оглядеться направо, налево, осмотреть полки с товарами. Самое опасное — прилавок, у которого находятся два-три покупателя. Они перебирают предметы, колеблются. Здесь следят не за ними, а за их руками, будто они вот-вот готовы схватить давно приглянувшуюся вещь. Не задерживаться. Проследовать с беспечным видом дальше. Но какая захватывающая игра! Ощущаешь себя одновременно и очарованным ребенком, которому хочется получить разом все, и опытным взрослым, который знает все подвохи и западни. Уже половина одиннадцатого. Пора. Утренняя усталость овладевает персоналом магазина, бдительность притупляется. В то время как посетители, наоборот, в эйфории первых покупок. К одиннадцати и возникает первый сигнал — схватить. Мареско входит, вернее, его вносит людской поток. На него сразу же обрушиваются потоки света и выплескивается агрессия громкоговорителей, зазывающих пронзительными голосами посетить те или иные отделы. Тебе кажется, что ты на вокзале или в аэропорту. Громкая музыка, как на ярмарке. Правда, вскоре перестаешь обращать на нее внимание. И людской водоворот подхватывает тебя, кружит и несет, по пути разбиваясь на потоки: на лестницу, к эскалатору. Разделяясь между торговыми рядами на тропинки, как в лесу, которые увлекают тебя в самую чащу. И Мареско плывет по течению, навстречу неожиданностям. Но ни одна деталь не ускользает из поля зрения. Он собран, как хищник, выслеживающий добычу. Таковы правила этой увлекательной и опасной игры: неведомо, какая ждет добыча. Но как только возникает желание — действовать нужно без промедления. Схватить, но не быть схваченным. И каждый раз он умирает и медленно воскресает. Но игра не окончена. Нужно купить какую-нибудь безделушку для отвода глаз и прикрыть ею настоящую добычу. И ты горд, что держишь ее в руках, эту маленькую пленницу, а потом, дома, у тебя есть время полюбоваться ею как следует. Что на этот раз? Пудреница, паркеровская ручка или шкатулочка с секретом? Эти шкатулочки — верх блаженства. Он ищет, ласково ее переворачивая, секретик — на виду у проходящих мимо людей и продавщицы, готовой улыбнуться, стоит только посмотреть в ее сторону этому прилично одетому господину.

Конечно, для начала нужно все разведать, не поддаваясь на первые импульсы еще несозревшего желания. Войти в этот лес, полный дичи, впитать в себя его запахи. Запахи манят, дразнят, увлекают его. Стоп. Здесь. Теперь вдохнуть полной грудью и почувствовать, как в тебе медленно пробуждается желание. Пик наслаждения — схватить и унести. Мареско останавливается у парфюмерного отдела, возле которого в это время, странное дело, мало покупателей. Вытаскивает из кармана пиджака черную кожаную перчатку, натягивает на руку (в эту минуту он смахивает на грабителя перед вскрытием сейфа с кодовым замком). Шевелит пальцами, разглаживает кожу между большим и указательным пальцами, затем поправляет между средним и безымянным. Теперь его рука — точный инструмент и не оставит никаких отпечатков. В нужный момент она, словно ласка, шмыгнет, быстрая, гибкая, ловкая, чтобы схватить — не важно что — и унести и спрятать полузадушенную жертву в норку: левый карман брюк, под носовой платок. Пьер бросает по сторонам равнодушный взгляд. Никто ничего не заметил, а жаль — какая ловкость рук! Возможно, до этого времени добыча его была слишком незначительна! — про себя думает он, подходя к отделу моющих средств. Но если его поймают с такой мелочевкой, то обвинят лишь в мелком воровстве, а попадись он с ценной вещью — это уже считается кража, со всеми вытекающими последствиями. Подобные сомнения всегда возникают у него после содеянного и повергают его в состояние депрессии. Он действует виртуозно, как иллюзионист. Так стоит ли размениваться на мелочь или рискнуть на большее? Он раздираем противоречиями: с одной стороны — мелкое воровство, с другой — крупная кража. И еще он хотел бы, чтобы некто, беспристрастный наблюдатель, смог оценить его искусство. Чтобы он был ему судьей, а не надзирателем и тем более врачом. Нет и нет! А просто незаинтересованным участником ограбления. Ведь самое главное для него не то, что он украл! Главное — охота, момент пленения. Кто сможет понять эмоции, которые его обуревают?

Мареско идет в бар. Крепкий кофе ему не помешает. Он поможет снять стресс. А если бы его схватили? А? Назавтра заголовки в газете: «Адвокат уличен в краже!» и так далее. И если копнуть глубже, то охватившее его чувство тревоги — не что иное, как паника. Но каковы ее причины? Он неглуп и догадывается, что стоит за этим. И должен признаться себе, что он — неудачник по жизни. И не надо себя переоценивать, бравировать ловкостью рук и смелостью. Фальшивый фасад, не больше. Притворство. Комедия. Мимо проходят двое, он и она. Вот она правда. Эти двое, несмотря на толкотню, крепко держатся за руки, тесно прижавшись друг к другу, не замечая ничего вокруг. И люди расступаются. А я? — думает Мареско, — один как перст. Подобно духовнику, я должен пропустить через себя всю людскую грязь и еще придумать какие-то мотивы, чтобы оправдать, обелить и доказать, что их пороки — следствие их слабости. Я не устаю себе повторять — обманщик! Мне наплевать на их слабости. Так кто же я настоящий? Жалкий тип, блуждающий среди отбросов общества, без родных и друзей. Моя мать? Ах да, моя мать. Вот уже более тридцати лет не может мною разродиться. Я — ее беременность, эмбрион, к которому она ежеминутно прислушивается. Этот неродившийся малыш — тот, кто, стоя перед судьями, должен оправдывать преступления других, уже родившихся и здоровых, плоды зрелых страстей и насилия. Да на что я способен? Мямля и рохля, как скажут мои подзащитные. Просто олух, без семьи, без любовницы. У него нет даже собаки, которая ждала бы его и, встречая у двери, радостно виляла хвостиком…

— Эй, мне, пожалуйста, коньяк и воду!

В чистом виде мне нельзя. 11.00. Пора. Сегодня попробую добыть что-нибудь более значительное. Если поймают с поличным — заплачу. Ведь могу же я взять по рассеянности! В следующий раз оставлю дома удостоверение личности. Так будет даже увлекательней. Что мне сделают? Отведут в участок? И что? Алкоголь только обостряет его нетерпение, притягательность близкой опасности, желание пасть в бездну. Рука, нашаривающая монеты, чтобы расплатиться, дрожит. Нужно успокоиться!

Мареско массирует веки, разминает пальцы, грызет кусочек сахару. Спокойствие постепенно возвращается к нему. Он готов! Его выход. С минуту осматривается по сторонам и устремляется к ювелирному отделу. Ему не нужны ни часы, ни кольца, ни браслеты. Его заинтересовал стенд, вокруг которого толпятся несколько покупателей. Это стенд с ножами и изделиями из стали Тьерси. Посмотрим, что там такое. Ножи выложены в ряды по размерам. Вот, например, ножи с вычурными лезвиями. Один вид их напоминает окоченелые скорчившиеся трупы. Рядом — охотничьи ножи, у них вместо ручек — мохнатые лапки животных. Или кинжалы со стопорным вырезом. Как будто сохранились с той памятной Варфоломеевской ночи. И, наконец, туристические ножи, с пилочками, ножницами, отверткой и другими принадлежностями, необходимыми для походов. И далее, вперемешку, причудливые ножи с голубыми и зелеными ручками, украшенными женскими профилями, пейзажами. Один нож даже похож на крокодила или ящерицу. Скорее все-таки крокодила с разинутой пастью и острыми зубами. Мареско, чтобы удостовериться, проводит пальцами по челюсти. И вдруг чувствует, как где-то в животе возникает желание, ладонь под перчаткой покрывается потом. Он даже вынужден прислониться к прилавку. В глазах темнеет. Крокодил… он-то ему и нужен. Сейчас, немедленно, пренебрегая осторожностью. Как им завладеть? Он его притягивает как магнит. Он ему нравится. «Красивая вещица!» Будто рыбак, подцепивший на удочку щуку. Хоп! И вот ножичек уже у него кармане, под носовым платком. Мареско неспешно удаляется. Чтобы побыстрее затеряться в толпе, переходит с центральной линии на боковую, направляется к выходу. Проходит обувной отдел, фотокабинку (моментальное фото). Выход. Выходит. И вот он на улице. В голове пустота. Пожалуй, это его самый удачный улов. Всего одно движение руки под самым носом у ротозея-продавца, который так ничего и не заметил. Ну и тяжеленький этот нож. Похоже, сдедан из меди. Надо как следует изучить пружинку и посмотреть, как выскакивает лезвие. Мареско заходит в кафе, спускается в туалет. Только взглянуть разок, и домой. Он запирается в кабинке, вытаскивает платок. О Боже, что это? Платок весь в крови.

Откуда кровь? Неужели он ранен? Покачнулся. Еще маленьким, при виде крови, даже из носа, он едва не падал в обморок. Но чем он мог пораниться, ведь лезвие он не раскрывал! Спокойствие! Это не его кровь. Нож под платком такой увесистый и липкий от крови. Мареско, стараясь не испачкать брюки, осторожно вытаскивает его из кармана. Некоторое время держит нож на ладони. Выпуклости на спине крокодила местами покрыты розоватыми пузырьками, их практически не видно, они почти сливаются с коричневым цветом ножа. А на самой ручке, гладкой и ровной, — полосочка, похожая на засохшую корочку варенья. На ней — два четких отпечатка пальца и еще один длинный след, размытый, будто рука убийцы соскользнула во время удара. Мареско уже поборол чувство тошноты и взял себя в руки. Краденым ножом было совершено преступление. Теперь это — не просто нож, а вещественное доказательство. Сознание того, что он никогда не сможет объяснить, как нож попал к нему, быстро овладевает Мареско. Не признаваться же, что нож он украл! Остается одна версия: нашел в туалете и тут же сообщил о своей находке хозяину кафе. Он сообщит позже, всему свое время. Пьер не отрываясь рассматривает крокодила. Хвост поджат и вытянут вдоль туловища, живот наполовину скрывает задние лапы, передние же на виду с хищно вытянутыми когтями. Глаза четко очерчены. Даже веки, миндалевидные щелочки, настороже. Спина покрыта крупной чешуей, в полуоткрытой пасти крокодила золотом отсвечивают острые зубы. Мареско жаль расставаться с ним. Но и надолго задерживаться в кабинке он больше не может. Взглянуть еще разок. Кровь затекла в паз, откуда выскакивает лезвие. Стоит нажать на кнопку, лезвие раскроется и кровь брызнет во все стороны. С превеликой осторожностью он заворачивает нож в платок, а сверху обматывает несколькими слоями туалетной бумаги. Затем выходит и долго моет руки. Очевидно, убийца также выкрал его со стенда: это было непреднамеренное убийство. Желание убить возникло так же внезапно, как и его желание украсть. Ты прогуливаешься, думаешь о своем. Вдруг откуда-то изнутри выпрыгивает зверь. И ему нужно повиноваться быстро. Тогда все равно, что у тебя под рукой. Хватаешь первое попавшееся. Доля секунды. Ослепление. Ты ничего не успеваешь осознать, как все уже позади. О, как он понимает этого неизвестного преступника. Они словно братья.

Мареско поднимается по железной скрипучей лестнице наверх. Заказывает кофе, который тут же, у стойки, выпивает. Нет, сообщником он не станет. Нож отнесет в полицию, своему другу инспектору Крюмуа. Попозже. Интересно, кому принадлежат отпечатки пальцев? Надо бы с ними поосторожней, ведь потом по ним определят виновного, если его пальчики фигурируют в картотеке. Ясно, преступление совершено вот только что. Где? Как? Если убили кого-то в толпе, то никто не слышал ни крика, ни стона, никто не просил о помощи. Странно.

Мареско возвращается в универмаг. Хочет узнать все сам. Едва перед ним раскрываются двери — о чудо автоматики! — до него доносится шум толпы. Люди куда-то бегут, лица встревожены. Крики: «Расступись! Разойдись!» Мареско обращается к служащей, которая, вытянувшись на цыпочках, пытается что-то разглядеть:

— Что случилось?

— Не знаю. Говорят, кому-то плохо.

Из громкоговорителя раздается:

«Дамы и господа! К вам обращается комиссар Годро. По техническим причинам южная часть универмага закрывается. Просьба освободить проходы. Сохраняйте спокойствие! Никакой опасности для жизни не существует. Свобода передвижения будет восстановлена после обеда. Спасибо за внимание!»

Мареско поспешно покидает Нувель-Галери. На улице он чувствует слабость в ногах. Ему нужно прийти в себя, восстановить дыхание: дышит медленно и глубоко. Замечает, как хорошо на улице, жизнь идет своим чередом, шелестят молодые зеленые листочки на деревьях. Было бы неплохо пообедать где-нибудь, стейком например. Хотя нет, только не мясо с кровью. Скорее рыбой под бутылочку «Мюскаде». Он заходит в кафе, к Матье. Это его любимое место. На часах что-то около двенадцати. Звонок матери… важное свидание… до вечера, не волнуйся. Устраивается за столиком. Для начала — аперитив. Прекрасно. Сейчас для него все, что ни делай, хорошо — лишь бы оттянуть время, лишь бы не думать о создавшейся ситуации. Выбор-то у него большой: или избавиться от ножа, не важно как, а полиция сама по отпечаткам разыщет преступника. Или — нож хранить у себя и занять выжидательную позицию. Если следствие встанет в тупик за неимением улик, то он перешлет им нож, анонимно конечно. И следственная машина закрутится вновь. Или — он будет утешать себя мыслью, что убийца в его власти. Хозяин положения — он. И даже, при желании, может стать его адвокатом. Вот это будет дело! «Господин Мареско защищает человека с ножом!» Браво, браво! При условии, что не докопаются, откуда у него орудие преступления. Ну, например, из мести ему передал нож некто, пожелавший остаться неизвестным. Можно поразмышлять над этой версией. А вообще-то, наилучшее решение — поместить в свой музей эту прекрасную вещицу. Упаковать в пластиковую коробочку и постараться не затереть отпечатки пальцев. Теперь ему остается прояснить самое главное. Мареско вытаскивает блокнот… Пятница, 12 мая. Страница пустая. Представим, куда может вывести «след крокодила». Точка отсчета — прилавок с ножами. Справа ставит маленький квадратик. Итак, убийца следует на некотором расстоянии за своей жертвой. Пунктир справа налево. Проводит линию, ведущую к выходу мимо обувного отдела и фотокабинки. А затем… Мареско не знает, что затем. По логике вещей, убийство произошло где-то в этой зоне, потом, сложив нож, преступник быстро возвращается назад и незаметно кладет его на стенд. Второй пунктир — в противоположную сторону. И в этот момент подхожу я. Краду нож, тот самый нож-крокодил. Бегу к выходу. Нет, не так. Где же произошло убийство? Вполне вероятно, что я видел убийцу. У меня его отпечатки, а вдруг он меня запомнил? Да нет. Все фантазии. Не гадать надо, а знать точно: где труп? Скорее всего где-то между обувным отделом и фотокабинкой. Но точно где? От ювелирного отдела до выхода на глаз не более четырнадцати — пятнадцати метров. Убийца нагоняет, закалывает, возвращается, закрывая на ходу нож, подкладывает к другим ножам. Затем спокойно исчезает в толпе. А почему бы ему не направиться к выходу? Риск столкнуться в дверях с кем-нибудь? А ведь труп где-то рядом, и его обнаружат с минуты на минуту. У него нет другого выхода, как смешаться с толпой. Третий пунктир направлен в верх листа и заканчивается вопросительным знаком. Рисунок ничего не проясняет. Совершенно очевидно, что убийца обладал большой силой и ловкостью, чтобы убить с одного удара и не запачкаться кровью. «Зачем» и «почему» во множестве роятся в его голове. Почему преступление совершено именно на этом месте? Могла ли жертва спастись? Нужно ли было во что бы то ни стало убивать? Почему, если готовился к убийству, не взял с собой, а схватил на ходу нож? Все в данном случае указывает на спонтанность поступка. А с другой стороны, чувствуется расчет. Ну и хладнокровие у него! Уж Мареско-то знает, о чем говорит! Убийца рисковал аж два раза: когда украл нож со стенда, остановив свой выбор на нем. И когда, совершив убийство, возвращал его на место.

Мареско так поглощен своими мыслями, что уже не хочет есть. Что за рыба? Морской язык? Разве он его заказывал? Не припомнит. Первое потрясение прошло, и теперь он в восхищении. Чем больше он силится представить себе преступника, тем больше восхищается. Действительно профессионал. Скорее всего, из спецназа, безжалостный, стремительный. Доказательство: умение работать с холодным оружием; практически с первым попавшимся. Он убивает с одной попытки, так как у него право только на один удар, промах недопустим.

И нож-то из самых простых, не боевой. В этом легко убедиться, ощупав карман. Обыкновенный, забавный крокодил с разинутой пастью. Какой он в длину? Так (ощупывает в платке) — от мизинца до большого пальца. По размеру примерно как нож для рыбы. Нет, меньше. Вполовину. Впрочем, откуда ему знать? Итак, если бы смерть не наступила мгновенно, то тело упало бы с грохотом. Значит, пришлось его поддержать плечом и уложить на пол без шума. Здорово! — заключил Мареско, — и я, любителишко, в некотором роде свидетель. Я как бы его продолжение. Остается только познакомиться с убийцей и предложить свои услуги: «Если полиция вас схватит, можете рассчитывать на меня. Я — адвокат. Могу понять ваши действия на собственном опыте. Только я могу вам помочь!» Пошло-поехало. Напридумывал! Для начала хорошо бы знать, кто же жертва!

Мареско заказывает кофе и спрашивает у официанта:

— Там, рядом, это радио говорит?

— Да, мсье.

— Было сообщение о преступлении в Нувель-Галери?

— Кажется, да, мы здесь слушаем урывками. Хотите, чтобы я узнал?

— Да, пожалуйста.

Странное дело! — думает Мареско. — Я за кого, за убийцу или за убитого? Не знаю ни того, ни другого. Они меня одинаково интересуют. Возможно, я помогу убийце, который теперь в моей власти, у меня, такого слабого, беспомощного, бесхарактерного… Пожалуй, все-таки жертва мне менее интересна, чем палач. А вот и официант.

— Ну что?

— Точно, мсье, убили кого-то. Кажется, молодую женщину.

— Что вы сказали?

— Только то, что слышал.

— И кто она?

— Не знаю, но в Нувель-Галери точно.

— Спасибо.

Женщину! Мареско не может прийти в себя. Он-то думал, мужчину, разборки, наркотики и так далее. А тут что, преступление на бытовой почве — ревнивец убивает любовницу. Вся романтика преступления куда-то вмиг исчезла. Как это глупо, где-то в магазине… Мареско еще не может сформулировать свою мысль, он разочарован. Как банально — преследовать, настичь и убить молодую женщину, поддавшись порыву гнева. Тут все так обыденно, банально. Простенькая защитительная речь, перечисление голых фактов. И перед его глазами мелькает другая картина: магазин — полигон, место охоты, один преследует другого, перебегая от прилавка к прилавку, прячась за грудой курток, рубашек и пальто. Мгновение — скачок, и вот он уже на другой линии. Ничто ему не преграда, ему нужно убить любой ценой… Да, ради этого стоит жить. Роется в карманах в поисках денег, а перед глазами все стоит картина погони. Будь мать здесь, вздохнула бы: «Бедный мой мальчик!» Мареско выходит из кафе. Останавливается на минуту и заключает: «Не может это быть женщина! Нет и нет. Такого я не заслужил!»

А теперь надо что-то делать с ножом. Спрятать. Два пополудни. Улица Каде отсюда в двух шагах. Надо действовать, сначала туда, а после визита к доктору он вернется в квартиру на улице Шатоден, в которой вот уже двадцать лет проживает со своей матерью. Их просторная квартира находится неподалеку от Нувель-Галери. Так что всему виной их соседство с большим универмагом. В других кварталах, где нет подобных магазинов, жители отовариваются в мелких лавочках, они же все всегда покупали в Нувель-Галери, от хлеба до булавок. В то время он был еще ребенком; постепенно и продавщицы стали их узнавать. При очередной покупке: «А, малыш Мареско!» Теперь же Мареско нечего там покупать, у него другое развлечение, которое доставляет ему кучу острых переживаний. Что больше всего его потрясло, так то, что чудовищное преступление произошло как бы на его территории, тем самым осквернив ее. Придется поменять место, охотиться за более крупной дичью, подвергать себя такому риску, какой убийце и не снился. Постепенно понимает, что ему бросили вызов! Мареско покупает газету, просматривает заголовки. Да нет, еще рано. На всякий случай все-таки пробегает глазами рубрики. Хватит фантазий, пора вернуться к реальности. Еще издали увидев дом, с радостью поглядывает на окна своей маленькой квартирки. Там его мирок, его книги, коллекция, музей, его тайное убежище. Чужим доступа нет. Это нельзя назвать ребячеством. Там — его логово, даже воздух им пропитан. Каждая вещь занимает свою нишу, и он может отыскать ее с закрытыми глазами. В других местах он чувствует себя не в своей тарелке. Все пугает его. Даже квартира матери. А его собственный кабинет? Мир людей вторгается к нему в виде посетителей, клиентов, незнакомцев, а после их ухода остаются груды разбросанных журналов, горы замусоленных окурков. И в кабинете еще долго не смолкает эхо разговоров, гул голосов, телефонные звонки. А эти мокрые следы на полу! Другие! Все, что его окружает и что он ненавидит, они все незваные гости: полицейские, судьи, свидетели, охрана. Короче, все, из чего состоит Дворец правосудия, и везде они устанавливают свои порядки, навязывают свой образ мыслей. Они за дверь, а мать тут же: «А этот комиссар, что он сказал? Не верь ему! Он не желает тебе добра!» По-настоящему он расслабляется только в своей маленькой трехкомнатной квартирке. Соседка его не беспокоит, она все время проводит в Каннах со своим слугой-японцем. Другой сосед, справа, занимается нефтью, где-то там, на море. Консьерж очень услужлив и покупает ему все необходимое. В доме пахнет воском (которым натирают полы), бесшумный лифт. Мареско входит в него и уже чувствует себя как дома. Нажимает на кнопку четвертого этажа. Он торопится в свой музей; соблюдая тысячу предосторожностей, вытаскивает нож. Ручка ножа в нескольких местах приклеилась к носовому платку. Медленно, осторожно отрывает ткань, как будто снимает бинты с раны, и его губы кривятся, будто от боли. Уф, все нормально! Отпечатки на месте, с ними ничего не случилось. Они подсохли и стали более отчетливыми. Пьер уперся большим пальцем в стопор, еще секунда… и сгустки крови разлетятся в разные стороны. Этого не произошло. Лезвие выскочило так быстро, молниеносно, что кровавая пленка прихлынула к краям паза, задрожала, как застывшее желе, но не расплескалась. Теперь нет ничего проще, чем взять фрагменты на анализ. Тут тебе и отпечатки, и кровь. Преступление налицо.

Мареско, с помощью двух пинцетиков для марок, уложил нож на пластмассовую дощечку и начал замерять его: 10 сантиметров — рукоятка и столько же лезвие. Приблизительно 150 граммов веса. Такой нож, острозаточенный, представляет собой грозное орудие, да если еще ударить с силой… Мареско вытащил чистую карточку и, сидя за письменным столом, начал заполнять ее: «Австралийский (?) нож, рукоятка украшена крокодилом из меди, тонкой работы (когти, зубы, чешуя). Длина — 20 сантиметров (в открытом состоянии). Вес — 150 граммов. Следы крови — у основания лезвия и в пазу. 20 мая 1990 г. 10 час. 15 мин. Со стенда с ножами в Н.Г.».

Н.Г. — Нувель-Галери — сокращенно. Эти буквы фигурируют на всех его карточках. Счастливый и довольный, Мареско перебирает картотеку. Вот доказательства его подвигов! Сначала риск, молниеносное действие, а потом отдых, даже смакование покоя, полная разрядка, «Кравен» — любимая сигарета с белым фильтром — затяжка и медленный выдох. Пьер устраивается поудобней в кресле, с любовью поглядывает на ряды карточек. Их содержимое он знает наизусть. Например, история с парой сиреневых подтяжек. Пожалуйста, может процитировать: «Подтяжки „Смарт“ (лоток в секторе Р) с зажимом и зубчатым регулятором длины. 14 января 1988 г. 9 час.». Или: «Трикотажный галстук, голубой однотонный. 17 февраля 1988 г. 17 час.». И везде — Н.Г. И сколько их за столько лет! В ящичках у него хранятся старые карточки. Самая первая датирована 1974 годом. Первая вещичка — дешевенький маленький несессерчик за четыре су. Он мог бы уместиться на ладони его матери. Зато сколько страху «до и после»! Он до сих пор помнит, как ему казалось, что тысячи глаз устремились на него, и как, прячась от них, бросился бежать очертя голову. Затем прошло много бесконечных дней, прежде чем он решился на новую кражу. И каждый раз Пьер кругом обходил отдел, где впервые украл. Но постепенно непреодолимое желание овладевало им, и он не мог ему противиться. Очередным уловом было портмоне из плотной ткани. Он был пленен ее расцветкой. Она напомнила ему вышивку (частенько в детстве наблюдал, как мать вышивает). Эта ассоциация оправдывала его желание украсть.

Милые сердцу сувениры, своим появлением как бы отмечавшие вехи его жизни. Стоп. Коробочка для пилюль из оникса. Стоп. Украшение в виде секундомера, из перламутра и серебра. Все они свидетели его проворства, везения и осторожности! Как часто он это делал? Раз в два месяца. Этого ему вполне хватало. Долгое время испытывал он непреходящую радость от своих приобретений. Впрочем, иногда это чувство быстро увядало. Иногда к предметам он испытывал необыкновенную нежность. Как, например, к кожаной записной книжечке… Но этот нож! Ничего подобного в своей жизни Мареско не испытывал. Такое потрясение! Чувства переполняли его! Признаться… им была убита… Нечто красное, липкое, вязкое — он воспринимал кровь как живую субстанцию! Кто-то более отчаянный, чем он, пролил кровь молодой женщины! Мареско испытывает легкое головокружение и в то же время гордость. Как если бы, оставаясь невиновным, принял участие в насилии. Черное и белое. Закуривает еще одну сигарету. Развоспоминался, довольно, на этом закончим. С сегодняшнего дня наступает… эра крокодила.

Мареско не может сдержаться. После визита к врачу (как всегда, одно и то же: «Занимайтесь спортом. Вы ведете сидячий образ жизни!» Знал бы он, бедолага!) он возвращается в Нувель-Галери. Полицейская машина у входа. У дверей — двое полицейских. Мареско входит, сердце готово выпрыгнуть из груди. Направляется туда, где слышен гул толпы. Там — центр события, там вспышки фотоаппаратов и скопление народа. Волна таких же любопытных выносит его прямо к фотокабинке. Один полицейский пытается сдержать напор толпы. Мареско придвигается к пожилой даме, которая не перестает охать:

— Да что же это такое, посреди бела дня! Как могло случиться? Давно пора ликвидировать эти сараи. Вы там сидите за занавеской, ничего не видно. Любой может подойти сзади и…

— Кто-то подвергся нападению?

— Говорят, молодая женщина. Иностранка. Когда она фотографировалась, ее ножом и убили.

— Насмерть?

— Кто знает, — говорит женщина слева. Она стоит рядом с высоким блондином, которой что-то говорит то ли на шведском, то ли на голландском языке. Две вспышки за спинами. Еще чья-то рука высоко поднимает фотоаппарат и, стараясь, чтобы в кадр попала фотокабинка, снимает наугад. С Мареско достаточно. Сейчас он пойдет в бар и там узнает побольше. Направляется к эскалатору, выискивая в толпе знакомые лица. Неподалеку замечает дивизионного комиссара Мартино, верхом сидящего на табурете. Похоже, настроение у того аховое.

— Если вы явились в поисках клиента, выбрали неудачное время! — говорит он.

— А что, собственно, произошло? — спрашивает Мареско. — Я не в курсе.

— А то и произошло, — ворчит полицейский, — убийство. Убили ножом молодую женщину. Подумайте только, в самый час пик. Бардак! Я ищу помощника прокурора. А мой коллега Бришто ищет меня. Он был здесь пять минут назад, а теперь как сквозь землю провалился! Зато журналистов! Вы их видели? Яблоку негде упасть! А вот и Мюллер, отдел экспертизы! Да вы его сколько раз встречали на заседаниях…

— Я его еле узнал с этой бородой, — признается Мареско.

— Вы уже закончили? — кричит комиссар.

— Только что. Не привык работать в такой обстановке.

— Отпечатки?

— Ничего. Следы затоптаны. Как только прослышали о преступлении, набежала уйма народа. Вы сами знаете, сколько бывает посетителей в полдень! Пока поставили на ноги внутреннюю охрану универмага, пока дозвонились до квартального комиссара, потом до вас, а затем уж до прокурора. Да что говорить! Меня самого чуть не затоптали, напирали так, что едва кабинку не сломали. Хорошо еще, что есть Бришто с его хладнокровием и крепкими кулаками!

— Я вот вас слушаю, но, извините, ничего не понимаю. Что происходит-то?

— Спросите у Мюллера, он вам все расскажет, — говорит дивизионный. — Полнейшая неразбериха, но вы-то наш, вам можно рассказать. Эй, Бришто. Извините, должен идти. Может, нашли орудие преступления? До свидания.

Убегает. Мареско остается вдвоем с Мюллером.

— Мы уже закончили, могу немного ввести в курс дела, хотя не должен. К тому же, я на службе. Ну, да ладно! Спустимся в бар. Там немного потише. Я уже оглох от громкоговорителей. Что будем пить? Мне немного анисовой. Да знаю, знаю, но мне нравится.

— Так что же, убийство? — спрашивает Мареско.

— А, это. Совершено в фотокабинке, в районе десяти тридцати — одиннадцати часов. Такого же мнения и медэксперт. Ловко сработано. Кабинка находится как бы в стороне. Народ проходит рядом, и кто там внутри, никого не волнует. Другое преимущество: черная занавеска. Вы представляете себе?

— Никогда там не был.

— Легкая постройка, наподобие кабинки для переодевания на пляже. Клиент усаживается на стул напротив фотоаппарата. Спина упирается в перегородку. И ото всего остального мира его отгораживает черная занавеска. Так приблизительно до пояса, видны только ноги. А если хотите поточнее — та же кабинка для голосования. Только еще и посидеть можно. Теперь понятно?

— Вы все очень точно описали.

— Дальше. Жертва сидит на стуле, ничего не подозревая. Замерла перед фотоаппаратом. Убийце только того и надо. Ударил через занавеску.

— Но для этого ему понадобилась бы необыкновенная ловкость!

— Вовсе нет. Целился-то он, верно, в грудь, да попал прямо в сонную артерию.

Мареско так хочется побыстрее все узнать, что его кидает в жар. Руки вспотели. Мюллер не замечает состояния своего визави. Он разглядывает посетителей бара, кому-то приветливо кивает головой. И в баре продолжают обсуждать утреннюю трагедию.

— Да, дела, — тихо произносит Мюллер.

Допивает рюмку и протягивает руку Мареско.

— Еще минуточку, — просит адвокат, — нашли отпечатки или что-нибудь еще, что поможет навести на след?

— Отпечатков хоть отбавляй. И все — посетителей этой самой кабинки. Уборку там производят не каждый день. Пока отберем нужные. Но уверен, что убийца ни до чего не дотрагивался. Ударил-то он с внешней стороны. Через занавеску. Орудие унес с собой. Думаю, лаборатория нам ничем не поможет. Все, пора. До свидания, мэтр! Вижу комиссара Мартино, не хотел бы с ним встречаться. Скажу вам одно: предстоит долгое расследование. Это не рядовое преступление.

Громкоговоритель раздирается: «Внимание! На целые двадцать минут объявляется двадцатипроцентная скидка на летние пляжные принадлежности. В связи с обстоятельствами…» Но Мареско не слышит. Обдумывает последнюю фразу Мюллера. Если убийство не будет раскрыто, никто никогда не узнает, кто преступник. А именно это не входит в его планы. Если нож не приведет к убийце, кто ж тогда узнает, что улика попала к нему исключительно благодаря его смелости, отваге и ловкости? До конца Пьер так и не может четко сформулировать возникшую мысль. Что же получается? Ему бы и в голову не пришло, что, своровав нож, он так заинтересуется убийцей. «Заинтересуется» не в профессиональном плане. А про себя повторяет: «Хорошенькое будет дело!» Но тут же запрещает себе фантазировать. Громкоговоритель опять возвращает его к реальности, на сей раз рекламируя знаменитые пирожки Бюитони. Вдруг новая мысль: «А ведь без меня им никого не поймать! Но хочу ли я этого?»

Дивизионный комиссар видит, что прямо перед ним шагает Мареско. Встречи не избежать. Как он ненавидит блиц-интервью, и если дает ответы, то неохотно, на ходу, не замедляя шага, и отмахивается от назойливых репортеров как от мух. Но во Дворце все знают, что отец адвоката был всеми уважаемый судья и что старшина сословия адвокатов одновременно его крестный и начальник. Рука руку моет. Дивизионный с трудом переносит этого странного мальчишку, то слишком возбужденного, то тише травы. Впрочем, он не лишен таланта. Комиссар угрюмо останавливается.

— Ну что еще?

— Я по поводу орудия убийства! — выпаливает Мареско.

— Ну, дальше!

— Вы его нашли?

— Если бы нашли, дело бы давно закрыли. Немного преувеличиваю. Сами понимаете. Будь у нас орудие преступления и отпечатки на нем, убийца бы далеко не ушел. Что я могу утверждать — удар был очень сильный.

— А почему именно в кабинке?

— Предположим, убийца решил, что жертва собирается сбежать из страны. Поэтому ей нужно как можно быстрее фотографию на паспорт. Но это только гипотеза.

— А кто убитая?

— При ней не обнаружено никаких документов. Ни фамилии, ни адреса, ни рода занятий мы не знаем. Ничего, кроме того, что она алжирка или марокканка.

— Возраст?

— Молодая. Не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Потом уточним. Это я говорю только вам.

— Убийство из ревности?

— Возможно.

— Она хоть успела сфотографироваться?

— Угу, захотели еще разглядеть руку убийцы на фотографии! Ну вы и хватили! Нет. Ничего.

— Как я понял, — подытоживает Мареско, — у вас на руках труп неизвестной, убитой неизвестным предметом. Тайна, покрытая мраком. Ваше здоровье! Выпьете чего-нибудь?

— Спасибо, с меня достаточно того, что я увидел. Ничего в горло не лезет. Настоящая бойня.

Мареско вздрагивает при этом слове. Кровь на ноже, до которой он дотрагивался, также обрызгала и преступника. Ужас!

— И последний вопрос, комиссар. И что же, никто ничего не видел? Есть же, наконец, наблюдающие, переходящие с одной линии на другую…

— Да, верно. Но воров не привлекает такое место, как фотокабинка.

— А скрытые камеры, которые следят за всем?

— Значит, не за всем! Доказательства налицо. Извините, меня ждут.

Мареско не спеша подходит к фотокабинке. Возле нее толпятся зеваки.

Он еще забыл спросить, хорошо ли была одета убитая, носила ли драгоценности. А сумочка при ней? Не могла она пойти фотографироваться без денег! А вдруг ее убил какой-нибудь специалист по сумочкам, вдруг это убийство по недоразумению? Хорошенькое дельце. Стоило ли тогда «тибрить» крокодила? — они называют это именно «стибрить». Ему вдруг захотелось увидеть нож, рассмотреть его хорошенько, запомнить наизусть, чтобы «процитировать» где бы ни находился: на улице, на работе. Запомнить так, чтобы при одном упоминании — как собака по свистку тотчас бежит приласкаться — сразу мог описать все детали. Этот нож — свидетельство его отваги, самый высший чин ордена Крокодила. Мареско так доволен собой, у него такое прекрасное и редкое расположение духа, которое любой тупица, например такой, как дивизионный комиссар, назвал бы «глупым ребячеством». Никто не подозревает, насколько нож перевернул его жизнь! Не только перевернул, а вот сейчас, в данный момент, преобразил, обогатил новыми ощущениями, необычными мыслями. А кто, собственно, может помешать ему вести следствие? Он прекрасно знает работу полиции. В крайнем случае, попросит совета у комиссара Мадлена, которого очень уважал его отец. Мадлен уже два-три года на пенсии, но у него опыт и связи. Не в этом дело! Нужно признаться с самого начала, что он окутывает ореолом мистики совершенное преступление. Что-то вроде триллера: убитая была принесена в жертву страшному и ужасному крокодилу — обитателю серных вонючих болот (в древние времена приносили же людей в жертву). Ему нужно во что бы то ни стало узнать ее имя. Возможно, и зовут ее Андромеда или даже Ифигения?

Тут Пьер замечает, что стоит возле своего дома. Словно на ковре-самолете, фантазии перенесли его до дома. Мареско голоден. Быстренько поджарить яичницу — сильные эмоции вызывают страшный аппетит!

Отмахивается от матери:

— Необходимо посмотреть одно досье, дело Гроле. Как-то плохо продвигается. Я тебе потом все объясню. Мне нужно поработать ночью. Буду спать у себя.

— Надеюсь, один?

— Конечно, что ты еще придумала?

— Ты помнишь, что сказал доктор?

— Угу.

«Угу» произносит сквозь зубы, зло. Здесь лучше поставить точку. А у нее должна была быть сумочка. Силится вспомнить. Все произошло так быстро! Если бы сумочка выскользнула из ее рук, он бы ее заметил. А если она упала возле ног погибшей, тогда она уже в полиции. Другая гипотеза: убитая знала о преследовании и спряталась в не занятой никем фотокабинке. Раз она не собиралась фотографироваться, значит, и денег у нее не было!

Мареско стоит посреди кухни, пытаясь ухватиться за ниточку, чтобы раскрутить клубок загадочного преступления. Зачем ей прятаться в идиотской кабинке, когда выход рядом? Решительно, погибшая не чувствовала никакой опасности. А, скажем, преследовал ее некто приставший к ней в магазине. Доказательство тому тот факт, что мужчина не думал ее убивать. У него не было ножа. Вероятно, в последний момент, увидев, что она ускорила шаг и вот-вот бросится бежать, он потерял голову. Проходил мимо стенда с ножами. Схватил первый попавшийся и…

Да, но продавец перед закрытием должен проверять, все ли на месте. Значит, не заметил пропажи крокодилового ножа? Мареско увяз в трясине неразрешимых вопросов. Этого ему только и не хватало! Навидался, наслушался и пресытился скучнейшими историями наркоманов, похожими друг на друга как две капли воды. Никакого шику! Обыкновенные разборки. А данное убийство — редкий шанс, который выпал ему (больше такого не будет), сравнимо разве что с сияющей черной жемчужиной, которой любуются и рассматривают в лупу ювелиры. Подумать только, удача улыбнулась ему. Он, Мареско, является автором, хранителем и держателем в одном лице. В моих руках судьба того, кого я не знаю; он и не подозревает о моем существовании. Мне решать, как в дальнейшем сложится его жизнь. Так-так, никакой я не шантажист, — думает Мареско, — я один из тех коллекционеров, который втайне от других приобрел картину Рембрандта и вынужден скрывать ее ото всех.

На душе становится немного грустно. Пьер входит в свою квартиру, отключает телефон. Потирает руки. Шевелит пальцами, словно стряхивает пыль. Сначала музей. Ну и красив же этот хищник! Правдоподобно сделан! Хотя и не разберешь, кайман это, аллигатор или гавиал. Во всяком случае, животное лениво переваривает кого-то, скромно поджав хвост.

Мареско разглядывает его долго и с удовольствием. Сама техника исполнения крокодила напомнила ему блюда с ящерицами Бернара Палисси. Откуда такое сравнение? Нет, это не прихоть мастера. Такая форма крокодила удобна руке (охотника). Чтобы крепче держать нож за рукоятку. Крокодил стремится схватить охотника за руку, пасть разинута. Но в момент, когда охотник заносит руку для удара, он перехватывает крокодила за горло и не дает ему себя укусить. Так и застывает рептилия с разинутой пастью. На лезвии, впрочем, есть надпись: Australian crocodile. И сам нож позолочен, что, наверное, и привлекло внимание убийцы. Да и сам он польстился на это. Нож блестит, выделяясь из коллекции, как редкая ценная вещь. Как бы удержаться и не протереть его! Нож красив, но красота его обманчива — он орудие убийства. Три четких отпечатка — такие следы оставил преступник, крепко сжимающий рукоятку. Странная вещь — Мареско взял лупу, чтобы получше разглядеть. Так и есть: если удар нанесли сверху вниз, то отпечатки располагались бы в следующем порядке — безымянный палец, средний, указательный. А здесь — все наоборот. Указательный, средний, безымянный, причем складки нижней фаланги этого пальца четко выражены. Что означает: убийца нанес удар горизонтально, целясь скорее в бок, а не в спину. Подробности узнаем попозже, из газет! А он, Мареско, знает наперед, что человек бежал, держа нож вверх, а не вниз. Последнее замечание приводит его в восторг. Он все ближе и ближе к личности убийцы. И, если убийца не мужчина, а женщина, он уже влюблен в нее заранее, она — его Галатея. Его царица. Пьер закуривает сигарету, бродя по своему музею-лаборатории. Его забавляет сама идея реанимировать тень, придать ей форму, вдохнуть в нее жизнь… Интересно знать, бывала ли жертва в Австралии? Вдруг нож и крокодил сыграли какую-то роль в ее судьбе? Нет и нет. Пустые фантазии. Ах, если бы его фантазии исполнялись! Первое желание было бы: «Хочу стать самим собой и встретиться с незнакомцем с ножом…» Хватит, пора остановить такие пугающие и сладостные иллюзии. Он располагает теперь чем-то большим, чем все его сувениры, которые доставили ему столько неприятных волнений. Он как бы насытился ими. В нем бьет неистощимый источник эмоций! Придет день, и он познакомится со своим рабом! Да, именно рабом! Убийце придется подчиниться моей воле из-за боязни, что я его выдам. Нужно быть ловким, хитрым, расторопным! Иметь заключенного, благодарного пленника! Это мой подарок самому себе. Вот что я, Пьер Мареско, могу себе позволить!

Мареско отправляется перекусить в пивную на бульваре. Там он рассчитывает собрать побольше информации. Рядышком — журнальный киоск, а в самом заведении — только раскрой пошире уши — клиенты болтают обо всем на свете. Газеты пестрят заголовками, выбирай на вкус: «Убийство в Нувель-Галери», «Тайна преступления в Нувель-Галери», «Убийство средь бела дня», «Кровавая фотография»… Мареско колеблется: «Либерасьон»? «Фигаро»? «Ле Котидьен»? Наконец покупает одну газету, где ему приглянулась фотография: на ней наполовину скрытый черной занавеской «жертвенный» стул. Уносит газету под мышкой, заказывает кофе. Официант протягивает зажигалку. Его зовут Гастон. Он хорошо знает Мареско.

— Вы уже читали? Разве это жизнь? Убить в публичном месте! Ведь фотокабинка — публичное место. Бедная девочка. Не промахнулся!

— Какая девочка?

— Убитая, естественно. 23 года. Несчастная! Да вы даже газету не раскрыли!

С важным видом берет газету у Мареско, разворачивает, показывает статью на первой полосе. У Мареско чувство, будто это о нем пишет вся пресса. Внимание его переключилось на подзаголовок: «Ужасная смерть Джамили Хафез».

— Надо же, ножом! — продолжает официант. Проводит рукой по горлу. — Вот так! А кругом — море покупателей! Кто бы мог подумать! Чай?

Удаляется. Пьер так потрясен, что нет сил прочесть. Джамиля Хафез! Алжирка? Марокканка? А почему бы нет? Думает про себя: «Наоборот! Чем загадочней убийство, тем интересней убийца». Набрасывается на газету.

Мареско это не интересует. Глаза скользят по статье… Вот: «Убита сразу». Постойте, а как же ее опознали? А, по браслету. Логично. Надпись на арабском языке. Отсюда легко выйти на след. Все равно, быстро вычислили! Вскрытие показало, что… да, понял! Вскрытие показало, что Джамиля… Как все глупо! Готов поспорить, что она была на втором или третьем месяце беременности! И что? Ее дружок заподозрил, что не он отец? А про нож — молчок, будто он не играет роковой роли. Мареско смахивает крошки от круассана. Восемь часов. Время навестить мать, по-быстрому, как всегда, чтобы ничего не заподозрила! Джамиля — красивое имя! Напоминает кличку пуделя! Мужчина подходит сзади. Видит силуэт. Почему не передумал в последний момент? Ведь знал, что брызнет кровь… Странно! Чем больше Мареско обдумывал эту деталь, тем больше склонялся к тому, что убийца не мог себя контролировать! Дальше, убегая, даже не заметил, что в руке по-прежнему сжимает нож! В его намерения не входило вернуть нож на место. Проходя мимо стенда, пришел в себя. Что скорее говорит о его растерянности, чем о дерзости! Надо еще над этим поразмышлять, оставим на десерт! Еще будучи маленьким, он не сразу набрасывался на свой детский журнальчик «Тентен». Сначала рассматривал картинки, сочинял по ним свои истории, долго рассматривал особо понравившиеся. Нож чем-то напоминает ему «Тентен».

Наклоняется поцеловать мать. Слышит:

— Ты забыл побриться!

— Точно! И где была моя голова!

— Не забыл, что к тебе придет Маллар?

— Нет.

Мать так хорошо изучила его распорядок дня, что секретарша работает через день. Выполняет срочную и малоинтересную работу. Основная его работа происходит в кабинете, с глазу на глаз с клиентами. Мать не лезет в его дела, прекрасно знает свое место. Но она отличная советчица. Всю жизнь она помогала отцу в работе и именно она должна была носить весь «адвокатский скарб» — выражение Мареско в минуты гнева, как-то: мантия, шапочка и награды. И выбрал-то он профессию адвоката потому, что ему доставляло удовольствие изводить свою мать. Он мог презрительно отзываться об усопших, брался защищать подонков, по которым тюрьма давно плакала. Тем самым бросая вызов матери: «Решаю здесь я, последнее слово за мной!» Видя его сопротивление, она немного отступала, как опытный дуэлянт, чтобы выиграть время и в конце концов добиться своего. Победа всегда оставалась за ней.

— Не кажется ли тебе, что Маллар хитрит? Стоит только посмотреть, как он одевается!

Хватит с него! Мареско не хочется затевать ссору из-за того, что мадам не нравится, что он время от времени прибегает к услугам частного детектива! Ей это кажется не совсем приличным. У нее пунктик, и здесь она как кремень. Потом оба, мать и сын, рассаживаются на свои места: он — за бюро, в большом кресле в стиле ампир. Надо сказать, вся обстановка в его кабинете а-ля Наполеон, вплоть до стенных часов. Она — с вязанием в руках, очки на лбу, ноги с варикозными венами удобно устроены на низенькой скамеечке. Мареско роется в папке, вытаскивает письма, какие-то бумажки, среди которых ему необходимо отыскать пригласительный билет. Где же он?

— Я ничего не трогала! — возражает мать, с явной укоризной в голосе. — Дорогой мой! Я не вмешиваюсь в твои дела, у меня нет такой привычки, и они меня не касаются… А, вспомнила! Ты приглашен к крестному, старшему адвокату!

— Надоел он мне!

— Да нет, ты должен пойти! Что подумают?

— Хорошо. Ради тебя.

Пишет одну записку секретарше, другую Маллару, и вроде бы все! У него на сегодня другие планы. Встает.

— Извини, мам. Чуть не забыл. Мне надо идти.

— Куда?

— Во Дворец правосудия.

— Это так срочно?

— Да.

— А почему ты раньше ничего не сказал? Тебя ждать к обеду?

— Конечно.

Ответил так, не задумываясь. Он еще сам не знает, чем займется. Просто нужно побыть одному, чтобы обдумать свою линию поведения. Нож останется при нем. Оставляет, а дальше что? Нелепо будет выглядеть, если скажет, что нашел его.

— Значит, вы находились в Нувель-Галери в момент убийства?

Ниточка потянется. Ему одному их не перехитрить, они тоже не лыком шиты. Он знает их достаточно, чтобы судить об их работе. Уж они-то умеют интерпретировать любой твой жест, любое изменение интонации в голосе, движение губ и так далее. Раз-два — и признание готово. Но Пьер думает по-другому. Не голос и не интонация приводят к признанию. Оно развивается где-то внутри, а потом как метастазы распространяется по всему телу. Пальцы начинают дрожать, появляется тик, веки часто моргают и всего тебя охватывает внезапная слабость. «Не хотите ли сигарету, мэтр?» — начинаешь часто затягиваться, глотаешь дым, кашляешь. Они сразу поймут, что перед ними — клептоман, стоит ему только сказать «а» про австралийский нож! Вот так! Наконец-то он выговорил это отвратительное слово. Никто никогда его не произносил. Этим словом Мареско можно заклеймить раз и навсегда. Это как проказа или того хуже — шут ярмарочный: наполовину полицейский, наполовину вор! Посмешище адвокатской братии и позор семьи! Мареско идет, ничего не замечая, натыкаясь на прохожих. «Простите, пожалуйста!» Идет туда, куда не хочет идти. Входит в Нувель-Галери. Походка становится уверенней. Эйфория наркомана, чувство сиюминутного благополучия придают ему силы. Мареско без тени колебания подходит к стенду с ножами. Посетителей мало в этот момент. Скучающий продавец рад поговорить с таким приятным господином:

— Что? Нож с крокодилом? Да, я его хорошо помню. Он был там, где лежат экзотические ножи: полинезийские, из Мадагаскара. Коллекционные ножи. К сожалению, его нет. Украли. Позавчера. Комиссар даже предположил, что им была убита женщина в фотокабинке. Возможно, но его не нашли!

— Да, и следов никаких! — добавляет Мареско.

— Что и говорить. Дело гиблое. Как правило, посетители не снимают перчаток, находясь в магазине. Им все равно — что на улице, что в магазине.

Мареско впервые столкнулся с этой проблемой. Даже забыл, о чем хотел спросить.

— Хотите потрогать? — предложил продавец. — Те, кто понимает толк в ножах, всегда проверяют заточку. Так и воруют. Не такие большие — поменьше! Ведь их так легко украсть. Впрочем, потеря небольшая. Покроется за счет стоимости других ножей.

— Поэтому вы не так рьяно охраняете стенд!

— Нет, не подумайте. Когда наплыв посетителей, за всеми не уследишь!

— А теперь?

— Теперь за стендом следит и полиция, и инспектора, и прочие, как будто преступник рискнет вновь сюда явиться!

— Благодарю вас, — прощается Мареско.

По привычке отправляется в бар. Что он сказал про перчатки? Что за этим скрывается? Если преступник пришел в перчатках, он их снял или нет, чтобы поточнее нанести удар? Не в этом дело. В чем? Мареско еще не знает, но чувствует — не то. Дело не в ноже. В самой погибшей. Может, стоит воспользоваться услугами частного детектива и выяснить, кто такая Джамиля? И что там за любовный треугольник? Предположим, полиция арестовала убийцу. Я, заручившись поддержкой крестного, смогу стать его адвокатом. И в полиции меня знают, правда не по громким процессам, знают прежде всего как любимчика старейшины адвокатов. Конечно, не самая лучшая репутация. Да пусть себе чешут языками! Не боится он их сплетен. Ему надо одно — заниматься чем-нибудь, ежедневно. Не из-за денег — у его матери их достаточно, — ему нравится копаться в неудавшихся судьбах. «Не будь меня!..» Правда, любовные истории ему порядком опротивели своей банальностью. Самое смешное, что ему приходится их преподносить так, чтобы судьи поверили и увидели в пьяной драке — трагедию человеческую, в поножовщине — конфликт монтекки и капулетти, а в смертоубийстве — слепую ревность шекспировского мавра. Страсть, что это? Ему знакома одна, которая заставляет его слоняться из одного отдела в другой… Женщины его никогда не интересовали! А вон там что-то блестит издалека. Приближаешься осторожно, как охотник, и заранее предвкушаешь: пудреница, часики, шкатулочка… из слоновой кости… или из перламутра. Ближе, ближе. Ощупать глазами, потрогать руками. Теперь включаешь все свое актерское мастерство: открываешь, закрываешь, кладешь на место, качаешь головой с сожалением, сдерживаешь вздох — да, дороговато! Продавец, устремившийся было навстречу покупателю, поворачивается к нему спиной. О, дивная минута! Маленькое чудо уже в кармане. Скажите на милость, разве женщину можно вот так понюхать, взвесить, потрогать? Да нет же! Вот она сидит у него в кабинете. Он уже все знает про нее заранее… Его гонорар будет зависеть от того, насколько внимательно он будет выслушивать ее историю и сколько времени он потратит на нее. Жизнь других? Да наплевать ему! Старается как можно быстрее избавиться от просительницы: «Можете мне доверять! Я все устрою. Напишите два-три письма, чтобы я мог процитировать. Ну, давайте без слез… Что, не получится? Да я сам их вам продиктую. Прокурор, ясное дело, будет возражать, судья пожурит. Зато все остальные вас пожалеют». А вот пожалеют ли Джамилю? А если убийца согласится видеть его своим адвокатом? Вот это будет дело. Джамиля! Мареско залпом допивает свой кофе, слизывает языком сахар, оставшийся на дне. Итак. Первое: постараться найти нормальную фотографию. Те, что в газетах, его не устраивают. Второе: разузнать все, что касается девушки. С такой поспешностью, с какой она была убита (невзирая на многолюдность, в самый час пик), да так жестоко, — это говорит явно в пользу убийцы. Значит, у него была причина, причина неординарная. Поручить Виктору — так фамильярно он называет бедолагу частного детектива. Тот много повидал на своем веку, и лицо у него такое же изношенное, как и одежда, но предан Мареско, как собака. Он распутывает самые, казалось бы, безнадежные дела. Ключик к загадке Джамили он тоже подыщет. У Виктора два его адреса: домашний и его убежища. В случае необходимости он опускает записки в оба почтовых ящика. Мареско подобный способ общения напоминает ловлю креветок. Каждый раз не знаешь, что выудишь: то ли рачков, в данном случае вчетверо сложенную записочку, то ли крупную креветку — официальное письмо. На сегодня всего лишь кратенькая записочка: «ПозВ. комиссару». Это у него старая привычка при сокращении так писать последнюю букву. Мареско решает не звонить, а зайти. Первое, что он слышит, войдя в полицейское управление, — несмолкаемые телефонные звонки, затем стрекотание пишущих машинок и последнее — разговоры, разговоры (людские голоса). В общем нормальная рабочая обстановка. Мареско хотел было закурить, когда услышал за неплотно прикрытой дверью: «Да она же просто девка!»

— А вот и вы! — сказал комиссар. — Проходите.

Он входит в маленькую комнатку, уставленную рядами картотек, с телевизором и видеомагнитофоном.

— Присаживайтесь. Кресла у нас старые, да что же делать? Вот посмотрите. — На экране появился зал универмага. — Узнаете? — спрашивает полицейский. — Нувель-Галери позавчера, накануне убийства. Видите, отдел пластинок. Касса. Это запись камеры наблюдения. А вон там, внизу, человек. Вот он удаляется в сторону парфюмерного отдела. Его видно со спины. Слегка прихрамывает. Да, без сомнения, это — вы. Я слышал, вы немного прихрамываете!

— Вовсе нет! — возражает адвокат. — Правда, у меня побаливает левая нога, следствие полиомиелита. Бывает, чуть волочу ногу, когда устаю.

— Простите, — с поспешностью извиняется комиссар. — Я отметил, на мой взгляд, важную деталь. Она меня поразила, когда я просматривал запись. Кстати, весьма ценная запись! Она рассчитана где-то минут на тридцать. И вполне вероятно, что в это время, в 11.45… вы могли видеть погибшую.

— Да я и зашел-то туда так, просто рядом живу, и мне нравится пошататься по отделам.

— Хорошо, хорошо! Но девушка, была красива. Мужчины такую не пропустят! Вот я и подумал: «Предположим, что она была с кем-то. Вы проходили мимо, обратили внимание на нее, на ее спутника…»

— Не слишком ли много совпадений? — говорит адвокат.

— У нас работа такая — выдвигать версии и проверять их. Значит, никого не заметили?

— Весьма сожалею, нет. И ее никогда не видел и ничего о ней не знаю.

— У нас тоже немного сведений: была любовницей Гастона Молинье, бортпроводника компании «Эр-Франс». Он летает до Афин. В день убийства его не было в Париже. Мы проверили. Он еще тот ухажер, этот Молинье, судя по первому впечатлению. Разведен. Детей нет. Его бывшая супруга не дает ему покоя, так как денег он ей не платит.

— Может, здесь и зацепка! — предполагает Мареско.

— Копаем, копаем. Как будто вы меня не знаете! Думаю, много не выкопаем! Его экс-супруга, Габи, тридцать четыре года, не проста. С виду мила, очаровательна и приветлива, а задень ее — выпустит коготки!

— Уже допрашивали ее?

— Да так, только почву прощупать. Чует мое сердце, тут женские разборки, тем более что Джамиля не довольствовалась одним бортпроводником! Был еще командир самолета. Тот летал до Нью-Йорка. Так что под рукой у нее всегда был то один, то другой. И представьте, какое совпадение: «боинг» улетел в 15.00. Он вполне мог убить в полдень и улететь в 15.00. А? Об остальном узнаете из газет. От них ничего не скроешь! Первая волна эмоций схлынет, и они начнут домысливать кто во что горазд!

— Это как?

— Вы меня удивляете, мэтр. Подумайте! Выглядит все очень просто! Просто в глаза бросается — один из ревнивых любовников ее и убил или нанял кого-то, чтобы убить. Только доказательств-то у нас и нет! Ни отпечатков, ни орудия убийства. Загадка. Нет отпечатков потому, что нет орудия убийства. Нет и свидетелей. Вообще ничего. Ближайшая камера — та в этот момент снимала сумки, чемоданы, кейсы!.. Из подозреваемых у нас Габи Молинье и эти двое. А по сути — никого. Не в интересах Габи устранять свой единственный источник доходов. У двоих других… алиби. Остается только сама Джамиля! Будь она проституткой, мы бы поискали среди ее клиентов. Вы случаем не один из них? Я шучу, шучу. Извините, мэтр! Если вы вдруг, со своей стороны, что-нибудь узнаете… Знаю, знаю… Профессиональная тайна! Все-таки дайте мне знать. Вы иногда тоже к нам обращаетесь!

Мареско еще долго обдумывал эту фразу. Неудачный сегодня день! Его мозг так устроен, что он каждое слово разбирает, анализирует, рассматривает под тем или иным углом, интерпретирует по-своему. Да, конечно, прогуливался по Нувель-Галери! Люблю, знаете ли. И никто не запретит мне там шататься! Это часть моей профессии, комиссар! Даже если бы мне и не хотелось там часто бывать, в Нувель-Галери. Вы же сами сказали: никаких улик и свидетелей. А вот у меня есть и нож и отпечатки! Это-то и дает мне право прогуливаться!

Мареско был неправ, отнесясь скептически к фотографиям, опубликованным в газетах. Та, в «Фигаро», ему даже очень понравилась, и он вырезал ее перед тем, как прочесть статью. Узкое, красивое лицо кажется еще более вытянутым из-за огромных серег. Но все равно красиво! Взгляд лукавый, сдержанная улыбка, смеющийся рот… В общем, следы ночной разгульной жизни не отложили еще своего отпечатка на молодое и свежее лицо. Впрочем, весь вид ее говорил о том, что она не могла воспользоваться услугами дешевенькой фотокабинки. Логичнее думать, что ее все-таки преследовали и она в панике нашла первое попавшееся убежище. Но от кого убегала? Мареско задумывается, затягивается сигаретой. Нож лежит перед ним, на низком столике. Кровь на ручке уже засохла, превратившись в бурые полосочки. На них отчетливо вырисовываются отпечатки пальцев. Мареско пришла мысль их сфотографировать. Он колеблется, сможет ли сделать это профессионально. Если вдруг ему придется их опубликовать, то он должен будет доказать их подлинность. Установил свой аппарат «Минолта», измерил расстояние. Вот так, нормально, в последний раз все проверил… И… у него еще есть время подумать, зачем, для чего и что ему делать с фотографиями. Сначала он их спрячет, лучше всего поместить в банк. Себе он оставит одну, в бумажнике, чтобы время от времени поглядывать на нее и говорить: «Я сделал это». Она будет напоминать ему о его силе и смелости. Пьер знает причину своих колебаний. Когда у полиции все-таки появится подозреваемый, встанет вопрос: виновен он или нет. Чтобы утихомирить общественное мнение, подозреваемого скорее всего засудят. Он встанет перед выбором: или предъявить нож с отпечатками и спасти невиновного, или промолчать и мучиться всю жизнь угрызениями совести. Итак, если он не хочет проблем и выяснения, как нож попал к нему, он должен начиная с этого момента дать обет молчания! В таком случае фотография ему просто необходима, она придаст ему силы. Мареско нервно закуривает. Повторяя: он убил, я украл. Его обвинить — себя обвинить! Конечно, я могу нож переслать анонимно по почте, но тогда несправедливость совершится по отношению ко мне.

Он ходит кругами вокруг этой мысли. Она опасна. Если вдруг, на его беду, они смогут установить отправителя…

С ними нельзя так шутить. У них, в полиции, свои методы и такая техника! Даже страшно подумать, что будет! Его обвинят в убийстве или в соучастии. Его двойная жизнь, тщательно скрываемая ото всех, всплывет наружу. Время еще есть. Мареско волен в своих поступках. Ходит взад-вперед. Может, опасность существует только в его воображении? Так вроде ничто ему не угрожает. Фантазия разыгралась.

— Так делать или не делать?

Мареско любит сам с собой разговаривать, сам себе друг и советчик. Еще раз все проверяет, и готово! Жребий брошен! Птичка поймана, клетка захлопнулась. Теперь он сидит в кресле, изможденный, как после сильного напряжения. Начало положено, далее следует отнести нож в банк и поместить его в сейф. От одной мысли, что придется расстаться с ножом, — сердце разрывается. Конечно, взамен у него останутся три снимка (а сейчас они там, в чреве — три маленьких уродца), потом он их разместит в своем музее. Но это не одно и то же. При виде материального ножа его вновь и вновь охватывали сильнейшие чувства, как будто заново он хватал его, несся сквозь толпу. Боже, что он наделал, украл, — все существо его наполняется ужасом и… торжеством! Фотографии не могут разделить с ним подобное потрясение. Тогда с кем? Кого удостоить чести показать его Музей — Вызов Человечеству, музей — провокацию? С какой любовью он подбирал экспонаты! Нож — самый загадочный из них, его одолевает жгучее желание, чтобы следствие не продвигалось так быстро, чтобы осталось время, в некотором смысле, оглянуться назад. Делает маленькую приписку, приклеивает внизу снимка: Нац. Нар. Банк, № 014. Таким образом, нож зарегистрирован, и смысл приписки понятен только ему. Осторожненько завернем ножик в бумагу так, чтобы отпечатки и бумага соприкасались как можно меньше. Три снимка развесил рядышком на специальной полке — при входе в музей они сразу бросаются в глаза. Посетитель не преминет спросить: «Что за фотографии?» Являясь единственным посетителем, он сам себе и будет задавать этот вопрос. О Боже! Чем скромнее наши запросы, тем полнее и чище радости жизни! Наконец Мареско решает выпить чашечку кофе в Нувель-Галери.

Народу больше, чем обычно. Преступление сделало свое дело! По дороге Мареско купил «Ле Котидьен». Бегло прочитал. Полиция, кажется, напала на след. Газеты всегда так пишут. Выбирает местечко в стороне. Музыка вполне приемлемая, несмотря на монотонное барабанное сопровождение. По залу витает запах хлорки, как на рыбном привозе. В общем, терпимо. Мареско немного не по себе. Постепенно он как бы раздваивается. Если бы он прислушался к внутреннему голосу, то тотчас заплатил за кофе, отправился на охоту, ко всему приглядываясь, руки начеку. Вовремя себя одергивает. Он сюда пришел почитать газету. Увы, ничего нового, появился подозреваемый. А, этот бортпроводник! Улик никаких! Удовольствие-то какое — быть одновременно причастным-непричастным к делу, виновным-невиновным. Он сам по себе, он — избранный. Он избран стать адвокатом, делать добро, защищая зло. Балансировать на грани добра и зла. Да, убийство превратило его в другого человека! Он больше не думает: это не мне принадлежит. Теперь он весь во власти желаемой вещи: я — твоя и по праву принадлежу тебе. Вот его возможная защитительная речь, если вдруг однажды его поймают с поличным. Но… пока рано говорить об этом. Все складывается удачно… Мареско идет тяжелой походкой. Мало спал, несмотря на принятое снотворное. Позвонил матери и сказал, что ему необходимо сделать кое-какие покупки. «С утра и уже б плохом настроении!» — отмечает она бесстрастным голосом, как судебный исполнитель, зачитывающий окончательный приговор. А как бы ему хотелось выплеснуть всю правду: «Да, я — украл, стибрил, свистнул, стянул. Я посылаю к черту условности, внимание, вежливость. Да, и несмотря на мою интеллигентность, я то, что ты называешь „опасный субъект“». Обвинения застревают у него в горле. Он где-то преступник, и осознание этого согревает его и делает походку более уверенной. Неправда, он не половинка-наполовинку, получестный, полусвободный. Он и сам не знает — кто? И не надо его учить! Он уже взрослый!

Мареско отправляется в банк, чтобы поместить свою драгоценность в сейф. Все. Теперь нож — его заложник. А вдруг отпечатки принадлежат известному чиновнику, его можно и пошантажировать! Стоит только несчастному выслать фотографию и коротенькую приписочку: миллион за крокодила. Да почему же один миллион? Почему не десять? Поднимаясь по лестнице, Мареско не переставал сам себя ругать: он не отличается ничем, так похож на этих служащих, старательных, упорных, услужливых, — вон за окошечками мелькают их глупые лысины! Он старается выделиться, пока не очень получается! А если по-честному — так он самый обыкновенный клептоман, больной человек, подопытный кролик для психиатра. Не приведи Господи вновь с ним столкнуться! Так он опять за свое: «Поберегите себя!» Для Мареско — это худшее оскорбление!

Пьер останавливается. Да, кажется, нащупал, что его так мучает. Он поступил так сознательно, словно мелкий рантье, который запирается, чтобы припрятать свои денежки, или как вор, который прячет краденое. Да нет, он не вор! Мареско возвращается и говорит служащему: «Я кое-что забыл!» — и забирает нож с собой. Сердце бешено колотится. Ему и грустно и весело. Он счастлив, что вновь обрел свое сокровище, это вам не любовная записочка. Безумец, как он только мог подумать расстаться с этим тонюсеньким пакетиком. Вот он лежит мирненько в его нагрудном кармане. А грустно от того, что, будучи вещественной уликой, нельзя его выкупить. Даже если в Нувель-Галери ему удастся переговорить с директором и предложить сделку, он не посмеет спросить: «Я его выкуплю, назовите любую цену». Деньгами от воровства не откупишься! Итак, он — вор, и сколько веревочке не виться… Его радость и страдания неотделимы от риска. Как это прекрасно и печально! Орел или решка! Ну, иди, малыш! Он с ним на «ты», с крокодильчиком! Мареско осторожно кладет ножик. Он будет украшением его музея. Здесь твое настоящее место. Никто не посмеет отнять тебя у меня.

Мареско бредет по улице. К матери. Весеннее солнышко как бы заранее прощает все его слабости, а девушки необыкновенно хороши — праздник цвета и духов! Едва дверь захлопывается за ним, как из глубины комнаты раздается голос матери:

— Арестовали… только что сообщили по телику.

В ее-то возрасте где только успевает нахвататься всяких выражений!

— Так кто же?

— Любовница пилота «Эр-Франс».

М-да! Ну, комиссар дает. Больше выбора не было? Предпочитает ошибиться, но выиграть время. Пьеру не терпится:

— А поточнее?

— Они думают, что это его любовница.

— Но она же мертва!

— Да, верно. Но есть другая!

— Какая другая?

— Послушай, сначала успокойся! У него была еще любовница. Была до нее. Да отпусти же меня! Что за манера спрашивать! Меня нисколько не удивляет, что клиенты бегут от тебя!

Мареско тяжело опускается в кресло. Когда-то на нем восседал большой чин, тот, чей портрет висит над камином: в мантии, с орденом Почетного легиона, лицо бесстрастное, глаза голубые, суровые — сама справедливость!

— А, — наконец выдавливает он, — так убийца — отставная любовница!

— Да, но это только гипотеза! — возражает старая дама. — Между ними происходили бурные сцены. Некая Иоланда Рошель. Она в розыске… Вот пока все, что передали. Нужно посмотреть новости в 13.00. Может, появится новая информация.

— Отставная, — шепчет Мареско. — Ничего не понимаю. Такое убийство не могла совершить женщина. Ты хорошо расслышала: Иоланда Рошель?

— Да. Я хорошо запомнила потому, что Жюльен присылает мне устриц из Ла-Рошели. Не можешь ли ты пойти покурить в другом месте? Слышишь?

Но Мареско не слышит. Он застыл с сигаретой в зубах. Посасывает ее. Машинально сплевывает. Рошель! Где он мог слышать фамилию? Рошель! Быстро вскакивает.

— Полетт пришла?

— Изучает досье Валаберга.

— Ладно, пойду посмотрю.

Уже с порога слышит:

— Ты вернешься к обеду?

И вполголоса: «Стал совершенно невозможным». Но Мареско уже в другом конце квартиры. Досье Валаберга — наплевать! Это наполовину гражданское дело его совсем не интересует. Но Иоланда Рошель — вспомнить, какие-то неясные ассоциации. Вроде бы дорожная авария: кажется, автомобиль… железнодорожный переезд… да, верно… припоминаю.

— А, Полетт! Пожалуйста, отложите Валаберга. Дело Рошель. Вы помните?

Конечно, прекрасно помнит. У нее отличная память. Ни лица, ни груди, бесполая какая-то. Одна память — ходячая картотека. Ни рыба ни мясо. Рошель? Готово! Иоланда Рошель. Наезд на автоматический шлагбаум на станции Вольвик. В каком году?.. Раз, без запинки! В 82-м, июль 82 года. Так давно это было?

— Вы уже работали у меня?

— Конечно, мэтр.

— Как быстро время летит. Вы меня поняли?

— Прекрасно поняла!

— Можете найти досье?

— Проще простого!

— Чем завершилось? Я проиграл, как всегда. С железнодорожниками не шутят!

— Вовсе нет. Вы добились возмещения материального и морального ущерба. Шлагбаум был неисправен.

— Будьте любезны, принесите досье. Оно как, очень большое?

— Довольно-таки. Заключения экспертов, ваши пометки…

— Меня интересует все, что касается этой молодой женщины.

— Не очень-то и молодой, — поправляет секретарша. — Если ей тогда было года тридцать два — тридцать три. Необходимые сведения вы найдете в отдельном конверте.

— Передайте. Спасибо. Замечательно! Даже есть фотографии! Поврежденный шлагбаум. А где же она?

— Дайте посмотреть, — говорит Полетт. — Как раз справа от господина в плаще — она.

Мареско внимательно изучает фотографию. Ветром раздуло пальто и растрепало волосы. Лицо Иоланды хорошо освещено. Пьер не удерживается и произносит:

— А она ничего!

— Конечно, восемь лет назад! — делает ядовитое замечание секретарша.

Брюнетка. Золотистый цвет лица. Очаровательная улыбка. Но пейзаж не располагает к веселью: камни, рельсы, луга, облака. Мареско задумчиво произносит:

— Забавно, но я ее совсем не помню.

На обратной стороне фотографии короткая надпись: «Отель „Де Лавенир“, рю-де-Бельшасс». Затем Пьер возвращает документы Полетт и просит сделать копии. Остальное: бумажки, протоколы, вся прочая ерунда — сметающий жест рукой — убрать. Сигарета «Кравен». Зажигалка. Размышления. Без сомнения — любовный треугольник. Еще бы, у пилота «Эр-Франс» было много любовниц, значит, много соперников!

Мареско рассматривает фотографию ножа, сидя в своем любимом кресле: оно ему служит для работы, отдыха, размышлений. Он озабочен не тем, как развиваются события. Наоборот! Удача пока на его стороне. Если бы нож мог его слышать, Мареско рассказал бы ему, что он пережил за последние две недели. Сначала арест! Она далеко не убежала, эта Рошель. Впрочем, она и не думала сопротивляться. Ждала, когда придут, да и куда ей бежать? В гостиницу «Бургонь», где она снимала комнату, окнами во двор. Потолок был так низок, что приходилось наклоняться, чтобы присесть на кровать. По словам Виктора (в свою очередь он узнал обо всех подробностях от бывшего сослуживца), Иоланда была пьяна. Правда, не до бесчувствия. Но и пьяная, она не теряла чувства достоинства. Молчаливая, гордая, одна щека нарумянена, на другую только собиралась навести марафет.

— Куда ты спрятала нож? — спросил инспектор, который имел привычку тыкать всем подозреваемым.

— Как… какой нож?

Икнула в ладонь.

— Которым убила!

— Из… извините. Я никого не убивала.

Ее увели, перетряхнув все до единой ее вещички. В настоящий момент Рошель в камере предварительного заключения. Непрекращающиеся допросы: комиссар, инспектора. Перепробовали все: от сюсюканья до угроз. Она — в полной прострации, глядит на них отсутствующим взглядом. По словам того же Виктора, атмосфера там накалена до предела. И что? Главного нет как нет. Нет ножа, нет отпечатков. Чем занималась все это время? Ее жизнь как на ладони. За ней ничего не числится. Нельзя назвать ее и «девочкой по вызову», так как она «не торговала своими прелестями» — выражаясь словами Виктора. Да, у нее были мужчины, по крайней мере, они знают двоих: стюарда и пилота, который все время был «в улете» — словечко изобрел, конечно же, Виктор. «Извините, шеф!» — говорил он, смеясь.

Нож молчит, как бы он хотел, чтобы нож заговорил. Мареско рассказывает ему об Иоланде Рошель. «Вы теперь знаете столько же, сколько и я». Мареско с ножом на «вы».

— Дальше что?

— Постойте, — просит Виктор. — Все записано в тетрадочке.

Он никогда не расстается со своей истрепанной тетрадкой, без конца в нее заглядывает, перелистывает наслюнявленным пальчиком.

— Вот! Меж ними было бурное объяснение, подробностей не имею. Но совершенно точно, что они со своим офицером поцапались и Джамиля была с ним. — Что-то я там написал, сам не разберу. — А, так-так. Джамиля была в постели, а Рошель — за дверью, пыталась ворваться. Еще на лестнице крикнула: «Вы у меня оба заплатите!» Села на ступеньки и уснула. Так и нашел ее рано утром консьерж, когда выводил Милорда на прогулку. Милорд — собачонка одной певички с четвертого этажа.

Мареско поглощает информацию Виктора с аппетитом гурмана. Ему не стыдно. Ему не терпится узнать как можно больше, перебивает, переспрашивает.

— Да, конечно. Как-то она упомянула, что ей нужен-де адвокат.

— И что?

Смотрит в тетрадь. Что там?

Комиссар отказал. Слишком рано. Ее арестовали, чтобы как следует допросить. Он уверен, что нож она где-то спрятала или бросила куда-либо: на пустыре, в парке, в саду, в помойку. Если бы знать — все перерыли бы.

— Конечно, почему нет? — ликует Мареско.

— А что сама Джамиля?

— Все проверили. И знаешь, что самое любопытное. Что это она «девочка по вызову». Интересно?

— Дальше.

— Приехала во Францию два года назад. Была в труппе «Дети Аллаха», акробатические танцы. Африканская музыка, танец живота и все прочее! Там даже была одна конголезка с удавом. Номер назывался: «Мечты Саламбо». Не проработав и трех месяцев, труппа разбежалась, наделав долгов там и сям. Тогда-то ее и заприметил пилот. Вспыхнула страсть: она живет у него, он купил ей машину и так далее.

— А что же Иоланда?

— Не давала им проходу.

— Она так сказала?

— Нет, у нее слова не вырвешь.

— И что она для этого делала?

— Все время торчала у них на дороге. Куда они, туда и она, звонила, выслеживала; а его так прямо в офисе «Эр-Франс» доставала. Представляете, когда у нормальной женщины крыша едет — она превращается в посмешище! Но эта — нечто, особый случай! Говорит тихо, вежлива, сдержанна и все такое! Даже в полиции к ней относятся с уважением, тем более что ее, верно, придется отпустить. Никто из судей не рискнет ее осудить за неимением доказательств. В полиции у всех уже мозги набекрень! Трое подозреваемых: у двоих мужчин — железное алиби, а против нее — никаких улик! Да еще эти вездесущие журналисты! Нувель-Галери предлагает награду в десять тысяч франков за любую интересную информацию по делу убийства.

— Спасибо, Виктор!

Мареско меряет шагами комнату. Слушая бывшего инспектора, ему в голову пришла блестящая идея. Она его возбуждает, как лису умерщвленная ею теплая добыча. Он ходит кругами, приближаясь к ней и без конца принюхиваясь. Идея такова: он знает некого Менестреля, он еще не на пенсии и работает в лаборатории. Они всегда были в хороших отношениях. Стоит только ему позвонить. Пьер спрашивает телефон у Виктора. Он хоть и удивлен, но слепо выполняет все указания адвоката.

Мареско звонит Менестрелю и излагает ему свое дело:

— Можно ли по фотографии с отпечатками пальцев, сравнив ее с отпечатками, имеющимися в картотеке, сказать — принадлежат ли они одному лицу?

Менестрель колеблется с ответом, потом немного погодя:

— Все зависит от качества снимка, но a priori почему бы нет?

— Мог бы я принести вам фотографию на экспертизу?

— Хорошо, дня через два, не раньше. Сейчас много работы.

— У меня, — говорит Мареско, — тоже бывают запарки.

Ничего не значащие слова, вроде этих, чтобы скрыть главное — истинную причину. А она, вот она — на поверхности (и искать далеко не надо). Досье Иоланды Рошель. Быстренько с ним знакомится. Как он и думал: водительские права в каких-то пятнах подколоты к основному отчету. Ему совершенно очевидно, что отпечаток пальцев на правах и на фотографии — один и тот же. Мареско, конечно же, не специалист, но рисунок отпечатка — узоры, круги, изгибы — никаких сомнений! «Попалась!» — восклицает он. Отпадает необходимость обращаться к Менестрелю. Так, благодаря водительским правам, он и обнаружил, что Иоланда, сбившая железнодорожное заграждение, и есть та преступница, которая зарезала Джамилю. Дороже золота эти права. Ему приходит в голову поместить в музей и досье Иоланды Рошель. У Мареско даже есть ее фотография. Он долго всматривается, вглядывается в побуревшие от времени пятна крови, выпачкавшие этот исторический документ в момент наезда. Права у нее уже другие. О старых она уже и забыла. Интересно, что она скажет, вдруг встретившись с ним? Главное — не спешить. Конечно, она будет отрицать причастность к убийству. Очень хорошо. Таким образом она дает ему время на обдумывание дальнейших действий. Каких? Мареско еще и сам не знает. Переполненный разными чувствами, Мареско выходит на улицу. У него потребность в движении, идти, врезаясь в толпу эдаким победителем, крутым, уверенным в своих силах. Скользит равнодушным взглядом вдоль рядов с товаром, выставленным на распродажу. В голове крутится ненавязчивый мотивчик, придуманный им тут же, на ходу. И слова к нему: «Она моя, моя она, ах, моя!» Мельком успевает замечать там и сям отблески металла, и это прибавляет ему радости. Нет, у него нет желания знать больше, чем надо. Он пресыщен. У него в портфеле два красноречивых снимка, два отпечатка, и он чувствует себя на коне. Пусть твердит, что невиновна. Пусть защищается, как может. Затем, со временем, ей придется обнаружить, что попала-то она в руки к страшному хищнику, от которого ей так просто не уйти. Вот и Дворец правосудия. Там за решеткой совсем другой мир: мир лестниц, колонн, гулкого эха, черных крахмальных мантий; Мареско любит его. Знает наизусть географию этой каменной громадины, проходов и переходов, поворотов, перекрестков… Ему нравится чувствовать себя здесь как дома, в то время как другие боялись этого здания. Теперь ему необходимо предпринять несколько демаршей, чтобы заполучить пропуск на посещение. До сего дня Иоланда отказывалась от услуг адвоката. «Я ничего плохого не сделала!» — повторяет она упрямо. Как ей не понять, что именно невиновность и нужно доказать. С одной-то стороны она права, отказываясь от защиты. Но не от него! Он не такой адвокат, как другие!

Общаясь с Мареско, отчитываясь за проделанную работу, Виктор не переставал удивляться:

— Зачем он взялся за это дело? Известно, что денег у нее нет. Он-то слишком тщеславен, чтобы взяться ее защищать, мелкая рыбешка. Да вдобавок еще в чем обвиненную! Какая-то отвергнутая бывшая любовница залетного пилота. — Виктор улыбается. Он любит играть словами. — Кому он будет доказывать, что она обезумела от ревности? Ради Бога, если ему нравится, мэтру, чтобы его считали идиотом, пожалуйста. Было бы из-за чего! Буря в стакане. Если его до сих пор не выгнали, так благодаря его крестному. Судья Дабер его терпеть не может и воспользуется любым предлогом, чтобы его потопить.

Мареско прощается с Виктором и звонит матери:

— Сожалею, у меня срочное свидание. Вернусь, как только переговорю с Иоландой.

— С кем?

От возмущения трубка вибрирует.

— Иоландой Рошель, — уточняет Мареско. — Я сказал «с Иоландой» для краткости. Потом расскажу. Во второй половине дня я должен быть в тюрьме.

— Что другие об этом скажут?

— Наплевать!

Мать бросает трубку. Мареско пожимает плечами. Перебирая в уме разговор с матерью, про себя отмечает, что стал вести себя с ней иначе. Более нетерпеливо. Пока, как обычно, вежливо. Новые нотки появились в голосе: резкие, приказательные. Покопавшись в себе, признается, что начало всему положил нож. Этим ножом он отсек нити, мешавшие ему, старые привычки. Но что стало с его руками? Они как бы отяжелели, а ведь раньше были ловкими, проворными, как язык у саламандры — быстро-быстро сметающей пищу, перепрыгивая с ветки на ветку…

Музейные экспонаты, собранные им с такой легкостью и живостью, — теперь он не смог бы их, как раньше, выхватить одним молниеносным движением. По правде говоря, он столкнулся с чем-то более сильным, чем он. Безусловно, он — хозяин положения. Но что касается смелости — здесь его обскакали! Никогда Мареско не посмел бы, даже захоти он, вернуться назад после убийства и положить нож на место! Какие же чувства должны были обуревать человека! Эта чрезмерность чувств, приведшая к преступлению, пугает его! Мареско — человек мелких страстей. Он прекрасно это знает. И всегда не хватало ему уверенности в себе. И если он хочет поближе познакомиться с женщиной-убийцей, то ему просто необходимо немного того фанфаронства, которое он испытал когда-то перед клеткой с черной пантерой! Как это смешно, идиотство какое-то! А, ты продолжаешь настаивать на своей невиновности! Посмотрим, кто из нас сильней, моя милочка! Так медленно, не спеша, он доходит до тюрьмы. Он знает дорогу, не в первый раз приходит сюда для встречи с заключенным. На этот раз ожидает свою подопечную с замиранием сердца, как перед началом спектакля. Вот, наконец, и она. Быстро в уме прикинул возраст: 38. Ей и не дашь. Садится, сплетает пальцы, ждет, все движения выполняет чисто механически. Мареско хорошо помнит ее фотографию с водительского удостоверения. Женщина, такая безразличная ко всему, совсем не похожа на ту, и кажется матерью той давней его клиентки. И Мареско, как он ее понимает! Непроницаемое лицо, безжизненный взгляд — не от того, что она сдалась. Это маска человека, отчаявшегося в своей любви, когда нет сил ни кричать, ни плакать. Мареско представляет именно таким лицо Иоланды в момент, когда она наносила смертельный удар своей сопернице. Пьер вдруг подумал, что воздушному Дон Жуану крупно повезло. Он где-то там на солнышке заигрывает со стюардессами и никогда не узнает, что эта фурия могла бы запросто его убить. Мареско предлагает Иоланде сигарету. Она жадно закуривает. Руки у нее длинные и худые, пальцы — веточки. Она внушает недоверие и жалость.

— Вы не припоминаете? Мы с вами уже встречались, давно. Наезд на шлагбаум… вспомните!

Она молчит, наклоняет голову. Мареско уже жалеет, что впутался в это дело. Он не был готов к такому недоверчивому молчанию.

— Заранее ставлю вас в известность, что у них против вас ничего нет, — говорит он. — Вы-то единственная без алиби. У вашего, так сказать, покровителя — алиби железное. А у вас нет. Вы отдаете себе отчет? Протесты вам не помогут. Думаю, поэтому вы отказались от борьбы. Не так ли? Комиссар вам не верит. И судья тоже.

Она поднимает голову, спрашивает:

— А вы?

У Мареско перехватило дыхание, он выпаливает:

— А я, я вам верю… до тех пор, пока нож не будет найден.

Он ждет ответа и думает в то же время, что обвиняемая сейчас не в силах дать ему какие-либо объяснения. С одной стороны, убила она. Но не перестает повторять, что невиновна. Доказательств ни того, ни другого у них нет. С другой стороны, к какому выводу она могла прийти, узнав, что нож до сих пор не найден? Вывод один: нож, как и прежде, на стенде, среди других ножей. Время идет, ее шансы на освобождение все возрастают. Итак, единственная тактика: упорно молчать, сохраняя вид невинной жертвы. И ей неинтересно, считает ли этот адвокат ее виновной или нет. Какая разница! Но Мареско не проведешь! Он знает все, о чем она думает, так как думает о том же. У него все ключи к разгадке. Оборачивается к ней:

— Послушайте! Не будем упорствовать в молчании. Вы этим ничего не добьетесь. Нет, наоборот, нужно выработать систему защиты. И мне думается, нужно нам с вами восстановить час за часом все, что вы делали за два дня до убийства. Тем самым мы сведем все обвинения к нулю. Вас подозревают в предумышленном убийстве. Мы им докажем, что отношение и поведение бывшего любовника настолько надломило вас, что вы просто физически не могли совершить это преступление. Понимаете? Тогда посмотрим, как будут разворачиваться события. Обвинитель вас представит как женщину несдержанную, а мы, наоборот, как женщину подавленную, разбитую. Но я еще раз повторяю: это в случае, если вы еще будете находиться под следствием. Что меня крайне удивит! Потому что я буду требовать немедленного освобождения из-под стражи. Вы готовы мне помочь?

Он берет ее за руку, чтобы установить между ними атмосферу доверительности. И уже чувствует, что дело сделано. Он сумеет ее разговорить, постепенно. В конце концов он получит то, что так стремился услышать: она расскажет ему о своей страсти, доведшей ее до такого отчаяния, — то есть о том, чего он никогда в жизни не испытывал.

— Вы очень любезны… Спасибо… Это слишком! Я к этому не привыкла…

Мареско чувствует волнение и дрожь в голосе, когда она произносит слова благодарности. Он потрясен. Сколько их еще, бедняков, смирившихся с нищетой, несправедливостью, ужасами повседневной жизни. Некоторым счастливчикам все же удается выбиться из грязи. Некоторым, поймавшим свой миг удачи. Миг удачи!

— Ну и ну. — Мареско встряхивает головой. — Опять напридумывал всякого! Размечтался, старик! Ты ей создаешь ореол некой героини из романа. Тебе завидно, что она на очко обогнала тебя! Великая страсть — ты ее никогда не знал, и тебе обидно! Обидно, что она знает о человеческой жизни больше тебя.

Они расстаются. Пора! Он не должен показать, что слишком заинтересован в ее деле! Скорее чтобы завоевать доверие, нужно казаться равнодушным. Не работа, а сущая каторга. А его крестный — ну и свинью подложил же он ему! Даже стажеры, не стесняясь, называют дело Рошель тухлым! Мареско должен был отказаться. Такое дело, как это, — курам на смех…

— Ясно же. Убила она. Ясно как Божий день. Она издевается над ним!

И все же Мареско упорствует. Она невиновна, я докажу. Задача у него архисложная, и он прекрасно понимает, что на карту поставлена его честь. А он должен лгать всем на свете! И самому себе в первую очередь. Делает вид, что собирает разные факты, как будто они смогут пролить свет на дело Иоланды.

— Вы провели ночь на лестнице в доме Поля Шанэна?

— Да.

— Почему? Думали, он вам откроет?

— Не знаю. Девчонка была с ним. Хотела их припугнуть.

— Допустим! Итак, вы примостились на лестнице. Это как?

— На корточках. Положила голову на колени. Я немного замерзла.

— Сколько времени вы не ели?

— С вечера. До этого перекусила в одной забегаловке, стоя. А они вдвоем ужинали в ресторане Мишель напротив.

— Как долго они были вместе?

— До половины первого следующего дня. А накануне она его встречала в аэропорту. Он прилетел из Нью-Йорка.

— А вы?

— Я тоже ждала.

— Вы знали, что Джамиля его любовница?

— Нет. Догадывалась, конечно. До этого никогда с ней не встречалась.

— И вы вот так сразу признали в ней свою соперницу?

— Да.

— И тогда… Опишите ваши чувства. Отвечайте. Вы почувствовали, что не успокоитесь, пока не увидите ее мертвой?!

— Нет, я не убивала. Клянусь.

— Вы все это уже рассказывали полицейским?

— Да.

— Что дальше?

— Из аэропорта они взяли такси и уехали.

— А вы?

— И я поехала на такси, правда, для меня это дорого.

— Когда, в каком месте они вас увидели? Ведь вы хотели, чтобы они вас увидели!

— На лестнице, внизу. Я перегородила им дорогу. Он меня грубо оттолкнул. Я их оскорбляла почти до самой двери.

— Вы хотели скандала?

— Не знаю. Я ничего не соображала. Кричала, вот и все.

— А если в тот момент у вас оказалось бы под рукой оружие, пистолет например, вы бы убили?

— Думаю, да.

— Вы это тоже рассказали в полиции? Чтобы вас обвинили в преднамеренности! Хитро!.. В общем, вы все выложили как есть и не захотели адвоката! Меня или кого другого! А скажите, кто вам меня посоветовал?

— Инспектор Грюмуа. Он сказал — это как раз для Мареско.

— Вернемся к убийству. Вы начали следить за Джамилей. Зачем?

— Хотела поговорить.

— Вы уже остыли к тому времени?

— Да, скорее смирилась. Думала, может, выслушает? А скорее так, ни о чем не думала. Так просто смотрела, как она идет передо мной. Я бы ей дала лет пятнадцать — шестнадцать. А мне уже…

— Успокойтесь. Дальше.

— Я видела, как она входила в фотокабинку. Тогда и подумала, что, верно, ей нужны фотографии на паспорт. Видно, хочет с ним уехать. Ну, я решила плюнуть на них и ушла.

— Стоп! До этого момента, как мне кажется, вы говорили правду. Но вот здесь — не получается. Если в самом деле малышка собиралась уехать с вашим любовником, то вы, потеряв контроль над собой, могли и убить!

— Чем же? — говорит Иоланда умирающим голосом. — У меня ничего не было в руке. Вы все говорите о ноже. О каком? Покажите. Нашли дурочку, на кого свалить.

Она не возмущается, не жалуется. Не спорит. Она устала ото всего, говорит тихо, еле слышно. Зачем ей рисковать собой?

Безразлична ко всем и ко всему.

— Поймите меня правильно, — продолжает Мареско. — Полиция пойдет на все, чтобы вытащить из вас признание. Она вывернет вас наизнанку. Ей необходимо признание, так как ни отпечатков, ни ножа не нашли. Полиция не любит проигрывать. И если вы — словом, голосом, жестом — покажете себя даже наполовину побежденной, они за вас примутся. И вы в конце концов сдадитесь. Что бы я ни делал потом!

— А вас, — говорит она, — вас устроит, если я признаюсь?

— Ни за что на свете! — Мареско даже подскочил. — Очевидно, нам удастся выпутаться с минимальным ущербом. Но я буду настаивать на полном прекращении следствия!

— Вы добры! — говорит она вежливо. — Можно мне попросить сигаретку?

— Пожалуйста. Берите всю пачку.

Впервые она улыбнулась. Это была мимолетная улыбка, как солнышко зимой. Мареско подносит зажигалку. Ему нравится подержать ее подольше, освещая лицо. Как бы ему хотелось провести кончиками пальцев по этому печальному и уже немолодому лицу. «А ведь я ей нужен», — думает про себя. Сердце его наполняется восторгом. Никто никогда в нем не нуждался.

— Поклянитесь, что не убивали! — Тут же себя одергивает: — Извините. Я знаю, что не вы! Эта мысль не дает мне покоя.

Закуривает сигарету «Кравен», чтобы прийти в себя. Голова немного кружится. Убивала! Не убивала! Немного мозговых усилий, и перед глазами вновь возникает кровавый крокодил! Если однажды дело все-таки будет рассматриваться в суде, ему понадобится все его красноречие, чтобы доказать ее невиновность! Он-то, знающий лучше любого другого, что именно она — убийца, эта маленькая, согнувшаяся под ударами судьбы женщина. Может, знай он ее получше… Если ему удастся избавиться от чувства жалости к ней… А оно в нем сидит намертво. Там, за стенами тюрьмы, он ее презирает. Но как только видит перед собой, за этим чуть перекосившимся столом, — она моя, и только моя. Ее жизнь зависит только от меня! Ему частенько приходится обращаться за советами к комиссару Мадлену. Тот хитро улыбается: «Дорогой Мареско, вы забываете, что я не у дел. Но хочу вам немного помочь!»

В самом деле, комиссар делает несколько замечаний, которые помогают Мареско понять, что собой представляет подозреваемая. Ему понадобилось немного времени, чтобы установить, что Иоланда Рошель — ее ненастоящее имя. Полиция об этом узнала сразу, тогда почему ему не сообщили? Конечно, такая подробность не может вывести на след, но тем не менее. На самом деле ее звали Жанна Бодуэн. Родилась в Рош-сюр-Йон. Родители — кустари, делали и продавали на ярмарках леденцы на палочке и прочие сладости. Мареско с ней еще не говорил о родителях, пока еще не определился, как ее называть. Поначалу фамильярно называл… дорогая Иоланда. Это было как бы в порядке вещей. А вот назвать сейчас Жанной означало: «Вы меня обманули. Могли бы и сказать». В конечном итоге он приспособился приветствовать так, что выходило одновременно нефамильярно и по-деловому. А вообще-то Мареско с детства любил леденцы на палочке. Такие теплые, так и прилипают к зубам, челюсти не разлепишь и захлебываешься сладкой слюной: то мятной, то лимонной, то вишневой. Отец никогда не ходил с ним на ярмарку. Только маман. Она покупала ему нугу, с тем условием, что съест на десерт. И всегда охотно останавливалась у ларьков со сладостями. И они своими глазами видели, как работники, все в белом, как врачи, лепили вручную огромный шар из леденцовой массы, который затем подвешивали на крюки (для мясных туш). С ловкостью необыкновенной они вытягивали из горячего шара и нарезали сладкие палочки. И еще дымящиеся палочки извиваются, когда ты пытаешься приручить ее, подправляя языком непослушное чудо. Итак! Жанна выросла среди лавчонок со сладостями. К несчастью, родители сгорели заживо во время пожара, возникшего вследствие короткого замыкания. Ей было четырнадцать. Она жила бедно, по сведениям комиссара. На некоторое время она куда-то пропадает. Никто не знает, куда и чем она занималась. Вновь она появляется, будучи артисткой в небольшом фольклорном ансамбле «Ле Галопэн». Она — гитаристка. Ей восемнадцать — девятнадцать лет. Затем о ней два года также ничего не слышно. И вот она появляется. Работает несколько месяцев горничной в «Гранд-отель де Пари». Ею довольны. Серьезная, работящая, нравится клиентам. В свободное время играет на гитаре в маленьких ночных заведениях. Нет, за ней не числится никаких сомнительных связей. Ведет нормальный размеренный образ жизни. По разговорам, она хотела купить в Ла-Боле кондитерскую лавочку. Но это только по слухам. На сцене она выступала уже под псевдонимом — Иоланда Рошель. Играла на гитаре, кстати неплохо. Псевдоним ей нравится, судя по всему, так как вскоре она даже стала подписываться — Иоланда Рошель, а не Бодуэн.

Мареско узнает обо всем понемногу, как будто в книге восстанавливает утерянные страницы. Он не перестает вглядываться в ее лицо, вчитываясь в историю жизни по морщинкам на лице. Безусловно, она была красива. Но встреча с Джамилей сделала свое дело. Теперь ее лицо беззащитно. Так наказывала она их всех — от комиссара до надзирательниц — тем, что не красилась, выставляя напоказ свое бледное лицо, готовое принять любые оскорбления. Мареско она терпит, но в ее ответах слышатся нотки вражды и отвращения. Иногда они молча сидят напротив, ни в чем не уступая друг другу. Мареско неприятно чувствовать на себе оценивающие взгляды. Конечно, он не Поль Шанен, пилот «боинга», высшая категория по меркам человечества. Да и не хочет он никаких сравнений.

Мареско видел его на фотографии. Так, ничего себе. А вот его форма — это да. Форма его и красит. И погоны. Да, погоны и фуражка. Почему офицеры ее никогда не снимают? И еще Мареско пытается понять, какая она, Иоланда, как любовница. Что она нашла в этом пилоте, вцепилась в него как клеш, что породило в ней такую страсть?

Вот подобные Иоланде женщины и сбивают с толку следователей. Маленькие, хрупкие, беззащитные, искренние. Да разве они могут совершить преступление! Нужно поискать в другом месте! Вся группа комиссара Жандро кинулась искать в другом месте! А Иоланду оставили на потеху журналистам. Сами рыщут вокруг экипажа Поля Канена, изучают окружение Гастона Молинье, посещают ночные клубы, где выступала Иоланда. По мнению комиссара, без наркотиков тут не обошлось, а Джамиля выступала посредником. Кроме того, ее, возможно, преследовал не один человек, отняв всякую надежду на отступление. Мареско также в курсе расследования экс-комиссара Мадлена, который все больше и больше интересуется делом «несчастной малышки».

— Я могу сказать, что неплохо разбираюсь в криминальных делах, — восклицает он. — Уверен, мэтр, что вы выиграете!

— Конечно выиграю, — думает Мареско, — а что дальше? Открою клетку, и на этом все?

Он на пороге новой жизни. Слухи быстро ползут по Дворцу правосудия. Он — центр внимания. И адвокаты, до сих пор не замечавшие его, теперь бегут к нему за новостями, и журналисты, и многие другие относятся к нему по-другому. А по вечерам, ложась в кровать: «Как же мне поступить? Она убила, да или нет? Какая роль отводится мне в этом спектакле? И что меня так притягивает в ней? Уж не влюбился ли я?»

Инспектор рассказывает: человек, совершенно пьяный, останавливал прохожих у прилавков, оскорблял и угрожал им. Будучи насильно запертым в кабинете, не прекращал орать, что имеет право стоять в очереди, как и другие. И даже прав у него больше, чем у всех остальных, так как он-де знает, как все произошло. Он там был…

— Вот так. Я там был. Все знаю. Я и убил. А если кто не верит — тому морду набью.

Комиссар просит посторонних удалиться.

— Невероятно, — повторяет Иоланда, очень взволнованная. — Это невозможно…

— Почему? — переспрашивает Мареско.

— Потому что невозможно.

— Молчите, — шепчет он. — Вы все испортите.

Они обмениваются заговорщицким взглядом. Мареско прикрывает ей рот рукой:

— Ни слова больше. До завтра.

Она уходит. Мареско прислушивается, как комиссар пытается вытянуть у пьянчужки сбивчивые сведения. Человек сидит на полу. Он один из молодых бродяжек с Севера, которые вслед за солнышком осаждают столицу в теплое время года, отлынивая от полевых работ. Правда, нельзя сказать, чтобы он был одет в лохмотья. На нем прочные велюровые брюки и куртка. Обут во вьетнамки. Умыт и причесан, он мог запросто пройтись по всему магазину, не привлекая к себе внимания! Он несет какой-то бред, смеется сам с собой. Сжимает кулаки и ругается то ли на немецком, то ли на шведском. Инспектор объясняет, что никто не знает его настоящего имени. Но сам-то он известен в квартале как Жорж. Он обосновался в ангаре, где вечером паркуются грузовики Нувель-Галери. Отмечает особо важную деталь: ангар находится как раз напротив выхода из магазина. Короче, в двух шагах от места преступления. Клошара обыскали, но не нашли при нем никаких документов, а нашли трубку и нож. По форме и размерам похожий на тот, который тщетно искали.

— Увести его! — приказывает комиссар.

После того как уводят Жоржа, комиссар обращается к заместителю прокурора:

— Это меняет дело.

Завязывается оживленная дискуссия: кто убил? Пьяница или девица Рошель? Один сознался, но его признания, возможно, не что иное, как пьяный бред. Другая же упорно все отрицает, но у нее как раз веские причины отомстить своей сопернице. Мареско просит слова.

— Считаю невозможным более, — говорит он, — держать в тюрьме женщину, против которой у нас нет никаких доказательств. В прессе начинают муссировать принудительное задержание. По-моему, самое разумное — отпустить ее.

Его дружно поддерживают окружающие. Полицейские разгоняют излишне любопытствующих. Публика упорствует. Кто-то неподалеку от Мареско протестует: «Полнейшее безобразие!» Наконец любопытные расходятся. У Мареско все еще звенят в ушах слова Иоланды: «Это невозможно!» Не просто констатация факта, а протест, возмущение. Как бы будучи виновной, она не могла перенести, что обвинили невиновного. Как если бы она кричала: «Я. Я солгала. Отпустите его!» Мареско чувствует, что его план никуда не годится. И даже не план вовсе: скорее его роль, роль защитника. Если она признает себя виновной, ему придется удалиться. Трудно признать сначала ее невиновность, а затем виновность. Допустим. Его отстранят. Назначат другого адвоката. А вот этого-то он и не может допустить. Дело Рошель касается только его, и никого другого. Только он один докажет необоснованность обвинения. Иоланда, несмотря на депрессию, еще далека от желания быть приговоренной. Остается понять смысл взглядов, которыми они обменялись. Иоланда как бы говорила: «Нельзя допустить ареста пьяницы, потому что убила я!» Мареско: «Да, я знаю, но вы должны молчать!» Или еще короче. Глаза Иоланды: «Я скажу!» Глаза Мареско запрещают. И это столкновение характеров не обещало в будущем ничего хорошего, как будто им предстояло стать заклятыми врагами и поменяться ролями.

Мареско спускается к Сене. Все, что его так мучает, проносится перед его глазами, словно бегущая строка объявлений на фронтоне магазина: «Кража во искупление преступления». Отвратительно. Несправедливо. Жестоко. Теперь все зависит от Иоланды и ее молчания. Перенесет ли она это испытание? Вдруг завтра или в любой другой день она поддастся острому желанию рассказать правду? Никакого средства устранить риск, разве что выкинуть нож и положиться на судьбу?

Мареско больше не чувствует себя в безопасности. Нет уверенности в завтрашнем дне. За несколько часов он превратился в своего рода авантюриста, от которого отвернулась удача. Что делать? Пусть кричит до изнеможения: «Я убила, я убила, я убила…», чтобы затем направить ее на обследование к психиатру. Она неглупа! Должна же понять, что для нее же лучше молчать!

Нерешительный, уставший, возвращается Мареско на улицу Шатоден, через Нувель-Галери. Пронзительный голос обрушивается из громкоговорителя: «„Лавне“ — универсальное чистящее средство!» Это так. В «Лавне» мгновенно растворяется его отчаяние. Пьер расправляет плечи. Ему надо на центральную линию, где в это время народу поменьше. А пошла она к черту, эта Рошель! Надо ему встревать! Пусть все идет своим чередом. Мудрость в том, чтобы не вмешиваться. Раствориться в Нувель-Галери, вдыхать, принюхиваться, щупать — лишь бы не думать об Иоланде, Жорже, тюрьме. Перчатки. Он заметил перчатки. Да нет, он имеет все, что надо. Просто — беглый взгляд, на ходу. Отдать должное отличному качеству перчаток. Натуральная кожа. Специально для автомобилистов. Люкс. Он останавливается. Подходит продавец. Они, очевидно, уже все проинструктированы не терять бдительности. Трогает перчатки, не может не потрогать. Кожа тонкая, гладкая, живая. Даже сказал бы — ласковая. Наверное, вещам тоже нравится, когда их хотят, когда их любят. Мареско забывает обо всем. Ему приятен обмен короткими прикосновениями, вот так, кончиками пальцев. Возвращает перчатку на место. Придет время и… Во всяком случае, не сейчас. Ему достаточно было почувствовать, как вся его сущность пробудилась, встряхнулась, заволновалась. Именно то, что ему и нужно было. А ведь начало всему положил похищенный им нож. Разве можно сравнить те ощущения, которые он испытывал, когда хватал все, что попадало под руку, с тем непостижимым наслаждением, когда он сам выбирает вещь, понравившуюся ему. Эти перчатки… нет, в другой раз! У него и так полно забот. Завтра, может быть… придет. Сердце готово выпрыгнуть из груди… Издалека поприветствует: «А вот и я!» Как прекрасно это зарождающееся желание. Делает шаг, второй назад. Удаляется. Пришел он сюда подавленный, а уходит уверенный в своих силах и помолодевший. Как бы вновь обрел себя. Иоланда — его, как и перчатки. А теперь — домой! Мать поджидает его у двери, прислушивается к лифту. Как та собачонка, не находит себе места, томится, оставшись одна. С порога град вопросов обрушивается на Мареско:

— Верно, голоден? Я специально приготовила рагу под белым соусом. Эта девица Рошель вконец тебя измотала? Что? Другой подозреваемый? Не верь ей. Уверена, что именно она.

— Ну, хорошо, хорошо! — говорит Мареско, сдаваясь. — Все тебе расскажу. Сейчас мне надо отдохнуть. Если меня спросят, я — на совещании.

Проходит в кабинет, просматривает почту, делает пометки. Нужно как можно быстрее освободить ее из-под стражи. Ее освободят, а дальше? У нее нет семьи. Нужно следить за ней и помешать сделать очередную глупость. На панель она, конечно, не пойдет… да кто знает? Ему очевидно одно — не терять ее из виду. Проследить, чтобы не болтала направо-налево. Спрятать от журналистов. Представляете: «Иоланда Рошель рассказывает о своем преступлении!», «Убийца на свободе», «Она утверждает: „Это я!“» Думай, думай, Мареско! Ему казалось, что дело Рошель не вызовет никакого скандала: последят за ней дня два-три и забудут. А оно приняло совсем другой оборот! И надо же было появиться этому бродяге! А если Иоланда все расскажет — из искры возгорится такое пламя! И пресса и все прочие им заинтересуются: кто же он — Мареско? Почему обвиняемая выбрала его, доселе неизвестного адвоката? Докопаются до его старых школьных товарищей, до всей его подноготной. Его фотографии начнут мелькать в журналах. Его будут узнавать на улице. Он не сможет больше «охотиться» в Нувель-Галери. Завтра — слава, а послезавтра — бесчестие, если ему не повезет и камера заснимет его в момент…

Уф, Мареско приходит в себя. В общем, если не удастся отговорить Иоланду — ему крышка. Чем же ее подкупить? Сыграть в открытую? А ведь она спросит его:

— Если вы хотите, чтобы я молчала, значит, вы тоже что-то скрываете?

Нет, нужно разжалобить ее или соблазнить, дать понять, наконец, что карьера зависит от ее молчания, сыграть на дружбе: «Если вы меня хоть капельку любите, Иоланда…», и так далее. Попробует, хотя у него нет опыта по женской части.

После рагу и общения с матерью Мареско возвращается во Дворец. Там беседует с экс-комиссаром Мадленом. Тот пришел по привычке разузнать последние новости и сплетни. Говорят, Жоржево логово перевернули вверх дном. Если и припрятал нож, то неподалеку. Во всяком случае тот ножичек, который нашли при нем, не подходил для убийства. Мюллер, заведующий лабораторией, пришел к такому выводу, проведя экспертизу. Никаких следов крови. А отпечатки — мужские, как и следовало ожидать.

Мареско углубляется в досье Рошель, перечитывает показания пилота. «Болезненно ревнива» — так говорит о своей любовнице. «Болезненно!» Вот ключевое слово, веский аргумент для его подзащитной. К несчастью, Иоланда не создает впечатления безумно влюбленной. Она замкнулась в себе, упивается своей злостью, но никак не отчаянием. Мареско готов поклясться, что она еще что-то скрывает. А если она сообщница того, кого так старается выгородить? Если малышка Джамиля была свидетелем чего-то? Мареско пытается прокрутить эту версию. Понимает, что она ни к чему не приведет, но мысли барашками уже закрутились в его голове. Предположение: Иоланда — не одна. Стоит на стреме. Кто-то убивает и скрывается. Иоланда быстренько подбирает нож и прячет его. Тогда ее не в чем упрекнуть, ведь с самого начала она говорила правду! Потому и не скрывалась! Это входило в их планы. И даже больше: существовала договоренность обратиться к адвокату, не слишком опытному, но с чувством моральной ответственности — выбор пал на него! Он легко добьется ее освобождения и в жизни не догадается, что им только воспользовались. Так! А отпечатки-то Иоланды! И есть все… Хуже того! Если она признается во всем после того, как упорно настаивала на своей невиновности, можно ли будет утверждать, что только потому, что в ней проснулась совесть? И только затем, чтобы спасти какого-то клошара, который несет Бог знает что! Мареско напрасно старается внушить себе, что по-прежнему доверяет Иоланде. В том окружении, в котором она росла, не существует понятия чести, честности. Да и судью, насколько он его знает, не так-то просто провести.

Мареско ждет не дождется завтрашнего дня. Он выбрал ложный путь. Нужно все начинать сначала, анализировать каждое сказанное слово.

— Итак, вы вышли из дома вашего любовника вслед за Джамилей. Выследили ее до самого универмага. Она разговаривала с кем-нибудь по дороге?

— Нет.

— Ни с кем не встречалась?

— Нет.

— Сложилось ли у вас впечатление, что за ней следят?

— Нет, я ничего не заметила.

— А вы были одна?

— Не понимаю.

— Я хочу сказать — с вами был кто-нибудь еще? Вы по своей инициативе действовали?

— Конечно.

— У вас было какое-либо оружие?

— Нет. Я уже говорила.

Мареско останавливается. Предлагает сигарету Иоланде, другую закуривает сам. Они в небольшой комнатке, которая служит для переговоров. Между ними узкий стол. Такой узкий, что их лица совсем рядом. Это его раздражает — привык размышлять в одиночестве. Ему необходимо абстрагироваться, забыть о ее присутствии. От нее пахнет туалетным мылом. Иоланда приоткрывает рот. Выдыхает дым. Сидит не шелохнувшись. Но все равно все здесь пропитано ею. Мареско вздыхает. Фантазии опять уводят его куда-то — эта женщина внушает ему самые идиотские мысли. На самом деле все так просто! Она убила. Сначала все отрицала, а теперь пытается выгородить пьянчужку, зная, что он здесь ни при чем. Почему?

— Продолжим!

Терпеливо ждет, что будет дальше, склонив голову. Только следит за ним исподлобья.

— Она быстро шла? Иначе говоря, видела ли она вас?

— Да. Думаю, догадывалась.

— Она оборачивалась?

— Нет. Ускорила шаг. Наверное, хотела проскользнуть через выход. Увидела меня рядом и нырнула в фотокабинку.

— А что, там никого не было?

— Когда в кабинке кто-то есть, видны ноги из-под занавески.

— Прошу вас, подумайте хорошенько! Вы заявили, что именно в этот момент вы и решили оставить ее в покое. Повернули назад.

— Да. Я была удивлена ее внезапным исчезновением. А потом услышала шаги.

— Клошар?

— Да. Думаю, он.

— Теперь что касается ножа! Вы хотите, чтобы мы поверили, что сначала вы хотели догнать Джамилю и что, уже настигнув ее, вы передумали? А? Давайте представим себе: вы хватаете ее сзади… Что дальше?.. Душите? Так? Не забудьте, что она могла оказать сопротивление, завязалась бы борьба, шум поднялся бы!

Иоланда молчит. Не сводит глаз с Мареско…

— Не мне доказывать, что я ее убила, — говорит она наконец. — Это ваше дело, полиции, судей. И вы прекрасно знаете, что, не имея никаких вещественных доказательств, меня ни в чем нельзя обвинить. Разрешите задать вам один вопрос?

— Пожалуйста.

— По вашему мнению, мое освобождение, о котором вы мне говорите каждый день, оно зависит от конкретного лица или от какого-то другого фактора?

— Не понимаю.

— Я хочу сказать: раз против меня нет никаких улик, меня должны отпустить, хочет этого прокурор или нет! Конечно, мэтр, я рассчитываю на вас, вы-то понимаете, о чем я говорю! Вы мне дали понять, что если преступление не раскрывают, то оно все равно как-то классифицируется. Так? Но дело не закрывают в надежде на то, что оно будет раскрыто со временем?

Мареско не может сдержать улыбку.

— Все не так просто! — говорит он. — Будь я прокурором, я бы настаивал на том, что из двух одно: или у вас был при себе нож, потому что вы намеревались все-таки ее убить. Или у вас его не было, но вы хотели припугнуть свою соперницу. А такого быть не может. Значит, у вас был нож и вы лжете, утверждая обратное. И я это докажу, и это убедит судей, как если бы вы сами признались в своей лжи.

— Вы полагаете, что я лгу?

— Да.

— И я лгу вам, своему защитнику?

— Да.

Задумывается ненадолго. Вытаскивает сигарету из пачки. Прикрыв глаза, медленно выдыхает дым.

— Да, — шепчет она, — лгу.

Мареско впервые видит, как она улыбается. Не то чтобы лицо озарилось улыбкой, но в глазах появился веселый, озорной огонек.

— Я долго размышляла! — продолжает она. — Это все благодаря вам, мэтр. Вы правы! Я и не собиралась бежать. Почему я так поступила? Полиция меня арестовала. Ну, арестовала. Мне казалось, что все разъяснится само собой. Мне скажут: это вы убили! Я отвечу: чем? Вот так. Я была подружкой Поля Шанена. Мы часто ссорились. И что из этого следует? Вы, мэтр, мне сказали, что у них нет ничего серьезного против меня. По одному подозрению не могут же меня посадить? И я пришла к выводу, что, по сути, ничем не рискую. Теперь же вы спрашиваете, лгу ли я, утверждая, что не я убивала. С вами буду откровенна. Да. Я убила. Ревность, злость, отчаяние, все, что хотите. Не имеет значения, потому что я сделала это. Вы мне не поверите, клянусь, в руках у меня ничего не было. Я была вне себя, но заранее ничего не планировала, а то бы захватила ножницы, револьвер. Не важно, чем ударить.

— Вы хотите сказать, чем убить? — перебивает Мареско.

— Нет, мэтр! Чтобы сделать больно! Чтобы слышать, как она кричит! Видеть, как корчится передо мной… Как она умела заводить мужиков, чертова шлюха! А когда она прошла мимо прилавка с ножами, тут-то меня и осенило. Схватила первый попавшийся нож, не выбирая. Кажется, побежала. Во всяком случае, услышав мои шаги, она попыталась спрятаться в кабинке. Тогда сзади я ударила с размаху что было сил! Увидела, что попала, потому что кровь брызнула мне на руку. Эта кровь!.. Теперь я свободна, сказала я себе. Так.

Тишина. Иоланда скрестила руки. Прижимает их к себе, словно замерзла. Смотрит не на Мареско, а куда-то дальше него, сквозь тюремную стену.

— А дальше? — тихо спрашивает адвокат.

— Дальше ничего, — шепчет она.

— А нож? Что вы с ним сделали?

— Нож… проходила мимо и положила его обратно.

— И вас никто не видел?

— Конечно нет. Думаете, это так уж трудно? — Она вновь обрела спокойствие и уже немного с усмешкой: — Сразу видно, вы ничего никогда не крали. Для вас продавец что полицейский. Вам и в голову не придет что-то стащить! Очень честный? Просто от страха! Доказательство: представьте панику, народ бежит в разные стороны, лишь бы шкуру свою спасти. И что мы видим? Разграбленные лавки, пустые витрины. Поверьте мне, в больших магазинах установить жесткий контроль невозможно!

— Так вы хотите сказать, что можно взять все, что угодно, и не попасться на этом?

Смеется:

— Абсолютно. Если когда-нибудь вас заинтересует мое детство, я вам такого порасскажу, мэтр! Мы были небогаты, мать работала. Часто она мне говорила: «Жанин, займись обедом!» А мне только того и надо было! Я брала хозяйственную сумку и прямиком в магазин. Для отвода глаз сначала покупала бутылку, например масла, не важно с чем. Важно сделать вид, что покупаешь. А потом выбирала и бросала в сумку все, что душа желала, вкусненькое… и домой: банки с паштетом, с лососем. Самое мое любимое — курица в томатном соусе, настоящая вкуснятина!

— И что, вы никогда не попадались?

— Никогда. Сначала на меня не обращали внимания — маленькая девочка. Незаметно протискивалась где угодно. А потом, я не считала это за грех! Особенно когда голодала! Потом, в школе, нам пытались внушить, что твое — что мое!

— Да, но все-таки?!

— Хоп, ловкость рук! А когда вижу курицу в томате… Простите, мэтр. Я не должна была вам все это рассказывать! Но чувствую, вы меня понимаете. Так? Я вам не противна после всего…

— Да нет, почему?

— Вы богаты, у вас положение в обществе. А я…

— Я адвокат, — сухо отвечает Мареско. — И не мне вас судить.

Она улыбается, скептически пожимает плечами:

— Все так говорят. Не знают, а говорят! — Не в силах сдержаться, смеется, зажимая рот кулаком. — Извините, мэтр! У вас такой серьезный вид, вы так поглощены собой. Вы бы точно попались, не успели бы и «а» сказать. Вам не понять, какое удовольствие я испытываю, когда ворую. Если не привыкнуть к этому с детства, обязательно схватят! Постараюсь объяснить. Вы играете в покер? Не на бобы, на деньги? Если у вас карта идет, вы не должны показывать, а сидеть со скучающим лицом. А когда карта плохая — наоборот, еле сдерживать радость.

— Да, — прерывает ее нетерпеливо Мареско, — надо уметь лгать. Это всем известно!

— Нет, не поняли! Надо уметь играть, быть актером, владеть мимикой, менять маски. Тогда никто не разберет, кто вы на самом деле.

Голос ее вдруг меняется, в нем слышатся грустные нотки. Мареско наблюдает за переменой с большим интересом.

— Это ведь не ваши слова! — тихо говорит он.

Она вздрагивает, отстраняется от него. Губы дрожат.

— Поля Шанена, не так ли? Вы так любите его? Нет, не отвечайте. Это в порядке вещей. У любовников: что есть у одного, то принадлежит и другому. Даже слова. Он вас научил игре в покер?

— Да. Очень любил эту игру. Мы с ним даже часто играли на пару. Пока, пока… не появилась эта. И все перевернулось!

— Вы ни о чем не жалеете?

Смотрит на него с удивлением, молчит. Теперь очередь Мареско смущаться.

— Когда вас освободят, что будете делать?

— Не знаю. Найду какую-нибудь работу. Говорят, я неплохо играю на гитаре.

— Будете воровать по-прежнему?

— Почему бы нет? Это вас волнует, мэтр?

— Нет, просто за вами будут следить, вы думали об этом?

— Думаете, меня с поличным схватят? — Смеется, как школьница. — Хотите, опытом поделюсь.

Мареско вскакивает.

— Не говорите глупостей, Иоланда! Завтра увидимся, если пожелаете. Поговорим о Гастоне Молинье.

— О нем?

Презрение на лице.

— Он не в счет? — настаивает Мареско.

— Нет.

— Только Поль?

Он произносит его имя с некоторой злостью, которая его самого удивляет. Складывает свои бумаги, повторяя про себя: «Поль, Поль, наплевать на Поля». Протягивает руку:

— До свидания! Вот вам пачка сигарет. Если еще что-то нужно, говорите, не стесняйтесь. Впрочем, вам недолго здесь находиться.

Наконец он на улице. Сердитый, несчастный, но бодрый. Общение с этой женщиной можно сравнить с сеансом в сауне. Не успел распрощаться с ней, а его тянет обратно. Как бы ему хотелось схватить ее за плечи и трясти, трясти и приговаривать: «Ваша курица! Что она стоит по сравнению с тем, чем я занимаюсь изо дня в день! Вы вздумали учить меня, меня! Ваша свобода в моих руках! Одно слово — вы на свободе. Другое — и тюремные стены захлопнутся за вашей спиной. Слышите, никаких фамильярностей!»

Ему надо успокоиться, прийти в себя. Он спешит в свою берлогу на улице Каде. О его приходе извещает колокольчик на двери. Дзинь! Мы уже дома. Его сокровище здесь, в яслях, не хватает только вола и осла. Лежит. Поблескивает. В одном он уверен: все, что здесь собрано с такой тщательностью, не может идти ни в какое сравнение с краденой мелочью той девчонки. Садится в кресло. Ему надо передохнуть, как после долгого и трудного поединка. Да, так оно и было на самом деле. Он — хозяин положения, на какое-то мгновение почувствовал себя слабым, беззащитным! Предел всему! Надо признаться — его тянет к ней! Не лучше ли будет отправить полиции ее отпечатки? Тогда она надолго будет в его власти. Ведь такие дела разбираются месяцами! Мареско ощупывает себя в поисках сигареты. Вспоминает свою щедрость. Как будто этот маленький подарочек был чем-то вроде реванша. Только в чем? Он превращается в идиота. Забывает о главном. Он заболел Иоландой, как заболевают краснухой. Она чешется везде, оно и лучше, что чешется. Что это еще за гитара? Ничтожный инструмент, он требует постоянной тренировки. Нужно узнать поподробней.

Звонит к себе. Трубку снимает его мать.

— Откуда ты звонишь?

— Из Дворца. — Что неправда, то неправда. Не любит подобных расспросов. — Маллар пришел?

— Уже целый час тебя дожидается. Ты ему назначал?

— Да. Я был занят. Сейчас приеду. Пусть подождет.

В Нувель-Галери тоже есть гастрономический отдел.

Туда он никогда не заходил. Ему интересно, как у Иоланды получалось, когда она ходила за покупками! Раньше было немножко по-другому, другие прилавки, расфасовка. Но все равно, как и прежде, нужно взять тележку. Толкаешь ее впереди себя, как колясочку, между рядами банок, флаконов, разноцветных пакетиков. Покупатели все такие предупредительные. Стараются вежливо объехать, и вид — как у санитаров с инвалидами на прогулке. Мареско в центральном проходе, передвигается медленно, рассматривая консервы. Выбирает, что можно унести незаметно. Вскоре замечает, что это выше его сил. Например, баночка с чечевицей. Нечто объемное. Такую незамеченной в кармане не унесешь. Берет другую банку — с кислой капустой. Держит в руке, взвешивая. Сначала в одной, потом в другой. Даже в тележку положил, и она покатилась, как только он тронулся. То же самое с шампиньонами в сметане. Может, попробовать рыбные консервы? Они более плоские. Вот — морской язык. Да, чтобы их достать, нужно открыть холодильную камеру. Руки замерзнут. Чувствует себя неловко. Ему кажется, что он как-то выделяется среди прочих покупателей. Лучше отказаться. Да, в этом она его опередила! У каждого своя специфика! Мареско оставляет тележку посреди зала. Дежурный подберет. Быстро выходит, оглушенный громкоговорителями, расстроенный неудачей, полный сомнений, вновь обступивших его. Конечно, какую глупость он только что совершил! В ярости сжимает кулаки. Приближается к дому. Стоит некоторое время перед дверью. Успокаивается. Появляется новая идея: поселиться с Иоландой, ни от кого не зависеть. Она ему будет рассказывать о своей нелегкой жизни, и он ничего не будет от нее скрывать. Так они помогут друг другу стать лучше. Входит. Мать уже ожидает его у порога, а взгляд как у старшины, встречающего очередного солдата из увольнительной. Говорит тихо, почти не шевеля губами:

— Оставить его на обед?

— Да. Да, конечно.

Хорошо, будет с кем поболтать за обедом! Какая удача. Ему нетрудно развеять сомнения Маллара. Вскоре Мареско переводит разговор на Иоланду Рошель:

— У комиссара есть новые сведения об этой особе?

— Начнем с того, что ее настоящее имя Жанна Бодуэн.

— Я уже знаю. Меня интересует в первую очередь, как и на что она жила до встречи с пилотом «боинга». Мне кажется, в полиции это как-то упустили из виду. Берите, не стесняйтесь.

— Я вам хочу сказать, мэтр, что комиссар Жандро и его команда настолько уверены в невиновности Иоланды Рошель, что их больше интересуют Молинье и Канен. С одной стороны — бортпроводник. С другой — командир самолета. Не пахнет ли здесь наркотиками?

— Какой ужас! — шепчет старая дама.

— И даже, — продолжает Маллар, — эта группа, с которой она выступала. Они часто выезжают за границу. Надо думать, не только из-за любви к искусству. Эти «Галопэны» — их сценическое имя — довольно много зарабатывают.

— Но тогда и у Иоланды должна быть кругленькая сумма! А следствием установлено, что она жила довольно скромно.

— Здесь что-то не так! Инспектор Крюмуа думает, что Джамиля воспользовалась слишком уж большой щедростью своего любовника. Отсюда и драма! Но у этого дела есть другой аспект, которым будет заниматься сотрудник финансового отдела прокуратуры! Ему поручено выяснить, чем вызваны столь частые поездки в Женеву солиста этой группы.

— Мама, вы слушаете? — спрашивает Мареско. При посторонних он к ней обращался на «вы». — А ведь Иоланда не так уж и виновата. О ней можно сказать, что слишком ревнива, и предположить, что убила она. Сама-то она все отрицает.

— Мсье Маллар, сможете ли вы мне объяснить, почему моего сына интересует эта потаскуха?

Маллар, чтобы разрядить обстановку:

— Так в том и состоит его долг. Долг адвоката. Если ее выпустят, вы сразу увидите, как ставка его повысится.

— Мы же не на скачках, — едко замечает мадам Мареско.

Маллар глазами показывает Мареско, что ничего обидного не имел в виду. Но Мареско весь в своих мыслях:

— Так ли хорошо она играет на гитаре?

На этот раз Маллар говорит, выбирая слова:

— Говорят! Впрочем, легко проверить. Я достал пластинку этой группы.

— Что? — Мареско отталкивает стол, вставая. — Где она?

— В вашем кабинете. С большим трудом достал.

Мареско уже в соседней комнате. Мать встает из-за стола, даже не взглянув на гостя.

— Куда вы ее положили? — кричит адвокат.

— Иду, иду. Я ее переписал на магнитофон.

Магнитофон на стуле вместе с перчатками детектива. Маллар всегда работает в перчатках. Он крутит ручки, настраивает звук. Затем устраивается на подлокотнике кресла в позе меломана. Лицо сосредоточенное, готовое отдаться во власть музыки. Мареско хмурит брови.

— Не хотите ли мне сказать, что это треньканье и есть гитара?

— Потерпите, сейчас услышите.

И вдруг гитара зазвучала. Звук так отчетлив, что слышно движение пальцев по струнам. Вот провела мизинцем, и металлическая струна завибрировала на высоких нотах. Грустная мелодия, вроде португальской фадо, разлилась, завораживая присутствующих. Гитара пела соло. Это было так необычно, что Мареско, зачарованный, так и застыл с поднятой рукой. Затем медленно опустил руку. Проскользнул к дивану, сделал жест Маллару — молчать. Он слушает, полностью погрузившись в музыку. Мареско — не музыкант и плохо разбирается в музыке. Но иногда звуки и аккорды оказывают на него сильное воздействие. Например, вибрато виолончели, хриплые наигрыши саксофона, задумчивый голос английского рожка, раскатистое эхо басов пианино… Из выдающихся сочинителей он и запомнил разве что Моцарта, Баха, Бетховена… Он не любит симфонические концерты. Ему скучно, быстро устает. Больше всего ему нравятся скрипка и виолончель. Он понимает их жалобные протяжные звуки. Да и, пожалуй, аккордеон — не из благородного семейства, когда на нем исполняют что-то грустное, печальное. И вот сегодня эта гитара. В ней столько нежности и тепла. Сердце начинает томиться по любви. И эти быстрые пощипывания пальцами струн, он их ощущает на своей коже, и это его возбуждает.

После долгого молчания:

— Ну как, шеф, нравится?

Вот дурак! Грубый болван, толстокожий! Дрожь, волнение, любовный транс — вот что такое гитара для Мареско! Он любит Иоланду и как он ее ненавидит. Еще немного, и все это вылезет наружу. Я, Мареско, опускаю забрало. Я сдаюсь… Внимание!!!

Нет, он уверен, последнее слово — за ним. Его тянет к ней. Она не красавица, не молода, не воспитана. Тогда почему каждое утро он спешит к ней в тюрьму? Она ему уже все о себе рассказала: о детстве, юности, о своих увлечениях. Рассказывала безразличным голосом, как если бы говорила о другом человеке. Время от времени делает перерыв, зажигает сигарету, собирается с мыслями и снова говорит. «Это было потом, — говорит она, — после того, как я украла мое первое авторадио»… Или: «Это было во время выставки Ван-Гога… толстый бумажник». Или сама же себя поправляет: «Чековая книжка. Нет, не на вокзале Сен-Лазар, а в Бобуре (центр Помпиду) я его украла». Каждое признание — банальный эпизод в ее жизни, неприятная, монотонная работа. В начале их отношений с Иоландой Мареско считал себя ведущим. Она его интересовала не больше, чем другие преступницы. Все они для него были одинаковые, из одной своры, обезумевшие от одиночества. Эта же дошла до убийства, и в ее преступлении косвенно был замешан и Мареско. И это на первых порах и связывало его с Иоландой. Вскоре Мареско думать забыл о страшной двусмысленности, которую он испытывал при каждом свидании с ней. Сначала он был уверен, что быстро добьется ее освобождения, что ему обеспечивало полную свободу мысли. Затем же он был неприятно удивлен ее какой-то чудовищной откровенностью, граничащей с наглостью. Это даже касалось не убийства (да, она себе этого никогда не простит), а ее рассказов о воровстве. Она вспоминала о них хаотично, они забавляли ее. С ужасом Мареско вскоре понял, что перед ним профессиональная воровка. Первые ее кражи можно было как-то оправдать голодным детством, и все такое! Но ее охота за бумажником, о которой она говорила спокойно, как о каком-то развлечении… Он не посмел ее прервать, крикнуть: «Стыд-то какой!» Это ему было стыдно. Не только стыдно. Нечто непонятное, тайное, страшное, липкое толкало его все спрашивать и выспрашивать ее с подробностями.

— Постойте. Так вы украли сапфир у американки прямо у нее из-под носа?

Иоланда бросает на него взгляд все видевшей и испытавшей женщины.

— Так оно и было, мэтр. Дамы в гостиницах всегда снимают кольца, когда руки моют. Болтают между собой. А пока они болтают… стоит надеть белый фартучек поверх черной юбки и — дело в шляпе!

— Потом вы его перепродали?

Мареско тут же пожалел о своем вопросе. В такие моменты он чувствовал себя ребенком. Чтобы скрыть смущение, громко рассмеялся:

— Чтобы пополнить мои сведения. Вы, верно, знакомы с приемщиками, которых не знаю я.

Тишина. Иоланда как будто далеко. Мареско не беспокоит, уважая ее молчание. Своими вопросами он возвращает Рошель в реальный мир. Иоланда поясняет:

— Вы ошибаетесь, мэтр. Я была не тем, что вы думаете. Воспользовалась случаем. Вот и все.

— Никто вам ничего не советовал?

— Нет. Я поступала инстинктивно. Если нет задатков… бесполезно настаивать.

Часто их переговоры переходили в дружескую беседу.

— А однажды… — вспоминает она.

— Да, продолжайте. Все останется между нами.

— Нас пригласили к богатому голландцу в «Плаза». И… впрочем, не знаю, зачем я вам это рассказываю?

— Прошу, продолжайте. Не доверяете мне?

— Напротив! Мне кажется, чем больше я вам рассказываю, тем больше вы ко мне проникаетесь неприязнью.

— Вовсе нет. Это к сведению. Это мой долг.

Она задумалась надолго, так, что сигарета обожгла ей пальцы.

— Видите ли, мэтр. Вы придаете большое значение тому, что вовсе его не стоит, на мой взгляд. Думала, вы заинтересуетесь моими знакомыми мужчинами. А у меня их было много! Постойте! Однажды с моим другом мы украли «пежо». Хорошо. Вижу, вас больше интересует машина, а не мой друг. Я вас не понимаю.

Но Мареско-то понимал, в чем дело. Он старался улыбаться и скрыть свое отвращение. Она убила, и, слушая ее, он заметил, что убийство для нее — что-то вроде кражи. Джамиля увела у нее любовника. У Иоланды существует вроде разделительной черты. Что принадлежит другим — принадлежит всем! Пользуйтесь на здоровье. Но что — мое, то — мое. В этом разделении Мареско хорошо ее понимает. Ему ненавистно было чувствовать зарождение той силы, которая толкала его красть. Если бы он полюбил женщину, то не ее бы украл у своего соперника! Он был бы глубоко привязан к ее сумочке, пудренице, духам. И даже пошел бы на убийство, чтобы завладеть ее серьгой, шарфиком. Иоланда — с ней все в порядке. Это с ним не все в порядке. Возможно ли это?

Он на улице. Ослеплен ярким солнцем. Вот-вот голова закружится. С минуту он приходит в себя, успокаивается, что он невзаправдашний вор, лишенный стыда и совести. Устанавливает между ней и собой границу. Он даже где-то рад, что болен. Ведь болезнью можно все заранее оправдать. Нельзя же неврастенику вменять его неадекватное поведение, а вот наказать за мародерство — вправе.

Идея пришла к нему, когда он проходил по мосту Мирабо. Не надо сравнивать себя без конца с Иоландой. Что бы ни произошло, у него должны быть чистые, незапятнанные руки. Он должен сохранить за собой право презирать и наказывать.

— Не моя роль — наказывать, — говорит он себе. — Это ложный путь. Отец был прав. Мне нужно было быть следователем. Может, еще не поздно?

Вдруг охваченный острым чувством к справедливости, он поворачивает назад и спешит к дому, в свой настоящий дом. Музей ждет его. Мареско усаживается поудобней и пускается в размышления. Это музей? Скорее часовенка. Не место его поражений, а место его раскаяний? Эта девка с ее бесстыжими воспоминаниями, она украла у него радость — чувствовать себя личностью исключительной. Он в этом убедился, общаясь с Иоландой-виртуозкой. Она имеет над ним превосходство. Своим опытом и знанием жизни. Она часто лжет, бравирует. Безусловно, у нее дар, ловкие, цепкие пальцы. Это как способности к музыке. И этого он ей не может простить. Он добьется ее освобождения. Но Мареско еще не сказал последнего слова.

Пьер нашел листок бумаги, устроился напротив ножа. Он предпочитает писать от руки. Так более убедительно.

Бесполезно. Сегодня он не напишет. Обвинительное письмо составится само собой по мере того, как Иоланда, которая вошла во вкус, выложит все свои воспоминания. Обстоятельства убийства Джамили будут тщательно детализированы. Таким образом, разом понесет наказание вся ее украденная мелочевка, которой она так гордится!

Открыл досье с грифом «Секретно». Оно разделено на несколько разделов. В первом разделе записи, касаюшиеся самого следствия: расположение фотокабинки и других объектов по отношению к ней; расположение стенда; фотографии ножа, фотографии с отпечатками; биография Иоланды. Второй раздел — ее ложь. А) все, что касается ее детства и юности; Б) вероятные события, факты, установленные полицией; В) все, что относится к ее выдумкам. Очевидно, Иоланда никогда не была такой уж бедненькой, какой прикидывается. И даже установлено, что бурная жизнь ее, полная приключений, протекала не только во Франции, но и за ее пределами (следствием выясняется). Она нигде не зафиксирована как «девочка по вызову». Третий раздел: ее признания — чистый вымысел. Туда Мареско вписал все рассказы о совершенных ею кражах. Она говорит, что все происходило случайно. Допустим. Но ей понравилось их выдумывать! Они настолько невероятны, что не могли не привлечь внимания полиции!

Мареско пытается представить Иоланду в момент кражи, по его записям. Это так увлекательно, как мультики. Ее рассказы изобилуют подробностями и деталями. Вот, например. Однажды она возжелала иметь компас.

— Почему компас?

— Да так, нравится, красиво. На запястье как часы.

Этого Мареско не может допустить! Ладно, когда она ворует для своей пользы. Но вторгаться в… Что она понимает, эта идиотка, в красоте!

— Не сверкающие стеклышки привлекли ваше внимание к компасу?

— Зачем же, это были элегантные камешки!

Как она уверена! Конечно, она его выдумала, компас! В ее выдумках всегда присутствует нечто вычурное, напыщенное. Поместить в раздел В). Итак, до завтра. Как всегда, оставляет ей пачку «Кравена». И еще несколько ободряющих слов. Решение уже принято: скоро вы будете на свободе, вы слышите меня? Вы не должны покидать город. Я вам потом объясню. Оба чувствуют себя сообщниками: преступный адвокат способствует освобождению преступницы. Мареско обещает себе не терять ее из виду… У него будет время закончить письмо к прокурору и предоставить закону завершить справедливость.

Однако им пришлось ждать еще неделю до окончательного решения. Ее освободили условно. Она была на свободе, но под надзором, как бы на привязи. Мареско принимал поздравления! Его крестный — старшина адвокатской гильдии пожал ему руку перед камерами телевизионщиков. Полицейские же ворчали: «Ей повезло с адвокатом. Хотя нам-то известно, что она убила. Кто же еще?» Газеты перехватили эстафету и пестрели заголовками: «Кто убил?» — из «Либерасьон». Одна мадам Мареско не веселилась. Давно уже она наблюдает за сыном. Она чувствует, предупреждена тайными знаками, что какая-то женщина уводит ее сына. Она знает ответ на вопрос репортеров: кто? Эта потаскуха, разумеется! Ее должны были уже сто раз осудить! Я предупреждала… Не поддавайся… Но…

Мареско и сам в затруднении. Оставить Иоланду на свободе? Опять что-нибудь выкинет! С другой стороны, он не может в открытую заниматься ею — очень опасно. В течение недели он должен выработать линию поведения — осторожную и эффективную. Осторожную — не давать повода для сплетен. Эффективную — прежде чем отослать письмо прокурору, у него в мыслях провести не совсем обычный опыт.

Иоланда сняла комнату в маленькой гостинице в Латинском квартале, довольно далеко от дома Мареско. Он снабдил ее деньгами на первое время, пока не найдет работу. Иногда приглашает на ужин. Один из приемов наблюдения за ней. Она ему рассказывает, чем занимается. Правда ли, что она попыталась снова связаться с «Галопэнами»? У них уже есть гитарист. Мареско решает использовать Маллара. Тот счастлив подработать.

— Установить слежку за мадемуазель Иоландой?

Понижает голос, произнося ее имя. Предчувствует новую тайну.

— Да. Это нетрудно. Она живет в гостинице «Анжу». Встает где-то в одиннадцать, перекусывает в квартале. Меня интересует, чем она занимается после. С кем встречается. В принципе, она ищет работу. Если честно, меня бы удивило, будь это на самом деле так. Отчитывайтесь каждый день, в девятнадцать ноль-ноль, по телефону. Звоните не на улицу Шатоден, а на Каде.

— Ясно.

— Если вдруг ей вздумается прогуляться по магазинам, будьте бдительны… она может украсть что-нибудь! Дайте знать немедленно.

— Вы полагаете, что… Но ведь ее только выпустили!

— Верно. Договорились?

— Понял.

На этот раз он более решителен. Вторжение Иоланды в его жизнь настолько перевернуло его привычки, что он не способен больше ничем заниматься. Даже не хочет развлечься. Ему все скучно. Знать! Знать, как она проводит время. Она слишком осторожна, чтобы украсть, знает — полиция не выпускает ее из виду, если ее сцапают — тюрьмы не миновать! А для ее адвоката — какая пощечина! А если он напишет прокурору и судебная машина закрутится с новой силой, не получится ли такой же результат? Он будет втоптан в грязь!

Мареско подолгу размышляет. И в сквере, и в городском саду бродит он несчастный, в нерешительности. Тайна висит тяжелым камнем на его душе. Не может он ни с кем ей поделиться. Говорят, время лечит. Может, и он в конце концов избавится от своего недуга! Но нет! Стоит ему пройти мимо понравившегося предмета, и все начинается заново! Интересно, а эту ручку с золотым пером и шарфик от Кардена Иоланда могла бы… А я? Если меня поймают… нет. Это будет хуже, чем самоубийство. А если нет — она никогда не узнает, что я сильнее ее. Да, именно так! У меня всегда было желание раздавить ее! В таком случае я должен подписать письмо, а не отсылать его анонимно: «Я, Пьер Мареско, получив письмо от свидетеля (приложено к досье), пожелавшего остаться неизвестным, спешу вас уведомить, что, несмотря на то, что оно подвергает серьезному пересмотру всю мою систему защиты, все же решил, что истина должна восторжествовать и…»

Вроде неплохо, но надо еще подумать. От того, что я им предъявлю нож, не вычислят же они, что я и сам страдаю неврозом. Зато спасу правду, не скомпрометировав себя! На душе становится немного легче. Все же он не похож на других! А что нож? Если в письмо он не вложит нож, то… сочтут его за злую шутку. Расстаться с ножом — никогда! Хватит с них и фотографии. Да? Нет? Он не знает. Уверен лишь в одном — как можно быстрее избавиться от фотоаппарата и всех принадлежностей к нему. Уничтожить любой след, ведущий к Мареско! Напрасно Пьер себя уговаривает: «Без паники! Как можно хладнокровней!» На самом деле он начинает бояться Иоланды, Иоланды на свободе. Нож — это их личное дело, между ним и ею, скорее между ним и придуманным им же убийцей: силой своего воображения Мареско то вызывает его образ, а надоел — исчезни! Иоланда, напротив, от нее не отмахнешься. Она ловкая, хитрая, изворотливая, закаленная трудностями жизни. Она из тех живчиков-везунчиков, которых показывают по телику, в огне не горят и в воде не тонут. Как она бросилась ему на шею, чтобы отблагодарить! Но… но… Мареско не знает, как выразиться. Способна ли она его ограбить, приди она к нему в гости? Идея кажется ему занятной. Если к одному украденному предмету добавить еще украденный предмет — не есть ли это ограбление, а не мелкая кража? Его музей! За него он бы получил от шести месяцев до года!

Бар… двойная порция коньяка. Сердце бешено колотится. Мареско трудно дышать. Что он себе втемяшил в голову? Иоланда не посмеет. Где она сейчас? А с Малларом надо было договариваться не один раз, а два выходить на связь. Чтобы убить время, Мареско отправляется в кино. Снова возвращается в кафе. Несколько раз прогуливается по Нувель-Галери. 19.00.

— Алло! Что делала?

Маллар откашливается. Что там у него?

— Ничего не понимаю. Она следила за вами.

— Как это?

— Говорю, она следила за вами. Издалека, чтобы вы не заметили. Очень ловко, должен вам сказать. Ваша прогулка сначала. Затем бар, затем вокзал. Кинотеатр. Потом Нувель-Галери. Там я потерял ее из виду на полчаса. Снова увидел на улице Каде. Вот.

— С кем-нибудь говорила?

— Нет.

— Купила что-нибудь?

— Нет.

— В руках ничего не было, когда вышла из магазина?

— Нет.

— По-вашему, зачем ей следить за мной?

— Думаю, чтобы узнать, где вы живете. Она внимательно осмотрела дом.

— Спасибо. Продолжайте следить. Позвоните завтра в полдень.

Ужинает один, в кабинете. Мать намеренно дает почувствовать, что сердится. На кого? Попробуй объясни! Мареско думает, что проще всего уничтожить музей и проконсультироваться с психоневрологом.

А что он думал? Вот так разойтись по-хорошему, после нескольких коротких протокольных свиданий? «Нужно привыкнуть жить по-другому. Ищу работу. Видите, мэтр, какая я послушная. Можете мне доверять. Как-нибудь выпутаюсь. Если позволите, я буду время от времени вам звонить и сообщать о своих делах». Мареско без труда вспоминает их последние встречи, после которых он о ней больше не слышал. И вот — неожиданный поворот! Ей надо денег? Может, подумала, что после ее излияний ей откроется сердце адвоката и их отношения станут более интимными? Мареско чувствует приближающуюся опасность. Отступать некуда. Начиная с того злосчастного ножа события стали накручиваться как на шестеренку, увлекая и его за собой к неминуемой катастрофе. Как можно быстрее покончить с этой девицей! Решено! Письмо к прокурору!

Быстренько вылезает из-под душа. Это он-то, который обожает душ! Серый в полосочку костюм, голубая бабочка в белый горошек. Перчатки (срочно заменить). Сигареты, зажигалка. А! Плотный конверт для ножа и скотч, чтобы заклеить конверт. И еще атташе-кейс. И коротенькая записочка для матери на столе в столовой: «Не волнуйся. Вернусь к 18.00. Целую». (Простая формальность, не более.)

Машинально взглянул на портрет сурового судьи в мантии. Вышел из дома. Оглядывается. Путь свободен. Заходит в бар. У него есть время. 11.00. У него странное чувство, будто он отправляется в дальнее путешествие, скорее сопровождает друга (старше себя), который и не друг ему больше. На перекрестке с улицей Каде есть решетка над сточной канавой. Здесь и расстанемся. Сколько переживаний, радости, страха… Какие мечты… И конец — сточная канава. Слишком несправедливо. Ни одного прохожего. Ба! Он прямо опешил. Не может быть!

Это она. В новой одежде. Не теряла времени даром. Короткая юбка, светлая блузка. Идет мелкими шажками. Голова задрана — рассматривает номера домов. И Маллара не видно. Упустил, идиот! Иоланда — на Каде. Значит, знает его второй адрес, его прибежище! Что ей надо? Чего она так ухватилась за него? Теперь и от ножа не избавишься! Сначала надо выяснить, что у нее на уме.

Платит, не торопясь выходит. Он давно выработал такую тактику… Сигарету закуривает на пороге, два шага вперед, задумчиво. Глаза к небу — что-то туч многовато. Глаза вниз — а который час? Он ее видит, совсем рядом. Догнать — не стоит труда.

— О, какая встреча!

Протянутая рука, приветливое лицо. Хотел застать ее врасплох? Как бы не так!

— Что вы делаете здесь, в этом квартале?

— Не ругайтесь, мэтр. Ничего особенного. Просто пришла посмотреть, где вы живете. Я же любопытная. После стольких бесед с вами…

— Никто не знает, что у меня здесь квартира!

— Это меня тоже поначалу смутило. Но я вам хотела сделать небольшой подарочек… маленький такой… Можно? Отблагодарить.

Открывает сумочку и вытаскивает узенький длинненький пакетик.

— Перчатки, — объявляет она. — Если не подойдут, можно обменять. Не бойтесь! Я их купила!

Ждет. Нет, он не сердится. Он тронут, судя по тому, как он держит пакет… с такой заботой и нежностью. Он приготовился к худшему, оправляется от волнения. Говорит обычные слова:

— Спасибо. Не стоило… Что я такого сделал? — Тут прерывается: — Как вы узнали адрес?

— Просто! Я заметила, что за мной следят, когда развлекалась, следя за вами. На это способна только женщина! Вы вернулись к себе. Тогда я поняла, что у вас два дома. Вы не исключение. У меня был один промышленник, такой бабник. У него вообще было три дома! Может, вам не нравится то, что я говорю?

— Нет, вовсе нет!

Открывает пакетик. На нем написано: «Шикарный мужчина». Не без намека!

— И вы хотели отдать пакетик консьержке, не так ли?

— Да. Я бы сказала: «От одной дамы».

Мареско улыбается:

— Очень мило. Хотите сказать, что, если я о вас много знаю, вы тоже должны обо мне знать? Ну и хитрая вы!

— Нет, вы ошибаетесь. Я к вам за советом, — берет за руку. — Ведь нехорошо было так расстаться. Как вам кажется?

Мареско колеблется. Они в двух шагах от музея. По идее, он ее должен пригласить. Невозможно. Тем хуже! Лучше показаться невоспитанным! Но она и нож!.. Нет. Только не это!

— Я вас приглашу как-нибудь в другой раз, — говорит. — У меня в квартире такой беспорядок! Может, пообедаем вместе? Я знаю одно тихое местечко!

Теперь нужно, чтобы она убрала руку. Иначе сплетен не оберешься:

— Так она его любовница. Что я и говорил(а)?

Будет лучше изобразить нетерпение. Протягивает ей свой кейс:

— Извините. Мне так хочется взглянуть, что там в пакетике! О! Какое безумство!

Про себя же думает: «Делать безумство за мои же денежки!» Продолжает тем же радостным голосом:

— Как, и размер угадали!

— Ну, у меня глаз наметан. Одно время я работала у Нины Риччи. Нахваталась всего!

Ее развлекает удивленно-скандальный вид адвоката.

Тональность их встречи как-то определилась. Мареско останавливает такси:

— «Мануар де Туриан». — И обращаясь к ней: — Недалеко от Оперы. Три маленьких зальчика. Хорошая кухня. — Немного погодя: — Воспользуюсь тем, что сегодня вы со мной. Мне нужно кое о чем вас спросить. Может, покажется глупым, но это не дает мне покоя.

— Что же?

— После.

Такси высаживает их у вытянутого строения. За стеклом видны столики и метрдотель.

— Туда, — показывает Мареско.

Они занимают столик у окна. Изучают меню. Отпускают комментарии по поводу названия некоторых блюд, особенно аппетитно звучащих.

— Советую утку в апельсинах, — шепчет Мареско.

— Вы здесь часто бываете?

— Нет. Люблю дома обедать.

— Как и я. Ешь где придется и что попало, а потом всё на здоровье и сказывается.

Разговор приобретает дружеский характер. Наконец Мареско решается:

— Теперь мы в другой обстановке, признайтесь, вы мне часто лгали?

— Я?

— Да. Вы быстро раскусили, что меня можно разжалобить рассказами о ваших бедствиях и страданиях. Это так! Увы, такое воспитание, и вы воспользовались. Это не упрек — это урок мне на будущее. А признайтесь, иногда вы мне рассказывали совершенно невероятные истории, удовольствия ради выдуманные вами… А, добрый чинуша, тебе нужны сильные до отвращения эмоции — так на, получай! Кража сапфира или бумажника… Вы думали, меня так просто обвести вокруг пальца?

— Нет.

— Вы правы. Я очень доверчив. Не настолько, чтобы, но… я вас понял! Что-то вроде мести? Вас арестовали, посадили в тюрьму и насильно навязали адвоката, посредственного, неопытного! Нашли козла отпущения. Нет, да сидите же! И вот мы сейчас за этим столом, перед нами аппетитное жаркое, и мы с вами похожи на двух сообщников… Скажите: вы такая опытная, виртуоз в своем деле, как вы это делаете?

Иоланда сначала возмущается, кипит, нервничает. Затем снисходительно-игриво:

— Вы необычный адвокат! Признаюсь, мне нравилось видеть вас озадаченным и сердитым. Вам нравилось слушать о мелких кражах, но не о крупных! Столько страдания было написано на вашем лице.

Смеются оба. Мареско поднимает бокал:

— Ваше здоровье! В вас что-то есть, честное слово! А теперь я вас спрошу о том, о чем недавно и не посмел бы спросить.

— Смелее!

— Боюсь, пошлете меня куда подальше.

— О, мэтр, я думала, мы друзья!

Молчание, слышен звон посуды. Мареско держит Иоланду за руку.

— Я бы хотел… как бы сказать… Я бы хотел сам все видеть. Понимаете? Вот.

— И все? — говорит она, немало удивленная. — Хорошо. Вот салфетки…

— Нет, не то. Я хочу пойти в Нувель-Галери. И вы украдете, что хотите.

— Я вас не понимаю.

— Все просто. Вы крадете то, что вам нравится. Меня не сам предмет интересует. Жест!

Иоланда совсем растерялась. Тут и удивление и боязнь…

— Что хочу? Не важно что? — переспрашивает она.

— Точно. Не важно. И не что-то полезное, красивое или редкое. Важно, чтобы стоило дорого и, если можно, под самым носом у продавца.

На этот раз Иоланда действительно волнуется:

— Это несерьезно! Если меня поймают, в моем-то положении! Что со мной будет?

— Я вам помогу, поверьте. Зачем раздувать из мухи слона? Вы ничем не рискуете.

— Кому это нужно?

— Мне. Очень нужно. Я пишу работу по психологии о вожделении. Как вам объяснить… Все начинается с того, что человек с самого начала чего-то лишен, вскоре он замечает это, и вот наступает момент, когда он может получить то, о чем мечтает.

Она смотрит на него, покачивая головой.

— Вы… не ожидала, — шепчет она. — Но как же я могу? Начнем с того, что, завидев продавщицу, я сразу убегаю. Со мной было такое, и не раз!

— Ладно. Предположим, она далеко…

— Ну, не знаю. Все происходит так быстро, даже не успеваешь дать себе отчет — дело сделано, и вещичка у меня в сумочке. Самое сложное — уйти, идти и не озираться по сторонам.

Мареско слушает. Иоланда говорит правду. Все так, но сама она уж слишком примитивна. Разве она может чувствовать то же, что и он?

— А дальше?

— Что дальше? Не думаю о случившемся, иду себе дальше.

— И можете снова украсть?

— Конечно.

— С таким же желанием?

— Почему нет?

Она его разочаровывает. Значит, ей незнакомо, что желание пропадает, когда дело сделано, таковы правила игры. Она, конечно, разбирается во всех тонкостях, что, как… Но одного лишена полностью — чувства наслаждения! Что-то вроде псовой охоты! Там самое ценное — не убить, а показать свою ловкость. Вожделенный объект прячется от нацеленных на него глаз, от прикосновения рук. А! Захват! Пальцы сжимают добычу и душат ее!

— О чем вы задумались, мэтр? — спрашивает робко. — У вас недовольный вид!

— Напротив! Вы мне очень помогли-, но сделали бы еще больше, и я буду вам за это признателен, когда увижу вас в деле.

— Настаиваете?

— Да. Больше я вас ни о чем не попрошу.

Проверяет счет, отсчитывает чаевые и встает.

— В Нувель-Галери, решено!

— Думаю, время не совсем подходящее, — замечает она.

Ему все равно! Входят в универмаг.

— Если вы не против, дайте мне руку. Как будто я вас тяну за собой.

Вдвоем прогуливаются по отделам, как настоящая пара.

— Вы чувствуете? — тихо спрашивает Мареско.

— Что?

— Желание!

— Это происходит не сразу, не с первого раза! Сначала пойдемте выпьем кофе, а потом…

— Идемте в кафе!

Устраиваются в стороне. Она смотрит вокруг.

— Здесь, — говорит она, — я знакомлюсь со старичками на пенсии. Завожу разговор. Потом как бы нечаянно роняю ложку под стол. Он наклоняется. А я в этот момент быстренько выхватываю что-нибудь из его сумки. Знаете, такие матерчатые, они у них вечно открытые, у ножки стола. Иногда попадаются кошельки. А лучше всего зонтик. В него столько вмещается. Большой, черный! Но… — Наклоняется к нему: — Посмотрите, сзади дама с коляской. Верно, моя коллега, на промысле. Да есть, есть там ребенок. Ребенок — идеально, чтобы унести шоколад. Плитки так сами и прячутся в ползунках. Уж я-то знаю! Выбирала какие с орешками, я их так люблю! «Нестле» — самый лучший!

— Хорошо. Допивайте, и пойдем.

— Так вы сказали не важно — что?

— Да.

Задумывается, потирает руки, как бы их разминая.

— Идемте за мной!

Устремляются вдоль отделов с шерстяными изделиями. Она резко останавливается.

— Может не получиться, если вы будете рядом. Возвращайтесь-ка лучше в кафе и ждите.

Мареско хочет видеть все своими глазами. На то у негр свои причины. А если она заупрямится? У него не спокойно на душе, хотя у него главный козырь — нож! Выбирает место, откуда ему будет видно хотя бы, как она возвращается. Чтобы у нее ничего не получилось и пришла с пустыми руками! Заказывает двойной коньяк. Вспоминает о пальцах Иоланды — как у пианистки! Важно не только иметь такие пальцы, но еще и через них (именно через них) получать информацию о… о… И чего он все об одном и том же! Сердцем чувствует, что он еще не все знает о ноже, что-то от него скрыто. Иоланда знает, сама не подозревая того. Он должен узнать один и радоваться один. Вот почему, с самого начала и до сего дня, он ее ненавидит! Презирает. О Боже, немного везения! Чтобы она попалась! Этот нож только мой, и ничей другой! Вот она показалась в конце перехода. Мужчина, служащий, держит ее за руку, в другой руке у него раскачивается странная блестящая вещь. Так и есть! На этот раз она была не такая расторопная! Но что такое? Не осмеливается выговорить! Без всякого сомнения — насос для велосипеда.

Он следует за ними на расстоянии. В конце линии они поворачивают направо. Дверь с надписью: «Посторонним вход…» Кабинет заместителя директора. Все не так плохо. Иоланда найдет что сказать. Сначала будет все отрицать. Скажет, что хотела показать подруге насос, подойдет ли для ее велосипеда. Та где-то потерялась в секции. У нее и в мыслях не было украсть его. Доказательство? Она готова заплатить. А дальше? «Ваше имя, адрес…» и так далее. Заведут карточку. Как некстати. Мареско останавливается в задумчивости. Ждать, когда выйдет и покажет на него: «А вот и мой адвокат!» Или еще что-то? Надо же, насос! Ему бы и в голову не пришло! Хотела его удивить? Он же сказал ей: «Не важно что». Но ведь не это же, идиотка! Хотя, если все взвесить… не такая уж и… в этом есть что-то… безвинное. Не каждый позарится на насос. Спорим, ее отпустят! Мареско уходит, мысли в беспорядке. Чувствует слабость в ногах — признак паники. Надо признаться, что он был не на высоте. Если он попадется — сразу рухнет. Сейчас, конечно, ему нечего бояться. Иоланда выкрутится, но… напрасно себя уговаривает. Он не чувствует себя в безопасности. А ведь готовился к подобной ситуации! Даже желал ее! И вот!

Ему нужно успокоиться, убедить себя, что он вне подозрений! Даже если их видели вместе. Предположим худшее… даже если их засняли на пленку. Ведь естественно, что он помогает своей клиентке, оправданной, начать новую жизнь. Мареско ловит такси и прочь отсюда, как можно быстрее! Чувствует себя окруженным врагами. Он должен наперед разгадать их следующий ход и принять меры. Дверка такси захлопнулась, Мареско вытирает лоб в изнеможении. И вправду, он окружен. Малейшая оплошность со стороны Иоланды, и схватят его! Или стоит ей только сказать: «Это господин Мареско меня попросил что-нибудь украсть». Только не это! Не это! Такси останавливается на улице Каде. Письмо к прокурору на месте, фотографии, нож. Все, что поможет ему избавиться от Иоланды и начать новую жизнь. Не колеблется:

Размышляет с минуту. Нет, не то. Рвет бумагу и начинает снова:

Мареско перечитывает письмо, смотрит на нож. Расстаться с таким ценным ножом и только потому, что идиотка Иоланда украла велосипедный насос! Ужас! Но безопасность прежде всего! Затем он вставляет листок в пишущую машинку. Ничего более отвратительного, как писать самому себе.

(Ай, если напишу «осведомился», сразу поймут, что писал мужчина. Нужно писать от имени женщины. Так просто Мареско не проведешь!)

Исправляет и продолжает:

Зазвонил телефон, прерывисто и настойчиво. Мареско подскочил. На секунду рука задержалась на телефонной трубке. Возможно, это Маллар с улицы Шатоден. Что за срочность?

— Алло! Маллар?

У него взволнованный голос, у бедняги. Бред какой-то. Мареско раздражается.

— Говорите тише. Я ничего не понимаю. Кто меня хочет видеть? Старейшина адвокатов? А? Не хочет видеть? Просит купить сегодняшнюю «Байон»? Зачем? Мог бы и сказать. А вы купили? Хорошо! Слушайте меня внимательно. Заскочите сюда вместе с газетой!

«Байон»! Что еще за сенсация, которая поставила на уши весь Париж? И почему крестный побеспокоился мне позвонить? Мареско заканчивает письмо общепринятыми фразами, кладет письмо в бювар. Вышагивает по своему музею, взгляд внимательный и умиротворенный, что тебе садовник в цветнике. Снова телефонный звонок. На этот раз — она.

— Как все прошло?

— Неплохо. Поверили, что я была рассеянна.

— Документы спрашивали?

— Да, но едва взглянули на них. Потом привели женщину, которая украла духи. Она их больше интересовала.

— Но какого черта вы взяли насос?

— Да кому в голову придет их красть? Дорого. У меня нет ни су.

— Откуда звоните?

— Из закусочной возле Оперы.

— Я к вам пришлю кого-нибудь. Вы его знаете. Тот, который следил за вами. Он вас заберет. У меня нет времени.

— А что мне делать с насосом?

Мареско сдерживается, чтобы не ответить грубостью, и вешает трубку. Он выругался, и на душе стало полегче. Бранит себя за минутный страх. Чего ему бояться? «Байон» любит вывалять в грязи судей, адвокатов, дворцовую клику (выражаясь ее словами). У него даже выработался иммунитет своего рода. Когда у тебя такой крестный — нечего бояться. Однако его неприятно поразил тон, которым Маллар разговаривал с ним.

— Вы что, всю дорогу бежали?

Это правда. Маллар прямо задыхался. Разворачивает газету, тычет пальцем:

— Это вам не понравится, мэтр!

Ну и заголовок — «Парижская номенклатура».

— Что скажете? — спрашивает Мареско.

Маллар изворачивается, как уж на сковороде:

— Не знаю, что и сказать, мэтр!

— Камень в мой огород.

— Возможно, да.

— Хорошо. Оставьте меня. Я позвоню крестному.

— Алло, алло! Крестный? Не узнал вас по голосу.

— Доигрался? — возмущается старейшина. — Что скажешь? Тебе нечего сказать! Молчи уж лучше! Твоя бедная мать только что рассказала мне всю правду. Если бы она рассказала раньше! Конечно же я видел, что ты не такой, как другие. Но я-то думал, что у тебя отклонения по мужской части. Ну, понимаешь, когда мужчина и мужчина… А ты — клептоман! Хорошо еще, что не назвали твоего имени!

Мареско пытается возражать.

— Замолчи! — приказывает крестный. — Мать все объяснила. Она двоюродная сестра по материнской линии Малиншару — директору Нувель-Галери. Ей не стоило труда все уладить. Благодаря одному услужливому заведующему отделом, за тобой наблюдали, и раз в два месяца они присылали матери счет на твои «шалости», которые она и оплачивала.

— Она мне ничего не говорила.

— Да. Она предпочла знать, что ты делаешь вне дома. К сожалению, Малиншар недавно умер. Все, пора браться за ум. Впрочем, твоя мать приняла решение больше не платить за тебя с того момента, как узнала о твоем увлечении этой Иоландой!

— Не хотите ли сказать, что она ревновала?

— Ты все правильно понял!

Мареско артачится:

— Знаете, крестный, все это притянуто за уши! Вы…

— Точно, — прерывает его крестный. — Очевидно, речь идет о шантаже. Кто поверит в существование какого-то сговора между дирекцией универмага и богатыми клиентами-ворами… Абсурд какой-то! Что мне особенно не нравится, так то, что эта скандальная газетенка упорно возвращает нас опять к убийству в Нувель-Галери. На этом дело не закончится! Бог знает что они еще выдумают! Даю голову на отсечение, что они располагают дубликатами квитанций счетов. Если бы у тебя была хоть капелька сообразительности, ты бы понял, что, ловя за руку мелких воришек, закрывают глаза на шалости кучки богатых, которым потом, знамо дело, выставляют завышенные счета за их же шалости. Смотри дальше. Ты у них на крючке, через тебя — я! Через меня — синдикат адвокатов, и дальше по возрастающей. Так можно далеко зайти. А толчком может послужить велосипедный насос.

— Как? Вы в курсе?

— У меня тоже есть свои информаторы. Стоит только ниточке потянуться. А скажи — украла твоя подзащитная? Уж больно быстро ее отпустили, несмотря на серьезные подозрения. И как бы нарочно всплывает история с богатыми клептоманами. И кто первый в этом списке? Ты, черт возьми! А кого хотят выгородить, подставив тебя? Близкого родственника Малиншара, директора Нувель-Галери. Скандал разражается именно в тот момент — вот совпадение, — когда Малиншар умирает. И знаешь почему? Нет, конечно! Когда тебе, ведь ты у нас довольствуешься собиранием подтяжек и пуговиц от штанов! Замолчи! Если скандал вот-вот разгорится, то только потому, что Нувель-Галери угрожает одна мощная голландская группа. Все точно продумано. Будут жертвы. Ты — первая. Сегодня же напишешь рапорт об отставке. Ты будешь исключен из адвокатов. Я не хочу быть посмешищем во Дворце правосудия. Я устрою так, что твою девицу засадят. У меня есть друзья в полиции, они развяжут ей язык. Пусть говорит, что хочет. Важное — что мы заткнем «Байону» глотку, предоставив свои контр-аргументы. Понял?

— Да, крестный.

— А теперь побыстрее напиши то, о чем я тебе говорил. Можешь написать, что ложишься в больницу. С этого и начни письмо. Так, другое. Мне необходимо самому поговорить с твоей девицей. Вызови ее к себе, я говорю — к себе. Ведь у мсье есть еще одна квартира?! Думаешь, можно ее подкупить? Лучше, чтобы она не встретилась с твоей матерью! Все, быстрее. Хватит объяснений. Нету времени. Надеюсь, что еще не поздно!

Мареско слышит гудки, сам продолжает держать трубку. Рука дрожит. Ноги дрожат. Подташнивает. Состояние — хуже некуда. Слова крестного еще звучат в его голове. Письмо к прокурору — теперь ни к чему! А к чему тогда все… музей… нож… Даже нож! Протягивает руку. Нет сил подняться. Силится нажать на пружинку, чтобы освободить лезвие. До чего ж красив этот нож! Сколько амбиций вложено в него! Благодаря ему он почувствовал себя богатым и сильным, а на самом деле… А теперь этот рапорт. Что же, от всего отказаться? Больше никогда он не заявится в Нувель-Галери. Больше ничего не украдет. Никогда. Больше никогда не пройдет мимо прилавков и не услышит: к нам! сюда!

Эти переходы, полные соблазнов! Покончено со всем! А вспомнил вдруг о восковом манекене, с диадемой на голове, у отдела с лентами. Как сейчас видит ее слишком накрашенные глаза, яркий красный рот, розовые щеки, прическу, украшения… Все в ней и притягивало и отталкивало одновременно, хотелось поцеловать ее и… с силой воткнуть нож, эта идея давно зрела в самых потемках его сознания. Мареско тяжело поднимается. Подходит к крану, набирает в ладони воду и погружает лицо. Вода просачивается сквозь сомкнутые ладони каплями, как слезы. Отказаться, отказаться от всего! И на улицу больше никогда не выходить, чтобы избежать всяческих насмешек и пересудов. Клептоман для них нечто среднее между нищим и грабителем с большой дороги. Понемногу решение пришло само собой: сначала отправиться на улицу Шатоден, настучать на машинке прошение об отставке, без каких-либо объяснений, вернуться сюда, в музей, где и свести счеты с жизнью. Но как? Без разницы! Веревка! Газ! Снотворное! Главное — исчезнуть, как исчезает со сцены бесталанный актер, под свист и улюлюканье публики. Он так и слышит свист и улюлюканье. Занавес падает. И вся его жизнь прошла на сцене и за сценой. Сам себе актер, режиссер и зритель. Произошла ошибка. Пьеса, задуманная гениально, — провалилась. Да и была ли она гениальна? Она звучала фальшиво с самого начала, и сейчас стоит ли играть с самим собой? Письмо к прокурору и письмо, обращенное к нему, — не есть ли вершина его мошенничества или самообмана? Он похож на мима. Он шарит руками по воображаемым стенам в поисках выхода, он в отчаянии, он безнадежно потерялся в лабиринте замкнутого пространства. Вот и оставайся там, жалкий клоун!

Он все оставляет, как есть, и убегает, даже не заперев дверь. Что можно еще у него взять, когда он и так все потерял! Пусть теперь все заберут! Если бы у него хватило смелости, он бы пошире открыл окно и вывалил бы весь музей на тротуар: подтяжки, шкатулочки, галстуки, нож! Да, нож, теперь он для него не имеет никакой ценности, базарная безделушка, уродливый крокодил! И под конец сам бы вывалился на свои сокровища. Но нет! Крестный командует парадом. Сделай то! Сделай се! Во всем должен быть первый. Ты должен стать адвокатом. И мать туда же: слушайся крестного, так как твой бедный отец… Он смотрит на нас с небес! Не будь неблагодарным! Все нормально! Мареско разговаривает сам с собой по дороге. Все нормально! Оставьте меня в покое! Моя отставка! Мне только того и надо… Наконец он дома. Никого. Секретарша не явилась! Мать на рынке, ей наплевать на статью. Она их просто не читает. Несмотря на сильную мигрень, которая молотком стучит у него в голове, у него хватает сил напечатать письмо, адресованное старейшине адвокатов. Со всеми общепринятыми формулировками. Пишет адрес: Старейшине адвокатов. Просьба передать лично в руки. Как бы ему хотелось добавить: Старому негодяю. Языком проводит по краю конверта. Все. Письмо — итог его жизни. С ним покончено. А теперь быстрее на улицу Каде. Дверь нараспашку. Там кто-то стоит, перед «экспонатами». Кто-то рассматривает нож, держа его перед самым лицом. Он кричит изо всех сил:

— Положи!

Он знал, что это была Иоланда, но не успел даже подумать об этом.

— Положи!

Он скрутил ее, пытаясь разжать пальцы. Она изворачивается, кричит ему:

— Осторожней, можно порезаться!

Хочет повернуться к нему лицом. Он еще сильнее выворачивает ей руки. Ослеплен яростью. Выхватывает у нее нож и сзади, как будто кто-то направляет его руку, вонзает нож в шею Иоланде. Он ничего не помнит. Поддерживает ее под руки. Иоланда тихо сползает. Сколько крови! Он укладывает ее на коврик. Закрывает глаза. Он спокоен, на удивление спокоен. Слышит голоса:

— Она и не страдала совсем… Обоих жалко… Чего вы ожидали. Этим и должно было кончиться!

Поворачивает голову. Он один. Отбрасывает от себя нож, который крепко сжимал в ладони. Старается разогнуться и достать до телефона. Механически набирает номер полиции и теряет сознание.

Приходит в себя он нескоро. Его уложили на диван. Вокруг снуют люди, куда ни глянь — их ноги и головы. Блицы фотоаппаратов.

— Обратили внимание на форму раны? Никаких сомнений! Сначала он прикончил марокканку. Нынче пришел черед этой.

Слышатся вялые протесты. Говорящий продолжает:

— Безусловно, оружие то же. А значит?.. Как этот нож попал к нему?

— У вас есть орудие убийства. На рукоятке — свежие отпечатки. Делайте выводы.

Пьер Буало и Тома Нарсежак впервые встретились, когда им было за сорок, к этому времени оба уже были известными писателями. Озабоченные поисками способа вывести из назревающего кризиса жанр «полицейского романа», они решили стать соавторами. Так появился на свет новый романист с двойной фамилией — Буало-Нарсежак, чьи книги буквально взорвали изнутри традиционный детектив, открыли новую страницу в истории жанра. Вместо привычной «игры ума» для разгадки преступления, соавторы показывают трепетную живую жизнь, раскрывают внутренний мир своих персонажей, очеловечивают повествование. Они вводят в детективный жанр несвойственный ему прежде психологический анализ, который органично переплетается с увлекательным сюжетом. По сути дела они создали новый тип литературного произведения — детективно-психологический роман, где психология помогает раскрыть тайну преступления, а детективный сюжет углубляет и обостряет изображение душевного состояния человека, находящегося в экстремальной кризисной ситуации.

Буало и Нарсежак очень скоро получили всемирное признание. Они опубликовали с 1952 по 1995 год свыше сорока романов. Почти все их произведения переведены на многие языки мира и опубликованы огромными тиражами. Их часто экранизируют в кино и на телевидении.

Буало и Нарсежак заняли достойное место в ряду классиков детективной литературы, таких как Конан Дойл, Агата Кристи и Жорж Сименон.

Буало и Нарсежак, дополняя друг друга, выработали совершенно оригинальную и хорошо отработанную манеру письма, о чем можно судить хотя бы по тому, что и после смерти Пьера Буало в 1989 году его соавтор продолжает подписывать свои произведения двойной фамилией, ставшей известной во всем мире.