Лукас

Сердце стучит отбойным молотком в груди, когда я захожу в салон. Глупо так нервничать. Это же всего лишь гребаная стрижка, верно?

Черт, кого я обманываю? Правда в том, что я наблюдал за этим салоном с другой стороны улицы большую часть двух дней, ожидая шанса сделать свой ход. Я подготовил идеальную возможность столкнуться со своей целью, все как обычно: после обеда в будний день, когда мамы Ноксвилла могут выделить несколько минут, чтобы избавиться от секущихся кончиков.

Гул фенов наполняет пространство, как туман, пронизываемый взрывами смеха. Я ждал, пока в салоне будет так много народу, что меня придется посадить с помощником стилиста.

Но теперь, когда момент настал, я сомневаюсь в себе.

Это вполне невинное желание увидеть Татум во плоти. Мы общаемся уже много лет, это вполне естественно. Я давно запомнил каждое ценное слово в каждом полученном от нее письме, поэтому мне легко вспомнить подробности, которыми она делилась о своей работе.

Наверное, каждый должен с чего-то начинать, — писала она. Но мне так хочется поскорее перейти от манекенов к реальным людям. Честно говоря, меня сводит с ума необходимость ходить за обедами для стилистов, как будто это имеет хоть какое-то отношение к стрижкам. Тем не менее, работа постоянная, и мы получаем зарплату, так что это уже кое-что.

Я не мог удержаться от улыбки, представляя, как она носится по всему салону, моет кофейные чашки, подметает состриженные волосы, приветствует клиентов. Эта сцена успокаивает, и я снова и снова прокручиваю ее в голове, как фильм, главная героиня которого была моим постоянным спутником в те изнурительные годы заключения.

Увидеть все это вживую и в цвете прямо сейчас — это настоящий трип. За последние несколько дней я увидел, как воплощается в жизнь больше моих фантазий, чем готов признать. Все — от горячей чашки чертовски хорошего кофе до уединенного душа, от ресторанной еды до интернет-порно. Боже правый, за последние шесть лет они добились больших успехов в интернет-порно. Но это едва ли не самое любимое в моей свободе.

Лучшим плюсом, несомненно, является возможность видеть мою подругу по переписке во плоти. Последние четыре года из своего шестилетнего срока я переписывался с Татум.

Только она об этом не знает.

Сотрудница регистратуры поднимает взгляд от своего планшета и улыбается мне, демонстрируя мазок сиреневой помады на зубах.

— Привет, говорит она с мягким южным акцентом. Чем я могу вам помочь?

Я сканирую комнату в поисках Татум и замечаю, что почти все места заняты.

Идеально.

Я прочищаю горло. — Здравствуйте, я не записывался или что-то еще…

— Запись на стрижку? мягко говорит администратор, наклоняя голову. — Это не проблема. Мы принимаем посетителей. Ее длинный наманикюренный ноготь щелкает каждый раз, когда она прикасается к стеклянной поверхности планшета. — Похоже, единственный свободный человек сейчас — наш ассистент стилиста. Вы знаете, что это означает?

— Да, все в порядке…

— Это означит, что она не является полноценным стилистом. Она все еще учится. Но, честно говоря, мужская стрижка — это легко и просто, так что я уверена, что она справится. Еще одно постукивание по планшету. — Могу я узнать ваше имя, пожалуйста?

— А, Лукас Янг? Не знаю, почему я сбиваю тон в конце, как будто это вопрос.

— А номер телефона?

Я прочищаю горло, чтобы разрядить его. — Зачем?

Регистратор вздыхает, с ее улыбки исчезает часть теплоты обслуживания клиентов. — Чтобы мы могли в будущем просмотреть ваш счет, сэр.

Я киваю и даю ей номер, позволяя своему взгляду метаться по салону, пытаясь заметить Татум, отчаянно желая увидеть ее приближение. Мои ладони влажные, и я чувствую, как пульсирует вена на моей шее. Это очень неприятное чувство, которое, как я надеюсь, скоро закончится.

Из-за угла L-образного салона появляется розовая девушка. Мое зрение затуманивается при ее приближении. Розовые волосы, розовые губы. Она встречает мой взгляд, ее глаза бледно-голубые, как летнее небо после грозы. Когда она улыбается, мое сердце замирает в груди.

— К вам пришли, — говорит регистратор Татум.

— Привет, говорит Татум, протягивая мне руку. Я на мгновение замираю, упиваясь сладким предвкушением того, что наконец-то коснусь ее кожи. Я беру ее руку, пожимаю ее и не хочу отпускать.

— Я Татум. Почему бы вам не пройти за мной, и мы помоем голову шампунем.

Я киваю и смотрю, как она поворачивается на каблуках и направляется в заднюю часть салона. Черно-белый клетчатый пол скрипит под подошвами моих рабочих ботинок, но я не обращаю на это внимания, как и на суету в салоне вокруг нас. Вместо этого я слежу за покачиванием ее бедер, пораженный ее видом. Она не знает меня, но я знаю ее. Ее школьная выпускная фотография бережно хранится у меня в бумажнике, как сокровище. Но это намного лучше. Видеть ее улыбку, прикасаться к ее руке. Я тяжело сглатываю и пытаюсь придумать, как сказать ей то, ради чего я проделал весь этот путь.

— Присаживайтесь, говорит она, жестом указывая на кресло.

Еще нет, говорю я себе, сжимая губы в тонкую линию. Я сижу, отдавшись на ее милость, пока она откидывает кресло так, что моя голова оказывается над раковиной.

Она включает воду.

— Не слишком горячая?

— Нормальная, говорю я.

Татум мочит мои волосы, а потом прикасается ко мне. Она массирует мне кожу головы, взбивая шампунь в пену, и мне кажется, что я могу превратиться в лужу и меня засосет прямо в канализацию. Она нежна, но тверда, работает с легкой уверенностью, которая не должна меня удивлять, но удивляет, учитывая, как свободно она пишет о своих тревогах.

Иногда мне кажется, что я никогда не буду так хороша, как другие здешние стилисты. Я пытаюсь вспомнить, что все они начинали там, где я сейчас, но это похоже на гору, на которую невозможно взобраться. Чаще всего я задаюсь вопросом, что я вообще здесь делаю. Буду ли я когда-нибудь достаточно хороша…

Острое воспоминание о ее письмах возвращает меня к реальности. Я пришел сюда, чтобы рассказать ей правду о письмах, которые она написала, и о тех, которые она получила в ответ. Она заслуживает знать, с кем делилась своими надеждами, мечтами и мнениями все эти годы, так же как она заслуживает понять, почему любые будущие письма, которые она отправит, останутся без ответа.

Она выключает воду и осторожно выжимает лишнюю влагу моих волос, прежде чем накинуть полотенце мне на плечи и помочь сесть.

— Спасибо, бормочу я, поднимаясь в полный рост, который, по крайней мере, на фут выше, чем она. Она улыбается мне.

— Сюда. Она указывает на другое парикмахерское кресло перед широким зеркалом, и я подхожу к нему, по пути уворачиваясь от копны остриженных волос.

Я сажусь и рассматриваю свое отражение в зеркале. Тюрьма не была особенно добра ко мне; я выгляжу так, словно постарел на дюжину лет за те шесть лет, что меня не было. Тем не менее, я привык к волосам цвета соли с перцем, и я совсем не возражаю против морщин, которые появляются в уголках моих глаз, когда я улыбаюсь. Единственное, что дало мне свободное время в тюрьме, — это возможность заниматься спортом каждый день. Я стал более подтянутым, чем когда-либо за всю свою жизнь, и мне это нравится.

Так почему же тогда мне трудно смотреть себе в глаза?

— Хорошо, говорит Татум, кладя руки мне на плечи.

— Что привело тебя в мои объятия?

Ах, точно. Я лгу этому прекрасному созданию.

Через два года после отбытия срока я попал в пару к новому сокамернику, переведенному из другой тюрьмы на севере штата. Джин Фицрой был мерзким сукиным сыном, который с такой же вероятностью обругает тебя по имени и плюнет тебе в лицо, как и поздоровается. К счастью, этот ублюдок бросил на меня один взгляд и решил, что я просто немного крупнее и злее на вид, чем ему бы хотелось. Это привело к совместному, хотя и холодному, образу жизни, который прекрасно устраивал нас обоих. Но все изменилось для меня в тот день, когда я нашел поздравительную открытку от Татум.

Я не видел, как они передали открытку Фицрою, но я видел, как мужчина смял ее в кулаке и бросил на пол. В тюрьме не так уж много дел, кроме как играть в карты, читать книги, заниматься спортом и посещать библейские собрания. Иногда приходил волонтер и проводил занятия йогой или мастер-класс по писательскому мастерству, но они были недолговечными. Достаточно сказать, что желтая открытка с теркой для сыра на лицевой стороне и надписью «С днем рождения, тертый папа» вызвала у меня интерес. Я схватил ее, пока он не смотрел, разгладил и с треском раскрыл.

Я знаю, что ты, вероятно, тоже не ответишь на эту открытку, но с днем рождения, папа.

Прилагалась фотография подростка с ангельскими щечками, брекетами и заплетенными косичками. На обороте было написано: Татум, 16 лет, в правом нижнем углу.

Эта открытка и милое личико Татум были первыми вещами, которые вызвали у меня улыбку за два года, как начался мой срок. Но вместо того, чтобы почувствовать себя самым счастливым отцом на свете, этот сукин сын Фицрой отбросил фотографию своего ребенка в сторону, как кусок мусора.

В шестнадцать лет я уже жил с бабушкой и дедушкой, мои родители давно уехали, вероятно, под кайфом или ищут способ туда попасть. Изучая фотографию Татум, я вспомнил, каково это — одновременно ненавидеть своих родителей и в то же время жаждать их любви и внимания. Я вспомнил пустоту, похожую на пропасть в моей груди, просящую, чтобы ее заполнили. Именно это чувство заставило меня взять ручку и бумагу. Я был краток.

Спасибо за поздравительную открытку. Прости, что я тебя так разочаровал. Это не твоя вина. Ты заслуживаешь лучшего, и я надеюсь, ты это найдешь.

С любовью, папа.

Я предположил, что это будет началом и концом всего. Когда неделю спустя ее ответ пришел по почте, Фицрой даже не потрудился вскрыть конверт. Из-за этого безразличия вытащить письмо из мусорной корзины было достаточно легко, но мне все равно хотелось щелкнуть по нему его гребаным большим пальцем.

Письмо Татум было ярким всплеском красок в этом холодном, сером месте: внимательное, забавное и полное любви. Я не мог оставить его без ответа. Поэтому я отвечал снова, и снова, и снова, подписывая каждое письмо с любовью и безмолвной молитвой, чтобы она ответила.

И она отвечала.

Но теперь письма перестали бы приходить. Я свободен, и пока Джин Фицрой все еще за решеткой, он не собирается брать на себя ответственность отвечать на письма Татум. И она заслуживает того, чтобы знать почему. Она заслуживает того, чтобы ее сердце не было разбито — снова.

— Сэр? Говорит Татум, возвращая меня в салон.

— Извините, говорю я, стараясь не заикаться, как идиот.

— Может быть, просто, эм… Немного постричься?

Она наклоняет голову набок, проводя пальцами по моим мокрым волосам. Я отпустил их длинными, слишком длинными, но она смотрит на них так, будто, ей все равно нравится.

— Длинные сверху, короткие по бокам? Предлагает она, и я киваю в знак согласия. Она может делать все, что, черт возьми, ей нравится.

Она приступает к работе, ее руки двигаются с уверенной ловкостью, не проявляя никаких признаков неуверенности, которую она выражала в своих письмах. Она замечает, что я наблюдаю за ней в зеркале.

— Итак, говорит она. — Ты из здешних мест?

Я качаю головой. — Нет, мягко говорю я.

— Откуда ты?

Я собираюсь сказать маленькое местечко к северо-востоку от Брентвуда, но не могу. Я приехал сюда, чтобы сказать ей правду. Поэтому вместо этого я говорю — Ривербенд. Мне не нужно добавлять к этому тюрьму строгого режима; она знает, что это значит.

Ее руки замирают на долю секунды. Я думаю, что, возможно, потерял ее навсегда. Но она дарит мне улыбку, от которой мне становится легче.

— Забавно, говорит она, ее голос едва слышен из-за фонового гула сушилок и разговоров. — Там сейчас мой папа.

Это оно. В этот момент я срываю пластырь и позволяю ране начать заживать на открытом воздухе. Но затем она продолжает: — Может быть, вы его знаете? Джин Фицрой?

— Не могу сказать, что слышал это имя. Меня убивает необходимость лгать ей в лицо.

— Он говорит, что там не так уж и плохо, учитывая все обстоятельства. В магазине есть такие изысканные блюда, как рамен быстрого приготовления и его любимые картофельные чипсы со сметаной и луком. Она хихикает. — Очевидно, он чуть не устроил настоящую тюремную драку из-за пакета чипсов. Она ловит мой взгляд в зеркале. — Я шучу. Он ведет себя наилучшим образом. На самом деле я действительно горжусь им.

Я не могу поверить, что она помнит все это после четырехлетних писем. Глупые подробности о жизни ее отца изнутри. Это был я, мое творчество, моя жизнь, мой опыт. Она все это прочитала и помнит.

Я не могу этого сделать. Черт возьми, я просто не могу этого сделать…

— Похоже, у вас действительно особые отношения. Я пытаюсь изобразить улыбку, которая больше похожа на гримасу. Трус, думаю я про себя.

— Мы думаю… Уголки ее розовых губ приподнимаются. — Мы не всегда были. Но теперь он…… Что ж, это может прозвучать грустно, но он мой лучший друг.

— Звучит совсем не грустно. Мое сердце подскакивает к горлу.

Трус, ублюдок, сукин сын.

Татум какое-то время работает тихо, а я пытаюсь придумать какой-нибудь другой способ, любой другой способ, которым я смогу заставить это сработать. Может быть… может быть, я смогу просто продолжать писать ей, перехватывать ее письма в почтовом ящике.

Конечно, да, тогда я могу добавить мошенничество с почтой к своему списку уголовных преступлений. И вообще, как, черт возьми, я бы вообще справился с этим?

— Чем ты занимался до Ривербенда? Спрашивает она. — В плане работы, я имею в виду.

Время на исходе; моя стрижка почти закончена, а у меня нет плана. Это все, что я могу сделать, чтобы не опуститься еще ниже в кресле.

— Я был плотником, говорю я ей. — Вообще-то, бригадиром. Не уверен, чем я буду заниматься теперь, когда вернулся на волю.

— Значит, умеешь работать руками, говорит она.

Я выгибаю бровь. Она что, флиртует со мной? Нет. Невозможно…

— Можно и так сказать.

— Где ты сейчас живешь? спрашивает она. — Дом недалеко?

Я слегка качаю головой, и она успокаивающе кладет палец мне на челюсть, удерживая меня на месте. Я наслаждаюсь легким давлением, теплом ее кожи.

— Мотель, говорю я. — Временно пока я кое с чем не разберусь.

— Звучит не очень уютно.

— Это так. Но меня это вполне устраивает… пока.

— Когда ты в последний раз ел домашнюю еду?

Я роюсь в своей памяти и ничего не нахожу. Татум выдерживает долгую паузу, ожидая ответа.

— Что ж, понятно, говорит она, упирая кулак в восхитительно изогнутое бедро. — Что тебе нужно, так это горячая домашняя еда. И я точно знаю, где ты можешь ее достать.

— Где же?

— На моей кухне.

Боже, да…

— О, нет, я не могу…

— Я не приму «нет» в качестве ответа. Она кладет ножницы на свое рабочее место и берет фен. — Если бы мой папа только что вышел из тюрьмы, и я не смогла бы быть там, чтобы вернуть его домой, я бы хотела, чтобы кто-нибудь другой сделал доброе дело.

— Я не хочу навязываться.

— Пожалуйста, говорит она, и нежная мольба в ее глазах заставляет мое сердце сжиматься. — Я не могу приготовить для своего папы, так что это самое близкое, что у меня есть.

Мое сердце камнем падает в колодец желаний в моем желудке, и я выдыхаю.

Трус, ублюдок.

— Как я могу сказать нет?

Татум

У меня слюнки текут от насыщенного аромата классической курицы и клецок тети Нины. Я растираю кусочки холодного сливочного масла с коричневым сахаром и корицей для персикового пирога, пока Нина готовит нам еще по порции своих фирменных коктейлей, приготовленных из любого ликера, который у нее есть. Когда я была ребенком, моя тетя готовила мне коктейли с газированной водой и гренадином. Мне еще нет двадцати одного, но пока я пью только дома, она не возражает, если я попробую что-нибудь покрепче.

— Держи, сладкий горошек, говорит Нина, протягивая кофейную кружку, наполненную — я нюхаю — ромом?

— Я называю это «Ромо-яблочное наслаждение Нины».

Я хихикаю и делаю глоток. Сначала ощущается кисловатый привкус яблока, а затем завершается мягким вкусом кокосового рома. Неплохо. Не очень хорошо, но и не плохо.

— Спасибо. Поставив свой напиток, я возвращаю все свое внимание к коблеру. По какой-то причине мне кажется чрезвычайно важным, чтобы я приготовила этот десерт правильно.

Нина вздыхает. Я поднимаю взгляд и вижу, что она смотрит на меня с проницательным выражением лица, и не в первый раз за этот вечер.

— Что? Спрашиваю я. — У меня опять масло на лицо попало?

Тетя Нина — это видение в кимоно в цветочек, ее седеющие локоны элегантно уложены на макушке, а браслеты на запястьях звенят, как рождественские колокольчики, при каждом жесте. Она растила меня, когда моя мама сбежала из города, а папа попал в тюрьму за вооруженное ограбление.

— Ты обязательно должна позволять Марцеллу быть твоим су-шефом?

О, точно. Мой хохлатый геккон Марцеллус сидит у меня на плече и наблюдает за происходящим. Марцеллус — самая симпатичная ящерица по эту сторону Миссисипи, песочного цвета с черными пятнами и изящными гребешками, которые придают ему вид пышных ресниц. Он не может моргать, поэтому облизывает глазные яблоки, и я нахожу это очаровательным.

— Ему нравится быть с нами, говорю я.

— Ему нравится тепло твоего тела, возражает Нина, взбалтывая ликер в своей кружке.

— Ну, мне нравится его компания. Он мой малыш.

И так оно и есть. Он у меня уже восемь лет, потому что тетя Нина не знала, что хохлатые гекконы могут прожить в неволе до 20 лет, и подумала, что из него получится хорошее, хотя и временное домашнее животное. Он был утешением в те месяцы, когда моего отца впервые посадили, и он остается утешением сейчас.

— Хорошо, соглашается она, больше не будем о Марцеллусе, который определенно портит всю нашу трапезу. Но напомни мне…

— Тетя Нина…

— Просто напомни мне еще раз, пожалуйста, о незнакомце, который присоединится к нам за ужином. Она говорит это так, как будто ее работа не приводила бесчисленных незнакомцев в наш дом на протяжении многих лет. По профессии швея, работающая не по найму, Нина увлекается мистикой и духовностью Нью-эйдж. Не проходит и недели, чтобы по нашей квартире не проходил небольшой парад в поисках гаданий на картах Таро и астрологических картах.

Я страдальчески вздыхаю и откладываю крошку для пирога.

— Я познакомилась с ним в салоне красоты. Я рассказывала ей эту историю уже шесть раз, и по какой-то причине Нина продолжает просить меня рассказать ее снова, как будто я намеренно упустила важную информацию. — Я подумала, раз он новенький в городе…

— Угу

— Только что вышел из тюрьмы…

— Правильно.

— И он плотник. Или был им. До всего.

— Мммм, и ты думала, мы предложим ему горячую еду и работу?

— Почему нет? Спрашиваю я.

Тетя Нина владеет дуплексом, который мы с ней называем домом. Обычно она сдает в аренду другую квартиру, но она недавно освободилась и остро нуждается в косметическом ремонте.

— Я могу назвать несколько причин, говорит Нина поверх края своей кружки. — Но я не тиран. Я заключу с тобой сделку.

— Нет. Я знаю, к чему это ведет, поэтому возвращаю ее внимание к десерту и предлагаю ей закончить нарезать персики. Я просто не позволю ей основывать свое мнение о Лукасе на раскладе таро.

— Просто позволь мне дать краткое представление.

— Нет.

— И мы можем увидеть, что он за человек, прежде чем дадим ему ключи к нашему существованию.

— Карты не расскажут тебе, что он за человек, Нина, говорю я, готовя пирог к отправке в духовку.

— Тогда считывание ауры.

— Нет.

— Чакра.

— Нина.

— Чайные листья?

Я колеблюсь, и она ухватывается за эту возможность, проносясь мимо меня, чтобы взять чайник и наполнить его свежей водой, прежде чем поставить на плиту и включить конфорку.

— Просто несколько невинных чайных листьев, говорит она.

— Клянусь Богом, Нина, если ты его отпугнешь…

— Важный вопрос в том, почему ты так беспокоишься о том, что я отпугну этого мужчину, с которым ты только что познакомилась? Она приподнимает брови.

— Ты влюбился или что-то в этом роде?

Она дразнит меня, но я чувствую, как жар бросается мне в лицо. В Лукасе Янге есть что-то такое, что привлекает меня к нему. Я не знаю, что это. Он едва ли сказал мне больше дюжины слов, но я чувствую, что знаю его. У меня такое чувство, что он знает меня лучше, чем я сам себя знаю.

Я качаю головой. Теперь я думаю о безумии.

Нина наблюдает, как весь этот мыслительный процесс отражается на моем лице. Она прислоняется спиной к столешнице и крутит свою кружку.

— Будь осторожна, сладкая горошинка, мягко говорит она. Мы не знаем, почему его посадили. От него могут быть неприятности, и, возможно, еще один проблемный мужчина — это не то, что тебе нужно в жизни.

Раздается звонок в дверь. Кстати, о неприятностях…

Я проскакиваю мимо Нины, чтобы открыть входную дверь. Вот и он, его сине-зеленая фланелевая рубашка аккуратно заправлена в облегающие джинсы.

— Добрый вечер, говорит он и бочком проходит в гостиную, его взгляд останавливается на моем лице, прежде чем опуститься к плечу. — Эм, кто у нас здесь?

— О! Я беру Марцелла в руку и показываю его Лукасу. — Это Марцеллус.

— Очень приятно познакомиться с тобой, Марцеллус, говорит Лукас с блеском в карих глазах.

— Ты представишь ящерицу раньше меня? Игриво говорит Нина, подходя ко мне сзади.

Лукас усмехается и склоняет голову. — Прошу прощения, мэм.

— Тетя Нина, это Лукас Янг, говорю я. — Лукас, это моя тетя, Нина Фицрой.

— Рад познакомиться с вами, мисс Фицрой, говорит он, протягивая руку. Она пожимает ее, пристально глядя ему в глаза.

— Я очень рада, мистер Янг, говорит она. — Не хотите ли войти? Все готово, пирог в духовке. О, и у нас есть чай!

Я едва сдерживаю стон.

Лукас послушно следует за Ниной в столовую, где хранится большая часть предметов коллекционирования тети Нины в стиле бохо. Здесь почти нет ни одной незакрашенной поверхности, кроме маленького круглого обеденного стола, накрытого на троих. Растения в горшках, салфетки, безделушки, кристаллы, как ни назови, ими завалены все полки. Тем не менее, комнате удается выглядеть теплой и уютной, хотя и немного захламленной, как хрустальный магазин, в котором можно перекусить. Я люблю это.

Лукас садится за стол, и я сажусь рядом с ним, пока Нина идет за чаем. Потому что, конечно, это первое, что приходит ей на ум: читать его листочки. Не кормить беднягу, который только что вышел из тюрьмы, а вторгаться в его метафизическую частную жизнь.

С другой стороны, может быть, разумно позволить ей провести оценку, поскольку я сама не провела должной проверки. Я имею в виду, что я на самом деле знаю об этом парне, в любом случае? Что у него великолепные серебристые пряди в волосах? Завораживающие карие глаза? Широкие плечи и упругая круглая задница, не похожая ни на что, что я когда-либо видела.

Господи, девочка, возьми себя в руки. Он осужденный преступник. Я моргаю, глядя на Лукаса, и мне кажется, что я освобождаюсь от каких-то чар. В то время это казалось хорошей идеей — пригласить этого человека в наш дом. Но теперь, когда он здесь, за нашим столом, я внезапно испытываю клаустрофобию.

— Спасибо, что пригласили меня, говорит он низким и звучным голосом. — Я с нетерпением жду домашней еды.

— Конечно, говорю я, стараясь говорить непринужденным тоном. — Ничего особенного.

Нина возвращается с чайным подносом и ставит его на стол.

— Вот и мы, говорит она. — Как вы пьете чай, мистер Янг?

— Пожалуйста, зовите меня Лукас.

— Тетя Нина, разве чай не подают после ужина? Многозначительно спрашиваю я, но она уже разливает его.

— Кто сказал?

— Не знаю, приличия?

— С каких это пор нам стало не наплевать на приличия в этом доме? Нина одаривает Лукаса улыбкой с ямочками на щеках, протягивая ему чай. — Сахар?

— Нет, спасибо, мэм, говорит он, беря чашку с блюдцем. Он делает глоток и удивленно моргает, глядя на плавающие листья.

— Они осядут на дно через секунду, говорит Нина.

Закатив глаза, я сажусь на свое обычное место и, чтобы занять руки, наливаю чашку чая себе и одну тете.

— Итак, Лукас, говорит Нина, когда я ставлю перед ней чашку, — Почему ты был в тюрьме?

Возможно ли умереть от смущения из вторых рук? Я съеживаюсь, мои щеки горят.

— Ты не обязан отвечать на это, говорю я. Когда я, наконец, набираюсь смелости посмотреть на Лукаса, он кажется невозмутимым.

— Это не проблема.

Он делает большой глоток чая. Я замечаю, как Нина опускает взгляд в чашку как раз в тот момент, когда Лукас начинает говорить. — По-моему, я уже говорил Татум, что раньше была бригадиром.

— Ага, говорит Нина.

— Ну, видите ли, я был на местном водопое со своей командой в нерабочее время, и один из парней *новый сотрудник* пригласил свою девушку присоединиться к нам. Милая девушка, тихая. Они почти ничего не говорили, пока она не спросила своего парня, могут ли они пойти домой. Но он еще не был готов уйти. Некоторое время спустя она снова позвала его, и он был груб с ней. Действительно груб.

Холодок пробегает у меня по спине. Лукас прочищает горло, его взгляд устремлен на скатерть.

— Я вмешался, как поступил бы любой порядочный мужчина, и когда этот мудак — простите за выражение — споткнулся, я предложил девушке подвезти ее домой. Она вежливо отказалась, сказав, что это сделает только хуже. Итак, я подождал с ней, пока он, спотыкаясь, не вернулся. Я последовал за ними, держась на расстоянии, и когда увидел, как он ударил ее…

Он качает головой, и, клянусь, я вижу, как вздувается и пульсирует вена у него на шее. — Я увидел кровь. Не успел я опомниться, как оказался на парне с большим куском битого бетона в руке… Я бы проломил ему череп, если бы не услышал ее крик.

Лукас с трудом сглатывает, его плечи опущены. Я чувствую странное и внезапное желание обнять его, что, когда я думаю об этом, кажется странной реакцией на его признание в том, что он чуть не убил парня. Тем не менее, я не могу сказать, что сама бы не ударила этого засранца.

— Я признал себя виновным в нанесении побоев второй степени и отбыл свой срок, говорит он. — Это было мое первое, и последнее, правонарушение.

Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, и от него не ускользает тревога. Мое сердце болит за него, как и другие части меня, части, которые я не готова признать, воспламеняются от его внимания.

— Что ж, наконец говорит Нина, протягивая руку через стол, чтобы накрыть его ладонь своей. — Это замечательная история, Лукас. И я так благодарна, что ты поделился ею с нами.

Лукас кивает, неловко ерзая под пристальным взглядом моей тети. У Нины есть такая манера — видеть людей насквозь. Она придвигает к себе его чашку с блюдцем и одним ловким движением переворачивает чашку, высыпая содержимое на блюдце. Она поднимает чашку и начинает изучать листья, которые прибило к стенкам. Сама я не разбираюсь в чайных листьях, так что для меня это просто мусор, но не для Нины.

— Чувство вины, говорит Нина. — Огромная волна чувства вины несла вас большую часть этого года. Она поднимает взгляд на его лицо. — Возможно, за преступление, которое вы совершили?

Его кадык вздрагивает. — Нет, мэм. Я сожалею только о том, что такой отвратительный человек теперь считается жертвой в глазах закона вместо того, чтобы нести ответственность за совершенные им преступления.

Сильные, уверенные слова Лукаса вызывают теплую дрожь у меня по спине.

— Хм. Нина косится на чашку. — Тогда что-то еще. Что-то, что положительно разрывает тебя изнутри.

Подает звуковой сигнал таймер духовки. Я поднимаюсь со стула и говорю: — Ужин готов. Тетя Нина, это значит, что пора прекратить допрашивать беднягу.

— Все в порядке, ласково говорит он.

Его теплый взгляд омывает меня. Из-за чего бы еще Лукас ни чувствовал себя виноватым, сегодня это не имеет значения. Он здесь, за моим столом, потому что я попросила его об этом. Я испугалась, начала сомневаться в своей интуиции, а также в мужчине передо мной. Уязвимость не всегда дается мне легко, но я стараюсь быть лучше, рискуя своим сердцем. Этого хотел бы мой папа. Если бы я не отправила ему открытку на день рождения много лет назад, кто знает, были бы у нас сейчас отношения?

Я направляюсь на кухню, чтобы достать еду из духовки. Я накладываю несколько порций для Лукаса и моей тети и возвращаю тарелки на стол как раз вовремя, чтобы услышать, как моя тетя говорит: — Ну, тогда, я думаю, все улажено.

— Что улажено? Я ставлю тарелки перед Лукасом и Ниной, с опаской медлю, не решаясь взять свою тарелку, пока точно не пойму, что произошло буквально за полторы минуты, пока меня не было за столом.

— Лукас согласился помочь нам, выполнив работу в соседнем доме, говорит Нина слишком небрежно, в обмен на комнату и питание.

Что сказать?

Лукас выглядит смущенным, когда поднимает на меня взгляд. — Я не буду этого делать, если тебе это неприятно, Татум.

Мое имя звучит восхитительно в его устах.

— Конечно, ей комфортно. Нам и в голову не пришло бы брать с вас плату за пребывание в комнате, пока вы ее для нас ремонтируете. Итак, Татум, ты знаешь, как сильно я обожаю своего внука-рептилию, но я должна подвести черту за обеденным столом.

Я все еще не могу прийти в себя от ошеломляющей новости, которую моя тетя только что вывалила нам на колени, когда она указывает Марцеллуса на моем плече.

— Хорошо… Я осторожно перекладываю Марцеллуса на ладонь. — Извините, мне нужно уложить мою ящерицу спать.

Я практически взлетаю по лестнице и иду по коридору в свою спальню. Лукас Янг переезжает в соседнюю комнату. Я помещаю Марцеллуса в его террариум, а затем опускаюсь на свою неубранную постель, мой разум и тело переполняют противоречивые эмоции.

Что в этом такого? Говорю я себе. У нас были арендаторы столько, сколько я здесь живу. Но мысль о том, что этот конкретный арендатор работает, спит и принимает душ по другую сторону стены, заставляет мою кожу гореть.

Этот закоренелый преступник, практичный незнакомец, который по возрасту годится мне в отцы, но который смотрит на мои губы так, словно хочет попробовать их на вкус… Действительно ли я хочу, чтобы этот мужчина жил по соседству?

Да, я думаю, да.

Лукас

Все происходит так быстро, что у меня нет времени подумать о возможных последствиях. Или, может быть, это отговорка. Может быть, я не хочу думать об этом, потому что впервые за много лет все начинает складываться в мою пользу.

У меня не так много вещей, так что день переезда проходит довольно просто. Тем не менее, Татум вызвалась помочь мне занести несколько сумок внутрь, и, кажется, она рада помочь. Даже с нетерпением. И я не собираюсь упускать возможность провести с ней еще немного времени. Я позволяю ей нести спортивную сумку, набитую одеждой, в то время как сам распоряжаюсь теми немногими личными вещами, которые хранил на складе, пока был в тюрьме.

Квартира старая, и тот, кто жил здесь ранее, точно не помогал с ремонтом. Краска отслаивается, на стенах дыры и пятна от того, где висели картины. Дверцы шкафчиков почти слетели с петель, а линолеум на столешнице истерт до чертиков. Ковер нужно будет заменить, и даже не заставляйте меня начинать с ванной.

Но я никогда в жизни не был так счастлив, переехав в квартиру.

— Я и не подозревала, что здесь есть дыра, говорит Татум, рассеянно проводя пальцем по дыре в стене.

— Осторожно, — говорю я, не задумываясь. Она вытягивается по стойке смирно, и я вижу, как на ее щеках появляется симпатичный румянец.

— Прости, папа, — бормочет она. Я напрягаюсь, слова звучат слишком близко к истине. Она продолжает свой небрежный осмотр квартиры, но я не смотрю на комнату. Я смотрю на нее и на то, как послеполуденное солнце освещает ее кожу.

— Я просто благодарен за то, что я здесь, Татум, говорю я, придвигаясь к ней еще ближе. — Я благодарен вам за всю ту помощь, которую вы мне оказали.

Она пожимает одним плечом: — Ну, я подумала, почему бы не помочь кому-нибудь, если я могу? Она улыбается, и когда она это делает, комната озаряется светом. — Хотя, я думаю, тебе действительно следует поблагодарить мою тетю Нину.

Я смеюсь. — Я так понимаю, я прошел ее тест на чайных листьях, да?

Татум улыбается, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Думаю, да. Теперь я достаточно близко, чтобы чувствовать ее запах, цитрусово-сладкий, как апельсины. — Нам нужно купить тебе кое-какую мебель.

— Я справлюсь, говорю я. Но она только машет рукой.

— Нет, у меня есть идея. Пойдем со мной.

И она берет меня за руку.

Мы держимся за руки всю дорогу до моего грузовика. Я помогаю ей забраться в кабину, прежде чем забраться на водительское сиденье, мое сердце колотится в груди, как молот. Она объясняет мне дорогу, и мы слушаем радио с опущенными стеклами, пока она не велит мне съехать с главной дороги. День ясный и погожий, в воздухе сладко пахнет опавшими листьями. Скоро похолодает, но не сейчас.

Мы сворачиваем на длинную грунтовую дорогу, и я вижу самодельную вывеску с надписью — Распродажа: суббота, с 10 до 4., и до меня доходит.

— Это один из моих клиентов, объясняет она. — Вообще-то, мой первый клиент. Недавно умерла его бабушка, и они пытаются распродать всю мебедь.

Я крепче сжимаю руль.

— Жаль это слышать, говорю я, стараясь, чтобы напряжение не просочилось в мой тон.

— Дом продали только на прошлой неделе, так что им нужно вывезти все ее вещи.

— Он сказал тебе все это во время стрижки?

Боковым зрением, я вижу, как она поворачивает ко мне голову.

— Разговаривать с моими клиентами — половина работы, говорит она, и, клянусь, я слышу ее улыбку.

Я паркуюсь рядом с несколькими другими машинами, а затем помогаю Татум выбраться. Наши ботинки хрустят по гравийной дорожке, ведущей к входной двери. Это довольно симпатичный дом, скромных размеров, и как только мы переступаем порог, нас встречают теплыми приветствиями, якобы, от внука.

— Привет, малыш. Он обнимает Татум, и я чувствую, как у меня волосы встают дыбом. — Рад тебя видеть.

— Хотелось бы, чтобы это было при лучших обстоятельствах, говорит она. — Лукас, это Саймон. Саймон, это Лукас Янг. Он только что переехал в квартиру, которую сдает моя тетя Нина.

— Приятно познакомиться с вами, сэр, говорит Саймон, пожимая мне руку. Он моложе меня, возможно, всего на несколько лет старше Татум. Немного неуклюжий, как щенок, у которого еще не выросли лапы.

Я крепко пожимаю ему руку.

— Взаимно, сынок.

Он несколько раз разжимает и сжимает кулак, затем говорит: — Как я и сказал Татум, все продается. Просто сделай предложение. Вещи побольше, если вы сможете вытащить их сами, можете взять за половину, потому что в противном случае нам просто придется заплатить кому-нибудь, чтобы они их вывезли.

— Спасибо, Саймон, говорит Татум. — Я действительно ценю это.

— В любое время. Он улыбается ей так, что у меня закипает кровь.

Я беру Татум за руку, и она подходит ближе ко мне, достаточно близко, чтобы я мог чувствовать тепло ее тела, прижатого к моему боку.

— Мы просто пойдем посмотрим. Я натянуто улыбаюсь Саймону, который бросает не такой уж и скрытный взгляд на наши соединенные руки.

— Конечно, говорит он.

Мы так и делаем.

— Только посмотри на все это, говорит Татум, когда мы направляемся в столовую. На крепком дубовом столе и четырех стульях прикреплен листок бумаги с надписью «Все за 200 долларов», но он также уставлен посудой с различными узорами.

Но стол может подождать.

— Давай посмотрим спальни, говорю я и веду ее по длинному коридору. Здесь две спальни, и в обеих продаются кровати с каркасами. Лично мне нравится гостевая кровать с латунным каркасом. Образ Татум, привязанной к каркасу кровати, мелькает у меня в голове. Я с трудом сглатываю и отталкиваю его.

— О, как красиво, мурлычет она. — Мы могли бы купить тебе новое покрывало, что-нибудь более мужское, чем розовые цветы.

— Что, если мне нравятся розовые цветы?

Татум ухмыляется. — Тогда, во что бы то ни стало, сохрани постельное белье покойницы.

Она постукивает ногтями по такому же латунному столику со стеклянной столешницей, и я думаю, может, я возьму все это. И комод из потертого белого дерева.

— Но сначала тебе действительно стоит протестировать матрас, говорит она, забираясь на кровать и ложась.

— Туфли, говорю я, и она скидывает их, прежде чем продолжить. Она переворачивается на бок, подпирает голову рукой и улыбается мне. В одном я чертовски уверен: она уже не тот подросток с ангельскими щечками, которому я начал писать четыре года назад. Приглашение в ее взгляде безошибочно угадывается.

Я ничего не могу с собой поделать. Я сажусь на матрас рядом с ней.

— Он немного пружинистый, говорит она, слегка подпрыгивая, так что ее грудь трясется в пределах футболки. Я заставляю себя отвести взгляд, прежде чем она поймает мой пристальный взгляд. Но не я испытываю дискомфорта.

— Мне этого вполне хватит.

Кровать, матрас, столик, комод и набор посуды на каждый день — вот что мы приобретаем для меня. И для нее…

Я замечаю маленькое кольцо с изумрудом, оправленное в тонкую золотую полоску, и думаю, что оно идеально смотрелось бы на ее пальце. Когда я спрашиваю Саймона, сколько это стоит, он говорит, что шестьсот баксов.

— Это семейная реликвия, говорит он. — Настоящее золото в двадцать четыре карата. Вы понимаете.

— У меня есть… я перебираю наличные, пока Татум грузит коробку с посудой в грузовик. — Осталось три сорок. Могу я принести тебе остальное позже днем?

Саймон переводит взгляд с меня на Татум и складывает свои костлявые руки на груди.

— Я так не думаю, чувак, говорит он. Мне не нужен экстрасенс, чтобы сказать мне, что он просто упрямится, потому что не хочет, чтобы я подарил кольцо Татум.

— Без проблем. Я направляюсь к грузовику, где комод ждет погрузки. Я поднимаю его и возвращаю Саймону. — Вот, раздраженно говорю я, кладя его прямо перед ним. Фигурка тяжелая, из цельного дерева, но последние шесть лет я занимался лишь поднятием тяжестей, и это заметно. — Я возьму кольцо вместо этого.

Я кладу оставшуюся сумму наличными на комод и ухожу с кольцом.

Дорога обратно в дуплекс, кажется, короче, чем поездка на распродажу недвижимости, поскольку мы с Татум расспрашиваем друг друга о том, что нам нравится больше всего.

— Хорошо, хорошо, взволнованно говорит она. — Любимый фильм всех времен?

— Хм, хмыкаю я, размышляя. — Наверное, Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид.

Она закатывает глаза. — Это такие стариковские слова.

Я смеюсь во весь голос. — Старые? А теперь послушайте, юная леди…

— Ладно, может, и не старые, может, просто… среднего возраста.

— Вот это уже лучше.

Она высовывает язык.

— Засунь свой язык обратно в рот, говорю я с ухмылкой, — или я заставлю тебя им воспользоваться.

— Как? спрашивает она, меняя тон. На светофоре я решаюсь взглянуть в ее сторону и вижу, что она склоняется надо мной через центральную консоль. Меня тянет к ней как магнитом, но я сопротивляюсь. Я говорю себе, что не могу этого сделать, я не могу поцеловать ее, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Вместо этого я медленно качаю головой. — Любимое блюдо?

— О, это просто, говорит она. — Орео в молоке. Но это должны быть Орео с двойной начинкой, и они должны находиться в молоке нужное количество времени.

— И сколько точно нужно времени?

— Достаточно долго, чтобы печенье размокло, но не настолько, чтобы оно развалилось.

Я улыбаюсь. С ней кажется, что я просто постоянно улыбаюсь.

— Понял.

Мы заезжаем на парковку перед домом ее тети, и я выпрыгиваю из грузовика, обхожу, чтобы открыть для нее дверцу. Она соскальзывает на тротуар, ее рука в моей. Она не отпускает меня, пока мы не подходим к кузову грузовика. Один из родственников Саймона помог мне погрузить большую часть вещей в грузовик еще на распродаже недвижимости, но теперь остались только мы с Татум, столкнувшиеся с необходимостью поднять по лестнице целую кучу мебели.

— Все в порядке, говорит она, чувствуя мои колебания. — Мы справимся.

— Ты уверена?

— Конечно. Насколько это может быть сложно?

С кроватью и столиком я справлюсь сам. Но матрас, хотя и не особенно тяжелый, громоздкий. Я прекрасно могу снять его с грузовика, но не смогу удержать.

— Вот, говорит она, хватаясь за задний конец. — Давай я помогу.

Мы на полпути к двери, когда я чувствую, как она опускает свою часть матраса.

— Черт, шипит она.

Я оглядываюсь и вижу, что она стоит на коленях на тротуаре. Я роняю матрас, прежде чем она успевает издать еще один звук.

— Татум, говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ней, — Ты не ушиблась?

— Ничего страшного, говорит она, резко шипя сквозь зубы. — Я просто споткнулась. Она снова опускается на попу, обнажая довольно глубокие царапины на обоих коленях. — Я в порядке.

Кровь стекает по ее ногам. Я встаю и протягиваю ей руку.

— Давай. Пойдем приведем тебя в порядок. Я поднимаю ее на ноги, и она опирается на меня, пока мы поднимаемся по ступенькам в ее комнату, матрас так и остался валяться на тротуаре.

Я ввожу ее внутрь и усаживаю на диван.

— Я действительно справлюсь, говорит она.

— Я уверен, что ты сможешь. В любом случае, просто скажи мне, где твоя аптечка.

Она закатывает глаза, но все равно улыбается и указывает в сторону коридора. — В ванной, под раковиной. Это в красной сумке.

Я резко киваю и иду за ней, ошеломленный ароматом цитруса в ванной. Я нахожу аптечку и возвращаюсь к ней, открывая ее, чтобы посмотреть, с чем мне придется работать. Марля, пластыри, перекись.

— Где чистые полотенца?

— Шкаф в конце коридора, говорит она.

Я оглядываюсь и замечаю, что она наблюдает за мной с любопытным выражением на лице. Как будто она не понимает, зачем мне беспокоиться. Это всего лишь царапина, говорит ее лицо, когда струйки крови стекают по обнаженной коже обеих ее ног.

Я беру полотенце и намыливаю его, прежде чем вернуться к ней и опуститься перед ней на колени.

— Может немного щипать, предупреждаю я, прежде чем прижать полотенце к ее колену.

Она вздрагивает, но не сильно. Я работаю так быстро и аккуратно, как только могу, очищая обе ее ноги. Несколько неподатливых кусочков гравия требуют использования пинцета из аптечки, но ей не нужно накладывать швы. Я снова промываю царапины перекисью, смазываю их мазью и перевязываю ее.

— Вот, говорю я, — как новенькая.

Она смотрит на меня сверху вниз, а я на нее снизу вверх, странная точка обзора, поскольку я так привык возвышаться над ней, когда мы оба стоим. Внезапно я замечаю, что моя рука лежит чуть выше ее колена. Я прочищаю горло, отстраняясь, но она ловит эту руку в свою и удерживает ее.

— Татум, говорю я, мой голос срывается чуть ли не на шепот.

— Тссс… Ничего не говори. Я просто хочу кое-что попробовать. И она наклоняется вперед и прижимается своими губами к моим.

Целовать Татум — это как сладкое облегчение, как кульминация всех фантазий, которые у меня были о ней, каждый день в течение последних нескольких лет. Вот она, эта красивая девушка, больше не просто фотография в моем бумажнике. Я поднимаю руку к ее лицу, нежно касаясь щеки, поглаживая ее. Ее губы приоткрываются для меня. Я ощущаю ее сладость, как мяту и корицу.

Звяканье ключей прямо за входной дверью щекочет мои уши, вырывая меня из этого момента. Мы отрываемся друг от друга, и я вскакиваю на ноги как раз вовремя, чтобы появилась Нина.

— Что ж, говорит она с теплой улыбкой, — привет, Лукас Янг.

— Мэм, говорю я, кивая головой.

— Это ваши вещи разбросаны по подъездной дорожке?

Верно. Матрас.

— Да, мэм. Извините за это.

— Я отвезла его на распродажу имущества миссис Дарви, говорит Татум, поднимаясь и становясь рядом со мной.

— Я позабочусь об этом сейчас, говорю я, направляясь к двери.

— Подожди, я помогу тебе, говорит Татум, но я не могу быть рядом с ней. Я сорву с нее одежду.

— Нет, быстро говорю я, — спасибо. Я справлюсь. И тебе следует поберечь колени.

— Какие колени? Когда Нина начинает суетиться из-за травм Татум, я выскальзываю, все еще ощущая сладкий вкус Татум на моем языке.

Татум

Я не знаю, что на меня нашло, что придало мне смелости наклониться вперед и просто поцеловать его вот так. Но это было все, что я могла сделать, чтобы не вцепиться в его великолепные волосы темный волосы с сединой и не прижать его к своим губам, будь проклята тетя Нина.

Мои щеки все еще пылают, когда Нина подходит, берет меня за руки, уговаривая сесть рядом с ней на диван. У меня кружится голова, и я с трудом улавливаю вопросы, которые она задает мне. Но затем она щелкает пальцами перед моим лицом, заставляя меня сосредоточиться.

— Боже мой, девчушка. На ее губах играет лукавая ухмылка. — У тебя плохо получается.

— Что получается? Спрашиваю я, все еще ошеломленная.

— Влюблена. Судя по всему, сильно.

Я закатываю глаза, в основном потому, что не могу доверять собственному голосу. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— О, нет? Она погрозила мне пальцем. — Не думай, что я не видела, как тебя разорвало на части, когда я вошла в эту дверь.

Я прикусываю нижнюю губу, когда тетя Нина заправляет выбившийся локон мне за ухо. — Ты не осуждаешь?

— О, дорогая, пока он добр к тебе и обращается с тобой правильно, за что тут осуждать?

Я со вздохом откидываюсь на спинку дивана. — Тебе не кажется странным, что он достаточно взрослый, чтобы быть… Мне не нужно заканчивать предложение. В конце концов, мой отец — брат тети Нины.

Она ерзает на диване рядом со мной, сбрасывая туфли и поджимая под себя ноги. — Это необычно. Но я никогда не видела, чтобы ты так интересовалась мальчиком своего возраста, не говоря уже о мужчине.

— Меня это никогда по-настоящему не интересовало, признаюсь я.

Нина тянется к

столику за своими картами таро. Это ее способ сообщить мне, что к ней придет или позвонит клиент. Я поднимаюсь на ноги.

— Сделай мне одолжение, милая, говорит она, и я уже хватаю раскладной карточный столик, который она использует для раскладывания карточек. Я ставлю его перед ней, и она похлопывает меня по руке. — Ты куколка. Мне позвонят в полдень, но это займет всего час.

— У меня в салоне график с часу до восьми.

— Я приготовлю для тебя ужин, когда ты вернешься домой, говорит она.

Мои колени лишь немного горят, когда я поднимаюсь по лестнице в свою спальню. Лучи позднего утра проникают сквозь венецианские жалюзи, превращая солнце в изящные лучи. Марцеллус в своем террариуме, греется в лучах солнца. Я открываю маленькую стеклянную дверцу и беру его на руки, нежно прижимая к себе, когда сажусь за свой стол.

— Мне нужен мой приятель. Я кладу его себе на грудь, чуть ниже ключицы, и достаю свой блокнот. Я дочитала половину последнего письма своему отцу. Оно уже на трех страницах, а я еще не закончила. Я возвращаюсь и перечитываю кое-что из того, что написала.

И мне нравится то, что ты сказал о том, что — все происходит тогда, когда должно. Это действительно находит отклик у меня, потому что я думаю, что я из тех людей, которые просто ждут, чтобы перейти к следующему этапу, понимаешь? Ладно, со старшей школой покончено. Следующий. Ладно, я закончила школу красоты. Ладно, я ассистент стилиста. Я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь о попытке оценить момент. Просто тяжело, когда кажется, что все происходит до того, как начнется моя настоящая жизнь.

Но мне нужно сказать ему больше. Кажется, что что-то действительно начинается. Впервые, может быть, вообще когда-либо, я чувствую, что нахожусь в начале чего-то важного.

Я пишу.

Я возвращаюсь к этому письму через несколько дней, и я знаю, может показаться, что оно появилось из ниоткуда, но мне нужно тебе кое-что сказать. Я встретила человека, который мне действительно нравится. Однажды он просто зашел в салон и сказал, что его только что выпустили из тюрьмы. Я пригласила его к нам домой на ужин, и Нина попросила его переехать к нам. Я знаю, это звучит странно, но с ним я чувствую себя такой… особенной. А сегодня мы пошли на распродажу недвижимости, и он поцеловал меня.

Нет, все было не так. Я поцеловала его.

Глухой стук по другую сторону стены привлекает мое внимание. Я откладываю ручку и возвращаю Марцеллуса в его террариум, прежде чем направиться в дальний конец комнаты, к стене за моей кроватью. Я снова слышу глухой удар и прижимаю руку к стене.

Я слышу ворчание, скрежет мебели по полу и пружины матраса. До меня доходит, что это одна из общих стен между двумя квартирами.

А по другую сторону этой стены, похоже, находится новая спальня Лукаса.

Мое сердце бешено колотится, когда я тихо забираюсь на кровать, прижимаюсь ухом к стене и прислушиваюсь. Сначала я ничего не могу разобрать, кроме стука собственного сердца, но через несколько секунд я слышу, как он, Лукас, передвигает мебель по своей комнате. Я слышу, как он перекладывает вещи на матрас, слышу, как он застилает кровать постельным бельем, которое мы купили на распродаже — тем самым, на котором бабушка точно не умерла, по словам сестры Саймона. Я слышу, как он выдвигает ящики, возможно, убирает вещи.

И я очарована простыми обыденностями его жизни. Я хочу быть частью этого, хочу быть частью его. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, и я этого не понимаю. Если честно, я немного боюсь этого.

Я слышу, как он пыхтит, пытаясь что-то сдвинуть, и чувствую покалывание между бедер. Он ушел так быстро. У меня не было возможности узнать, куда все может привести после поцелуя. Я не очень хорошо разбираюсь в романтики. Двадцатилетняя девственница, я являюсь аномалией среди моих друзей, большинство из которых занимались сексом со второго курса средней школы. Думаю, я просто не стремилась так быстро повзрослеть. И я была очень стеснительным подростком. Но сейчас во мне что-то проснулось, и я горю желанием исследовать это.

Может быть, это чувство безопасности, возникающее из-за того, что, между нами, стена, заставляет меня чувствовать себя смелее, чем обычно. Прикусив губу, я смотрю на себя в зеркало. Мои волосы уложены, макияж минимален, если не считать моей фирменной розовой помады, которая соответствует цвету моих волос. На мне мои любимые джинсовые шорты с высокой талией и белая блузка в крестьянском стиле.

Но я могу придумать что-нибудь получше.

Я открываю ящик комода и нахожу самый красивый бюстгальтер, который у меня есть — белый кружевной, классический — и стягиваю рубашку через голову. Я избавляюсь от бюстгальтера-футболки с легкой подкладкой и надеваю кружево, любуясь своей полной, тяжелой грудью в зеркале над комодом. Где-то есть подходящий комплект трусиков, но они, должно быть, в стирке, потому что я не могу найти их достаточно быстро для того, что я задумала.

Я хватаю свой телефон со стола и затем подхожу к окну, выходящему на задний двор. Мы с Лукасом обменялись номерами телефонов после его стрижки просто на случай, если ему понадобятся указания, как добраться до моего дома, или ему придется отменить встречу, или что-то еще. До сих пор единственные сообщения, которыми мы обменивались, были чисто формальными: встретимся на улице в 10.

Но теперь…

Я поднимаю телефон в режиме селфи и делаю несколько снимков. Они наводят на размышления, но не являются откровенно порнографическими, и мне нравится, какой упругой и пухленькой выглядит моя грудь в лифчике. Я улыбаюсь, мое сердце бешено колотится, когда я отправляю фотографию Лукасу вместе с коротким сообщением.

Все еще думаю о том поцелуе.

Это происходит почти мгновенно, звонок его телефона уведомляет его о моем сообщении по другую сторону стены. Я бросаюсь обратно к кровати и снова прижимаюсь ухом к стене, как раз вовремя, чтобы услышать, как он слегка застонал и пробормотал Черт возьми.

Я смотрю на свой телефон и вижу три маленькие точки, которые означают, что он печатает. Только что они были там, точка, точка, точка… а потом исчезли. Я тяжело вздыхаю и падаю на кровать. Он же не собирается просто так оставить меня, не так ли?

Затем я чувствую, как в моей руке жужжит телефон. Облегчение и трепет охватывают меня, когда я открываю текстовое сообщение.

Лукас

Я тоже слышу тебя через стену, красавица!

Мое лицо горит от смущения, и я не знаю, что делать. Меня поймали. Но у меня нет времени обдумывать свои действия, прежде чем появляется еще одно сообщение от Лукаса.

Лукас

Пришли мне еще одну, на этот раз без лифчика.

Я ухмыляюсь, двигаясь так тихо, как только могу, откладываю телефон, чтобы снять лифчик. В том, как Лукас отдает мне приказы, есть что-то такое, что заставляет меня хотеть выполнять каждую его команду. Я делаю еще несколько селфи, мои соски встают торчком в прохладном воздухе моей спальни, и я рассматриваю их гораздо менее пристальным взглядом, чем на первой серии фотографий. Я внезапно начинаю стесняться. Что, если ему не понравится то, что он увидит? Приходит еще одно сообщение, как будто он может читать мои мысли.

Лукас

Ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, и я хочу видеть тебя чаще.

Это упрощает отправку.

Лукас

Хорошая девочка.

А теперь покажи мне свою хорошенькую киску.

Я не думала, что мое тело может гореть еще сильнее, но я ошибалась. Мои внутренности словно тлеющие угли, которые раздувают пламя. Никто никогда в жизни не присылал мне подобного сообщения, и я внезапно стала одержима идеей стать объектом желания Лукаса.

Я стягиваю джинсовые шорты, стараясь не зацепить бинты на коленях, и растягиваюсь на кровати в одних трусиках. После нескольких минут борьбы с углом наклона я отправляю ему ответное сообщение.

Мммм… Я не совсем уверена, как. Я никогда не делала этого раньше.

Лукас

Поставь таймер и найди, к чему прислонить телефон. И тогда раздвинь для меня ноги.

Я с трудом сглатываю и вскакиваю с кровати, чтобы сделать то, о чем он просил. Я оглядываю свою комнату в поисках идеального места для установки телефона и обнаруживаю, что лучше всего прислонить его к террариуму Марцелла.

— Извини, приятель, говорю я геккону, который в ответ высовывает язык, чтобы облизать глазное яблоко.

Я делаю, как велел Лукас, и устанавливаю таймер, бросаюсь обратно к кровати и ложусь, раздвинув колени. В качестве последнего штриха я стягиваю трусики в сторону и жду, пока не услышу фальшивый щелчок камеры смартфона.

Когда я рассматриваю фотографию, я потрясена, увидев, насколько я явно мокрая. Я отправляю ее немедленно, зная, что если буду ждать дольше, чем несколько ударов сердца, то струсю и не отправлю ее вообще. Он отвечает немедленно.

ЛУКАС

Блядь. Хорошая девочка. Ты выглядишь восхитительно.

Я не знаю, с чего начать. Я хочу большего, но я не знаю, что на самом деле означает «больше». Итак, я делаю единственное, что приходит мне в голову.

Я показала тебе себя, теперь твоя очередь.

Я прислоняюсь к стене, пытаясь расслышать его. Он ходит по комнате, его шаги тяжелее, чем раньше, и я слышу, как пружинит матрас. Я закрываю глаза и представляю его обнаженным, с его членом в кулаке, и чувствую пульсацию в верхней части моих бедер.

Мой телефон вибрирует.

Я нажимаю на уведомление, открывая фотографию Лукаса без рубашки. Он абсолютно подтянут, его пресс выточен. У него на груди татуировка в виде пиратского корабля, плывущего в пасть черепа, и что-то похожее на звезду, огибающее изгиб его бицепса. Я не могу насытиться этими таинственными иероглифами, неизведанными местами, частичками Лукаса, которые я все еще открываю для себя. Я хочу больше, больше, больше…

Это не совсем то, что я имела в виду.

ЛУКАС

Тебе не нравится?

О, мне нравится. Но я хочу большего.

ЛУКАС

Еще?

Больше тебя.

Я краснею, отправляя это последнее сообщение, нервничая, что могу показаться отчаявшейся или нуждающейся. Но правда в том, что я в отчаянии. Я чувствую, что нуждаюсь в нем, как будто мое тело может воспламениться, если я не почувствую его прикосновения.

— Всему свое время, малышка, слышу я его слова с другой стороны стены. — Всему свое время.

Я отправляю ему смайлик с хмурым выражением лица и слышу, как он смеется.

ЛУКАС

Жадная малышка. Ты хочешь большего, не так ли?

Да.

ЛУКАС

Да, что?

Да, пожалуйста?

ЛУКАС

Хорошая девочка. Просто возьми трубку.

Возьми трубку? Сначала я моргаю, сбитая с толку, но потом понимаю, что он имеет в виду, когда получаю уведомление о том, что Лукас Янг хочет пообщаться в видеочате. Я немедленно отвечаю на звонок и вижу, как краснеют мои щеки на моем собственном изображении. Но я не могу не беспокоиться о своем собственном лице, когда его лицо прямо здесь, на нем сияет улыбка, как будто он горит изнутри дьявольским огнем.

— Привет, малышка, говорит он. — Ты трогаешь себя?

Лукас

У меня появились проблемы с того момента, как пришло первое сообщение от Татум. Но со мной было покончено в ту секунду, когда я увидел ее хорошенькую киску. Она была такой хорошей девочкой, подчинялась каждой моей команде, показывала мне каждый дюйм, о котором я просил. Каким бы эгоистичным я ни был, я позволяю себе наслаждаться моментом, игнорируя вопросы, связанные с тем фактом, что я не сказал ей, кто я такой, и почему ей может казаться, что я так хорошо ее знаю несмотря на то, что мы недавно познакомились.

— Привет, говорит она, застенчиво улыбаясь в камеру своего телефона.

— Привет, малышка. Кажется, я задал тебе вопрос.

— Ммм… Она отводит взгляд. — Нет. Я пока не трогаю себя.

— Почему нет?

Ее щеки пылают, когда она прикусывает губу.

— Я не знаю, бормочет она, опустив ресницы.

— Сделай это, говорю я, вытаскивая свой член из боксеров и откидываясь на подушку. — Потрогай для меня эту прелестную киску.

Я вижу, как она двигается на экране, принимая позу.

— Нет, говорю я хриплым от желания голосом, — Положи телефон на место. Я хочу видеть все.

Она нервно смеется, но делает, как ей говорят, прислоняет телефон к чему-то и возвращается на кровать. Она быстро сбрасывает трусики, оставляя только пару носок с чем-то похожим на белок на них, и я так возбужден, что чувствую, что могу кончить от одного ее вида. Она смущенно скрещивает руки перед собой, чтобы прикрыть не грудь или киску, а живот.

Я вздыхаю. Она понятия не имеет, какая она чертовски соблазнительная.

— Не прячься от меня, малышка. Дай мне на тебя посмотреть.

Татум мгновение колеблется, прежде чем опустить руки в стороны. Она восхитительна; у меня текут слюнки при виде ее. Ее изгибы выглядят такими мягкими. Я никогда так отчаянно не хотел кого-нибудь заполучить. Она приподнимает и обхватывает ладонями свои груди, по одной в каждой руке, и сжимает, а я начинаю поглаживать вверх и вниз по всей длине своего члена, ища облегчения от мучений, связанных с поддразниванием этого совершенного создания. Она гребаная Венера Виллендорфская, и я здесь, чтобы поклоняться у ее алтаря. Она сжимает свои соски большими и указательными пальцами, пока они не становятся твердыми и темнеют. Я глажу себя быстрее, представляя, какими они могут быть на вкус.

— Я тоже хочу тебя видеть, говорит она хриплым от желания голосом.

Я сажусь и осматриваюсь. Здесь так мало мебели, что на самом деле негде установить мой телефон, поэтому я просто держу его достаточно высоко, чтобы она могла видеть, как я дрочу при виде нее.

— Ты такой большой, говорит она, и это звучит как стон.

— Но у тебя не будет проблем принять меня, говорю я и наблюдаю, как ее ресницы трепещут в ответ.

— Эм, заикается она, — я никогда…

Я подношу телефон ближе к лицу, чтобы видеть ее, вопросительно выгибая брови.

— Я никогда не принимала…никого, говорит она.

— Никого? Черт возьми. Я знал, что она неопытна, но не до такой степени. Не то чтобы я ожидал, что она раскроет нюансы своих сексуальных подвигов мужчине, которого она считала своим отцом. Я просто предположил, что она держала подробности своей личной жизни при себе, не то, чтобы ей было о чем поговорить.

— Ну… говорит она, слегка склонив голову набок. — Я, конечно, использовала свои собственные пальцы.

— Что-нибудь еще?

Она отводит взгляд, прежде чем повернуться и встать, выходя из кадра камеры. Я слышу, как она шуршит где-то за кадром, прежде чем она возвращается с ярко-розовым вибратором размером и формой цуккини. Она дьявольски ухмыляется.

— Это, говорит она. — Я использую это.

— Покажи мне, говорю я. — Я хочу посмотреть, как ты его примешь.

Татум устраивается на кровати, раздвигая колени, и кажется, что она вот-вот вонзит игрушку в себя. Но затем она колеблется, поднося ее ко рту. Она несколько раз облизывает игрушку, прежде чем засунуть ее между губами глубоко в рот. Я невольно стону, наблюдая, как она сосет эту розовую игрушку, как член. Я должен прекратить дрочить, пока не кончил слишком рано, прежде чем шоу вообще успеет начаться.

После нескольких мучительных минут она вынимает вибратор и включает его. Я слышу негромкое жужжание, когда она проводит им по изгибам своего тела, прижимая к клитору. Она выгибает спину и уверенно проводит им между своих складочек, прежде чем скользнуть в свою сладкую, мокрую киску.

Сейчас у меня нет слов. Я могу только смотреть, как она трахает себя, ее глаза прикованы к экрану, где она наблюдает, как я смотрю, как ее соки блестят на стержне игрушки.

— Мне нравится, что ты можешь меня видеть, говорит она. — Мне нравится, что я хочу делать все, что ты мне скажешь.

— Это так? Мне никогда в жизни не было так тяжело.

— Мммм, стонет она, позволяя своим глазам закрыться.

— Что ты представляешь?

— Тебя, говорит она.

— Расскажи мне еще. Что я делаю?

— Ты вставляешь свой большой член туда, где сейчас находится эта игрушка. Другой рукой она потирает свой клитор, вводя игрушку в свою киску и вынимая ее.

— Я хочу, чтобы ты кончила для меня, Татум. Будь хорошей девочкой и кончи для меня.

— Да, хнычет она, — Да…

Все ее тело напрягается, и она издает тихий вскрик, прежде чем ее сотрясает сила оргазма. Ее бедра дрожат. Вид ее оргазма доводит меня до предела, выстреливая струи спермы на обнаженную поверхность моего живота.

Ее груди вздымаются, когда она задыхается, переводя дыхание. Я наблюдаю, как игрушка выскальзывает из ее киски на матрас. Она остается там, обнаженная передо мной, с томной улыбкой на своем великолепном лице. Я не могу не улыбнуться в ответ, любуясь татуировками по всему ее телу, потрясающими произведениями искусства на прекраснейшем холсте.

— Боже, Татум, это было…

— Я знаю, говорит она. — Это действительно было так.

Ее поза внезапно меняется. Я слышу, как Нина зовет ее откуда-то из другого конца дома. Она быстро встает и подбегает, чтобы схватить телефон. — Мне нужно собираться на работу.

— Чертовски жаль. Я смеюсь. Она закусывает губу, напряжение окрашивает ее черты. — Что случилось, детка?

— Ничего, я просто… Она нервно проводит рукой по волосам. — Послушай, это не сделает ситуацию неловкой, верно? Ты не собираешься избегать меня сейчас, не так ли?

Я морщу лоб. — С чего бы мне избегать тебя?

Она кладет телефон так, что я смотрю прямо на ее потолочный вентилятор, слушаю шелест ее одежды, когда она одевается.

— Я не знаю, говорит она за кадром. — Наверное, я просто волнуюсь или что-то в этом роде. Парни могут быть такими, ты знаешь? Я видела, как это случалось с подругами. Ты даешь им попробовать, и они теряют интерес.

— Возможно. Но я не мальчик, я мужчина, и я думаю, что ты самая необыкновенная женщина, которую я когда-либо знал.

Она поднимает трубку, щеки ее пылают от комплимента. — Ты так считаешь?

— Я действительно так считаю.

Она улыбается, и это озаряет мир. Я, блядь, влюбляюсь в эту девушку. Нет, это неправда. Я начал влюбляться давным-давно.

— Ладно, говорит она удовлетворенно. — Мне пора идти.

— Могу я пригласить тебя куда-нибудь? Быстро спрашиваю я. — На свидание?

— Конечно, я бы этого хотела.

Я держу телефон в руке еще долго после того, как она уже ушла на работу, как будто я держу частичку ее, что — то, что поможет мне продержаться, пока я не смогу держать ее в своих объятиях — по-настоящему.

Я выбираю высококлассный итальянский ресторан, в котором для нашего свидания требуется блейзер. Я чувствую себя легкомысленным подростком, совершающим смехотворно короткий путь от моего крыльца до ее двери.

Татум открывает дверь прежде, чем я успеваю поднять руку, чтобы постучать, одетая в желтый сарафан в черный горошек под черным укороченным свитером, черные туфли на массивных каблуках и белые носки. Она великолепная модель в стиле пин-ап.

— Это для меня? спрашивает она, широко раскрыв глаза, когда рассматривает букет роз на длинных стеблях, который я держу в руках.

— Конечно. Я передаю их ей, и она зарывается лицом в мягкие лепестки, вдыхая их аромат.

— Большое спасибо, говорит она. — Они прелестны.

— Ты тоже.

— Это Лукас? Нина зовет изнутри.

Татум добродушно закатывает глаза. — Да, Нина.

— Что ж, пусть он войдет и поздоровается!

Татум со вздохом отступает назад и широко распахивает дверь. Я вхожу внутрь, ерошу пальцами волосы, прежде чем пройти вглубь квартиры. Из кухни появляется Нина в развевающемся красном кимоно, одной рукой она нежно обнимает Марцелла.

— Ну, привет, мистер, говорит она. Я встречаю ее на полпути, когда она наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Приятно снова тебя видеть, говорю я Нине, прежде чем обратиться к геккону. — И тебе тоже, приятель.

— Марцеллус борется с линькой, объясняет Татум, ставя розы в вазу с водой. — Нина помогает ему снять оставшуюся кожу.

— И он получит небольшое угощение за то, что был таким хорошим мальчиком, с нежностью говорит Нина ящерице, прежде чем отправиться обратно на кухню. Я следую за ними, наблюдая, как Нина открывает банку с детским питанием — грушевым пюре. Она макает ватную палочку в кашицу и протягивает ее Марцеллу, чей длинный язык немедленно высовывается, чтобы слизать ее. Это настолько абсурдно, что я не могу удержаться от смешка.

— Розы, говорит Нина, одобрительно кивая. — Приятный штрих.

— Лукас очень милый. Татум ставит наполненную вазу на кухонный стол.

— Теперь, когда Марцеллус поужинал, говорит Нина, поворачиваясь ко мне, — куда вы двое направляетесь?

— У нас заказан столик на семь часов.

— И вот я здесь, болтаю без умолку. Нина машет руками, выгоняя нас из квартиры.

— Идите, идите, наслаждайтесь, и не делайте ничего такого, чего не сделала бы я.

— В меню почти ничего не осталось.

Татум целует Нину в щеку, прежде чем я успеваю заметить, как они заговорщицки улыбаются друг другу, а затем мы выходим за дверь.

Я беру ее за руку, и мы направляемся к моему грузовику. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, говорит она. — Ты тоже… э — э, я имею в виду, красивый.

Я смеюсь, останавливаясь, когда она подходит к почтовому ящику.

— Подожди секунду. Она роется в своей сумочке. У меня кровь стынет в жилах, когда я вижу, как она достает из сумки письмо, адресованное ее отцу в исправительную колонию.

Тому, кто не отвечает.

Я хочу остановить ее, но не могу придумать достаточно веской причины, которая не показалась бы подозрительной. Она опускает письмо в почтовый ящик, и у меня пересыхает во рту.

— Хорошо, говорит она, — теперь мы можем идти. Я просто хотела передать это письмо своему отцу. Я киваю, потому что не знаю, что сказать. — Это странно. Он давно не отвечал.

Я сглатываю, преодолевая комок в горле.

— Доставка почты внутри может быть немного беспорядочной. Полуправда ощущается как камень в желудке.

— Верно, говорит она. — В этом есть смысл. Состояние американской тюремной системы плачевно, поэтому я уверена, что такую простую вещь, как доставка почты, довольно легко нарушить.

И снова я просто киваю, потому что знаю, что первое правило лжи — держаться как можно ближе к правде. Я чувствую себя мудаком. Но я отбрасываю это чувство в сторону, ради Татум, или так я говорю себе. Я хочу, чтобы этот вечер был идеальным для нее. Я хочу, чтобы это был вечер, о котором она будет вспоминать с нежностью и удовольствием, потому что это меньшее, чего она заслуживает.

— Никто никогда раньше не дарил мне цветов, тихо говорит она, глядя в окно моего грузовика, пока мы едем к ресторану. — Я не считаю растение алоэ вера, которое тетя Нина дала мне от солнечных ожогов прошлым летом.

— Я рад, что они тебе понравились. Я чувствую странную нервозность, когда заезжаю на парковку ресторана. Я просто так отчаянно хочу, чтобы сегодня вечером все прошло как надо. Наблюдая, как она отправляет это письмо, когда мы уезжали, у меня возникло неприятное ощущение, что все обречено пойти наперекосяк.

Нет. Нет. Я качаю головой и обхожу вокруг, чтобы помочь Татум выбраться из грузовика.

— Спасибо. Она улыбается, ее грудь подпрыгивает, когда она спрыгивает вниз.

Я держу ее за руку всю дорогу до ресторана.

Regina Cucina — итальянское заведение старой школы, с бордовыми кожаными кабинками, белыми скатертями и приглушенным освещением. Мы садимся друг напротив друга, и к нам подходит официант в смокинге с растрепанным пучком седых волос, с меню в руках.

— Одно для юной леди, говорит он, протягивая Татум меню в кожаном переплете, — и одно для ее отца.

Татум хихикает, краснея из-за ошибки официанта. Я не могу удержаться от неловкого смешка вместе с ней. Официант нервно переводит взгляд с одного нас на другого и складывает руки в молитвенном жесте.

— Простите, говорит он. Я допустил ошибку?

— Мы с этой юной леди не родственники, просто говорю я. Он кивает.

— Тогда могу я предложить этой паре бесплатную закуску сегодня вечером? спрашивает он, постепенно приходя в себя.

— Было бы прекрасно, говорю я.

Он принимает наши заказы на напитки, а затем возвращается с тарелкой тонко нарезанных и обжаренных цуккини.

— Вау, мурлычет Татум, когда он снова уходит. Я подаю ей немного цуккини, прежде чем положить себе. — Это выглядит восхитительно, папочка.

Я фыркаю, готовясь к уколу вины, которого так и не последовало. Игривая манера, с которой она только что произнесла слово «папочка», отличается от того, как она говорит о своем отце. В этом есть игривость.

— Ты выглядишь восхитительно, малышка. Теперь ешь свои овощи.

— Да, сэр. Она шутливо отдает честь, и дразнящий блеск в ее глазах почти вызывает у меня желание позвать официанта и сказать ему, что вы чертовски правы, я ее папочка.

Tатум

Я чувствую себя принцессой. Нет, все гораздо лучше, потому что это не какая-то сказка. Это я и этот красивый, невероятный мужчина гуляем по парку, смеемся и едим, клянусь, лучшее мороженое в рожках, которое я когда-либо пробовала. Или, может быть, это просто так вкусно из-за компании. Лукас наблюдает за моим ртом, пока я облизываю десерт с чуть большим энтузиазмом, чем необходимо.

— Я чувствую, что о человеке можно многое сказать по тому, какое мороженое он заказал, говорю я.

— Это так? Он медленно отхлебывает из своего клубничного молочного коктейля.

— Что говорит обо мне мой заказ?

— Ну, молочный коктейль — это практично, классически и, возможно, немного безопасно.

Он смеется. — Безопасно?

— Конечно. Я здесь, перемазываю пальцы шоколадом, готова рискнуть испачкать платье на этом свидании ради того, чтобы получить то, чего я действительно хочу. А ты просто пьешь свое мороженое в виде коктейля.

— Кто сказал, что это не то, чего я действительно хочу? Он замолкает, и я оглядываю его с головы до ног. Он точно не похож на парня, который идет на компромисс, когда это действительно важно.

— Справедливо. Я восхищаюсь тем, что ты выбрал клубничный, что ты не побоялся чего-то розового.

Он снова смеется. — И что о тебе говорит твой рожок?

— О, снисходительный и психически неуравновешенный, говорю я, ухмыляясь. Он усмехается.

— Принято к сведению. Хотя выглядит неплохо.

— Хочешь поменяться? Спрашиваю я, протягивая ему рожок.

— Конечно, говорит он и мы так и делаем. Он облизывает мое мороженое, а я пью его молочный коктейль.

Мы идем дальше, пока не подходим к маленькому мостику с видом на пруд. Я прислоняюсь к перилам. Он бочком подходит ко мне, и все кажется идеальным.

Слишком идеальным.

— Почему я тебе нравлюсь? Спрашиваю я его.

Он поворачивается ко мне с удивленным видом. — Что, черт возьми, это за вопрос?

— Серьезный вопрос. Я имею в виду, не похоже, что у нас с тобой много общего, кроме того, что ты горячий, а я очаровательна.

— Я думаю, из нашей переписки становится ясно, что я нахожу тебя сексуальной и очаровательной.

Мое лицо вспыхивает. Да, я полагаю, это так…

— Просто развесели меня, Лукас.

Я ненавижу себя за то, что чувствую необходимость задать ему этот вопрос. Я не испытываю неуверенности в большинстве вещей, о которых беспокоятся девочки моего возраста. Мне нравится мое лицо, и я примирилась со своим телом до такой степени, что мне нравится носить одежду, подчеркивающую мои изгибы. Дело не в достоинстве. Дело в доверии. Как бы я ни ненавидела давать кому-либо еще контроль над своими чувствами, я не могу отрицать, что то, что меня бросили родители, не оставило нескольких шрамов и болячек.

Он откусывает от своего рожка с мороженым и долго жует.

— Ты мне нравишься, потому что, находясь с тобой, я чувствую то, чего не испытывал долгое время.

— Какие чувства?

— Надежда, для начала. Ты заставляешь меня захотеть представить себе будущее; это то, чего я не позволял себе делать с тех пор, как попал…

И сегодня у меня было собеседование на новую работу, и я почти уверен, что именно из-за тебя я ее получил.

— Подожди, правда? Это потрясающе. Расскажи мне все.

Он предлагает мне нижнюю часть рожка с мороженым, а затем вытирает руки салфеткой. — Это всего лишь столярная работа по программе возвращения заключенных. Но это приличные деньги, и я буду работать руками.

— Хорошо. Тебе нужно обставить свое новое жилище. Может быть, ты сможешь сам сделать какую-нибудь мебель.

— Это было бы не в первый раз.

— Нет?

Он качает головой, достает из кармана свой сотовый телефон, прокручивает и поворачивает экран ко мне. Посмотрев вниз, я вижу искусно сделанный стол из блестящего темного дерева и набор из четырех стульев.

— Ты сам это изготовил? Спрашиваю я. Это выглядит как фотография из мебельного каталога, и к тому же необычная.

— Ага, подтверждает он, и я вижу, как он весь светится от гордости в свете его телефона. Это то, в чем он хорош.

— Тогда зачем работать на кого-то другого? Почему бы просто не продолжать делать подобные вещи самостоятельно и продавать их?

— Материалы дорогие, а эти изделия невероятно трудоемкие. К тому же, у меня нет мастерской, так что… Лукас пожимает плечами. — Каждый должен с чего-то начинать. Итак, я начинаю сначала.

— Ну, я думаю, это фантастика. Но что ты имел в виду, когда сказал, что получила работу из-за меня?

Он засовывает руку в карман. — Ты напомнила мне, каково это — бороться за то, чего я хочу. И прямо сейчас я хочу быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.

У меня сжимается грудь. Я прижимаюсь лбом к его груди и вздыхаю от удовольствия, когда он проводит пальцами по моим волосам. Всю свою жизнь я упорно боролась за то, чтобы оставаться позитивной перед лицом боли и отвержения. Нелегко увидеть луч надежды в любой ситуации, но мысль о том, что я могла бы вдохновить такого хорошего человека, как Лукас, мечтать о будущем для себя, того стоит.

— Ты когда-нибудь сделаешь что-нибудь для меня? спрашиваю я его.

— Конечно, говорит он. — Все, что ты захочешь.

— Все, что угодно? Я поднимаю на него взгляд с дерзкой ухмылкой.

Но он торжественно кивает, как будто это клятва.

— Все, что угодно.

Я постукиваю кончиком пальца по подбородку. — Может быть, постель, говорю я, не желая наводить на размышления, но его губы все равно изгибаются.

— Это доставит мне удовольствие, говорит он.

— Я думаю, ты имеешь в виду наше удовольствие.

Он прижимается губами к моим. Я раскрываю губы, позволяя шоколаду и ванили смешаться с клубникой и сливками. Как раз в тот момент, когда мои колени вот-вот подкосятся, он отстраняется с серьезным выражением лица.

— Послушай, Татум, возвращаясь к твоему вопросу…

— Не беспокойся об этом.

— А теперь подожди. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Я понимаю, что в твоей юной жизни тебе пришлось несладко. Многие люди, которые не прошли и четверти того, через что прошла ты, оказались и вполовину не такими хорошими. И все же, каким-то образом, ты оказалась доброй в этом невнимательном мире. Ты могла быть холодной, но ты, черт возьми, олицетворенный луч солнца. Почему ты мне нравишься? Потому что ты могла бы быть маленьким серым дождевым облачком, но вместо этого ты — взрыв красок. Вот почему.

Я стою там, совершенно не находя слов, с отвисшей челюстью. Но там, где мой голос подводит меня, мое тело берет верх. Схватив его за узел галстука, я притягиваю его губы к своим. Мы целуемся и целуемся, крепко прижавшись телами друг к другу, пока металлический звон собачьего поводка не возвращает нас на Землю.

— Думаю, мне, наверное, стоит отвезти тебя домой. Лукас берет меня за руку, когда мы идем обратно к его грузовику. Я плыву рядом с ним, мой разум плывет, а тело пульсирует с каждым шагом. Лукас видит мои шрамы. Он видит, где я наиболее чувствительна, и обращается с этими областями с той нежностью, которой они требуют, как будто он всегда знал, где они находятся.

Он говорит, что я вызываю у него желание представить будущее. Я уже там.

— Ты хочешь детей? Внезапно спрашиваю я.

Лукас смеется, как будто я застала его врасплох, кожа вокруг его глаз морщится от веселья.

— Не сегодня, но когда-нибудь, конечно.

— Сколько?

Он молчит несколько секунд.

— Двоих или троих, я думаю. Ты?

— Двоих, говорю я, — мальчик и девочка. Но я открыта для других предложений.

Черт, тетя Нина была права. У меня плохо получается. Мои щеки пылают, и я рада, что ночной покров скрывает румянец. Я бросаю взгляд на Лукаса, который смотрит прямо перед собой.

— О чем ты думаешь? Спрашиваю я.

Он останавливается и поворачивается, чтобы взять меня за другую руку, так что он держит обе. — Я думаю, я действительно надеюсь, что ты получишь именно то, чего хочешь в будущем. Потому что ты этого заслуживаешь.

— Ты тоже заслуживаешь лучшего.

Эмоция, которой я не могу дать названия, мелькает на его суровых чертах, наполовину скрытых тенью под теплым светом фонарного столба. Он сжимает мои руки, а затем говорит: — Кстати, о вещах, которых ты заслуживаешь, Он достает из кармана маленький предмет. — …У меня для тебя кое — что есть.

— Что? Ты и так уже дал мне достаточно сегодня вечером.

Лукас протягивает мне предмет — маленькую коробочку,

переминаясь с ноги на ногу. Он нервничает? Я приподнимаю крышку, открывая золотое кольцо с маленьким темным драгоценным камнем. Я подхожу ближе к фонарному столбу, чтобы получше рассмотреть камень: продолговатый изумруд бутылочно-зеленого цвета.

— Когда ты вообще успел это купить?

— Я купил его на распродаже недвижимости.

— Но… только не говори мне, что именно поэтому ты поставил тот комод на место.

— Оно того стоило. Он берет коробочку из моих рук и достает кольцо, которое затем надевает на безымянный палец моей правой руки. Изумруд блестит в свете фонарного столба.

Ни один мужчина или мальчик никогда раньше не дарил мне украшения. Даже мой отец.

— Спасибо, шепчу я. — Оно прекрасно.

Он притягивает меня к себе и целует в висок.

— И вполовину не так красиво, как ты, малышка. Но я рад, что ты так думаешь.

Я не могу удержаться и украдкой бросаю взгляды на Лукаса, пока мы едем по пустым дорогам, ведущим обратно домой. Он такой красивый, что это должно быть запрещено законом, с его темными волосами и точеным подбородком. Я пытаюсь вести себя спокойно, но, между нами, ощутимое напряжение. Я чувствую, как влечение нарастает, словно электричество в воздухе, и я знаю, что он тоже это чувствует. Я вижу это по изгибу его губ, по тому, как он украдкой бросает на меня взгляды краем глаза.

Когда мы въезжаем на подъездную дорожку, я едва могу дышать. Я не хочу, чтобы ночь заканчивалась, но я не уверена, как перенести вещи из грузовика в спальню. Лукас паркуется, затем поворачивается ко мне.

— Я действительно отлично провел время сегодня вечером, Татум.

Мой желудок трепещет. Я дотрагиваюсь до кольца с изумрудом, просто чтобы доказать, что оно настоящее.

— Я тоже, Лукас. Я действительно отлично провела время. Я чувствую себя такой отстойной, повторяя то, что он уже сказал, но мое сердце бешено колотится в груди. Я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить.

Мгновение мы смотрим друг на друга, химия, между нами, почти невыносима. Я хочу поцеловать его. Я почти уверена, что он тоже хочет поцеловать меня, но я вижу нерешительность на его лице. Я не могу не задаться вопросом, не неправильно ли я истолковала ситуацию.

Он берет меня за руку, и я чувствую, как по мне пробегает электрический разряд. Он смотрит мне в глаза и говорит: — Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Меня охватывает облегчение. — Я тоже не хочу.

Он наклоняется и прижимается своими губами к моим. Сначала это мягкий, осторожный поцелуй, но, когда я открываюсь ему и позволяю ему скользнуть языком в мой рот, его рука обхватывает мою грудь. Я стону в его открытый рот. Мгновение спустя он прерывает поцелуй и прижимается своим лбом к моему.

— Я хочу прикасаться к тебе вот так всю ночь, хрипит он.

Я чувствую, как мои щеки вспыхивают. — Я тоже.

Он обнимает меня и притягивает к себе, и я чувствую, как бьется его сердце у моей груди. Мы сидим в тишине, просто держась друг за друга, пока я жду, что он продолжит, касаясь меня везде.

Затем он отстраняется.

— Я позвоню тебе завтра, говорит он.

Что? Завтра?

Я выпрыгиваю из грузовика, прежде чем у него появляется шанс обойти и открыть мне дверь.

— Что ты имеешь в виду под завтра? Спрашиваю я, уперев руки в бока.

— Татум.

— Ты действительно собираешься закончить вечер здесь? После вчерашнего, после того, что мы уже сделали?

— Я не могу…

— Почему нет? Требую я.

Он отводит взгляд, и внезапно моя уверенность испаряется, превращаясь в туман. Я делаю шаг назад, подальше от него.

— Ты изменил свое мнение обо мне.

Он качает головой. — Нет, Татум. Ничего подобного.

— Тогда на что это похоже? Потому что я думала, мы оба с нетерпением ждали этого.

Лукас проводит рукой по своему заросшему щетиной лицу. Когда он снова встречается со мной взглядом, в нем голод, который угрожает поглотить меня целиком.

— Если я сейчас отведу тебя наверх, я не смогу оторваться от тебя. Я сделаю тебя своей во всех смыслах этого слова.

Я таю от желания в его тоне, но ухитряюсь стоять на своем. — Я хочу быть твоей, Лукас.

Шестеренки в его глазах вращаются, и одним коротким кивком головы он, кажется, принимает решение. Он берет меня за руку и ведет вверх по ступенькам к своей комнате. Он открывает дверь, чтобы впустить меня внутрь, и как только закрывает ее за нами, он оказывается на мне, его рот на моем, его руки бегают вверх и вниз по всему моему телу.

В своем стремлении раздеть меня он срывает одну из бретелек с моего платья, но мне все равно. Я остаюсь в лифчике и трусиках за считанные секунды.

— Подожди, подожди, говорю я ему в губы. — Твоя очередь.

Он прикусывает мою нижнюю губу, скидывая туфли, затем стягивает рубашку через голову. Вид его пресса, колышущегося в свете, льющемся из кухни, вызывает у меня неприятные ощущения внизу живота. Затем он стягивает штаны, а вместе с ними и нижнее белье, и его член высвобождается, полностью возбужденный.

— О, боже… Я не могу не пялиться; он огромен. Он сжимает себя в кулак, и я провожу взглядом вверх по его предплечью, по изгибу выступающего бицепса, по резкой линии челюсти, к его глазам.

— Я собираюсь трахнуть твою хорошенькую розовую киску, говорит он низким и серьезным голосом. Его слова не оставляют места для колебаний, и я чувствую, как мое тело сжимается и покалывает от желания подчиниться.

— Иди в спальню и разденься, приказывает он, и мне хочется сделать так, как он говорит.

Я прохожу через гостиную и поднимаюсь по лестнице в спальню, ощущая его присутствие, словно тень позади меня. Я снимаю лифчик и позволяю своей груди высвободиться, соски твердеют в прохладном ночном воздухе. Я стягиваю трусики и позволяю им растечься лужицей у моих ног, прежде чем повернуться к нему лицом. Его пристальный взгляд — это теплая рука, блуждающая по моему телу. Он облизывает губы.

— Ложись на кровать и раздвинь ноги. Его тон нежный, но твердый, почти отцовский.

Я ложусь на его кровать и раздвигаю для него бедра. Он придвигается ближе.

— Шире, — говорит он. Я подчиняюсь. — Хорошая девочка. Теперь раздвинь пальцами свои половые губки для меня.

От его вульгарных слов у меня внутри все сжимается. Я раскрываю для него свои складочки, окидывая взглядом изгибы своего тела, чтобы посмотреть, как он забирается на матрас, между моих ног. Его горячее дыхание обдает внутреннюю поверхность моих бедер как раз перед тем, как он оставляет серию поцелуев на моей плоти.

— Скажи спасибо, папочка- за то, что я собираюсь сделать, рычит он.

Он только что…? Мой голос застревает в горле, когда я чувствую, как его язык скользит по моему клитору. Я выгибаю спину.

— Скажи это, Татум.

Я с трудом сглатываю. Я не могу вспомнить, когда в последний раз называла собственного отца папочкой, но мне стыдно признавать, что Лукасу это слово подходит. Как пара винтажных туфель, которые с таким же успехом могли быть сшиты для тебя.

— Спасибо, папочка, говорю я на вздохе.

Он набрасывается на меня, как умирающий от жажды человек, который только что нашел оазис. Я стону от удовольствия, когда его язык двигается концентрическими кругами по моему клитору. Это так приятно, лучше, чем я когда-либо себе представляла.

Напряжение нарастает внутри меня. Он скользит языком вниз между моих складочек, затем погружается в меня. Я хнычу, когда он трахает меня своим языком, мои бедра непроизвольно покачиваются, как будто мое тело нашло что-то новое, чего оно жаждет.

— Я хочу почувствовать, как ты кончаешь для меня, малышка, говорит он, прежде чем вернуть свое внимание к моему клитору. Я просто киваю, потеряв способность составлять связные предложения. Он скользит сначала одним, а затем двумя пальцами внутрь меня, нежно двигая ими и проводя языком по мне, подводя меня все ближе и ближе к обрыву.

— Вот так, рычит он. Кончи на папины пальцы. Я хочу почувствовать, как пульсирует эта киска.

У моего тела нет выбора, кроме как подчиниться его команде; я яростно кончаю, стенки моей киски сжимают его пальцы.

— Хорошая девочка, говорит он, вынимая пальцы, чтобы вылизать их дочиста.

Я лежу, тяжело дыша, пока он двигается надо мной, наклоняясь, чтобы поцеловать меня, чтобы я могла ощутить вкус себя на его губах. Я никогда раньше не пробовала себя на вкус, и запретный трепет от того, что я слизываю свои собственные соки с языка Лукаса, делает меня смелой. Я протягиваю руку между нами и обхватываю его член, направляя его к себе.

Звук, который он издает, когда головка касается моих складок, посылает по мне теплую дрожь. Он подается вперед, затем, кажется, спохватывается.

— Черт возьми… стонет он. — Ты готова, чтобы я трахнул тебя, детка?

— Пожалуйста, шепчу я.

Обхватив мое лицо обеими руками, он смотрит на меня сверху вниз с таким вожделением и восхищением, что я чуть не начинаю плакать.

— Это может быть больно на мгновение, но так будет не всегда. Я буду двигаться так медленно, как только смогу.

— Хорошо.

Я крепко сжимаю его плечи, когда он толкается внутрь, и я растягиваюсь до предела. Я вскрикиваю, и он накрывает мой рот своим, мягко покачиваясь, так что его член входит и выходит из меня. Немного больно — он намного больше, чем моя любимая секс — игрушка, но боль быстро проходит, уступая место приятному ощущению наполненности. Он ворчит, ускоряя темп, и я стону, впиваясь ногтями ему в спину.

— Ты хотела папин член, не так ли? спрашивает он, его голос грубый, как наждачная бумага.

— Да, говорю я, потому что я действительно этого хотела, и я это делаю. Я никогда ничего так сильно не хотела в своей жизни.

— Хорошая девочка. Возьми все. Он погружается в меня по самые яйца. Я выгибаю спину, покачивая бедрами в такт его толчкам. После нескольких толчков он внезапно выходит и переворачивает меня. — На колени, детка, говорит он, и я поднимаю свою задницу в воздух, как он приказал.

Он скользит в меня, каким-то образом даже глубже, чем раньше.

— О, черт, папочка…

Его пальцы впиваются в мягкую плоть моей попки, когда он жестко трахает меня, его кожа соприкасается с моей.

— Папина хорошая девочка. Он протягивает руку, чтобы поиграть с моим клитором, в то время как его член входит и выходит из меня. Сочетание внутренней и внешней стимуляции превращает меня всего лишь в сосуд для ощущений, бурю удовольствия, перемешивающуюся случайными вспышками боли.

Я чувствую, как ко мне приближается еще один оргазм, как раз в тот момент, когда его темп начинает ускоряться.

— Боже, я чувствую, как ты сжимаешься, — хрипит Лукас. — Вот так, хорошая девочка. Кончи на мой член. Дои папин член своей киской.

— Я тоже хочу твоей спермы, папочка, — говорю я, затаив дыхание. Я никогда не говорила ничего подобного вслух, но это приятно. Сексуальный. Грязный. Я хочу, чтобы ты кончил в меня.

Мой оргазм накатывает и разбивается, как волна о скалы. Мы вскрикиваем одновременно, когда он проникает глубоко, а затем удерживает себя внутри меня. Я чувствую, как пульсирует его член. Я прижимаюсь к его бедрам, сжимая каждый дюйм его ствола, когда он входит в меня, и я обхватываю его.

После мы падаем на кровать, потные, тяжело дышащие и завершенные.

— Это было… — Я не могу подобрать слов. Но Лукас понимает это, понимает меня.

Я поворачиваюсь к нему лицом и обхватываю его щеку. Он изучает выражение моего лица, как головоломку, которую ему трудно решить.

— Это было лучше, чем просто хорошо. Было жарко. Действительно жарко.

Он выдыхает через нос с облегчением. Я задыхаюсь, когда он скользит рукой вниз по моему телу, между ног, и вводит в меня два пальца.

— Знаешь, почему тебе нравится, когда папа превращает твою тугую киску в пирог с кремом? Когда он снова поднимает руку, его пальцы блестят. — Потому что ты моя грязная девчонка. Скажи это.

— Я твоя маленькая грязная девчонка. Я сжимаю бедра вместе, когда он размазывает нашу смазку по моим губам, а затем целует меня.

Лукас

Влюбиться в Татум — самое простое, что я когда-либо делал. Умерить свою одержимость, чтобы не отпугнуть ее? Это настоящая проблема.

Дни складываются в недели. Мы с Татум находим спокойный и непринужденный ритм в нашей жизни. Она проводит свои дни в салоне, совершенствуясь в качестве полноценного стилиста, а я провожу свои, работая руками. Плотницкая работа приносит удовлетворение, хотя и изнуряет, но приятно наблюдать, как строится дом, и знать, что я приложил к этому руку. Я прихожу домой усталый и довольный почти каждый день, затем мы с Татумом готовим ужин вместе. Иногда мы едим с Ниной, иногда мы ужинаем одни. Мы говорим о наших днях, наших надеждах, наших мечтах о будущем. Мы смотрим телевизор, тихо читаем бок о бок и тусуемся с Марцеллом.

В нашей жизни царит мирная тишина, о которой я всегда мечтала, но не думал, что смогу. Во всяком случае, не с Татум. По выходным мы подбираем больше мебели для моей квартиры, пока она не становится почти такой же роскошной, как у Нины — почти.

Но мне это нравится; кажется, что это продолжение дома Татум, и она помогла сделать его своим, что помогает ему больше походить на мой. Потому что, влюбившись в нее, я понял, что она — мой дом.

И я не знаю, как ей сказать. Потому что, между нами, все еще есть кое-что, этот душераздирающий секрет, который я храню. Это всегда здесь, прячется где-то на задворках моего сознания, напоминая мне, насколько хрупки на самом деле наши отношения, превращая то, что должно быть совершенно приятным воскресным завтраком, во что-то, запятнанное ложью.

— Что случилось, малышка?

Татум сидит за моим кухонным столом, подперев подбородок рукой, и в глазах у нее грусть. Перед ней чистый лист бумаги и ручка, но она не пишет.

— Я ничего не слышала от своего отца уже пару месяцев. Я начинаю беспокоиться.

Мое сердце начинает бешено колотиться, но я изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица. Я доливаю кофе в ее кружку, а затем сажусь рядом с ней.

— Я уверен, что с ним все в порядке, — говорю я.

— Как ты можешь быть уверен? У него никогда не было такого долгого перерыва между письмами. Она смотрит на меня, озабоченно нахмурив брови. — Как ты думаешь, мне стоит поехать к нему?

Паника нарастает в моей груди, как в скороварке. Я заставляю себя встать и выливаю остатки кофе в раковину.

— Я думаю, ты должна сделать то, что считаешь лучшим. Но, честно говоря, мне не нравится идея, что ты поедешь в такое место. Кроме того, это довольно далеко…

Я замолкаю, пытаясь оценить ее реакцию. Я не хочу давить на нее.

Она вздыхает.

— Да, наверное, ты прав.

В порыве действия она сминает чистый лист бумаги в плотный комок и отбрасывает его в сторону. Уставившись на смятую страницу, я чувствую себя самой большой кучей дерьма на планете. Это все моя вина; я причина, по которой она так себя чувствует.

— Позволь мне отвлечь тебя от этого, — говорю я, кладя руки ей на плечи сзади. Сегодня прекрасный день. Давай прогуляемся, устроим пикник.

При этих словах она просияла. «Правда?» — конечно. Иди одевайся. Я все приготовлю.

Мы в пути около часа, окна опущены, радио орет, а корзина для пикника пристегнута ремнями к кузову моего грузовика. Я точно знаю, куда везу ее: озеро Биг-Ридж, к югу от озера Норрис. В это время года слишком холодно, чтобы купаться, но вид все равно прекрасный.

Я выбираю местечко поближе к линии деревьев и расстилаю клетчатое одеяло под кривобокой ивой, которая защищает нас от солнца. Мы едим сэндвичи с индейкой и потягиваем игристый сидр, наблюдая, как мимо аккуратными рядками проплывают утки. Татум бросает хлеб, который мы принесли, в воду, чтобы привлечь их внимание, и довольно скоро она привлекает толпу.

Я наблюдаю, как она кормит уток, выглядя менее обремененной, чем этим утром. На ней бледно-голубое платье с высоким вырезом и подолом повыше. От одного взгляда на ее бедра у меня в штанах становится тесно. Я думаю о том, чтобы раздеть ее догола и взять прямо здесь, в парке, где любой мог бы увидеть, где каждый знал бы, что она полностью моя. В моем воображении она лежит лицом вниз на одеяле, ее великолепная круглая попка задрана вверх, а мой член глубоко внутри нее. Вскоре у меня практически потекли слюнки, так сильно я ее хочу.

Когда с хлебом покончено и утки улетели, она возвращается к одеялу.

— Что это за выражение? — спрашивает она меня.

По тому, как она прикусывает губу, я подозреваю, что она точно знает, о чем я думаю, или что-то близкое к этому. Я обнимаю ее за талию и прижимаюсь губами к мочке ее уха.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — говорю я прямо, оценивая румянец, заливающий ее щеки.

— Сейчас? — шепчет она.

— Сейчас.

— Но, папоч… — начинает она, и я поднимаю руку. Она немедленно замолкает.

— Я знаю, где мы, но вокруг никого нет. Кроме того, твоя киска моя, когда я этого захочу, не так ли?

— Да, папочка…

— Я хочу ее сейчас.

Быстро оглядев пустой парк, она начинает медленно задирать юбку на бедрах. Я кладу свою руку поверх ее, чтобы остановить ее.

— Я хочу, чтобы ты встала на четвереньки, малышка. У меня болит член от того, как быстро она выполняет мои инструкции. Я опускаюсь на колени позади нее и задираю юбку, обнажая ее бледно-желтые трусики.

— Лицом вниз, милая, — говорю я, мой тон грубоват из-за силы моего возбуждения. Она подчиняется, и ее задница приподнимается немного выше. Я не торопясь стягиваю ее трусики вниз по изгибу ее ягодиц, позволяя им сомкнуться на сгибе ее колен. Она — видение, ее сладкая киска уже блестит.

— Раздвинь ноги немного шире для меня, детка.

— Но, папочка, что, если кто-нибудь увидит?

— Ты думаешь, я позволю кому-нибудь еще взглянуть на эту сочную киску?

— Нет…

— Поверь мне, здесь никого нет на мили вокруг.

— Но…

— Я позабочусь о тебе, — говорю я, и я это сделаю. Ничего не случится, и никто, кроме меня, не увидит эту прекрасную киску.

Она ахает, когда я провожу средним пальцем между ее складочек, находя маленький твердый бугорок ее клитора. Я нежно поглаживаю, дразняще срывая стон с ее губ, когда она начинает извиваться подо мной. Кожа ее ягодиц покрывается мурашками, когда нас обоих обдувает легкий ветерок. Я улыбаюсь и растираю ее чуть сильнее.

— Пожалуйста, папочка, — шепчет она. Я ухмыляюсь, моя эрекция болезненно напрягается под джинсами. Но я не буду трахать ее здесь, по крайней мере, не своим членом.

Я просовываю два пальца в ее жадное маленькое влагалище и сгибаю их вперед, надавливая на ее любимое местечко. Она издает крик, который эхом разносится над озером, и мне интересно, услышал ли ее кто-нибудь. Часть меня надеется, что услышали. Убирая руку, я дьявольски ухмыляюсь, когда она начинает двигаться по собственной воле, трахая себя моими пальцами и протягивая руку, чтобы погладить свой клитор.

— Ты хочешь кончить, не так ли, малышка?

— Да. Она дышит. — Мне нужно…

— А что, если я скажу нет? — Поддразниваю я. Она перестает двигаться.

— Хорошая девочка. Ты знаешь, что делать.

— Пожалуйста, позволь мне кончить, папочка, — умоляет она. Я медленно двигаю пальцами, наслаждаясь бархатистой мягкостью ее киски. Она такая чертовски влажная, ее соки практически стекают по моей руке.

Это наводит меня на мысль.

— Ты можешь кончить, малышка, — говорю я, — если сможешь засунуть папин палец себе в попку.

Татум выдыхает. — Но…Папочка…

Я вынимаю одну пару пальцев из ее киски и быстро заменяю их пальцами другой руки. Она тихо стонет, когда я обвожу ее вход своими скользкими пальцами.

— Ты когда-нибудь засовывала палец себе в попку, детка? Или папочка собирается первым трахнуть эту дырочку?

— Ты первый.

Чувство глубокого удовлетворения захлестывает меня. Я слегка надавливаю на ее анус, и ее киска сжимается в ответ.

— Сделай глубокий вдох для меня, малышка… Это оно. Теперь выдохни…

Я просовываю палец в ее попку, когда она вздыхает. Я едва успеваю наполовину войти, прежде чем она снова начинает неистово тереть свой клитор.

— Такая хорошая маленькая шлюшка, — хриплю я. — Берет папины пальцы в обе ее дырочки. Я трахаю ее, пока она гладит себя, постанывая прижимаясь назад, когда я продвигаюсь вперед.

Сильнее… Быстрее…

— Пожалуйста, позволь мне кончить, папочка. Я так чертовски близко.

— Ты можешь кончить для меня, детка.

Татум раскачивается взад-вперед, ее всхлипы переходят в стоны. Ее киска и попка сжимаются вокруг моих пальцев.

— О боже, папочка… Не… останавливайся…

Все ее тело содрогается, когда она кончает, прижимаясь лицом к одеялу, заглушая крики удовольствия.

— Хорошая девочка, — говорю я, когда она продолжает дергаться после оргазма.

— Такая хорошая, девочка, черт возьми. У меня было твердое намерение дождаться, пока мы вернемся домой, чтобы закончить то, что мы начали здесь, но мой член чувствует себя так, словно вот-вот взорвется.

Оглядевшись, чтобы убедиться, что мы все еще одни, я отстраняюсь от нее и вытаскиваю свой член из штанов. Услышав звук расстегивающейся молнии, она оглядывается через плечо.

— Я не могу ждать больше ни секунды, детка. Папа должен войти. Прямо сейчас, блядь.

Я начинаю дрочить свой член. Она переворачивается на бок, чтобы лучше видеть, как я работаю своим членом, взад-вперед, быстрее… сильнее…

— Можно мне посмотреть, как ты кончаешь, папочка? — спрашивает она.

— Конечно, можешь, малыш. Но не смей закрывать эти бедра. Покажи папочке свою киску.

Она полностью снимает трусики, держа одно колено в воздухе и не сводя взгляда с моего члена. Игра с ее киской и задницей катапультировала меня более чем на полпути к финишу; я уже чувствую, как напрягаются мои яйца.

— Хочешь посмотреть, как папа устроит большой беспорядок?

— Угу. Она кивает, ни на секунду не отрывая взгляда от моей руки. Что касается меня, то я не могу насытиться неприкрытым волнением на ее лице.

— Папочка кончит на твою киску, а потом ты поедешь домой с моей спермой в трусиках.

— Мм, да, пожалуйста, папочка, кончи на меня. Она кусает костяшки пальцев.

В тот момент, когда я чувствую приближение оргазма, я направляю свой член между ее бедер. Удовольствие, горячее и неумолимое, наполняет мой член. Я стону.

— Черт… детка.

Татум задыхается, когда мой член извергается, покрывая ее и без того мокрую киску еще большей гладкостью. Я выжимаю все до последней капли из своих яиц, а затем падаю обратно на корточки, опустошенный. Голова пуста. Всего на мгновение я забываю о лжи, которую я ей сказал, и о секрете, который я храню.

На одну блаженную минуту все, что имеет значение, — это то, как сильно я люблю Татум и насколько она мне доверяет.

Но этот момент недолговечен. Я ощущаю перемену в тот момент, когда мы входим в квартиру Нины, чтобы вернуть корзину для пикника.

— Угу, говорит Нина в трубку, помахивая нам пальцами в знак приветствия.

— Конечно. Да, конечно, Джин. Все, что тебе нужно.

Джин Фицрой. Отец Татум.

У меня пересыхает во рту.

— Это мой папа? Спрашивает Татум, и ее глаза сияют. Видеть ее такой взволнованной совершенно разрушает меня. Она подскакивает к дивану, где сидит Нина, и плюхается на пустую подушку. Я нерешительно вхожу в гостиную. Татум смотрит на Нину широко раскрытыми глазами, но Нина поднимает палец.

— Конечно, хорошо, да. Я не ожидала… Нет, я рада, Джин, я просто… Конечно. Хорошо. Нет, она… Да. Татум жестом просит Нину отдать ей телефон, но Нина только качает головой. — Хорошо, Джин. Тогда увидимся. Мм, пока.

Нина вешает трубку.

— Папа не хотел со мной разговаривать? Спрашивает Татум. Обида в ее голосе — удар под дых.

— О, он просто занят, милая, — говорит Нина, нежно поглаживая Татума по щеке.

— Вообще-то, у меня есть кое-какие новости.

— Новости? Я говорю.

Нина бросает в мою сторону легкую улыбку.

— Оказывается, Джин возвращается домой завтра.

— Домой? Взгляд Татума расширяется. Завтра?

— Верно.

Блядь.

Татум визжит от восторга и обнимает Нину, которая похлопывает ее по спине.

— С ума сойти! Во сколько мы можем за ним заехать?

— Его выпускают в 10. Это в нескольких часах езды, так что нам придется выехать пораньше.

— Он останется здесь? Спрашивает Татум.

Мой и без того бешеный ум начинает работать.

— Нет, говорит Нина. Пока он будет находиться в реабилитационном центре, но мы собираемся отвезти его туда.

— Это просто… Татум сияет от уха до уха. Лучшая новость, понимаешь? Она подбегает ко мне и хватает меня за руки.

— Разве это не потрясающе, Лукас?

— Это здорово. Мне удается улыбнуться и кивнуть.

— Будь готова к шести, хорошо? Говорит Нина.

— Я буду готова в пять.

Татум ведет меня за руку в свою спальню. Я двигаюсь в оцепенении, ошарашенный и охваченный паникой. Я должен что-то сделать. Я не могу позволить Джину разбить ей сердце, когда она появилась в тюрьме, вся взволнованная перед встречей с ним, а он едва признал ее.

Я должен сказать ей.

Я должен сказать ей сейчас.

— Татум, — говорю я, опускаясь на край ее кровати и наблюдая, как она вихрем носится по комнате.

— Я хочу приодеться к завтрашнему дню. Она снимает голубое платье, а затем надевает другое, более темное, скромное, с маленькими красными цветочками по всему телу.

— Что ты думаешь об этом?

— Татум, детка. Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

— Мне не идет? Она поворачивается к своему шкафу, чтобы порыться в нем в поисках чего-нибудь получше.

— Татум, дело не в платье. Пожалуйста, просто… сядь.

Она прекращает то, что делала, и смотрит на меня, на ее лице ясно написано замешательство.

— В чем дело? Лукас, ты меня пугаешь.

Я делаю глубокий вдох и рассматриваю ее прекрасное лицо, запоминая, как она выглядит в этот момент, за мгновение до того, как я потеряю ее.

— Я отвечал на письма.

Она моргает. — Что?

— Те, что от твоего отца. Я их писал. Вот почему ты ничего не получала с тех пор, как я вышел. Вот почему…

— Я не понимаю, говорит она. — Я писала своему отцу четыре года.

— Я был сокамерником твоего отца. Ты отправила ему открытку на день рождения четыре года назад. Ту, с теркой для сыра и школьной фотографией.

Она делает шаг назад. Вот оно, начало конца.

— Ты написал эти письма?

— Да. Я ненавижу то, как она смотрит на меня, как будто я кто-то, кого она не знает.

— Зачем ты это делал?

— Потому что я думал, что ты заслуживаешь ответа.

— Итак, ты говоришь, что украл его поздравительную открытку?

— Не совсем.

— Тогда как?

— Я поднял его с пола. Оно было уже открыто. Я поднял его, посмотрел на тебя и подумал, что эта девушка заслуживает извинений. Я подумал, может быть, я мог бы сделать эту маленькую вещь. Я мог бы дать ей это. Я не должен был продолжать это так долго, но… те письма стали единственными светлыми пятнами в моей жизни на тот момент. Ты была лучшей частью последних четырех лет, Татум. Мое солнышко в этом сером месте, и я не хотел его отпускать…

— Я прочищаю горло и отвожу взгляд. Когда я вышел, я сказал себе, что пришло время признаться. Итак, я появилась в салоне…

— Ты солгал мне, шипит она, боль и предательство окрашивают каждую черточку ее лица.

— Детка, я…

— Не называй меня так, огрызается она. — Не смей называть меня так.

Мое сердце разбивается вдребезги.

— Пожалуйста, Татум, ты должна понять. Я не хотел, чтобы это произошло таким образом. Я не хотел влюбляться в тебя. Ее глаза расширяются от моих слов, губы дрожат.

— Но я влюбился. Я влюбился в тебя. Я люблю тебя, Татум, и я знаю, что поступил неправильно, но я не жалею, что сделал это. Мне жаль только, что я солгал тебе.

Она выглядит так, будто хочет что-то сказать. Но, не говоря ни слова, она подходит к двери и широко распахивает ее.

— Убирайся.

— Татум…

— Я сказала, убирайся, Лукас!

Я медленно поднимаюсь и направляюсь к двери, жалея, что не могу вернуть все назад. Не могу. Однажды это должно было случиться. Рано или поздно она бы узнала, что я лжец и мошенник. Никакое количество отбытых сроков не сможет компенсировать вред, который я ей причинил.

Как только я переступаю порог, она хлопает дверью. Это меньшее, что я заслуживаю.

Татум

Я ХОЧУ умолять Лукаса вернуться ко мне в ту же секунду, как захлопнула дверь. Но я этого не делаю. Я не могу. Я слишком уважаю себя.

Как он мог?

Как он мог?

Все наши отношения были построены на лжи, а потом он говорит, что любит меня? Это не любовь. В худшем случае это манипуляция, а в лучшем — отчаяние. Он просто не хотел меня терять и был готов сказать что угодно, чтобы заслужить мое прощение.

Я падаю на кровать, зарываюсь лицом в подушку и издаю крик, который можно увидеть только в кино. Горловой, животный и всепоглощающий. Я позволяю подушке проглотить его целиком. Я плачу до тех пор, пока мое тело не начинает дрожать от силы моих рыданий, а слезы не впитываются в мою наволочку. Я плачу, пока не ослабеваю, пока не погружаюсь в глубокий и непрерывистый сон.

Но такой сон не приносит утешения. Я ворочаюсь с боку на бок, а когда я не ворочаюсь, мне снятся Лукас и мой отец. Интересно, говорили ли они обо мне, пока были в тюрьме, интересно, смеялись ли они над тем, какой я была глупой и доверчивой.

Когда я просыпаюсь рано утром следующего дня, мои глаза красные и опухшие, как будто я проплакала всю ночь, и я думаю, что с таким же успехом так оно и было.

Я принимаю душ и пытаюсь нанести на лицо красивый макияж, но, когда я заканчиваю, у меня такой вид, будто я слишком стараюсь. Я собираюсь снова умыться и начать все сначала, пока Нина не просовывает голову в мою комнату, чтобы объявить, что нам пора идти.

— В чем дело? — Спрашивает Нина.

— Ничего, — быстро отвечаю я, хватаю свою сумочку и протискиваюсь мимо нее в холл. Она следует за мной по пятам.

— Тогда почему у тебя такое выражение лица?

— Например, какое? — Огрызаюсь я. Она мгновение колеблется, и я решаю снять ее с крючка. — Я в порядке, тетя Нина. Я просто нервничаю из-за того, что снова увижу своего папу.

Она похлопывает меня по спине и понимающе кивает.

— Ты почувствуешь себя лучше, как только мы включим музыку.

Мы забираемся в ее фольксваген-жук и ждем, пока откроется дверь гаража. Прежде чем она съезжает с подъездной дорожки, Нина поворачивается ко мне с обеспокоенным выражением лица.

— Татум, — мягко говорит она. — Я не хочу, чтобы ты обнадеживалась, милая.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, я знаю, что вы с твоим отцом писали письма, — я внутренне съеживаюсь. Но я не думаю, что человек просто… меняет то, кем он в корне является.

— И кто он такой? — Я спрашиваю.

— Он эгоист, милая. Он всегда был таким. Он не злой, он просто глубоко эгоистичный человек.

— Если он такой ужасный, тогда почему мы едем в такую даль, чтобы помочь ему?

— Потому что он член семьи, дорогая. К лучшему это или к худшему. И, возможно, я так же, как и ты, надеюсь, что могу ошибаться.

Поездка долгая и скучная; мы почти не разговариваем. К тому времени, как мы добираемся до тюрьмы, день пасмурный и влажный, небо такое же серое, как бетонные здания, которые возвышаются перед нами. Снаружи ограждения, увенчанные колючей проволокой, и я стараюсь не представлять Лукаса запертым внутри. Ему не место здесь, что бы там ни говорил закон. Затем я напоминаю себе, как он причинил мне боль и предал меня, и я задаюсь вопросом, может быть, он не совсем тот тип мужчины, который заслуживает быть в подобном месте.

Сюда сажают лжецов и воров, и разве он не такой?

Мы с Ниной вылезаем из машины, но нам не нужно далеко идти, чтобы найти моего отца, потому что вот он, стоит перед входом, одетый в джинсы и футболку, которая облегает его стройную фигуру. Я думаю, не все утруждают себя тем, чтобы набирать вес в тюрьме. Он несет свои вещи в прозрачном пластиковом пакете, перекинутом через плечо.

Тяжелыми шагами он подходит к машине.

— Спасибо, что приехала за мной, — говорит он Нине.

— Ну, — она похлопывает его по плечу, — для чего нужны сестры?

Он с сомнением смотрит на меня, и проходит секунда, прежде чем в его глазах загорается узнавание.

— Татум, — говорит он. Я говорю себе, что это не тот человек, которому я писала. Но маленькая, одинокая часть меня хочет верить, что сказанное Лукасом неправда. Я бросаюсь к нему и обвиваю руками его шею. Он неловко похлопывает меня по спине и мягко отстраняется.

— Это… э-э, я тоже рад тебя видеть.

Он забирается на пассажирское сиденье машины Нины и оставляет меня забираться на заднее сиденье через дверцу машины Нины.

Мы снова в пути, и мой папа долгое время ничего не говорит. У меня так много вопросов, которые я хочу задать ему, о его жизни, о его пребывании в тюрьме, скучал ли он по мне или нет, но также и о Лукасе. Я хочу знать, что он думает о своем бывшем сокамернике. И я хочу знать, почему мой отец бросил на пол поздравительную открытку, которую я ему отправила, как он не заметил, что его сокамерник воровал его письма и отвечал на них в течение четырех лет.

Но я не знаю, с чего начать, поэтому на протяжении долгого отрезка пути я вообще ничего не говорю.

— Кто-нибудь голоден? Спрашивает Нина через некоторое время. Мой папа только хмыкает в ответ.

Вероятно, он не привык поддерживать беседу, говорю я себе. Я сама должна поддерживать беседу.

— Я подумала, что ты будешь в восторге от своего первого приема пищи на воле, — говорю я. Но мой отец ничего не говорит. Я думаю, он не голоден.

Или ему все равно.

Я сдерживаю слезы. Повторение боли и предательства прошлой ночи грозит вылиться из моих глаз. Но там есть что-то еще, вплетенное в боль и печаль. Это зазубрено, как битое стекло, и внезапно я ощущаю его вкус. Гнев. Я злюсь из-за того, что мой папа ничего не говорит, что у него нет миллиона вопросов к собственной дочери, которую он не видел восемь лет. Я боготворила версию этого человека — пусть и ложную версию — а он даже не хочет меня знать.

— Итак, — говорит Нина, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Без сомнения, она чувствует гнев, который я излучаю с заднего сиденья. — На какую работу они тебя назначили, Джин?

— Пока не знаю, — ворчит он. — Во вторник мне нужно встретиться с моим надзирателем по условно-досрочному освобождению, а там разберемся с остальным.

И все. Это все, что он говорит еще час.

Я варюсь на заднем сиденье, как забытая кастрюля с супом. Ему на меня наплевать. Я просто кусок мусора, который он оставил на полу. Даже не человек.

Печальная правда в том, что, если бы Лукас не ответил на ту открытку, я бы никогда ничего не получила от своего отца. Именно Лукас увидел мою фотографию и подумал: — Этот ребенок заслуживает немного доброты. В то время как мой отец вообще ничего не думал.

— Ты мог бы задать мне пару вопросов, — ни с того ни с сего выпаливаю я.

— Что ты хочешь, чтобы я спросил? — говорит мой отец с явным раздражением.

— О, я не знаю. Как насчет того, Татум, как прошел путь от ребенка до взрослого без присутствия кого-либо из родителей? Или Татум, какой работой ты занимаешься в эти дни? Тебе это нравится? Повезло тебе. Или, как насчет того, встречаешься ли ты с кем-нибудь, Татум? Ты счастлива? Какая музыка тебе нравится, какая еда.

— Судя по всему, все продукты, — бормочет он, и ему повезло, что, между нами, мягкое сиденье, потому что я достаточно зла, чтобы ударить его.

— Не будь грубым, Джин, — твердо говорит Нина.

— Успокойся, это была просто шутка. Кроме того, это она лезет мне в глотку со всеми вопросами. Я и двух часов не вышел из тюрьмы, а она уже на меня наезжает. Что ж, говорю я, может, ты и заслуживаешь небольшого наезда. Не похоже, что ты был отличным отцом до того, как тебя арестовали. Ты был дерьмовым всю мою жизнь. И, кстати, единственная шутка в этой машине — это мужчина, сидящий передо мной.

— Осторожнее, девочка. Мой старик раньше порол мне шкуру и за меньшее.

— О, так теперь ты хочешь притвориться, что я должна тебя уважать? Пожалуйста. Ты чертовски уверен, что никогда не заботился о том, что должен мне как своей дочери.

— Я не выбирал тебя, это было по вине твоей сучьей матери.

— Джин, — шипит Нина. — Прекрати это!

— Что ж, — говорю я, — я предпочитаю не тратить на тебя больше ни секунды, папа, потому что ты отстой.

— Я отстой?

— Да. Ты эгоистичный, мелочный, ужасный человек, который заботится только о себе, и, если я никогда больше тебя не увижу, это будет прекрасно.

— Да, что ж, чувства взаимны, малыш.

— Машина тормозит, когда Нина с визгом остановилась на обочине автострады. Она перегибается через Джина и открывает дверь со стороны пассажира.

— Вылезай, — говорит она.

— Черт возьми, Нина.

— Ты слышал меня, Джин.

— Как мне добраться?

— Реабилитационный центр находится всего в трех милях к югу отсюда, я уверена, ты справишься. Она включает аварийку и скрещивает руки перед собой в ожидании.

— Да ладно, Нина. У меня же нет навигатора. Как я его найду?

— Похоже, это твоя проблема, Джин.

— Господи Иисусе… — Он отстегивает ремень безопасности. Его ботинки хрустят по гравию, когда он вылезает из машины. — Мне не нужно это дерьмо. Мне не нужна ни одна из вас.

Это чувство взаимно, — выпаливаю я в ответ, прежде чем он успевает хлопнуть дверью.

Нина выезжает на шоссе несколькими секундами позже. Я не оглядываюсь.

Моя тетя ведет машину несколько минут, пока мы окончательно от него не избавляемся, а затем заезжает на заправку.

— Давай, садись ко мне, — говорит она, и я так и делаю. Как только я устраиваюсь поудобнее, чувства, которые я сдерживала, настигают меня.

Я разрыдалась.

— Ну, ну, милая. Нина неловко обнимает меня сбоку, зарываясь лицом в волосы у меня на макушке. — Пошел он. Он бесполезный сукин сын. Я так горжусь тобой за то, что ты можешь постоять за себя.

Я все плачу и плачу, и понимаю, что в моей жизни было только два человека, которые любили меня. Не моя отсутствующая мать и не мой отец-преступник. Только Нина, моя тетя, которая никогда не просила быть матерью, но которая делала все возможное, чтобы соответствовать этой роли, и Лукас. За то короткое время, что я его знаю, Лукас полюбил меня больше, чем кто-либо из моих родителей.

Все это началось с акта доброты, который перерос в акт любви. Он увидел маленькую девочку в беде и протянул ей руку помощи. Он проявил интерес и призвал ее усердно учиться и следовать своим мечтам. Он дал мне то, в чем я нуждалась больше всего на свете: кого-то, кто заботился бы настолько, чтобы выслушать.

Я вытираю нос тыльной стороной ладони. И тут я вижу это: кольцо с изумрудом, которое подарил мне Лукас.

— Нина, — говорю я, — я совершила ужасную ошибку. Мне нужно немедленно вернуться домой.

— Ты справишься, детка, — говорит она и без лишних вопросов делает это.

Лукас

Я собираю вещи, потому что это правильно и единственное, что я могу сделать. Я не могу оставаться здесь и видеть Татум каждый день и не прикасаться к ней, не разговаривать с ней, не любить ее. Но если я хочу уважать ее желания, то я должен держаться от нее как можно дальше.

Я беру все, что у меня есть, что напоминает мне о Татум: ее письма, фотографии, которые мы сделали вместе, и, хорошо, да, пару ее трусиков. Я беру эти вещи вместе с немногочисленной одеждой и инструментами, которые у меня есть, и запихиваю их в свою спортивную сумку. Насколько я понимаю, Нина может сдать это место в аренду с мебелью, взяв за это немного больше, чем она могла бы получить в противном случае. Возможно, это та мелочь, которую я оставлю, немного мебели и немного чистой квартиры, чтобы сделать ее красивой и пригодной для жизни.

Я убираюсь в холодильнике, избавляясь от всего, что может испортиться. Я собираюсь вынести последний пакет с мусором, когда слышу стук в дверь. На секунду я думаю, может быть, может быть, это она. Но я больше не могу так думать. Все кончено. Она хочет, чтобы я ушел.

Но когда я открываю дверь, она стоит там, тушь стекает по ее щекам, а глаза красные и остекленевшие. Она явно плакала, но больше не плачет. Она шмыгает носом, но высоко держит голову.

— Татум?

— Нам нужно поговорить, — говорит она. Я отступаю с ее пути, чтобы впустить ее, осторожно закрывая за ней дверь. Она оглядывается и замечает несколько коробок, пакетов и мусора, которые я собрала.

— Ты просто собираешься уйти?

— Я думал, это то, чего ты хотела-, - говорю я, побежденный.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Я разозлилась, когда ты рассказал мне о письмах, но я поняла… — Она снова шмыгает носом и качает головой. Я замечаю печаль на ее лице и подозреваю, что Джин, должно быть, разочаровал ее еще больше, чем я думал.

— Малышка, — говорю я, как все прошло с…

— Ужасно. Ее губы дрожат, и я больше не могу сохранять дистанцию. Мы летим навстречу друг другу, раскрыв объятия. Я крепко обнимаю ее и нежно покачиваю, пока ее плечи не перестают вздрагивать и она, наконец, не переводит дыхание.

— Он ненавидит меня, — говорит она.

— Тсс, нет, это не так, детка, — шепчу я ей в волосы. — Он просто ненавидит себя, и ему приходится вымещать всю эту ненависть на ком-то другом. Это инстинкт самосохранения. Это не оправдывает его, но я клянусь тебе, никто не мог ненавидеть тебя, детка. Меньше всего твой отец.

Я беру ее лицо в ладони и заставляю посмотреть на меня. И наконец, среди всех этих слез, соплей и печали, она улыбается, совсем чуть-чуть.

— Сегодня я кое-что поняла, — говорит она.

— Что это?

— Никто никогда не любил меня так, как любишь меня ты.

Я прижимаюсь поцелуем к ее лбу. — Я так сильно люблю тебя, Татум.

— Знаешь, что еще? — продолжает она. Я зачесываю ее волосы назад, чтобы они не прилипли к влажным щекам.

— Что, детка?

— Я тоже тебя люблю.

Я целую ее так, словно умру без нее, и клянусь, я мог бы. Она целует меня в ответ с таким же пылом. — Мне так жаль, что я солгал тебе, малышка, — говорю я между поцелуями. — Мне так жаль. Мне так жаль.

— Я прощаю тебя, — говорит она, крепко обнимая меня. Все в порядке. Я прощаю тебя.

Она проводит руками по моей груди, разжигая во мне огонь и желание вернуть себе мою территорию.

Мы начинаем сбрасывать одежду, идя вместе к спальне, сплетение всех частей тела, которые не могут слиться воедино. Она падает на кровать и притягивает меня к себе. Кожа к коже, душа к душе.

Она раздвигает для меня ноги и шепчет: — Ты нужен мне, папочка.

Я убираю волосы с ее лица.

— Ты мне тоже нужна, малышка. Я тверд как скала, и она тоже. Я легко проскальзываю в нее, погружаясь так глубоко, насколько она может принять меня. Я стону и приподнимаюсь над ней, двигаясь сначала медленно, пока она не обхватывает меня ногами.

— Сильнее, папочка, — говорит она. Трахни меня так, как будто ты никогда меня не бросишь.

И я делаю, потому что не стану. Ни сейчас, никогда-либо. Я врезаюсь в нее, извлекая восхитительные животные звуки из ее сладкого рта. Она восхитительна, но я знаю, что могу проникнуть глубже. Я меняю наше положение, просовываю руки под ее колени и прижимаю верхнюю часть ее бедер к животу, когда вхожу в нее.

— Ты такая чертовски великолепная, малышка. Раздвинься для меня пошире, сиськи подпрыгивают, ты полностью в моей власти.

Она облизывает губы. — Мне нравится… смотреть на тебя…пока ты трахаешь меня.

Татум вскрикивает, когда я переворачиваю нас так, что я оказываюсь на спине, а она сверху меня.

— Двигай бедрами, вот так, — говорю я, сжимая ее и показывая, как это делается.

— Черт возьми, да. Именно так. Теперь ты едешь верхом на папочке.

Она ускоряет движения.

— Тебе приятно?

— Это потрясающее ощущение. Я беру ее грудь в руки и нежно щиплю ее соски. Она хнычет, выгибая спину, когда скачет на мне верхом.

— Мне нравится, когда ты дразнишь мои соски. Она подпрыгивает на моем члене, и черт возьми, если это не самая горячая вещь, которую я когда-либо видел.

— Вот и все, малышка, просто делай то, что тебе кажется лучшим.

Она немного наклоняется вперед, потираясь об меня клитором.

— Я хочу почувствовать, как ты входишь в меня. Я хочу, чтобы ты наполнял меня до тех пор, пока ты не кончишь в меня.

Слушать, как моя малышка говорит непристойности, — вот что меня заводит. Я не могу сдерживаться больше ни секунды. Мой оргазм вырывается из меня, и я кончаю в нее. Охваченный страстью, я сжимаю ее соски сильнее, чем намеревался. Я чувствую, как напрягается ее киска. Она вскрикивает, сотрясаясь от силы собственного оргазма, выдаивая меня досуха.

Она падает на меня сверху, сперма стекает из ее киски по моим яйцам, пропитывая простыни под нами. Я крепко прижимаю ее к себе.

— Ты была потрясающей, детка. Я целую ее в висок.

— Тебе понравилось быть сверху?

— Мне понравился вид, — бормочет она. Я провожу руками по ее спине, наслаждаясь мягкостью ее кожи. Она удовлетворенно вздыхает.

— Клянусь, мы всегда будем такими, — бормочет она.

— Всегда будем такими? Я сжимаю ее попку.

Она улыбается мне. — Да… и я счастлива.

Я запечатлеваю поцелуй на лбу Татум.

— Я клянусь сделать все возможное, чтобы ты улыбалась так всегда.

И я делаю. Всю ночь, каждую ночь, до конца наших дней.

КОНЕЦ!