Первоначально свою карьеру Хрущёв сделал под покровительством Кагановича, который в 1925 г. был назначен первым секретарём ЦК ВКП(б) Украины. Там Лазарь Моисеевич, на свою будущую беду, заметил «способного исполнителя»: молодого, энергичного парторга Петрово-Марьинского уезда Сталинского (Донецкого) округа Никиту Хрущёва. Он произвёл хорошее впечатление на первого секретаря: в 1928 г. он был переведён в Киев, где стал заведующим орготделом окружкома партии. Благосклонность Кагановича в ту пору дорогого стоила, ведь он фактически был правой рукой и глашатаем Сталина.

В декабре 1929 г. был широко отпразднован юбилей вождя. Его 50‑летию была посвящена большая часть номера газеты «Правда» от 21 декабря. Как известно, в прошлом у Сталина было достаточно много разногласий с Лениным, вплоть до предложения Ильича об отстранении Сталина от должности генерального секретаря, о чём знали все подельники по октябрьскому перевороту. С этим ярко контрастировала статья Кагановича о высоких качествах вождя. Без зазрения совести преданный Сталину Лазарь Моисеевич писал: «…самой замечательной и характерной чертой т. Сталина является именно то, что он на протяжении всей своей партийно-политической деятельности не отходил от Ленина, не колебался ни вправо, ни влево, а твёрдо и неуклонно проводил большевистскую выдержанную политику, начиная с глубокого подполья и кончая всем периодом после завоевания власти»[1]. Подобного открытого передёргивания фактов недавнего прошлого до этого момента в партии не было. Таким образом, именно Кагановичу принадлежит приоритет в безудержном прославлении вождя, вскоре приведший к культу личности.

Его особая роль при Сталине берёт своё начало с «ленинского призыва» 1920‑х гг. Далее он регулярно участвовал в чистках партии, а в 1934–1935 гг. — уже в качестве председателя Комиссии партийного контроля ВКП(б), оставлял в партии молодёжь, не видевшую воочию, что революцией руководил не Сталин, а Троцкий, и рядом с Лениным был также не он, а Каменев и Зиновьев. Порой Сталин, уезжая в отпуск, даже оставлял Кагановича в качестве временного главы партийного руководства. Данный период — высшая точка доверия к нему вождя.

Всемогущий в ту пору Лазарь Моисеевич зажёг партийную звезду Хрущёва в недолгие сытые времена НЭПа. Голод, вызванный Гражданской войной и неурожаями, к середине 1920‑х гг. был преодолён и подзабыт. Хрущёв, как будто прощаясь с эпохой НЭПа, писал: «Села были богатые, степные, хорошо обеспеченные землей. Там имелись села и с греческим населением, очень крупные. Греки были скотоводами. Они любили и помногу держали овец. Поэтому у них были баранина и брынза, крестьяне привозили на продажу гусей, уток и индеек. И все это задешево. Стандарт на цены у нас тогда сохранялся довоенный. До войны фунт мяса стоил в Юзовке и в окрестностях 15 копеек. 15 копеек стоило мясо и в 1925 г., и в 1926 году. До 1928 г. имелся избыток мяса»[2]. Изобильные прилавки, как видим, Хрущёву были по душе, а как это получается, его не интересовало, и нэпманов, свято веря в марксистские догмы, он не любил. Но сворачивать НЭП приказа не было — до 1929 г. — года «великого перелома» … страны через сталинское колено.

В 1928 г. Сталин призвал Кагановича в Москву на должность секретаря ЦК ВКП(б). С собой он привёз и своего малограмотного, но суперэнергичного протеже. С учётом такой протекции, Хрущёв оказался в Промышленной академии, но вместо кропотливой учёбы, он, по инициативе всё того же Кагановича, возглавил там партийную организацию. Опираясь на знания и навыки, усвоенные в киевской «школе» от Кагановича, Хрущёв развернул борьбу с различными внутрипартийными уклонами. Академические знания ему заменило везение на знакомства. Его «стёжки-дорожки» пересеклись с самой именитой студенткой «всех времён и народов» — женой Сталина Надеждой Аллилуевой. Она и организовала судьбоносное знакомство Хрущёва со своим «царственным» супругом.

В январе 1931 г. Сталин и Лазарь Моисеевич, который занимал пост первого секретаря Московского городского, а потом и областного комитета ВКП(б), одновременно являясь секретарём ЦК ВКП(б) и членом Политбюро, назначили Хрущёва сначала первым секретарём Бауманского райкома, а в июле 1931 г. — первым секретарём самого большого и важного района Москвы — Краснопресненского. В 1932 г. он уже второй секретарь Московского горкома партии, а на XVII съезде партии 39‑летний Хрущёв стал членом ЦК ВКП(б). Даже по тем временам это была головокружительная карьера. Промышленную академию «выдающийся студент», конечно, не окончил, но вскоре проявил свои природные способности в сфере политических технологий. Результаты не заставили себя долго ждать. Так, слово «вождь» применительно к Сталину впервые публично применил именно Хрущёв в январе 1932 г. на московской партийной конференции: «Московская организация сплочена вокруг ленинского ЦК, вокруг нашего вождя товарища Сталина, как никогда»[3]. А потом это «звание» повторил в 1934 г. на XVII съезде ВКП(б). Недолгое время Никита Сергеевич был единственным, кто называл Сталина «великим вождём». Именно Хрущёв ввёл термины «сталинизм» и «сталинская Конституция» в декабре 1936 г. на VIII съезде Советов СССР.

Будучи сам великим политтехнологом, Сталин не мог не оценить эти крылатые эпитеты, пущенные в оборот способным учеником. Старание в увековечивании великого имени, наряду с «убийственным» рвением в репрессиях, стало той индульгенцией, которая спасла Хрущёва от справедливой кары за киевский и харьковский разгромы, а также за «перегибы» в его регионах под стать расстрелянному Ежову. И это в то время, когда подавляющее большинство секретарей республик и обкомов поплатились: кто-то за «перегибы», а кто-то за «недогибы» своими жизнями.

22 октября 1932 г. Политбюро по инициативе Сталина приняло решение о создании на Украине и в Северо-Кавказском крае чрезвычайных комиссий для увеличения хлебозаготовок. На первое направление отбирать хлеб направили Молотова, а на второе послали Кагановича. Хрущёв остался «на хозяйстве» в Москве, готовясь к новому прыжку по партийной лестнице. И хотя членом Политбюро, в отличие от своего шефа, он не был и в ту пору расстрельные списки не подписывал, на пару с Лазарем Моисеевичем, как следует из официально оглашённых итогов кампании, всего из партийных рядов они исключили: по Москве 9975 членов партии (7,5 % общего числа прошедших проверку), по области — 4597 (6,9 %)[4]. Отсчёт участия Хрущёва в репрессиях можно вести с постановления «О чистке партии» от 28 апреля 1933 г.[5]. Ведь исключение из партии нередко означало последующий арест, а иногда и расстрельный приговор. Репетиция «Большого террора» началась.

7 марта 1935 г. 40‑летний Хрущёв сменил своего учителя — первого секретаря Московского областного комитета ВКП(б) Кагановича, который был назначен наркомом путей сообщений. Любопытно, что их тандем продолжился и на новом для обоих поприще — прорывной стройке века, а именно на строительстве первого в СССР метрополитена, которому вскоре будет присвоено имя любимца и ближайшего помощника Сталина той поры Лазаря Кагановича. В качестве его правой руки Хрущёв проходил новую стажировку, вместе с ним ежедневно инспектируя главную стройку, решая организационные и технические проблемы, руководя московским городским хозяйством. Но деятельность хозяина области не ограничилась только этими заботами.

17 июня того же года Политбюро утвердило постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о порядке производства арестов. Пункт 4, к примеру, гласил: «Разрешения на аресты членов и кандидатов ВКП(б) даются по согласованию с секретарями районных, краевых, областных комитетов ВКП(б), ЦК нацкомпартий, по принадлежности, а в отношении коммунистов, занимающих руководящие должности в наркоматах Союза и приравненных к ним центральных учреждениях, по получении на то согласия председателя Комиссии партийного контроля»[6]. То есть без личного согласования с Хрущёвым не могли быть арестованы секретари райкомов, сотрудники аппарата МК ВКП(б). Отношения с руководством НКВД у Хрущёва в период, когда он возглавлял московскую парторганизацию, были прекрасные. Начальником НКВД по Московской области был Станислав Францевич Реденс (1892–1940). «У меня сложились хорошие отношения с Реденсом, и я к нему относился с почтением, хотя, с моей точки зрения, он вовсе не был свободен от недостатков <…> В политическом же аспекте я имел к Реденсу полное доверие»[7], — вспоминал позже Хрущёв. При этом Реденс был женат на старшей сестре Надежды Аллилуевой Анне, и Хрущёв имел возможность встречаться с ним, как официально во время заседаний бюро МК ВКП(б), так и неофициально, на обедах у Сталина, куда Реденс приглашался как родственник.

На февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 г. Сталин сообщил, что в стране насчитывается 1,5 миллиона исключённых из партии с 1922 г.[8]. Они и были первыми в очередь на уничтожение. Д. филос. н., историк В.З. Роговин, сравнивая численность партии на съездах до и после «Большого террора» (учитывая количество при этом вступивших), приходит к следующим выводам: «Поскольку же основная часть лиц, исключённых из партии в 1933–1938 гг., была подвергнута политическим репрессиям, нетрудно прийти к выводу, что коммунисты составляли, по самым минимальным подсчётам, более половины жертв большого террора»[9]. То есть из 681 тыс. расстрелянных за 1937–1938 гг.[10] более 340 тыс. являлись коммунистами, а это около 23 % от общего количества членов партии в 1937 г. (1 млн 453 тыс. человек). «В некоторых регионах потери коммунистов в процентном выражении были выше, чем в целом по стране. Так, в компартии Украины число членов партии сократилось с 456 тыс. в 1934 г. до 286 тыс. в 1938 г., то есть почти на 40 %»[11], — продолжает он.

И хотя «жатва» в Москве была самой впечатляющей за время «Большого террора», комиссара госбезопасности это не спасло. Данный факт ещё раз свидетельствует о том, что в уничтожении ближайших к нему кадров Сталин руководствовался только двумя главными критериями: личной преданностью и информированностью о чёрных страницах из жизни вождя.

Уже в январе 1938 г. Реденса сняли с поста начальника Управления НКВД по Московской области и отправили в Казахстан на должность наркома НКВД, а к ноябрю того же года посадили в тюрьму. Он был признан виновным в шпионаже в пользу польской разведки, а также в том, что являлся участником заговорщической организации и проводил «враждебную работу». Расстрелян он был 12 февраля 1940 г. К слову, реабилитирован Реденс был прямым указанием своего старого знакомого Хрущёва, после нескольких обращений вдовы репрессированного.

Совсем по-другому складывалась карьера Лаврентия Берии. Ярчайшим доказательством его взглядов на советский беспредел стало нежелание направить сына в сферу административной деятельности, хотя его с раннего детства знал и, наверное, по-своему любил «Хозяин всея Руси». Была ситуация, когда Сталин на даче отогревал под своей шубой маленького Серго, посадив его на колени. Впоследствии юный Берия дружил с несколько взбалмошной дочерью вождя Светланой, но, очевидно, не без совета отца, женился на её несравненно более скромной подруге Марфе Пешковой — внучке великого пролетарского писателя Максима Горького. Сталин, хоть и побеседовал с Серго, его браку с другой избранницей не препятствовал.

Но самое главное, что вождь доверил уже офицеру Серго Берии, служившему в вожделенном для Гитлера нефтеносном Иране, совершенно секретную прослушку бесед Черчилля и Рузвельта на переговорах в 1943 г. в Тегеране[12]. Естественно, что суть разговоров, с передачей, в том числе, и интонаций, когда-то согретый сталинским теплом Серго докладывал непосредственно вождю, который был не прочь и в дальнейшем приблизить способного, а главное, выросшего на его глазах радиофизика, прекрасно владевшего иностранными языками, в отличие от сыновей Сталина. Но «прививка» против административной службы, проведённая отцом, в том числе, с посещением секретного архива с письмами и резолюциями о расстрелах и высылке лучших умов России из страны «добрым» Лениным и «справедливым отцом народов», оказалась эффективной, и обаяние власти развеялось. Поэтому Серго пошёл по научной ракетно-космической стезе, где вскоре стал главным конструктором и молодым доктором наук. Правда, и научное звание, и награды, а главное — свободу — у него надолго отобрали после убийства отца. Лозунг «Дети за родителей не отвечают» был лжив и в сталинские, и в хрущёвские времена.

О высокой квалификации Серго Берии как одного из главных конструкторов системы противовоздушной обороны «Беркут» вокруг Москвы и об искреннем уважении ведущих учёных СССР к его отцу свидетельствует факт ходатайства о его освобождении и переводе на работу в Киев от учёных во главе с президентом Академии наук СССР Мстиславом Всеволодовичем Келдышем. В 1964 г., через 11 лет после убийства отца, после года тюрьмы и 10 лет ссылки в Свердловске, уже при Брежневе, был наконец положен конец хрущёвской подлости в отношении Серго Лаврентьевича. Несмотря на потоки выливаемой на Лаврентия Павловича грязи, сын оставался предан отцу всю жизнь и не покладая рук боролся за восстановление его доброго имени. Для такого самоотверженного поведения Серго Лаврентьевичу нужно было иметь не только немалое мужество, но и полнейшую убеждённость в невиновности своего отца. В научной, думающей среде, где вращался младший Берия, большинство не верило государственной пропаганде. Разошедшаяся по миру в 1990‑х гг. книга называлась прямо и смело — «Мой отец — Лаврентий Берия».

И в профессиональном, и в личном плане Серго Берия резко контрастировал с несчастными детьми Сталина, выросшими без любви, ласки и отцовского внимания. Дочь вождя, Светлана Аллилуева, отреклась от родителя, растоптавшего не только всех её родных, но и первую настоящую любовь шестнадцатилетней девушки с талантливым и обаятельным режиссёром Алексеем Каплером. Старший сын Яков до 14 лет прожил в Грузии и приехал в Москву абсолютно неподготовленным к городской, а тем более столичной жизни, даже не обладая знанием русского языка. В 19 лет он женился и вскоре едва не покончил жизнь самоубийством, но врачам удалось его спасти. Так «отец народов» чуть не стал дважды запятнанным самоубийствами в своей семье. В дальнейшем Якову пришлось вынести немало отцовских издевательских реплик в свой адрес. Когда он попал в плен, то Сталин, насколько известно, не предпринимал попыток выменять его у фашистов. А красивая фраза «Я солдат на генералов не меняю» — не более чем досужая выдумка. Но от имени Якова Сталина вовсю работала немецкая пропаганда. Тогда он сам положил конец всему, спровоцировав фашистов на роковой выстрел.

Его брат Василий, выросший при отце и быстро проскочивший, благодаря высочайшему покровительству, по должностям до самого молодого генерал-лейтенанта Красной армии и командующего ВВС Московского округа, немало наскандалив, попросту спился и умер на 41‑м году жизни.

Трудно сказать, как бы сложились отношения Берии с незаконнорожденной дочерью Мартой, но Серго отмечал искреннюю заботу отца о ней. Лаврентий Павлович взял с Серго обещание опекать сестру. Правда, выполнить этот наказ Серго не смог из-за десятилетней ссылки. Зато суперэнергичная, незаурядная мать девочки Валентина Дроздова смогла сделать всё возможное и невозможное для «наследницы» поистине великого родителя. Дав Марте прекрасное образование, она выдала её замуж за сына «небожителя» — члена Политбюро, первого секретаря Московского горкома КПСС Виктора Васильевича Гришина, испросившего благословения на этот «династический брак» у самого генерального секретаря Л.И. Брежнева. Уверен, что отношения с детьми очень многое говорят о личностях Берии и Сталина, причём, конечно же, не в пользу последнего!

Берия-старший последовал за революцией ещё романтическим юношей, опьянённый красивыми идеями равенства и братства, не понимая, куда поведут его большевистские вожди. Вряд ли даже в страшном сне в пору юности ему виделось, что уже в 28 лет он будет руководить грузинскими чекистами. Правда, перед этим стремительным взлётом его, как способного специалиста в нефтяной отрасли, чуть было не отправили на повышение квалификации в Бельгию. О его таланте и организованности свидетельствует тот факт, что уже в 16–17 лет, без отрыва от учёбы, его приняли работать в бакинскую фирму Нобеля, куда мечтало попасть множество претендентов. После этого Берия смог перевезти к себе мать и глухую сестру, о которой всегда трепетно заботился.

Повзрослевший Лаврентий во время отсидки за революционные дела познакомился с прекрасной племянницей своего сокамерника — Нино — и перед командировкой в Бельгию сделал ей предложение. Свадьба состоялась, а вот командировка сорвалась, так же, как и дальнейшее обучение. Жизнь, к величайшему огорчению молодого нефтяника, пошла по совершенно другой колее, приведшей его к вершинам власти и к гибельной бездне армейского бункера. В начале пути, через несколько лет после быстрого карьерного взлёта в ЧК, юный Лаврентий предпринял новую попытку выскочить из котла чекистских будней и написал письмо на имя Серго Орджоникидзе с настоятельной просьбой отпустить его для продолжения учёбы по любимой им строительно-архитектурной специальности, но получил категорический отказ. А идя против воли начальства, которая в ту пору была тождественна воле партии, можно было попасть под трибунал, чего молодому и полному сил офицеру, быстро продвигающемуся по службе отцу молодого семейства, конечно, не хотелось.

В тот момент Лаврентий не мог даже предположить, что через десять лет архитектурные пристрастия воплотятся в облике отстраиваемого под его руководством Тбилиси, ставшем красивейшим городом СССР. А на излёте сталинской эпохи его любовь к градостроительству воплотилась в так называемых сталинских высотках и совершенно уникальном для СССР, да и для всей Европы, здании Московского государственного университета на Ленинских горах. Похоже, что мечта юного Лаврентия была пронесена через все лихолетья жуткой эпохи. Такие редчайшие явления встречаются и в природе. Считается, что река Иордан протекает через Галилейское море и вытекает из него «не замаравшись», с тем же, отличным от озера-моря, химическим составом воды.

1930‑е гг. были для Грузии эпохой Лаврентия Берии. За это время в республике многое изменилось. Регион был неспокойным — Августовское восстание (1924 г.) антибольшевистских сил во главе с меньшевиками и последовавшие за ним репрессии населения и местного ЧК накалили обстановку в некогда спокойной республике. Однако советское руководство сделало после него определённые выводы: было решено, что восстание стало следствием неправильного отношения к грузинскому народу, в частности, к крестьянам, и его нужно менять. А заодно и поднимать экономику слабого в этом плане региона, проводить индустриализацию, налаживать промышленное и аграрное производство. В качестве творца перемен выбрали молодого 32‑летнего Лаврентия Павловича Берию. Уже работавший в Грузии в качестве народного комиссара внутренних дел в течение трёх предыдущих лет, к 1930 г. он становится членом местного Президиума, в ноябре — первым секретарём ЦК КП(б), а через год — первым секретарём Закавказского крайкома партии. От Берии требовалось создать грузинскую промышленность и, как следствие, вырастить пролетариат, оптимизировать добычу марганца, восстановить чайные плантации и т. д.

Однако грузинские большевики практически объявили бойкот молодому сталинскому начальнику, за что, конечно же, вскоре поплатились. Как Сталин насаждал «партийную дисциплину», хорошо известно. Анастас Микоян в своих мемуарах рассказывает, как он привёз в Грузию из Москвы список на 300 человек, из которых не смог спасти даже одного, хорошо известного ему лично. Вскоре Берия делами доказал, что его назначение не было ошибкой. Он отлично справился с поставленной задачей. В период его правления в Грузии восстановились чайные плантации, было построено 35 чайных фабрик, в результате серьёзно снизилась зависимость страны от импорта чая. Была начата коллективизация, однако в данном регионе она проводилась рационально. Поскольку механизация сельского хозяйства в горной местности проблематична, то крестьянам разрешили сохранить за собой земельные участки. Колхозы под руководством Берии стали специализироваться на наиболее органичных для них культурах, таких как табак, мандарины и элитные сорта винограда. Таким образом, работать в колхозах стало действительно выгодно, и крестьяне добровольно, массово начали в них вступать. На такого рода сельскохозяйственную продукцию, ранее завозившуюся из-за рубежа, были установлены цены существенно ниже заграничных, такие, чтобы было выгодно «перебивать» импорт своей продукцией. Вскоре грузинское крестьянство стало наиболее зажиточным в стране. Тогда как в остальных республиках СССР бездарно руководимое лично Сталиным сельское хозяйство, с уничтожением порождённых Петром Столыпиным главных производителей хлеба — кулаков и насильственной коллективизацией, демонстрировало спад, что привело к голодомору с его огромными жертвами и каннибализмом.

Огромные деньги в Закавказье были вложены в добычу угля, марганца и электрификацию. Проектировавшийся с 1929 г. флагман грузинской промышленности — Зестафонский завод ферросплавов — запустил производство в 1933 г. В том же году была пущена Рионская ГЭС и окончательно достроена Земо-Авчальская ГЭС под Тбилиси. Теперь в Грузии работало две гидростанции, обеспечивающих регион дешёвой электроэнергией. К концу 1930‑х гг. было построено свыше 800 предприятий, созданы новые отрасли промышленности: машиностроение, производство ферросплавов, нефтехимия и др. Берия внёс большой вклад в развитие нефтяной промышленности Закавказья. Экономика республики, а с ней и уровень жизни, заметно выросли, и местное население стало относиться к советской власти более лояльно. Рост продукции промышленности шёл невероятными темпами. К примеру, производство чугуна увеличилось с 30 тыс. т в 1922 г. до 433 тыс. т в 1936 г., марганцевой руды с 53 тыс. т до 1525 тыс. т, то есть более чем в 28 раз. Сельское хозяйство тоже демонстрировало впечатляющее развитие — посевные площади увеличились с 535 тыс. га в 1922 г. до 980 тыс. га в 1936 г. При этом площадь чайных насаждений увеличилась с 1,2 тыс. га до 37,2 тыс. га соответственно, именно благодаря инициативам Берии. Поголовье крупного рогатого скота тоже выросло с 1,1 млн голов до 1,8[13].

Заметно изменился и сам Тбилиси. В 1934 г. был разработан генеральный план реконструкции города. Именно тогда современная площадь Свободы стала главной. В том же году началось строительство Дома Правительства, который со временем стал политическим центром страны. 7 ноября 1933 г. было начато строительство «Динамо» — главного стадиона Грузии. 12 октября 1935 г. он был официально введён в строй, а с 1937 по 1953 г. носил имя Берии. В 1936 г. пространство на горе Мтацминда было превращено в Парк культуры и отдыха имени Сталина. В 1938 г. осушили рукав Куры; исчез Мандатовский остров, и появился знаменитый Сухой мост. Практически всеми этими проектами руководил Арчил Курдиани (1903–1988), бывший главным архитектором Тбилиси с 1936 по 1944 г. Но Лаврентий Павлович приметил талантливого зодчего гораздо раньше, именно ему поручив создание гордости Тбилиси — стадиона «Динамо». После завершения грандиозных работ Курдиани был назначен главным городским архитектором. В содружестве с Берией он за 8 лет придал неповторимый облик жемчужине Кавказа. Именно этот человек создал «лицо» сталинского Тбилиси. В Москве на ВДНХ он построил павильон Грузинской республики, за что получил Сталинскую премию.

Серьёзный прогресс был достигнут в развитии системы народного просвещения, образования и науки. В 1935 г. был открыт Грузинский филиал АН СССР, в 1938 г. — Юго-Осетинский научно-исследовательский институт. Уже после ухода Берии с поста первого секретаря компартии Грузии, под его патронажем в республике появилась своя Академия наук (1941 г.). В этот период незаметно произошло ещё одно историческое событие — была ликвидирована Закавказская Республика. Эта мера обсуждалась на июньском пленуме ЦК партии в 1936 г., вместе с проектом новой Конституции. Формально этот субъект Советского Союза перестал существовать сразу после её принятия — 5 декабря 1936 г. В качестве объяснения подобного шага было сказано, что республика выполнила свою историческую роль, и нужды в ней больше нет. Что же за «роль» была у республики? Историки спорят об этом по сей день, строя различные предположения о реальных причинах ликвидации ЗСФСР.

Эпоха Берии в Грузии закончилась в августе 1938 г., когда он был назначен заместителем наркома внутренних дел СССР. Его место заняла личность неприметная — Лечхумец Кандид Чарквиани. Этому человеку придётся быть главой Грузии (секретарём грузинской ЦК) всю войну и послевоенную эпоху. Он продержится у власти очень долго, и свалит его только «Мингрельское дело» 1952 г.

А пока вернемся к Хрущёву, который, будучи первым секретарём МК ВКП(б) в годы «Большого террора», конечно, отвечал, прежде всего, за репрессии в Москве и области. Напомним, что по постановлению 1935 г. виза первого секретаря была необходима для ареста всех коммунистов. Стартовали репрессии согласно оперативному приказу наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова № 0047 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 г. Данный приказ устанавливал лимиты на репрессии и расстрелы по всей стране и определял меру наказания. Первая категория — расстрел без реального суда и следствия, без права на апелляцию. Вторая — высылка в концлагерь в Сибирь, на Крайний Север или Дальний Восток, также без апелляции.

Лимит по Москве и Московской области был определён в 35 тыс. чел., из них рекомендовалось приговорить к расстрелу 5 тыс.[14]. Для руководства карательной акцией была создана тройка, в состав которой, как и везде, помимо представителей НКВД области и прокуратуры, входили на правах старших и партийные руководители, в частности ближайшие заместители Хрущёва: 2‑й секретарь обкома А.А. Волков (пробыл в тройке всего месяц, до августа 1937 г.) и секретарь Московского обкома С.Н. Тарасов (около 3 месяцев, до октября 1937 г.). Все остальные члены тройки — представители НКВД и прокуратуры. Хрущёв успел и сам побывать в тройке — ещё до приказа № 00447 на этапе её формирования, но был заменён на Волкова ко дню выхода основополагающего документа[15]. Совершенно очевидно, что все основные решения по количеству и «качеству» убиенных не принимались без хозяина столицы и области. Отныне от него зависело, у кого отобрать жизнь, а кого ей «премировать». Хотя общую линию задавал, конечно же, единоличный властитель СССР.

Хрущёв предложил по первой категории пустить 8500 чел., по второй — 9805[16]. В итоге лимит Москве увеличили до 9 тыс. расстрелов[17]. Но план по убийствам в СССР перевыполнялся «по-стахановски» — не на проценты, а в разы, с первоначальных 65 950 чел. в регионах (по лимитам в приказе № 00447) до 681 тыс.[18]. В результате по Москве и области за 1937–1938 гг. было расстреляно не менее 29 200 человек[19]. Но это убийственное превышение не могло быть случайным, всё режиссировалось из Кремля. Если уровень репрессий в столице и окрестностях был такой же, как в среднем по стране, то есть 0,4 % от общей численности населения (согласно всесоюзной переписи 1939 г. — 170,6 млн чел.), то в «Коммунарке» должно было лежать около 43,6 тыс. человек, а не 29 200, то есть в 1,49 раза больше. После многих лет всевластия Хрущёва официальные цифры отчётов можно воспринимать весьма условно. Бесспорным является факт уничтожения под корень наиболее активной и грамотной категории работников, секретарей партийных организаций всех уровней, подавляющее большинство из которых были уже сталинскими выдвиженцами. Выступая в августе 1937 г. на пленуме МГК, Никита Сергеевич не стеснялся в выражениях: «Нужно уничтожить этих негодяев. Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врага на благо народа!»[20] К сожалению, подобная риторика была общим местом всех, кто старался выжить.

В годы «Большого террора» были репрессированы практически все секретари МК и МГК, занимавшие эти неожиданно ставшие расстрельными высокие посты: из 38 человек выжили лишь трое, из 146 действующих секретарей райкомов и горкомов партии лишь десять избежали репрессий[21]. Как видим, в обоих случаях цифра репрессированных намного выше 90 %. Били, как мы убеждаемся, по верхушке партии, так же, как и по элите военных и руководителям отраслей, промышленных предприятий и сельского хозяйства. Причём на заводах и фабриках молот репрессий ударил не только по директорам, но и по наиболее активным рабочим. Всего за 1936–1937 гг. органами НКВД Москвы и Московской области были репрессированы 55 741 чел.[22].

Усердно раскрутив «колесо» репрессий в десятимиллионном регионе, Никита Сергеевич в январе 1938 г., как передовик кровавых дел, был послан Сталиным на Украину — «осчастливить» свою малую родину и репрессиями, и голодом, и уничтожением западноукраинских националистов. Он сменил расстрелянного Станислава Викентьевича Косиора, отработавшего в должности первого секретаря ЦК КП(б) Украины долгие 10 лет. По воспоминаниям разведчика, генерал-лейтенанта МВД Павла Анатольевича Судоплатова (1907–1996), с собой он привёз некоторое время работавшего с ним в Москве А.И. Успенского, ставшего наркомом внутренних дел Украины. Там он позже проводил репрессии, в результате которых из членов старого состава ЦК КПУ — более 100 человек — лишь троих не арестовали. «Во время репрессий 1938 года, когда Ежов потерял доверие Сталина и началась охота за чекистами-«изменниками», Успенский пытался бежать за границу. Он захватил с собой несколько чистых паспортов и скрылся, инсценировав самоубийство, но тело «утопленника» не обнаружили. Хрущёв запаниковал и обратился к Сталину и Берии с просьбой объявить розыск Успенского. Поиски велись весьма интенсивно, и вскоре мы поняли, что жена Успенского знает: он не утонул, а где-то скрывается. Она своим поведением не то чтобы прямо выдала его, но нам это стало ясно. В конце концов он сам сдался в Сибири после того, как заметил в Омске группу наружного наблюдения»[23].

Во время массовых репрессий в Москве, Московской области и на Украине Хрущёвым было одобрено и санкционировано более 100 тыс. смертных приговоров. Депортация более 300 тыс. украинцев в 1940‑х гг. тоже происходила при его одобрении. Его покорность Хозяину спровоцировала голод 1946–1947 гг., когда, по самым скромным российским оценкам, население УССР сократилось примерно на 408 тыс. чел.[24], а по оценкам украинских историков, погибло до 800 тыс. жителей республики[25].

В последующем Хрущёв сполна использовал годы самовластия, чтобы замести следы своих кровавых деяний, а главным злодеем представить своего деятельного антипода Лаврентия Берию. Сразу же после убийства Берии его арестованный сын подвергся серьёзному давлению по поводу архива отца. Очевидно, Хрущёв предполагал, что могущественный нарком не мог не собрать на него убийственное досье. Но похоже, что в пылу огромных преобразований маршалу было не до мелких интриг. Кроме того, в Хрущёве он, на мой взгляд, видел хоть и бездумного, но энергичного исполнителя и пропагандиста. Неслучайно Сергей Хрущёв в интервью Гордону не согласился с тезисом последнего, что Берия уничтожил бы постепенно и Политбюро, и самого Хрущёва. Хотя подтвердить такую версию сыну Никиты Сергеевича было бы крайне выгодно с точки зрения репутации своего отца.

Реальный вклад Лаврентия Павловича Берии в чёрное дело репрессий абсолютно не соответствует той лживой информации, которую запустил в народ, смешав её с правдой, казнивший его новый «монарх» СССР Никита Хрущёв. Напомню, что, в отличие от последнего, до 1946 г. Берия не был членом Политбюро, поэтому не подписывал расстрельных списков и не участвовал в запуске репрессий. Да и вплотную делами НКВД занимался всего-то 2,5 мирных года — с 1939 г. до 22 июня 1941 г. Именно тогда количество жутчайших казней снизилось в 100–150 раз по отношению к 1937–1938 гг.

Уже отмечалось, что без внимания историков остались свидетельства активной роли Лаврентия Берия во взаимоотношениях со Сталиным по вопросу репрессий в начале карьеры в кресле всесильного руководителя НКВД. «…Когда Берия перешел в НКВД, то первое время он не раз адресовался ко мне: «Что такое? Арестовываем всех людей подряд, уже многих видных деятелей пересажали, скоро сажать будет некого, надо кончать с этим…»[26], — вспоминал в своих мемуарах Хрущёв, неоднократно цитируя Берию. «…Я один на один разговаривал с товарищем Сталиным и сказал: где же можно будет остановиться? Столько-то партийных, военных и хозяйственных работников уничтожено»[27].

Свидетельством твёрдой позиции молодого наркома в отношении репрессий может служить сам факт шифрограммы, направленной Сталиным 10 января 1939 г. региональному партийному начальству и руководителям управлений НКВД: «Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод»[28]. Прежнему руководству таких разъяснений давать не требовалось. Вождь, что называется, «ставил на место» нового наркома, слишком деятельно подошедшего к вопросу о прекращении репрессий.

Выше отмечалось, что в родной для Берии Грузии после 1937–1938 гг. было спокойно. Во-первых, потому что ему в пору своего секретарства удалось перестроить сельское хозяйство, поставив его на товарные рельсы, улучшить жизнь простых людей и, как следствие, безболезненно провести коллективизацию, не вызвав огромного озлобления народа, каковое присутствовало в других регионах СССР. Сталин имел в Грузии множество родственников и знакомых, отлично помнивших его далеко не безупречную подноготную в предреволюционные годы. Поэтому в период репрессий он не отдал свою малую родину на откуп молодому секретарю Лаврентию Берии и лично координировал «забой» земляков. В результате за два «ударных» года родилось семь т. н. сталинских списков по I категории, в которых в общей сложности было перечислено 3647 лиц, удостоенных, на свою беду, прицельного внимания великого земляка[29].

Поначалу Лаврентий Берия дополнительный лимит на расстрел для родной Грузии не требовал, а пытался отделаться малой кровью. Но «большой друг грузинского народа» Сталин был далёк от земляческих сантиментов и очень серьёзно поправил своего выдвиженца. Постановлением Политбюро от 31 января 1938 г. Грузии вместе с 22 регионами продлили карательную операцию и увеличили лимит до 3500 расстрелов[30]. Помимо этого, в письме Берии Сталину от 1 апреля 1938 г. мы видим следующее: «НКВД Грузии арестовано членов нелегальных организаций меньшевиков, эсеров, соц. федералистов, нац. демократов, возвращенцев из ссылки до двух тысяч человек. Прошу разрешить особой тройке НКВД Грузии рассмотреть следственные дела по первой категории на 1000 человек и по второй категории на 500 человек»[31]. Похоже, что с ним провели воспитательную работу. В результате от Берии, как и от всех местных вершителей судеб, находившихся на мушке у НКВД, появились аналогичные письма со «встречными» планами.

В результате лимиты увеличились до 4,5 тыс. чел. по первой категории и до 3,5 тыс. по второй — и всё это на 3,3 млн населения. В грузинской базе данных о жертвах сталинских репрессий значатся всего 3600 чел.[32], а по данным НКВД, в 1937–1938 гг. было расстреляно 4975 чел.[33]. Но это всё равно намного меньше, чем в других республиках и областях — примерно 0,15 % населения, или почти в 10 раз меньше, чем, например, по Иркутской области[34].

В широком международном исследовании репрессий, проведённом и опубликованном историками Марком Юнге и Берндом Бонвечем в их совместном двухтомнике «Большевистский порядок в Грузии», приведены следующие данные: «Всего внесудебными инстанциями в ходе массовых операций в Грузии было осуждено самое меньшее 25 430 человек, из них 43 % (10 930 человек) — к смертной казни и 52 % (13 263) — к лагерному заключению. Ещё 1237 человек (5 %) получили менее суровые наказания»[35]. А значит, в общей сложности в Грузии, по данным М. Юнге, было расстреляно 10 930 чел. или около 0,32 %. Данное количество жертв, хотя в два с лишним раза больше, чем указано в отчётах НКВД, тем не менее всё же на ¼ ниже, чем в среднем по стране (0,4 %).

Даже самые неблагоприятные для Берии региональные исследования не делают его «чемпионом» репрессий. Так, например, «выдвиженец ЦК ВКП(б)», «скромный коммунист», «выросший» благодаря своим кровавым, карательным заслугам до начальника Главного политического управления Красной армии (1942–1945), секретарь иркутского обкома Александр Сергеевич Щербаков и сменивший его Аркадий Александрович Филиппов выдали «на-гора» 1,3 % расстрелов по сравнению с 0,32 % у Берии, то есть более чем в 4 раза по относительному показателю.

Рвение «передовиков» было по душе Сталину. «Добрый» вождь никогда не отказывал в просьбах увеличить лимит на убийства. Об этом свидетельствуют его многочисленные и даже совсем уже мелочные для масштабов творимого зла резолюции. Например, на телеграмме из Кирова, где просили дополнительно расстрелять 300 чел., «отец народов» предложил 500[36]. Трудно сказать, способствовало ли подобное усердие в уничтожении врагов народа сохранению собственной жизни, но «отличники» кровавого дела Щербаков и Хрущёв пережили многих, если не всех, региональных секретарей. Возможно, остальные недостаточно хорошо понимали политику партии, а кроме того, слишком много знали о прошлом Кобы. Но прежде всего, основным критерием в отборе «смертников» и «жильцов» являлось личное ощущение Сталина относительно безоглядной преданности своих высоких «подданных», которые ни на миг не должны были сомневаться в его мудрости, прозорливости и решающем вкладе в переворот 1917 г. Очевидно, что почти все старые партийцы по указанным критериям не проходили.

Сильной стороной Сталина, позволившей ему безраздельно удерживать власть почти 30 лет на одной шестой части суши, были не только его эффективные, во многом оригинальные, политтехнологии. Он обладал способностью видеть сильные и слабые стороны своего окружения, чувствовать опасность или безвредность каждого для своего «трона». Этим можно объяснить назначение более интеллектуального, нежели прочее окружение, дипломированного строителя-архитектора Лаврентия Берии на пост наркома внутренних дел СССР. Полагаю, что немаловажным обстоятельством в этом была его национальность. Личный вклад Лаврентия Павловича в дело резкого свертывания террора делал честь грузинскому народу, представителем которого был и сам Сталин. Очевидно, с точки зрения вождя, значимым был и этот фактор. Аналогично неслучайным, по-видимому, был выбор козла отпущения с опереточно-колючей фамилией Ежов, породившей звучный термин — «ежовщина». Цель вполне понятна — чтобы в народном фольклоре место было занято, и не родился, чего доброго, убийственный для репутации термин — «сталинщина».

В послепобедном 1946 г. была засуха — одна из тех, что, периодически выпадая на долю Украины и соседних областей, и в царские времена вызывали голод. Далеко не всегда он был смертельным. В дореволюционной России в таких ситуациях временно прекращали экспорт зерна. Но Сталин предпочёл помогать другим государствам, а не своим крестьянам[37]. И это была не случайная оплошность, а, подобно бесконтрольной депортации, продуманная, поражающая жестокостью акция, изрядно ломающая в голодном и еле живом народе дух сопротивления. Очередной голод в тот момент был особенно к месту с учётом переселения из Польши около 500 тыс. привыкших к относительной свободе западных украинцев, многие из которых немедленно «отгружались» в Сибирь и прочие отдалённые районы вслед за чеченцами, калмыками и другими собратьями по несчастью.

19 сентября 1946 г. Сталин создал комиссию под началом народного комиссара земледелия СССР А.А. Андреева — Совет по делам колхозов, который должен был изъять государственные земли, якобы «присвоенные» в военное время крестьянами. В результате в течение двух лет колхозам были возвращены около 10 млн га земель. Аналогичным образом в 1921–1922 гг. при Ленине по время голода изымались церковные ценности, а в 1932–1933 гг. через систему «Торгсин» за кусок хлеба выкупались драгоценности у голодного населения. Помимо этого, 25 октября 1946 г. вышло постановление «О сохранности государственного зерна», которое предписывало в десятидневный срок завершить расследование всех дел по закону о «о трёх колосках». В итоге уже к декабрю того же года более 53 тыс. чел. были приговорены к лагерным работам за воровство хлеба, а председатели колхозов, помогающих крестьянам хоть как-то выжить, были арестованы за «вредительство в хлебозаготовке»[38].

Ситуацию усугубила уже упомянутая засуха. Все застигнутые ей врасплох территории, включая Украину, а также ряд областей (Воронежскую, Курскую, Орловскую, Ростовскую, Тамбовскую и др.) поразил голод, а число его жертв в 1947 г. составило около 770,7 тыс. чел.[39]. Однако, как и бедствие начала 1930‑х гг., данное событие не получило никакого освещения в советской прессе и должного отклика от властей. В снижении нормы сдачи хлеба в государственные закрома было отказано. У колхозников не было выхода, кроме воровства и без того скудных колхозных запасов. В результате число хищений закономерно увеличилось. 5 июня 1947 г. пресса откликнулась, но не призывом о помощи голодающим, как было при «кровавом» государе-императоре, а публикацией двух принятых накануне указов правительства[40], усиливающих наказания за «посягательство на государственную или колхозную собственность».

Как следствие, к концу первого полугодия 1947 г. были осуждены более 380 тыс. чел., в течение последующих шести лет — ещё около миллиона. Любопытно было бы узнать, для какого количества осуждённых тюремная пайка стала спасением от голодной смерти, нагрянувшей вместо послевоенного «счастья свободы»? Следует сказать и о формате наказания: к примеру, за воровство всего нескольких килограммов ржи можно было получить от 8 до 10 лет лагерей, около ¾ осуждённых отбывали наказание сроком от 5 лет. Люди, попавшие за решётку по этому указу, составляли более половины от всех «преступников» ГУЛАГа. Следует учесть и тот факт, что среди осуждённых было огромное количество вдов и матерей, потерявших своих мужей-кормильцев в годы войны. Уже к концу 1948 г. в лагерях находилось около полумиллиона женщин, что было вдвое больше, чем в 1945 г., до принятия этих указов[41].

О репрессиях существует широкий круг исторической литературы, но вопрос об искусственном голоде как политической технологии большевиков изучен недостаточно полно. У недоедающего человека притупляется воля, и управлять им значительно легче, что прекрасно понимали главари большевиков и вовсю пользовались голодом как мощнейшим оружием усмирения. Если «окошечком с едой» пользоваться с умом, то Церковь и граждане легко расстаются со своими фамильными сокровищами, накопленными столетиями. И не нужно никого тащить в тюрьму и требовать выкуп, как фактически было поначалу. В недовольных краях голодная рука не потянется к оружию. На предприятиях с пайком, хоть и скудным, не захочется бастовать, ведь талоны на него в руках у администрации. Тот же, кто попал на номенклатурную партийную или административную должность, будет как чёрт ладана бояться снова скатиться в голодное существование. Ради сытости своих детей и других домочадцев он выполнит любое, в том числе самое гнусное, приказание партии, полнота власти которой сосредоточена в руках «главного кормильца всех времён и народов».

Собственно, такая же система стимулирования действовала и в ГУЛАГе. У человека, находящегося в лагере, меняется точка отсчёта радости и ощущения счастья. Самой вожделенной наградой, дарящей положительные эмоции, становится дополнительная еда. Об этом говорится в блистательной повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Совершенно очевидно, что система государственного распределения «куска хлеба» невозможна при НЭПе и свободной торговле.

О ситуации в царской России при двух последних жестоких неурожаях 1891–1892 гг. и 1897–1898 гг. существует противоречивая информация. И сталинисты, и антисталинисты склонны искажать факты в выгодном для своей идеологии русле или скрывать часть информации. По мнению журналиста Леонида Млечина, например, не было зафиксировано не только случаев каннибализма, но и голодных смертей. Об этом якобы свидетельствует Международный Красный Крест, оказывавший помощь крестьянам, пострадавшим от неурожая, а также Лев Толстой в своих статьях «О голоде» (1891 г.) и «Голод или не голод?» (1898 г.). Но если не полениться, а заглянуть в указанные статьи, то у Толстого мы прочтём: «Голодные смерти, по сведениям газет и слухам, уже начались»[42] и «Люди и скот действительно умирают. Но они не корчатся на площадях в трагических судорогах, а тихо, с слабым стоном болеют и умирают по избам и дворам. Умирают дети, старики и старухи, умирают слабые больные»[43]. Поэтому категорично говорить об отсутствии голодных смертей в царское время нельзя. Точных данных о причинах ухода людей из жизни за тот период нет в принципе. Однако есть данные общей смертности в регионах голода. По ним видно, что этот показатель значительно повысился: в 1892 г. он составлял 4,81 % при средней смертности за десятилетие 1881–1890 гг. в 3,76 %, то есть увеличился на 28 % выше обычного уровня. Не стоит забывать, что эпидемии всегда сопутствуют недоеданию. Современник тех событий князь В.А. Оболенский писал: «И вот миллионы голодают, сотни тысяч умирают от холеры и тифа»[44]. Американский исследователь Р. Робинс, руководствуясь статистикой смертности, пришёл к выводу, что в 1892 г. сверхсмертность, то есть смертность выше среднего показателя за предыдущие годы, составила 406 тыс. человек[45]. И всё же это несоизмеримо меньше, чем в государстве «рабочих и крестьян».

Царским правительством помощь голодающим оказывалась в форме продовольственных ссуд зерном. Государство запрещало (на период голода) экспорт зерна за рубеж, финансировало его закупки под ссуды, которые осуществлялись губернскими земствами и отдавались сельским обществам, которые, в свою очередь, выдавали его в долг нуждающимся. Большое сочувствие к голодающим было среди русской интеллигенции, которая ринулась в деревню на помощь крестьянам. Государство оказывало им в этом поддержку, создавая официальные благотворительные учреждения и сотрудничая с добровольцами. Были открыты бесплатные столовые.

Запоздалые меры, больше для отвода глаз современников и истории, то есть нас с вами, предпринимал и Сталин. Увеличилось количество столовых и пищевых предприятий, стремящихся обеспечить минимальные потребности рабочих, особенно в городах. К сожалению, этого нельзя сказать о сельской местности. В последнем сталинском голоде, если бы не особое отношение вождя к «передовику» репрессий, «жертвой голода» вполне мог стать сам Хрущёв. Сталин в свои планы, как известно, никого не посвящал. Поэтому Хрущёв, возможно, не понял «мудрый план вождя» по усмирению бунтующей Украины или был старательным актёром сталинского спектакля. Не исключено, что, находясь у власти, Хрущёв искусно подделал свою жалостливую переписку со Сталиным. В архиве хранятся только выгодные для «смелого» Никиты письма. Так, 15 октября 1946 г. Хрущёв, проигнорировав печальную судьбу Косиора, написал Сталину письмо с просьбой снизить для республики объёмы обязательных поставок хлеба. Так как вождь не ответил, 1 декабря Хрущёв снова доложил, что «ситуация крайне напряжённая». 17 декабря — новое послание. Теперь уже с просьбой, в виде исключения, ввести карточки для колхозников, чтобы гарантировать им хотя бы минимум продовольствия. На этот раз Сталин прислал гневную телеграмму, где назвал его «сомнительным политическим деятелем», не желающим выполнять задания партии. «Предупреждаю Вас, что, если Вы и впредь будете стоять на этом негосударственном и небольшевистском пути, дело может кончиться плохо»[46].

Но и националисты Украины не дремали. Из справки заместителя министра государственной безопасности УССР М.С. Попереки «О степени активности вражеских элементов на территории Украинской ССР» от 27 мая 1947 г. видно, что ОУН с лета 1946 г. активно призывало жителей Украины: «Хлеб должен быть сохранён в руках народа. По тому оповестить население, чтобы оно затягивало жатву, саботировало обмолот, прятало зерно, срывало поставки, ибо выполнение большевистских норм — то новый голод и тенденция принуждения к колхозному строительству»[47].

Хрущёв же тем временем действительно лишился поста первого секретаря ЦК компартии Украины. Если это не спектакль великого «драматурга» Сталина, в котором Никите, лишённому защиты толстых стен Кремля, была отведена роль подшефного, то тогда его стресс и даже госпитализацию понять можно. Вряд ли он страдал от убыли «расходного материала», которым для большевиков всегда являлись люди. Но он хорошо помнил, что всегда с понижения в должности начиналась сталинская «игра в кошки-мышки», а заканчивалась, как правило, расстрелом. Судя по дальнейшей карьере Хрущёва, скорее всего, «великий политтехнолог», несколько подобревший после колоссальных военных потерь, решил поберечь «подданного» или игра была согласованной. Сталин прекрасно понимал, что его «наместник» находится в опасности рядом с умирающими и проклинающими власть людьми. Как и в случае с Н.И. Ежовым, новый голод вождь вполне мог списать на нерадивого хозяина Украины, а затем расстрелять его на радость народу и для «чистоты исторического жанра». Но новоиспечённому генералиссимусу после Великой Победы острой необходимости в таком сценарии не было. Хрущёву опять повезло. «Игра» для истории шла своим чередом. Из эмоциональной телеграммы Сталина следовало, что Хрущёв — «сомнительный политический деятель» — противоречит не ему лично, а решениям самой партии. Будто бы решение уморить голодом миллион человек принял партийный съезд. Воля правящей коммунистической верхушки всегда была весьма удобной ширмой тирании.

В действительности можно было обратиться за помощью к недавнему, буквально прошлогоднему, союзнику — Америке, которая кормила армию и народ во все голодные четыре года войны. Заокеанские господа вряд ли бы отказали в новых поставках недавним братьям по оружию, пусть и в обмен на некоторые выгодные им уступки.

Хрущёв по сценарию игры от перспективы лишиться жизни слёг с тяжелейшим (либо с надуманным) воспалением лёгких в больницу. Во всяком случае, неизвестно, чтобы Каганович, посланный в Киев Сталиным для замены Хрущёва на одной из трёх должностей, привёз из Москвы хорошего врача, как это было не так давно в истории с генералом Ватутиным, целительный пенициллин и «бальзам» успокоительной информации.

Но как бы то ни было, великая опала или грандиозный спектакль продлились менее года. В декабре 1947 г. Кагановича отозвали в Москву, а Хрущёв был восстановлен в должности первого секретаря украинской парторганизации. Чтобы реабилитироваться перед Сталиным, он предложил новое издевательство над многострадальными крестьянами, инициировав указ Верховного Совета Украинской ССР от 21 февраля 1948 г. «О выселении из Украинской ССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни». По задумке, эти меры должны были заставить крестьян повысить интенсивность труда и, соответственно, увеличить производство продовольствия. Указ касался колхозников, которые не вырабатывали необходимого минимума трудодней в колхозе. Таких крестьян надлежало высылать «в отдалённые районы» страны. Причём решение о высылке принимал не суд, а общее собрание колхозников. Эта внесудебная процедура открывала большие возможности для произвола, сведения личных счетов и коррупции. Зачастую в «паразиты» записывали не только тех, кто не работает совсем, но и тех, кто «недостаточно» усерден, зато имеет, к примеру, хороший дом, который приглянулся кому-то из власть имущих. Причины, как правило, никого не интересовали.

Хрущёв предложил Сталину распространить закон на территорию всего СССР. Вождю идея понравилась. Всесоюзный аналог украинского указа появился 2 июня 1948 г.[48], а положение изобретательного на репрессии Хрущёва окончательно упрочилось. Такие «ноу-хау» Сталин ценил. А процесс депортации был уже отработан. Поскольку колхозы оказались разорены сначала войной, а затем и губительной политикой, нормы выработки оказались невыполнимы. Таким образом, миллионы людей попали под действие нового закона. К счастью, местные власти зачастую осознавали невыгодность убыли крестьян и не спешили пользоваться новыми полномочиями. Они как будто бы чувствовали, что через несколько лет Хрущёв начнёт проталкивать налог, рассчитанный по размеру земель в хозяйствах. Всего за время действия этих указов до марта 1953 г. за «паразитический образ жизни» были высланы 33 266 чел., а за ними на спецпоселение отправились члены их семей — ещё 13 598 чел.[49].

4 мая 1961 г., когда Хрущёв основательно «влез», если не в шкуру Сталина, то в роль его политического преемника, был принят указ «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни»: «Лица, попавшие под действие указа, проживающие в городе Москве, Московской области и городе Ленинграде, подвергаются по постановлению районного (городского) народного суда выселению в специально отведенные местности на срок от двух до пяти лет с привлечением к труду по месту поселения»[50]. Однако как самостоятельный закон в Уголовный кодекс тунеядство попало только в 1970 г. (уже при Леониде Брежневе). В сети Интернет есть информация, что за четыре года действия указа были высланы 37 тыс. чел., а всего было выявлено 520 тыс. тунеядцев. Выслали бы и больше, но власти северных областей, куда отправляли «паразитов» (Архангельская и Пермская область, Удмуртия и Коми — всего около тридцати регионов) засыпали Москву бесконечными жалобами, что не могут принять такое число ссыльных. Аргумент их был прост — для тунеядцев нет ни работы, ни жилья, и в 1965 г. высылка была отменена. Вместо этого таких граждан стали привлекать к труду по месту жительства[51].

Но вернёмся к главному «тунеядоборцу» времён Сталина и Берии — Хрущёву. В декабре 1949 г., после двенадцатилетнего «царствования» на Украине, обильно пропитанный кровью репрессий, военных катастроф под Киевом, Харьковом, а также войной с украинскими националистами, незаменимый для системы Хрущёв был возвращён Сталиным поближе к Кремлю и занял свою прежнюю должность первого секретаря Московского областного (МК) и городского (МГК) комитетов партии. Началось его стремительное восхождение на олимп уже общесоюзной власти, а для нас настало время подвести промежуточные итоги хрущёвских «заслуг».

Его изворотливый ум, как чуткий радар, улавливал самое главное — колебания нервов и мыслей того, от кого зависело не гамлетовское «быть или не быть», а сталинское «жить или не жить». Высоко ценя только собственную драгоценную персону, Хрущёв при принятии плана действий учитывал главным образом настроение «самодержца». Будучи первым секретарём компартии Украины и Киевского обкома партии, а также членом Военного совета фронта, Никита Сергеевич не мог оставаться в стороне от принятия судьбоносных решений. Нетрудно представить, как в этот момент «хозяину» Украины было неуютно на занимаемой должности, когда отчитываться приходилось не процентами репрессий, коллективизации, не количеством безоружных расстрелянных, сосланных и посаженных, а результатами борьбы с вооружённым противником, забросать которого одними лозунгами невозможно.

Переживать Хрущёву было из-за чего. 11 июля 1941 г. Сталин послал ему недвусмысленную «расстрельную» телеграмму: «…если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать УРов [укрепрайонов. — Примеч. авт.] на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара, как трусов и дезертиров»[52]. Телеграмма возымела должный эффект. Решение Сталина Хрущёв оспаривать, как всегда, не стал, как и не поддержал попытки пошедших ва-банк Жукова и Будённого убедить далёкого на тот момент от военной стратегии вождя в необходимости отступления. 5 августа 1941 г. Семён Будённый, предвидя проблемы на Южном фронте, попросил отвести войска хотя бы до реки Ингул. Подобное несогласие с позицией Сталина кончилось тем, что 11 сентября Будённый был отстранён от должности главнокомандующего Южным направлением. За свою настойчивость в вопросе необходимости сдачи Киева также поплатился должностью и начальник Генштаба Жуков. Вместо Будённого на фронт послали Тимошенко. Ему, как и при подписании Директивы № 1 от 21 июня 1941 г., не оставалось ничего, кроме как принять точку зрения Сталина, уверявшего, что Киев будет удержан.

Но они ещё легко отделались. Остальные участники обсуждения лишились жизней, только расстрелял их уже не Сталин. 11 сентября Сталин в присутствии Б.М. Шапошникова и находившегося тогда ещё в Москве С.К. Тимошенко вызвал по прямому проводу командующего Юго-Западным фронтом М.П. Кирпоноса, члена Военного совета М.А. Бурмистенко и начальника штаба В.И. Тупикова[53]. Из Москвы последовал приказ: «Немедля перегруппировать силы, хотя бы за счёт КиУРа [Киевский укрепрайон. — Примеч. авт.] и других войск, и повести отчаянные атаки на Конотопскую группу противника во взаимодействии с Ерёменко… Перестать наконец заниматься исканием рубежей для отступления, а искать пути сопротивления… Киева не оставлять и мостов не взрывать без разрешения Ставки…»[54] Кирпонос также пытался убедить Сталина в необходимости отвода войск, но его попытки, как ранее Будённого и Жукова, успеха не возымели. За долгие годы репрессий послушание Сталину стало носить буквально мистический характер, как будто бы у подданных выработался инстинкт повиновения. Все несогласные генералы — от Жукова до Кирпоноса — были готовы скорее положить сотни тысяч жизней солдат, офицеров и свои собственные, нежели ослушаться полубога.

Тимошенко и здесь не изменил своему правилу не перечить и, видя ситуацию на месте, не настаивал на отводе войск, вплоть до катастрофы с окружением. Только 26 сентября, когда «крышка» котла окончательно захлопнулась, приказ об отступлении Сталиным был всё-таки отдан. Но, увы, поздно — уничтоженными оказались четыре армии (5, 21, 26, 37‑я), а две армии — 38‑я и 40‑я — были разгромлены частично. По официальным данным гитлеровской Германии, которые были опубликованы 27 сентября 1941 г., в Киевском котле было взято в плен 665 тыс. бойцов и командиров Красной армии, захвачено 3718 орудий и 884 танков[55]. По актуальным данным Минобороны РФ, безвозвратные потери в Киевской оборонительной операции составили 616,3 тыс. человек[56]. Это число жителей сегодняшних областных центров, таких как Иркутск и Владивосток. При попытке вырваться из окружения 20 сентября погибли не поддержанные Тимошенко и Хрущёвым генералы М.П. Кирпонос и В.И. Тупиков. Командующий 5‑й армией М.И. Потапов попал в плен, а его начальник штаба генерал-майор Д.С. Писаревский погиб.

Такой гуманизм вождя по отношению к «хозяину» Украины ещё не раз будет проявлен в годы войны и после. Безропотное уничтожение большинства партийных руководителей Москвы во времена Хрущёва обеспечило броню для последнего. А в 1942 г. во время Харьковской операции дуэт Тимошенко — Хрущёв показал, что Киевский котёл для них не стал уроком. Они решили проявить рвение в исполнении сталинского приказа от 1 мая 1942 г., в котором тот, пребывая в эйфории от победы под Москвой, царственно повелевал, не принимая во внимание существующий расклад сил на фронтах: «Всей Красной армии — добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев»[57].

В итоге желание выслужиться перед вождём добавило в биографии Тимошенко и Хрущёва ещё один кровавый котёл в 170,9 тыс.[58] солдатских жизней. 12 мая 1942 г. началась операция, целью которой было взятие Харькова. На ней настаивали Тимошенко и Хрущёв, не имевшие реального представления о соотношении сил. Маршал Василевский вспоминал, что слова командования Юго-Западным направлением убедили Сталина, что ситуация под контролем: «Верховный Главнокомандующий решил переговорить с главкомом Юго-Западного направления маршалом Тимошенко. Точное содержание телефонных переговоров И.В. Сталина с С.К. Тимошенко мне неизвестно. Только через некоторое время меня вызвали в Ставку, где я снова изложил свои опасения за Южный фронт и повторил предложение прекратить наступление. В ответ мне было заявлено, что мер, принимаемых командованием направления, вполне достаточно, чтобы отразить удар врага против Южного фронта, а потому Юго-Западный фронт будет продолжать наступление…»[59] Но чуда не произошло, и 19 мая стало ясно, что сил Красной армии для сдерживания немцев не хватит. Несвоевременность принятия решений привела к тому, что Барвенковский выступ, с которого и должно было начаться выступление, превратился в ловушку для советских войск. В результате непродуманных действий ударные группировки Юго-Западного фронта оказались в окружении.

Хрущёв прекрасно осознавал катастрофичность ситуации и собственную роль в ней. В мемуарах он описывает своё жуткое настроение, когда через какое-то время после Харьковского котла его вызвали в Кремль. Остаться на свободе, а возможно, и в числе живых, он не особенно рассчитывал. Но, как показала история, кары за своё преступное согласие с мнением вождя он не понёс. На сталинских весах личная преданность дороже миллиона жизней. В своих мемуарах Хрущёв об этом написал так: «Пробыл я некоторое время в Москве, и Сталин сказал, что я могу уезжать опять на фронт. Я обрадовался, но не совсем, потому что я знал случаи, когда Сталин ободрял, люди выходили из его кабинета и направлялись не туда, куда следовало, а туда, куда Сталин указывал тем, кто этими делами занимался и хватал их. Я вышел. Ничего. Переночевал. Наутро улетел и вернулся на фронт. Там положение было очень тяжёлым»[60].

Как уже отмечалось, советские безвозвратные потери составили 170,9 тыс. чел., были уничтожены или захвачены противником 652 танка, 1646 орудия, 3278 миномётов. В окружении погибли или пропали без вести почти все командующие войсками: заместитель командующего Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко, командующий 6‑й армией генерал-лейтенант А.М. Городнянский, командующий 57‑й армией генерал-лейтенант К.П. Подлас, командующий армейской группой генерал-майор Л.В. Бобкин[61].

Глядя на вновь уцелевший дуэт Хрущёв — Тимошенко, невольно кажется, что кроме ангела-хранителя существует и «дьявол-пособник», — не может же ангел потворствовать безнаказанности за почти миллионные жертвы! Ответственным за провальную операцию фактически был назначен Иван Христофорович Баграмян. В директивном письме Военному совету Юго-Западного фронта 26 июня 1942 г. Сталин писал: «Мы здесь, в Москве, члены Комитета Обороны и люди из Генштаба, решили снять с поста начальника штаба Юго-Западного фронта тов. Баграмяна. В течение каких-либо трех недель Юго-Западный фронт благодаря своему легкомыслию не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел ещё отдать противнику 18–20 дивизий».

Конечно, Иван Баграмян не стал случайным козлом отпущения, он принимал непосредственное участие в разыгравшейся трагедии и как разработчик плана операции, и как член Военного совета фронта. Однако далеко не он один принимал преступное решение. Осознавал это и Сталин. В том же письме он недвусмысленно дал понять, что и Тимошенко, и Хрущёв виноваты не меньше: «Понятно, что дело здесь не только в тов. Баграмяне. Речь идёт также об ошибках всех членов Военного совета и, прежде всего, тов. Тимошенко и тов. Хрущёва. Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе — с потерей 18–20 дивизий, которую пережил фронт и продолжает ещё переживать, то я боюсь, что с вами поступили бы очень круто. Поэтому вы должны учесть допущенные вами ошибки и принять все меры к тому, чтобы впредь они не имели места»[62].

Заслуживающий военного трибунала Тимошенко получил лишь политическое осуждение в пьесе Корнейчука «Фронт», лишний раз напомнившей полководцу о его непонимании военного дела. Несоразмерное «наказание» в сравнении с совершённым преступлением. Тимошенко, очевидно, понимал, во что обошёлся его «военный гений» и «маршальская кротость». Поэтому после смерти вождя не давал интервью и не писал мемуаров, чтобы не тревожить прах своего спасителя и не проговориться о совместных «подвигах» с Хрущёвым, о соотношении потерь в финской кампании и о последствиях Директивы № 1.

Никита Сергеевич же «милостей» вождя не оценил, и в своём докладе на XX съезде КПСС через 14 лет, в 1956 г., не стесняясь откровенно лгать, заявил о единоличной вине Сталина во всём, и в том числе в харьковской катастрофе: «Когда в 1942 году, в районе Харькова создалось чрезвычайно серьезное положение для нашей армии, мы правильно решили не проводить операции, целью которой было окружение Харькова, так как действительная обстановка была в то время такова, что продолжение проведения этой операции грозило бы нашей армии гибельными последствиями. Мы сообщили об этом Сталину, утверждая, что создавшееся положение требовало пересмотра оперативных планов таким образом, чтобы не дать врагу возможности ликвидировать значительное сосредоточение наших войск. Вопреки здравому смыслу, Сталин отверг наше предложение и издал приказ о продолжении операции по окружению Харькова, не смотря на то, что к этому времени многие сосредоточения наших войск сами находились под угрозой окружения и уничтожения»[63]. Перед нами очередная попытка переписать историю, переложить вину на другого. Но особенно упорно этим занимался Хрущёв в отношении Берии и сокрытии своих собственных преступных действий на Украине.

Малодушие и отсутствие стратегического мышления Хрущёва, Тимошенко и Кирпоноса в 1941 г., думающих только о том, как угодить вождю, привело, как отмечалось выше, к безвозвратным потерям в Киевской оборонительной операции 616,3 тыс. человек, то есть условно по 205,4 тыс. человек на каждого. Жертв Харьковской операции также условно поделим по 57 тыс. между Тимошенко, Хрущёвым и Баграмяном. Таким образом, на совести Хрущёва, мало знакомого с военным делом, 262,4 тыс. погибших и взятых в плен в Киевском и Харьковском котлах 1941 и 1942 гг.

В сталинскую эпоху для многих украинских активистов «независимым государством» стали ГУЛАГ и спецпоселения. Во главе движения за независимость Украины в годы Второй мировой войны и после её окончания был прославившийся фанатичной преданностью идее независимости и этнической однородности Степан Бандера, убитый Богданом Сташинским в Мюнхене уже при Хрущёве. Впрочем, немногим меньше, чем евреям, досталось от него русским и полякам. Несколько раньше Сташинским, по заказу всё того же Хрущёва, был убит и другой лидер украинских националистов — Лев Михайлович Ребет (1912–1957).

Ещё до начала фашистского нашествия Бандера, очевидно, посчитал Гитлера меньшим злом, чем большевизм (при этом особых иллюзий националисты по поводу Германии не питали, как это видно из инструкций, направляемых в ОУН[64]). Надеясь добиться независимости или автономии, в начале войны Бандера внёс немалый вклад в деятельность немцев на Украине. Но этот «роман» продолжался недолго — у Гитлера на все славянские народы были другие планы. Поэтому, несмотря на то, что до начала войны он давал украинским националистам надежду на определённую самостоятельность (о чём гласит «Меморандум Канариса» 1939 г.[65] и Меморандум рейхсляйтера А. Розенберга 1941 г.[66]), уже в первые дни войны она была довольно грубо отнята с назначением рейхскомиссаром (то есть главой) Украины Эриха Коха и признанием недействительности Акта провозглашения украинского независимого государства от 30 июня 1941 г.[67]. Поэтому почти всю войну Бандера провёл в тюрьме «Целленбау» при фашистском концлагере Заксенхаузен, где ему были обеспечены сравнительно хорошие условия. Например, содержавшиеся там заключённые не только хорошо питались, но и были освобождены от перекличек, могли получать посылки и читать газеты[68]. Связано это было с особым статусом тюрьмы — в ней сидели наиболее видные политики и государственные деятели, а также личные враги Гитлера. Для того, чтобы не оттолкнуть массы украинских националистов от сотрудничества, немецкая пропаганда заявила, что их лидер арестован не за провозглашение независимой Украины, а за присвоение Бандерой крупной суммы денег, полученной от абвера в 1940 г. для создания подполья[69].

Ненависть «западэнцев» к сталинскому режиму была настолько велика, что многие попали, как говорится, «из огня, да в полымя» и начали преступно поддерживать фашистов. Если бы у вершителя судеб Сталина хватило мудрости и гибкости не «ломать через колено» украинцев, особенно западных, а дать им настоящую автономию, без колхозов и ограбления зажиточных крестьян, то жуткой братоубийственной войны с украинским народом можно было бы избежать. Тем более что в 1935 г. после удачного опыта со служащими Министерства путей сообщения, курируемого Лазарем Кагановичем, личные подсобные хозяйства (ЛПХ) разрешили всем.

Но с большинством постулатов большевизма гибкость, тем более демократия, несовместимы. О том времени со всей горечью высказывался крупнейший украинский прозаик XX века, лауреат Ленинской и двух Сталинских премий, Герой Социалистического Труда, член ЦК компартии Украины и патриот, желавший своей Родине обретения независимости Олесь Гончар (1918–1995): «С какой сатанинской силой уничтожалась Украина. По трагичности судьбы, мы — народ уникальный. Величайшие гении наши — Шевченко, Гоголь, Сковорода, — всю свою жизнь были бездомными. Но сталинщина своими ужасами, государственным садизмом превзошла всё. Геноцид истребил самые деятельные, самые одарённые силы народа. За какие же грехи нам выпала такая доля?»[70]

Попробуем в свете новых рассекреченных данных, которые не были наверняка доступны известному писателю, хотя бы приблизительно оценить в цифрах эмоциональное высказывание Олеся Гончара. По данным последней довоенной переписи СССР от 17 января 1939 г., население УССР составляло 30,9 млн человек[71]. К 1 января 1941 г., за счёт присоединения Западной Украины, оно возросло до 40,9[72]. И хотя в общей численности населения прирост составил всего около трети, влияние этой акции на умонастроение всех украинцев, недовольных колхозами и бесправным положением крестьян, экспроприацией частной собственности, насаждением неродного языка и депортацией целых слоёв населения, было огромным. Возродился и рудимент крепостного права: паспорта не выдавались колхозникам, а значит, без разрешения «барина» они не могли устроиться на другую работу и перемещаться по стране, о загранице речи вообще не шло. Очевидно, всё это являлось самой питательной средой для бунта народа. Но бандеровское движение было подавлено, а его лидеры расстреляны агентами Сталина, а затем Хрущёва, находясь, казалось бы, даже в безопасных местах Западной Европы.

Ретивый сталинский ставленник Хрущёв знал, как понравиться вождю. Угождать «хозяину» любой ценой — вот главный и единственный его принцип. Иногда он старался перещеголять даже самого Сталина по степени жестокости и беззакония. Для устрашения националистов он предлагал устраивать военно-полевые суды, организовывать «тройки», как в 1937 г. Сталин, скорее всего, с удовольствием охлаждал пыл Хрущёва «воспрещением» троек, очевидно, теша своё самолюбие на фоне не в меру деятельного «подмастерья» своей лояльностью и милосердием. Если в этом была политтехнологическая задумка Хрущёва, то весьма тонкая или, как сказали бы сегодня, креативная.

В результате лобового противостояния в послевоенный период вплоть до середины 1950‑х гг. жертвами бандеровцев в западных областях Украины стали около 25 тыс. погибших советских военнослужащих, сотрудников органов госбезопасности, милиции и пограничников, также более 30 тыс. мирных жителей из числа советских активистов на селе[73]. Украинской повстанческой армии (УПА) была объявлена настоящая война. Согласно справке МВД Украинской ССР от 28 мая 1946 г., в результате войсковых операций в 1944 г. было убито 57 405 бандеровцев, в 1945 г. — 45 907, в 1946 г. — 7523, а всего за эти три года — 110 835, арестовано и задержано — 250 676[74]. Этим цифрам нужно верить с осторожностью, так как некоторые украинские историки утверждают, что общая численность УПА к 1944 г. составляла около 150 тыс. чел.[75]. Скорее всего, НКВД завышал цифры своего успеха. Тем не менее к концу 1946 г. движение УПА было фактически разгромлено. Итого, общая цифра погибших в результате кампании по борьбе с бандеровцами — около 165 тыс. чел.

На Западной Украине с 1944 по 1952 г. репрессиям и депортациям подверглись почти 500 тыс. чел.: арестовано 134 тыс., выслано за пределы около 203 тыс., а убито свыше 153 тыс.[76], что составляет около 0,5 % по отношению к общей численности жителей Украины (1946 г.), что, в свою очередь, в полтора раза выше, чем по всему СССР во время «Большого террора» 1937–1938 гг., который, конечно, не обошел и Украину. Но все эти ужасные цифры меркнут, если к ним прибавить жертвы во многом искусственного голода 1946–1947 гг. — 408–800 тыс. чел.

Конечно же, право наций на самоопределение, провозглашённое ещё при живом Ленине, в этой кровавой вакханалии полностью игнорировалось. Вот что по поводу сохранения этого права писал Сталин, поменявший после «проработки» Ленина свои взгляды: «СССР есть добровольный союз равноправных союзных республик. Исключить из конституции статью о праве свободного выхода из СССР — значит нарушить добровольный характер этого союза. Можем ли мы пойти на этот шаг? Я думаю, что мы не можем и не должны идти на этот шаг. Говорят, что в СССР нет ни одной республики, которая хотела бы выйти из состава СССР, и ввиду этого статья 17‑я не имеет практического значения. Что у нас нет ни одной республики, которая хотела бы выйти из состава СССР, это, конечно, верно. Но из этого вовсе не следует, что мы не должны зафиксировать в конституции право союзных республик на свободный выход из СССР»[77]. Конечно, он, как и Ленин, по обыкновению врал, а в качестве гарантий закрепощения окончательно расформировал к концу 1938 г. национальные воинские формирования РККА. Русская народная пословица «Где родился, там и пригодился» стала, применительно к военным, анахронизмом.

К заслугам Хрущёва можно было бы причислить разоблачение культа личности Сталина, если бы не одно огромное «НО». Для себя, любимого, им были оставлены основы, породившие саму возможность подобного культа, а именно: однопартийность и профанация выборов, включая и высшую государственную должность. Кроме того, Хрущёв забыл рассказать о рекордных цифрах арестованных и уничтоженных в Москве и на Украине во время своего правления. Большому кораблю, как говорится, большое плавание. Только плыл он, к сожалению, по морю слёз миллионов расстрелянных и обездоленных. Напомним, что во времена, когда Берия возглавлял НКВД, по всему Советскому Союзу расстреливалось несоизмеримо меньше, чем на подведомственных Никите Сергеевичу территориях в годы репрессий, не говоря уж о жертвах угоднически поддержанных им операций во время войны.

Во время хрущёвского руководства на Украине произошло пять депортаций гражданского населения. Именно тогда переселение народов приняло наиболее ужасающие масштабы и стало применяться советской властью на постоянной основе в течение долгого периода времени. В этом страшном деле Хрущёв выступил одним из пионеров. Между тем всех жертв депортации Никита Сергеевич, дорвавшись до власти, списал на Берию. Но на территориях, откуда и куда гнали людей, были свои «цари», отвечающие за все процессы и имеющие, как правило, прямую связь если не с самим Сталиным, то с кремлёвскими «небожителями». Тем не менее ни одного случая заступничества за своих «подданных» или вновь прибывшую рабочую силу неизвестно. С Хрущёва спрос особый, так как он единственный из глав территорий был членом Политбюро СССР и имел непосредственный выход на «хозяина» страны. Как доподлинно известно, высылке людей он не только не противился, но и активно продвигал её, а вопрос о жертвах никогда не заострял.

Первая и вторая депортации были направлены в отношении преимущественно польского населения. Начальное выселение поляков с территории УССР произошло в 1936 г. Тогда Постановлением СНК № 776—120сс «О выселении из УССР и хозяйственном устройстве в Карагандинской области Казахской АССР 15 тыс. польских и немецких хозяйств» предписывалось переселить около 45 тыс. человек[78]. Однако в итоге переселено было больше, что следует из письма Карагандинского обкома ВКП(б): «По состоянию на 10 июля с. г. фактически уже завезено в область 5535 переселенческих хозяйств с числом душ населения 26 778 человек, или в среднем на 1 семью 4,8 человека вместо предполагаемых 3‑х; это обстоятельство при завозе 15 000 хозяйств увеличит контингент до 72 000, вместо 45 000, или ровно на 27 000 — 60 % первоначального плана»[79]. А из справки сельскохозяйственного отдела Северо-Казахстанского обкома ВКП(б) мы можем узнать точный национальный состав переселенцев: «Поляков — 75,7 %, немцев — 23,4 %, украинцев — 0,8 % и прочих — 0,1 %. Завезённые переселенцы расселены в Северо-Казахстанской области — 12 008 хозяйств… В Карагандинской области расселено 2040 хозяйств…»[80]

Следующая массовая депортация была совершена в 1940–1941 гг. Всего, согласно А.Э. Гурьянову, было четыре последовательных и тщательно подготовленных операции, каждая практически осуществлялась за одни сутки: три в 1940 г. — 9 февраля, 13 апреля, 29 июня и одна в мае — июне 1941 г. Этапирование эшелонов в глубь СССР отнимало от двух до четырёх недель. Гурьянов, изучавший этот вопрос на уровне отдельных эшелонов (всего их потребовалось 211), оценивает общее число депортированных по трём операциям 1940 г. в 275 тыс. чел. Депортация с территории аннексированных польских земель продолжалась вплоть до нападения Гитлера на СССР. По расчётам Гурьянова, число поляков, депортированных с февраля 1940 по июнь 1941 г., составило в общей сложности от 309 до 321 тыс. человек[81].

В целом же благодаря «трепетной» заботе Сталина об уничтожении демографических институтов и специалистов этого профиля общее количество переселённых с Украины перед войной остаётся предметом бесконечного спора историков.

Данных о смертности среди польских переселенцев мало, и часто они бывают противоречивы. Если говорить о первой депортации, в справке «О репрессиях против поляков и польских граждан в СССР» от 22.02.1996 г. приводятся следующие данные: «От голода, болезней, непосильного принудительного труда на лесоразработках и, частично, в рудниках к 1 июля 1941 г. [с момента выселения] умерло 10 848 спецпереселенцев-осадников[82], или 7,8 % [от числа выселенных в феврале 1940 г.] <…> Депортация спецпереселенцев-беженцев (семей, перебравшихся в западные области УССР и БССР с территории Польши, оккупированной Германией), проведённая в июне — июле 1940 г., охватила 78 тыс. польских граждан. Среди этой категории спецпереселенцев преобладали евреи (82 %), а поляки составляли 11 %. За всё время пребывания на спецпоселении умерло 1762 спецпереселенца-беженца, или 2,3 % от числа выселенных»[83].

Тем не менее нельзя не отметить, что вскоре после нападения Гитлера на СССР и установления официальных отношений с Польским правительством в изгнании Указами Президиума Верховного Совета от 12 июля и 17 августа 1941 г. поляки были амнистированы и освобождены из спецпоселения. Берия в служебной записке на имя Сталина от 1 мая 1944 г. отметил, что среди депортированных «бывших польских граждан» с 1941 по 1943 г. умерло 11 516 чел. или, по минимальной цифре, около 3 % от общего числа, названного им — 389 382 чел.[84]. Говорит он здесь о смертности именно среди амнистированных. Итого, если суммировать данные об общей смертности в ходе этих волн депортаций, мы получим примерно 24 тыс. погибших (12 610 чел. за 1940 г. и 11 516 чел. погибших с 1941 по 1943 г.).

За время пребывания Берии на посту наркома, кроме депортаций из Украины, вина за которые в огромной мере лежит на члене Политбюро Хрущёве, были проведены массовые депортации немцев, калмыков, чеченцев и ингушей, карачаевцев, балкарцев, крымских татар, турок-месхетинцев и других народов, — в основном по распространённым на весь народ обвинениям в коллаборационизме, бандитизме и антисоветской борьбе. Были ликвидированы (если таковые имелись) автономии этих народов. Реальными же мотивами депортации во многих случаях являлись конфликты с государством в довоенные годы, интриги партийных органов, личная прихоть Сталина, этнические предрассудки и лишь затем — антисоветская деятельность в годы войны (даже во внутренней корреспонденции органов трудно обнаружить хоть что-то, указывающее на то, что советская власть всерьёз подозревала каких-нибудь турок-месхетинцев или караимов в государственной измене). Если с переселением немцев во время войны всё более-менее ясно, то почему сталинская немилость или попросту зверства обрушилась на все кавказские народы? Изначально их «великая» вина перед властью была в том, что они не пожелали во имя марксистко-ленинского и прочего бреда уничтожать свои вековые традиции и, как в детской считалке, через одного делиться на белых и красных, с тем, чтобы брат убивал брата, а то и отца! Хотя изначально они доверчиво отнеслись к более привлекательной большевистской пропаганде. Но далее они не бросились по призыву большевиков уничтожать мечети и убивать мулл, а начали бороться с безбожной властью, родовые традиции оказались на высоте. В 1922 г. через немалую кровь зыбкий мир был достигнут, но дух народа не сломлен. С новой силой противостояние вспыхнуло во время оголтелой коллективизации, уничтожения кулаков (фермеров) и работящего крестьянства. При этом в грубейшей форме нарушались не только традиции и многовековой уклад. Автономии от «большого брата», душащего в объятьях, не было ни в одной из сфер общественной жизни. Советская власть не сделала ни одного жеста доброй воли, подобно примирению в царские времена с великим чеченским воином имамом Шамилем. Ему и его семье после тяжёлого и кровавого проигрыша горцев русскому фельдмаршалу — князю Барятинскому — была не только гарантирована жизнь в России, но вскоре пожаловано дворянство. Сталинское же «мудрое» правление было основано исключительно на насилии, попрании собственной же Конституции, не говоря уж о верованиях и обычаях.

Венцом этой политики грубой силы и стала попытка малозаметного для мира убийства целых народов с помощью депортации.

Обратимся к фактам и документам, отражающим это очередное преступление сталинского режима, сравнимое по своим масштабам с репрессиями 1937–1938 гг. Справедливости ради нужно отметить, что в абсолютных цифрах пострадали больше всех немцы Поволжья. В годы войны, согласно данным В.Н. Земскова, было переселено до 950 тыс. немцев[85]. Депортированные направлялись в союзные республики (Казахстан и Киргизию), на Урал (Свердловскую и Тюменскую области) и в Сибирь.

Данные о точной численности депортированных зачастую противоречивы, как в разных документах, так и у разных исследователей. Здесь мы представили лишь часть документов, многие из которых до сих пор засекречены. Всего же, по расчётам профессора-демографа Далхана Эдиева, было депортировано:

немцев — 1 276 881 чел. Смертность среди них составила около 229 тыс. чел., или 17,9 %.

На втором месте с отрывом в 2–2,5 раза идут вайнахи — 412 548 чел. чеченцев и 96 327 чел. ингушей. Потери на местах обустройства составили около 146 тыс. чел., или 28,7 % от числа депортированных.

Крымских татар переселено 199 959 чел. Людские потери при депортации составили около 34,2 тыс. чел., или 17,1 %.

Калмыков депортировано 104 146 чел. Около 12,6 тыс. человек (12,1 %) составили прямые потери при переселении.

Турок-месхитинцев переселили 102 142 чел., потери которых составили около 12,8 тыс. чел., или 12,6 %.

Карачаевцев — 71 869 чел., погибших около 13,1 тыс. чел., или 18,3 %.

Балкарцев — 39 407 чел., из которых 7,6 тыс., или 19,3 % погибли[86].

Всего в ходе депортации этих народов, организованных по указанию Сталина и оформленных решениями Политбюро, было перевезено 2 303 279 чел. Потери среди них оказались ужасающими — 455,3 тыс. чел., или около 20 %. Демографические утраты, с учётом неродившихся детей, составили более 1 млн чел., или 41,3 % от численности всех переселенцев[87]. При этом максимальный процент погибших пришёлся на, очевидно, особо «любимых» Сталиным чеченцев и ингушей — 28,7 %, или 146 тыс. чел.

Если говорить о потерях в ходе переселения, то мы точно знаем о жертвах «по пути» в ходе лишь двух депортаций — вайнахов[88] и калмыков[89] (1272 человека, или 0,26 % от общего числа депортированных и 1640, или 1,6 % соответственно). Данным цифрам можно доверять, поскольку они сходятся и с донесениями по отдельным районам. Например, при депортации, проводимой в феврале 1944 г. из Галанчожского района Чечено-Ингушской АССР, в пути погибло 19 человек из 7163 депортируемых (0,3 %)[90].

Если мы условно возьмём среднюю цифру погибших в ходе этих двух депортаций (а именно 0,93 %) и с изрядной долей приближения экстраполируем её на общее число переселенцев других национальностей, то, согласно исследованию Д.М. Эдиева, получим погибших:

немцев — около 11 875 чел.;

балкарцев — 366 чел.;

крымских татар — 1860 чел.;

турок-месхетинцев — 950 чел.;

карачаевцев — 668 чел.

Суммируя с погибшими чеченцами, ингушами и калмыками, можем предположить общее число погибших в пути — около 18 631 чел.

Начало операции «Чечевица» не предвещало таких огромных потерь, так как опыт переброски 10 млн работников предприятий при эвакуации промышленности на восток в начале войны уже имелся. Тем более что чиновники различных ведомств, вплоть до московских представителей, детально описывали всё оставляемое имущество, в том числе запасы продовольствия, и гарантировали возмещение на новом месте. Постановления ГКО и правительства по депортации народов в годы войны были подписаны недавним председателем правительства, передвинутым в заместители, членом Политбюро В.М. Молотовым. Войска НКВД, которые Лаврентий Павлович курировал в то время, наряду с управлением всеми оборонными отраслями промышленности, не отвечали за процессы переселения и адаптации несчастных граждан. Им была поставлена задача организации по возможности бескровной отправки и охране переселенцев.

Поскольку депортация сильней всего ударила по жителям Чечни и Ингушетии, у них есть все основания особо ненавидеть всю сталинскую власть и в первую очередь, казалось бы, Сталина, главного подписанта решения Молотова и остальных членов Политбюро, от «старожила» Кагановича до принятого в 1939 г. Хрущёва. Но народный гнев обрушился прежде всего на видимую часть айсберга — верхушку НКВД во главе с Лаврентием Берией. Поэтому остановимся на этой трагедии более подробно.

Для предотвращения столкновений с особо воинственными кавказскими народами Сталин обязал Лаврентия Берию лично беседовать со старейшинами и наиболее уважаемыми представителями национальных меньшинств[91]. До конца никто, в том числе и Берия, не знал окончательный замысел Сталина. Хочет ли он таким варварским способом укрепить границы СССР, убрав религиозную составляющую родства кавказских народов с мусульманскими странами и среднеазиатскими республиками? Или же вместо поиска взаимоприемлемого компромисса с кавказскими автономиями решил на правах старшего брата свести счеты с несгибаемыми народами Кавказа, накопившими за века немалый боевой опыт? Берия наверняка разъяснял, что народ едет не на Колыму и не в лагеря и постановление правительства предусматривает всё, что требуется не только для выживания, но и для нормального «житья-бытья» на новом месте. Но дипломатия дипломатией, а подтянуть более чем стотысячный, хорошо вооружённый армейский корпус и войска НКВД не забыли. Готовилась эта буквально войсковая операция в глубокой тайне более четырёх месяцев, с тем, чтобы моментально переселить огромную часть народа, а затем уже «подчищать» остатки (с 23 по 28 февраля 1944 г.)[92].

Первым признаком надвигающейся беды для Чечено-Ингушетии стала приостановленная ещё весной 1942 г. мобилизация вайнахов в армию под предлогом якобы невозможности их содержания в войсках (так как они являлись преимущественно мусульманами, в частности, не ели свинину, из которой по большей части состоял солдатский рацион).

После отступления немцев от Грозного и из Краснодарского края на заседании Политбюро ВКП(б) от 11 февраля 1943 г. Сталин повторно поставил вопрос о депортации чеченцев и ингушей с их исконных земель. Из присутствующих членов Политбюро лишь Микоян осмелился высказать опасение, что выселение может отрицательно сказаться на авторитете СССР в мире. Берия в отличие, например, от Хрущёва и Маленкова членом Политбюро не был и участия в обсуждении данного вопроса не принимал.

В октябре 1943 г. в регион Сталиным был послан уроженец Грузии Богдан Кобулов, комиссар государственной безопасности 2‑го ранга, заместитель наркома ГБ Всеволода Меркулова (а не Лаврентия Берии, как многие считают). В дальнейшем на него и была возложена основная работа по осуществлению депортации. И хотя поручение ему дал лично Сталин, записку «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» Кобулов подал на имя Берии как на члена ГКО (Государственного Комитета Обороны) — чрезвычайного органа, сосредоточившего полноту власти в государстве и наделившего Берию ответственностью практически за все оборонные отрасли промышленности и деятельность «силовиков».

После этого доклада был дан старт операции «Чечевица». В помощь Кобулову были прикомандированы комиссары госбезопасности 2‑го ранга НКВД Серов и Круглов, а также генерал Аполлонов. 20 января 1944 г. Берия утвердил для своего ведомства «Инструкцию о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей», а 31 января вышло постановление ГКО об их депортации в Казахскую и Киргизскую ССР[93], напомню, подписанное отнюдь не Берией, а чистым в глазах истории Вячеславом Молотовым. Им же, кстати, больше всех членов Политбюро, в том числе и самого Сталина, было подписано расстрельных списков партийных и хозяйственных номенклатурных работников в 1937–1938 гг., включая практически всех его заместителей и руководителей подчинённых ему наркоматов.

Большая и самая трудная часть операции, заключающейся в том, чтобы не дать основной части мужчин уйти в горы и развернуть партизанскую войну, была организована с чисто сталинским коварством и изобретательностью. Мотострелковые войска и НКВД в одинаковой армейской форме, чтобы не насторожить население, прибыв в Чечню, не торопясь занимались маневрами и даже приступили к ремонту дорог и мостов. Это не могло не радовать местных жителей. И только к «любимому» Сталиным празднику — дню Советской Армии, который, очевидно, ассоциировался у него со Львом Троцким как с её основателем — войска вышли к селениям. В 1940 г. именно в эту дату был расстрелян многолетний начальник генштаба, маршал Советского Союза А.И. Егоров, а в 1941 г. часть генералов-авиаторов, в том числе Героев Советского Союза. В праздник не грех и отдохнуть, а также провести митинги и концерты с приглашением местных жителей. В некоторых селениях не избалованные вниманием жители с удовольствием откликнулись на приглашение и звуки музыки. Далее всё произошло, как в средневековой легенде о гамельнском музыканте, который с помощью музыки похитил детей в обидевшем его городе. Возможно, бывший семинарист Джугашвили хорошо знал эту легенду, а горцы нет и пошли за музыкой. Во время концертов праздничные площадки были оцеплены войсками, а все мужчины арестованы. Сопротивляться под дулами пулемётов желающих было немного. Женщинам дали короткое время на сборы, автомобили, товарные вагоны и охрана были наготове. Но, судя по воспоминаниям очевидцев, всё же большинство селений были оцеплены войсками, и семьи неожиданно забирали прямо из постели, либо из мечетей во время утренней молитвы. Предусмотрительными организаторами было привезено немалое количество студентов, которые временно заезжали в освободившиеся дома с тем, чтобы ухаживать за скотом до приезда постоянных переселенцев из российских городов. Не охваченным арестами мужчинам (как правило, молодым, а потому не семейным), на этот раз было весьма непросто пробраться в горы, так как мосты через реки и дороги были под контролем «ремонтников» с автоматами и пулемётами. Сам же Лаврентий Берия был под непрестанным контролем Сталина. Об этом свидетельствует телеграмма Сталину от Берии: «Сегодня, 23 февраля, на рассвете начали операцию по выселению чеченцев и ингушей. Выселение проходит нормально»[94]. Мог ли главный обвиняемый в народном сознании Лаврентий Берия воспрепятствовать депортации? По моему убеждению, нет. Все до единого руководители, в том числе и самые крупные, находились под сталинским колпаком, особенно во время выполнения явно противозаконных операций. Неслучайно ведь лично Сталиным первым на место был послан Кобулов, в момент операции служащий в близком, но автономном ведомстве, подчиняющемся непосредственно Сталину. Он, конечно же, мог и без Лаврентия Павловича организовать данную операцию. Но без дипломатической составляющей Берии крови при отправке могло быть значительно больше, а следовательно, возник бы и ненужный резонанс, дискредитирующий его в глазах союзников.

При этом Берия за невыполнение приказа в военное время безусловно был бы расстрелян. Но если своей жизнью он распоряжаться вправе, то жизнями близких, включая сына, жену и прочих родственников, вряд ли. Почерк Сталина в этом плане хорошо известен на примере членов семей ленинского Политбюро, а также застрелившегося Орджоникидзе, брата Кагановича и даже родственников собственной жены.

Сколько пытающихся пробраться было убито — точных цифр нет. По официальным данным, в ходе операции погибло 780 чел., арестовано 2016 чел., прорвались в горы около 6544 чел.[95]. Но и тем, кто на момент арестов находился в горах, за пределами «концертного круга», было несладко. Весь скот с гор согнали в нижние посёлки, а сами аулы сожгли. Кроме того, у большинства «спасшихся» семьи были схвачены и высланы. Понятно, что шансы на выживание семей без мужчин резко снижались, и многие шли добровольно сдаваться, чтобы быть отправленными в жуткую, не в пример царским, ссылку ради спасения своих близких.

Как упоминалось выше, через 3–4 недели от голода и изнеможения умерло около 1272 чел. По прибытии пленников в Среднюю Азию, в том числе в Казахстан их распределили по предприятиям и колхозам. Подавляющее большинство «новосёлов» столкнулось с ужасающими условиями жизни, без нормального или хотя бы терпимого жилья и с полуголодным существованием, усугубляемом продолжающейся войной.

Однако депортация не завершилась высылкой людей из теперь уже бывшей Чечено-Ингушской АССР. Ей также подверглись чеченцы и ингуши, проживавшие в соседних областях, республиках и даже отбывавшие наказания в тюрьмах и лагерях (расположенных в европейской части СССР), а также военнослужащие Красной армии.

26 ноября 1948 г. в указе Президиума Верховного Совета СССР было заявлено, что статус всех депортированных в период между 1941 и 1945 гг. является «бессрочным». Таким образом оскорбительное клеймо «наказанных» «неизбежно переносилось на следующие поколения»[96].

Чеченец В. Алиев, служивший в Красной армии с 25 декабря 1942 г. (призывался как секретарь Атагинского райкома ВЛКСМ по пропаганде и агитации), сообщал: «Без предъявления ордера на арест мне предложили сдать оружие, снять знаки различия <…> 25 июля 1944 года военным трибуналом 3‑го гвардейского Сталинградского мото-механического корпуса <…> я был осужден. Я отбыл свой срок, но у меня два сына. Я не хотел, чтобы позор, принятый мною на себя, хотя бы отраженно падал на моих сынов»[97]. Таких заявлений в то время поступало множество. По данным отдела спецпоселений МВД, среди возвращённых с фронта спецпереселенцев Северного Кавказа насчитывалось 710 офицеров, 1696 сержантов, 6488 рядовых[98].

Вслед за этим Чечено-Ингушскую АССР Сталин, единолично принимающий политические решения, постарался вычеркнуть из коллективной памяти россиян: топонимические названия были изменены, храмы разрушены, кладбища уничтожены бульдозерами, имена чеченских национальных деятелей удалены из Большой советской энциклопедии.

В начале операции ни Берия, ни старейшины не могли знать, насколько нечётко сработает бюрократическая система не подвластных Лаврентию Павловичу ведомств, и к каким страшным последствиям это приведёт. Вряд ли кто предполагал, что исполнители постановления, с молчаливого согласия «отца народов», не выполнят большую часть предусмотренных мероприятий, то есть фактически нагло обманут более 2 млн чел. При переброске заводов в тыл в отчаянном 1941 г., за которую Берия отвечал «от» и «до», адаптация рабочих и ИТР проходила успешно. Его опыт показал, что перевозку большого количества людей вполне реально провести без значительного ущерба. Но Сталин, очевидно, прикрывшись почти безобидной, на первый взгляд, депортацией, хотел свести счёты с целыми народами, и значительная часть предусмотренных в постановлении мероприятий была спущена на тормозах. Во всяком случае, за высочайшую смертность переселенцев, особенно чеченской и ингушской национальностей, никто из руководства ведомств и глав принимающих территорий не ответил ни жизнью, ни партийным билетом. Ни разу отчёты о ходе переселения не были заслушаны ни на Политбюро, ни на заседании правительства. Расхожее мнение о 100 % вине одного только Лаврентия Берии в преступной депортации кавказских и других народов в 1940‑х гг. совершенно ошибочно и является плодом хрущёвской массированной пропагандистской атаки.

Вскоре после смерти Сталина и захвата власти Хрущёвым, 16 июля 1956 г. Президиум Верховного Совета издал Указ «О снятии ограничений по спецпоселению с чеченцев, ингушей, карачаевцев и членов их семей, выселенных в период Великой Отечественной войны». Он гласил:

1. Снять с учёта спецпоселения и освободить из-под административного надзора органов Министерства внутренних дел СССР чеченцев, ингушей, карачаевцев и членов их семей, выселенных на спецпоселение в период Великой Отечественной войны.

2. Установить, что снятие ограничений по спецпоселению с лиц, перечисленных в статье первой настоящего Указа, не влечёт за собой возвращения им имущества, конфискованного при выселении, и что они не имеют права возвращаться в места, откуда были выселены.

Таким образом, несмотря на снятие депортированных с административного учёта, им было запрещено возвращаться в родные края. Однако некоторые из них, не искушённые в тонкостях права, решили, что они реабилитированы полностью, и стали за бесценок продавать своё жильё и имущество в местах спецпоселения, чтобы поскорей вернуться на родину. Это дало старт почти неуправляемому процессу и новым бедам, связанным с неплановым и неорганизованным возвратом народов на прежние места. Вскоре ход событий начал приобретать лавинообразный характер, а попытки властей пресечь «несанкционированное» переселение потерпели неудачу. Ситуация в значительной степени осложнялась тем, что жильё и земля депортированных уже были заняты новыми переселенцами — русскими, осетинами, грузинами и пр. Между ними и возвратившимися вайнахами возникали конфликты, часто превращающиеся в настоящие погромы.

Только после накала страстей власти решили пойти навстречу депортированным. К 14 ноября 1956 г. Политбюро принимает постановление о восстановлении национальной автономии депортированных народов. 9 января 1957 г. Президиум ВС СССР издал Указ № 149/14 «О восстановлении Чечено-Ингушской АССР в составе РСФСР». Для руководства был создан Организационный комитет во главе с М.Г. Гайрбековым. Контроль за исполнением указов и деятельностью Комитета был возложен на Микояна. После принятия данных постановлений «исход» продолжился с удесятерённой силой. С работы (на территории спецпоселений) уволилось до половины всех вайнахов, чтобы с началом весны направиться на Кавказ.

Начиная с 1957 г. начало активно разворачиваться строительство жилья и социальных объектов — школ, детсадов, больниц и т. д. Общий объём капитальных вложений за 1958 г. на жилищное и культурно-бытовое строительство составил почти 140 млн рублей, что превышало финансовое вложение за 1957 г. на 15 %[99]. В соответствии с планом, нужно было построить более 65 тыс. кв. метров, в том числе 20 тыс. кв. метров путём народной стройки.

Однако строительство существенно опаздывало, поток переселенцев был слишком велик. В основном возвращение завершилось к концу 1961 г., а всего в республику вернулось 356 тыс. чеченцев и 76 тыс. ингушей. Несмотря на вложенные деньги и развернувшиеся стройки, из числа репатриантов только 73 тыс. смогли поселиться в заново приобретённых собственных или вновь построенных домах. Ещё около 10 тыс. были расселены в коммунальных квартирах. Все остальные жильё либо арендовали, либо жили с родственниками[100].

При этом проводилась политика закрепления на территории Кавказа «новых» переселенцев из других республик, в первую очередь русских. К 1961 г. процент вайнахского населения составлял около 41 %, в то время как до депортации — 58,4 %[101]. Несмотря на старания властей, многие русские, осетинские и грузинские переселенцы вскоре вернулись домой, и к 1970 г. доля вайнахов возросла до 60 %[102].

За 11 лет безраздельного «владычества» на «разоблачённой» им сталинской партийно-политической модели управления обществом Хрущёв сознательно исказил многие факты, и в первую очередь о своей роли и месте Берии в репрессиях, в том числе — в депортации народов. Поэтому есть смысл внимательно рассмотреть малоизвестные, но, к счастью, рассекреченные документы, отражающие этот процесс.

Из них мы увидим, что важнейшее для выживания переселенцев продуктовое и прочее снабжение курировал член Политбюро, заместитель председателя правительства в 1937–1955 гг., нарком внешней торговли Анастас Микоян. Именно к нему в ряде случаев обращался Берия с просьбами о предоставлении депортированным продовольствия и вещей первой необходимости. Благодаря Хрущёву фамилии республиканских и местных «царей», которых обязывали принять, расселить и обеспечить всем необходимым несчастных переселенцев, общественности неизвестны. Не прозвучали они и до сих пор. Дальновидному Никите Сергеевичу они были не нужны: он списывал всё на Берию, и только на него. Именно Хрущёв «назначил» его виновным в колоссальных бедах переселенцев. Один из главных виновников тех трагических дней, ответственный за снабжение сталинских узников, Анастас Микоян вину за принятие решения о варварском переселении народов целиком возлагает на Сталина, снимая, в первую очередь с себя, а заодно и с Берии, ответственность за преступление.

В постановлениях правительства были чётко расписаны обязанности всех ответственных за сохранение переселенцев и поддержание их нормального в условиях войны уровня жизни. Ввиду остроты вопроса о депортации народов Кавказа и их огромных потерях приведу полностью текст исчерпывающих постановлений, которые преступно не были выполнены и остались лишь на бумаге.

Начнём с Постановлений ГКО № 5074сс от 31.01.1944 г. и СНК № 1118—342сс 14.10.1943 г., подписанных «главной тенью» Сталина — заместителем председателя ГКО (Сталина), заместителем председателя СНК СССР (Сталина) и членом Политбюро Вячеславом Молотовым. Из этих документов видно, кто отвечал за качество, количество и приспособленность вагонов для перевозки людей и их вещей, а также за питание в пути и на месте, за медицинское обслуживание, а главное — за приём, обустройство и обеспечение обездоленных переселенцев, сдавших на местах постоянного проживания строго по документам весь свой скот, зерно, прочие продовольственные запасы и сами дома. Постановлениями ГКО и Правительства всё это предусматривалось компенсировать им в местах депортации. Ответственным за выполнение постановлений в этой части был отнюдь не Берия. Ниже приведены эти говорящие сами за себя документы.

Постановление СНК СССР № 1118—342‑сс 1943 г. «О порядке приёма от спецпереселенцев с Северного Кавказа имущества, скота и продукции сельского хозяйства, а также об условиях частичного возмещения этого имущества в местах расселения»:

«Совет народных комиссаров Союза ССР постановляет:

1. Установить следующий порядок приемки на месте от спецпереселенцев с Северного Кавказа имущества, скота и продукции сельского хозяйства, а также условия частичного возмещения этого имущества в местах расселения:

а) разрешить спецпереселенцам с Северного Кавказа взять с собой принадлежащее им имущество (одежда, мелкий хозяйственный и бытовой инвентарь, зерно и продовольствие), всего весом до 500 килограммов на семью;

б) весь молочный и продуктивный скот, лошади, птица, продфуражное зерно, дома и сельхозпостройки, принадлежащие колхозам, колхозникам и единоличникам-спецпереселенцам, — подлежат сдаче на месте:

молочный и продуктивный скот, а также птица — уполномоченным НКМясомолпрома СССР;

весь племенной скот, кроме лошадей, — уполномоченным НКСовхозов СССР;

лошади и рабочий скот — уполномоченным Наркомзема СССР;

зерно и другая продукция сельского хозяйства — уполномоченным Наркомзага СССР;

дома, сельскохозяйственные постройки, сельскохозяйственные машины, инвентарь и посевы — уполномоченным крайисполкома.

Принятые от спецпереселенцев скот, птица и зерно должны быть обращены в первую очередь на покрытие государственных обязательств поставок 1943 года и недоимок прошлых лет, вся остальная часть подлежит возмещению натурой в новых местах расселения;

в) приемку и обеспечение сохранности всего оставляемого имущества, скота и зернофуража производит краевая комиссия в составе председателя крайисполкома (председатель комиссии), заведующего Крайземотдела и уполномоченных от Наркомзема, Наркомзага, Наркоммясомолпрома и Наркомсовхозов.

Для приемки имущества, скота и сельскохозяйственной продукции по каждому населенному пункту создать местные комиссии в составе представителей крайисполкома, Крайземотдела, Крайфинотдела, Наркомзага, Наркоммясомолпрома и Наркомсовхозов.

Местным комиссиям проводить свою работу по инструкции, разработанной краевой комиссией.

В актах приемки указывать количество и вес принимаемого имущества, владельцев (колхозы, колхозники и единоличники), а также указывать, какая часть скота, птицы и зерна подлежит зачислению в счет покрытия государственных обязательств, поставок 1943 года и недоимок прошлых лет и какая часть подлежит возмещению владельцам натурой.

Акты составлять в 3‑х экземплярах, из которых один экземпляр через органы НКВД направлять в места расселения спецпереселенцев для производства расчетов с владельцами имущества;

г) для организации приёма и обеспечения сохранности оставляемых спецпереселенцами скота и сельхозпродуктов командировать на место от Наркомзема СССР — зам. наркома т. Пензина; от Наркомзага — зам. наркома т. Степанова; от Наркоммясомолпрома СССР — члена коллегии т. Надьярных и от Наркомсовхозов СССР — зам. наркома т. Кабанова.

2. Спецпереселенцев с Северного Кавказа в количестве 16 000 семейств расселить в Казахской и Киргизской ССР, в том числе:

в следующем порядке:

а) расселение производить, как правило, целыми колхозами в пустующих помещениях существующих колхозов и совхозов упомянутых выше областей, а также путём временного вселения в колхозные посёлки и частичного размещения в утепленных палатках;

б) представлять спецпереселенцам возможность построить в 1943–1944 гг. индивидуальные глинобитные дома из местных стройматериалов и приспособить имеющиеся на месте пустующие и требующие ремонта постройки для жилья;

в) строительство домов и надворных построек для нуждающихся спецпереселенцев прокредитовать через Сельхозбанк в пределах 5000 рублей на семью сроком до 7 лет.

Обязать Сельхозбанк (т. Кравцова) выдавать кредиты вновь организуемым колхозам на производственные постройки, приобретение общественного скота на общих основаниях.

3. Обязать Наркомзем СССР (т. Бенедиктова), Наркоммясомолпром СССР (т. Смирнова), Наркомзаг (т. Субботина), Наркомсовхозов СССР (т. Лобанова), Совнаркомы Казахской ССР (т. Ундасынова) и Киргизской ССР (т. Кулатова) возместить натурой переселяемым колхозам, колхозникам и единоличникам оставленные ими, в соответствии с актами, скот, птицу и зерно (за исключением зачисляемого в покрытие государственных обязательств), в том числе мясомолочный скот и зернофураж в размере 25 % в 1943 году, за счет плановых заготовок этого года. Остальной мясомолочный скот и продовольствие возместить до 1 января 1945 года; возмещение рабочего скота произвести в течение 1944–1945 гг.

4. Обязать председателя СНК КазССР т. Ундасынова и председателя СНК Киргизской ССР т. Кулатова совместно с НКВД республик провести следующие мероприятия по обеспечению приёма и размещения спецпереселенцев:

а) в 10‑дневный срок установить пункты и места расселения спецпереселенцев по районам, совхозам и колхозам Джамбульской, Южно-Казахстанской и Фрунзенской областей;

б) немедленно приступить к подготовке для размещения и трудоустройства прибывающих спецпереселенцев, обеспечить окончание всех мероприятий не позднее 1‑го ноября т.г.;

в) для перевозки спецпереселенцев и их имущества от железнодорожной станции разгрузки до места расселения мобилизовать автомобильный и гужевой транспорт местных предприятий, учреждений и колхозов.

5. Поручить председателю Ставропольского крайисполкома (т. Шадрину) совместно с СНК Грузинской ССР (т. Бакрадзе), Краснодарским крайисполкомом (т. Тюляевым) с участием НКВД СССР (т. Серовым) и Наркомземом СССР (т. Пензиным) разработать и предоставить к 25 октября с.г. на утверждение СНК СССР мероприятия, предусматривающие порядок и сроки заселения освободившихся хозяйств спецпереселенцев.

6. Обязать Наркомфин СССР (т. Зверева) выделить в октябре-ноябре с.г. НКВД СССР на расходы, связанные с спецпереселением, 20 млн рублей из резервного фонда СНК СССР.

7. Для обеспечения строительства жилых домов для спецпереселенцев стройматериалами обязать Госплан СССР (т. Вознесенского) выделить в распоряжение СНК Казахской и Киргизской ССР следующие строительные материалы:

леса круглого и пиломатериалов: Казахской ССР в IV квартале 1943 года — 200 вагонов; Киргизской ССР — 100 вагонов и в I квартале 1944 г. Казахской ССР — 400 вагонов и Киргизской ССР — 200 вагонов;

гвоздей: Казахской ССР в IV-м квартале 1943 г. — 10 тонн и в I квартале 1944 г. — 15 тонн; Киргизской ССР — в IV квартале 1943 г. — 8 тонн и в I-м квартале 1944 г. — 10 тонн;

стекла оконного: Казахской ССР в IV квартале 1943 г. — 10 000 кв. метров и в I квартале 1944 г. — 10 000 кв. метров; Киргизской ССР в IV квартале 1943 г. — 5000 кв. метров и в I квартале 1944 г. — 5000 кв. метров.

8. Обязать Главнефтеснаб (т. Широкова) выделить НКВД СССР с постановкой до 25 октября т.г., сверх его фондов, 600 тонн автобензина.

9. Обязать Наркомлегпром (т. Лукина) выделить в октябре т.г. НКВД СССР за счет поставок НКО 750 утепленных палаток для временного размещения спецпереселенцев.

НКВД СССР обеспечить возвращение палаток НКО в сроки, согласованные с т. Хрулевым.

10. Обязать Наркомторг СССР (т. Любимова) обеспечить питанием спецпереселенцев в пути следования по ж.д. в пунктах, определяемых НКВД СССР.

11. Обязать Наркомздрав СССР (т. Митерева) обеспечить переселяемых медицинским обслуживанием в пути следования.

12. Обязать Наркомзем СССР в 2‑дневный срок издать инструкцию по применению настоящего Постановления.

Зам. председателя Совета Народных Комиссаров

Союза ССР В. Молотов

Управляющий делами Совета Народных Комиссаров СССР

Я. Чадаев».

Не менее исчерпывающие меры по сохранению жизни и здоровья переселенцев в пути также были предусмотрены постановлением ГКО № 5074сс 1944 г., подписанным опять же Молотовым. Исполнение главных постановлений должно было контролировать в первую очередь лицо, их подписавшее, а именно В.М. Молотов, обладавший в тот момент огромной властью. В отличие от него и Микояна, Берия не мог в должной мере влиять на непроизводственные ведомства, при слаженной работе которых и должном контроле за ними со стороны Молотова и Сталина безумных потерь среди несчастных переселенцев можно было бы избежать. На каком уровне будет обеспечено существование «гостей» на других территориях, целиком и полностью зависело только от одного человека. Главного распорядителя ресурсами — Сталина.

В постановлениях, как видим, утверждалась и разнарядка по размещению переселенцев на новом месте. Причём расселение предписывалось производить целыми колхозами и совхозами, с временным вселением в пустующие дома и утеплённые палатки. В реальности немалое количество семей подселялось в дома постоянных жителей, особенно престарелых и лишённых кормильцев. В связи с войной таких семей было немало. В 1943–1944 гг. предписывалось обеспечить финансированием и стройматериалами сооружение новых жилищ. Кроме того, постановления обязывали продукты, зерно, скот и т. д., сданные на месте постоянного проживания, возвратить владельцам в месте переселения, но, увы, не разом, а в течение года и более.

Нельзя не обратить внимания, что подписанный Молотовым документ содержал явную несправедливость. А именно в п. 2в предусматривалось кредитование сроком на 7 лет строительства домов и надворных построек, хотя в местах постоянного проживания всё имущество было изъято без компенсации. Аналогично в счёт кредита в постановлении предписывалось возводить и колхозные постройки. Но справедливости ради нужно сказать, что сельскохозяйственные кредиты позднее, как правило, списывались.

В процессе переселения были задействованы многие ведомства: Наркомат путей сообщения, Наркомторг СССР, Наркомздрав, Наркоммясмолпром, Наркомзаг, Наркомат совхозов. Кроме того, для грамотной приёмки сдаваемой в местах постоянного жительства продукции, инвентаря и домов были командированы из Москвы ответственные работники в ранге заместителей председателей Наркомзема, Наркомзага, Наркоммясомолпрома и Наркомсовхозов. Такое внимание к оставляемому добру с привлечением московских специалистов могло хоть кого ввести в заблуждение, включая авторитетных старцев, да и самого Берию. На Наркомат путей сообщения Кагановича возлагалась обязанность произвести перевозку депортированных на правах военных поездов, организовать подачу вагонов в соответствие с графиком, подготовленным НКВД, и, конечно, учесть, что на семью разрешался груз до 500 кг. В постановлении ГКО № 5074сс от 31 января 1944 г. подчеркивалась необходимость предоставления утеплённых и оборудованных вагонов, пригодных для перевозки людей в зимнее время. Как же этот порядок перевозок заботливого государства «рабочих и крестьян» далёк от «жуткого» царизма со «страшным» председателем Совета министров Столыпиным, по программе которого к 1917 г. было переселено в Сибирь и на Алтай почти три миллиона крестьян-добровольцев! При этом были подготовлены вагоны не только для всего незамысловатого имущества добровольцев, но даже для скота. В пути все были обеспечены горячим питанием и медобслуживанием, поэтому смертность практически не превышала обычную.

В 1940‑х гг. за питание в пути отвечал Наркомторг СССР. Наркомздрав СССР обязывался обеспечить медицинское сопровождение депортируемых в пути, выделить соответствующий медперсонал, медикаменты и медико-санитарный инвентарь. Наркомздрав также должен был подготовить пункты санобработки на пути следования эшелонов с депортируемыми[103].

И хотя были задействованы неподконтрольные Берии ведомства, он не прятался от ответственности и своими ведомственными инструкциями старался немалую долю ответственности возложить на своих помощников, сопровождавших этот процесс. В Инструкции НКВД начальникам эшелонов по сопровождению переселенцев (август 1939 г.)[104], а также в Инструкции НКВД по проведению переселения от 27 августа 1941 г.[105] предусматривалась личная ответственность начальника эшелона, назначаемого из состава НКВД, за безопасность перевозимых во время движения эшелона по пути следования и на предусмотренных в пути остановках. Стоит отметить, что возникавшие случаи самоуправства отдельных сотрудников и подразделений НКВД были крайне редки и без внимания не оставались. Непосредственно проведением данной операции от начала и до конца, исключая её дипломатическую составляющую, продолжали заниматься Кобулов и Серов.

Госплан СССР выделял указанным республикам и областям материалы для строительства жилых домов и надворных построек, предназначенных для расселения депортированных. Однако о низкой степени готовности принимающей стороны можно судить по донесениям начальников местных управлений НКВД. Хотя обнаруженное нами письмо относится к переселению немцев в 1941 г., но и в 1944 г. в этом плане мало что изменилось. Начальник УНКВД Новосибирской области М. Ковшук-Бекман и начальник КРО УНКВД Новосибирской области А. Шамарин в 1941 г. писали начальнику Отдела спецтрудпоселений НКВД И. Иванову о положении депортированных в Новосибирскую область немцев:

«Вопросы обеспечения переселенных немцев Поволжья, Краснодарского края и других районов СССР хлебом, овощами и скотом до сих пор центральными организациями не разрешены.

11 ноября от Наркомата Заготовок поступили указания о выдаче зерна в размере 3‑х центнеров на каждого трудоспособного в пределах количества сданного по обменным квитанциям «Заготзерно» на местах.

Эти указания Наркомата Заготовок не разрешили возникших затруднений со снабжением хлебом, так как из-за отсутствия работ в колхозах и многосемейности отпускаемого хлеба недостаточно.

От многих немцев хлеб на местах принимали по квитанциям хлебозакупа и по актам, составленным представителями Наркомзага и органов НКВД.

Здесь эти квитанции хлебозакупа и акты во внимание не принимаются и хлеб по ним даже в соответствии с распоряжением Наркомзага от 11 ноября не выдается. Указаний о порядке возмещения этого хлеба у местных организаций нет. Совершенно не возмещаются по квитанциям картофель и другие овощи.

Особенно в затруднительном положении оказались переселенные немцы, которые по прежнему месту жительства не сдавали зерна, так как в сельском хозяйстве непосредственно не работали и зарплаты на местах не получили, а здесь, не имея указаний о порядке расчетов с ними, выплаты не производятся, это рабочие и служащие городов, совхозов и МТС. Они составляют приблизительно 15–20 % к общему числу переселенных. Свободной продажи хлеба и овощей в районах нет.

В результате этого в ряде районов часть немцев-переселенцев находятся в тяжёлом положении.

В д. Степановке Ижморского района несколько семей из-за отсутствия у них хлеба дошло до истощения.

В Чановском районе из числа прибывших немцев, переселенных в количестве 6000 человек, большинство рабочих и служащих и своего хлеба не имеют… Колхозы, в которых они расселены, излишков хлеба не имеют и выдают по 1 кг только на главу семьи. На детей хлеб не выдается»[106].

Ненамного лучше обстояло дело с переселением калмыков, организованном в соответствие с Постановлением СНК № 1432/425сс от 28 декабря 1943 г. В этом документе, как и во всех других, подчёркивалось, что к моменту прибытия депортированных в места расселения помещения для их размещения должны быть уже подготовлены[107]. Но это требование, увы, выполнялось частично. Как результат — упомянутые выше около 12,6 тыс. чел., погибших при переселении.

И хотя на ведомство Берии возлагалась только задача доставки переселенцев, он, в отличие от других наркомов, проявлял заботу об их обеспечении всем необходимым для выживания. Лаврентий Павлович был вынужден просить члена Политбюро Анастаса Микояна вмешаться в ситуацию и предоставить помощь депортированным. Причём нам удалось обнаружить только обращения Берии по народам Закавказья и по калмыкам. Думаю, что и они сохранились только благодаря недосмотру Хрущёва и его «чистильщиков» архивов. В письме о продовольственной помощи переселённым из Закавказья от 13 января 1945 г. Берия писал Микояну: «Многие из указанных переселенцев прибыли на новое место жительства без продовольствия. В связи с этим считаю необходимым, до производства с ними окончательного расчета за скот, зерно и др. продукты, принятые от них при выселении, оказать им немедленную продовольственную помощь в виде аванса в счет принятого от них зерна, выделив на период с 15 января по 15 марта с. г. на каждого человека по 16 килограммов муки и по 4 килограмма крупы. Для этого потребуется муки — 1480 т, крупы — 371 т»[108].

В письме о калмыках «кровавый» Берия указывал на недостаток промтоваров первой необходимости и одежды: «Спецпереселенцы-калмыки расселены в Алтайском, Красноярском краях; Новосибирской, Омской, Томской, Тюменской, Свердловской и Кзыл-Ординской областях, находятся в исключительно тяжёлых бытовых и санитарных условиях, большинство из них не имеет белья и обуви. <…> Считая необходимым оказать помощь спецпоселенцам-калмыкам, прошу выделить в ноябре — декабре 1944 г.: мыла хозяйственного 36 т, чая плиточного — 18 т, соли — 9 т, шерсти мытой — 50 т, хлопчатобумажной ткани— 60 т»[109]. Распоряжение Молотова, рассмотревшего обращение Берии, переданное Микояном, выглядит не особенно конструктивно: «1. Наркомпищепром СССР (тов. ЗОТОВА), Наркомзаг СССР (тов. ДВИНСКОГО), Наркомтекстиль СССР (тов. АКИМОВА) отгрузить Алтайскому, Томскому, Тюменскому, Новосибирскому, Омскому, Свердловскому, Кзыл-Ординскому облисполкомам хозяйственное мыло, плиточный чай, соль, шерсть и хлопчатобумажные ткани в количестве и сроки согласно приложению № 1, 2, 3.

2. Алтайскому, Красноярскому крайисполкомам, Новосибирскому, Омскому, Томскому, Тюменскому, Свердловскому и Кзыл-Ординскому облисполкомам продать за наличный расчет наиболее нуждающимся спецпереселенцам и в первую очередь их детям»[110].

Нет в письме требования «об исполнении доложить», не назначен ответственный по контролю за исполнением. В результате оказанная помощь не была способна кардинально исправить ситуацию. Но погибло калмыков всё же меньше, чем остальных народов, а именно около 12,1 %. Ответ Молотова по поводу спецпереселенцев-калмыков, возможно, лежит на совести Микояна, хотя не исключено, что Сталин дал команду оставить его без ответа и, главное, без принятия мер. Дальнейшие обращения Берии к Молотову также говорят, что он не оставлял этот вопрос и пытался добиться от СНК разрешения ужасной ситуации, возникшей в местах расселения. В октябре 1945 г. Берия пишет заместителю председателя СНК письмо, в котором очевидно прослеживается крайнее беспокойство наркома: «Среди спецпереселенцев-калмыков имеется до 15 тыс. человек стариков инвалидов и многодетных матерей, которые не обеспечены продовольствием.

Абсолютное большинство калмыков не имеют одежды и обуви, в результате с наступлением зимы не смогут выходить на работы, а дети калмыков посещать школы. До сего времени часть калмыков не обеспечены нормальными жилищами.

Исходя из этого, НКВД СССР считает необходимым оказать спецпереселенцам калмыкам хотя бы минимальную помощь продовольствием, одеждой, обувью и лесом для строительства жилищ»[111].

Нельзя не отметить, что не во всех регионах имела место ситуация тотальной неготовности. Например, Киргизская ССР уже к началу апреля 1944 г. смогла обеспечить трудоустройство 70 % депортированных семей и выделить 60 % семей приусадебные участки. Однако и там наблюдалась нехватка семян для спецпереселенцев[112].

Исполняя свои обязанности, НКВД активно боролся со случаями бандитизма в местах проживания переселенцев, препятствуя не только расхищению и без того очень скромного имущества выселяемых, но и поножовщине между местным и вновь прибывшим населением. Без подобного контроля со стороны НКВД число загубленных и в пути, и при расселении было бы значительно больше[113].

Судя по всему, были и случаи фабрикации документов. Так, в рапорте комиссара государственной безопасности 3‑го ранга Михаила Гвишиани (в будущем свата председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина) говорится о 700 убитых местных жителях населённого пункта Хайбах. Однако у историков остаётся всё меньше сомнений, что данный документ — не более чем гнусная подделка, совершенно не соответствующая действительности и написанная с грубейшими ошибками, не свойственными для делопроизводства НКВД того времени, не говоря уже о том, что даже само название операции по депортации чеченцев и ингушей в «рапорте» названо совершенно неверно — «Горы» вместо известного всем «Чечевица»[114]. Острие такой «дезы», направлялось, конечно же, против Берии.

Как видим из представленных документов, Вячеслав Молотов, обязанный контролировать свои постановления, и другие ответственные за обеспечение условий, пригодных для жизни депортированных, со своими задачами не справлялись. При этом Лаврентию Берии, занятому важнейшими задачами, чьё ведомство должно было осуществлять контроль только за соблюдением режима спецпоселения, приходилось вмешиваться в ситуацию и просить СНК о помощи обманутым ссыльным, хотя это никоим образом не входило в его новые многочисленные обязанности куратора фактически всей промышленности СССР. Сами регионы подобную информацию вряд ли сообщали в Москву, умалчивая о катастрофических последствиях сталинских решений.

Ответственность за жертвы депортации, наряду со Сталиным, правильнее возложить прежде всего на члена Политбюро Молотова, подписавшего постановления и не обеспечившего контроль исполнения, а также на члена Политбюро Микояна, ответственного за обеспечение продовольствием и всеми необходимыми товарами и, конечно же, на местных и ведомственных «царьков», указанных в постановлениях ГКО и СНК.

Благодаря хрущёвской пропаганде имя Берии тесно переплелось не только с оказавшейся убийственной депортацией народов, но и с огромным количеством расстрелянных во время войны. При этом, как правило, не принимается во внимание, что казни на 80–85 % осуществлялись по линии общевойсковых трибуналов и силами военной контрразведки «Смерш», которые Берии не подчинялись и в структуру НКВД не входили. Выяснению количества жертв, которые прямо или косвенно связаны с НКВД и могут быть отнесены на Берию, а также на Хрущёва, уделено в нашем исследовании особое внимание. Впервые предпринята попытка, пусть и приблизительной, но тем не менее весьма показательной количественной оценки их «заслуг» в данном вопросе. Намного сложней или вовсе невозможно оценить огромный вклад Берии в решение грандиозных народно-хозяйственных и оборонных задач.

Попробуем с определённой долей приближения оценить количественно и сравнить вклад Никиты Хрущёва и Лаврентия Берии в умножение жертв сталинской эпохи.

На счёт «страшного» Берии, кроме жертв репрессий в небольшой Грузии 1937–1938 гг. — около 10 930[115] человек, следует также отнести приговорённых к высшей мере наказания в предвоенный 1939 г. и первую половину 1941 г. по СССР в целом. Напомню, что только с конца 1938 г. Лаврентий Павлович возглавил НКВД, которым за 1939 г. было приговорено к высшей мере за контрреволюционные преступления 2552 человека; в 1940 г. — 1649 человек. Итого после двух лет «Большого террора», когда было уничтожено более 681 тыс. человек, после вступления Берии в должность мы имеем сокращение репрессий почти в 150 раз! Может быть, это обстоятельство и нужно поставить в заслугу оболганному маршалу, подобно тому, как ставили ему в вину преступления, которые творились всеми под эгидой Сталина. Почему его активнейшее участие в решительном сокращении репрессий не стало его счастливым билетом, подобно тому, как «Большой террор» стал навеки «волчьим билетом» Ежова?

Поскольку точных данных о количестве приговорённых к расстрелу за первую половину 1941 г. НКВД не приводит, то по средним значениям 1939–1940 гг. мы можем предположить около 1000 расстрелянных. В итоге получается за 2,5 года около 5,2 тыс. человек[116], расстрелянных непосредственно НКВД. При этом следует учитывать, что Сталин полностью не доверял никому, в том числе и Берии. В результате уже в феврале 1941 г. из состава НКВД было выделено НКГБ (в будущем — МГБ — Министерство государственной безопасности), которое возглавил Всеволод Меркулов, подчиняющийся, минуя Берию, непосредственно Сталину, как и в дальнейшем «Смерш» (1943–1946). Правда, война спутала карты, и в труднейшей ситуации уже в июле 1941 г. вождь снова вынужден был отдать Берии и НКГБ.

Опираясь на данные, приводимые по приговорам НКВД и НКГБ, во второй половине 1941 г., когда обе структуры подчинялись Берии, на них приходится примерно 7,2 тыс. чел. В 1942 г. НКВД расстреляно 23 278 человек. С 1943 г. говорить уже о казнях, осуществляемым НКВД, труднее, поскольку указанная справка приводит суммарные данные совместных приговоров НКВД и НКГБ, вновь выделенного в самостоятельную структуру: 1943 г. — 3579 расстрелянных, 1944 г. — 3029, 1945 г. — 4252. Разделим эти сравнительно небольшие цифры пополам между двумя наркоматами и таким образом получим за 1943–1945 гг. приблизительно 5430 казнённых, которых мы отнесём на долю НКВД. В результате за годы войны на долю НКВД выпало приблизительно 35,7 тыс. расстрелянных (из 41,1 тыс. в общем на НКВД и МГБ), причём, согласно справке, в основном осуждённых по ст. 58 УК РСФСР[117] (измена Родине, шпионаж, контрреволюционные преступления и т. п. в годы войны).

Конечно, эта огромная цифра жертв, по сравнению с союзниками, у которых было расстреляно: британских военных — 40 человек, французских — 102, американских — 146. Немцы при этом расстреляли 7810 человек[118]. Но вместе с тем количество расстрелянных НКВД меркнет на фоне общего числа расстрелянных в годы войны красноармейцев, чья смерть на совести военных трибуналов — 217 080 человек[119].

Согласно приказу наркома юстиции СССР и прокурора СССР от 24 июня 1941 г № 102/58[120], полномочия по рассмотрению дел в условиях военного времени распределялись между военными трибуналами Красной армии и ВМФ, которые подчинялись армейским генералам и командующим фронтами. Свои трибуналы были и в наркоматах железных дорог и водных путей сообщения. Все эти структуры в конечном счёте замыкались на Верховном главнокомандующем — Сталине. А значит, непосредственно на нём и лежит ответственность за наших расстрелянных военных. Но отличались мы не только количеством, но и доселе невиданным «качеством» казней. 19 апреля 1943 г. М.И. Калининым был подписан закрытый Указ Пленума Верховного суда СССР «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников», объявленный приказом Народного комиссариата обороны СССР (НКО СССР) за № 0283. В этот же день Сталиным был подписан приказ НКО СССР, в котором указывалось, что в срок до 10 мая 1943 г. должны быть созданы военно-полевые суды. В нём говорилось и о порядке их проведения: приговоры должны были приводиться в исполнение публично; более того, тела повешенных по решению суда оставляли на виселице в течение нескольких дней, для устрашения прочих граждан[121]. Данный указ широко использовался в процессах не только военно-полевых судов, но и военных трибуналов.

Подготовку открытых процессов поручили «Смершу», возглавляемому комиссаром государственной безопасности 2‑го ранга В.С. Абакумовым, который, напомню, также подчинялся непосредственно Сталину. Выявление и разоблачение военных преступников и их пособников являлось одним из важнейших направлений его деятельности.

К числу жертв НКВД мы, с известной долей условности, должны отнести также 50 % погибших в войне с украинскими националистами-бандеровцами, мирного населения, войск НКВД и националистов, которые были в основном уроженцами Западной Украины и, естественно, гражданами СССР. Как минимум половина из этих жертв — на «хозяине» Украины и члене Политбюро с 1938 г. Хрущёве, то есть примерно по 82,5 тыс. человек (если брать за основу данные о 110 тыс. ликвидированных бандеровцев и около 55 тыс. погибших советских военнослужащих, сотрудников органов госбезопасности, милиции, пограничников и представителей партийного актива — подробнее в Гл. 1. § 2).

Большое внимание следует уделить репрессиям, происходившим на территории Украины. В статистической отчётности Отраслевого государственного архива Службы безопасности Украины хранится в единственном экземпляре «Документальная справка о массовых репрессиях на Украине в 1937–1938 гг.». В 99‑страничном деле находится богатый фактический материал: цифры, таблицы, цитаты из приказов, обзоры, аналитика. Согласно ему, за 1937 г. и первую половину 1938 г. на Украине было арестовано 267 579 чел. В 1937 г. к высшей мере наказания было приговорено 66 591 чел. В первой половине 1938 г. было расстреляно 54 390 чел., во второй половине того же года — 23 764, итого 78 154 чел. Всего в 1935–1940 гг. на Украине было осуждено 332 429 чел., в том числе к высшей мере наказания приговорено 161 748 чел.[122].

Чтобы вычислить, к скольким казням причастен Хрущёв, надо от 161 748 отнять 66 591 расстрелянных за 1937 г., когда его не было на Украине, и мы получим приблизительно 95 157. В 1935–1936 гг. цифры вряд ли превышали несколько сотен человек и особо не повлияют на результат.

Ещё одной формой жесточайших репрессий стало неведомое царям чисто сталинское изобретение — депортация малых российских народов (немцев, чеченцев, ингушей, татар и др.). Подробные данные о жертвах депортаций представлены в соответствующем параграфе (Гл. 1. § 3). Погибших во время переселения и/или уже в местах ссылки мы условно поделим между Берией и Хрущёвым, а также Кагановичем (наркомом НКПС) и Микояном (председателем Комитета продовольственного и вещевого снабжения Красной армии).

Причастность Хрущёва к репрессиям 1937–1938 гг. в Москве и на Украине несомненна и показана нами в Гл. 1. § 1. Учтены и его военные «подвиги», а именно «заслуги» в Киевском (1941) и Харьковском (1942) котлах (Гл. 1. § 2).

Итого в общей сложности на счёт структур, руководимых Лаврентием Берией, с большой натяжкой можно отнести около 144,7 тыс. чел., в то время как Никита Хрущёв причастен к гибели около 682,4 тыс. чел. На совести же ядра Политбюро — Кагановиче, Молотове, Микояне, Ворошилове, Калинине, ответственных вместе со Сталиным за «Большой террор», голодомор, коллективизацию, раскулачивание и т. д. в 1930–1940‑х гг., — более десяти миллионов человек (без жертв Гражданской войны и ленинского голода 1920‑х гг., под прикрытием которого грабили церкви)[123]. Общепризнанная цифра преступно-умышленного голодомора 1932–1933 гг., когда через систему Торгсин меняли вековые фамильные драгоценности на кусок хлеба — 7 млн человек[124]. Эта страшная история не является предметом нашего рассмотрения, так как не имеет прямого отношения ни к Берии, ни к Хрущёву, но подчёркивает, что по большому счёту с виновностью каждого члена Политбюро ещё предстоит разбираться историкам и юристам (см. таблицу 1).

Таблица 1

Сравнительный анализ жертв с участием структур, подчинённых Л.П. Берии, и регионов, руководимых Н.С. Хрущёвым

Как видно из соотношения жертв Берии и Хрущёва, страх разоблачения был мощнейшей пружиной, бросившей последнего в опаснейшую игру по уничтожению главного и достойнейшего претендента «на трон», по принципу русских пословиц «Пан или пропал» или «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Хрущёв был единственным из членов Политбюро, кто непосредственно руководил репрессиями в своих рекордно больших «вотчинах» СССР. Кроме того, из всего начальства только он «отметился» страшными «котлами» во время войны и, уже совместно с Кагановичем, голодом на Украине. Вклад остальных членов Политбюро в дело репрессий не столь очевиден. Их косвенное участие состояло в том, что они завизировали часть расстрельных списков в общей сложности на 43,6 тыс. чел. Все остальные жертвы террора проходили через ежовское НКВД и лично Сталина. Подписи товарищей на высоких должностях, как правило, мало на что влияли, так как большинство списков визировал сам «хозяин всея Руси», причём свой «божественный» автограф нередко ставил первым. Да и тысячи убитых по коллективно подписанным спискам меркнут перед хрущёвскими сотнями тысяч! Так что непосредственному организатору массовых убийств Хрущёву, стоявшему по своим «заслугам» особняком от всех остальных членов Политбюро, было во имя чего рисковать.

На долю Берии относят также вину за выпавшие на его время катынские зверства с расстрелом почти 22 тыс. польских военнопленных[125] по решению Политбюро ВКП(б) от 5 марта 1940 г. Однако будет несправедливым записывать загубленные жизни польских офицеров, солдат и чиновников на Берию. В 2010 г. Государственная дума РФ официально признала, что катынское преступление было совершено по прямому указанию Сталина и других советских руководителей[126], по-прежнему безвинных в глазах народа, прежде всего, членов Политбюро: Климента Ворошилова, Михаила Калинина, Вячеслава Молотова, Лазаря Кагановича, Андрея Андреева, Анастаса Микояна, Андрея Жданова и Никиты Хрущёва. Хотя в данной работе рассматриваются исключительно советские граждане, ставшие жертвами сталинской тирании, нельзя не отметить, что в Катыни полёг почти весь цвет польского офицерства. Данное обстоятельство, вкупе с не поддержанным в полной мере нашими войсками польским восстанием в преддверии освобождения Польши, были звеньями заблаговременно продуманной сталинской технологии по коммунистическому порабощению «братского народа».

Беда Берии была в том, что, по своим деловым качествам и занятости конкретными делами, он был слишком далёк от большинства, которое в силу невысокого профессионализма не могло не чувствовать шаткости своего положения. Особенно выделялись своей бесполезностью бывший и действующий министры обороны — Климент Ворошилов и Николай Булганин, а также полуграмотный «политрук-терминатор» государственного масштаба Никита Хрущёв.

Кроме того, Сталин, несомненно, позаботился о том, чтобы Берия был предан только ему лично, а со всеми остальными, особенно с военными, находился в постоянном позиционном конфликте. Вождь стремился, чтобы армейцы и НКВД испытывали друг к другу жгучую ненависть. Их сближение и симпатии в сталинской системе координат исключались, так как это могло обернуться заговором. И, как видим по судьбе Берии, «главному кукловоду» и талантливому политтехнологу такой расклад удался в полной мере.

Кроме побед на ядерно-космическом фронте, в активе Берии — важная победа над немцами по защите главнейшего ресурса войны, миллионы тонн которого невозможно было бы восполнить никаким ленд-лизом, а именно — кавказской нефти. К августу 1942 г. войска Северо-Кавказского фронта оказались отрезанными от Центра, были малочисленны, совершенно не подготовлены к горной войне и не обеспечили оборону. Отсутствие скоординированных действий Северо-Кавказского и Закавказского фронтов ставило под угрозу подступы к Закавказью с севера, особенно на стыке двух фронтов — на горных, труднодоступных, а, по ошибочному мнению наших военачальников, недоступных перевалах Большого Кавказа.

Для сдерживания натиска превосходящих сил противника пришлось в полном объёме использовать части НКВД. К ним в годы Великой Отечественной войны относились: оперативные войска (с января 1942 г. — внутренние); пограничные войска; войска по охране тыла действующей Красной армии; войска по охране железных дорог, войска по охране особо важных предприятий промышленности; войска по охране правительственной «ВЧ» связи; конвойные войска. Все они, кроме пограничных, обобщённо именовались внутренними войсками[127].

21 августа Лаврентий Берия по указанию Сталина прибыл на Кавказ. И надо же быть такому совпадению, что именно в этот день нацисты подняли над Эльбрусом свой флаг, символизируя захват Кавказа. Хотя для Лаврентия Павловича это была первая фронтовая командировка, выбор именно его кандидатуры был неслучаен: Берия имел большой опыт в управлении Закавказьем, отличался изобретательностью, хорошо знал горы, а главное — людей. Да и с собой он вёз команду толковых и квалифицированных работников НКВД, на которых мог полностью положиться. В их числе были уроженец тех мест, его первый заместитель генерал В.Н. Меркулов, хорошо знакомый с Кавказом; заместители генерал И.А. Серов, генерал внутренних войск И.А. Петров и большая группа старших командиров НКВД. В одном самолёте с Берией на Кавказ прибыл и разведчик, старший майор государственной безопасности П.А. Судоплатов, в распоряжении которого были самые засекреченные, спортивно подготовленные войска ОМСБОН (Отдельной мотострелковой бригады особого назначения), специализирующиеся на диверсионной работе в тылу противника, а также все партизанские отряды, в том числе и на Северном Кавказе.

В ту же команду Берия включил опытного армейского генерала, начальника оперативного управления Генштаба, также уроженца Кавказа генерал-лейтенанта Павла Ивановича Бодина с группой штабных офицеров. С 23 августа 1942 г. он возглавил штаб Закавказского фронта. Командующим вновь образованной Северной группы Закавказского фронта был назначен заместитель наркома НКВД по войскам генерал-лейтенант Иван Иванович Масленников. Ещё один уроженец Грузии — Б.З. Кобулов — вылетел на Кавказ раньше Берии и срочно приступил к проведению согласованных с Берией оборонительных мероприятий.

Но ещё за месяц до этого, 23 июля 1942 г., гитлеровские войска начали массированное наступление на Кавказ с целью захвата не только нефтяных, но и газовых, и рудных месторождений Баку, Грозного и т. д.

Уже в августе немцы захватили Армавир, Майкоп, Краснодар и Анапу, в сентябре Новороссийск, Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарию, Северную Осетию и Малогбек в Ингушетии. Главный Кавказский хребет был покорён профессионалами альпийской дивизии «Эдельвейс». До выхода немцев к кавказской нефти, а значит и до нашей военной катастрофы — потери «крови войны» — оставался всего один рывок. Множество турецких дивизий, сосредоточенных на границе с Кавказом, замерли в ожидании этого часа.

Горно-стрелковые войска немцев были, пожалуй, самой элитной и спортивно подготовленной дивизией с давними традициями. Созданы они были ещё в Первую мировую войну, в 1915 г., а в 1935 г. их лучшая горнопехотная дивизия получила звонкое наименование «Эдельвейс». Численность профессионалов-альпинистов была максимальной для фашистской армии — 22 тыс. чел.[128] Многие из них прекрасно представляли местность боевых действий, так как имели самые подробные карты с указанием расщелин, обрывов и т. д. «Все виды стрелкового оружия были предельно облегчены, при сохранении стандартных калибров, и, что самое важное, их прицельные системы были рассчитаны с учётом угла возвышения вплоть до ведения огня вертикально вверх или вертикально вниз»[129], — вспоминал военный альпинист Михаил Бобров. Это значит, что они могли стрелять точно по прицелу, не высовываясь из-за укрытий.

У нас же ведущий специалист в области оптики профессор В.К. Фредерикс был расстрелян в 1944 г. Жаль, что невозможно посчитать цену этого убийства в жизнях солдат, вынужденных целиться вне укрытия.

Пушки и миномёты наши солдаты с неимоверными трудом и жертвами таскали на верёвках, как в суворовские времена. Острая коса репрессий в немалой степени прошлась по конструкторам артиллерии, а создатели «катюш» — и директор, и замдиректора «Реактивного института», Клейменов и Лангемак — были расстреляны. В силу этого огневые точки красноармейцев были стационарны и легко уязвимы. У немцев же вся артиллерия, используемая в горах, была сборно-разборной и прекрасно приспособлена для транспортировки в условиях гор, быстро собиралась на новом месте, давая возможность широкого манёвра и скорого покидания выдавших себя мест.

Не более подготовлены, чем техника, были до вмешательства Лаврентия Берии и наши героические воины, которые держали позиции только благодаря беспримерному мужеству и огромным жертвам на «поле» боя. Отпор немецкой дивизии «Эдельвейс» пытались дать в том числе молодые курсанты военных училищ и пехотинцы, никогда не воевавшие в горах. И всё же наступление немцев на время было приостановлено.

Об огромном значении, соизмеримым со взятием Москвы, которое Гитлер отводил Кавказу, и о бешеном напоре его войск свидетельствует заявление фюрера на совещании в штабе группы армий «Юг», которое состоялось в начале июня 1942 г. Гитлер заявил: «Моя основная мысль — занять область Кавказа, возможно основательнее разбив русские силы… Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен ликвидировать войну»[130].

План фашистов по захвату Кавказа получил условное кодовое название «Эдельвейс». Он был изложен в директиве Гитлера № 45 от 23 июля 1942 г.[131]. Ещё до нападения на Советский Союз в типографиях Лейпцига, Берлина, Дрездена выполнялся специальный заказ Генерального штаба рейха. Там с секретным грифом «только для служебного пользования» печатался подробный путеводитель по Кавказу. К нему прилагались множество фотоснимков, справочных словарей, подробные красочные карты Северного Кавказа и Закавказья с указанием точных расстояний от Ростова до Баку и Орджоникидзе, от Нальчика до Сухуми и Тбилиси, от Пятигорска до Грозного и Махачкалы. Неудивительно, что незваные «гости», в отличие от наших солдат, прекрасно ориентировались на местности. Это позволяло им днём и ночью маневрировать, не срываясь в пропасть в самых неожиданных местах.

Из-за полнейшей неподготовленности наших солдат и командиров к горной войне ситуация быстро становилась критической. Кавказ уверенно «дрейфовал» в руки противника. Поэтому после получения задания Ставки главного командования действия Берии были буквально молниеносными. НКВД по всей территории СССР немедленно даётся указание выявить всех военнослужащих, имеющих альпинистский опыт, и безотлагательно направить нужное количество на Кавказ. В отличие от лелеющих «Эдельвейс» немцев, у нас учёт этих незаменимых в горной войне кадров напрочь отсутствовал.

В это же время Лаврентий Берия отбирает наиболее толковых руководителей и офицеров НКВД, большинство из которых были знакомы с местностью и людьми Кавказа. Кроме этого, невзирая на возраст, в немалом количестве привлекались местные жители, в первую очередь опытные охотники, хорошо знакомые со спецификой гор. Не остались в стороне и тренеры по альпинизму, в том числе старший инструктор, а в будущем заслуженный тренер России, почётный гражданин г. Санкт-Петербурга Михаил Бобров. Он оставил ценные мемуары, запечатлевшие героизм кавказских сражений с чудовищными, всепожирающими лавинами и собственным, едва не смертельном «плаванием» в её бешеном потоке. Им достоверно описаны и десятидневные боевые вахты с питанием всухомятку вдали от лагеря, когда на высоте 2–4 тыс. метров даже небольшая рана или простуда были смертельно опасны. А если боец срывался в пропасть, то должен был лететь молча, чтобы не выдать присутствие боевой группы товарищей.

Об экстренной отправке альпинистов на Кавказ в своих мемуарах вспоминает и Павел Судоплатов: «В августе 1942 года Берия и Меркулов (при этом разговоре присутствовал также Маленков) поручили мне экипировать всего за двадцать четыре часа 150 альпинистов для ведения боевых действий на Кавказе. Как только альпинисты были готовы к выполнению боевого задания, Берия приказал мне вместе с ним и Меркуловым несколькими транспортными самолетами вылететь из Москвы на Кавказ. Перелет был очень долгий. В Тбилиси мы летели через Среднюю Азию на С‑47, самолётах, полученных из Америки по ленд-лизу. Наши операции должны были остановить продвижение немецких войск на Кавказ накануне решающего сражения под Сталинградом. Первую посадку мы сделали в Красноводске, затем в Баку, где полковник Штеменко, начальник кавказского направления Оперативного управления Генштаба, доложил об обстановке. Было решено, что наше специальное подразделение попытается блокировать горные дороги и остановить продвижение частей отборных альпийских стрелков противника.

Сразу после нас в Тбилиси прибыла группа опытных партизанских командиров и десантников, руководимая одним из моих заместителей, полковником Михаилом Орловым. Они не дали немцам вторгнуться в Кабардино-Балкарию…»[132].

Трагизм войны с привлечением альпинистов международного уровня, часто знакомых между собой по соревнованиям и даже друживших, ярко и трогательно запечатлел Владимир Высоцкий:

Срочно организованное Берией буквально «суворовское» обучение шло непосредственно в период боевых действий. Но главное в том, что специалисты Генштаба, прибывшие с Лаврентием Павловичем, проверили боеготовность высшего командования Закавказского и Северо-Кавказского фронтов.

Всем крупным военачальникам пришлось сдавать очень непростые «экзамены» лично Берии и генштабистам по владению ситуацией в подчинённых им войсках. В результате без лишнего шума, чтобы сохранить «раскрученный» образ, прежде всех был «убран» с должности командующего Северо-Кавказского фронта друг Сталина по Гражданской войне символизирующий непобедимую Красную конницу маршал Семён Будённый. Его фронт был расформирован, а командование перешло к едва усидевшему в кресле генерал-лейтенанту Ивану Тюленеву, возглавлявшему Закавказский фронт. Ничем не проявил себя и оставался в тени Берии и член Военного совета фронта народный комиссар Каганович. Тем самым он подтвердил, что, как и почти все члены сталинского Политбюро, в отличие от наркома НКВД, был не более чем прекрасным исполнителем воли вождя.

Также с должностей были сняты ближайшие помощники Тюленева: начальник штаба фронта генерал-майор А.И. Субботин, начальник оперативного управления и заместитель командующего войсками Закавказского фронта генерал-майор Я.А. Ищенко, начальник разведотдела фронта полковник Симаков, командующие 9, 46, 47‑й армиями генерал-майоры В.Н. Марцинкевич, В.Ф. Сергацков[133]. 31 августа Ставка приняла решение об объединении Северо-Кавказского и Закавказского фронтов[134].

Берия, будучи уверен, что его подчинённые более квалифицированны и сообразительны в условиях горной войны, чем большинство армейских командиров, допустивших провальную ситуацию, создал две самостоятельные структуры управления: обычную армейскую и по линии НКВД. На высшем уровне оперативные группы войск возглавлялись генералами НКВД, на самом верху — Лаврентием Берией. По требованию Берии его заместителем Кобуловым был создан штаб НКВД по обороне Кавказа, в который входили сотрудники и офицеры госбезопасности. Он был основан в дополнение к уже существующему армейскому штабу Закавказского фронта, выполнявшему те же функции. В рамках НКВД были созданы две опергруппы по обороне Кавказа. Таким образом, созданная Берией структура управления НКВД не являлась полностью параллельной армейским войскам, как считают многие авторы[135].

Оперативную группу по обороне перевалов при Закфронте, которой подчинялись и полевые армейские войска, возглавил генерал-майор НКВД И.А. Петров, имевший богатый опыт пограничной службы. Ко всему прочему, он был одновременно и заместителем командующего Закавказским фронтом. Новый штаб, состоявший из работников НКВД, разместился там же, где и штаб фронта, — в Тбилиси, что, безусловно, облегчало взаимодействие и обеспечивало согласованность действий. Заместитель начальника штаба группы полковник М. Романов объяснял замысел Берии несколько узковато: «Мы объединяем специально выделенных снабженцев и хозяйственников, войска и управления НКВД. Тесная связь и полное взаимодействие с ЦК КП(б) Грузии и Совнаркомом Грузии; все вопросы по снабжению и проведению решений командования как можно быстрее проходят через нас. Эта структура помогает нам объединять все силы и средства»[136].

Был наделён огромными полномочиями подчинённый лично Берии замнаркома внутренних дел Кобулов, курировавший штаб НКВД по обороне Кавказа. В его распоряжении было около 30 старших офицеров НКВД, назначенных на должности командиров дивизий, начальников оперативных направлений и оперативно-чекистских групп, занятых разведкой и обороной перевалов. Они и направляли деятельность войсковых командиров.

Северной группой войск руководил также назначенный Лаврентием Павловичем генерал-лейтенант НКВД И.И. Масленников. Свои действия он обычно согласовывал с Берией, а иногда даже и с самим Сталиным, игнорируя, как утверждают некоторые историки, например, Лев Лурье, командующего фронтом Тюленева. Неудивительно, что в 1953 г. в специальной записке по делу Берии говорилось, что генерал Масленников, «несомненно, пользуясь покровительством Берии, нередко игнорировал указания командующего фронтом»[137].

После отъезда Берии в Москву, как утверждает тот же историк, командующий фронтом Тюленев говорил в адрес генерала Масленникова: «Как командование, так и штаб группы в силу каких-то причин считают совсем необязательным для себя докладывать Военному совету, штабу фронта о своих мероприятиях. Больше того, производя важнейшие перегруппировки войск, штаб группы, ссылаясь на прямые указания командующего группой, отказывается доносить в штаб фронта о передвижении и задачах дивизий…»[138]. Только вот незадача: в мемуарах Ивана Тюленева данного приказа или письма нет, а ссылку на архив или другой источник историк привести «забыл».

Но это «небольшое» недоразумение не мешало ему далее утверждать, что после отъезда наркома генерал-лейтенант Масленников по-прежнему напрямую общался с Москвой, игнорируя штаб фронта. В документах, направлявшихся им — Сталину, Берии, Тюленеву — имя последнего иногда просто вычёркивалось. Столь вопиющее нарушение субординации, констатирует автор, долго сходило Масленникову с рук, пока 11 декабря 1942 г. в дело не вмешался лично Сталин, который приказал генералу Масленникову «прекратить пререкания с Тюленевым и выполнять его директивы». Этим, по мнению Лурье, организационные недочёты Берии не исчерпываются.

Думаю, что вышеприведённая критика в адрес Лаврентия Павловича основана на сложившемся со времени хрущёвского переворота шельмовании маршала и обвинении во всех мыслимых грехах. Дело в том, что по своему статусу член ГКО и народный комиссар был на много ступеней выше командующего фронтом и фактически имел при себе два действующих параллельно совещательных органа — штаб НКВД и армейское командование. Прерогативу же принятия основных решений он оставил за собой. Поэтому Тюленеву и не следовало до обсуждения ряда вопросов знать мнение штаба НКВД, а готовить и докладывать собственные конкурентные предложения, чтобы нарком выбирал лучшее. Докладывать Сталину командующему такого уровня, как Масленников, без прямого на то указания председателя ГКО по собственной инициативе было и вовсе нереально. Когда обстановка на Северном Кавказе стабилизировалась, Сталин, а вслед за ним наверняка и Берия отменил прямой доклад командующего группой армий, и проблема субординации разрешилась.

Спрашивается, зачем хорошему писателю и историку, к.и.н. Льву Лурье и маршалу Гречко своими интерпретациями порочить имя Лаврентия Берии и боевого генерала НКВД Ивана Масленникова. На их долю и так выпали тяжелейшие испытания, приведшие обоих к трагической гибели в годы хрущёвского переворота. В момент ареста-убийства Берии 26 июня 1953 г. генерал Масленников командовал войсками МВД в качестве заместителя министра внутренних дел, то есть контролировал и стоящую в Москве дивизию НКВД им. Дзержинского. Естественно, что сразу после переворота, совершенного Хрущёвым с опорой на главных заговорщиков — министра обороны Булганина и «скороспелого» командующего Московским военным округом, без пяти минут маршала Москаленко, был смещён со своей должности и командир дивизии им. Дзержинского. Хотя наверняка и у него был шанс сохранить и должность, и жизнь. Но для этого он должен был присягнуть, как и все, главному бенефициару переворота Хрущёву, заявив, что Берия готовил смену власти силами его дивизии, намереваясь арестовать всех членов правительства. Об этом абсолютно логичном обстоятельстве говорит в своих мемуарах генерал Павел Судоплатов.

Но Иван Масленников поступил как истинный офицер и герой — он чуть ли не единственный из высокого начальства, кто отказался обелять Хрущёва, клевеща на своего «бесчеловечного» начальника, после чего в 1954 г. якобы покончил жизнь самоубийством, хотя наверняка был убит. В истинности этого факта, изложенного в мемуарах, можно, конечно же, сомневаться, но уж слишком нужен был Хрущёву именно такой сценарий. Мнение Героя Советского Союза, боевого генерала НКВД на весах истории дороже показаний тысяч нуждающихся материально или желающих славы «совдеповских» женщин, якобы изнасилованных коварным наркомом.

После казни Берии многие военные, а также лжеполитики и историки, выполняя задание партии, то есть лично первого секретаря, всеми силами дискредитировали убитого маршала. Но зачем же и сегодня продолжать эту порочную практику? Невозможно отрицать, что оборона Кавказа была полностью перестроена Берией. Новые назначенцы и бодрящее присутствие войск НКВД как организующей боевой силы обеспечили перелом на театре боевых действий.

Как и в дальнейшей работе с учёными по ядерному проекту, Берия, несмотря на строгость и большое количество кадровых перестановок, избегал репрессий комсостава. Командиры, снятые со своих должностей, как правило, продолжали фронтовую службу на менее ответственных участках.

Ни один другой представитель Ставки не вершил сугубо военные дела, не перестраивал систему подготовки к войне на конкретной местности, не подбирал в массовом порядке новое армейское руководство, укрепляя его своими проверенными и надёжными кадрами, в итоге отстоявшими этот важнейший участок фронта. Высокую оценку деятельности по обороне Кавказа Берия получил от непредвзятых союзников, уехав в Москву после месяца напряжённейшей работы непосредственно в войсках. Выстроив прочную систему военного управления, нарком уже мог и на расстоянии держать руку на пульсе боевых действий. В конце ноября 1942 г. в Орджоникидзе прибыла военная делегация во главе с бывшим министром обороны и личным представителем президента США генералом Патриком Хёрли, который после посещения оборонительных укреплений высоко оценил систему обороны, моральный дух и стойкость солдат НКВД[139].

Зато верный хрущёвско-большевистской лжи, «премированный» званием маршала в 1955 г. вскоре после уничтожения маршала Берии и Героя Советского Союза генерала Масленникова недавний министр обороны СССР А.А. Гречко, не утруждая себя доказательствами, заученно вещал в мемуарах: «Большой вред боевым действиям 46‑й армии на перевалах Главного Кавказского хребта нанёс Берия. 23 августа он прибыл в штаб армии в качестве члена Государственного Комитета Обороны. Вместо оказания конкретной помощи командованию в организации прочной обороны Берия фактически внёс нервозность и дезорганизацию в работу штаба, что приводило к нарушению управления войсками»[140].

Для сомневающихся в роли Лаврентия Берии в этом грандиозном деле раскроем ещё некоторые детали «чудесного» спасения советского Кавказа, находящегося на краю гибели.

Осенью 1941 г., уверенно продвигаясь к Москве, Гитлер, вопреки советам военачальников, разделил войска, чтобы одновременно со столицей захватить кавказские нефтяные районы. Вначале ему и в этом сопутствовала удача. Немцами был захвачен Ростов-на-Дону. Уже в этом сражении в составе войск Ростовского гарнизона мужественно бились с фашистами войска НКВД. За период боёв на Ростовском направлении они уничтожили более 8000 врагов, 42 танка (11 захватили), около 30 орудий, 52 миномёта[141]. По мере замедления продвижения на Москву Гитлер ослабил натиск на южном направлении, и Ростов был отбит. Значительный вклад в оборону внесли бронепоезда НКВД. Но после поражения под Москвой южное направление вновь стало для фюрера приоритетным.

Весной 1942 г. гитлеровские войска особенно активизировали свои наступательные действия. Фашистское руководство планировало к 25 сентября 1942 г. захватить бакинский нефтяной район, а до выпадения снега и закрытия перевалов преодолеть Главный Кавказский хребет[142].

Ожесточённые сражения на Северном Кавказе начались 25 июля 1942 г. Вскоре фашистской армии удалось прорвать советскую оборону и вновь захватить Ростов-на-Дону. Действия наших войск были оценены Ставкой как крайне неудачные. Летняя кампания 1942 г. резко ухудшила положение войск Красной армии. Были перерезаны важнейшие пути, связывающие центр страны с Кавказом.

В этих трудных условиях бойцами 19 дивизии НКВД было уничтожено ещё более 2000 фашистов, 3 артиллерийские и 4 миномётные батареи, 17 танков и более 60 единиц другой техники и вооружения. За мужество и отвагу 153 воина-чекиста были удостоены правительственных наград[143].

Для объединения усилий обороняющихся войск в составе Закавказского фронта было сформировано две войсковые группы: 8 августа 1942 г. — Северная (командующий — генерал-лейтенант НКВД И.И. Масленников) и 1 сентября — Черноморская (командующий — генерал-полковник Я.Т. Черевиченко). Перед войсками Северной группы Закавказского фронта была поставлена задача вести оборонительные бои и в кратчайшие сроки оборудовать основной рубеж вдоль берегов Терека и Уруха в районе центрального участка Главного Кавказского хребта с целью прикрытия подходов к важнейшим экономическим районам Северного Кавказа.

После всесторонней оценки ситуации на фронте Берия 28 августа 1942 г. подписал директиву, в которой вся вина за создавшееся положение была возложена на штаб и командование Закавказского фронта и 46 армии[144].

Оставляя генерала Тюленева на должности, Берия, очевидно, исходил из того, что небольшой период пребывания командующего на Кавказе объективно не позволил ему досконально познакомиться с особенностями местности, а главное, с людьми и хозяйством сложнейшего региона, которым является Кавказ. Кругозор и влияние Берии как недавнего хозяина этого края были, конечно, несопоставимы. Только он мог мобилизовать Закавказье на изыскание человеческих и материальных ресурсов.

Поскольку Берия персонально отвечал перед Сталиным и ГКО за оборону Кавказа, то всё руководство не только войсками НКВД, но и армейскими соединениями и республиканскими властями он моментально замкнул на себя. Созданная им уникальная система управления исключала такие изъяны больших структур, как умышленная или случайная дезинформация, утаивание неверных ходов, негативных результатов и прочих промахов.

При обычной системе управления бывает очень непросто определить конкретного виновника неудач и сбоев, так как результат складывается из действий множества служб. Например, не вовремя подвезли снаряды или горючее, не организовали питание, не обеспечили обмундированием или горным снаряжением, опоздало подкрепление, разведка дала неверные данные. Даже прогноз погоды — буранов, метелей, схода снежных лавин, температуры в горах — имел огромное значение при планировании боевых действий.

Параллельно выстроенная система НКВД и армейских соединений на низшем и среднем уровнях управления создавала идеальные конкурентные условия и жесточайший взаимный контроль, не ослабевающий даже на поле боя. Командиры НКВД и армейские соревновались во владении ситуацией и выработке предложений. Надо всем этим был как бы «филиал» Генштаба во главе с опытнейшим штабистом генералом Павлом Бодиным, а также Кобуловым и, конечно же, Берией.

Где имеют место соревнование и конкуренция, там, естественно, не обойтись без конфликтов. «Холодка» в отношениях, а иногда и более длительного обсуждения принимаемых решений наверняка хватало. Но в результате качество управления, несомненно, выиграло, и буквально за месяц наметился существенный перелом в нашу сторону.

Для организации обороны распоряжением Лаврентия Берии 23 августа 1942 г. была сформирована специальная оперативная группа из числа офицеров НКВД[145]. Под руководством органов и войск НКВД к уничтожению противника на горных участках местности были привлечены горно-стрелковые подразделения, а также жители горных аулов, охотники, партийный актив и комсомольские группы. Приказом НКВД от 10 августа 1942 г. для обороны важнейших административно-промышленных центров и стратегических коммуникаций были сформированы Орджоникидзевская, Грозненская, Махачкалинская, Гудермесская, Нальчикская, Сухумская, Тбилисская стрелковые дивизии войск НКВД. При неудавшейся попытке генерала армии Тюленева, вначале не понявшего замысел наркома, получить у него разрешение о выделении войск НКВД в состав фронта Лаврентий Павлович отдал приказ, в котором дивизиям войск НКВД отводилась решающая роль в защите укрепрайонов[146].

Уже через несколько дней пребывания Берии на Кавказе приказом командующего Закавказского фронта от 26 августа 1942 г. по согласованию и по инициативе наркома на базе укрепрайонов были образованы Владикавказский, Грозненский и Махачкалинский особые оборонительные районы[147]. Командиры дивизий войск НКВД одновременно являлись начальниками особых оборонительных районов, на них возлагалась вся полнота ответственности за подготовку к обороне. Армейские руководители, таким образом, попадали к ним в подчинение, что, естественно, многим не нравилось. Но Берия жёсткой рукой выстраивал под себя уникальную систему управления, которую, конечно же, не изучали в военных академиях.

Без приказа наркома внутренних дел запрещалось использовать дивизии войск НКВД в обороне и боевых порядках действующей армии на других участках фронта[148]. После занятия обороны войска НКВД, как повелось у пограничников, не имели права отступать без приказа. Согласно концепции Берии, наряду со штабом Закавказского фронта, осуществлявшим руководство обороной Северного Кавказа, эти же функции выполнял и созданный по требованию Лаврентия Павловича штаб НКВД.

Генерал армии Тюленев принял к неукоснительному исполнению «сконструированную» Берией систему управления войсками, хотя, несомненно, имел возможность её оспорить на уровне Генерального штаба и лично Сталина. В целях объединения усилий по обороне Северо-Кавказского региона был определён порядок взаимодействия частей Красной армии и войск НКВД. В директиве командующего Северной группы войск генерал-лейтенанта НКВД И.И. Масленникова от 23 августа 1942 г. определялись задачи обороняющимся частям по отражению агрессии врага в центральной части Северного Кавказа[149].

Для сооружения в короткие сроки мощных оборонительных укреплений вдоль рек Терек, Урух необходимо было в первую очередь установить прифронтовой порядок и пресечь действия диверсантов, бандгрупп, уклонистов от призыва в армию и дезертиров. В августе 1942 г. здесь действовало более 80 бандгрупп, 3 бандформирования, 12 диверсионных групп противника[150]. Неспокойней всего было в Северо-Кавказском регионе. Оперативно было проведено 43 специальных войсковых операции и ликвидировано 2345 бандитов[151], задержано 184 шпиона и диверсанта, 3004 дезертира и бандита, 9406 уклонившихся от оборонных работ и около 12 тыс. нарушителей прифронтового режима[152]. Только после наведения порядка стало возможным без опасения диверсий сооружение в кратчайшие сроки мощных оборонительных укреплений.

Для обеспечения безопасности в укрепрайонах устанавливалась круглосуточная пропускная система, в том числе на основных автомагистралях. В течение пяти дней из районов обороны были высланы все лица, состоявшие на оперучёте, выставлены контрольно-пропускные посты. Движение беженцев и отходящих армейских частей осуществлялось по специальным маршрутам[153].

Оперативными группами НКВД из прилегающих к этим дорогам селений были предусмотрительно эвакуированы старики, женщины и дети, а мужчины привлечены к оборонительным работам. Было взято на учёт 175 различных перевалов и горных проходов. На каждом из них были назначены старшие оперативные начальники из числа сотрудников госбезопасности и офицеров внутренних войск НКВД.

Огромное внимание уделялось специальной альпинистской подготовке. С 18 октября по 5 ноября 1942 г. был проведён сбор командиров по подготовке инструкторов-альпинистов в количестве 200 чел. Кроме этого, для обороны перевалов из состава ОМСБОН выделили группу спортсменов-альпинистов численностью 270 человек. Вскоре были подготовлены 6 групп подрывников общей численностью 500 человек, а также специальные отряды для действий в тылу фашистских войск. Кроме этого, в августе — сентябре 1942 г. инструкторы-альпинисты под руководством Т. Майсурадзе подготовили 12 альпийских горнострелковых отрядов численностью 3457 чел.[154]. Но это было всё же далеко не 22 тыс. профессионалов, которые сражались во вражеской дивизии «Эдельвейс».

Одновременно с организацией обороны Главного Кавказского хребта проводились мероприятия по подготовке оборонительных сооружений в особых укрепрайонах. Один только Махачкалинский укрепрайон возвёл 8 полевых оборонительных рубежей протяженностью 700 км с дополнительными заграждениями по Каспийскому побережью, рекам Терек и Сулак[155]. Укрепрайоны были, как правило, разделены на рубежи и сектора, включали в себя систему узлов сопротивления и опорных пунктов, пулемётных и артиллерийских дотов и дзотов, соединённых между собой ходами сообщений. Важное значение придавалось созданию противотанковых и минных заграждений. Всего же на Северном Кавказе было построено около 3 тыс. км различных инженерных заграждений. Только на вагоноремонтном заводе Северной Осетии было изготовлено около 3000 штук «различных заграждений»[156]. После вмешательства Берии и массовой мобилизации местного населения количество строителей было увеличено в 6 раз. Снабжение районов обороны строительной техникой, шанцевым инструментом и продовольствием возлагалось на Комитеты Обороны национальных республик.

Кроме добровольцев из кавказских народов, занятых на строительстве, в составе войск НКВД также действовали сформированные из горцев добровольческие отряды. Среди них был Сванский отряд во главе с офицером войск НКВД Н. Лукашевым, бойцы которого героически сражались с фашистами на перевалах Бечо и Басса и не допустили прохода вражеских войск на южные склоны Кавказского хребта. К сожалению, даже эти факты доблестного участия в обороне, как и в целом в действующей армии, не учитывались при массовой сталинской депортации кавказских народов в конце войны. Ни для каких семей не было исключений.

Решающий вклад войск НКВД в победу на Северном Кавказе на огромном фактическом материале глубоко и всесторонне исследован в диссертации д.и.н. В.П. Сидоренко.

Он пишет: «В публикациях ученых-историков по-разному оценивается роль Л.П. Берии в битве за Кавказ. Как нам представляется, в условиях сложной военно-стратегической обстановки, сложившейся летом 1942 г. на Северном Кавказе, его действия по организации обороны укрепрайонов и горных коммуникаций позволили преградить выход фашистов в Грузию, повысить дисциплину и организованность обороняющихся войск, поднять их моральный дух»[157].

На мой взгляд, невозможно не согласиться с выводами Сидоренко в главном, но они нуждаются в существенном дополнении. Кроме дисциплины, организованности и морального духа, Берия кардинально перестроил всю систему управления войсками. Как упоминалось выше, он заменил ближайших заместителей командующего фронтом генерала Тюленева, возложив всю ответственность за успех дела на НКВД, чем поставил всё армейское руководство в подчинённое положение. Тем самым был осуществлён жёсткий взаимоконтроль и выверенность информации, поступающей наверх. Он мобилизовал руководство всех кавказских республик на изыскание людских, материальных и продовольственных ресурсов для помощи фронту.

Берия существенно усилил инженерные войска и в кратчайшие сроки организовал производство и возведение противотанковых и противопехотных заградительных сооружений[158]. С помощью аппарата НКВД им были выявлены и собраны в единый боевой «кулак» все опытные тренеры и спортсмены-альпинисты СССР. В кратчайшие сроки им было организовано обучение азам альпинизма для всех, кто волей судьбы оказался на Северо-Кавказском фронте. В считаные дни в Тбилиси был освоен выпуск альпинистского снаряжения.

В сентябре 1942 г. Лаврентий Берия, думается, с чувством выполненного долга и уверенностью в прочности отстроенной им уникальной системы управления войсками с опорой на комсостав НКВД покинул Кавказ. Вскоре противник после ожесточённых боёв на всех основных перевалах вынужден был отказаться от дальнейшего наступления. В донесении Гитлеру немецкое командование заявляло: «Мы потеряли около 5000 солдат и офицеров, сотни машин. Нам придется держать большие гарнизоны в каждом ущелье, бросать крупные силы для охраны дорог и троп… Борьбу за перевал можно будет развернуть в полную меру только после подавления партизанского движения…»[159]

В феврале 1943 г. из альпинистов органов НКВД и армейских горно-стрелковых частей были сформированы три специальных подразделения, возглавляемые начальником альпинистского отделения оперативной группы НКВД штаба Закавказского фронта. Их героическими усилиями 13 февраля 1943 г. был снят фашистский флаг с вершины Эльбруса, а 17 февраля 1943 г. — вражеский вымпел. Наконец был водружён советский флаг. Поверженные гитлеровские штандарты были переданы командованию фронта.

Берия, безусловно, внёс решающий вклад в то, что немцы не смогли получить вожделенные ресурсы и в полную мощь использовать свой огромный технический потенциал в ставшей разгромной для них Сталинградской битве и других сражениях. Во многом ошельмованные, как и сам Берия, войска НКВД, а было их к началу войны более 340 тыс. чел.[160], внесли огромный вклад в оборону не только Кавказа, но и Ленинграда, Москвы, в сражение на Курской дуге, в Сталинградскую и другие битвы Великой Отечественной войны. Трудно переоценить вклад в победу партизанского движения, которое координировалось и непосредственно управлялось офицерами элитного подразделения ОМСБОН, созданного по инициативе Берии в начале войны.

Неслучайно Лаврентий Берия в 1945 г. был удостоен звания маршала, а среди его доблестных защитников Отечества было 306 Героев Советского Союза[161], что в относительной численности выше, чем во всей Красной армии!

После разгрома немцев на Кавказе Берия смог снова вернуться к своим непростым обязанностям. Он талантливо и умело руководил не только войсками НКВД СССР, но также военной промышленностью, разведкой, а вскоре и созданием в кратчайшие сроки надёжного ядерного щита, обеспечившего стране на многие десятилетия мирное небо.

В биографии Хрущёва, как уже указывалось, находим свершения только со знаком «минус». Он со своим опытом «ока Сталина» во время войны, «терминатора» в Москве и на Украине, был не в состоянии контролировать сложнейшую ядерно-ракетную сферу, созданную непосредственно под руководством Лаврентия Берии. Отсюда десятки и даже сотни тысяч загубленных жизней и загрязнение громадных территорий.

Так, в ходе учений на Тоцком полигоне (14 сентября 1954 г.), проходивших с применением ядерного оружия под руководством маршала Жукова, тоже не знакомого с этим ноу-хау, были облучены около 45 тыс. военнослужащих и 10 тыс. гражданских, проживавших вблизи. Но это ещё, как говорится, «цветочки». А вот 29 сентября 1957 г. имела место настоящая экологическая катастрофа, соизмеримая с Чернобылем. Произошла она на химкомбинате «Маяк» и получила название «Кыштымская авария». Её причиной стал элементарный выход из строя системы охлаждения, попросту говоря, поломка водопровода, не налаженного в течение целого года. В результате длительного головотяпства, абсолютно немыслимого при дотошном и требовательном Берии, взорвалась ёмкость объёмом 300 м³ с высокоактивными ядерными отходами. При этом произошло загрязнение территории длиной более 300 км, площадью 23 тыс. кв. км и населением порядка 270 тыс. чел., в разной степени подвергнутых радиационному облучению.

Были аварии и менее значительные, многие удалось скрыть, а высокую смертность — засекретить. Одна из них произошла 24 октября 1960 г. на космодроме «Байконур». Там из-за падения дисциплины и нарушения техники безопасности имел место взрыв ракетного топлива, унёсший жизни, по разным оценкам, от 74 до 126 чел., включая главнокомандующего Ракетных войск стратегического назначения (РВСН) маршала М.И. Неделина.

Несмотря на жаркий 1942 г., когда до решительного перелома в войне было ещё не близко, Берия, добыв разведданные о деятельности зарубежных учёных-ядерщиков, понял, что и нам необходимо форсировать работы по атомному проекту.

Поэтому 6 октября 1942 г. он подготовил сообщение на имя Сталина, в котором охарактеризовал ситуацию по урановым проектам в других странах и предложил немедленно возобновить работы, остановленные в связи с войной. Ниже приведён этот весьма обстоятельный исторический документ:

«С целью получения нового источника энергии в ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей.

В 1939 году во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности.

Из прилагаемых совершенно секретных материалов, полученных НКВД СССР из Англии агентурным путём, следует, что английский Военный кабинет, учитывая возможность успешного разрешения этой задачи Германией, уделяет большое внимание проблеме использования энергии урана для военных целей.

В силу этого при Военном кабинете создан комитет по изучению проблемы урана, возглавляемый известным английским физиком Г.П.Томсоном. Комитет координирует работу английских ученых, занимающихся вопросами использования атомной энергии урана как в отношении теоретической, экспериментальной разработки, так и чисто прикладной, т. е. [вопросами] изготовления урановых бомб, обладающих большой разрушительной силой.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза, было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном комитете обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросом атомной энергии урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования этих материалов…»[162].

В справке 1-го управления НКВД СССР, приложенной к письму, даются более подробные данные о научной стороне вопроса:

«…а) эти исследования основаны на использовании одного из изотопов урана — урана-235, обладающего свойством эффективного расщепления. Для этого используется урановая руда, наиболее значительные запасы которой имеются в Канаде, в Бельгийском Конго, в Судетах и в Португалии;

б) французские ученые Хальбан и Коварский, эмигрировавшие в Англию, разработали метод выделения изотопа урана-235 путём применения окиси урана, обрабатываемого тяжелой водой…

в) в освоении производственного метода выделения урана-235, помимо ряда научно-исследовательских учреждений Англии, непосредственное участие принимают: Вульвичский арсенал, а также фирма «Метро-Виккерс», химический концерн «Империал Кемикал Индастриес». Этот концерн дает следующую оценку состояния разработки метода получения урана-235 и производства урановых бомб: «Научно-исследовательские работы по использованию атомной энергии для урановых бомб достигли стадии, когда необходимо начать работы в широком масштабе. Эта проблема может быть разрешена, и необходимый завод может быть построен»;

г) урановый комитет добивается кооперирования с соответствующими научно-исследовательскими организациями и фирмами США (фирма Дюпон), ограничиваясь лишь теоретическими вопросами.

Прикладная сторона разработки основывается на следующих главных положениях, подтвержденных теоретическими расчетами и экспериментальными работами, а именно:

Профессор Бирмингамского ун [иверсите] та Р.Пейерлс определил теоретическим путём, что вес — 10 кг урана-235 является критической величиной. Количество этого вещества меньше критического устойчиво и совершенно безопасно, в то время как в массе урана-235, большей 10 кг, возникает прогрессирующая реакция расщепления, вызывающая колоссальной силы взрыв.

При проектировании бомб активная часть должна состоять из двух равных половин, в своей сумме превышающих критическую величину. Для производства максимальной силы взрыва этих частей урана-235, по данным профессора Фергюсона из научно-исследовательского отдела Вульвичского арсенала, скорость перемещения масс должна лежать в пределах 6000 футов/секунду. При уменьшении этой скорости происходит затухание цепной реакции расщепления атомов урана и сила взрыва значительно уменьшается, но все же во много раз превышает силу взрыва обычного ВВ. Профессор Тейлор подсчитал, что разрушительное действие 10 кг урана-235 будет соответствовать 1600 тонн ТНТ…

При производстве таким заводом 36 бомб в год стоимость одной бомбы будет равна 236 000 фунтов стерлингов по сравнению со стоимостью 1500 тонн ТНТ в 326 000 фунтов стерлингов.

Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

1. Верховное военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического использования атомной энергии урана (уран-235) для военных целей.

2. Английский Военный кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

3. Урановый комитет английского Военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

4. Усилия и возможности наиболее крупных ученых, научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена»[163].

В этих документах просматривается высочайшая квалификация Лаврентия Павловича, сумевшего на нескольких страницах донести до Сталина и прочих членов Политбюро суть абсолютно новой для человечества проблемы. Всем стало предельно ясно, что теоретические вопросы ядерного взрыва на Западе уже решены, и теперь дело за конструкторами, технологами и производством.

В Англии, несмотря на огромное напряжение войны с Гитлером, целый ряд крупнейших фирм уже подключился к разработке проектно-конструкторной и технологической документации. Более того, в решении этой задачи англичане организовали тесную кооперацию с американцами, которые также напряжённо работали в этой сфере. Кстати, невзирая на тесное сотрудничество с СССР в рамках антигитлеровской коалиции — т. н. «братства по оружию», от одного из «братьев», а именно Сталина, вся эта информация была абсолютно засекречена и добывалась нашей разведкой с риском для жизни. Надо отметить, что в дальнейшем некоторые из «братьев» коммунистов, к примеру, муж и жена Розенберги, будут казнены в Америке на электрическом стуле.

Но вернёмся к документу Берии. Показав широчайший размах работ над ядерной бомбой, автор записки не забывает просветить Сталина и в стоимости бомб и в страшной разрушительной силе, при которой взрыв десяти кг оказался разрушительней 1,5 млн кг тротила.

Результатом аналитической записки стали практические действия. Ещё 28 сентября 1942 г. ГКО выпустил распоряжение «Об организации работ по урану» и одобрил создание специальной лаборатории по исследованию атомного ядра при Академии наук. 11 февраля 1943 г. курировать атомный проект было поручено В.М. Молотову, а его заместителем был назначен Л.П. Берия. При этом обязанность непосредственного руководства работами была возложена на заместителя председателя СНК СССР, наркома химической промышленности М.Г. Первухина вместе с ранее курировавшим проект уполномоченным ГКО СССР по науке С.В. Кафтановым. По смелому предложению Лаврентия Берии, научное руководство проектом было возложено на 40‑летнего профессора И.В. Курчатова. В этом же году он, не без ходатайства Берии, получил звание академика.

По воспоминаниям Павла Судоплатова, в том же 1943 г. физик Нильс Бор, бежавший из оккупированной нацистами Дании в Швецию, попросил находившихся там видных учёных Елизавету Мейтнер и Ханнеса Альвена проинформировать правительство и учёных Советского Союза, в частности Петра Леонидовича Капицу, о том, что его посетил немецкий физик, нобелевский лауреат — Вернер Гейзенберг. Он был крайне обеспокоен тем, что в Германии обсуждается создание атомного оружия, и предложил международному научному сообществу отказаться от его создания, несмотря на давление со стороны правительств.

Эта информация была доведена до Сталина. На Западе учёные высоко оценивали научный потенциал советских физиков, им были хорошо известны такие наши корифеи как Иоффе и Капица. Зарубежные исследователи полагали, что, передав информацию об атомных секретах Советскому Союзу и объединив усилия, будет возможно опередить нацистов в создании атомной бомбы[164]. Это ещё раз подтверждает, что затягивание начала войны, вопреки устоявшемуся мнению, работало не на нас, а на Гитлера.

Во время военных действий информация продолжала поступать и по другим каналам. В 1944 г. в Москву вернулся советский разведчик Г.М. Хейфец, встречавшийся со многими известными учёными, занятыми в атомном проекте, в том числе с главным разработчиком ядерного оружия в США Робертом Оппенгеймером. Согласно его докладу, последний был глубоко озабочен тем, что Германия может опередить США в создании бомбы. Сталин интуитивно, или прислушиваясь к мнению Берии, понимал, что нужно любой ценой уничтожить в зародыше ядерное производство и исследовательские центры Гитлера. Для этого нужно дойти до Берлина, а возможно, и пойти дальше, не забывая и про собственные работы в этом направлении.

В бесценных воспоминаниях Павла Судоплатова, а также многих академиков, включая Курчатова и других крупных специалистов, занятых в атомном проекте, Берия предстаёт талантливым и вполне человечным организатором грандиозного дела. На горе Хрущёву, учёный воссоздал правдивую картину эффективнейшей работы руководимых Берией спецслужб. А их интересы простирались от Европы до Америки, от иранских курдов до Западной Украины, от спецопераций по уничтожению противников до разветвлённой сети интеллектуальной разведки ядерных секретов.

Руководя сложнейшим коллективом светочей современной науки, Берия решил сделать упор на более тесное сотрудничество, улучшив с ними отношения и избавившись от критического настроя физиков к органам НКВД. В частности, по его заданию, Судоплатов приглашал Курчатова, Кикоина и Алиханова к себе обедать, дабы наладить с учёными доверительные отношения с органами безопасности: «Мы вели себя с ними как друзья, доверенные лица, к которым они могли обратиться со своими повседневными заботами и просьбами»[165]. Более того, Берия сам приезжал в лабораторию учёных и заверил их, что ни к ним, ни к их родственникам никаких репрессивных мер применяться не будет, и в этом плане они могут быть абсолютно спокойны. Думаю, что «выбить» подобную «индульгенцию» для всех участников проекта у Сталина было весьма непросто даже для Берии. В зоне ответственности Лаврентия Павловича репрессий практически не было.

Благодаря успешным мероприятиям по обороне Кавказа, слаженной работе разведки на ниве «ядерных секретов» и огромной инициативе на посту заместителя формального куратора атомного проекта Молотова политический авторитет Берии неуклонно рос. Поэтому 10 июля 1944 г. Первухин и Курчатов направили в ГКО на имя Л.П. Берии записку с проектом Постановления ГКО, в которой были предложены необходимые мероприятия по расширению работ и созданию в ГКО Совета по урану в составе: Берия Л.П. (председатель), Первухин М.Г. (зам. председателя) и Курчатов И.В.[166] Но официально куратором атомного проекта Берия был назначен лишь 3 декабря 1944 г., Постановлением ГКО № 7069сс «О неотложных мерах по обеспечению развертывания работ, проводимых Лабораторией № 2 АН СССР»[167]. С этого дня он отвечал головой за темпы создания ядерного оружия в СССР.

20 августа 1945 г., спустя 14 дней после атомной бомбардировки Хиросимы, Берия стал председателем Специального комитета при Совете Министров СССР, а к декабрю того же года он уже окончательно сложил с себя обязанности наркома внутренних дел.

По указанию Берии все учёные, задействованные в атомном проекте, были обеспечены хорошим жильём, дачами, специальным питанием и медицинской помощью, пользовались спецмагазинами. Отныне их личные дела хранились в секретариате Берии под его строгим контролем, будучи, наряду с атомными секретами, недоступными для спецслужб.

Доказательством того, что Лаврентий Берия не на словах, а на деле оградил учёных от НКВД, служит следующий случай. В начале 1944 г. поступил донос на младшего брата учёного-физика И.К. Кикоина — А.К. Кикоина, тоже видного физика. Тот якобы «засомневался в мудрости» политического руководства страны в разговоре со своим коллегой. После того, как информация об этом дошла до Берии, вместо наказания старшему брату было рекомендовано воздействовать на младшего, чтобы впредь избежать таких прецедентов.

«Я был удивлён, — вспоминает Судоплатов, — что на следующий день Берия появился в лаборатории у Кикоина, чтобы окончательно развеять его опасения относительно брата. Он собрал всю тройку — Курчатова, Алиханова, Кикоина — и сказал в моем присутствии, что генерал Судоплатов придан им для того, чтобы оказывать полное содействие и помощь в работе; что они пользуются абсолютным доверием товарища Сталина и его личным. Вся информация, которая предоставляется им, должна помочь в выполнении задания советского правительства. Берия повторил: нет никаких причин волноваться за судьбу своих родственников или людей, которым они доверяют, — им гарантирована абсолютная безопасность. Учёным будут созданы такие жизненные условия, которые дадут возможность сконцентрироваться только на решении вопросов, имеющих стратегически важное значение для государства»[168].

По воспоминаниям академика Ю.Н. Харитона и Ю.Н. Смирнова, (изложенных в их совместной статье «Мифы и реальность советского атомного проекта»): «С переходом атомного проекта в руки Берии ситуация кардинально изменилась. Хотя П.Л. Капица, принимавший на первых порах участие в работе Особого Комитета и Технического Совета по атомной бомбе, в письме Сталину отозвался о методах нового руководителя резко отрицательно. Берия быстро придал всем работам по проекту необходимый размах и динамизм. Этот человек, явившийся олицетворением зла в новейшей истории страны, обладал одновременно огромной энергией и работоспособностью. Наши специалисты, входя в соприкосновение с ним, не могли не отметить его ум, волю и целеустремленность. Убедились, что он первоклассный организатор, умеющий доводить дело до конца. Может быть, покажется парадоксальным, но Берия, не стеснявшийся проявлять порой откровенное хамство, умел по обстоятельствам быть вежливым, тактичным и просто нормальным человеком. Не случайно, у одного из немецких специалистов Н. Риля, работавшего в СССР, сложилось очень хорошее впечатление от встреч с Берией»[169].

К счастью, для объективной оценки личности Берии, получившего возможность быть не винтиком в сталинском механизме, а самим собой, существуют воспоминания и других участников грандиознейшего проекта. В этой связи особый интерес представляет двухтомник «Берия и советские ученые в Атомном проекте» за авторством д. ф‑м.н., заслуженного деятеля науки РФ, профессора НИЯУ «МИФИ» Н.А. Кудряшова. Имея возможность лично общаться с некоторыми из современников той эпохи, в своих книгах он приводит огромное количество воспоминаний о Лаврентии Павловиче.

Один из ветеранов и руководителей атомной промышленности Андраник Мелконович Петросьянц, работавший в 1947–1953 гг. заместителем начальника Первого главного управления по вопросам оборудования и снабжения при Совете Министров СССР, так написал о причинах назначения Лаврентия Павловича руководителем всех работ по атомному проекту: «Среди всех членов Политбюро ЦК КПСС и других высших руководителей страны Берия оказался наиболее подготовленным в вопросах технической политики и техники». Далее Петросьянц, повторив хрущёвский штамп, крепко вбитый в народное сознание, продолжил: «В интересах исторической справедливости нельзя не сказать, что Берия, этот страшный человек, руководитель карательного органа нашей страны, сумел полностью оправдать доверие Сталина, использовав весь научный потенциал ученых ядерной науки (Курчатова, Харитона и многих, многих других), имевшихся в нашей стране. Он придал всем работам по ядерной проблеме необходимые размах, широту действий и динамизм. Он обладал огромной энергией и работоспособностью, был организатором, умеющим доводить всякое начатое им дело до конца. Часто выезжал на объекты, знакомился с ходом и результатами работ, всегда оказывал необходимую помощь и в то же время резко и строго расправлялся с нерадивыми исполнителями, невзирая на чины и положение. В процессе создания первой советской ядерной бомбы его роль была в полном смысле слова неизмеримой. Его усилия и возможности в использовании всех видов и направлений отраслей промышленности страны в интересах создания ядерной индустрии, научно-технического потенциала страны и громадных масс заключенных, страх перед ним обеспечили ему полную свободу действий и победу советскому народу в этой научно-технической эпопее»[170].

В целях обеспечения большей секретности решаемых задач участники работ были ограничены только тем объёмом информации, который был им необходим для выполнения данных им поручений, поэтому Берия иногда выполнял роль курьера.

Так, генерал Пётр Семёнович Мотинов (1907–1994), доставивший в Москву из Канады образцы урана, полученные от агента Аллана Мэя, вспоминал: «На аэродроме меня встречал сам директор (глава армейской разведки Ф.Ф. Кузнецов). С большими предосторожностями я достал из-за пояса драгоценную ампулу с ураном и вручил её директору. Он немедля отправился к черной машине, которая стояла тут же, на аэродроме, и передал ампулу в машину.

— А кто там был? — спросил я потом директора.

— Это Берия, — прошептал директор»[171].

Схожими впечатлениями делится и профессор М.Н. Альтгаузен, вспоминая, как в 1945 г. он и другие специалисты по урану были вызваны непосредственно к Берии: «Мы привезли с собой образцы урановых руд, разложили у него на столе. И тут же услышали грязный мат — это помощники наркома были недовольны, что образцами поцарапали столы. Сам Берия был тактичен и внимателен. Обсуждали весь круг вопросов по разведке, добыче и переработке сырья. Совещание началось часов в 12 ночи, а закончилось к 6 утра. Нам ни в чем не было отказа — рабочая сила появлялась по первому требованию, продукты и снаряжение выдавались вне очереди. Командировочные, например, нам платили в четыре раза больше, чем другим геологам»[172].

В данном случае можно посочувствовать по поводу ночного режима работы, навязанного Сталиным своим подчинённым, и восхититься работоспособностью Берии!

Были ситуации, когда Лаврентий Павлович, вопреки байкам о его жестокости, во имя дела прощал нарушение режима секретности. Об одном из таких случаев рассказывал трижды Герой Социалистического Труда, министр, ветеран отрасли Е.П. Славский (1898–1991): «На Урале. Секретный объект — даже сверхсекретный. Не только переписка сжигалась, но и конверты любые, туда доходившие, бросал в специальную печь красноармеец. И штыком ворошил золу. И вдруг пропала страничка документа. Отвечавшую за его сохранность женщину едва успели из петли вытащить. Я позвонил Берии, все рассказал — будь что будет. И что же? Берия засмеялся в трубку и сказал мне:

— Ну, все, орол (так он слово «орел» произносил), вот теперь я тебе голову совсем оторву.

У меня уже орденов Ленина было три, и Герой Соцтруда я уже был…» Далее даже прекрасный организатор Славский не устоял от пропагандистского образа, а может быть, был обязан угодить цензуре: «А ему все равно. Оторвет. Я сидел и ждал». Так и не приведя ни одного примера зверств Берии из своей богатой практики, он вынужденно констатирует: «Обошлось. Бомбы были нужнее моей головы. Сегодня я так думаю»[173].

А может быть, в переносном смысле голову товарищу Славскому действительно стоило оторвать! Хотя он проработал в должности министра среднего машиностроения, то есть атомной промышленности, около 30 лет, страшная кыштымская катастрофа произошла из-за хронического недосмотра руководства предприятия и низкого контроля министерства. Когда же в ходе устранения последствий аварии облучилось огромное количество людей, особенно ликвидаторов — военнослужащих, зэков и т. д., на высоком уровне, при поддержке Хрущёва, была организована глубокая секретность в ущерб здоровью всех, связанных с катастрофой.

Если для выполнения работ требовался специалист, не внушавший доверия власти, то Берия вступался за него. Об этом говорит следующий случай.

«Когда Л.В. Альтшулера, не скрывавшего своих симпатий к генетике и антипатий к Лысенко, служба безопасности решила удалить с объекта под предлогом неблагонадежности, Ю.Б. Харитон напрямую позвонил Берии и сказал, что этот сотрудник делает много полезного для работы. Разговор ограничился единственным вопросом всемогущего человека, последовавшим после продолжительной паузы: «Он вам очень нужен?» Получив утвердительный ответ и сказав: «Ну ладно», Берия повесил трубку. Инцидент был исчерпан»[174].

При этом Берия был нетерпим к необоснованным доносам в рамках его личной зоны ответственности. Одно из воспоминаний, подтверждающих этот факт, принадлежит замнаркому вооружений В.М. Новикову (1907–2000).

В апреле 1942 г. майор ГБ И.М. Ткаченко был направлен Берией на заводы в Ижевск в помощь Новикову. Однако вместо помощи, он стал доносить на директора и сотрудников предприятий. По воспоминаниям Новикова, Берия лично звонил ему и просил дать характеристику мнимым вредителям. Услышав об их положительных качествах, он немедленно попросил передать трубку Ткаченко:

«Дальше слышу через каждые три-четыре слова такой мат, что… Короче, смысл сводился к следующему:

— Я зачем тебя, сволочь такую, послал к Новикову — шпионить за ним или помогать ему? За твою телеграмму ты, такая-то б…, подлежишь расстрелу. Я до тебя доберусь. Не тем делом ты занялся, я тебя помогать послал, а ты чем занимаешься? По привычке кляузы разводишь на хороших работников? Расстреляю!

Ткаченко стоит не бледный, а синий, и только бормочет бесконечно:

— Слушаюсь, товарищ нарком»[175].

Как видно из дальнейшей судьбы отчитываемого майора ГБ, дослужившегося в дальнейшем до генерал-лейтенанта, и случая с будущим министром Славским, и «расстреляю», и «оторву голову, орол» было не более чем фигурой речи Лаврентия Павловича за их немалые промахи.

Показателен ещё один эпизод, говорящий об отношении Берии к сотрудникам, честно выполняющим свою работу, из жизни участника строительства первого промышленного атомного реактора в Озёрске Б.В. Горобца:

«Однажды ночью, часа в два, на объект неожиданно приехал Лаврентий Павлович Берия, который руководил всем нашим проектом. Он на поезде всегда приезжал, жил в вагоне. Приехал, а караульный солдат его в цех не пускает, предъявите, мол, пропуск. Парню говорят:

— Ты что не видишь, кто перед тобой?

Он уперся и требует пропуск. Так и не пустил Берию! И тот вернулся в свой поезд. Мы, когда узнали об этом, думали, всё — настал парню конец, расстреляют. А Берия этого солдата поощрил двумя месяцами отпуска! За то, что тот бдительно охранял объект, не отошел от требований устава. Жалко Лаврентия! Сейчас его имя поганят, но если бы не его энтузиазм, твердость, решительность, жесткость, то не известно, появилась бы у нас ядерная промышленность, во всяком случае, так быстро, как она появилась. То, что американцы сделали за семь лет, мы сделали за три. И во многом — благодаря Берии. Хороший мужик был! Но это только моё мнение. Я его не навязываю»[176].

Приведём любопытный случай, описанный в воспоминаниях заслуженного геолога, лауреата Ленинской премии В.П. Зенченко (1931–2018), также в немалой степени характеризующий Берию:

«Когда занимались ураном в Краснокаменске, геолог Кирилл Петрович Лященко рассказал удивительный случай из своей жизни. <…> Так вот, его однажды вызвал к себе Берия. И при генералах спросил:

— Как вы думаете, может рудник «Мраморный» быть перспективным?

Лященко с ходу ответил:

— Как геолог могу сказать, что предварительной разведки там не было, но то, что увидели в пройденных штольнях, показывает — наши ожидания не оправдываются. Силы необходимо перебрасывать на другие участки.

И тогда ему Берия заявляет:

— Сейчас Вы пойдёте вон в ту комнату, и у вас будет два часа времени. Потом вы подпишете то, что сейчас сказали. Ещё раз хорошо подумайте.

Через два часа, минута в минуту, его вызвали. Берия спросил:

— Подумали?

— Подумал. Закрывать нужно этот рудник.

Берия пододвинул ему лист бумаги с отпечатанным текстом. Лященко взял ручку и подписал. Воцарилась длительная пауза. Лященко не выдержал и спросил:

— Я свободен? Могу идти?

Берия оценивающе посмотрел на него и сказал:

— Нет. Вас сейчас отвезут домой. Но Вы никуда не должны выходить. Неделя вам даётся на дополнительные раздумья. Хорошо ещё раз подумайте.

Через неделю за Лященко приехали. <…> Берия встретил его словами:

— Вы не передумали? Не отказываетесь от вашей подписи?!

Лященко тихим голосом сказал:

— Лаврентий Павлович, я все хорошо обдумал. От подписи не отказываюсь.

Берия молча пошёл вглубь кабинета. Открыл сейф. И пока он что-то там искал, все смотрели ему в спину. Из сейфа он достал орден Ленина. И, вручая его Лященко, сказал:

— За мужество в геологии! Всё. Вот теперь Вы свободны»[177].

Об изобретательности Берии или, как теперь говорят, креативности, свидетельствует его остроумный ход в покорённом Берлине в деле поиска учёных, причастных к разработкам новейшего оружия. Нашим генералам, которые, по свидетельствам, больше интересовались ювелирными магазинами, чем делами, немало досталось, когда шеф военно-промышленного комплекса узнал, что один из крупнейших немецких учёных уже перебрался в американскую зону. Аналогично разработчики «Фау-2» (Вернер фон Браун и его команда) весной 1945 г. были переброшены силами СС поездом в Баварию, где при первой же возможности сдались американцам. Военные только развели руками и пожаловались на невозможность разыскать нужных специалистов в огромной стране.

Тогда Берия приказал развешать объявления о том, что все мужчины мобилизуются на разбор завалов и захоронение трупов, кроме обладателей профессорских степеней, которым предлагалось немедленно зарегистрироваться в комендатуре. Расчёт на немецкую аккуратность оправдался. Законопослушные профессора явились для регистрации, где молодцы Берии быстро взяли на заметку нужных и уже через несколько дней отправили вместе с семьями на родину Лаврентия Павловича, в восстановленные им когда-то санатории курортных городов Сухуми и Батуми. Там по его приказу за считаные дни были оборудованы лаборатории для возобновления эффективной научной деятельности учёных, а по сути пленников. Немалое количество физиков были откомандированы в лаборатории Москвы и Челябинска. Среди более чем трёхсот человек было 33 доктора наук, из них один лауреат Нобелевской премии[178].

До репатриации из СССР во второй половине 1950‑х гг. у нас работали такие известные учёные как лауреат Нобелевской премии Густав Герц, физик-изобретатель Манфред фон Арденне и др. Шестеро из них, а именно Манфред фон Арденне, Густав Герц, Хайнц Барвих, Вернер Шютце, Николаус Риль, Петер Тиссен, были награждены Сталинскими премиями первой степени. Жаль, но в России никто из них не остался.

Крупной добычей Берии в Германии стали также 100 т урана, столь необходимого для производства ядерных бомб. К сожалению, советская разведка смогла добыть лишь фрагменты разрушенных «Фау-2». Ни одна рабочая (хотя бы частично) «Фау» в руки советских инженеров не попала, так как всё подчистую вывезли американцы[179]. Чертежи и расчёты отсутствовали, их восстанавливали по трофейным фрагментам, в то время как американцам достались и техническая документация, и сами ракеты «Фау-2», на голову обгонявшие все известные на тот момент аналоги. Именно они с их уникальным топливом сослужили немалую службу в разработке, а затем и в эксплуатации космических ракет, созданных силами институтов и предприятий, а главное, благодаря уму и нескончаемой энергии наших физиков и Лаврентия Берии. Но «взлетел» на этих ракетах к совершенно незаслуженной славе «Каин» XX в. Никита Хрущёв.

Как заместитель Сталина, Берия курировал работу спецслужб или, как сказали бы сегодня, силовых ведомств, по вопросам, связанным с разведкой, действуя в границах своей основной темы. В результате уже вторая наша атомная бомба имела отличную от американской оригинальную конструкцию. Водородная бомба, созданная при ведущей роли академика Сахарова и испытанная в 1953 г., также была собственной разработкой коллективов учёных-конструкторов, сформированных благодаря таланту главного организатора Лаврентия Берии.

В дальнейшем это суперсовременное оружие производилось десятилетиями на созданных под его патронажем предприятиях, а некоторые из них работают и до сегодняшнего дня!

Только 18 марта 1946 г., через семь лет после Хрущёва, Берия стал членом Политбюро, а на следующий день был назначен заместителем председателя Совета Министров СССР с основной задачей — созданием атомной промышленности.

Ещё не были разобраны руины городов и подсчитаны жертвы войны, а немецкие учёные, недавно участвовавшие в разработке ядерного оружия для Германии, делали его теперь для СССР. Физики Отто Ган и Фриц Штрассман в 1938 г. открыли деление атомного ядра урана при облучении его нейтронами. Профессор Николаус Риль, ученик Отто Гана, был не только свидетелем этого открытия, но и внёс большой вклад в развитие ядерной физики и технологий, которые позволили СССР создать атомную бомбу в кратчайшие сроки.

Любопытно, что сам Николай Васильевич Риль (так Риля называли в СССР) родился на территории Российской империи 24 мая 1901 г. в Санкт-Петербурге в семье инженера фирмы «Сименс и Гальске». Он с детства свободно владел русским и немецким языками, знал английский и французский. Только Гражданская война и послевоенная разруха помешали ему получить высшее образование в России. В 1921 г. Николай Риль вместе с родителями уехал в Германию. Уже на своей исторической родине он закончил Берлинский университет и сделал блестящую научную и инженерную карьеру.

В 1939 г. после начала Второй мировой войны Николай Риль возглавил предприятие по производству урана. Назначению на столь высокую должность не помешало то, что он был наполовину еврей (по матери). Во время войны в Германии работало три завода по обогащению урана, и они уже к 1942 г. произвели более 7,5 т химически чистого урана. Это, несомненно, говорит о выдающихся организаторских способностях Риля. К счастью для всего мира, Адольф Гитлер не особо верил в немецкий атомный проект, и к 1945 г. разработки зашли в тупик, хотя над ними работали физики мирового уровня.

Они установили, что уран-238 за счёт захвата нейтронов превращается в уран-239 (плутоний), являющийся взрывчатым веществом. Они также знали, что плутоний — самостоятельный химический элемент, и его можно легко отделить обычными методами от урана-238. Немцами были разработаны две конструкции машин для разделения изотопов — ультрацентрифуга и диффузионная установка, дававшие обогащение урана до 7 %. Германии оставался один шаг до получения высокообогащенного урана. В Берлине строился атомный реактор, который мог наработать оружейный плутоний. Помешал им нерационально выбранный замедлитель — тяжёлая вода вместо графита, а главное — бомбардировки немецкой территории советскими лётчиками и в конечном счёте — поражение в войне.

«Берлин лежал в руинах и пепле. «Тысячелетняя империя» Гитлера кончилась. Часть моих сотрудников, я сам и моя семья ютились в деревнях недалеко от Рейнсберга. Мы перевезли туда также и часть наших приборов, чтобы продолжать необходимые работы, но дело шло вяло»[180], — писал Риль в своих воспоминаниях.

Он ещё не знал, что в скором времени вернётся на свою вторую родину и единственным из немецких учёных удостоится звания Героя Советского Союза. Но вестники судьбы уже спешили к нему. «В середине мая 1945 года вместе с моим другом К.Г. Циммером появились два полковника НКВД, которые прибыли из Берлина <…> Скоро стало ясно, что полковники на самом деле никакие не полковники. Это были два профессора-физика в форме полковников. Один — Л.А. Арцимович, который позднее стал очень известным благодаря заслугам в области исследований термоядерного синтеза, а другой — Г.Н. Флеров, соавтор открытия самопроизвольного (то есть не обусловленного нейтронным захватом) деления урана»[181].

Однако не всем шла военная форма. Риль замечает: «Особенно забавно в этом отношении смотрелся видный физик Ю.Б. Харитон, военная фуражка у которого была очень велика. К счастью, у него были оттопыренные уши, и его узкая голова ученого не скрывалась под фуражкой»[182].

Как только советские войска вступили на территорию Германии, по решению ГКО СССР был организован поиск немецких учёных и специалистов, работавших над проблемой использования внутриатомной энергии. Руководствуясь запиской В.И. Курчатова от 5 мая 1945 г., Берия направил в Германию для розыска, изъятия и вывоза радия, урана, тяжёлой воды и других материалов, а также оборудования и установления круга людей, работавших по урановой проблеме. Была создана правительственная комиссия из 15 человек, а возглавил её генерал-майор, член Спецкомитета и начальник Секретариата Спецкомитета при ГКО В.А. Махнёв[183].

Особого выбора — ехать или не ехать на работу в СССР — у немецких учёных не было, и не только потому, что каждый был взят на учёт НКВД, а главным образом из-за их осознанного желания создать атомную бомбу для СССР с тем, чтобы уравновесить мощь Америки и свести к минимуму, а лучше к нулю, вероятность смертоносного использования собственных научных открытий. Американцы в немцах не нуждались — их атомный проект был завершён, промышленность Германии была разрушена, работы на родине не было.

В воспоминаниях Риль довольно подробно описал знакомство в Берлине с генерал-лейтенантом А.Г. Завенягиным, «который был в то время заместителем наркома в народном комиссариате внутренних дел (НКВД), то есть был заместителем Берии» и свой переезд в СССР. Риль, конечно, не знал, что этот заместитель возглавлял в НКВД СССР всю аналитическую и поисковую работу, связанную с атомным проектом.

Берия был прекрасно осведомлён о том, кто и что находится в советской зоне оккупации. Его заместитель В.А. Махнев уже 10 мая 1945 г. докладывал, что были найдены 250 кг металлического урана, 6,5 т окиси урана, 20 л тяжёлой воды, 1,5 гр радия, а также высоковольтная установка на полтора миллиона вольт и лаборатория низких температур для получения жидкого азота, водорода, и гелия[184].

Самым ценным приобретением был полностью укомплектованный институт барона Манфреда фон Арденне с уникальным оборудованием: «электронные микроскопы с силой увеличения в 300 000 раз (единственный в мире экземпляр), циклотрон с весом электромагнита 60 тонн, принадлежащий Министерству связи, высоковольтная установка на 1 миллион вольт, прибор для передачи стереоскопических картин на большой экран и другое оборудование»[185]. Махнев попросил Берию решить вопрос о вывозе этого института, добавляя, что и сам Арденне, и его сотрудники готовы работать только с советскими учёными, на что у него есть соответствующее письмо барона. Арденне писал И.В. Сталину: «Ссылаясь на сегодняшний осмотр моего исследовательского института (Берлин-Лихтерфельде-Ост, Юнгферштиг, 19) и до сих пор руководимого мною бывшего Института физики ядра при Имперском министерстве почт я приношу уверения, что буду с особой радостью приветствовать совместную работу моих упомянутых выше и оставшихся вполне работоспособными институтов с центральными научными учреждениями СССР»[186].

В свою очередь Берия в докладе Сталину о результатах работы специальной комиссии НКВД на территории Германии 14 мая 1945 г. пишет об успехах своего ведомства, упоминая барона фон Арденне, который хочет работать только с русскими физиками и предоставляет институт и самого себя в распоряжение советского правительства. «Учитывая исключительную важность для Советского Союза всего вышеперечисленного оборудования и материалов, просим Вашего разрешения о демонтаже и вывозе оборудования в СССР…»[187]

Риль, писавший свои воспоминания в ФРГ (Федеративная Республика Германия), не опасаясь репрессий, отмечал прямо-таки нежнейшее отношение к немецким учёным-атомщикам со стороны НКВД и лично Берии. Он описывал, как какой-то полковник требовал от него показать аналитическую, спектроскопическую и минералогическую лабораторию, которых у немцев просто не было.

«Полковник получил от Завенягина строгий выговор и оправдывался тем, что он не хотел быть грубым, просто у него такой голос. В связи с этим я должен сказать, что, как ни странно, именно «профессионалы», работники органов безопасности, были особенно дружелюбны со мной. Они давали мне советы, подкладывали шоколад, табак и прочие приятные вещи. Когда нас увозили к самолету, чтобы лететь в Советский Союз, к машине подбежал неуклюжий лейтенант НКВД, пожал мне руку, пожелал всего хорошего и сказал пророческие слова: «Вы ещё будете ездить по Москве в собственном автомобиле!»[188].

Кроме группы Риля и института Манфреда фон Арденне в Советский Союз была доставлена группа Густава Герца (племянника знаменитого Генриха Герца, открывшего электромагнитные волны) и отдельные учёные: известный физикохимик Макс Фольмер, ядерный физик Роберт Дёппель, работавший вместе с Нобелевским лауреатом Вернером Гейзенбергом в Лейпцигском университете, директор Института физической химии в Далеме Петер Тиссен и др.

В результате в советском атомном проекте участвовало 324 немецких специалиста, 108 из которых прибыли из Германии, 216 — из числа военнопленных. Отметим, что вывоз немецкого оборудования, поиск материалов и специалистов продолжился и в 1946 г.

Несмотря на строжайшую секретность работ по атомному проекту, на одном из первых заседаний Спецкомитета при СНК СССР (протокол № 3 от 8 сентября 1945 г.) было решено информировать немецких профессоров Арденне, Герца, Фольмера и Дёппеля, руководителей создаваемых специальных лабораторий, о состоянии научных исследований по проблеме урана в Советском Союзе. Объём и форму информации для каждой лаборатории утверждал Лаврентий Берия. После того, как немецкие физики были введены в курс дела, были розданы технические задания, и работа закипела.

Группа Манфреда фон Арденне — 56 человек — физики, химики, инженеры и технологи занимались в СССР разработкой электромагнитного способа разделения изотопов урана и масс-спектрометрией тяжёлых атомов.

Перед группой из 26 человек, возглавляемой профессором, лауреатом Нобелевской премии по физике (1925 г.) Густавом Герцем, были поставлены следующие задачи: разработать методы разделения изотопов урана, получения тяжёлой воды с помощью электрохимического и изотопного обмена, анализа изотопов урана при небольших обогащениях, создать точную методику измерения энергии нейтронов.

Профессор Роберт Дёппель продолжил заниматься в СССР тем же, чем в Германии, — работой по получению плутония-239.

Будущий Герой Социалистического Труда Николаус Риль и его группа, состоявшая из 12 человек, разрабатывала методы получения чистых урановых продуктов и металлического урана и организацией его промышленного производства[189].

Кроме учёных из Германии, в СССР в 1945 г. были вывезены предприятия и учреждения немецкой атомной промышленности, занявшие «7 эшелонов — 380 вагонов…»[190]. Наши «союзники» делали всё, чтобы ни один немецкий физик не попал в СССР, и завод в Ораниенбурге был разбомблён с той же целью.

В книге историка Льва Лурье «Лаврентий Берия: кровавый прагматик» есть рассказ профессора Клауса Тиссена, сына Петера Тиссена, о том, как немецкие учёные делали свой выбор:

«Большинство ученых хотели сбежать на Запад в будущие английские и американские зоны оккупации. Только Густав Герц, Фольмер, Бриль, мой отец — Петер Адольф Тиссен и Манфред фон Арденне решили остаться в Берлине и позднее работать на русских. Совершенно сознательно они договорились ещё до окончания войны, перед взятием Берлина, что тот, с кем первым Красная армия установит контакт, тот поедет с упомянутыми другими и найдет всех остальных. К моему отцу случайно пришли первому…

Мой отец считал, что заниматься наукой в американской зоне оккупации было по-настоящему невозможно. Также ученые считали, что мы должны создать ядерное равновесие. Если одна сила или полюс этого поляризованного мира имеет атомную бомбу, тогда это может быть опасно для всего человечества. Если она есть у обеих сторон, то вероятность того, что она когда-либо будет применена, практически равна нулю. И это оказалось действительно так.

На принадлежность к нацистской партии НКВД не обращал никакого внимания. Им было совершенно все равно, был кто-то членом партии или нет. Они должны были заниматься наукой, а не политикой. Например, мой отец был членом нацистской партии, Герц, Арденне, Польман не были членами нацистской партии, но таковыми были некоторые сотрудники институтов. На это никто не обращал никакого внимания»[191].

Экс-союзники СССР — американцы и англичане — конечно же, не собирались делиться атомными секретами. Их украл опять же немец Клаус Фукс. Учёные, создававшие атомную бомбу в Германии, ковавшие оружие для вермахта, прекрасно сработались с советскими специалистами. Не в этом ли злая ирония судьбы?

Группа Николауса Риля вылетела в Москву 9 июня 1945 г. Их разместили в подмосковном санатории, затем на вилле «Озера», принадлежавшей когда-то бывшему миллионеру Рябушинскому, а в 1930‑е гг. занятой наркомом внутренних дел Ягодой. После окружения немецких войск под Сталинградом в этом доме находились пленённые фельдмаршал Паулюс со своими штабными офицерами.

Риль с удивлением описывает тот необычайно тёплый приём, который оказали в Москве немецким физикам. Через несколько дней после приезда «нас, то есть Герца, Вольмера, фон Арденне и меня с женами пригласили в Большой театр на оперу Бородина «Князь Игорь» <…> Ещё несколько недель назад мы ютились в нищете поверженного рейха, а теперь слушали советский гимн среди опьяненных победой союзников!»[192].

Вскоре Рилю вместе с семьей выделили небольшой особняк в Москве на улице Пехотной. В июле 1945 г. он в качестве начальника научно-исследовательской лаборатории возглавил работы по переоборудованию завода № 12 в Электростали для производства чистого металлического урана для первого советского уран-графитового реактора.

А группы Герца и фон Арденне отправились работать в субтропики Сухуми — в лаборатории, размещённые в санаториях, созданных Берией в бытность его хозяином Закавказья, а затем Грузии на берегу Чёрного моря. Это были почти райские условия.

Берия в качестве руководителя советского атомного проекта был, что называется, на своём месте, как и американский генерал Лесли Гровс. Неудачу немецкого атомного проекта Риль объяснял «относительно слабым интересом к проекту со стороны интеллектуально примитивного Гитлера и его людей. Они понимали только в ракетах, которые мчатся с большим шумом…»[193].

Берия, как и генерал Гровс, не был специалистом по физике атомного ядра, но оба они являлись прекрасными организаторами. Естественно, Сталин не мог доверить создание атомной бомбы учёным, как настаивал великий физик, но не выдающийся организатор академик Капица. Направляющей волей и опытом реализации гигантских проектов в СССР обладало только НКВД. Беломорканал, Волго-Донской канал, Березовский химкомбинат, различные ГЭС, Норильский комбинат и т. д. — все эти огромные стройки были в руках всемогущего комиссариата. Берия не только имел уникальный управленческий опыт, будучи в конце войны главным организатором всех военных отраслей промышленности и разведки, но и пользовался доверием Сталина. К тому же он, благодаря могучему интеллекту, мог быть по-восточному искуснейшим дипломатом и находил общий язык с учёными.

Его как прагматика совершенно не смущала биография никого из светил науки. Юлий Харитон, который в Арзамасе-16 руководил работами по окончательной сборке атомной бомбы, по анкетным данным тянул не на один десяток лет лагерей. Отец Харитона — пассажир «философского парохода» 1922 г. Жил в Риге. В 1940 г., после вступления в Прибалтику советских войск, был арестован и отправлен в лагерь, где и погиб. Мать — актриса. Уехала на гастроли в Германию и не вернулась. Сестра оказалась на оккупированной фашистами территории, что в те времена считалось преступлением. К тому же Харитон был беспартийным и вдобавок ко всему евреем. Любой, даже самый заурядный, следователь «ведомства Берии» мог обвинить его и в шпионаже, и в предательстве Родины. Не многим лучше были анкетные данные и у его подчинённых.

Да, с такими людьми «органам» всегда было удобно работать — они были, что называется, на крючке, но на одном страхе атомную бомбу не сделать. Хорошо известно, что это именно Берия предотвратил разгром советской физики под видом борьбы с идеализмом в квантовой механике, который готовился в марте 1949 г. по образу и подобию разгрома генетики. Физики не знали, как защититься, и обратились к Берии, предупредив, что нужно выбирать — либо дискуссия, либо бомба. Сначала он расценил это как ультиматум, но ему всё объяснил Курчатов: «Мы делаем бомбу, действие которой основано на теории относительности и квантовой механики. Если от них отказаться, придется отказаться и от бомб». Берия дошёл с этим тезисом до Сталина, вождь всё понял, дискуссия была отменена, советская физика спасена, атомная бомба сделана[194].

Академик Жорес Алферов, хорошо знавший Николая Риля и общавшийся с ним в середине 1960‑х гг., вспоминал, что тот очень хорошо отзывался о Берии и высоко ценил его как организатора и администратора. А вот как сам Риль описывает свои встречи с Берией:

«Первая, относительно краткая встреча, состоялась вскоре после нашего прибытия в Советский Союз. Берия пригласил к себе для знакомства Герца, Фольмера, фон Арденне и меня. Нас приглашали по одному в его кабинет, где кроме него было ещё человек 20, преимущественно ученые и несколько министров.

Берия принимал нас очень любезно. Его поведение было очаровательным…

В начале нашей беседы Берия сказал, что нужно забыть о том, что наши народы ещё совсем недавно воевали между собой. Он думает, что немцы очень корректные люди и всегда точно выполняют приказы. Никто им просто не отдал приказа о прекращении стрельбы, и поэтому они продолжали стрелять. Он рассказал даже шутку о корректности немцев: «Немцы штурмуют вокзал. Но вдруг штурм прекратился. Генерал посылает своего адъютанта узнать, все ли там в порядке. Адъютант возвращается и сообщает: «Причины для беспокойства нет. Команда покупает перонные билеты».

Больше во время разговора не было ничего интересного. В глаза бросилось только напряженное внимание всех присутствующих. Особенно примечательным для меня был мужчина с темной бородой и блестящими черными глазами, который смотрел на меня с искренним дружелюбием. Позднее я узнал, что это был Курчатов»[195].

Как же это описание Лаврентия Берии не соответствует подлой выдумке его убийц о «кровавом монстре»!

Вторую же свою встречу с Берией, состоявшуюся три года спустя, Риль вспоминает гораздо подробней. Дело в том, что у него была особая миссия, о которой он и не подозревал. В тот день учёный находился дома на больничном, так как сильно простудился, заболел гриппом и выходить на работу не собирался. Однако директор завода настоял, чтобы он присутствовал на совещании. Уговоры — дайте поболеть, я и так три года отработал без одного больничного — не помогли.

Делегация под руководством Берии, приехавшая на завод, была весьма представительной, начиная от министров, заканчивая директорами производств. Берия узнал Риля: «Как дела?» — спросил приветливо Берия. «Плохо, — ответил я, — у меня грипп». Берия сказал, что он знает одно средство от гриппа, и он его мне передаст»[196].

Дальше началось совещание, на котором довольно раздражительный Риль чувствовал себя не в своей тарелке из-за болезни и не выкуренной утром сигары, которая его всегда успокаивала.

«Ситуация с самого начала была не лишена комизма. Чувствовалось, что все дрожали перед Берией. Даже Завенягин был тише воды, ниже травы. Что же касается меня, то «объект» данного мероприятия не вызывал у меня страха…

Берия начал разговор с вопроса, чем мы сейчас занимаемся, и как у нас идут дела. Я кратко сообщил о текущей работе, которая была уже связана не с природным ураном, а с ураном-235 и плутонием, но это все у Берии не вызвало никакого интереса. Потом он спросил, есть ли у нас какие-нибудь жалобы. Я сказал о совершенно безобидной жалобе, которую выразил в виде одной русской истории. Эта история начинается с того, что русские пришли к варягам и сказали: «Наша страна большая и богатая, однако, там нет порядка. Приходите к нам и управляйте нами». Я сказал: «Ваша страна большая и богатая, однако нет чистых химикатов». Берия засмеялся над шутливой формулировкой, но никто его не поддержал. Меньше всех был склонен веселиться министр химической промышленности Первухин (позднее он был послом в Восточном Берлине, а затем членом ЦК), который сидел рядом с Берией. Берия посмотрел на него вопросительно, а Первухин сказал, что проблема известна и что необходимо организовать в Министерстве особый отдел по чистым химикатам. Тема была закрыта.

Берия сказал, что не может быть, чтобы была всего одна жалоба. Я выискал ещё одну жалобу, что отсутствие в Советском Союзе высокотемпературных тиглей является серьёзным препятствием для нашей работы. Реакция Берии была ещё слабее, чем на чистые химикаты. Он наседал на меня, и было ясно, что ему нужна какая-нибудь «неприятная» жалоба. Это стало ещё понятнее, когда он сказал, что я до сих пор говорил только о служебных жалобах, но я же могу пожаловаться и на что-то личное, касающееся немецкой группы. Я холодно и резко ответил: «Мы сыты, не мерзнем. У нас нет жалоб». Чтобы читателю было понятнее, я должен сказать, что требование какой-либо льготы или привилегии затянуло бы нас, немцев, глубже в советские сети. Тогда уже стало ясно, что, так как я стремился выпутаться из этой сети, то будет лучше, если мы ничего не будем просить, кроме жизненно важных вещей или того, что касается здоровья. «Это невозможно, — сказал Берия, — каждый человек всегда может на что-то пожаловаться!» Он наседал на меня и дальше, и наконец, я сказал: «Если Вы так на этом настаиваете, чтобы я на кого-нибудь пожаловался, тогда я это сделаю. У меня жалоба на Вас!» Эффект был потрясающий. Все окружение Берии оцепенело, а сам он с наигранным испугом спросил: «На меня?!» Я сказал, что он сам приказал ввести строгий режим секретности и контроля, и поэтому наша свобода ужасно ограничена, и мы от этого страдаем. Берия начал советоваться со своими соседями, нельзя ли сделать для моей группы какие-либо исключения, однако я махнул рукой и подумал, что это только разговор. Он меня вынудил, и я не стал его ни о чем просить. Когда я рассказал об этом моим сотрудникам, то никто не сделал мне ни одного упрека, хотя я чувствовал, как у всех скрежетало внутри…

О дальнейших подробностях разговора с Берией я уже не помню. Все пошли осматривать завод. Завенягин хотел, чтобы я тоже пошел, но Берия сказал: «Человек болен, он должен быть в постели».

Завенягин отстал немного. Он пожал мне руку и экспансивно поблагодарил меня. За что он меня так благодарил, я не понял.

Я вообще не понял глубокий смысл и цель всего мероприятия и разговора с Берией. Позднее мне рассказали о причине этого. Советские ученые, особенно из академических институтов, упрекали Завенягина в том, что он больше доверяет советам немцев, чем советским специалистам. Эта реакция была понятна, так как и среди них были отличные ученые. Эти жалобы вынудили Завенягина продемонстрировать своему шефу Берии успехи немецкой группы, и таким образом оправдаться перед ним. Очевидно, данная демонстрация удалась. И за это была чрезмерная благодарность со стороны Завенягина»[197].

Как видите, атмосфера страха Рилем описана достаточно красочно, и поэтому поведение Завенягина, который вытащил больного человека из постели, чтобы снять с себя подозрения в «неоправданном» доверии к немцам, понять можно. Этот страх имел под собой реальную почву, только вот никто из участников атомного проекта не пострадал, разве что Пётр Капица, пошедший на конфликт с Лаврентием Берией. Возможно, это произошло из-за искреннего непонимания необходимости ведущей роли в проекте крупного организатора, а не академиков, а возможно, ради того, чтобы не участвовать в создании смертоносного оружия. Впрочем, Капица остался на свободе, правда, без своего института, и был вынужден заниматься физикой на даче.

Кстати, о взаимоотношениях Берии с учёными ходит много легенд. Например, в книге Льва Лурье есть воспоминания Евгения Александрова, племянника академика Анатолия Петровича Александрова. Он рассказывает, что когда Капица был снят с уранового проекта и отстранён от руководства институтом, занимавшимся проблемами низких температур, то встал вопрос — кого назначить на его место. Выбор пал на Анатолия Александрова. Он очень не хотел принять эту должность, так как знал, что на него ополчится вся Академия наук, почитавшая Капицу, но и отказаться не мог.

Его племянник вспоминает рассказы дяди о методах бериевского руководства. На одном из совещаний обсуждалось строительство нового завода по сжижению водорода и выделению из него дейтерия (тяжёлого водорода). Завод, построенный Капицей, взорвался. Катастрофа повлекла за собой большие жертвы. Причина была найдена — недостаточная очистка водорода от примеси кислорода. Тут же был разработан новый проект завода.

«Берия читал эти бумаги и говорил: вот Александров собирается строить завод, а Александров знает, что предыдущий завод взорвался? За него начальник отвечает: да, знает. И Александров знает, что если завод взорвется, то он пойдет туда, куда Макар телят гоняет? Тогда Александров со своего места говорит — да, знает. Александров своей подписи не снимает. Не снимает? Строить. Подписано Берией, на этом все кончалось, вся экспертиза«[198]. На бюрократические проволочки времени просто не было.

Несмотря на секретность советского атомного проекта, информация всё-таки проникала наружу. В августе 1943 г. были введены ограничения передвижения сотрудников внутри Лаборатории № 2 АН СССР. Сотрудники допускались только в те помещения, которые были обозначены соответствующим штампом в удостоверении: «якорь», «пятиконечная звезда», «треугольник» и т. п.

Однако, несмотря на принимаемые меры, секретная информация проникала даже в прессу. Так, заметки о циклотронах были опубликованы в газете «Известия» за 22 и 23 июня 1944 г. В газете «Московский большевик» за 10 августа 1944 г. появилось следующее сообщение: «Ленинград. На заводе, где директором тов. Мухин, закончена сборка первого в Советском Союзе циклотрона для Физико-технического института… Он предназначен для изучения природы атома, расщепления его ядра и исследования внутриатомной энергии…»[199] Кроме того, в радиопередаче 9 августа 1944 г. прозвучало сообщение об окончании сборки циклотрона в Физико-техническом институте АН СССР.

О недопустимости публикаций по вопросам, связанным с урановой проблемой, 11 августа 1944 г. М.Г. Первухин обратился к председателю правительства В.М. Молотову и начальнику Советского информационного бюро А.С. Щербакову[200].

Племянник академика Александрова вспоминает: «Я приходил в десятилетнем возрасте вынимать отца из пивной. И вот мы сидим с отцом, и вдруг раздается громкий гонг в соседнем корпусе Физтеха, один из забулдыг ставит кружку и говорит: «Это чего?», а другой говорит: «Да, это нам заключенные атомные бомбы делают за забором». Это при всей бешеной секретности. Отец страшно смеялся, потому что забулдыга был недалек от истины»[201].

А в принципе вся секретность советского атомного проекта была скопирована с американского. Но естественно, что разведку США не мог не интересовать советский атомный проект. С окончанием войны и вовлечением в проект десятков тысяч сотрудников соблюдать секретность становилось всё труднее. Более того, к этому времени перестал действовать введённый Франклином Рузвельтом запрет на разведывательную деятельность на территории СССР.

Самое удивительное в том, что, несмотря на «секретную паранойю», царившую при Сталине, немецкие физики пользовались невероятной свободой. Берия разрешил им отправлять посылки и писать письма в Восточную и даже Западную Германию.

Получить там эти письма ЦРУ не составило труда. Хотя послания подвергались цензуре, американские аналитики получили материал, на основании которого можно было определить местоположение, условия проживания и характер работ немецких физиков-атомщиков.

Клаус Тиссен вспоминал: «Так называемое обеспечение секретности, такой режим отчасти сумасшедший, смехотворный. Принес ли он пользу, мы не знаем. Он был строжайший. Мы должны были каждый вечер листы бумаги, на которых были сделаны чертежи, сдавать в специальном конверте с печатью, каждый лист <…> Но нам разрешено было фотографировать в лабораториях, сколько мы хотели, и сдавать пленки нам не нужно было. У меня сохранилось много фотографий, которые я снял. Это было несколько нелогичным. Мы могли сколько угодно писать писем в Германию, даже позднее в ФРГ, везде. Каждое письмо читалось, подвергалось цензуре, это мы знаем, потому что наши друзья и родственники сохранили письма. И на них можно найти зачеркнутые места, где описывалось, что человек жил в Сухуми на Черном море. Место Сухуми нельзя было называть.

Не знаю, принесли ли эти тайны какую-то пользу.

Доходило до смешного, каждый на улице в Сухуми знал, где мы работаем, что мы немцы, что мы работаем над условиями создания атомной бомбы и при этом мы должны были хранить молчание…»[202]

Тиссен, конечно, многое не знал и удивлялся такому «дырявому» режиму секретности в ведомстве Лаврентия Берии. Вряд ли кто-то догадывался, что на самом деле все эти «послабления» для немцев имели целью дезинформацию американцев.

Там, где было необходимо, существовал и абсолютно другой уровень секретности. Строжайше запрещалось фотографировать, писать письма и звонить по телефону. За колючей проволокой были целые города, например, Саров, за пределы которого практически невозможно было выйти. В этом списке Свердловск-45 (Лесной), Красноярск-45, Нижний Тагил-39 (посёлок Свободный), Челябинск-40 (Озерск) и т. д. Такие города были фактически стёрты с карты страны. Они неоднократно меняли свои названия, их не было в транспортных расписаниях, хотя к ним ходили поезда, летали самолёты. Секрет был прост: к такому городу прокладывается железная дорога, но она якобы ведёт к другой станции. Аэродром около него тоже относился к другому населённому пункту.

Борис Альтшулер, сын знаменитого физика Льва Альтшулера, вспоминал: «Секретность была, конечно, суровая и очень серьезная. Я помню, как для нас произнесение слова Саров, Сатис-речка, это все было табу. Мы знали названия, мы, сидя в этом Сарове на берегу речки, шепотом друг другу их говорили. А уж когда уезжал наружу, категорически никогда ничего нельзя было говорить, это было полное табу»[203].

Да что там города, из которых нельзя выехать! Весь Советский Союз был тогда огромной секретной территорией, покинуть пределы которой было практически невозможно. И вдруг в начале 1947 г. Москва делает Вашингтону неожиданный подарок. Четверо немецких учёных не сумели прижиться в советском атомном проекте, и их отпустили домой, в Восточную Германию. Немцы тут же бегут на Запад. Их допрашивают американские спецслужбы и получают огромное количество информации: подробные планы сухумских институтов и лабораторий, выясняют даже штатное расписание сотрудников.

Сведения немецких учёных позволили американцам сделать «точный» прогноз, когда же будет готова советская атомная бомба. Это было очень важно. США, обладая монополией на атомное оружие, в условиях холодной войны разрабатывали планы атомных бомбардировок СССР. Бомбы изготовлены, бомбардировщики на аэродромах. Весь вопрос в том — когда? Ясно, что войну надо начать до того, как у Советского Союза будет потенциал нанесения ответного удара.

Американские аналитики строили прогнозы, и выходило, что СССР будет обладать атомной бомбой не раньше середины 1950‑х гг. В ЦРУ полагались на утечки из Сухуми, и на основе их были построены неверные прогнозы, в чём они смогли убедиться 29 августа 1949 г., когда на Семипалатинском полигоне в Казахстане прогремел взрыв первой советской атомной бомбы.

Сухуми не был центром, где она разрабатывалась. Вся утечка была спланированной дезинформацией. Таким образом, Лаврентий Берия попросту обвёл ЦРУ вокруг пальца.

Понятно, что Советский Союз без участия сторонних учёных всё равно бы смог создать атомную бомбу, но с немцами получилось быстрее. Когда дело было сделано, встал вопрос о дальнейшем использовании этих специалистов в СССР. Здесь надо пару слов сказать о том, в каких условиях они жили и работали.

Немцы, как и все работавшие над атомным проектом, получали должностные оклады, установленные Постановлением СМ СССР от 13.01.1947 г. № 78—30сс. Но их зарплаты отличались от заработка советских учёных и инженеров. Если отечественные специалисты получали от 1,5 до 2,5 тыс. руб., то у немецких сотрудников зарплата была существенно больше — от 4 тыс. руб. до 6,5 тыс. руб. Даже специалисты из числа военнопленных имели оклады в размере 4 тыс. руб. Для сравнения, заведующий научным отделом Н.В. Тимофеев-Ресовский имел оклад 2,5 тыс. руб. и только с 1951 г. стал получать оклад в 4,5 тыс. руб. В этот период средняя заработная плата в промышленности СССР составляла 703 рубля. Николаус Риль в сентябре 1950 г. уже в статусе Героя Социалистического Труда получал зарплату на 14 тыс. руб. больше, чем начальник ПГУ при СМ СССР[204].

Две группы немецких учёных работали на курорте. В предместьях Сухуми — Агудзерах и Синопе — были организованы два секретных института. Они расположились в зданиях бывших санаториев, окруженных парками. Институт в Синопе получил название «Институт А» по имени фон Арденне, а второй, в Агудзерах, институт «Г» — для Густава Герца, кстати, получавшего 10 тыс. руб. в месяц. За «неудобства», связанные с секретностью, тоже платили, и довольно хорошо. Надбавка была в размере 25–50 % от основного оклада. Кроме того, по желанию немецких специалистов, работающих с секретными сведениями, до 75 % от заработной платы, а также премии за успешное выполнение порученных им заданий разрешалось переводить в Германию[205].

Клаус Тиссен, сын знаменитого учёного Петера Тиссена, с которым он вместе жил в Абхазии и участвовал в советском атомном проекте, рассказывал, что немцам разрешалось брать с собой семьи и вообще всех, кого они хотели — друзей, родственников. Сам он в Германии был студентом и уже в качестве лаборанта мог трудиться у отца: «Конечно, очень быстро, после того как мы приехали в 1946 году, наш институт был обнесен забором. И, конечно, объект нам разрешено было покидать только при наличии удостоверения и в сопровождении офицера МГБ, позднее КГБ. Поездки в Сухуми на рынок за свежими овощами или фруктами или походы в рестораны сопровождались также людьми из госбезопасности. Конечно, мы могли туда спокойно пойти, но с сопровождением…

Нас с самого начала немного удивляло то, что по отношению к нам было абсолютное доверие. Ни один из наших начальников, ни один из офицеров КГБ, никто из коллег, никто из них не был по отношению к нам подозрительным или недоверчивым, что мы могли бы устроить какие-то саботажи или могли бы работать не так, как полагается…»[206]

Клаус Тиссен видел Лаврентия Берию. Вот как он описывает наркома: «Он приезжал много раз в Сухуми, я сам его видел там два раза. Мы стояли тогда в коридоре, когда он приехал, он создавал неприятное впечатление. На нем был серый пуловер с воротником-стойкой, он выглядел как сова со своим неподвижным лицом, со своим пенсне. Но он не производил впечатление человека, который собирается арестовать людей или послать в Сибирь в лагерь…

И мы совершенно не могли заметить, что Берия может, а что нет. Он был тем, кто заботился о том, чтобы все функционировало, чтобы машина была всегда «на ходу». У него был доступ ко всему. У нас складывалось впечатление, что функции Берии заключались не в преследовании людей, а в заботе о том, чтобы все было.

Если нам нужны болты определенного диаметра, определенной длины, определенного качества, тогда для поисков подключали аппарат Берии, который делал все, чтобы найти соответственно нужные болты во всем мире в советской оккупационной зоне, либо в Сибири, либо Чехословакии. Так что болты привозили на следующий же день специальным самолетом. Я могу предположить, что у Берии была задача, чтобы все функционировало, поскольку у него была неограниченная власть организовать все тотчас же. И только поэтому проект по созданию бомб мог действительно функционировать…»[207]

Немецким учёным не проводили политзанятий, не заставляли вступать в партию, никто не интересовался их политическими взглядами, по словам Клауса Тиссена. Немцы жили в Абхазии прекрасно. «С самого начала мы много праздновали, и было достаточно всего: вино, шампанское, водка, пиво. Пиво было очень плохое. Мы не могли его пить»[208]. Им не запрещали праздновать ни Рождество, ни Пасху, но и от советских праздников они не отказывались. В итоге праздников у немцев выходило в два раза больше.

Да, они были в клетке, но, как верно заметил Николай Риль, клетка эта была «золотая». Да, немецких учёных можно было назвать «пленными», но они были относительно свободными, в отличие от советских.

Немецкие специалисты работали со свойственными им педантичностью, дисциплинированностью, аккуратностью и строго придерживались установленных правил и инструкций. Это в свою очередь передавалось и советским коллегам, которые во многом учились у немцев этим качествам. Атмосфера была доброжелательной и деловой. Большинство немцев не знало русский язык, но к ним были прикреплены переводчики, да и часть наших учёных владела немецким.

Как советские, так и немецкие учёные после удачного испытания атомной бомбы были усыпаны наградами и премиями. Лаврентий Берия представил 33 участника проекта к званию Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и молот». Лауреатами Сталинской премии стали фон Арденне, Тиссен, Штейнбек. Риль вместе с золотой звездой и премией получил автомобиль, дом в Москве в личную собственность и дачу в Жуковке, а также право бесплатного проезда для него самого, жены и несовершеннолетних детей по всей территории Советского Союза. Награждённые руководители и деятели науки 18 ноября 1949 г. направили И.В. Сталину благодарственное письмо, в котором говорилось: «…Горячо благодарим Вас за высокую оценку нашей работы, которой Партия, Правительство и лично Вы удостоили нас…»[209]

Любопытен следующий факт. В конце письма расположен список из более чем 80 фамилий, включая Л.П. Берию, И.В. Курчатова, Ю.Б. Харитона, Б.Л. Ванникова, Я.Б. Зельдовича, В.И. Алфёрова, Л.Д. Ландау и других. В левом верхнем углу письма начертанное красным карандашом замечание и автограф И.В. Сталина: «Почему нет Риля (немец)?» Подписи Риля под письмом не было. И «неблагодарного» никак не наказали. Известно, что большую часть своей Сталинской премии, составлявшей тогда 700 тыс. руб., Риль потратил на закупку и передачу продуктов немецким военнопленным, работавшим на строительстве объектов в Электростали.

После пуска производства урана на Заводе № 12 Риль предпринимал попытки вернуться на историческую родину. Он отказался работать на Советский Союз с 1 июля 1952 г. В начале года его вызвали в Москву, где Завенягин предложил ему полную свободу выбора вида и места деятельности, если вопрос о выезде из СССР не будет больше ставиться, и дал время на обдумывание предложения. Через несколько месяцев Риля вызвали в Москву, где он вновь встретился с Завенягиным, сообщившим, что в связи с актуальностью секретных сведений, к которым были допущены немецкие специалисты, выехать в Германию в ближайшее время им не представляется возможным, и пообещал этот вопрос обсудить с Лаврентием Берией. Кроме того, учёный был проинформирован, что имеются планы размещения немцев, принимавших участие в атомном проекте СССР, на время «карантина» в Сухуми на два-три года, для участия в несекретных работах. Завенягин сообщил также, что семье Риля подарен дом в Подмосковье, готовый к заселению, но немец отказался от подарка.

В итоге Риль был отправлен в «карантин» на Чёрное море, где, символически работая в Сухумском физтехе, исследовал физику твёрдых тел. Жил он в доме Густава Герца, а в подаренном ему доме в Подмосковье жил сам Герц, который согласился продолжить работу по секретным проектам.

Конечно, сразу после успешного испытания атомной бомбы не отпустили никого. После выполнения основного задания с немецкими специалистами заключали индивидуальные договора с точным сроком возвращения домой, который зависел от времени завершения работы. Например, профессору Максу Фольмеру было предложено принять участие в постройке на комбинате № 817 промышленной установки по выделению плутония из облучённого в реакторе урана. Срок договора составил два года, до 1 июня 1952 г. Договор, конечно, предусматривал и секретность, и отказ от права на все открытия и изобретения, сделанные в СССР. Запрещались публикация материалов и реализация проектов за пределами страны без согласия советского правительства, которое получало на них право собственности. Но и платили за это 9 тыс. руб. в месяц, жил Фольмер в служебной квартире, отпуск имел 36 рабочих дней. Он мог отправлять половину своего оклада (по курсу в немецких марках) родственникам, жившим в Германии[210].

Физик Макс Штеенбек работал над центрифугой для разделения изотопов урана центробежным методом. В договоре с учёным были предусмотрены примерно такие же условия, какие были у Фольмера, с той лишь разницей, что переводить денежные средства в Германию разрешалось в сумме до 60 % от месячного оклада. При успешном завершении предложенного метода в промышленном масштабе ему передавался дом-особняк в Восточной Германии, куда уже была отправлена его семья. Это, кстати, было одним из условий, на которых он остался работать в СССР. В письме Берии от 13 августа 1949 г. Штеенбек описал технические перспективы разделения изотопов по методу ультрацентрифуги. Он гарантировал при соответствующей поддержке успешное выполнение неразрешенных технологических задач[211].

С такой же просьбой отправить семью на родину обратился и Хайнц Барвих. Учёные обосновали свои просьбы ухудшившимися семейными отношениями из-за долгого пребывания вне родины и желанием, чтобы их дети могли расти в таком окружении, из которого они сами происходят.

На письмо Штеенбека Берия наложил резолюцию следующего содержания: «…Емельянову, Звереву и Сазыкину. Вызвать Стенбека в Москву вместе с тт. Кочлавашвили и Кузьминым. 2. Дайте: а) подробную справку о результатах работы Стенбека, оценку и предложения по развитию работ по методу Стенбека; б) справку о семейном положении и информацию о настроении Стенбека и его группы»[212].

После завершения основных научно-исследовательских и практических работ по внедрению результатов в производство и установленного срока «карантина» немецкие специалисты, с особого разрешения, начали постепенно покидать пределы Советского Союза. Существовало письмо советскому правительству, в котором после смерти И.В. Сталина в 1953 г. канцлер ФРГ Конрад Адэнауэр просил вернуть немецких учёных на родину. При их возвращении в Германию между правительствами был согласован список из 18 человек, которые обязаны были вернуться только в ГДР. В этот список входила вся группа Риля.

Тиссен отмечал, что немцев спрашивали, куда они хотят вернуться: в ФРГ, ГДР или Австрию. Практически все называли ГДР, «так как боялись, что вообще не смогут выбраться»[213].

И те, кто уехал в Восточную Германию, не прогадали: Фольмер стал президентом Академии наук ГДР. Герц построил большой институт физики в Лейпциге. Тиссен основал институт физической химии Академии наук в Восточном Берлине. Кстати, именно в нём будущий канцлер Германии Ангела Меркель защитила свою докторскую.

Сам Клаус Тиссен вернулся в ГДР в 1959 г., то есть самым последним: «Я был в аспирантуре в Московском университете. Я познакомился с Иоффе и всеми другими великими учеными из Ленинграда. Я был бы глупцом, если бы вернулся в Германию, имея эту возможность написать мою докторскую работу в ведущем университете»[214].

Не все немецкие специалисты решили возвратиться на родину, двое из них — Барони и Зуков подали заявления о советском гражданстве. В докладной записке на имя Берии от 21 марта 1949 г. Первухин, Завенягин и Емельянов посчитали целесообразным, в случае добросовестной работы и лояльного поведения, эти ходатайства удовлетворить[215].

А история возвращения профессора Риля в Германию завершилась так. В апреле 1955 г. он приехал в ГДР, провёл месяц в восточном секторе Берлина, а потом переехал в Западную Германию и в 1955 г. был принят научным сотрудником в Мюнхенский технический университет. В период 1955–1957 гг. он вместе с профессором Лейбницем возглавлял строительство нового немецкого экспериментального ядерного реактора.

По возвращении в ФРГ советское правительство выплатило Рилю значительные средства в твёрдой валюте в качестве компенсации премий, денежных вознаграждений, автомашины и дачи. Несложно представить реакцию немецких, да и советских физиков, когда в 1953 г. они вдруг услышали абсурднейшие обвинения в адрес эффективнейшего руководителя маршала Лаврентия Берии.

Но назойливая хрущёвская пропаганда всё же пробилось в сердца немецких физиков. Об этом свидетельствуют некоторые нелицеприятные высказывания в адрес маршала, к которому не было никаких претензий во время пребывания немецких учёных в СССР.

У советских специалистов иммунитет к лживой пропаганде был более стойким. Никто из них не допустил посмертных оскорблений в адрес великого организатора ядерного проекта, а главное — не поддался на агитацию и не придумал ни одного факта демонических зверств, которые Хрущёв, пользуясь безмолвием оппонента, «переложил с больной головы на здоровую».

5 марта 1953 г. закончил свой земной путь владелец и в течение почти 30 лет бессменный председатель «совета директоров» «корпорации» под названием СССР — Иосиф Виссарионович Сталин. За пару часов до кончины вождя состоялось совместное 40‑минутное заседание Пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, на котором присутствовал 231 человек. На этом заседании были приняты важнейшие организационные решения, но самое главное — состоялась расстановка основных фигур на политической доске ближайшего будущего.

На 20 часов состав Президиума ЦК КПСС выглядел так: И.В. Сталин, Г.М. Маленков, Л.П. Берия. В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, Н.С. Хрущёв, Н.А. Булганин, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, М.З. Сабуров, М.Г. Первухин. Если прежний Президиум ЦК состоял из 25 человек, то в новом осталось всего 11. Как видите, первым в этом списке стоял Сталин. Но через час и пятьдесят минут список сократился. Вождь умер.

Основа распределения постов в «совете директоров» была положена запиской Берии, которую он направил Маленкову ещё накануне. На заседании, которое вёл Хрущёв, Берия выступил с предложением назначить Маленкова председателем Совета Министров СССР, что одобрили все собравшиеся. Отметим, что Георгий Максимилианович в последние годы жизни вождя курировал чекистов и тесно сотрудничал с Берией, создававшим новые отрасли промышленности с использованием в немалых масштабах труда заключённых.

Маленков, привыкший за долгие годы работы со Сталиным к исполнительности и оперативности, не должен был мешать Берии проводить основные решения. Вот что говорит о характере Георгия Максимилиановича историк-архивист, начальник отдела использования документов РГАСПИ А.С. Кочетова: «Изучив все выявленные нами документы, я пришла к выводу, что Маленков был очень хорошим исполнителем, какие бы он должности ни занимал. Инициативных документов сохранилось очень мало. И встает вопрос — а были ли они вообще?»[216]. Сто дней до ареста Берии все основные постановления и резолюции принимались Президиумами ЦК КПСС и Верховного Совета по его предложениям. А Берия, не теряя времени, проводил выстраданные им за сталинские десятилетия кардинальные преобразования, очевидно, полагая, что его подготовленность и кругозор высоко оценят и товарищи по Политбюро, и советский народ.

Лаврентий Павлович остался на должности первого заместителя председателя Совмина и, по информации Серго Берии, поддался на уговоры Хрущёва, возглавив, помимо прочего, не особо для него престижный и овеянный ужасом силовой блок, преобразованный в 1946 г. из НКВД в МВД. Уже по инициативе самого Берии, в состав ведомства влилось и МГБ. Взвалив на себя груду дел, он не мог и предположить, что угодил в ловушку «друга» Никиты. Возможно, энергия, с которой он взялся за реформирование своего ведомства, позволила бы преодолеть негативный образ НКВД, старательно формируемый в народной памяти с 1920‑х гг. Немало постарались на этом поприще Феликс Дзержинский, Вячеслав Менжинский, Генрих Ягода, Николай Ежов и др. Только у будущего председателя правительства Алексея Рыкова в 1917 г., когда стало ясно, что все «попутчики» из других партий обмануты, и террора не избежать, хватило мужества отказаться от данной должности через девять дней после своего назначения. Впрочем, на восприятии народом как НКВД, так и самого Рыкова, данный факт никак не отразился. Несмотря на широкомасштабную амнистию, за три месяца работы Лаврентия Павловича достичь значимых сдвигов в массовом сознании граждан СССР в отношении к чёрному образу данного ведомства было невозможно. Этим обстоятельством, как козырной картой, вскоре и воспользовался Хрущёв.

А пока на пленуме продолжили распределять портфели. Другими первыми заместителями Маленкова стали: Булганин, сохранивший за собой пост министра обороны СССР, Молотов, вернувший себе пост министра иностранных дел, и Каганович. Пост председателя Президиума Верховного Совета СССР получил К.Е. Ворошилов. Почти все назначенцы, как старые, так и новые, в последнее время при Сталине чувствовали себя «на волоске», как минимум, от снятия с должностей. Раньше вождь из соображений безопасности никогда не позволял себе широкого наступления на членов Политбюро, имевших к нему постоянный доступ. После 1920‑х гг. Сталин по тем же причинам никогда не дозволял скопления недовольных рядом с собой, как это имело место в Политбюро перед его кончиной. Несоблюдение этого важного принципа безопасности свидетельствует, скорее всего, об органических повреждениях его мозга и, как следствие, нарушении процесса мышления. В ожидании реформ весьма неуютно чувствовал себя и ЦК. Опыт «воскрешения» института комиссаров во время войны, а затем его безболезненной ликвидации наглядно демонстрировал бесполезность партийной надстройки как таковой. Маленков и Берия, будучи людьми дела, наверняка разделяли данный подход Сталина к партаппарату, а потому и отдали пост одного из секретарей ЦК (причём не генерального и не первого) большому мастеру лозунгов, своему хорошему и активному приятелю — Никите Хрущёву. Но среди всех секретарей ЦК он, конечно, ощутил себя первым, так как единственным из них был членом Политбюро, да ещё и с 14‑летним стажем. Однако, не получив серьёзного государственного поста и по-настоящему не возглавив партию, он посчитал себя уязвлённым в самое сердце.

На том же заседании 5 марта Маленков проинформировал всех собравшихся членов и кандидатов в члены ЦК, что Бюро Президиума ЦК «поручило тт. Маленкову, Берия и Хрущёву принять меры к тому, чтобы документы и бумаги товарища Сталина, как действующие, так и архивные, были приведены в должный порядок»[217]. Понятно, что доступ к сталинскому архиву означал высшую привилегию. Думается, что Берии и Маленкову друг Никита был нужен, как всегда, в качестве «горлана большевика» (В. Маяковский) — безотказной при голосовании руки в пользу их предложений и для бумажной формалистики.

В бесконечной череде дел по расчистке «авгиевых конюшен» сталинского наследия, Берии некогда было оглядеться, чтобы заметить неладное и припомнить историю тридцатилетней давности. Тогда Сталин, довольно дружественно настроенный к своему «звёздному» окружению, также был назначен на бумажную работу, правда, в должности Генерального секретаря. Тогда доступ к ленинскому архиву получили Зиновьев, Каменев и сам Сталин. Приход к власти в обоих случаях происходил через «триумвират» будущего правителя и двоих ближайших соратников. Восторжествовал библейский принцип: «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20: 16).

Тема «культа личности» возникла сразу же после смерти «вождя всех времён и народов». Уже на следующий день после похорон, утром 10 марта на закрытом заседании Президиума ЦК КПСС Маленков наверняка с подачи Берии (сам он вряд ли решился бы на столь смелый шаг) заявил: «у нас были крупные ненормальности», и подчеркнул: «…считаем обязательным прекратить политику культа личности»[218]. Стоит заметить, что первоначально речь шла о «культе личности» «понятно кого», но фамилия Сталина не называлась, а его преступления не разоблачались. Уже потом Хрущёв перехватил инициативу у Маленкова, и культ перестал быть безымянным. Эту линию Маленков продолжил и на июльском Пленуме ЦК, где речь шла уже не о культе личности, а «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берии». Он, вероятно, чувствуя и своё шаткое положение перед лицом «в мгновение ока» возвысившегося Хрущёва, призывал: «Никто один не смеет, не может, не должен и не хочет претендовать на роль преемника. Преемником великого Сталина является крепко сплоченный, монолитный коллектив руководителей партии <…> Такой коллектив, сплоченный на принципиальной основе великого учения Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, у нас есть. Партия его знает. Он и является преемником товарища Сталина». После чего прозвучала своеобразная клятва: «Строжайше обеспечивать проведение высшего принципа партийного руководства — коллективность руководства»[219].

Под аплодисменты собравшихся резкой критике было подвергнуто недавно принятое по предложению Берии решение не носить портреты вождей на демонстрациях. Член Президиума Совета Министров А.А. Андреев, в частности, заявил: «Я считаю, что не без его влияния было принято такое решение, которое мы читали в протоколах, о том, чтобы демонстрацию проводить без портретов, не вывешивать портретов. Почему? На каком основании? Народ должен знать своих вождей по портретам, по выступлениям. Это было неправильное решение»[220].

На девятый день после смерти Сталина многоопытный партийный аппаратчик Маленков совершил роковую ошибку. 14 марта состоялся Пленум ЦК КПСС, на котором было решено прекратить «порочную практику» совмещения в одних руках двух высших партийно-государственных постов. Просьба Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК КПСС была удовлетворена, «имея ввиду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета Министров СССР и секретаря ЦК КПСС»[221]. Насколько добровольно Маленков отказался быть одним из пяти секретарей ЦК КПСС, при том, что кадровые вопросы оставались за партией, и какова была позиция Берии на этот счёт — большой вопрос.

Правда, в дальнейшем без Лаврентия Павловича вряд ли это обстоятельство на что-либо повлияло. В решениях Пленума было записано: «Председательствование на заседаниях Президиума ЦК КПСС возложить на тов. Г.М. Маленкова. А руководство Секретариатом ЦК КПСС и председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС возложить на секретаря ЦК КПСС тов. Хрущёва Н.С.»[222]. Всё это серьёзно укрепило позиции Никиты Сергеевича, который теперь стал единственным членом Президиума, оставшимся в составе Секретариата ЦК. Возникло опасное двоевластие. В своё время точно такую же ошибку совершила «ленинская гвардия», оставив Сталина в партийном аппарате. Увы, история ничему не научила. И снова никто и представить не мог, что необразованный и непритязательный в своей компании балагур Никита сможет прокрасться по проторённой Сталиным дорожке к вершинам власти. Единственное отличие — эту тропу не нужно было столь же густо усеивать трупами, как 30 лет назад. Годы работы со Сталиным не прошли даром — большинство из его окружения оказалось надломленным навсегда. Хрущёву хватило хитрой организации расстрела одного Берии, чтобы показать всем остальным, кто в доме хозяин. В новое время поэт Николай Тихонов не смог бы уже сказать:

…Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей.

Сталин, умевший тонко оценивать способности своих подчинённых, вполне возможно, видел преемником Георгия Маленкова, прошедшего под его руководством школу и секретаря ЦК, и заместителя главы правительства. Его партбилет был под номером три. Первый — у Ленина, второй — у Сталина. Но Маленков, при всех своих достоинствах, не обладал такой поистине животной жаждой власти, как Ленин, Сталин и Хрущёв. Правда, у последнего был ещё один мощнейший мотив, а именно уничтожение всех свидетельств кровавого «княжения» в Московской области и на Украине.

Маленков был плоть от плоти центрального партаппарата, где он не только начинал свою партийно-государственную карьеру в далёком 1925 г., но и был секретарём ЦК в 1939–1946 гг. и 1948–1953 гг. — то есть на протяжении 12 лет. При этом, в отличие от Берии, Хрущёва и Кагановича, он никогда не был первым лицом, отвечающим за район, область, республику, конкретное предприятие или отрасль. Весь его трудовой путь был связан с партией, а работа заключалась в подготовке всевозможных документов и контроле за выполнением сталинских приказов и решений. В своих воспоминаниях Дмитрий Шепилов так характеризовал Маленкова: «Но когда он получал какое-либо указание от Сталина, то ломал любые барьеры, мог идти на любые жертвы и затраты, чтобы выполнить это задание молниеносно, безукоризненно и доложить об этом Сталину. Поэтому в аппарате ЦК шутили, что Маленков всегда требует, чтобы всякое поручение Сталина было выполнено «вчера»[223]. Объективно у него не было качеств лидера, способного повести за собой, но в тандеме с талантливым стратегом Берией, Маленков, как никто, был бы на месте.

Распределение высших должностей — председателя Совета Министров и секретаря партии — оставляет вопрос: «Почему Берия стал первым заместителем председателя Совмина, а не председателем?» Возглавляя атомный проект и ВПК во время войны и в послевоенные годы, руководя международной разведкой и «государством» ГУЛАГ, будучи заместителем председателя ГКО, Лаврентий Павлович накопил уникальный, ни с кем не сравнимый опыт. Скорее всего, он здраво рассудил, что для всех консервативных членов Политбюро фигура достаточно мягкого в обращении и компромиссного Георгия Маленкова будет более «проходной». Кроме того, степень безопасности одного из четырёх заместителей председателя правительства будет выше и не потребует огромных сталинских затрат. Таким же путём через 25 лет пошёл и великий китайский реформатор Дэн Сяопин. Он тоже де-факто никогда не был первым руководителем партии и государства.

Возможно, у Берии сработал и «грузинский комплекс». Он мог полагать, и не без оснований, что два грузина подряд во главе государства — явный перебор. К тому же в конце жизни вождя Лаврентий Павлович, окружённый ореолом таинственности, попал в подрывающую авторитет опалу. Именно против него было затеяно начатое в ноябре 1951 г. т. н. «Мингрельское дело». «Хозяин» лично следил за процессом и ясно давал понять, на кого должно было выйти следствие. Не прибавила Берии популярности и секретная работа последних лет. В лице друга и единомышленника Маленкова он не видел препятствий для претворения в жизнь своих планов. Но все вокруг были обеспокоены в первую очередь шаткостью своего положения. Можно по-человечески понять остальных членов Политбюро, которые под напором идей и документов, исходящих от Берии, не могли не ощущать болезненных уколов самолюбия и страха за свои места. Хотя такие энергичные и квалифицированные организаторы как Молотов, Каганович и глашатай партии Хрущёв, тандему Берии и Маленкова наверняка были не лишние. Возможно, для пропагандистских целей пригодился бы и раздутый Сталиным до небес образ бесполезного для практических дел маршала Ворошилова.

Все, кто видел Берию в те дни, отмечали его деятельное возбуждение и созидательную энергию. Неизвестно, демонстрировал ли он соратникам своё явное превосходство и перешёл ли в общении с ними на «ты», как это следует из некоторых воспоминаний, унижал ли членов Президиума ЦК, работая на публику[224]. Но на такие высказывания не стоит особенно полагаться, так как появились они уже после того, как маршал «потерял доверие». А ещё, по свидетельским показаниям, Берия («О, ужас!») не любил самого товарища Сталина. «…Накануне похорон товарища Сталина, в воскресенье, Берия вызвал меня к себе в кабинет и предложил принять участие в редактировании его речи на предстоящих похоронах <…> Он был весел, шутил и смеялся, казался окрыленным чем-то. Я был подавлен неожиданной смертью товарища Сталина и не мог себе представить, что в эти дни можно вести себя так весело и непринужденно. Это и дает мне основание теперь, в свете уже известного, сделать вывод о том, что Берия не только по-настоящему не любил товарища Сталина, но, вероятно, даже ждал его смерти, чтобы развернуть свою преступную деятельность»[225], — писал на допросе близкий друг Лаврентия Павловича Всеволод Меркулов, которого Берия фактически посадил в кресло наркома государственной безопасности СССР.

Меркулов наверняка говорил правду, но в застенках и незадолго до расстрела «всех заговорщиков и шпионов». Разобрать, где правда, а где ложь, вряд ли возможно. Перед этими событиями пьесы Всеволода Меркулова, выпущенные под псевдонимом, шли во многих театрах Советского Союза. Но такого страшного сценария для себя, своего шефа и многих квалифицированных разведчиков и эффективных руководителей других подразделений МВД, он, конечно, вообразить не мог ни в каких сочинениях, а тем более представить, что осуществит эту «постановку» компанейский любитель гопака, дружище Никита Сергеевич. А ведь совсем недавно, когда душа покойного вождя предстала перед Господом, его свободно вздохнувшие соратники решали, как будут жить без него, и какой будет страна. Известный миф о том, что якобы потомок 3‑го сына 7‑го герцога Мальборо сэр Уинстон Черчилль, выступая в Палате общин 21 декабря 1959 г., в речи, посвященной 80‑летию со дня рождения Сталина, сказал: «…принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой», нуждается в уточнении. Цитата «о сохе и бомбе» в иной интерпретации, с «ядерными реакторами» вместо бомб, принадлежит Исааку Дойчеру, польскому и британскому историку и публицисту, биографу Троцкого и Сталина[226]. «Атомная бомба» в этом случае действительно очень метко характеризует сталинскую эпоху, главный вектор развития страны и научно-технологическое чудо, которое удалось совершить великому разведчику и организатору Лаврентию Берии. Неспроста, когда научного руководителя ядерного проекта, академика Игоря Курчатова пытались заставить дать на Берию показания и написать, что тот всячески мешал созданию первой советской атомной бомбы, он сказал прямо: «Если бы не он, Берия, бомбы бы не было»[227].

Но за пределами деятельности Берии похвастаться Стране Советов было, увы, особо нечем. Во всех остальных сферах, особенно связанных с уровнем жизни без пяти минут космической державы, были сплошные провалы, а отставание от цивилизованного мира нарастало. Народ продолжал жить бедно и голодал. Представленная ниже таблица 2 позволяет сравнить рационы жителей СССР и развитых капиталистических стран[228].

Таблица 2

Рационы жителей СССР и развитых капстран в 1953–1954 гг.

Основу питания советского человека по-прежнему составляли хлеб и картофель. Только в 1948 г. валовой урожай зерна почти достиг довоенного уровня, а производство основного продукта питания (картофеля) было большим, чем в любом из предвоенных годов[229]. Всего остального обычный рабочий или крестьянин практически не видел. Среднестатистический житель СССР мог позволить себе одно яйцо примерно раз в четыре-пять дней. Такой рацион, конечно, не соответствовал даже советским «научным» нормам, рассчитанным в 1954 г. Согласно им, потребление мяса и сала должно было равняться 64 кг на человека в год, а оно было 32 кг. Потребление молока и молочных продуктов по нормативам составляло 540 кг, а фактически равнялось 175 кг. Яиц должно было потребляться 350 шт. в год, а потреблялось 84 шт.[230].

Ещё хуже была ситуация с обеспеченностью населения одеждой, обувью и бытовыми товарами. Проанализируем, в частности, реализацию тканей и обуви[231] в СССР и капиталистических странах на душу в год (см. Таблицу 3)[232].

Таблица 3

Реализация тканей и обуви в СССР, США и Англии до и после Второй мировой войны

Как видите, отставание от США по этим группам товаров было в 3–5 раз. Мало того, если сравнить уровень потребления с 1913 г., то создаётся впечатление, что время в Советском Союзе просто застыло. Если говорить о снабжении людей одеждой, то по состоянию на 1954 г. в СССР было реализовано тканей на душу населения около 22,7 кв. м.; из них хлопчатобумажных 18,3 кв. м и шёлка 2,01 кв. м. Таким образом, рост потребления тканей в сравнении с 1913 г. составил всего лишь 32 %, и это за 40 лет![233]

Промышленные товары были доступны не всем, да и цены на них всегда были завышены. Мужское шерстяное демисезонное пальто в апреле 1953 г. стоило в магазинах Москвы 732 руб., а сапоги 202 руб. При том, что средняя месячная заработная плата рабочих и служащих в этом году составляла 684 руб. Денежный доход одного колхозного двора не превышал 400 руб. в месяц, а это примерно 100 руб. на человека. Если учесть, что детские товары были ненамного дешевле, то на обновление пальто для 4‑х членов семьи крестьянин должен был работать больше полугода. В сельской местности в ту пору проживало около половины населения СССР. При этом Сталин хитро заявлял, что продовольствия и хозтоваров в стране достаточно, просто они неправильно распределяются, поэтому в отдельных местах ощущается их нехватка. Надо лучше организовать снабжение, и все будут сыты и одеты[234].

Население разных республик огромной державы думало, что у соседей дела обстоят значительно лучше, тем более что в кинотеатрах демонстрировали зажиточную и весёлую жизнь. Такая же пропаганда, основанная на эффекте громадной страны, была и в первые месяцы и особенно в первые дни разразившейся военной катастрофы. Не только народ в целом, но даже воинские части не представляли всю жуткую картину разгрома. Военкоматы тем временем ломились от добровольцев, мечтающих успеть отличиться в бою и вернуться домой живыми и с наградами.

Многие в заслугу Сталина ставят периодическое снижение цен. Но, во-первых, период был не столь велик — всего четыре года из тридцати. С 1949 по 1953 г. цены действительно снижались целых четыре раза. Но это было не что иное, как возвращение крох от огромного пирога, отнятого у населения в результате послевоенной денежной реформы 1947 г. Тогда вследствие конфискационного обмена количество денег у граждан уменьшилось примерно в 5 раз! Огульное снижение всех основных цен наделало и немало вреда, о котором не раз говорил ответственный за торговлю в СССР Анастас Микоян. В своих воспоминаниях он писал: «Я говорил, что нельзя снижать цены на мясо и сливочное масло, на белый хлеб, во-первых, потому, что этого у нас не хватает, и, во-вторых, отразится на закупочных ценах, что отрицательно скажется на производстве этих продуктов, а при нехватке этих товаров да при таком снижении цен будут огромные очереди, а это приведет к спекуляции: ведь рабочие не смогут днем в магазин пойти, значит, товары будут скупать спекулянты <…> Но Сталин настаивал, говоря, что это нужно сделать в интересах интеллигенции»[235].

Огромные проблемы были с жильём. При Сталине его строили хоть и добротно, но деньги выделялись по остаточному принципу. С учётом т. н. «сталинских высоток» в Москве можно сделать вывод, что решали не жилищную проблему, а увековечивали эпоху, и это получилось! При этом на начало 1953 г. в городах на одного жителя приходилось 4,5 кв. м жилья. Да и качество его оставляло желать лучшего. Только 46 % жилищного фонда было с водопроводом, 41 % — с канализацией, 26 % — с центральным отоплением. Но это в относительно крупных городах. Послевоенный бум рождаемости ещё больше усугубил проблему. Если в 1945 г. в городских бараках числилось около 2,8 млн человек, то в 1952 г. — уже 3,8 млн. В одной только Москве проживающих в таких условиях насчитывалось более 337 тыс. человек[236].

Да, скажут сталинисты — жили небогато, зато какая была страна! Это была эпоха мечтателей и созидателей, время покорения космоса советским человеком. В той же много раз упомянутой «Политической экономии» Сталин чёрным по белому вывел основной экономический закон социализма: «обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей общества путём непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники»[237]. Разумеется, всё это чистой воды демагогия, но это хотя бы было записано, это декларировалось уже не одно десятилетие, с «отеческой заботой» о настроении трудящихся. Между тем именно на Западе в это время шло активное формирование общества массового потребления, где обеспечение потребностей людей являлось не пропагандистской целью, а главным смыслом политики.

По мнению академика Юрия Васильевича Яременко, «наше хозяйство представляло собой некую большую производственную систему с определенной целевой функцией, пусть даже эта цель была во многом иррациональной (производство вооружений, строительство армии, великого государства)»[238]. Это был единый производственный организм, перекошенный в сторону военно-промышленного комплекса, фактически гигантский завод размером с целую страну. Сталин оставил после себя экономику в состоянии «загнанной лошади». Народ строил и строил, и конца этому не было видно. Неслучайно уже 10 марта 1953 г. председатель Госплана СССР Г.П. Косяченко представил Г.М. Маленкову справку о крупных стройках, «сроки окончания которых затянулись». На 1953 г. в план было включено свыше 10 тыс. крупных строек, общая сметная стоимость которых составляла 700 млрд руб. Особое место занимали 54 крупных стройки, сметная стоимость которых составила 178 млрд руб. Но на 1 января 1953 г. объём выполненных работ по 54 основным крупным стройкам составлял всего 21 млрд руб. По плану 1953 г., принятому при жизни Сталина, на эти объекты выделили 13 млрд руб. Это было очень много, так как в 1952 г. на этих стройках удалось освоить только 8 млрд руб., а значит достраивать их пришлось бы более 20 лет[239]. Долгострой просто разрушал бюджет страны[240]. Проистекал он из неэффективных методов управления безмерно усложнившимся народным хозяйством. Это был волевой подход, совмещённый со страхом и насилием, вместо доскональных экономических расчётов и балансов. Алексей Рыков, бывший после Ленина председателем правительства, наряду с экономическими законами НЭПа использовал достаточно строгие расчёты и сложные для понимания партийных дилетантов межотраслевые балансы. Под стать ему был незаурядный, удостоенный, благодаря интеллекту, дружбы с Лениным и членства в Политбюро, докторант Сорбонны, первый нарком финансов СССР Григорий Сокольников. Его вклад в экономику, связанный с введением конвертируемого золотого червонца и стабилизацией на этой основе денежно-финансовой системы страны, невозможно переоценить. Без рынка и грамотного планирования управлять страной начинали всё больше в ручном режиме. Отсюда и огромное незавершённое строительство и производство, а также совершенно неоправданные налоги для сельчан, уничтожившие всякое поощрение труда и жизни в деревне.

Из всего арсенала стимулов к труду и способов управления массами Сталин виртуозно использовал страх тюрьмы, расстрела и голода. Но для технического прогресса эти стимулы явно устарели. Так, ньютоновская механика в физике прекрасно работает, но до определённых пределов. Ни компьютер, ни атомную бомбу с её помощью не создать. Вот так и с экономикой. Хоть и небыстро, но Сталин понял эту прописную истину, и материальные стимулы начали дополнять первоначальную конструкцию. Особый размах они получили в прорывных отраслях, которыми руководил Берия.

По инициативе новоиспечённого главы правительства Маленкова, утверждённого в этой должности на заседании Верховного Совета СССР 15 марта 1953 г., было принято решение о коренной переработке прежнего проекта государственного бюджета, который традиционно предусматривал непомерные расходы на новое строительство и военно-промышленный комплекс[241]. Прошла неделя с небольшим, и маршал Берия, совмещавший посты первого заместителя председателя Совета Министров СССР и главы МВД, 21 марта предоставил Президиуму Совета Министров СССР письмо об изменении строительной программы 1953 г. для ГУЛАГа: «Сметная стоимость объектов капитального строительства, которое осуществлялось организациями Министерства внутренних дел, составляет примерно 105 миллиардов рублей. План капитальных работ на 1953 год утвержден в сумме 13,34 миллиарда рублей <…> Считаю необходимым прекратить или полностью ликвидировать строительство нижепоименованных объектов общей сметной стоимостью 49,2 миллиарда рублей при плане капитальных работ на 1953 г. по этим объектам 3,46 миллиарда рублей…»[242]

В прилагаемом списке из 22 объектов были: Главный Туркменский канал стоимостью 17 млрд руб., трансполярная железная дорога Чум — Салехард — Игарка ценой в 7,2 млрд руб., построенная наполовину, тоннельный переход под Татарским проливом на 3,3 млрд и другие дорогостоящие сталинские затеи. На основании этой записки Берии 25 и 27 марта 1953 г. Совет Министров СССР принял два постановления: «Об изменении строительной программы на 1953 год» и «О прекращении строительства гидротехнических сооружений, оросительных и осушительных систем, не вызываемых в ближайшие годы интересами развития сельского хозяйства». Строительство объектов, на которые уже было затрачено 6,3 млрд руб., заморозили. Много это или мало? Если учесть, что 1 г золота стоил в 1953 г. 4,45 рубля, то данная сумма эквивалента около 1415, 7 т золота. При нынешних ценах такое количество золота будет стоить около 4–4,5 трлн рублей.

В апреле того же года Маленков поручил министру финансов СССР Арсению Григорьевичу Звереву срочно изменить сам принцип финансирования экономики и перенаправить довольно значительную часть средств с тяжёлой и оборонной промышленности на сельское хозяйство, пищевую и лёгкую промышленность[243]. Внешне казалось, что все экономические и политические инициативы весны и лета 1953 г. исходили от Маленкова и Берии, хотя фактически — только от последнего. Докладывал после обсуждения, как правило, глава правительства, Хрущёв же исправно голосовал «за», увлекая и остальных соратников, привыкших к повиновению. Берия давно уже осознавал неэффективность сталинской системы управления и явно думал о реформах.

Настоящую брешь в безрыночной коммунистической экономике, на примере множества стран доказавшей свою неэффективность, удалось пробить великому китайскому мудрецу Дэну Сяопину (1904–1997). У нас на эту роль на 25 лет раньше вполне мог претендовать Лаврентий Берия. Никто из историков, изучающих сталинскую эпоху, до сих пор не попытался выделить из слов, а главное, из действий Берии его глубинные психологические черты, социально-экономические и политические взгляды и сопоставить их с эффективным китайским путём развития. Он не был председателем правительства, но его голос в немногие отпущенные ему месяцы при Маленкове был решающим.

Глубокое знакомство Берии с западной экономикой в ходе разведывательной деятельности, в том числе и по атомному проекту, а также умение слышать учёных, отсеивая ложь и домыслы, оставляя «золотые зёрна» здравых суждений, убеждают, что он был способен выбрать всё самое рациональное из социалистической и рыночной экономик. Уникальность решаемой им задачи была в том, что Берия вместе с академиком Курчатовым отвечал не только за разработку ядерного оружия, но и за весь цикл производства. Естественно, что и эти, не столь охраняемые секреты западной экономики, были им и его службами досконально изучены и во многом использовались. Полнейшая «индульгенция» от Сталина была у него практически на всё. Критерием истины являлся ядерный взрыв, и он состоялся, основательно встряхнув не только окружающее пространство, но и экономическое мышление. Взрывная волна дошла до очень немногих посвящённых, в том числе до Сталина и Маленкова, но никак не до Хрущёва и других заскорузлых членов Политбюро — ворошиловых, булганиных и пр. Все они за многие годы привыкли быть сталинскими порученцами, а где-то его ушами и глазами, абсолютно не имея навыков самостоятельной организации чего-то большего.

Как человек дела, Берия и до проекта не был фанатом коммунистической уравниловки и неэффективных колхозов, в отличие от начётчика марксизма-ленинизма Хрущёва, к тому времени «не запятнавшего» себя ни одним значимым проектом. Академик Сахаров вспоминал, что как-то задал Берии вопрос: «Почему мы всё время догоняем Запад по научным разработкам в области вооружения, несмотря на все преимущества социализма?». Берия после некоторой паузы, вздохнув, с горечью сказал: «Потому что у нас нет производственно-опытной базы. Все висит на одной «Электросиле». А у американцев сотни фирм с мощной базой»[244]. Понимая глубину нашего отставания по многим направлениям, Лаврентий Павлович выступил за нормализацию отношений с Югославией, которая так же, как в дальнейшем Китай, использовала капиталистические и социалистические методы управления народным хозяйством под руководством компартии и героя войны, маршала Иосипа Броз Тито. Уже в ту пору Югославия показывала несравненно лучшие результаты и в сельском хозяйстве, свободном от колхозов, и в производстве товаров для народа, и в уровне жизни. Сталин, естественно, отвергал всякие отношения с Тито, приклеивая ему самые оскорбительные ярлыки, вплоть до «Титлера». Ввести войска в Югославию он планировал «на десерт», но, к счастью, не успел.

Кроме того, Берия выступил за то, чтобы не устраивать заведомо проигрышное соревнование между Восточной и Западной Германией, а сделать объединённую страну, с условием её нейтралитета, и наладить эффективное сотрудничество. Другим партнёром он видел Японию и предлагал уладить с ней вопрос Курильских островов.

Есть уверенность, что если бы Берия остался у власти, пусть даже формально вторым лицом, то первым в области конвергенции двух систем стал бы СССР, а не Китай. Об этом же свидетельствует не зависящая от всяких догм система организации и стимулирования труда на его прорывных ядерных и ракетных проектах, больше похожая на весьма прогрессивные подрядные отношения, далёкие от формализма. Берия на практике в оборонном секторе экономики реализовал, по сути, капиталистические принципы коллективного подряда, которыми через 30–40 лет прославились в строительстве два Героя Социалистического Труда — Николай Травкин и Николай Злобин.

Берия получил совершенно уникальные знания о том, как устроены и насколько эффективно функционирует не только рыночно-государственная экономика, но и наука в Америке, Германии и Англии. Он, конечно, понимал, насколько плодотворней и безопасней их политическая система, благодаря избираемому правительству свободная от любого культа личности. Об уважительном отношении Берии к смешанной экономике свидетельствует и тот факт, что при нём в больших масштабах существовало распространённое в Китае артельное движение без зарегулированности государственного сектора. В «его» оборонных отраслях целые научно-производственные коллективы работали фактически на коллективном подряде со всеми атрибутами хозрасчёта и были совершенно далеки от социалистических формализма и уравниловки.

Научно-производственный коллектив имел строго очерченные задачи и распределял деньги в соответствии с заслугами каждого, то есть, говоря языком более поздних годов, по коэффициенту трудового участия. Причём во главе угла лежала, прежде всего, оценка творческого вклада каждого исполнителя. Особые баллы начислялись за рационализаторские предложения, а тем более за изобретения, позволяющие сократить сроки изготовления и удешевить продукцию. Ощутимая премия за это делилась по 50 % между предприятием в целом и отличившимся первичным коллективом. Если первую часть получали все от уборщицы до директора, то вторая часть также делилась пополам и распределялась в равных долях между отличившимся работником (25 %) и отделом или бригадой, в которых он работал. Причём экономия, как правило, выплачивалась не один год. В результате создавалась атмосфера всемерной поддержки творчества. Заранее закладывать не лучшие решения, как это имело место позже, чтобы потом легко улучшать их, оформляя рационализаторские предложения на друзей, в ту пору, я думаю, никому и в голову не приходило, так как можно было совсем потерять её, любимую.

«Работала» ли совесть в безбожной стране — большой вопрос. По мере того как уходил гулаговский страх, падали качество и производственная дисциплина. Берия, как мы знаем, шёл иным путём. Творческие задачи на одном страхе не вывезешь. Он это прекрасно осознавал и налегал на материальные и моральные стимулы. Заработная плата наиболее креативных работников могла в его «епархии» в десяток раз превышать средний уровень. Поэтому хитрить с рационализаторскими предложениями смысла не было. Лучшие сотрудники награждались медалями и орденами.

С определённой ценой, но без жёстких смет распределения затрат, работали и строители. Только через 40–50 лет после того, как миновали эпохи Хрущёва и Брежнева, в СССР разрешили экспериментально опробовать этот «капиталистический» метод. Тогда на всю страну прогремели фамилии знаменитых «прорабов перестройки», добившихся феноменальных результатов по сокращению сроков и снижению себестоимости строительства по примеру упомянутых выше Николая Травкина и Николая Злобина. С предприятий Берии система стимулирования творческого труда, изобретательства, рационализаторства и сокращения себестоимости строительства распространилась, к сожалению, ненадолго, по другим отраслям СССР и навсегда — по миру. Вот только у нас она была вскоре уничтожена бестолковой политикой коммунистической уравниловки Хрущёва.

До сих пор вызывает огромное недоумение, как единственный за всю историю спецслужб маршал, сумевший организовать самую эффективную в мире разведку и выведавший у американцев секреты ядерной бомбы, не чувствовал надвигающейся опасности. Объяснение здесь может быть только одно. Он сам не вынашивал планов по уничтожению кого-либо из ближнего окружения, тем более что все они были прекрасными исполнителями сначала сталинских, а теперь и его решений. Исключением был, пожалуй, только Климент Ворошилов. Его имя, вознесённое Сталиным на алтарь славы, работало независимо от него самого и в условиях новой власти. Учитывая хорошие исполнительские навыки вымуштрованного Сталиным управленческого аппарата, Берия не хотел отвлекаться от громады дел на перетряску кадров, внутреннюю борьбу и подковёрные интриги. Поэтому Политбюро ничего не угрожало. Такого же мнения, как уже отмечалось, придерживался профессор Сергей Хрущёв — сын бериевского палача. Поэтому подлость убийц Лаврентия Павловича и особенно главаря заговора поистине грандиозна.

Свою деятельность после смерти Сталина, наряду с реформами, Берия, как и в далёком 1939 г., начал с обновления силового ведомства. Уже 19 марта он внёс предложение в Секретариат ЦК КПСС заменить руководителей МВД во всех 15 союзных республиках, 12 автономных образованиях, 6 краях и 49 областях. В результате на июльском Пленуме ЦК главным обвинением против Берии стало то, что он попытался вывести органы МВД из-под контроля партии и захватить власть. Также он инициировал реформу МВД СССР, выведя из его структуры Главное управление исправительно-трудовых лагерей и колоний и передав его в ведение Первого Главного управления при Совете Министров СССР и Министерства юстиции СССР, то есть фактически положил начало разрушению ГУЛАГа, который официально будет упразднён в 1960 г.

26 марта 1953 г. Берия направил на имя Маленкова, для рассмотрения на Президиуме ЦК, записку с предложением о проведении широкомасштабной амнистии и об изменении уголовного законодательства. Амнистия была задумана с целью смягчения репрессивной политики и для разгрузки переполненных лагерей. О последнем говорят следующие цифры: на март 1953 г. в СССР в заключении находилось свыше 2 млн 526 тыс. чел. Из них со сроком наказания до 5 лет — 590 тыс., от 5 до 10 лет — 1 млн 216 тыс., от 10 до 20 лет — 573 тыс., свыше 20 лет — 188 тыс.[245].

Постановление Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии» появилось 27 марта 1953 г. Оно вышло за подписями председателя и секретаря Президиума маршала К.Е. Ворошилова и дипломата Н.М. Пегова, поэтому амнистия в народе, увы, не ассоциировалась с именем Берии и называлась «ворошиловской»[246]. Кто был её инициатором, знал лишь узкий круг членов Политбюро. Отсутствие шумихи в газетах по поводу авторства важнейшей для народа реформы свидетельствует о том, что Лаврентий Павлович не искал быстрой славы, а значит, не собирался на высший пост. Он по многолетней привычке был всецело сосредоточен на деле. Освобождению из мест заключения подлежали более 1 млн 201 тыс. заключённых[247], в том числе все осуждённые на срок не более пяти лет, беременные или имеющие детей в возрасте до десяти лет женщины, пожилые, несовершеннолетние и тяжелобольные. Закрывались уголовные дела на более чем 400 тыс. человек[248]. Наполовину сокращался срок отбытия наказания для всех осуждённых на срок свыше пяти лет лишения свободы. С амнистированных снимались судимость и ограничение в избирательных правах. Но действие постановления не распространялось на осуждённых за контрреволюционные (политические) преступления, бандитизм и крупные хищения.

К сожалению, амнистия не была реализована полностью. После столь масштабного выхода на свободу заключённых в стране резко обострилась криминогенная обстановка. Уже после «ареста» Берии 2 июля 1953 г. Президиум ЦК одобрил проект Указа Президиума Верховного Совета СССР «О неприменении амнистии к лицам, осуждённым за разбой, ворам-рецидивистам и злостным хулиганам». В итоге все бывшие зэки, попавшие под мартовскую амнистию, продолжавшие вести «паразитический образ жизни и не занимавшиеся общественно-полезным трудом», были вновь отправлены в лагеря. На воле оказались осуждённые за «колоски», опоздания, прогулы и аборты, которые наконец вернулись к нормальной жизни.

Что это было — акт гуманизма или хитрый план Берии? На этот счёт есть несколько мнений. Наиболее популярна гуманистическая версия. Но после амнистии вспыхнуло сразу несколько восстаний в лагерях, в частности, в Горлаге (г. Норильск) и Речлаге (г. Воркута). Считается, что их инициаторами были политзаключённые, которых в указанных местах заключения было большинство. Среди них было немало тех, кто совершал преступления в годы войны, и просто предателей. А это «не колоски», и требовалось время, чтобы разобраться с каждым. Неслучайно даже сын Анны Ахматовой Лев Гумилёв вышел на свободу только спустя три года после смерти Сталина. Другая точка зрения — Берия специально инициировал столь широкую амнистию, чтобы резко обострить криминогенную ситуацию в стране и, имея в своём распоряжении МВД, узурпировать власть и покончить с «коллективным руководством». Наплыв уголовников в столицу давал Берии основание не выводить из неё дивизии МВД, введённые во время похорон Сталина. Если учесть, что у Берии в тандеме с Маленковым была и без того огромная власть, и что появилась эта версия после ареста Лаврентия Павловича, то признать её конструктивной вряд ли возможно.

За амнистию некоторого числа заключённых ратовал и верный сталинец Каганович, который в старые времена старался быть в авангарде «линии партии». Поэтому после ареста Берии он возмущался громче многих, не предполагая, что ему самому остаётся недолго носить партбилет: «Мы все стояли за то, чтобы выпустить мелких воришек и тем более сидевших за прогулы и другие мелкие преступления, но он, Берия, несмотря на то, что в первом проекте не было воров-рецидивистов, бандитов, он настаивал и добился включения всех — и воров-рецидивистов, и других злостных преступников. Теперь ясно, что он это делал для того, чтобы, выпустив их, получить с них расписку в верности и использовать их потом для своих подлых дел. Эти оголтелые выпушенные бандиты — это ядро фашистской банды Берия»[249].

В действительности Берия с видимым удовольствием делал всё, что возможно, для членов «совета директоров». Так, 9 марта, в день похорон Сталина, на поминках он поздравил Молотова с 63‑летием (не правда ли, символичное совпадение), сообщив, что назавтра освободит из ссылки его жену Полину Жемчужину.

13 и 18 марта 1953 г. он своими приказами создал следственные группы по пересмотру особенно громких дел «врачей-убийц», «сионистов-чекистов», «мингрельских взяточников», «артиллеристов» и «авиаторов»[250]. Через две недели у него уже были заключения по этим проверкам. В результате к началу апреля были реабилитированы 37 участников «дела врачей», в том числе В.Н. Виноградов, П.И. Егоров, М.С. Вовси, Я.Г. Этингер и Б.Б. Коган[251]. Было закрыто и «мингрельское дело»[252], а также возбуждено уголовное дело в отношении убийц Михоэлса[253]. Была прекращена борьба с т. н. «сионистским заговором», в котором советские евреи выступили в роли разменной монеты по давлению на Израиль. Дело в том, что премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион отверг коммунистический путь развития, склонившись в сторону западных демократий. По версии следствия, «сионисты» стремились уничтожить Сталина с помощью вышеупомянутых «врачей-убийц» и работников МГБ. Уже к концу марта были пересмотрены дела заместителя начальника Бюро № 1 МГБ СССР генерал-майора Н.И. Эйтингона и заместителя начальника 2‑го Главного управления МГБ СССР генерал-лейтенанта Л.Ф. Райхмана. Были освобождены и другие высокопоставленные работники МВД: Н.Н. Селивановский, М.И. Белкин, Ф.Г. Шубняков и др.

По распоряжению Берии было прекращено «артиллерийское дело», по которому проходили бывший заместитель министра Вооружённых сил СССР маршал артиллерии Н.Д. Яковлев, начальник Главного артиллерийского управления МВС генерал-полковник артиллерии И.И. Волкотрубенко, заместитель министра вооружений генерал-майор И А. Мирзаханов и др.[254].

Берия реабилитировал застрелившегося в 1941 г. на своём рабочем месте директора авиазавода № 124, бывшего наркома обороной и авиационной промышленности СССР Михаила Моисеевича Кагановича, младшего брата Лазаря Моисеевича, который с подачи Сталина обвинялся НКГБ в правотроцкистской деятельности. Его вдове он помог обеспечить пенсию и единовременное пособие в 50 тыс. руб.[255]. В «благодарность» на июльском Пленуме ЦК Каганович окрестил Берию не только главой «фашистской банды», планировавшей захватить «власть во имя ликвидации диктатуры пролетариата, во имя восстановлении капитализма в нашей стране», но и подлецом, контрреволюционером, «оскорблявшим Сталина…»[256].

В конце мая 1953 г. Берия предложил реабилитировать фигурантов «дела авиаторов», то есть бывшего наркома авиационной промышленности генерал-полковника инженерно-авиационной службы Алексея Ивановича Шахурина, главкома ВВС Главного маршала авиации Александра Александровича Новикова (посмертно), члена ВС ВВС генерал-полковника авиации Николая Семёновича Шиманова, заместителя главкома ВВС генерал-полковника авиационно-технической службы Александра Константиновича Репина и др. Несомненно, это было сделано в том числе для Маленкова, который лично пострадал от «авиационного дела», лишившись в 1946 г. поста секретаря ЦК[257].

Собственно говоря, весь ВПК в лице легендарных «сталинских наркомов» В.А. Малышева, Б.Л. Ванникова, Д.Ф. Устинова и М.В. Хруничева должен быть благодарен Берии за быстрое освобождение своих коллег. То же самое чувство, по идее, должно было испытывать высшее армейское командование: Н.А. Булганин, Г.К. Жуков, А.М. Василевский, К.К. Рокоссовский и др. Но увы…

Хрущёв, как и его сподвижники, считал, что Берия таким образом стремился получить влияние на освобождённых им генералов. В пользу своей версии на июльском пленуме ЦК он говорил о факте игнорирования некоторых «политических» дел (конкретно в этом случае — «грузинского дела») в угоду «работы» с генералами: «После опубликования сообщений о позорном деле «врачей-вредителей», о таком же позорном грузинском деле мною было получено в ЦК письмо от осужденного на 25 лет генерал-полковника Крюкова. Такое же письмо получил и маршал Жуков. Я послал это письмо членам Президиума ЦК, в том числе Берия. Есть и другие осужденные генералы. Берия не брался за разбор этих дел, а что это липа — это бесспорно <…> Я думаю, что Берия не брался за разбор этих дел потому, что хотел «поработать» с осужденными генералами, а потом освободить их. Ведь он освобождал не просто. Он освобождаемым внушал, что это Берия им вернул свободу. Не партия, не правительство — а Берия. Несколько месяцев тому назад был освобожден из заключения генерал Кузьмичев. Может быть, его освободили правильно. Но нужно ли было, освободив его из тюрьмы, сразу же надеть на него генеральский мундир и назначить начальником охраны Правительства? Вряд ли это нужно было делать, а Берия назначил Кузьмичева на этот важный пост. Почему? Потому что Кузьмичев стал тенью Берия, ему нужен был такой человек»[258].

На деле Берия взял курс на кардинальное смягчение режима. Об этом красноречиво говорит приказ «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия»[259]. Естественно, что после политического «предательства» Берии все подобные шаги были объявлены его соратниками как популизм. Ничего другого им, конечно, не оставалось. Почти все они являлись членами сталинского Политбюро, были высокопоставленными пособниками репрессий и прекрасно знали, что в архиве МВД есть материалы на каждого.

Берия первым делом начал чистку МВД. Далеко не все посаженные ещё при Сталине деятели ведомства попали под амнистию. Так, в тюрьме остались начальник «Смерша» Виктор Семёнович Абакумов и глава сталинской охраны (1931–1952) Николай Сидорович Власик. Не вышло практически всё руководство следственной части по особо важным делам бывшего МГБ, посаженное вместе с Абакумовым ещё в 1951 г.

Ошибкой Берии была попытка без должной политической подготовки возбудить уголовное дело на бывшего министра государственной безопасности Семёна Денисовича Игнатьева, при котором раскручивались «Дело врачей» и «Мингрельское дело». Он был другом и ставленником Маленкова[260]. Своими действиями Лаврентий Павлович лишь усугубил своё положение. Но избирательные чистки, когда из тюрьмы выпускались сторонники, а противники сажались, и друзья (Кобулов, Мешик, Деканозов, Влодзимирский — будущие «подельники» Берии) занимали все ключевые посты в МВД, не отменяют того, что благодаря Лаврентию Павловичу свободу обрели более миллиона человек, население ГУЛАГа сократилось наполовину, и была начата реабилитация. К тому же все его действия были единогласно одобрены Президиумом ЦК[261].

Верный избранному пути, Берия пошёл дальше перестановок в МВД и амнистии заключённых. 13 мая он написал Маленкову записку с предложением «упразднения паспортных ограничений в режимных местностях»: «За последние 10 лет по судимости получили паспортные ограничения 3 млн 900 тыс. граждан (из них только за один 1952 год 275 286 человек), которые после отбытия наказания не могут возвратиться в режимные местности, чтобы устроиться на работу или соединиться со своими семьями.

В течение 1948–1952 гг. по всем городам страны выявлено 5 млн 591 тыс. человек, нарушивших паспортный режим, из них привлечено к уголовной ответственности за эти нарушения 127 тыс. человек и оштрафовано в административном порядке 4 млн 365 тыс. человек на сумму 217 786 000 рублей. Значительная часть из них подвергалась паспортным ограничениям.

Существующая вдоль границы Советского Союза режимная зона, которая простирается на сотни километров, в особенности на Дальнем Востоке, не имеет практического значения для охраны границы. Больше того, режим и паспортные ограничения, введенные в этих районах, тормозят их экономическое развитие.

Установленные ограничения для свободного перемещения и проживания на территории СССР вызывают справедливое нарекание и недовольство со стороны граждан.

Следует отметить, что такой практики паспортных ограничений не существует ни в одной стране. Во многих капиталистических странах — в США, Англии, Канаде, Финляндии и Швеции — у населения паспортов вообще не имеется, о судимости никаких отметок в личных документах граждан не делается…»[262]

Такое просто невозможно себе представить в то время — он сослался на опыт зарубежных капиталистических стран! И это одновременно с тем, что он «вредил» экономике, не давая, согласно обвинениям «друзей», снизить цену на картофель и не разрешая закупить шерстяные ткани и селёдку. Доподлинно известно, что режимные зоны приносили урон экономике во сто крат больший, чем то, в чём обвиняли Берию, даже если это было правдой. Селёдки в стране не было как раз потому, что весь Дальний Восток являлся сплошной пограничной зоной. Кстати, режимные ограничения так и не были там сняты до конца советской власти.

15 июня Берия предложил ограничить права Особого совещания при МВД[263]. Это бесчеловечное сталинское изобретение действовало согласно Постановлению ЦИК и СНК СССР с 5 ноября 1934 г., то есть почти 20 лет. Будучи внесудебным органом, Особое совещание могло приговорить к любому сроку заключения и даже к расстрелу. Берия предлагал оставить за Совещанием право выносить приговоры до 10 лет. Когда он был арестован, Президиум Верховного Совета СССР вообще упразднил Особое совещание указом от 1 сентября 1953 г.[264].

Новаторство Берии во всех сферах жизни, естественно, раздражало членов Политбюро, кроме прогрессивно мыслящего «технаря» Маленкова. Лаврентий Павлович с самого начала открыто заявлял, что партия, с которой себя отождествлял Хрущёв, не должна вмешиваться в хозяйственные дела страны. Но так же, как в деле Игнатьева, он не учёл опасность подобной позиции, задевающей интересы огромной партийной гвардии — членов ЦК КПСС, голосующих за главные назначения и другие решения. Наверняка Берия планировал демонтировать этот заржавевший механизм и передать всю полноту власти Верховному Совету СССР.

Рассмотрим подробнее, в чём была суть предложений Берии по национальной и международной политике. Из изученной В.Н. Земсковым переписки между Берией и его заместителем Кругловым в период с апреля по июнь 1953 г. следует, что они «имели твердое намерение провести осенью 1953 г. крупномасштабное освобождение спецпоселенцев»[265].

Во-первых, он планировал освободить и вернуть обратно переселённые народы: советских немцев — 1 млн 16 тыс. чел.; поляков, выселенных в 1936 г., — 36 тыс.; женщин русской, украинской и других национальностей, выселенных в 1944 г. из Крыма за связь с немцами и румынами — 11,5 тыс.; детей, не достигших 16‐летнеговозраста — свыше516 тыс. Всегопредлагалосьснятьсучётаоколо1,7 млнспецпоселенцев[266]. В МВД имелись проекты Указа Президиума Верховного Совета СССР и постановления Совета Министров СССР об освобождении спецпоселенцев, на которых стояла дата их предполагаемого утверждения — «август 1953 г.». По всей видимости, подписанию помешал арест Берии[267].

При этом стоит отметить, что в местах спецпоселений предполагалось оставить ещё около 1 млн чел.: чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, калмыков, крымских татар, турок и др. народов. К вопросу об их освобождении планировалось вернуться в 1954 г.[268]. Можно предположить, что таким образом планировалось избежать усиления межнациональной вражды как по месту ссылки, так и на прежнем месте жительства ссыльных. В период депортаций национальная структура неоднократно менялась. В земли депортируемых переселяли другие народы, и массовое возвращение в уже занятые регионы могло привести к кровопролитию. Особенно остро этот вопрос как раз стоял в Северо-Кавказском крае, так что с возвращением местных коренных народов было решено «повременить».

Во-вторых, Берия хорошо знал обстановку на западе страны, где националистическое подполье выступало не только с антикоммунистическими, но и антирусскими лозунгами, и понимал, что только силовыми методами её не разрешить[269]. По его заданию МВД подготовило материалы, которые были положены в основу принятых 26 мая 1953 г. Президиумом ЦК КПСС двух постановлений: «О политическом и хозяйственном состоянии западных областей Украинской ССР» и «О положении в Литовской ССР».

В частности, в постановлении по Украине отмечалась неправильная кадровая политика: «Особенно болезненно воспринимается населением Западной Украины огульное недоверие к местным кадрам из числа интеллигенции. Например: из 1718 профессоров и преподавателей 12 высших учебных заведений города Львова к числу западноукраинской интеллигенции принадлежат только 320 человек, в составе директоров этих учебных заведений нет ни одного уроженца Западной Украины, а в числе 25 заместителей директоров только один является западным украинцем». Постановление снимало «т. Мельникова Л.Г. с поста первого секретаря ЦК КП Украины». Его кресло передавалось А.И. Кириченко под обязательство «обеспечить наличие в руководящем составе ЦК КП Украины и в Правительстве Украинской ССР работников из западных украинцев»[270].

Ещё до этого, для борьбы с националистическим подпольем, Берия послал туда генерал‐лейтенанта П.Я. Мешика, украинца по национальности, ставшего министром внутренних дел республики. По воспоминаниям генерал-лейтенанта МВД СССР Павла Анатольевича Судоплатова: «… хотяназаседанииукраинскогоЦКпринятобылоговоритьпо‐русски, Мешикпозволилсебедерзкообратитьсякприсутствующимнаукраинскомязыке, порекомендовавшокированнымрусским, включаятогдаещёпервогосекретаряЦКМельникова, учитьукраинскийязык». Мешик позже с гордостью рассказывал Судоплатову «об этих эпизодах, свидетельствовавших, по его словам, о правильной линии в национальной политике»[271].

По Литве постановление выглядело примерно так же: «Считать главной задачей Литовской партийной организации на ближайший период подготовку, выращивание и широкое выдвижение литовских кадров во все звенья партийного, советского и хозяйственного руководства. Отменить практику назначения заместителями Председателя Совета Министров Литовской ССР и выдвижения вторыми секретарями районных и городских комитетов партии, а также заместителями председателей исполкомов депутатов трудящихся работников не из литовских национальных кадров. <…> Отменить ведение делопроизводства во всех партийных, государственных и общественных организациях Литовской ССР на нелитовском языке, обеспечив при этом для районов с польским населением ведение местного делопроизводства на польском языке. Заседания Совмина, бюро и пленумов ЦК КП Литвы, а также городских и районных комитетов партии и исполкомов Советов депутатов трудящихся проводить на литовском языке»[272]. Аналогичные решения были приняты по Латвийской и Эстонской ССР.

12 июня 1953 г. также на основе письма Берии выходит постановление Президиума ЦК КПСС «О положении в Белорусской ССР»[273]. Он предложил заменить первого секретаря ЦК Белоруссии, «русификатора» Николая Семёновича Патоличева на «беларусизатора» Михаила Васильевича Зимянина. Белорусские элиты были «за», против выступил только глава комсомола Пётр Миронович Машеров, который позднее возглавил республику и стал её любимым руководителем. В этой ситуации только арест Берии позволил Патоличеву сохранить свой пост.

Общей идеей всех эти записок (а в дальнейшем — постановлений), схожих по тексту, было:

1. Организация подготовки и выдвижения на руководящие посты людей из местного, «национального» населения и освобождение от должностей людей «пришлых» из других регионов — особенно тех, кто не знал местных языков.

2. Делопроизводство на национальных языках.

Не вызывает никаких сомнений, что партийное руководство поддержало эти инициативы, а Хрущёв, Суслов, Поспелов, Шаталин и др. принимали активное участие в их разработке[274]. Проект записки по Молдавии готовился референтами Хрущёва на основе материалов Берии. Аналогичные постановления планировались по Азербайджанской ССР, Карело-Финской АССР, Киргизии, Таджикистану, Узбекистану, Казахстану и Грузии. Тот факт, что после ареста Лаврентия Павловича уже 2 июля 1953 г. все майско‐июньские решения по национальному вопросу были отменены как «способствующие активизации буржуазно-националистических элементов», показывает, насколько сильны были его позиции прежде. Берию стали безжалостно критиковать люди, которые несколькими неделями ранее принимали эти постановления, и даже те, кто благодаря ему вошли в правящие республиканские элиты.

Подобные постановления можно оценить как либерализацию великодержавной политики. Только выглядело это как очередная несправедливость, ибо сам «имперский» русский народ угнетался даже больше, чем окраины «империи». Но взгляд на эту проблему может кардинальным образом измениться, если учесть, что доля русского населения, к примеру, в Литве была около 8 %, при этом многие из них прекрасно знали язык коренной национальности. Следовательно, языковая проблема затрагивала интересы всего лишь небольшой части населения, которое могло обойтись и без высоких кресел до овладения литовским языком.

А между тем в правительство и контрольные партийные органы начали поступать многочисленные жалобы коммунистов, подвергшихся в республиках дискриминации по национальному признаку, в том числе руководителей организаций и простых рабочих, приехавших по призыву партии восстанавливать западные области СССР после немецкой оккупации. Началось активное сопротивление любому крупному союзному строительству на территории республик, так как это, по мнению национальных элит, могло вызвать поток приезжих специалистов и «потеснить» коренное население на рынке труда. Например, заместитель прокурора Каунасской области Г.И. Павлов, направленный в результате изменения линии партии из Литвы в Омскую область для работы в должности прокурора отдела по надзору за местами заключения, писал Хрущёву, что проводимые мероприятия литовцами «были восприняты как изгнание русских из Литвы и восстановление в ней сметоновского режима». Литовское население, подчёркивал он, «прекратило разговаривать по‐русски», на рынках и в магазинах говорят: «Ты — русский, ты должен ехать к себе в Россию, в Сибирь». Учащиеся‐литовцы из милицейской школы Каунаса, к примеру, покинули урок русского языка: «Теперь он нам не нужен»[275]. Русские руководители, писал Павлов, направлялись на низшие должности. Прокуроры Скворцова и Москвичева, свидетельствовал он, были уволены «как не владеющие литовским языком». Начальник отдела надзора за местами заключения прокуратуры Литовской ССР Волков был переведён на работу в Краснодарский край на должность помощника прокурора района, а заместитель прокурора Шауляйской области Коненко понижен в должности до прокурора района.

Заместитель МВД Латвийской ССР через начальника Управления кадров Обручникова дал указание в один день заменить весь руководящий состав органов МВД, включая милицию, работниками латышской национальности, а всех русских и лиц других национальностей перевести на низшие должности.

В другом письме указывалось, что «под видом развития «национальной культуры» всё в Литве переведено на литовский язык, и этим создаются такие условия, что русские вынуждены выезжать из Литвы…»[276]. И такие случаи отмечались повсеместно[277].

Как мы уже упоминали, в планах Берии было создание в союзных республиках воинских частей по национальному признаку. Такая политика в неумелых руках могла привести к распаду СССР не в 1991 г., а уже в 1960 г. В то же время опыт Западной Украины с сотнями тысяч убитых свидетельствовал о преступной имперской политике, не способной долгое время без кровопролития удерживать республики в составе СССР. Действительно: никто не просчитывал экономическую целесообразность насильственного сохранения мнимого единства. Не слишком ли дорогую цену все эти годы платила Россия за своё призрачное величие?

Очевидно, что у Берии были свои мысли и расчёты. Однако довести до ума начатые и будущие реформы, убедив в них полуграмотных «марксистов», одобрявших все его шаги исключительно из привычки к повиновению, Берия не успел. Узнать о его далеко идущих планах, благодаря Хрущёву и его подельникам по уничтожению маршала — создателя ядерного щита, мы уже никогда не сможем! Многие его начинания заглохли или были поставлены с ног на голову. К примеру, сохранивший пост первого секретаря ЦК КП Белоруссии Н.С. Патоличев на июльском пленуме ЦК КПСС высказался так: «Я, например, считаю, что это была самая настоящая диверсия со стороны Берии. Видимо, впервые в истории нашего многонационального государства имеет место то, когда опытные партийные, советские кадры, преданные нашей партии, снимаются с занимаемых постов только потому, что они русские»[278].

Весьма спорным был вопрос объединения Германии. Нельзя сказать, что Берия взялся не за своё дело, ведь этой темой он занимался уже год, с 10 марта 1952 г., когда вышла соответствующая нота Сталина[279]. Действуя по своим разведывательным каналам, Берия вёл подготовку создания «единой, демократической, нейтральной Германии». Как отмечал Судоплатов, Лаврентий Павлович с помощью МВД провёл зондаж решения германской проблемы путём объединения разделённой страны.

В конце апреля 1953 г. Берия сказал Судоплатову, что «нейтральная объединенная Германия с коалиционным правительством укрепит наше положение в мире. Восточная Германия, или Германская Демократическая Республика, стала бы автономной провинцией новой единой Германии. Объединенная Германия должна была стать своеобразным буфером между Америкой и Советским Союзом, чьи интересы сталкивались в Западной Европе. Это означало бы уступки с нашей стороны, но проблема могла быть решена путём выплаты нам компенсации, хотя это было бы больше похоже на предательство»[280]. Серьёзному отставанию Восточной Германии способствовали и огромные репарации в виде вывезенного на территорию СССР оборудования, зачастую — целых заводов.

В июле 1952 г. на второй партконференции Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) генсек Вальтер Ульбрихт объявил, что в ГДР взят курс на «ускоренное построение основ социализма». В этом вопросе он действовал даже в чём-то радикальнее Сталина.

Крупные крестьянские хозяйства предполагалось раскулачить, вместо них создать сельские производственные товарищества по образцу советских колхозов, а все предприятия (даже средние и мелкие) — национализировать. В стране царила разруха, а СЕПГ объявила борьбу за повышение производительности труда, повысив норму выработки на 10 %, разумеется, без увеличения оплаты. В апреле 1953 г. в ГДР резко поднялись цены на мясо, яйца и сахар, а рабочий день был увеличен. От такого «счастья» граждане ГДР эмигрировали сотнями тысяч. С января 1951 г. по апрель 1953 г. из ГДР в Западную Германию сбежали 447 тыс. чел.; из них только за четыре месяца 1953 г. — свыше 120 тыс.[281] И без того закрытая внутригерманская граница была дополнительно укреплена к маю 1952 г.

Но положение ГДР стремительно ухудшалось. 18 мая 1953 г. Берия представил проект постановления Президиума Совмина СССР по вопросам ГДР. Документ гласил: «Поручить тт. Маленкову, Берия, Молотову, Хрущёву, Булганину в трехдневный срок выработать, с учётом обмена мнениями, на заседании Президиума Совета Министров СССР предложения о мерах по исправлению неблагополучного политического и экономического положения, создавшегося в Германской Демократической Республике <…> В предложениях определить политические и экономические установки, направленные на то, чтобы: отказаться в настоящее время от курса на строительство социализма в ГДР и создания колхозов в деревне; пересмотреть проведенные в последнее время правительством ГДР мероприятия по вытеснению и ограничению капиталистических элементов в промышленности, в торговле и сельском хозяйстве, имея в виду отменить в основном эти мероприятия; пересмотреть в сторону сокращения намеченные пятилеткой чрезмерно напряженные планы хозяйственного развития»[282].

Эти радикальные предложения Берии, фактически отменявшие планы строительства социализма на востоке Германии, были согласованы с большинством членов Президиума Совмина. Проект постановления завизировали председатель Совмина Георгий Маленков, его первый зампред Николай Булганин, секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв. Против высказался только министр иностранных дел Вячеслав Молотов. 2 июня 1953 г. на основе проекта Берии было принято распоряжение Совмина СССР «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР»[283], в котором указывалось, что для исправления создавшегося положения необходимо «признать неправильным в нынешних условиях курс на форсирование строительства социализма в ГДР, взятый СЕПГ». Молотов, голосовавший против первого проекта, вспоминал: «И вот мы в своём мидовском проекте записали: «Не проводить форсированную политику строительства социализма в ГДР». А Берия предложил выбросить слово «форсированный». Мы-то предлагали не форсировать, а он предложил слово «форсированный» вычеркнуть, и тогда получалось: «не проводить политику строительства социализма в ГДР». «Почему так?» А он отвечает: «Потому что нам нужна только мирная Германия, а будет там социализм или не будет, нам все равно»[284].

До чего эти мудрые слова Берии похожи на главный тезис Дэна Сяопина, с которого началось построение капитализма с китайской спецификой: «Не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей»! Однако Молотов решительно стоял на своём, и участники заседания практически раскололись — Молотова поддержал Хрущёв, а Маленков не занял никакой позиции. Берии пришлось пойти на уступки — критике подверглась только «форсированная» политика строительства социализма. А вот как описывал это совещание Хрущёв: «Первым взял слово Молотов. Он решительно выступил против такого предложения и хорошо аргументировал свои возражения. Я радовался, что Молотов выступает так смело и обоснованно. Он говорил, что мы не можем пойти на это, что тут будет сдача позиций, что отказаться от построения социализма в ГДР — значит, дезориентировать партийные силы Восточной, да и не только Восточной, Германии, утратить перспективу, что это капитуляция перед американцами. Я полностью был согласен с Молотовым и тотчас тоже попросил слова, поддержав Молотова»[285].

Это постановление застало правительство ГДР врасплох, но ярый сталинист Вальтер Ульбрихт, хоть и признал, что были «некоторые нарушения социалистической законности», со скрипом стал проводить «новый экономический курс», который предполагал снижение цен, отказ от тотальной коллективизации и даже возвращение в частную собственность некоторых национализированных мелких предприятий. Только с отменой повышенных норм выработки не спешили, правда, только до восстания 16–17 июня 1953 г. Но не будем забегать вперёд.

Берии всё-таки удалось убедить Молотова, что создание «конфедеративной» нейтральной Германии вовсе не означает ухода СССР из Европы. При малейшей необходимости наши танки быстро вернутся в Берлин. 12 июня 1953 г. постановление Президиума ЦК КПСС о создании нейтральной «германской конфедерации» было готово, и лидеров ГДР Вильгельма Пика и Вальтера Ульбрихта вызвали в Москву для ознакомления с ним. На встрече с Берией, Молотовым, Маленковым и Хрущёвым немецкие товарищи «объединяться» с ФРГ отказались и улетели обратно. Такой поворот событий настолько поразил «коллективное руководство», что было решено отправить командующего Группой советских войск в Германии генерал-полковника Андрея Гречко и верховного комиссара СССР в Германии Владимира Семёнова в Берлин, чтобы немедленно арестовать Ульбрихта и Пика и военным самолётом доставить их обратно в Москву. Но этому помешало уже упомянутое восстание[286].

16 июня 1953 г. в Восточном Берлине началась массовая забастовка строительных рабочих, переросшая в стихийную демонстрацию. Экономические требования быстро переросли в политические. 17 июня, после того как РИАС (Радиостанция американского сектора Берлина) передала требования демонстрантов, на улицы Восточного Берлина вышли десятки тысяч человек. Но руководства ГДР в Берлине уже не было: утром они сбежали в Карлсхорст под защиту советских войск. В тот же день массовые выступления начались в других городах ГДР: Дрездене, Лейпциге, Магдебурге, Гере, Галле и Йене. Всего волнения охватили 400 населённых пунктов, а в демонстрациях по всей стране участвовало от 3 до 4 млн чел. В Гёрлице восставшие взломали двери тюрьмы и освободили всех заключённых. В некоторых городах были убиты наиболее одиозные партийцы и полицейские. До обеда советские войска в события не вмешивались, но когда в Берлине несколько человек взобрались на Бранденбургские ворота, сорвали красный флаг и разорвали его, нужно было отвечать. В час дня по приказу военного коменданта советского сектора Берлина генерал-майора Петра Диброва в Восточном Берлине было введено чрезвычайное положение. В город вошли 20 тыс. солдат и 600 танков. В Берлин прибыл начальник Генштаба Вооружённых сил СССР маршал Василий Соколовский, взявший на себя общее руководство полумиллионной Группой советских войск в Германии. В 167 городских и сельских округах ГДР из 217 тоже был введён особый режим[287].

Между тем германское руководство попыталось убедить наших военных, что это не их политика привела к кризису, а он организован из Западного Берлина. Они признали, что ситуация на самом деле критическая. Впрочем, в Москве это и так понимали. Однако подавление берлинского восстания нельзя назвать особо кровавым. По официальным данным, всего 17 июня погибли 25 и были ранены 378 человек. По уточнённым данным Центра исторических исследований в Потсдаме, число жертв, подтверждённых источниками, составляет 55 человек, из них четыре женщины[288]. К вечеру на улицах Берлина оставались только советские солдаты и полиция ГДР. Во многих других населённых пунктах ГДР волнения продолжались вплоть до 21 июня, а военное положение в Восточном Берлине сохранялось до 10 июля.

После ареста Берии его позиция по Восточной Германии начётчиками коммунизма была немедленно поставлена ему в вину. Вот что заявил по этому вопросу под давлением обстоятельств его недавний сподвижник Судоплатов: «События в Восточной Германии вскоре вышли из-под нашего контроля отчасти из-за инициативы Берии <…> Берия, проводя свою линию и спекулируя лозунгом демократической, объединенной и нейтральной Германии, сказал: «Нам вообще не нужна постоянно нестабильная социалистическая Германия, существование которой целиком зависит от поддержки Советского Союза» <…> Однако Берия не оставил мысль о воссоединении Германии. Демонстрация силы, как он надеялся, лишь усилит наши шансы в достижении компромисса с западными державами по вопросу мирного объединения Германии. Запад, считал он, расстанется с иллюзией, будто советское присутствие в Германии может быть устранено путём массовых выступлений»[289].

В результате в решениях июльского пленума ЦК было записано: «… вражескоеполитическоелицоБерияособеннонаглядно выявилось при обсуждении германского вопроса в конце мая этого года. Предложения Берия по этому вопросу сводились к тому, чтобы отказаться от курса на строительство социализма в Германской Демократической Республике и взять курс на превращение ГДР в буржуазное государство, что означало бы прямую капитуляцию перед империалистическими силами»[290]. Состоявшийся суд сделал Берию главным виновником берлинских событий: «Незадолго до американской провокации 17 июня 1953 года в Берлине Берия выступил с проектом отказа от строительства социализма в Германской Демократической Республике. Тогда же им под видом реорганизации аппарата уполномоченного МВД в ГДР были проведены преступные мероприятия, приведшие к отсутствию необходимой информации о деятельности американской агентуры и затруднившие борьбу с подрывными элементами в ГДР»[291].

Фактически же германский вопрос не имел никакого значения в борьбе за власть. Там действовали совершенно иные, скрытые от посторонних глаз меркантильные мотивы, далёкие от политических разногласий. 26 июня 1953 г., через девять дней после событий 17 июня в Восточном Берлине, маршал Берия, по ничем не подтвержденной версии, был арестован в Москве. Внезапный уход Берии пустил на самотёк германский вопрос, а прежние руководители сохранили свои должности. С тех пор социалистическая система ГДР, как и предвидел Берия, стала огромной «чёрной дырой» для средств СССР, направляемых для поддержания «показной витрины социализма».

27 марта 1954 г. правительство ГДР объявило о суверенитете. 14 мая 1955 г. республика стала членом Организации Варшавского договора (ОВД). Официальный документ об основах отношений СССР и ГДР, подписанный в Москве 20 сентября того же года, закреплял полный суверенитет ГДР при сохранении на её территории контингента советских войск[292]. Так были упущены шансы на конвергенцию двух систем задолго до китайского варианта социализма.

Вся эпоха большевизма — это сплошная череда загадочных смертей и убийств при обстоятельствах, которые вряд ли уже когда-нибудь откроются полностью. Первым из высших партийцев умер в 1919 г. 33‑летний, обладающий отменным здоровьем Яков Михайлович Свердлов, занимающий одновременно пост председателя секретариата ЦК РКП(б) (который соответствовал вскоре узаконенной должности генерального секретаря, милостиво вручённой Сталину на ближайшие 30 лет) и председателя ВЦИК, которую на долгие года формально занял Михаил Иванович Калинин. Обстоятельства и причины смерти Свердлова, как и возможный заказчик, до конца не ясны и по сей день.

Аналогичная ситуация и с покушением на Ленина на заводе Михельсона, совершенное, как «правдиво» учат учебники, полуслепой Фанни Каплан в 1918 г. Причём есть весьма обоснованные предположения, что места выступления на митингах, до последнего хранившиеся в тайне, в данном случае были накануне указаны и обговорены с «вождём № 1» именно Свердловым. Да и вообще, как утверждает С.С. Миронов, автор книги «Гражданская война в России», распределением путёвок занимался Московский комитет партии и агитационный отдел ВЦИК, подчинявшиеся «вождю № 2». Сразу же после покушения, когда ещё было «неизвестно насколько опасно… Ильич ранен» (из радиограммы Свердлова Троцкому от 31 августа 1918 г.), «чёрный дьявол» (так неистового Якова прозвали за пристрастие к чёрной кожаной одежде) обосновался в кабинете вождя и, препятствуя выборам временно исполняющего обязанности, самовольно взялся ещё и исполнять функции председателя Совнаркома. Таким образом, он на весь период лечения лидера большевиков сосредоточил в своих руках всю власть в стране, то есть на время стал тем, кем в будущем «отец народов». Вряд ли остальным партийцам понравилась решительность соратника, особенно если учесть, что ни выборов, ни иных устоявшихся механизмов распределения величайших правительственных постов между вчерашними ссыльными и «библиотечно-закордонными» заговорщиками в «приватизированной» ими огромной стране, не было и в помине.

После смерти Владимира Ильича Ленина и лжеленинского призыва в партию, сделавшую её массовой вразрез с интересами старых большевиков и в угоду Сталину, дружно ушли на тот свет главные руководители силового блока — председатель Реввоенсовета СССР и нарком по военным и морским делам М.В. Фрунзе (1925 г.), всего год назад сменивший на этом посту Л.Д. Троцкого, чтобы по решению Политбюро лечь под нож хирурга и «случайно» освободить место другу-рабу Сталина — К.Е. Ворошилову. Через год ушёл из жизни глава ОГПУ и председатель Высшего совета народного хозяйства СССР (ВСНХ) Ф.Э. Дзержинский (1926 г.). Смерти не особо лояльных к Сталину «силовиков» сделали легко осуществимой в октябре в 1926 г. политическую гибель главных оппонентов Сталина на тот момент — Льва Борисовича Каменева и Григория Евсеевича Зиновьева.

После этого наступило некоторое затишье. До убийства первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) С.М. Кирова (1934 г.). Все, даже косвенные свидетели, от охранника до наркома Ягоды были уничтожены. Далее в ходе талантливо инсценированных процессов были ликвидированы все члены ленинского Политбюро. Причём, спасая свои семьи, а может быть, и самих себя (эта тайна умерла вместе с ними), все они (кроме Н.И. Бухарина), так «искренне каялись» в преступлениях, что поверили даже иностранцы, допущенные на процесс. После второго «мирного» в этом плане перерыва, вызванного войной, якобы от сердечного приступа скончался следующий после Кирова глава Ленинградской области (1934–1945 гг.) секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов (1948 г.), а менее чем через два года началось т. н. «Ленинградское дело», приведшее к казни многих высших чиновников центрального и областного уровня из его окружения, во главе с двумя преемниками на высшем партийном посту города — председателем Госплана СССР, заместителем председателя Совета Министров (то есть самого Сталина), членом Политбюро, талантливым учёным-экономистом, д.э.н. и академиком Н.А. Вознесенским, и секретарём ЦК ВКП(б), первым секретарём Ленинградского обкома, генерал-лейтенантом А.А. Кузнецовым, прошедшим всю войну и занимавшимся обороной Ленинграда.

Среди списка «своевременных смертей» — немного не дотянувший до дня победы, знавший множество тайн рукотворного провала начала войны, бывший начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников (1945 г.). При странных обстоятельствах ушёл из жизни вступившийся на совещании у Сталина за маршала Жукова, да ещё и позволивший себе впервые во всеуслышание обвинить органы в выбивании «показаний», командующий бронетанковыми и механизированными войсками Советской армии маршал П.С. Рыбалко (1948 г.). В той же череде загадок — залеченный до смерти под неустанным руководством Хрущёва, раненный при весьма сомнительных обстоятельствах свидетель подписания преступной Директивы № 1 от 21 июня 1941 г. генерал армии Н.Ф. Ватутин (1944 г.), убийству которого посвящена одна из глав книги. К этому перечню можно добавить 19 генералов-авиаторов, расстрелянных в самом начале войны, а также маршала авиации С.А. Худякова и разжалованного маршала артиллерии Г.И. Кулика, участников войны, расстрелянных в 1950 г.

С этой же замусоленной большевистской карты «подковёрной» борьбы, уничтожения соперника и более того — военного переворота — провёл свою «игру за престол» и Никита Хрущёв. Незадолго до смерти Сталина он совмещал должности первого секретаря Московского областного комитета КПСС и одного из десяти секретарей ЦК. В то же самое время он официально был включён в круг высшей партийной элиты, оформленной в 1952 г. как Бюро Президиума ЦК КПСС в составе: Л.П. Берия, Н.А. Булганин, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, Г.М. Маленков, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, И.В. Сталин, Н.С. Хрущёв; а неформально входил в самый узкий «придворный» круг удостоенных чести сталинских ужинов, наряду с Берией, Маленковым и Булганиным.

После смерти Сталина престижнейший пост «хозяина» Москвы был у Хрущёва забран. Ни первым, ни генеральным секретарём ЦК он также не был избран. Но всё же членом Политбюро, вскоре уже единственным среди секретарей ЦК, Хрущёв был, и не без оснований стал считать себя «первым среди равных». Кроме потери Москвы, карьерные перспективы серьёзно портил заданный Сталиным и поддерживаемый новым правительством вектор сокращения полномочий партии, правда, оставшийся пока лишь в мыслях Лаврентия Берии и Григория Маленкова.

На большее, как справедливо посчитали «товарищи» и показало время, он не был способен. Деловые качества Хрущёва, в отличие от «инквизиторских», невысоко ценил и Сталин. Если Берия при нём отвечал за разведку и большинство оборонных отраслей промышленности, а также за нефтедобычу, железнодорожный и речной транспорт, а Маленков курировал ракетостроение, радиолокационную промышленность, самолётостроение и т. д., то Хрущёва Сталин в масштабах страны подпустил только к сельскому хозяйству. Правда, хозяйственная карьера Хрущёва и здесь измеряется несколькими месяцами. Вскоре он был отстранён за прожектёрство «агрогородов», которое без согласования попало на страницы газеты «Правда». Поэтому совсем неслучайно ему не нашлось места и в новом правительстве. Данное обстоятельство, вместе с пренебрежением Берии к роли партии, и сформировало его смертельную обиду на тандем Берии — Маленкова. Хрущёв, очевидно, почувствовал, что если не принять кардинальных мер, то конец его карьеры по вине, как он полагал, Берии, не за горами. Как же здесь подходят строки стихотворения Людмилы Дербиной, невесты и убийцы великого русского поэта Николая Рубцова:

Сделав экскурс в не столь далёкое будущее, вернёмся в последний день жизни маршала Лаврентия Берии. Черновую работу в деле его ликвидации, несомненно, выполнили три основательно мотивированных генерала: генерал-полковник К.С. Москаленко (буквально через месяц, в августе 1953 г. ставший генералом армии, а через два года, в 1955 г. — маршалом), его подчинённый, без пяти минут генерал-полковник, а в будущем маршал П.Ф. Батицкий и ещё один генерал-лейтенант — Н.С. Хрущёв. Он не получил маршальского жезла, но взял «главный приз» заговора в виде единоличной власти над огромной страной с ядерным оружием, 15 союзными республиками, социалистическим лагерем и созданной Лаврентием Берией ракетно-космической отраслью, уже рвущейся преодолеть земное притяжение. Но сначала план ареста-убийства надо было претворить в жизнь, или, вернее говоря, в смерть ненавистного «пахаря». В мемуарах Хрущёв и сам, очевидно, до конца не вдумываясь в текст, отмечал нереальность официальной версии ареста Берии: «Наша охрана подчинена лично ему. Во время заседания охрана членов Президиума сидит в соседней комнате. Как только мы поднимем наш вопрос, Берия прикажет охране нас самих арестовать. Тогда мы договорились вызвать генералов. Условились, что я беру на себя пригласить генералов. Я так и сделал, пригласил Москаленко и других, всего человек пять. Маленков с Булганиным накануне заседания расширили их круг, пригласив ещё Жукова. В результате набралось человек 10 разных маршалов и генералов, их с оружием должен был провезти в Кремль Булганин. В то время военные, приходя в Кремль, сдавали оружие в комендатуре. Мы условились, что они станут ожидать вызова в отдельной комнате, а когда Маленков даст им знать, то войдут в кабинет, где проходит заседание, и арестуют Берию»[313]. Вячеслав Молотов говорит примерно о том же: «Через комнату у Поскребышева сидела группа военных во главе с Жуковым. В комнате Поскребышева была приготовлена группа военных для ареста. Маленков нажал кнопку. Это был пароль. Маленков председателем был, ведал кнопкой. Вошли военные во главе с Жуковым. Маленков говорит: «Арестуйте Берию!»[314].

Как видим, само заседание и процедуру ареста Молотов описывает довольно скупо, зато Никита Сергеевич, оболгав и демонизировав Берию, и спустя много лет любуется удачной выдумкой о своём главном «подвиге», круто изменившем всю его жизнь и судьбу огромной страны. Отмечая свою преступную «доблесть», он подчеркивает ничтожную роль остальных в осуществлении заговора. Например: «всего набралось человек 10 разных маршалов и генералов». А также: «Микоян высказывался последним. Он выступил (не помню сейчас деталей его речи) со следующим заявлением: повторив то, что сказал мне, когда я с ним беседовал перед заседанием, заявил, что Берия может учесть критику, что он не безнадежен и в коллективе сумеет быть полезным.

Когда все высказались, Маленков как председатель должен был подвести итоги и сформулировать постановление. Но он растерялся, и заседание оборвалось на последнем ораторе. Возникла пауза. Вижу я, что складывается такое дело, и попросил Маленкова, чтобы он предоставил мне слово для предложения. Как мы и условились, я предложил поставить на пленуме вопрос об освобождении Берии (это делает Президиум ЦК) от всех постов, которые он занимал. Маленков все ещё пребывал в растерянности и даже не поставил мое предложение на голосование, а нажал сразу секретную кнопку и вызвал таким способом военных. Первым вошел Жуков, за ним Москаленко и другие.

В кабинет вошло человек 10 или более того. И Маленков мягко так говорит, обращаясь к Жукову: «Предлагаю вам как председатель Совета Министров СССР задержать Берию». Жуков скомандовал Берии: «Руки вверх!». Москаленко и другие обнажили оружие, считая, что Берия может пойти на какую-то провокацию. Берия рванулся к своему портфелю, который лежал у него за спиной на подоконнике. Я Берию схватил за руку, чтобы он не мог воспользоваться оружием, если оно лежит в портфеле»[315].

Ну, конечно, героический поступок … Вот только никакого оружия не было, как, скорее всего, не было ни портфеля, ни Берии, ни Политбюро в его присутствии.

Недалекий Хрущёв, очевидно, не заметил, что из его воспоминаний следует, что предложение об отстранении и аресте Берии даже не было вынесено на голосование: «Маленков все ещё пребывал в растерянности и даже не поставил мое предложение на голосование»[316]. Он, строго говоря, сваливает преступление по не санкционированному Генеральным прокурором аресту на Маленкова. Жуков же, в изложении Хрущёва, как верный прислужник, которому дали команду «взять», ринулся выполнять её без единого документа и письменного приказа. Напомню, что на тот момент ещё не было ни грамма публичной лжи выплеснуто на второго, если не первого, человека в государстве. Но главное, что Маленков, по признанию того же Хрущёва, и по дошедшему до нас конспекту его выступления, был сторонником перевода Берии на министерскую должность. Это значит, что он никогда бы ни мягким, ни железным голосом, глядя в глаза, не дал бы абсолютно противозаконную команду на арест сподвижника и друга, тем более не санкционированный Генеральным прокурором, которого ещё не успели подменить на специально вызванного Хрущёвым с Украины Р.А. Руденко. Сам Маленков свою якобы команду на арест никогда не подтверждал, в отличие от Жукова, которому сильно уж не хотелось вновь путешествовать по второсортным округам, как при Сталине, или того хуже — угодить на пенсию, вместо того чтобы занять должность министра обороны СССР. Правда, хрущёвская плата за лояльность была недолгой. Пенсия, депрессия и инфаркт были не за горами.

Хрущёв «скромно» умалчивает, что Берия оставался неприкосновенным депутатом Верховного Совета СССР, то есть заговорщики не имели законного права на арест. То, что в своих мемуарах без зазрения совести описал Хрущёв, может быть квалифицированно только как незаконное задержание и похищение одного из главных лиц государства, с водворением его даже не в тюрьму, а в военный бункер, абсолютно не предусмотренный законом для таких целей. Подобных наглых, совершенно неприкрытых противозаконных преступлений, на уровне бандитизма, ни разу не позволял себе даже Сталин. Совершенно непонятно, почему за 70 лет не дана правовая оценка собственноручно описанным преступным действиям Хрущёва и компании.

Отдельное внимание следует уделить воспоминаниям Анастаса Микояна, в которых он прямым текстом говорит о лукавстве Хрущёва, подтверждая, что изначально в разговоре с ним речь шла лишь о смещении Берии с важнейших постов, но никак не об аресте: «И вот в день заседания Президиума, 26 июня 1953 г., мне сообщили, что Хрущёв просит заехать к нему на дачу до отъезда на работу. Я заехал. Беседовали мы у него в саду. Хрущёв стал говорить о Берия, что тот взял в руки Маленкова, командует им и фактически сосредоточил в своих руках чрезмерную власть…

…Я спросил: «А как Маленков?» Он ответил, что с Маленковым он говорил: они же давнишние большие друзья. Я это знал. Мне было трудно во все это поверить, ибо, если Маленков — игрушка в руках Берия, и фактически власть в правительстве не у Маленкова, а у Берия, то как же Хрущёв его переагитировал?

Хрущёв сказал, что таким же образом он уже говорил и с Молотовым, и с остальными. Я задал вопрос: «Это правильно, что хотите снять Берия с поста МВД и первого зама Предсовмина. А что хотите с ним делать дальше?» Хрущёв ответил, что полагает назначить его министром нефтяной промышленности. Я одобрил это предложение…

В своих мемуарах Хрущёв иначе излагает этот эпизод. Он умалчивает о своём ответе мне относительно намечавшейся должности министра нефтяной промышленности для Берия. Получается, что моя фраза о том, что Берия «может быть полезным», сказана была не в качестве согласия с собственными словами Хрущёва, а в качестве защиты Берия»[317].

Непонятно, почему никто из авторов не поставил вопрос о преступном аресте Лаврентия Берии, занимаясь пустопорожними мелочами. Например, сын Маленкова. Со слов отца он усвоил легенду и наивно боролся за её чистоту, но никак не за истинную суть дела. В книге «О моём отце — Георгии Маленкове» он всего лишь опровергает заявление Хрущёва о том, что Маленков «растерялся» перед Берией: «Отец рассказывал: психологический удар для Берии был настолько неожиданным и страшным, что он при всей своей находчивости и способности драться до конца не закричал, не бросился на Жукова, не предпринял никаких действий. Он, по словам отца, «впал в ступор». Находившиеся тогда в кабинете (естественно, кроме Хрущёва и Булганина) застыли в испуге, когда увидели военных с пистолетами. «Тут, — вспоминал отец, — я насмешливо сказал: «Ты, Лаврентий, хотел совершить государственный переворот. Это просто смешно…!» Никак этот эпизод, рассказанный отцом, не вяжется с версией Никиты Сергеевича, по которой Маленков, будто бы «растерявшись» под напором Берии, ткнул в кнопку звонка, чтобы вызвать военных…»[318]. То, что от сына дошло до нас, абсолютно не вяжется ни с характером Маленкова, ни со стилем сложившихся человеческих отношений с Берией. Кроме того, глупо было Георгию Маленкову предлагать Берии пост министра, если тот, по легенде Андрея Маленкова, как раз готовил заговор против его отца и поэтому так растерялся, когда всё пошло наоборот.

Есть показания и других участников преступного сговора о якобы аресте и полнейшей изоляции маршала Берии. По версии Кирилла Москаленко, группу «захвата» возглавлял он, а не Георгий Жуков. В сборнике «Берия: конец карьеры», составленном под редакцией В.Ф. Некрасова, приводятся его воспоминания: «…В 9 часов утра мне позвонил по телефону АТС Кремля Хрущёв Н.С. Поздоровавшись, он спросил:

— Имеются в вашем окружении близкие вам люди и преданные нашей партии так, как вы преданы ей?

Подумав, я ответил:

— Такие люди имеются, и партии они преданы беззаветно.

После этого Хрущёв сказал, чтобы я взял этих людей с собой и приезжал с ними в Кремль к Председателю Совета Министров СССР т. Маленкову Г.М., в кабинет, где раньше работал Сталин И.В.

Тут же он добавил, чтобы я взял с собой планы ПВО и карты, а также захватил сигары. Я ответил, что заберу с собой все перечисленное, однако курить бросил ещё на войне, в 1944 году. Хрущёв засмеялся и сказал, что сигары могут потребоваться не те, которые я имею в виду.

Только тогда я догадался, что надо взять с собой оружие. В конце разговора он сказал, что сейчас позвонит министру обороны т. Булганину Н.А. Намёк Хрущёва на то, что надо взять с собой оружие, навёл меня на мысль, что предстоит выполнить какое-то важное задание Президиума ЦК КПСС…

…Со своей группой, уже вооружённой, я прибыл к министру обороны. Принял меня т. Булганин одного. Он сказал, что звонил ему Хрущёв, вот я тебя и вызвал. Нужно арестовать Берию <…> Сколько у тебя человек? Я ответил: со мной пять человек <…> На что он ответил: «Это всё хорошо, но очень мало людей. Тут же спросил: кого, ты считаешь, можно ещё привлечь, но без промедления? Я ответил: вашего заместителя маршала Василевского. Он сразу почему-то отверг эту кандидатуру»[319].

Здесь я не могу не заметить, что маршал А.М. Василевский был в 1950‑х гг. единственным на высоком посту офицером Генерального штаба ещё царской армии, который смог сохранить понятия офицерской чести и не стал бы повторять небылицу об аресте и суде. Москаленко продолжает: «В свою очередь я его спросил, кто находится сейчас в министерстве из влиятельных военных. Он сказал: Жуков Г.К. Тогда я предложил его взять. Он согласился, но чтобы Жуков был без оружия…

И вот в одиннадцать дня 26 июня мы по предложению Булганина Н.А. сели в его машину и поехали в Кремль <…> Вслед за нами на другой машине приехали Жуков Г.К., Брежнев Л.И., Шатилов, Неделин, Гетман и Пронин. Всех нас Булганин провел в комнату ожидания при кабинете Маленкова, затем оставил нас и ушёл в кабинет к Маленкову.

Через несколько минут вышли к нам Хрущёв, Булганин, Маленков и Молотов. Они начали нам рассказывать, что Берия в последнее время нагло ведет себя по отношению к членам Президиума ЦК, шпионит за ними, подслушивает телефонные разговоры, следит за ними, кто куда ездит, с кем члены Президиума встречаются, грубит со всеми и т. д. Они информировали нас, что сейчас будет заседание Президиума ЦК, а потом по условленному сигналу, переданному через помощника Маленкова — Суханова, нам нужно войти в кабинет и арестовать Берию. К этому времени он ещё не прибыл…

Примерно через час, то есть в 13.00 26 июня 1953 года, последовал условный сигнал, и мы — пять человек вооруженных, шестой т. Жуков, — быстро вошли в кабинет, где шло заседание. Тов. Маленков объявил: «Именем советского закона арестовать Берию». Все обнажили оружие, я направил его прямо на Берию и приказал ему поднять руки вверх. В это время Жуков обыскал Берию, после чего мы увели его в комнату отдыха Председателя Совета Министров, а все члены Президиума и кандидаты в члены остались проводить заседание, там же остался и Жуков»[320].

Рассказ или, скорее всего, откровенная ложь любопытна тем, что, оказывается, Жуков был привлечён к операции в последний момент, без оружия и в унизительной роли. Москаленко показывает себя в выгодном свете руководителя операции, приказавшего жертве поднять руки вверх, а Георгий Константинович выставляется в качестве обыскивающего, хотя сам Жуков интерпретирует этот факт несколько иначе: «…скользнул по бедрам, чтобы проверить, нет ли пистолета»[321]. Но на то она и байка. Здесь показательно то, какие страшные преступления инкриминируют Лаврентию Берии в день его ареста-убийства: «нагло ведет себя по отношению к членам Президиума ЦК, шпионит за ними, подслушивает телефонные разговоры, следит за ними, кто куда ездит, с кем члены Президиума встречаются, грубит со всеми и т. д.». За перечисленные грехи максимум, что положено — это дружеская критика на партсобрании или за товарищеским застольем, но никак не арест и убийство. Неужели уважающие себя генерал Москаленко и маршал Жуков бросились бы выполнять даже не письменный приказ, а устную, абсолютно противозаконную просьбу, не подкреплённую санкцией прокурора? Конечно же, нет.

За авторством Георгия Жукова существуют сразу две разных версии произошедшего. Первой приведём версию ареста из уже упомянутого сборника «Берия: конец карьеры»: «Меня вызвал Булганин — тогда он был министром обороны — и сказал:

— Садись, Георгий Константинович <…> — Поедем в Кремль, есть срочное дело.

Поехали. Вошли в зал, где обычно проходят заседания Президиума ЦК партии…

…Я оглянулся. В зале находились Маленков, Молотов, Микоян, другие члены Президиума. Берии не было. Первым заговорил Маленков — о том, что Берия хочет захватить власть, что мне поручается вместе со своими товарищами арестовать его.

Потом стал говорить Хрущёв…

— Сможешь выполнить эту рискованную операцию?

— Смогу, — отвечаю я…

…Идем в зал. Берия сидит за столом в центре. Мои генералы обходят стол, как бы намереваясь сесть у стены. Я подхожу к Берии сзади, командую:

— Встать! Вы арестованы.

Не успел Берия встать, как я заломил ему руки назад и, приподняв, эдак встряхнул. Гляжу на него — бледный-пребледный. И онемел…

…В момент, когда Берия поднялся и я заломил ему руки, тут же скользнул по бёдрам, чтобы проверить, нет ли пистолета. У нас на всех был только один пистолет. Второй взяли уж не помню у кого <…> Когда Берия встал, я смахнул его набитый бумагами портфель, и он покатился по длинному полированному столу…»[322].

В этой легенде Жуков — главное действующие лицо, руководящее почти безоружной группой, что полностью противоречит версии Москаленко — «все обнажили оружие…» Кроме того, Жуков противоречит и сам себе. Вторая версия изложена в двухтомнике «Маршал Жуков: полководец и человек» за авторством В.П. Семина — начальника управления радиопромышленности СССР. По его словам, Жуков сам рассказал ему об аресте Берии: «Меня вызвал к себе Н.С. Хрущёв, у него в кабинете находился Г.М. Маленков. Хрущёв, поздоровавшись со мной, сказал:

— Мы с Георгием Максимилиановичем решили дать тебе одно очень ответственное поручение. Завтра состоится заседание Президиума ЦК партии. В повестке дня будут значиться и военные вопросы. На заседании необходимо арестовать Берия. Кроме нас троих об этом никто не знает и знать не должен. Вопрос очень серьезный. Надо будет взять с собой надежных людей, таких, например, как генералы Батицкий, Москаленко, и двух адъютантов, которых ты хорошо знаешь и которым доверяешь. Надо захватить с собой оружие…

Договорились, что генералы Батицкий, Москаленко и другие будут к определённому часу вызваны в приемную перед залом заседаний Президиума ЦК, а адъютанты приедут со мной. Маленков ещё раз меня предупредил, чтобы я ни слова никому не говорил о предстоящей операции, чтобы мы все сидели в приемной и ждали сигнала — звонка из зала заседаний.

— Как только раздастся звонок, входите и делайте свое дело…

Вечером дома я взял в кабинете два пистолета и обоймы к ним с патронами. Правда, не мог вспомнить, стрелял ли когда-нибудь из них или нет.

Утром на службе пригласил к себе адъютантов, приказал им быть на месте и без моего разрешения никуда не отлучаться.

В назначенное время мы все прибыли в приемную, долго сидели, беседовали между собой, генералы прикидывали, по каким вопросам их будут слушать или какие поручения дадут, совершенно не догадываясь, какую задачу им предстоит выполнять <…> Вдруг раздается звонок, которого я с таким нетерпением ждал. Даю команду генералам и моим адъютантам:

— Встать! Идем арестовывать Берия. Все за мной!

Один пистолет вручаю Батицкому и приказываю ему встать около двери, ведущей в коридор, и никого не впускать в приемную и не выпускать из нее. Второй пистолет — адъютанту.

— Все за мной.

Резко открываю дверь в зал заседаний и бросаюсь к креслу, на котором сидит Берия, хватаю его за локти. Рывком его поднимаю. Сила тогда у меня была, да и злость была беспредельной. Громко объявляю:

— Берия, ты арестован!..»[323]

Зачем Жуков в этой версии выдёргивал Берию из-за стола? Можно предположить, что у Берии могла быть вмонтирована тайная кнопка вызова охраны или иметься оружие. Но в целом, у Жукова сплошные противоречия. В первом случае его вызвал Булганин, а задачу на арест ставил Маленков, Хрущёв вообще не упоминается. А во втором случае, оказывается, всем руководил Хрущёв, который поручил Жукову, а не Москаленко, собрать группу для ареста. Такое ощущение, что мы имеем дело с двумя разными Жуковыми, причём оба они абсолютно противоречат Москаленко. Чудеса, да и только. В одном случае оказывается, что всё было подготовлено в один день, в другом — все были извещены заранее, и Жуков захватил целых два пистолета и обоймы к ним, а также двух адъютантов. Но как же тогда на всех оказался один пистолет? Более того, Москаленко не разглядел жуковских адъютантов, хотя все участники немалое время находились в одной комнате. Не заметил он также, что главным организатором был не он, а Жуков, да ещё и с двумя пистолетами.

Жуков не запомнил и такую «малость»: в машине с ним и адъютантами, по версии Москаленко, ехал ещё один, очень даже небезызвестный, генерал Брежнев, который никогда и нигде не ставил себе в заслугу «подвиг» уничтожения маршала. Впрочем, и не пытался облегчить участь заслуженных генералов из «банды Берии», чудом избежавших расстрела. Раскрыть убийство Берии — это вновь «прославлять» на весь мир непотопляемый сталинизм, но уже в хрущёвском и его исполнении. Зачем рубить сук, на котором сидишь? 18‑летнему правлению Брежнева «до гробовой доски» сталинизм также сослужил неплохую службу. Спокойствие от выборов, конкуренции и т. п. для «дорогого» Леонида Ильича всегда было на первом месте. Но вернёмся к военным. Несовпадение версий в «такой малости», как участие будущего генерального секретаря в «деле» Берии, как нельзя лучше свидетельствует, что арест в Кремле — грубая ложь. Кроме того, в трёх версиях военных имеется существенная нестыковка с хрущёвским вариантом. Если у Москаленко разночтение только по формулировке команды на арест Берии, отданной Маленковым, то, по Жукову, он со своей группой буквально врывается в зал заседания и арестовывает Берию без приказа Маленкова.

Существует и вовсе парадоксальная версия продолжения событий в Кремле от Москаленко уже после процедуры ареста. Согласно ей, Берию водили в туалет мимо его вооружённой охраны аж впятером, да ещё и под дулами пистолетов[324]. Удивительное враньё, не выдерживающее столкновения с самой элементарной логикой! И сам Берия, и его охрана выглядят совершенно абсурдно, как послушные кролики перед удавом, не смеющие объявить тревогу. Боевой маршал, отстоявший Кавказ, с охраной, наверняка обстрелянной при обороне Москвы, так просто не сдался бы, тем более что в Кремле дежурила не одна сотня подчинённых ему вооружённых военных. Даже в охране его особняка, по информации охранника Ивана Малиновского, было задействовано более ста человек. Да и никто из охраны Кремля не поделился за многие годы с журналистами или писателями пикантным обстоятельством вождения группой генералов «величайшего преступника» в туалет.

Берия бы как минимум дал своей охране законную команду срочно привести Генерального прокурора и немедленно освободить его как незаконно задержанного, благо хрущёвский «карманный» Руденко ещё не прибыл.

Арест Берии, если таковой имел место, — факт преступного произвола. Если Хрущёв и даже большинство членов Политбюро полагали, что Берия преступник, то спрашивается, что мешало соблюсти все процессуальные процедуры и провести нормальный суд. Григорий Сафонов, отказавшись подписывать постановление на арест[325], произвёл вопиющее нарушение партийной дисциплины во имя «закона и справедливости», тем самым поставив крест на своей карьере. После смещения с должности Сафонов ушёл в отпуск на полтора месяца. Позже он обратился в ЦК с просьбой предоставить ему новую работу. Поочерёдно ему предлагали несколько должностей: председателя областного суда в одном из регионов РСФСР, заместителя председателя Верховного суда РСФСР, члена Верховного суда и т. д. Каждое из подобных предложений он охотно принимал, однако никаких вестей из ЦК после полученного от него согласия не приходило. Более того, вместо очередного «назначения» его вызвали в Комиссию партийного контроля, так как ЦК поручил привлечь его к «партийной ответственности».

Таким образом, «дело Сафонова» затянулось вплоть до 1955 г., и, пробыв без работы около двух лет, он был назначен на скромную должность заместителя Московского окружного транспортного прокурора, а в 1957 г. перешёл работать в аппарат Прокуратуры РСФСР на место заместителя начальника уголовно-судебного отдела. Зато все пособники преступления против Берии резко поднялись в должностях и званиях.

Вымысел о полной замене охраны, как и арест Берии после окончания заседания Политбюро при выходе из зала, мелькнул у Москаленко и в раннем рассказе самого Хрущёва, ещё не отредактированном многоопытным фальсификатором Руденко со стажем, берущим отсчёт с 1937 г. Слушателем первоначальных хрущёвских измышлений был первый секретарь Коммунистической партии Узбекистана Н.А. Мухитдинов.

В фантазиях Жукова один раз тоже появилась детективная версия о выносе Берии из кремлёвского кабинета… в ковре[326]. Кстати, она полностью противоречит всем остальным свидетельствам, в том числе и его собственным. Очевидно, что все эти вольные сказания пошли гулять ещё до сочинения протоколов допроса и сценария ареста, которые наверняка появились для заучивания благодаря «гению» нового генерального прокурора.

Более того, существует и ещё одна, совсем уж экзотическая, версия. О ней вроде бы и говорить не стоило, если бы её не изложил весьма заслуженный и серьёзный писатель, прошедший через репрессии, участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза, лауреат государственных премий, редактор журнала «Новый мир», секретарь Союза писателей СССР В.В. Карпов (1922–2010). А принадлежит она непосредственному свидетелю тех роковых для страны дней Д.Н. Суханову, многолетнему помощнику Маленкова. Он рассказал Карпову, что заговора было два. Первый готовил Берия на 26 июня, намереваясь с помощью охраны, приставленной к членам Президиума ЦК, всех их арестовать после просмотра спектакля в Большом театре, а потом захватить власть в стране. Об этом его намерении знали и поддерживали Хрущёв и Булганин, с которыми у Берии были очень доверительные отношения:

«Дошла информация о замысле Берия и до Маленкова. Он вызвал Хрущёва и Булганина к себе в кабинет (по телефону говорить не стал, опасаясь подслушивания) и прямо им заявил, что знает и о заговоре Берия, и об их в нем участии. Хрущёв и Булганин думали, что они теперь из кабинета Маленкова не выйдут, а их выведет охрана, которая подготовлена в приемной. Но Маленков в смутное время после смерти Сталина не хотел осложнять обстановку в руководстве партии. Главное было обезвредить Берия. И он заявил Хрущёву и Булганину, — что они могут искупить свою вину перед партией и жизнь свою сохранить только активным участием в аресте Берия».

По версии Суханова, на президиуме не Хрущёв поднял вопрос о Берии, который хотел совершить государственный переворот, а Маленков, и он же поставил вопрос ареста на голосование: «— Кто за арест Берия?

Голосовали «за» — Первухин и Сабуров. Против — Молотов, Ворошилов, Каганович. Воздержались — Хрущёв, Булганин, Микоян.

Молотов обрушился на Маленкова с обвинениями в произволе. Вот в этот момент Маленков нажал кнопку вызова. И вошли военные во главе с Жуковым…

Маленков повторил предложение об аресте Берия. Теперь, при военных, все проголосовали «за». Маленков приказал Жукову арестовать Берия, что маршал и выполнил, подняв Берия с кресла и завернув ему руки за спину.

Прежде чем увести Берия в комнату отдыха, чтобы ничего не узнала его охрана, ожидавшая в приемной, Жуков спросил Маленкова: «Может быть, арестовать и членов Президиума ЦК, бывших в сговоре с Берия? Маленков не принял предложение маршала Жукова, не хотел, чтобы его обвинили в диктаторстве. Это был крупный политический просчёт Маленкова, за который он позднее поплатился. А маршал Г.К. Жуков обрел врага в лице Н.С. Хрущёва.

Вскоре после ареста Берия Маленкову доложили, что в кабинете Берия, на рабочем столе при обыске был обнаружен лист голубой бумаги, на котором троекратно было красным карандашом написано слово «Тревога!» На следствии Берия признался, что это было предупреждение Хрущёва и Булганина о провале заговора. Если бы Берия перед заседанием заехал в свой кабинет, то он был бы спасен, и все могло кончиться большой кровью. На бланке Совмина с повесткой дня рукой Берия тоже было написано троекратно «Тревога!» Видно он хотел как-нибудь передать этот лист охране, но не удалось. Этот бланк принесли мне»[327].

Этот лихо закрученный сюжет годится только для второразрядного политического детектива. Видно, что Суханов, с одной стороны, приписывает своему шефу лавры главного организатора преступления, а с другой стороны, сразу же оправдывает главу правительства. При этом он доказывает, что арест и последующее убийство маршала — это контртеррористическая операция.

Многие годы по свету гуляет байка, что Берия в день ареста якобы вернулся из Германии, не подтверждённая ни одним источником, даже его сыном. Скорее всего, она была запущена самим Хрущёвым. Безусловно, готовить захват власти намного проще во время отсутствия главного разведчика страны. А если Берия никуда не уезжал, то о решительном дне и часе могло знать не более двух-трёх надёжных, а главное, лично заинтересованных участников, но никак не все члены Политбюро. Вероятная утечка информации была для Хрущёва смертельно опасна. Существование этой расхожей выдумки ещё раз доказывает, что безудержное враньё «непосредственных свидетелей» всегда многолико, а правда одна.

Но какие же мотивы всех этих грубейших несостыковок в воспоминаниях? Возможная причина — проблемы с памятью, но не могут ведь они быть такими острыми у всех участников событий. Скорее всего, дело в другом. В глазах истории лучше выглядеть подневольными «сказочниками», сочинившими небылицы, чем пособниками убийства маршала, второго человека в государстве. Но не все участники событий опустились до «сказок», а очевидно, только те, кому действительно было, что скрывать в осуществлении преступного сговора, приведшего к государственному перевороту в пользу Хрущёва.

Так, в подробных мемуарах члена Политбюро Лазаря Кагановича нет ни одного слова про судьбоносное заседание, фактически резко перевернувшее конфигурацию власти в СССР. При этом показательны оговорки Кагановича. Вот некоторые фрагменты его выступления: «Конечно, товарищи, нам могут с законным правом поставить вопрос — хорошо, что вы действовали решительно и покончили с авантюристическими замыслами Берия и с ним лично, а где вы были раньше, почему вы допустили в самое сердце руководства такого человека? Этот вопрос естественно возникает и у присутствующих, и у каждого из нас, кто хочет честно сам себе дать ответ на этот вопрос, разобраться и правдиво ответить на него. Этот вопрос возникнет и у членов партии»[328]. В новом правительстве, в Политбюро и даже в партии вскоре не нашлось места и самому Кагановичу, так же, как Маленкову и Молотову. Всю власть в стране захватил Хрущёв, а значит, до глубины души оскорбленный Лазарь Моисеевич никак бы не прошёл в мемуарах мимо этого криминального эпизода, если бы он был в реальности.

Подобный же вывод, но уже о суде над Берией, можно сделать по воспоминаниям маршала Конева, который был председателем на данном, судьбоносном для Берии и власти в СССР, процессе. Но и в них нет ни слова об этом весьма примечательном факте его биографии. Думаю, что это обстоятельство также подтверждает гипотезу о том, что решение суда и нескольких судей подготовил Руденко. Документы были подписаны председателем суда и подшиты к делу, при этом их часть, в том числе приговор, подлинник которого не обнаружен до сих пор, были заверены в копиях и также отправлены в секретный архив на хранение.

Организовывать противозаконный, убийственный арест руководителя спецслужб в Кремле, где все стены ещё со сталинских времён наверняка «имели уши», — чистое безумие. Совершенно не факт, что не прослушивался кем-то из оперативных дежурных тот роковой кабинет Сталина, в котором обосновался Маленков. Они в считаные минуты или даже секунды могли начать действовать и, если не расстрелять, то обезоружить десяток, а то и сотню неповоротливых генералов. Пусть вероятность кремлёвской тревоги составляет и не 100 %, но исключить её и смертельно рисковать тёртые сталинские подельники, конечно же, не могли. Не факт также, что кто-либо, например, Маленков, не предупредит Берию, поэтому обсуждения, даже заочного, в стенах Кремля при живом маршале не могло быть. Из всех этих «россказней» неумолимо напрашивается только один вывод: официальная версия ареста Берии в Кремле на заседании Политбюро лжива от начала и до конца. Она не выдерживает элементарного столкновения со здравым смыслом. Просто удивительно, как столько лет она являлась преобладающей в среде историков и в официальных кругах, вплоть до Военной коллегии Верховного суда РФ, отказавшей в реабилитации явно несудимого маршала.

Главный организатор Хрущёв не мог пойти на такой огромный риск. Суда и тюрьмы в случае провала ему было бы не избежать. Абсолютно непонятна не только с процессуальной, но и с психологической точки зрения официальная процедура ареста. Позиция Маленкова просматривается в конспекте его выступления. Арест Берии силами военных, без предъявленных обвинений, без санкции генерального прокурора и даже без согласия главного на тот момент лица в СССР, председателя правительства, иначе как военным переворотом не назовёшь. И не только потому, что с арестом Берии падение Маленкова было неминуемо, а так как с этого момента, пусть и в несколько завуалированном виде, власть в стране по факту перешла даже не к первому секретарю ЦК КПСС, а к самозванцу Хрущёву. В своих действиях он опирался на министра обороны Николая Булганина, «скороспелого» командующего МВО Кирилла Москаленко, нового Генерального прокурора СССР Романа Руденко и приученного соблюдать субординацию Маршала Победы Георгия Жукова. Чтобы скрыть истинное содержание происходящего после устранения Берии, Хрущёв начал постепенный процесс легитимизации уже захваченной им власти. Основные его вехи — молниеносное назначение генерал-полковника Москаленко командующим Московским военным округом, то есть фактически главным охранителем переходного режима в столице. Другим столпом был назначен новый Генеральный прокурор Руденко, срочно вызванный с Украины. Через два месяца состоялось назначение Хрущёва первым секретарём ЦК КПСС и наконец, через 5 лет, в 1958 г. — председателем правительства СССР.

Но вернёмся к судьбоносному для страны убийству. Логичней всего выглядит сценарий, о котором говорит престарелый охранник усадьбы маршала Иван Малиновский — Берию убили в день его «ареста», но не дома: «Это было в пятницу, 26 июня 1953 года, через три с половиной месяца после смерти Сталина. В тот день мы находились в Сосновке. Берия, как обычно, уезжал в Москву после полудня. Мне показалось, Нина Теймуразовна была чем-то взволнована, по крайней мере, провожая мужа до машины, что-то возбужденно говорила ему и активно жестикулировала руками. Я стоял в стороне и не прислушивался. Лаврентий Павлович, напротив, выглядел совершенно спокойным, расслабленным, смотрел на жену и улыбался», — вспоминает он о событиях того дня, далее утверждая: — «Я до сих пор считаю, что Лаврентия Павловича казнили в день задержания, а документы суда сфабриковали задним числом, лишь бы придать видимость законности. Слишком Хрущёв ненавидел и боялся Берию, чтобы даже ненадолго оставлять его в живых. Никита сам хотел стать царем, да ничего не получилось. И поделом ему!»[329]

Наиболее вероятна такая версия случившегося. Главное действующее лицо — Хрущёв, сталинский ликвидатор тысяч партийных кадров в крупнейших регионах, в том числе своих наставников и заместителей, которым не раз смотрел в глаза в Москве и Киеве. Он должен был совершенно здраво рассудить, что если грубейшим образом нарушать закон, захватывая силами военных второе лицо государства, да к тому же министра внутренних дел, то действовать нужно с гарантированным успехом, поскольку, как известно, раненый зверь опасен вдвойне. Иное дело — убитый.

Правда была не нужна никому, кроме Серго Берии. Требовалось, чтобы ни сын, ни жена маршала не тревожили вчерашних друзей семьи, а к ним относились все до единого члены Политбюро, их жёны и чуть ли не в первую очередь сам «друг» Никита. Просьбы о свидании с убитым были вполне ожидаемы. Поэтому в «лучших сталинских традициях» члены семейства Берии были самым бессовестным и беззаконным способом арестованы, а позднее высланы из Москвы. Для того чтобы из бункера текли нужные слухи, по двору время от времени проходил некто, весьма отдалённо похожий на Берию.

Рассмотрим следующий весомый, хоть и косвенный факт, свидетельствующий и об убийстве Берии вместо ареста, и о том, что окружение Хрущёва догадывалось об этом. Известный нам помощник Маленкова Д.Н. Суханов в 1956 г. проходил по уголовному делу о краже ценностей при вскрытии сейфа одного из помощников Берии Г.А. Ордынцева и получил десять лет. Исследователь Кирилл Столяров приводит материалы дела в книге «Палачи и жертвы». Избежавший расстрела Ордынцев, осуждённый на восемь лет лагерей, пожаловался Генеральному прокурору СССР Руденко, что во время обыска «…при вскрытии Прокуратурой моего сейфа в Кремле были изъяты принадлежащие мне облигации государственных займов общей суммой около 80 тыс. руб. вместе с описью на них»[330]. На удивление, жалоба была услышана, и после долгой волокиты часть облигаций вернули жене Ордынцева, оставшейся без средств к существованию, а другую часть, на которую пришёлся выигрыш, обнаружили у товарища Суханова.

Скорее всего, Хрущёв собирал компромат на товарищей, а многолетний «верный» помощник Маленкова был невольным источником информации. Так оно, кстати, и оказалось. После ареста Суханова в мае 1956 г. у него на квартире при обыске были найдены кое-какие документы, говорящие о причастности Маленкова к «Ленинградскому делу», начатому ещё в сталинское время по команде вождя. Но для нас важно, что там были обнаружены и вещи из сейфа Лаврентия Павловича[331].

На предварительном следствии Суханов признал себя виновным в том, что похитил облигации маршала на сумму 106 500 руб., а также восемь штук часов различных марок и золотой значок, которые были изъяты с его участием из сейфа Берии[332]. «Смелый» поступок чиновника проистекал из малой вероятности того, что маршала ознакомят в ходе следствия с актом по изъятию у него материальных ценностей, хотя это являлось обязательной процедурой. При этом совершенно очевидно, что вскрытие сейфа происходило сразу после ареста-убийства. Команде во главе с Хрущёвым, конечно, не терпелось найти и ликвидировать компромат на самих себя. В существовании его, похоже, сомнений не было, но ожидания не оправдались. Все силы маршала уходили на быстрое реформирование государства, а отнюдь не на утомительную борьбу с доставшимся по наследству, не особо эффективным, хотя и энергичным сталинским окружением.

Не заинтересованный в сокрытии правды, сын Берии Серго был уверен, что никакого суда над живым маршалом не было, а был спектакль почище сталинских процессов. По версии Серго, отца варварски убили прямо в доме, а вовсе не в бункере, и совсем не в декабре, а в день инсценированного ареста. «Когда мы подъехали, — пишет Серго, — со стороны улицы ничего необычного не заметили, а вот во внутреннем дворе находились два бронетранспортера. Позднее мне приходилось слышать и о танках, стоявших якобы возле нашего дома, но сам я видел только два бронетранспортера и солдат. Сразу же бросились в глаза разбитые стекла в окнах отцовского кабинета. Значит, действительно стреляли… <…> Когда возвращался к машине, услышал от одного из охранников: «Серго, я видел, как на носилках вынесли кого-то, накрытого брезентом… <…> Со временем я разыскал и других свидетелей, что видели те носилки…»[333]

Серго Берия вспоминает, что не смог по горячим следам уточнить, был ли отец дома в момент перестрелки. Будучи дотошным учёным, он не увлекается своей версией и высказывается очень осторожно, не заявляя, что он или кто-то другой видел убитого на территории особняка. На носилках, укрытый брезентом, скорее всего, был охранник. Вероятно, сразу после убийства, заместитель Берии Круглов, оставшийся при погонах и должности, дал команду начальнику охраны Берии пропустить броневики и помочь вскрыть или вывезти сейф с предполагаемым компроматом. Вполне возможно, кто-то в охране особняка либо проспал оповещение, либо не подчинился приказу и получил пулю. Одновременно броневики предназначались, по-видимому, для задержания дежурной смены охранников, о чём упоминает Иван Малиновский.

Генерал-майор в отставке, бывший главный государственный санитарный врач СССР, академик, участник финской и Великой Отечественной войн Пётр Николаевич Бургасов незадолго до своей смерти (2006 г.), перешагнув 90‑летний рубеж, также дал интервью газете «Совершенно секретно», в котором рассказывал следующее:

«Более 50 лет живу с ощущением, что сначала свершилось беззаконие, затем всем нам подло соврали, а факты сфальсифицировали. Ни у меня, ни у моих коллег все эти годы не было никаких сомнений, что Берию убили, причём зверски, без суда и следствия во время ареста в его особняке на Малой Никитской улице, и этому были свидетели. Правда, сейчас я, пожалуй, остался единственным свидетелем тех трагических событий. И прожив долгую, трудную и содержательную жизнь, я не могу уйти в «потусторонний мир», унеся «тайну» этого убийства…

26 июня 1953 года примерно в три дня у нас в отделе появился сын Лаврентия Павловича Серго и зашёл в кабинет Ванникова. Помню, я удивился. Во-первых, инженер-полковник Серго Берия — он занимался ядерным оружием и космосом — раньше никогда не появлялся днём. Младший Берия и академик Курчатов (которые, как мне казалось, были неразлучными друзьями) посещали спецгруппу регулярно в час-два ночи, не раньше, а потом также исчезали — чтобы успеть на доклад к Сталину, который уезжал из Кремля ровно в три. Позже я зашёл к Ванникову, чтобы выяснить необычную ситуацию. Тот сидел мрачный, обхватив голову руками. Потом прошептал: «Случилось большое несчастье. Несколько часов назад в своей московской квартире прямо в кабинете расстрелян Лаврентий Павлович!» Оказывается, днём Берии-младшему позвонил его знакомый лётчик и сообщил: за оградой особняка на Малой Никитской стоят военные машины, а по территории ходят автоматчики. Ванников с Серго тут же поехали туда: действительно — двор полон военных. Один из офицеров рассказал, что полчаса назад из дома на носилках вынесли труп, закрытый плащ-палаткой. Пальба была такая, что все стёкла в кабинете Берия были выбиты…»[334]

По словам Бургасова, в день «ареста» Берии в Москве стояла отличная погода. У Спасских ворот, как и в корпусах, где располагались их комнаты и кабинет Берии, стояли те же самые часовые, что и всегда — их они хорошо знали, а на территории Кремля не было никаких пленумов и заседаний, как и не было никаких арестов с участием маршала Жукова и генералов.

Ещё раньше Светлана Аллилуева в своей книге «Только один год» писала примерно то же самое: «После того как Берия был арестован в июне 1953 года и немедленно же расстрелян, спустя некоторое время правительство распространило длинный секретный документ о его «преступлениях». Читка его на партийных собраниях занимала больше трех часов подряд. Кроме того что Берия был обвинен в «международном шпионаже в пользу империализма», больше половины секретного письма ЦК было посвящено его «аморальному облику». Партийные следователи с упоением рылись в грязном белье уже неопасного противника, и ещё ни одно партийное собрание не бывало столь увлекательным: описание любовных похождений поверженного «вождя» было сделано со всеми подробностями. Неизвестно только, в чем ЦК хотел убедить партийную массу: к политике это не имело никакого отношения»[335].

Дочь Сталина не приводит аргументов в пользу немедленного расстрела, но она прекрасно знала всю сталинскую когорту и не сомневалась в их лживости и логике поведения по отношению к грозному противнику. Преданное Берии ближайшее окружение — Меркулов, Кобулов, Гоглидзе, Деканозов и другие генералы — в тот момент ещё оставались на свободе и, чего доброго, могли войти в сговор с армейцами или организовать собственный штурм и захват кого-нибудь для обмена вплоть до самого Хрущёва. Опыта в таких делах им было не занимать. Для предотвращения опасного сценария, думаю, кому-то из них под строжайшим секретом могли и показать тело маршала. Вот только хранить секрет на свободе (и на белом свете) большинству приверженцев Берии оставалось недолго.

Все свидетели, не заинтересованные в сокрытии уголовного преступления и фактически государственного переворота, сходятся в главном. Полугодовое следствие и суд — всего лишь «байка-декорация», выгораживающая главного убийцу — Хрущёва и его основных подельников Москаленко и Булганина, а также, пусть и косвенных, но соучастников — всех членов Политбюро. Однако расходятся свидетели в том, был ли маршал убит в особняке, как утверждает в своей книге Серго Берия, или за пределами дома, а значит, по дороге на работу, как полагает охранник особняка Малиновский, дежуривший в этот злосчастный день.

Прекрасно зная психологию своих «друзей», исковерканную Сталиным, Хрущёв абсолютно правильно предвидел поведение Маленкова, Микояна и других колеблющихся. Получив известие об убийстве, а лучше — о захвате и изоляции Берии в секретном бункере стараниями военных, они вмиг поймут, на чьей стороне теперь сила. Ошарашенные вероломством, «наступив на горло собственной песне», товарищи смирятся с ролью подельников и хранителей очередной кремлёвской тайны. Моральные издержки, по многолетней привычке, будут не в счёт. Своя должность для каждого ближе к телу. Да и пример ленинского Политбюро 15‑летней давности, уничтоженного под корень, не внушал оптимизма.

Естественно, что о своём малодушном смирении перед лицом вдруг воскресшего сталинизма они не могли рассказать ни жёнам, ни тем более детям. Хрущёву официально докладывать членам Политбюро о бессудном устранении Берии было не с руки — и для истории, и для собственной безопасности на случай, если вдруг изменится расстановка сил. А догадки, которых не могло не быть, к делу, как говорится, не пришьёшь. Покидая пост при жизни, можно ведь и ответить за совершённое преступление. А так вроде бы всё почти по закону: и арест, и суд. Версия о секретном бункере и «правдивом» суде над маршалом была намного респектабельнее для Хрущёва, да и для всех членов Политбюро, включая Маленкова и Микояна.

С организационной и психологической точки зрения максимально быстрая ликвидации маршала представляется наиболее реалистичной и самой безопасной для главного заговорщика. От Жукова, Маленкова, Молотова, Кагановича и других главных участников событий тех дней, в дальнейшем издевательски униженных именно Хрущёвым, невозможно было получить каких-либо свидетельств убийства Берии. Никто из них ни разу не видел его после ареста ни живым, ни мёртвым. Хотя по русской традиции кто-то из его недавних многолетних товарищей наверняка захотел бы проститься с казнённым по «законному» решению суда маршалом.

Тайну убийства точно знали только Хрущёв, Москаленко, Руденко и Булганин. Председателю суда, маршалу Коневу, как и другим его членам, могли сказать, что Берия отсутствует на заседании по причине нервного срыва и тяжёлой болезни. Во всяком случае, подписи Конева на акте о казни нет, а значит, он не был посвящён в тайные детали дела. Подпись героя войны, действующего маршала, была бы явно не лишней. Настаивал ли кто-то из высшего руководства, например, Маленков, на участии в суде, чтобы узнать истину и для объективности рассмотрения дела, нам не узнать. Скорее всего, вряд ли, ведь он тонким политическим чутьём чувствовал новый расклад сил. Впрочем, для успокоения совести мог бы как председатель правительства и заявить такое требование, более того, настаивать на нём. Аналогично должен был поступить и Микоян, предлагающий перевод Берии на хозяйственную работу. Но увы, о стремлении кого-либо из товарищей по Политбюро участвовать в процессе ничего не известно, хотя все они прожили немало лет после отставки Хрущёва и даже после его кончины. Недопуск к процессу при живом Берии позволил бы в немалой мере отмыться от предательства близкого друга, с которым Георгий Маленков плечом к плечу прошёл всю войну, а после смерти вождя, засучив рукава, осуществлял невиданный в истории проект демократизации сталинско-большевистского государства.

Сдерживающим фактором каких-либо, пусть и запоздалых, заявлений по делу Лаврентия Берии было долгожительство в должности главного «охранителя закона» Генерального прокурора Руденко, «с честью» отслужившего не только хрущёвскую, но и почти всю брежневскую эпоху. В результате любое разоблачительное выступление было бы направлено против Генерального прокурора. Чем это могло обернуться, сталинское поколение прекрасно усвоило. Немалое время занимали высокие посты и другие участники казни. Так что у великих пенсионеров сталинской эпохи шансов громко заявить о своих сомнениях, в общем-то, не было. А потерять персональные пенсии и навредить детям и внукам никто не хотел. Правда о кровавом государственном перевороте 1953 г., показывающая коренную порочность живучей сталинской системы, была страшна и для престижа «империи зла», как окрестил СССР президент США Рональд Рейган. Поэтому все униженные Хрущёвым члены Политбюро, в том числе маршал Жуков, дружно молчали и в менее опасные для них самих, их персональных пенсий и московских прописок времена Брежнева.

Весь конечный «выигрыш» от преступления достался одному Хрущёву. Прочие политики, говоря игорным языком, ушли в глубокий минус, вскоре потеряв и должности, и почёт, и даже партийные билеты. Хорошо зная морально-психологический портрет главного заговорщика, можно попытаться реконструировать его поведение на финальном этапе. Он, вероятно, понимал, что главными условиями выигрыша в смертельно опасной схватке с умнейшим и эффективным противником, талантливым руководителем разведки, министром госбезопасности и внутренних дел должны быть внезапность, вероломство и твёрдая опора на военных. Очевидно, ночное дежурство Хрущёва со штатским министром обороны Булганиным в доме умирающего вождя не прошло даром. По-видимому, уже тогда между ними и был заключён тайный союз по захвату власти. Имея такую мощную поддержку, Хрущёв решился на отчаянные, быстрые и радикальные действия.

И хотя на каждом из членов Политбюро было немало крови, капала она в основном с кончика пера, которым обрекались на смерть чаще всего малознакомые люди. Опыта заговора, а тем более ареста и убийства своего товарища, с которым и работали, и сиживали за одним столом не только на заседаниях, но и на «царских» ужинах Сталина, не было ни у кого, кроме Хрущёва. В 1944 г. по заданию Сталина он провёл «генеральную репетицию» на генерале Ватутине. Промедление для Никиты в полном смысле этого слова было смерти подобно. Наиболее подходящим местом для его ликвидации бесспорно являлась секретная база ПВО Москвы, подчиняющаяся непосредственно главному сообщнику Хрущёва генералу Москаленко. Именно этот объект в течение полугода служил, по версии заговорщиков, тюрьмой маршала. Естественно, что о деталях этого молниеносного плана уничтожения никто не должен был знать, кроме главного соучастника и, возможно, второго бенефициара заговора — Николая Булганина, вскоре ставшего председателем правительства.

Со всеми остальными членами Политбюро наверняка обсуждалось только снятие Берии с высших должностей и перемещение на хозяйственную работу. Если бы Берия узнал об этом плане, далеко не факт, что смог бы пойти против всего руководства и в той или иной мере успеть до своего снятия с должности использовать МВД. В этой ситуации всё зависело от маршала Жукова. Вполне возможно, что он, а вместе с ним и Маленков, встали бы на сторону Берии. Но Хрущёв этого опасного для его комбинации выбора никому не оставил и вместе с Москаленко начал готовить смелую авантюру. После достижения «дозированных» договоренностей с членами Политбюро Хрущёв действовал максимально самостоятельно и быстро. Рассуждать и согласовывать детали было некогда, а главное — опасно из-за возможной утечки информации.

ПВО Московской области имело в своём распоряжении не только сверхсекретные объекты, в том числе бомбоубежища бункерного типа, но и секретное оружие вплоть до самых современных зенитно-ракетных комплексов, защищающих московское небо. Этот род войск был в области профессиональных интересов главного создателя ракетно-ядерного щита страны маршала Берии. Этой же темой занимался и молодой доктор наук Серго Берия, что не могло не усиливать интерес маршала. В этот день, по воспоминаниям Серго, он вместе с командой разработчиков готовил для отца соответствующий доклад. Берия, как известно, любил перед совещаниями, при возможности, всё осмотреть лично, как говорится, «потрогать руками», побеседовать с военным и т. д. Поэтому Москаленко с участием Хрущёва несложно было заманить Берию на секретный объект, чтобы «показать» какое-нибудь сногсшибательное в полном смысле этого слова ноу-хау.

Главное удобство этого плана было в том, что личная охрана на сверхсекретный объект обычно не допускается. Да и что она могла предпринять на закрытой «армейской поляне»? Вполне возможно, что, выезжая из дома, Берия на всякий случай сказал жене о цели своей поездки. Она же после смерти Сталина была одолеваема плохими предчувствиями о судьбе мужа, а значит и о своей, и о семье сына. Поэтому совсем неслучайно охранник Малиновский вспоминал, что жена провожала Лаврентия Павловича до машины и при этом что-то возбуждённо ему высказывала. Видимо, преданное женское сердце почуяло нависшую над мужем опасность. Если бы у самого маршала были мысли об уничтожении кого-либо из коллег, то он обязательно раскрыл бы подвох и не попал в быстро захлопнутую западню. В последней «экскурсии» маршала на объект ПВО, вполне возможно, принимал участие генерал Батицкий, близкий друг и подчинённый генерала Москаленко. Позже он подписал акт «о приведении в исполнение приговора Специального судебного присутствия Верховного суда СССР в отношении Л.П. Берия»[336], но якобы не в июне, а в декабре того же года, на основании «законного» приговора.

Но далеко не факт, что в этом клубке лживых историй именно он произвёл роковой выстрел. Как у младшего по статусу среди заговорщиков, у Батицкого вряд ли был выбор, кроме как взять на себя позорнейшую роль непосредственного палача и подписать акт по выполнению казни. Так ли это на самом деле? Наиболее вероятен иной расклад стрелков. Думаю, что Хрущёв поступил по-сталински, который в некоторых, наиболее сложных психологических случаях брал ответственность за преступные деяния на себя. И хотя о стрельбе Сталина по людям неизвестно, кровавую подпись на расстрельных списках многих тысяч «высоких» смертников, чтобы подбодрить подельников, он нередко ставил первым. Вполне возможно и даже наиболее вероятно, что Хрущёв также первым «расписался кровью» Берии с помощью пистолета.

Ситуация с бессудным расстрелом Берии была архисложной. 26 июня он ещё оставался одним из первых лиц государства, чьи портреты висели во многих учреждениях и домах. Никакая грязь, выдуманная впоследствии Хрущёвым с Руденко и раздутая до «вселенского масштаба», к нему ещё не пристала на фоне массовой амнистии, быстрого прекращения громких процессов против врачей-евреев, мингрелов, авиастроителей и т. д. Ореол маршала Берии не мог страшным грузом не давить на заговорщиков. Если в Политбюро вдруг возьмут верх другие настроения, а Хрущёв с его «людоедской отвагой» покажется им страшнее Берии, да на их сторону перейдёт, к примеру, маршал Жуков, то Москаленко и Батицкому будет несдобровать. Расстрел их самих за совершённое убийство станет вполне реальным, а хитрый Хрущёв, чего доброго, постарается выкрутиться и здесь, подставив генералов, якобы заманивших его на свой объект, например, по поручению Булганина, замыслившего переворот.

События последующих лет подтвердили, что эти опасения были небеспочвенны. Хрущёв оказался на «волоске» от свержения, правда, не в 1953 г., а в 1957 г. Думаю, что генералы-заговорщики не могли не понимать огромную степень риска при убийстве крупнейшего политического деятеля последних лет. У обоих военных, занимающих весьма престижные посты и проживающих в Москве, мотивация, толкнувшая на роковой выстрел, конечно же, была. Но вряд ли новые должности и даже звания были соразмерны риску. Иное дело Хрущёв. Очевидно, его смертельная обида на Берию родилась из-за невысокой оценки его способностей к управлению в целом. У всех в памяти были свежи воспоминания о его изгнании Сталиным даже из сферы сельского хозяйства и отсутствие зримого вклада в развитие Москвы и Украины. К мегапроектам Москвы, таким как строительство метро и высоток, он отношения не имел. Неслучайно метро долгие года носило имя его главного строителя — Кагановича. Никакой должности в новом правительстве ему не досталось. Партия, которую он не возглавлял, постепенно теряла своё влияние. Подобное карьерное унижение, бешеная жажда власти и жгучий страх разоблачения рекордных региональных репрессий неумолимо толкали его на это опаснейшее преступление.

Ни у кого из военных, в том числе генерала Москаленко, такой мощной мотивации не было. Но для того, чтобы тайна убийства таковой и осталась, сопровождающие генералы наверняка поддержали Хрущёва и своими выстрелами. Известно, что в преступном мире, как показано в романе Ф.М. Достоевского «Бесы» и в стихотворении Некрасова «Поэт и гражданин», самая крепкая спайка создаётся благодаря совместно пролитой крови:

Сторонники версии ареста Берии, например, писатель и историк, бывший заместитель Генерального прокурора СССР А.Г. Звягинцев, очевидно, дороживший честью мундира, невзирая на факты, приводит явно придуманные воспоминания Кирилла Москаленко: «29 июня 1953 г. ко мне прибыл Генеральный прокурор т. Руденко Роман Андреевич, и мы вместе с ним в течение шести месяцев день и ночь вели следствие. Основной допрос вел Руденко, часто и я задавал Берии вопросы. Следствие велось долго, трудно и тяжело. Ведь Берии никаких физических или психологических методов не применялось, никто ему ничем не угрожал. Показания он давал только после улик, при представлении ему документов за его подписью или с его резолюцией, и только после полного изобличения он сознавался… Следствие проводилось в подземном бункере (командном пункте) штаба МВО. Бункер представлял собой хорошо оборудованное (в том числе всеми средствами связи и жизнеобеспечения) помещение из нескольких комнат. Берию поместили в одну из них, площадью 10–12 квадратных метров, из которой предварительно все вынесли, оставив лишь койку да табурет. Наиболее просторную комнату отвели для Генерального прокурора, в которой он и проводил все следственные действия»[340].

Похоже, что в этих воспоминаниях является правдой только то, что «…к Берии никаких физических или психологических методов не применялось, никто ему ничем не угрожал». Да и как могли угрожать, если Берии давно не было? Остальное, мягко говоря, опять выдумка. Ни в одном из рассекреченных протоколов допросов Берии присутствие Москаленко не зафиксировано. Спрашивается, как мог маршал Москаленко, а вслед за ним историк и прокурор Звягинцев давать для печати подобное враньё, не подвергнув анализу? Объяснений этому психологическому феномену может быть несколько. Повторим их ещё раз. Один из вариантов — в памяти Москаленко, очевидно, чётко отпечаталось, что всё, связанное с арестом «страшного преступника», — сплошная ложь. А раз так, то за её границами уследить постаревшему маршалу было трудно, но внукам и публике интересно слушать неизвестные подробности дела, значит, сойдёт и так. Хотя, может быть, задумка была более тонкая, направленная на то, чтобы дезавуировать всю ложь, вылитую на Берию. Возможно, убитый и оплёванный маршал начал, например, «портить сны» своего губителя, вот у него и пробудилась совесть. Он, как и другие очевидцы, плёл небылицы, косвенным путём показывая, что всё, касающееся Берии, включая и его преступления, — это байка, выдуманная для нас, наивных, генпрокурором Руденко под патронатом Хрущёва.

Руденко начал дело Берии с разминки. Вместе с помощником главного военного прокурора Н.А. Базенко 1 июля 1953 г. они допрашивали главу личной охраны Берии Р.С. Саркисова, но не об «антигосударственной» деятельности, а о связях с женщинами и половой распущенности. Саркисов, имея собственный богатый опыт сбора «сведений» и выговор за это от Берии, судя по всему, очень охотно и красочно живописал все свои и чужие истории знакомств и совращений. В результате, как в сказке «1000 и одна ночь», выхлопотал себе право на жизнь и вместо расстрела за пособничество в надуманных преступлениях получил спасительные 10 лет. Ещё при Хрущёве, в 1960 г., он был освобождён досрочно.

Руденко знал, что именно эта сторона грязных сплетен и вымысла будет, прежде всего, воспринята народом. Немыслимые слухи вплоть до использования ванн с серной кислотой и дробилок женских трупов распространятся, подобно заразному вирусу, по бескрайним просторам СССР, дискредитируя маршала в глазах советских граждан. Любопытно, что Владимир Высоцкий — единственный поэт, чей нерв уловил всю глубину фальши, связанной с запущенным в народ образом «страшного маньяка» Лаврентия Берии. Он поселил маршала в своей ироничной по отношению к болтунам и сочинителям небылиц «Песенке о слухах»:

— А вы знаете, Мамыкина снимают —

Некоторые начинания Лаврентий Павловича, например, в области экономики, были «убиты» практически вместе с ним, в вопросах внутренней политики продержались до смещения Маленкова, а наработки в ядерно-космической сфере помогают нам оставаться сверхдержавой в области вооружения до сих пор.

8 августа 1953 г. на Внеочередной пятой сессии Верховного Совета СССР Маленков выступил с докладом «О неотложных задачах в области промышленности и сельского хозяйства и мерах по дальнейшему улучшению материального благосостояния народа»[359]. Начал он с бюджета, отметив, что расходы на развитие образования, медицины, науки, культуры и социальной сферы повысились на 7 %. Напротив, затраты на оборону были снижены: эта сумма составила 20,8 % от всех расходов бюджета, в то время как в 1952 г. она достигала 23,6 %[360].

Далее Маленков перешёл к главному, заявив, что с 1925 г., то есть с начала курса на индустриализацию, производство средств производства увеличилось в 55 раз, а средств народного потребления — только в 12. Глава правительства поставил задачу, по-прежнему уделяя основное внимание тяжёлой индустрии, выровнять темпы роста группы отраслей «А» с группой отраслей «Б», тем самым обеспечив повышение материального и культурного уровня советского народа. Он призывал не просто увеличить производство товаров народного потребления, но выпускать их качественными, «добротными», с хорошей «внешней отделкой». Для этого Маленков предлагал увеличить финансирование всех отраслей лёгкой и пищевой промышленности, а также сельского хозяйства, чтобы «в течение двух-трёх лет резко повысить обеспеченность населения продовольственными и промышленными товарами, то есть мясом, рыбой, маслом, сахаром, кондитерскими изделиями, тканями, одеждой, обувью, посудой и мебелью»[361].

Это был вполне реальный план, и начать его реализацию следовало с сельского хозяйства. Ещё в марте 1953 г. в Министерстве финансов был подготовлен отчёт «О налоговой политике в деревне», и вместе с запиской министра сельского хозяйства и заготовок А.И. Козлова «О недостатках в сельском хозяйстве и мерах по улучшению дел в колхозах и совхозах» оба эти документа легли на стол Маленкову и стали основой его речи на упомянутой сессии Верховного Совета. Георгий Максимилианович предложил: а) существенно повысить заготовительные цены на мясо, молоко, шерсть, картофель и другую сельхозпродукцию; б) снизить существующие нормы обязательных поставок с приусадебных хозяйств колхозников и сельской интеллигенции; в) установить единый (сниженный в среднем в два раза) сельхозналог для всех категорий крестьянских хозяйств, независимо от доходов единоличников и колхозников; г) списать все недоимки по прежним налоговым платежам и прекратить порочную практику ликвидации личных приусадебных хозяйств колхозников[362]. Естественно, подобный доклад, опубликованный во всех газетах, вплоть до районных, вызвал бурное одобрение селян.

Маленков в одно мгновение стал самым популярным руководителем страны. Но, как известно, где слава и популярность, там зависть и страх за насиженное место. «Коллективное руководство» насторожилось и приняло меры, чтобы остановить «зарвавшегося» главу правительства. Первоначально Пленум ЦК по аграрным вопросам намечалось провести в августе 1953 г., однако он был перенесён на начало сентября. С основным докладом должен был выступать сам Маленков. Но в «совете директоров» возникло мнение, поддержанное Хрущёвым и Молотовым, что нечего какому-то председателю Совета Министров, даже не секретарю компартии, выступать на Пленуме ЦК. Поэтому доклад доверили секретарю ЦК Хрущёву. Так начался медленный захват власти, завершившийся через три года.

Решительное наступление Никита Сергеевич начал ещё до пленума. Уже 10 августа 1953 г. он выступил на закрытом совещании в ЦК перед депутатами, своими сторонниками — секретарским корпусом республиканского, краевого, областного и районного уровней, а также руководителями крупнейших колхозов и совхозов страны. Комментируя маленковский доклад и соглашаясь, что положение дел в сельском хозяйстве хуже некуда, он открытым текстом обвинил в этом самого Георгия Максимилиановича. Маленков, будучи куратором сельского хозяйства ещё при жизни Сталина, с февраля 1947 г. возглавлял отраслевое Бюро Совета Министров СССР и просто обязан был радеть о тружениках земли. Он ввёл чрезмерно высокие ставки сельхозналога, что не только уменьшило стадо крупного рогатого скота на 3,5 млн голов, но и сократило денежные поступления от прежнего налога в 1948–1951 гг. почти на 1,5 млрд руб.[363]. В общем, партийные секретари прекрасно поняли, к чему клонит их начальство. Формально Хрущёв был прав, но вины в высоких налогах на Маленкове не было, это была целиком инициатива всевластного Сталина, единогласно одобренная всеми руководителями «корпорации» СССР.

Уже на Пленуме ЦК (3–7 сентября 1953 г.) в своём выступлении Хрущёв повторил основные положения программной речи Маленкова, уточнив некоторые детали. Это упрочило его положение в партии и позволило приступить к перехвату инициативы. Хрущёв уже к 1955 г. добился, чтобы все совместные партийно-государственные решения оформлялись только как постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, а не наоборот.

Тем не менее успехи, достигнутые под недолгим руководством Георгия Маленкова в сельском хозяйстве после смерти Сталина, ярчайшим образом свидетельствуют о неэффективности жесточайших сталинских методов руководства селом и всем укладом крестьянской жизни. Высвечивают они и бездумный, губительный подход последнего энтузиаста строительства коммунизма Хрущёва, вскоре пробившегося к вершине власти. С 1939 г. советские колхозники были обложены налогом на личное подсобное хозяйство, как в натуральной, так и в денежной форме. В результате уже к концу года доля подсобных хозяйств в валовой продукции сельского хозяйства снизилась до 27 %, в то время как до реформы, в середине 1930‑х гг. они обеспечивали производство 40 % валовой продукции сельского хозяйства в целом и от ½ до ⅔ продукции животноводства в частности. Несмотря на это, ЛПХ давали по обязательным государственным поставкам в 1940 г. до 30 % всего картофеля в стране, 25 % мяса скота и птицы, 100 % яиц, 26 % молока, 22 % шерсти[364]. Гораздо позже, уже после установления единоличной власти Хрущёва, выйдет постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «Об ограничениях в развитии личного подсобного хозяйства», которое снизит долю ЛПХ к 1965 г. до 13 %[365].

Помимо постоянного повышения налогов, с апреля 1948 г. нормы выработки трудодней были значительно увеличены: на пахоте — на 12–17 %, на бороновании — на 12–20 %[366]. В том же году были усилены репрессивные меры в отношении колхозников, не выполнявших обязательный минимум трудодней и недостаточно участвующих в колхозной работе. Напомню, что инициатором репрессивного закона выступил именно Хрущёв, сначала в отношении Украины, а затем и всего СССР.

Высокие сельскохозяйственные налоги при Сталине преследовали одну цель — крестьянин не должен иметь возможности прокормить свою семью с приусадебного участка, тогда он будет лучше работать в колхозе. Ведь это единственный способ выжить. В действительности это вовсе не стимулировало ударный труд на полях. Молодёжь без особых усилий выпрашивала справки у председателя колхоза и при малейшей возможности сбегала в город. Достаточно было устроиться на любую работу, получить койку в бараке или общежитии, чтобы обзавестись паспортом и далее уже быть навсегда свободным от колхозной зависимости. Так что отсутствие паспортов всё же не было рудиментом крепостного права.

Ещё одна идея Сталина заключалась в том, что если колхоз будет знать заранее, что у него заберут для государства много, то колхозники будут трудиться больше для получения максимального урожая, чтобы колхозу достались излишки. Логически вроде безупречно, но была одна проблема — урожайность земли не бесконечна. А если ещё нет ни удобрений, ни самостоятельности в вопросе, какие культуры сеять и когда, низка механизация, то откуда взяться большим урожаям? Так что здравомыслящий человек предпочитал в такой ситуации просто сбежать. По рассекреченным данным, только по РСФСР в 1950 г. из сельской местности уехали 1 млн 366 тыс. чел. В том же году рост населения в городах и рабочих посёлках за счёт прибывших из села был оценен статуправлением в 1 млн 37 тыс. чел. Оставшуюся разницу в 329 тыс. между выбывшими и прибывшими статистики объясняли переходом в другие группы населения, а также возможностью недоучёта в связи с неполнотой записей в хозяйственных книгах и списках сельсоветов. На Украине в период 1949–1958 гг. подобный отток жителей был равен 3,78 млн чел.[367] Переселению в города способствовала и практика привлечения колхозников на работу в индустриальные центры. Для сельских жителей такой оргнабор был гарантированной возможностью уйти из колхоза и переехать в город, получить там прописку, улучшить своё социальное и материальное положение. Из колхозов РСФСР в 1951–1957 гг. по оргнабору выбыло 739 тыс. чел.[368] Не все крестьяне возвращались и с принудительных работ, на которых в 1951–1958 гг. было задействовано 1,5 млн[369].

В проекте докладной записки Минфина СССР Маленкову, датированной мартом 1953 г., сообщалось, что размер сельхозналога на доход от личного подсобного хозяйства увеличился в 5 раз по сравнению с 1939 г., а в 1952 г. — ещё на 15,6 %[370]. Дошло до того, что крестьянину стало невыгодно увеличивать производство. Налог брался не с участка, а с видов собственности, поэтому, будучи в состоянии прокормить десять коров, держали обычно одну-двух, с них и платили. Держать десять и увеличивать урожайность становилось бессмысленно — труда много, а вся «прибыль» уходит на налог. В деревнях стали исчезать сады — их просто-напросто вырубали, чтобы не платить деньги. Потом прекратили держать свиней, многие резали коров, доходило и до кур.

Однако позитивные результаты нового НЭПа, устроенного Маленковым и утверждённого сентябрьским Пленумом ЦК КПСС 1953 г., очень быстро дали о себе знать. Заготовительные цены на скот и птицу, сдаваемые государству в порядке обязательных поставок, были повышены со второго полугодия 1953 г. более чем в 5,5 раз, на молоко и масло — в 2 раза, на картофель — в 2,5 раза, на овощи — в среднем на 25–40 %[371]. Были повышены цены и на «свободную» продажу колхозами государству возможных «излишков». Все имевшиеся старые долги прощались. Это дало немедленный эффект: колхозы получили средства и могли оплачивать труд работников деньгами, а не «палочками» трудодней в колхозной ведомости. Колхозник стал обретать относительную финансовую независимость. Село стало оживать. Предприятиям и учреждениям крупных городов было разрешено использовать непригодные для механизированной обработки земли, выделяя своим рабочим и сотрудникам от 6 до 10 соток на огороды и сады, где они могли по выходным выращивать для себя овощи и фрукты. Так появились дачные кооперативы, которые мы можем наблюдать по всей стране до настоящего времени.

В 1954 г. налоги на личное приусадебное хозяйство были опять снижены, а на владение коровой и свиньями вообще отменены. Как следствие, в период с 1954 по 1959 г. в ЛПХ колхозников, рабочих и служащих число коров увеличилось с 14 887 тыс. до 18 482 тыс. (на 24 %), овец — с 14 518 тыс. до 28 582 тыс. (почти вдвое). Правда, число свиней изменилось незначительно, а коз, наоборот, уменьшилось с 11 307 тыс. до 7736 тыс.[372] Помимо прочего, к 1954 г. на городских рынках снизились цены частной продажи продуктов сельского хозяйства.

Государство свело к минимуму своё вмешательство в дела личных подворий. Результаты не замедлили сказаться. С крестьянских хозяйств, в частности, был снят целый ряд административных ограничений, что весьма позитивно отразилось на росте валовой продукции сельского хозяйства. С 1954 г. хозяйства колхозников, не имеющие скота в личном пользовании, перестали привлекаться к мясопоставкам, сдаче овчины и шерсти. Ранее бедные колхозники, чтобы выполнить госпоставки, вынуждены были всё это закупать и сдавать. Также хозяйства освобождались от обязательных поставок государству зерна. А к 1958 г. все обязательные госпоставки колхозников были отменены. Также было решено увеличить производство удобрений, сельскохозяйственных машин, распространить выдачу кредитов на строительство ферм, повысить зарплаты работникам МТС и многое другое. На село было отправлено около 30 тыс. опытных партаппаратчиков, в большинстве своём с агрономическим образованием.

Назревавшая продовольственная катастрофа не случилась. Всё вроде налаживалось, однако проблема была не в самих реформах, а в том, что эти преобразования члены «коллективного руководства» использовали как инструмент борьбы за власть.

На том же сентябрьском Пленуме 1953 г. Хрущёв был избран первым секретарём ЦК КПСС. Здесь надо сделать оговорку. Ни одна из редакций партийного устава (декабрь 1925 г., февраль 1934 г. и октябрь 1952 г.), принимавшихся на партийных съездах, не упоминала о должности генерального, или первого секретаря ЦК. После окончания XVI съезда ВКП(б), то есть с середины июля 1930 г., И.В. Сталин начал подписывать все бумаги, в том числе совместные постановления ЦК и СНК СССР, как обычный секретарь ЦК. Он не нуждался в формальном выделении своей должности, поскольку сам был должностью — СТАЛИН. Однако это была скорее уставная «оплошность», в результате которой должность не была внесена в устав, однако де-факто она существовала: в некоторых документах и письмах Сталин всё же именовал себя генеральным секретарём.

Тем не менее Хрущёв, вступив в борьбу за единоличную власть, сразу приписал себе полное название должности, обозначив свою позицию «первого среди равных». Как это могло произойти? Если судить по стенограмме, в самом конце пленума Маленков председательствовал на вечернем заседании. Уже за рамками повестки дня он предложил всем членам ЦК утвердить первым секретарём ЦК товарища Хрущёва. Вопрос был поставлен на открытое голосование простым поднятием рук. Разумеется, Никиту Сергеевича утвердили.

В своих мемуарах Каганович наивно писал, что подобное решение возникло совершенно спонтанно, без какого-либо обсуждения на Президиуме ЦК. Во время перерыва к Маленкову подошел министр обороны маршал Булганин — давний друг Хрущёва — и «любезно» попросил провести голосование по этому вопросу. «Иначе, — сказал Булганин, — я сам внесу это предложение». Маленков, посчитавший, что вопрос уже обсуждён, решил не противиться воле своих коллег по Президиуму ЦК, чтобы не оставаться в меньшинстве, и выступил с этим предложением[373]. Вероятно, так же рассуждали и все остальные. В результате этот вопрос, как вскоре и другие предложения, прошёл на «ура».

Ещё до Пленума, 1 сентября 1953 г., припомнив старое, Хрущёв легко уволил с поста министра сельского хозяйства и заготовок СССР ставленника председателя правительства Алексея Ивановича Козлова, Он был переведён на должность министра совхозов. Именно ему, возглавлявшему при Сталине Сельхозотдел ЦК, по воспоминаниям Молотова, вождь в марте 1951 г. дал поручение подготовить документ с критикой Хрущёва и его проекта «агрогородов». Вячеслав Михайлович, тоже участвовавший в обсуждении, привёл такие слова Сталина: «Вот надо включить и Молотова, чтоб покрепче дали Хрущёву и покрепче выработали! Председатель был Маленков, а я принял в этом активное участие»[374].

Место Козлова вновь занял И.А. Бенедиктов, бывший министром ещё при Сталине, с 1947 г. по март 1953 г. Его отношения с Хрущёвым в этой должности начались не «с чистого листа», они хорошо знали друг друга ещё с 1930‑х гг. В ноябре того же года Министерство сельского хозяйства и заготовок было разделено на два отдельных: сельского хозяйства (его министром остался И.А. Бенедиктов) и заготовок, главой которого стал давний хрущёвский выдвиженец, знакомый ему ещё по Украине — Л.Р. Корниец.

Стоит при этом отдать должное практической сметке Бенедиктова — он понимал губительность хрущёвских целинных «реформ» для сельского хозяйства в центре России, также был против концепции «неперспективных деревень». Но особенно резко Бенедиктов критиковал ликвидацию приусадебных хозяйств и безудержное насаждение кукурузы. Соответствующим образом он отзывался и о Хрущёве: «Сделавшись первым и укрепив свою власть отстранением «антипартийной» группы, Хрущёв буквально на глазах начал меняться. Природный демократизм стал уступать место авторитарным замашкам, уважение к чужому мнению — гонениям на инакомыслящих, в число которых сразу же попадали те, кто не высказывал должного энтузиазма по поводу «новаторских» идей «выдающегося марксиста-ленинца»[375]. Вскоре (в 1959 г., на полпути «целинной эпопеи») после критики этих «новаторских» идей он был смещён с поста министра и отправлен работать в Индию в качестве чрезвычайного и полномочного посла. По одной из версий, именно он помог бежать Светлане Аллилуевой, прилетевшей в Индию, дабы развеять прах своего индийского мужа.

Быстро убрав Козлова и поставив «своих» людей управлять сельским хозяйством, Хрущёв, сохраняя видимость законности, продолжил отнимать рычаги власти у Маленкова. 7 декабря 1953 г. Совет Министров утвердил постановление: «Для обеспечения лучшей организации проверки исполнения решений правительства и для подготовки для Совета Министров СССР проектов решений по важнейшим вопросам сельского хозяйства и заготовок… Образовать при Совете Министров СССР отраслевое Бюро по сельскому хозяйству и заготовкам… Утвердить председателем Бюро по сельскому хозяйству и заготовкам при Совете Министров СССР т. Хрущёва Н.С. Ввести т. Хрущёва Н.С. в состав Президиума Совета Министров СССР»[376].

Благодаря этому Хрущёв прибавил к высшему партийному посту должность в правительстве, чтобы быть рядом с Маленковым и в его, недавно ещё безраздельной, «вотчине».

Но нет, как говорится, «худа без добра». Д.и.н. Ю.Н. Жуков считает, что Маленкову, возможно, было выгодно юридически сделать Хрущёва одним из ответственных за сельское хозяйство членов правительства — ведь в этом случае и на него ложилась ответственность за проведение в жизнь озвученных ранее крупномасштабных реформ.

За месяц до начала этого «розыгрыша» Никита Сергеевич одержал над Георгием Максимилиановичем другую победу. В середине августа 1953 г. за счёт подконтрольных ему партийных средств он не только вернул всем сотрудникам аппарата ЦК вожделенные «конверты», отменённые якобы Маленковым, а в действительности — совместно. Этот жест выглядел как победа в битве за материальное благополучие тех, кто голосованием вскоре решит расстановку высших сил во главе с хитрым Хрущёвым. Он хорошо помнил, как его учитель — «главный политтехнолог СССР» Сталин — 30 лет назад подменил партию «ленинским» и последующими призывами, превратив её в машину для уничтожения путём «демократического» голосования главных политических конкурентов — Троцкого, Каменева, Зиновьева и др.

Маленков в первой половине марта 1953 г. начал реформу Совмина, суть которой состояла в увеличении экономической свободы основных субъектов народного хозяйства. В постановлении Совета Министров «О расширении прав министров СССР»[377], принятом 11 апреля, министры, руководящие промышленностью, строительством, транспортом — Сабуров, Малышев, Первухин, Устинов и др. — освобождались от необходимости согласовывать или утверждать значительное количество повседневных вопросов в Президиуме Совета Министров и в ЦК. Таким образом, постановление от 11 апреля предоставило министрам СССР право:

— утверждать структуру и штаты персонала предприятий, штаты главных управлений и отделов министерств;

— изменять ставки заработной платы отдельным работникам, вводить в необходимых случаях прогрессивную или повременно-премиальную систему оплаты труда;

— менять и утверждать проектные задания, сметы, годовые планы ввода в действие или ремонта оборудования;

— перераспределять между предприятиями средства и их излишки;

— менять номенклатуру изделий.

Однако постановление не ограничилось расширением прав одних только министров. Директорам заводов, в свою очередь, разрешалось то, за что их раньше посадили бы, — продавать, покупать или безвозмездно передавать излишки материалов, демонтированное оборудование. Такое, как может показаться, «незначительное» послабление развязало руководителям предприятий руки и должно было рано или поздно подорвать основы старой управленческой системы. Появлялась надежда, что этим реформы не ограничатся, а НПО и тресты, сочетающие план и рынок, потеснят министерства и главки. Именно этим «бериевско-маленковским» путём китайская экономика вскоре двинулась к своему триумфу.

Одновременно с такой «либерализацией» шла реорганизация министерств, сопровождавшаяся сокращением штатов, под которое сразу попало более 100 тыс. чел., основную часть которых предполагалось направить на производство. Многие чиновники при этом были понижены в должностях и лишились не только огромных зарплат, но и привилегий, в частности, тех самых денежных «конвертов». В принципе, Маленков сориентировался быстро и, чтобы не настраивать против себя весь бюрократический аппарат, секретными постановлениями Совета Министров СССР от 26 мая и 13 июня повысил размеры «конвертов», однако далеко не для всех должностей, а только руководителям союзных министерств и областных, городских и районных исполкомов.

Теперь их ежемесячные доходы складывались следующим образом: министра — 5000 руб. зарплаты и 9000 руб. «конверт», замминистра — соответственно 4000 и 5000, членов коллегии — 3000 и 3000, начальника главка — 3000 и 2500; председателя облисполкома — 4000 и 5000, зампреда — 1600 и 5000, заведующего отделом или группой — 1400 и 2500; председателя горисполкома административного центра области — 1900 и 2500; председателя райисполкома — 1800 и 2100 руб. Чтобы была понятна величина жалованья и размер «конверта», приведём следующие цифры. В 1953 г. среднемесячная зарплата рабочего составляла 928 руб., служащего — 652 руб., инженера — 1230 руб., работника министерства — 1100 руб.[378].

Очевидно, Маленков на начальном этапе реформ думал, что Хрущёв помогает ему проводить линию Сталина последних лет и курс Берии на решительное ограничение партийных препятствий. Подняв «конвертное» довольствие своим, «министерским», он совместно с секретарём ЦК Хрущёвым сократил, а то и вовсе отменил «конверты» для сотрудников партийных аппаратов всех уровней. Но при этом была допущена совершенно непростительная ошибка — голосование по главным кадровым вопросам не было передано в Совет Министров либо депутатскому корпусу Верховного Совета, в котором было множество хозяйственников, а осталось у обиженного и основательно униженного ЦК.

Руководители производств от наркомов до директоров заводов, как правило, являлись коммунистами, посему дополнительное партийное руководство жизнью страны, в их понимании, должно было сойти на нет. Но второй шаг в ослаблении комиссарской роли партии и превращении её не в главный отдел кадров руководителей, а лишь в идеологический, не последовал. В этом была главная политтехнологическая ошибка могучего тандема Берии и Маленкова, подхватившего власть на короткое время. Таким образом, кардинального и первоочередного шага по демонтажу сталинизма, в сочетании с ограничением срока правления высших руководителей, они не сделали.

В итоге после уничтожения Берии Хрущёв мгновенно перехватил инициативу и вскоре на сентябрьском пленуме буквально повторил тезисы Маленкова о реформах в сельском хозяйстве. На том же пленуме он «водрузил на себя» не предусмотренный партийным уставом пост первого секретаря ЦК и должность в специально созданном бюро при Совете Министров. Почему именно заурядный в общем-то управленец Хрущёв оказался смышлёней и проворней всех?

Об огромной мотивации, связанной с кровавыми украинским и московским следами, мы уже говорили, равно как и о «покушении» на партийное благополучие сначала Сталина, а затем тандема Берии и Маленкова. Однако есть ещё один фактор, кардинально отличающий Хрущёва от других членов Политбюро — как «старожилов» Молотова, Кагановича и пр., так и «молодёжи» — деятельного Берии и исполнительного Маленкова.

Этим главным отличием является исключительный опыт Хрущёва в аппаратной работе и достаточное количество свободного от неторопливых партийных дел времени, позволяющего сосредоточиться на формировании заговора. Начиная с 1920‑х гг., проведённых «под крылом» у Кагановича, Хрущёв не отвлекался от партийной работы ни на какие крупные дела, не говоря уже о каких-либо проектах всесоюзного значения.

Ему не доводилось быть ни наркомом, ни его заместителем, ни директором предприятия, ни руководителем какой-нибудь стройки. Даже попытка Сталина привлечь его к сельскому хозяйству быстро разочаровала вождя. Экономические «успехи» хрущёвских регионов были несравнимы с бериевскими в Грузии.

Партийная работа и аппаратная борьба в 1930‑е гг. была сверхнапряжённой: чистки в Москве и на Украине, репрессии, депортации. Здесь в том числе присутствовала и теснейшая работа с карательными органами. В этой бездушной схватке Никита Сергеевич закалился и стал мастерски плести интриги и избегать ответственности. Не отнять у Хрущёва и живого народного языка, а также крепко-накрепко усвоенных партийных штампов. Его выступления сопровождались мощной жестикуляцией и выбросом буквально звериной энергии, ещё больше заряжающей его и без того крикливую эмоциональную речь при довольно высоком голосе.

В результате победы Хрущёва власть в СССР надолго захватили не люди дела, а приверженцы лозунгов, малограмотные лжеидеологи, политработники Брежнев, Суслов, Черненко и т. д. Недалеко от них по отсутствию опыта государственной работы ушли и главные перестройщики-разрушители СССР Горбачёв и Ельцин. Такие крупнейшие руководители и потенциальные реформаторы как Берия, Маленков, Косыгин, а ранее Рыков, Столыпин и Витте оказались убиты, изгнаны или со «связанными партией руками».

У огромной массы партийных работников страны, коих после смерти Сталина «оживил» и возглавил Хрущёв, естественно, была другая точка зрения на своё будущее, а значит, на кормилицу-партию. Они начали остервенелую борьбу за самосохранение и право вмешательства во все процессы по линии министерств и исполкомов, вплоть до утверждения хозяйственных кадров. Ответственность за результаты деятельности в первую очередь лежала на тех, кого они назначали и контролировали. Лидером борьбы за безбедное существование партийцев и стал Никита Сергеевич.

Традиционно неконституционным, в отличие от Верховного Совета, высшим органом власти в стране было Политбюро, переименованное ещё в 1952 г. в Президиум ЦК КПСС. Избиралось оно многочисленными секретарями обкомов партии, которые вовсе не собирались оставаться без влияния, денег и привилегий. А потому и дружно голосовали за своих благодетелей — в 1920‑х гг. за Сталина, а в 1950‑х гг. — за Хрущёва. Таким образом, к 1960‑м гг. Никита Сергеевич прочно сидел «на троне», несмотря на все свои безумные экономические прожекты. Но стоило ему выступить за ограничение срока секретарства «подданных», как его многочисленные грехи стали смертельными для карьеры. Но до этого было фактически 11 лет хрущёвской диктатуры.

Отстранение от власти Маленкова в 1955 г. проходило по сталинским «лекалам», опробованным в политических процессах 1930‑х гг. Обошлось, правда, без троцкистско-зиновьевского террористического центра, «злодейского» жупела Берии и расстрелов.

Кампания против Маленкова развивалась с такой скоростью, что Георгий Максимилианович просто не успевал реагировать на многочисленные уколы. 31 декабря 1954 г. главный редактор газеты «Правда» Шепилов направил в Президиум ЦК записку о том, что среди части экономистов, преподавателей вузов и пропагандистов бытуют «глубоко ошибочные и политически вредные взгляды по вопросам развития социалистической экономики». Уже 15 января 1955 г. эта записка была одобрена Президиумом ЦК, принявшим решение разослать её всем членам и кандидатам в члены ЦК, «усилив в ней критику и осуждение позиций Г.М. Маленкова» в отношении приоритетного развития отраслей лёгкой, текстильной и пищевой промышленности. 24 января в той же газете была опубликована статья Шепилова «Генеральная линия партии и вульгаризаторы марксизма»[379].

«За последнее время среди отдельных экономистов и преподавателей наших вузов начали формироваться глубоко чуждые марксистско-ленинской политической экономии и генеральной линии Коммунистической партии взгляды по некоторым коренным вопросам развития социалистической экономики»[380], — так начиналась статья. После такого замаха вменяемый читатель газеты ожидал покушения на «священных коров» коммунизма — колхозы, основы социализма, переход к рыночным отношениям и т. д. Нетрудно догадаться, что главным «ревизионистом» марксизма вскоре объявили Маленкова. Хрущёв и его подручные хорошо усвоили главный политтехнологический приём своего учителя, объявлявшего всех противников ревизионистами, действующими вразрез с линией партии и вопреки великому учению. На подавляющее большинство колхозников и рабочих «мантра» из высоких слов действовала помимо сознания, маскируя суть дела. А тот факт, что многие в 1950‑х гг. продолжали жить впроголодь и ходить в рванье, оставался за скобками.

Возникает закономерный вопрос: почему атаку начал именно Шепилов? Во-первых, как и 20 лет назад, шельмование должно было начаться с главной партийной газеты. Во-вторых, у Шепилова был должок перед Хрущёвым, и он чувствовал, что пора реабилитироваться. Дело было в том, что ранее Шепилов получил выговор за номер «Правды» от 10 марта 1953 г.[381] сначала лично от Маленкова, а потом и от Президиума ЦК, официально оформившего его. Им была допущена произвольная вёрстка речей руководителей партии и правительства на траурном митинге — текст речи Маленкова занял почти всю первую полосу и был напечатан крупнее, в то время как речи Берии и Молотова были расположены на второй полосе. «Надо было печатать одинаково», — сказал Маленков. Помимо этого, опять без ведома ЦК, Шепилов разместил на третьей полосе снимок, на котором были изображены Сталин, Мао Цзэдун и Маленков во время подписания 14 февраля 1950 г. советско-китайского Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи, который вызвал возмущение Маленкова: «Такого снимка вообще не было! Это произвольный монтаж из общего снимка, сделанного при подписании договора о союзе с Китайской Народной Республикой. И выглядит этот монтаж как провокация»[382].

Занятный факт: Никита Сергеевич, назначенный ответственным за публикацию всех материалов, так или иначе связанных с именем покойного вождя, начал борьбу со «сталинским культом». Но 19 марта 1953 г. в «Литературной газете» вышла статья «Священный долг писателя», в которой не успевший сориентироваться автор излагал, что писатели должны «запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времён и народов — бессмертного Сталина». Хрущёв был в ярости и грозился снять с должности главного редактора, кандидата в члены ЦК Константина Михайловича Симонова, но обошлось[383]. Дело кое-как замяли, а имя Сталина стало постепенно исчезать со страниц партийных газет и журналов.

Не правда ли, симметричная ситуация — Маленков отчитывает главного редактора «Правды», Хрущёв, эпигонствуя, — главного редактора «Литературной газеты». Так, тихой сапой, повторяя все ходы соперника, он вскоре и отодвинул его от власти, а Берию — от жизни. Тогда Хрущёв посчитал, что так Шепилов подчеркнул положение Маленкова как наследника Сталина. Однако Шепилов с Хрущёвым до поры до времени дружили семьями и часто бывали друг у друга в гостях, на даче. Так что, возможно, именно благодаря последнему он избавился от взыскания за «Правду» уже к 23 декабря 1953 г., а спустя год, в качестве «уплаты долга», написал сначала злополучную записку в ЦК, а затем и саму статью.

На следующий день после выхода статьи в «Правде», 25 января 1955 г., начал свою работу очередной Пленум ЦК КПСС, официально посвящённый сельскому хозяйству, но на самом деле собранный для того, чтобы снять с должности Маленкова. Все формальности были соблюдены: с докладом «Об увеличении производства в стране продуктов животноводства» выступил сам Хрущёв. Он раскритиковал тезис о том, что развитие тяжёлой промышленности на определённом этапе социалистического строительства перестаёт быть главной задачей, и что лёгкая промышленность может и должна опережать все другие отрасли индустрии. Он назвал эти рассуждения отрыжкой правого уклона, враждебными ленинизму взглядами, которые в своё время проповедовали Рыков, Бухарин и другие уклонисты. Правда, в этом докладе, как и в статье Шепилова, фамилия Маленкова не прозвучала, но всем было ясно, о ком шла речь[384].

А вот 29 и 31 января 1955 г. в ходе Пленума состоялись заседания Президиума ЦК, на которых и был рассмотрен вопрос о снятии Маленкова с поста главы правительства. Президиум выпустил соответствующее «постановление Пленума ЦК КПСС О тов. Маленкове Г.М.»: «Пленум ЦК КПСС считает, что т. Маленков не обеспечивает надлежащего выполнения обязанностей председателя Совета министров СССР. Не обладая необходимыми знаниями и опытом хозяйственной деятельности, а также опытом работы местных советских органов, т. Маленков плохо организует работу Совета министров, не обеспечивает серьезной и своевременной подготовки вопросов к заседаниям Совета министров. При рассмотрении многих острых вопросов т. Маленков проявляет нерешительность, не занимая определенной позиции. Эти недостатки деловых качеств у т. Маленкова крайне отрицательно сказываются на работе Совета министров[385]».

В постановлении было повторено ровно то, что Шепилов написал насчёт оппортунистов в «Правде»: «В этом отношении характерна речь т. Маленкова на V сессии Верховного Совета СССР. По своей направленности эта речь с большими экономически малообоснованными обещаниями напоминала скорее парламентскую декларацию, рассчитанную на снискание дешевой популярности, чем ответственное выступление главы советского правительства. В той же речи т. Маленковым было допущено теоретически неправильное и политически вредное противопоставление темпов развития тяжёлой промышленности темпам развития легкой и пищевой промышленности, выдвигался в качестве основного вывода лозунг форсированного развития легкой индустрии. Не случайно поэтому, что некоторые горе-экономисты, ухватившись за это ошибочное выступление т. Маленкова, стали развивать уже явно антимарксистские, антиленинские, правооппортунистические взгляды по коренным вопросам развития советской экономики, требуя преимущественных темпов развития легкой индустрии <…> Учитывая все вышеизложенное, Пленум ЦК КПСС постановляет: освободить т. Маленкова Г.М. от обязанностей председателя Совета министров СССР. Пленум ЦК КПСС требует от т. Маленкова, чтобы он извлек все уроки из допущенных им тяжёлых политических ошибок и по-большевистски проявил себя на новой работе, которая ему будет поручена Центральным комитетом партии»[386].

Маленкову в вину ставили не промахи в хозяйственной или политической деятельности в масштабах СССР, а всего лишь недочёты, которыми занимается Секретариат: плохо организует работу Совета Министров, не обеспечивает серьёзной и своевременной подготовки вопросов к заседаниям, проявляет нерешительность, выглядит недостаточно «зрелым» руководителем. Надуманность обвинений совершенно очевидна. Ни одной серьёзной ошибки Маленкову не предъявили. Ему припомнили речь перед избирателями в 1954 г., в которой он высказал мнение, что цивилизация может погибнуть в ходе ядерной войны, развязанной империалистами: «Распространение подобных взглядов не только не способствует мобилизации общественного мнения на активную борьбу против преступных замыслов империалистов развязать атомную войну, но, наоборот, способно породить настроения безнадёжности усилий народов сорвать планы агрессоров, что выгодно только империалистическим поджигателям новой мировой войны, рассчитывающим запугать народы «атомным» шантажом»[387].

Припомнили связь с Берией и поддержку его инициатив, а также «Ленинградское дело» и «дело артиллеристов»: «Товарищ Маленков, находясь в столь тесных отношениях с Берией, не мог не знать о клеветнических наветах на этих работников со стороны Берии перед Сталиным». Не забыли, и что во время кончины вождя, «вместо того чтобы действовать в полном контакте с другими руководящими деятелями партии и правительства», он «обособился» вместе с Берией[388]. Как положено, следом выступили другие товарищи и тоже осудили Маленкова. Например, Молотов посвятил часть своего выступления критике его отношений с Берией[389]. А потом единогласно решили: «Все эти факты свидетельствуют об отсутствии у т. Маленкова деловых и политических качеств, необходимых для выполнения обязанностей главы советского правительства. Между тем т. Маленков после разделения постов председателя Совета министров СССР и первого секретаря ЦК КПСС неправильно понял свои функции и явно претендовал не только на руководство деятельностью правительства, но и на руководство Президиумом ЦК»[390].

Маленков выступил на Пленуме два раза — первый раз пытался что-то объяснить, оправдаться, а второй раз покаялся. С особым цинизмом на нём отыгрались Хрущёв, Каганович и Молотов, явно завидующие его возвышению. Таким образом, сценарий пленумов и съездов большевиков остался неизменным.

Свидетелем того, как издевались над Маленковым, унижая его, был писатель Александр Твардовский, присутствовавший на Пленуме в качестве члена Центральной ревизионной комиссии. Он вспоминал: «Тяжкое впечатление, как в полчаса увял этот человек, исчезла вся его значительность, был просто толстый человек на трибуне под устремленными на него указательными пальцами протянутых рук президиума, запинающийся, повторяющийся, «темнящий», растерянный, чуть ли не жалкий. Странно, что у него не хватило ума в свое время отойти в сторонку чуть-чуть, быть вторым, неужели так хотелось быть первым? Руби дерево по себе. Жалка и безнадёжна его дальнейшая судьба. Это-то он понимал»[391]. Маленков, думается, прекрасно понимал всё с 26 июня 1953 г., когда Хрущёв в один миг разрушил мощный тандем двух умнейших членов правительства, который держался на энергии и предприимчивости Лаврентия Берии.

На очередной сессии Верховного Совета СССР они ещё сидели рядом: Хрущёв в центре, справа Булганин, слева Маленков. 8 февраля руководитель Московского облисполкома Александр Петрович Волков, ведущий совместное заседание обеих палат, сообщил, что на его имя поступило заявление Маленкова с просьбой освободить его от поста председателя Совета Министров СССР. Эта просьба была тут же удовлетворена. После перерыва Хрущёв предложил депутатам назначить главой правительства Булганина, что и утвердили.

9 февраля был одобрен новый состав правительства, в котором Маленков числился одним из заместителей председателя и министром электростанций. Министром обороны вместо Булганина, занявшего место Маленкова, стал маршал Жуков, который подсобил своим великим именем на благо свершившегося переворота и поддержание легитимности Хрущёва в глазах партии и народа.

Позже он, как бы извиняясь, скажет Серго Берии, что отца уже всё равно в живых не было. Но в глазах истории, в том числе благодаря Жукову, имя Берии было опорочено Хрущёвым на многие десятилетия.

Расправа же с Маленковым шла параллельно с преобразованиями в Совете Министров. Хрущёв наступал сразу на всех фронтах, возвращая партии контроль над правительством и экономикой. Управленческие преобразования Хрущёва с экономической точки зрения были бессмысленны и приносили немалый вред. Но с политической точки зрения, если под ней понимать полный захват власти, всё было «правильно».

На той же февральской сессии Верховного Совета СССР была формально восстановлена линия партии на преимущественное развитие тяжёлой промышленности. Булганин как новый глава правительства заявил, что «в деле развития тяжёлой промышленности мы всегда следовали и будем следовать указаниям великого Ленина и верного продолжателя его дела И.В. Сталина. Линия на преимущественное развитие тяжёлой индустрии, которую партия отстояла в ожесточённой борьбе с классовыми врагами и их агентурой, оправдана всем ходом социалистического строительства в нашей стране»[392]. Не прошло, что называется, и года, а Хрущёв стал делать ровно противоположное тому, что недавно одобрял, солидаризируясь с Маленковым. Разумеется, всё это делалось по самым низким мотивам «съедания» конкурента, которые принято высокопарно именовать политической борьбой. Нужно было показать народу, что Маленков, не говоря уже о Берии, работал по старинке, в то время как страна остро нуждалась в хрущёвских новациях. Самой грандиозной из них стала поднятая, но вскоре «унесённая ветром» целина. Другие крикливо проводимые, но полностью провальные реформы на долгие годы затормозили развитие сельского хозяйства и промышленности СССР.

Историческим эпизодом борьбы за власть стало развенчание Хрущёвым культа личности Сталина на ХХ съезде КПСС в феврале 1956 г. До сих пор непонятно, почему это ставится ему в личную заслугу. О культе личности, как я уже отметил, Берия и Маленков начали говорить сразу после смерти Сталина, но единственным, кто что-то делал для исправления сталинского режима, был Лаврентий Павлович. Люди реально освобождались и реабилитировались, была взята линия на «никогда больше». Хрущёв просто перехватил инициативу. Нет сомнения, что если бы Берия был жив, партийный съезд собрался бы раньше, и с докладом о культе личности Сталина выступил бы он или Маленков.

Однако наивно думать, что Хрущёв искренне разоблачал преступления Сталина. Стоило только в партии усилиться просталинским настроениям, как он заговорил совсем по-другому. Во время приёма в китайском посольстве в честь главы Госсовета КНР Чжоу Эньлая 17 января 1957 г. Хрущёв заявил, что Сталин «неотделим от великого звания коммуниста <…> Сталин мужественно и непримиримо защищал дело марксизма-ленинизма. <…> Но, даже совершая ошибки, допуская нарушения законности, Сталин был глубоко убеждён, что он делает это в интересах защиты завоеваний революции, дела социализма. В основном же, в главном, — а основное и главное для марксистов-ленинцев это защита интересов рабочего класса, дела социализма, борьба с врагами марксизма-ленинизма, — в основном и главном, как говорится, дай бог, чтобы каждый коммунист умел так бороться, как боролся Сталин»[393]. Эта речь была опубликована в газете «Правда» и сильно взбодрила поклонников сталинского культа, предупреждавших, что критика «отца всех народов» запустит весьма нежелательные процессы в социалистическом лагере. О том, что это заявление Хрущёва не было лишь данью вежливости Чжоу Эньлаю, недовольному кампанией против Сталина, свидетельствовало выступление Никиты Сергеевича в болгарском посольстве в Москве 18 февраля 1957 г., где он заявил следующее: «Сталин, с которым мы работали, был выдающимся революционером. Идя по ленинскому пути, партия разгромила врагов социализма, сплотила весь наш народ и создала могучее социалистическое государство. Советский народ в тяжёлой борьбе разгромил гитлеровский фашизм и спас народы от угрозы фашистского порабощения. Эта великая победа была достигнута под руководством нашей партии и её Центрального Комитета, во главе которого стоял товарищ Сталин. Сталин преданно служил интересам рабочего класса, делу марксизма-ленинизма, и мы Сталина врагам не отдадим»[394].

А ведь после доклада прошёл всего год! Сталин уже не злодей, а пример коммунистам. Политический оборотень Хрущёв, видимо, уже был не рад последствиям своего громкого выступления. В мемуарах он писал: «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивались её: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться <…> Мы боялись потерять управление страной, сдерживали рост настроений, неугодных с точки зрения руководства, не то пошел бы такой вал, который бы все снес на своём пути»[395]. Пусть местоимение «мы» не вводит вас в заблуждение: Хрущёв просто боялся потерять власть. Расстреляв Берию, отстранив от руководства страной Маленкова и оказавшись на политическом олимпе, он понял, что положение его шатко. В это время в стране поползли слухи о том, что скоро его назначат министром сельского хозяйства, а пост первого секретаря будет занят другим человеком или вообще ликвидирован. И опять борьба за выживаемость на краю карьерной пропасти взбодрила его и придала сил для противостояния «антипартийной» группе Маленкова, Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова, уже фактически сместивших его.

Карьера Хрущёва летом 1957 г. висела на волоске. Ему не принадлежала инициатива созыва заседания Президиума ЦК в рамках предстоящего Пленума. Это «антипартийная группа» выступила с критикой и обвинениями в адрес Хрущёва на Пленуме и, требуя его смещения, предложила перенести вопрос о нём на заседание Президиума, где у них было арифметическое большинство. Положение первого секретаря на заседании 18–21 июня 1957 г. было весьма шатким.

Что происходило на Президиуме, очень точно передаёт стенограмма, опубликованная спустя 40 лет после этого события, означавшего безоговорочную победу партаппарата, вновь захватившего власть на долгие десятилетия. Да, именно старые кадры первыми пошли в наступление. «Если мы их не уберём сейчас, — заявил в приватном разговоре с Сабуровым Маленков, — тогда они уберут нас»[396]. Но восставшее большинство членов Политбюро проиграло на пленуме секретарскому корпусу.

Во-первых, благодарные члены ЦК прекрасно помнили, кто несколько лет назад вернул им драгоценные конверты. Во-вторых, многие из них были назначенцами самого Хрущёва, а в-третьих, Никита Сергеевич имел возможность опереться на силовые структуры, спаянные с ним после уничтожения Берии. Этот фактор был, пожалуй, одним из главных. На заседании Президиума ЦК КПСС председательствовал Булганин, ещё два года назад полностью поддерживавший Хрущёва в борьбе с Берией и Маленковым. Маленков, Молотов, Каганович и другие члены Президиума предъявили первому секретарю многочисленные претензии. Его обвинили в нарушении принципа коллективности руководства, грубости и нетерпимости по отношению к отдельным членам Президиума. Многие высказывали мнение, что в партии и стране растёт культ личности первого секретаря. В вину ему поставили подавление инициативы и самостоятельности советских органов и передачи их функций партийным. Указали на проблемы в сельском хозяйстве, отметили его непоследовательность во внешней политике. Заговорили даже о том, чтобы вообще отменить пост первого секретаря. О том, какие кипели страсти, свидетельствует то, что речь Маленкова прерывалась фразами, замечаниями, отдельными репликами с мест 115 раз, Кагановича — 17, Булганина — 129, а объёмное выступление Молотова («идейного вдохновителя» оппозиции) — 313 раз[397].

Сильно огорчил Хрущёва его верный союзник Шепилов, который к «антипартийной группе», конечно, не имел никакого отношения, но поддержал освобождение его от должности первого секретаря ЦК КПСС. Вот как описывает своё выступление сам Шепилов: «Я выступил действительно резко. Начал я так: советский народ и наша партия заплатили большой кровью за культ личности. И вот прошло время, и мы снова оказались перед фактом нового, формирующегося культа. Хрущёв надел валенки Сталина и начал в них топать, осваивать их, и так далее.

Он — знаток всех вопросов, он докладчик на пленумах и прочее по всем вопросам, промышленность ли, сельское ли хозяйство, международные дела, идеология — всё решает он. Причём неграмотно, неправильно.

Вот тут Хрущёв бросил мне реплику: сколько лет вы учились? Я отвечаю: я очень дорого народу стоил. Я закончил десятилетку, четыре курса университета, аграрный институт…

Я ещё сказал, что полностью разделяю линию партии, у меня нет никаких расхождений с ней, но целый ряд мероприятий, вопросов, международных и внутренних, которые есть, — по ним я говорил с Никитой Сергеевичем, пытался убеждать, ничего не вышло, ничего не воспринимается, а дела идут всё хуже и хуже.

И я начал перебирать один вопрос за другим. Может быть, чересчур темпераментно»[398].

В итоге большинство членов Президиума ЦК — председатель Совета Министров Булганин, председатель Президиума Верховного Совета СССР Ворошилов, первые заместители председателя Совета Министров Молотов, Каганович, Первухин, Сабуров и заместитель председателя Маленков — семью голосами против четырёх — приняли решение о смещении Хрущёва с занимаемого поста и с этим предложением вышли на пленум. Не поддержали такое решение четверо — сам Хрущёв, Кириченко, Микоян и Суслов. Казалось бы, на первом секретаре можно было ставить крест, но Никита Сергеевич так просто сдаваться не собирался. Он дал команду своему другу, Ивану Александровичу Серову, с 1954 г. занимавшему пост председателя КГБ, совместно с Жуковым доставить в Москву самолётами военно-транспортной авиации своих сторонников, членов ЦК. Прибывшие в столицу товарищи сформировали группу, которая потребовала пустить их на заседание Президиума. Под их давлением вопрос о первом секретаре был снят, а также удовлетворено их требование собрать Пленум ЦК.

Заседание, открывшееся 22 июня 1957 г., началось с выступления Суслова, сторонника Хрущёва, который объяснил разногласия в партии разным отношением к политическому курсу, проводимому после ХХ съезда, а не претензиями к первому секретарю. Жуков вообще в своём выступлении Молотова, Кагановича и Маленкова назвал «главными виновниками арестов и расстрелов партийных и советских кадров», утверждая, что у него имеются расстрельные списки с визами этих товарищей. Один только Каганович возразил, указывая на избирательность фамилий, обращаясь к Хрущёву с вопросом: «А Вы разве не подписывали бумаги о расстреле по Украине?»[399], на что тот ничего не ответил. Жуков явно перегнул палку, настоятельно требуя уголовного преследования тех, кто оставил свои подписи на списках. Расследование непременно привело бы к самому «новому королю».

Далёкий от дворцовых интриг и политтехнологий «пахарь» войны Жуков не просчитал последствий своего опрометчивого заявления насчёт проведения расследования. Для многих, и в первую очередь для Хрущёва, оно прогремело как раскат грома надвигающейся грозы. Не забыл Хрущёв и заявление Георгия Константиновича, сделанное в дни ареста Берии, о том, что ни один танк не двинется без его, Жукова, команды. После этого часы четырежды Героя Советского Союза маршала Жукова на посту министра обороны, да и вообще в армии, были сочтены.

Пленум, сценарий которого был скроен по сталинским лекалам, шёл своим чередом. Подавляющее большинство, послушное Хрущёву, набросилось на «антипартийную группу». «Обвиняемые» могли только оправдываться. Их выступления прерывались грубыми репликами. Вспомнили в качестве образца ленинскую внутрипартийную борьбу 1920‑х гг. Снова вытащили на свет священный постулат о «единстве партии», а Будённый призвал искать последователей «антипартийной группы» на местах.

Отличился и будущий генсек, «дорогой» Леонид Ильич Брежнев, начав свою речь словами: «Перед нами всё глубже и полнее раскрывается картина чудовищного заговора против партии»[400]. В конце пленума, как и полагалось ещё со сталинских времён, почти все «обвиняемые», памятуя о судьбе казнённого ими Берии, признавали допущенные ошибки и, унижаясь, просили чуть не слёзно простить их. Наивно думать, что это сталинисты боролись с антисталинистами. Нет, это одна партийная группировка пыталась уничтожить другую.

В итоге Хрущёв одержал полную победу. Тоталитарная партия обрела нового вождя. Молотов, Каганович, Маленков переоценили собственную популярность. Да и дважды выручившему Хрущёва маршалу Жукову оставалось пребывать в армии всего лишь четыре месяца. Сталинская гвардия совершила ту же ошибку, что и ленинская. Они недооценили силу бездушного партийного аппарата, пробивную мощь безликой толпы секретарей обкомов, а главное, тех, кем в большей мере «прикормлен» силовой блок армии и КГБ. Не мог Никита Сергеевич позволить армии стать влиятельной политической силой во главе с самым прославленным героем войны.

К тому же Жуков, вслед за Берией и Маленковым, после ХХ съезда проводил линию по ослаблению влияния опостылевшей партии в Вооружённых силах. Это выразилось в приказе № 0090 «О состоянии воинской дисциплины в армии», содержащем требование пресекать критику командиров на партийных конференциях. На октябрьском Пленуме 1957 г., посвящённом «улучшению партийно-политической работы в Советской Армии и Военно-Морском Флоте»[401], Жуков был осуждён за курс Минобороны на ослабление влияния КПСС в армии. Его обвинили в том, что он вёл линию на отрыв армии от партии, на ослабление партийных организаций и фактическую ликвидацию политорганов Советской армии, на выход армии из-под контроля ЦК КПСС, превращение Вооружённых сил в вотчину самого министра.

Выступающие один за другим говорили о создании в армии культа Жукова, насаждавшегося при содействии подхалимов и угодников. Припоминали ему военные неудачи, говорили о потере чувства скромности. В доказательство приводилось поручение Жукова купить и в целях личной рекламы выставить в Центральном музее Вооружённых сил картину, где на фоне горящего Берлина и Бранденбургских ворот вздыбленный конь топчет знамёна побеждённых, а верхом величественно восседает Жуков. Подчеркивалось сходство этой картины с известной иконой «Георгий Победоносец». Кроме этого, обвиняли министра в самоуправстве: «т. Жуков Г.К. не оправдал оказанного ему Партией доверия. Он оказался политически несостоятельным деятелем, склонным к авантюризму как в понимании важнейших задач внешней политики Советского Союза, так и в руководстве Министерством обороны»[402]. Практически все делали акцент на его стремлении к неограниченной власти. Опять всё делалось в лучших традициях сталинизма.

Но я сказал: «Родион Яковлевич, вряд ли нужно так поступать <…> Малиновский посмотрел на меня с каким-то удивлением. В его взгляде читалось удивление потому, что то, что сказал Жуков и не отрицал Москаленко, — подсудное дело. Заговор! А я сказал тогда членам Президиума ЦК: «Давайте не будем сейчас следовать государственному принципу, хотя следовало бы провести следствие и судить Москаленко. Надо принять во внимание ту роль, которую он сыграл при аресте Берии, когда мы прибегли к его помощи, и он честно выполнил все, что ему поручили. Поэтому давайте простим ему данный эпизод»[403]. Не внять совету министра обороны Родиона Малиновского и оставить в должности и неприкосновенности потенциального заговорщика можно только в том случае, когда он слишком много знает, в этом случае — о главной хрущёвской тайне — убийстве Лаврентия Павловича.

Сам Жуков на пленуме выступал дважды. Если в первый раз он пытался противостоять обвинениям, то во второй уже каялся и смиренно принимал свою участь: «Настоящий пленум для меня был большой партийной школой. К моему глубокому сожалению, я только здесь ощутимо осознал значение тех ошибок, которые были допущены мною в руководстве Вооружёнными Силами, особенно за последнее время, тех политических ошибок, которые были мною допущены как членом Президиума, как членом ЦК… Я признаю свои ошибки, я их в процессе Пленума глубоко осознал и даю слово Центральному Комитету партии полностью устранить имеющиеся у меня недостатки»[404]. Полного сил Маршала Победы, четырежды Героя СССР, вывели из Президиума ЦК, сняли с поста министра обороны и в 1958 г. отправили на пенсию, не предоставив работы даже в группе инспекторов, как всем остальным маршалам того времени. Так Хрущёв расплатился за поддержку со своим верным сторонником. Как водится, после отставки маршала на него набросились все его недоброжелатели, коих было великое множество. Началась настоящая травля полководца, в мгновение ока его боевые заслуги были перечёркнуты.

До конца 1957 г. из состава Президиума ЦК КПСС были выведены и освобождены от высших должностей Маленков, Каганович, Молотов, Ворошилов, Жуков, Шепилов, Сабуров и Первухин. Их места заняли выходцы из партаппарата, Секретариата ЦК, руководители крупных партийных комитетов, обязанные своим выдвижением лично Хрущёву. После отставки Жукова Никита Сергеевич стал возвращать влияние партии на армию, а потом провел её сокращение. 8 декабря 1959 г. Хрущёв обратился в Президиум ЦК с предложением в ближайшие два года почти на треть сократить личный состав Вооружённых сил СССР. 15 января 1960 г. Верховный Совет СССР принял Закон «О новом значительном сокращении Вооружённых Сил СССР», который предусматривал увольнение из армии и флота до конца 1962 г. более 1 млн 200 тыс. чел. и доведения общей численности военнослужащих до 3 млн 300 тыс.

Против такого повального сокращения выступили многие выдающиеся полководцы. В знак протеста в отставку подали три Маршала Советского Союза: два первых заместителя министра обороны — начальник Генштаба Василий Данилович Соколовский и главком Вооружённых сил ОВД Иван Степанович Конев, а также командующий Белорусским военным округом Семён Константинович Тимошенко. Но своим уходом они фактически преподнесли Хрущёву подарок. «Раненый, но недобитый» маршал Жуков и прославленные герои войны на высоких военных должностях невольно представляли некую угрозу для безграничной власти Хрущёва. Правда, опасность была, скорее всего, гипотетическая. Все они оказались сломлены годами сталинского правления и, пожалуй, панически боялись Кремля — места, где 30 лет восседал тот, кто казнил и миловал, невзирая на маршальские звёзды и государственные награды.

Продвигать некоторые свои сельскохозяйственные идеи Хрущёв страстно пытался задолго до установления единоличной власти, подобно тому, как молодой Сталин в 1920‑х гг. горел желанием покомандовать армией. Итог «хобби» обоих был одинаков: сталинские прихоти разбивались о здравый смысл Ленина, Троцкого и Свердлова, а хрущёвские художества перечёркивал уже набравшийся немалого опыта Сталин. Наиболее скандальной реформой Хрущёва были агрогорода.

В 1949 г. Сталин снова перевёл его на работу в Москву, и с 16 декабря Хрущёв опять стал первым секретарём Московского областного (МК) и городского (МГК) комитетов партии, а также секретарём ЦК ВКП(б). Иосиф Виссарионович готовил очередную перестановку кадров в высшем руководстве страны, и Никита Сергеевич был нужен ему в столице. В то же время в Политбюро ЦК на Хрущёва было возложено курирование сельского хозяйства, которым в Совмине ранее занимался Маленков, отстранённый от руководства промышленностью из-за авиационного дела. Сталин полагал, что у Хрущёва после Украины хватит компетенции, чтобы заниматься всем сельским хозяйством СССР. Но очень скоро главный «кадровик» страны убедился в своей ошибке.

Работу Никита Сергеевич начал с укрупнения подмосковных колхозов. Соответствующее постановление ЦК ВКП(б) «Об укрупнении мелких колхозов и задачах партийных организаций в этом деле» вышло 30 мая 1950 г.[405] В результате количество колхозов сократилось с 236,9 тыс. в предвоенном 1940 г. до 123,7 тыс. на конец 1950 г., то есть практически вдвое[406]. Но эффект от этого был не просто нулевым, а скорее отрицательным — как, впрочем, от всех сельскохозяйственных инициатив Хрущёва. Укрупнение колхозов привело к росту убытков, что негативно отразилось на уровне жизни колхозников. В результате увеличения земельных фондов сельхозартелей нормы налогов для них возросли. Стали прогрессировать и затраты на инфраструктуру, что привело к росту себестоимости продукции. Возросла и миграция селян в города. Но Хрущёв, опьянённый доставшейся властью, пошёл дальше. В выступлении от 18 января 1951 г. он изложил своё видение урбанизации деревни. Присутствовавший на совещании корреспондент «Правды» попросил текст выступления для публикации в газете, и Хрущёв, вопреки мнению советников, дал согласие[407]. 4 марта 1951 г. в центральном издании КПСС на целом развороте вышла статья «О строительстве и благоустройстве в колхозах», в которой речь шла об агрогородах[408]. Вероятно, эту мысль Хрущёву навеяли крупные украинские колхозы. Вообще, это была даже не статья, а целая программа действий с пошаговой инструкцией. Да, прекрасные сельские города будущего выглядели заманчиво. Хрущёв понимал, что это должно понравиться крестьянам, за исключением, наверное, размеров приусадебных участков. Но он не учёл одного — денег в стране на такие преобразования не было, как и человеческих ресурсов. По сути, он предлагал следующую сделку с селом — мы вам предоставим хорошие условия жизни и труда, а вы нам обеспечите высокую производительность и большие урожаи. У Сталина же была другая установка — сначала высокая производительность, а уж потом, может быть, мы вам как-нибудь улучшим условия жизни.

У очередной инициативы Хрущёва было два недостатка. Во-первых, в предполагаемых агрогородах крестьяне отодвигались далеко от своих земельных угодий, и перебрасывать их на работу нужно было разве что на вертолётах. Вероятно, безудержной фантазии Хрущёва могло хватить на это, как и на строительство материально-технической базы коммунизма за 20 лет. Во-вторых, он, видимо, не учёл, что пока во главе СССР стоит Сталин, с которым данная утопия не согласовывалась. Поэтому уже на следующий день редакция «Правды» вынужденно оправдывалась и объясняла, что по недосмотру из текста выпало примечание, что «статья тов. Н.С. Хрущёва печатается в дискуссионном порядке». Никакого обсуждения в принципе не могло быть. Иосифу Виссарионовичу статья очень не понравилась. Хрущёв получил заслуженный нагоняй и 6 марта написал покаянное письмо вождю, в котором признавал, что был не прав, обещал исправиться и подготовить газетный материал с подробным разбором собственных ошибок.

Вот выдержка из этого любопытного документа: «Дорогой товарищ Сталин! Вы совершенно правильно указали на допущенные мною ошибки в опубликованном 4 марта с. г. выступлении «О строительстве и благоустройстве колхозов». После Ваших указаний я старался глубже продумать эти вопросы. Продумав я понял, что все выступление в целом, в своей основе является неправильным. Опубликовав неправильное выступление, я совершил грубую ошибку и тем самым нанес ущерб партии. Этого ущерба для партии можно было бы не допустить, если бы я посоветовался в Центральном Комитете. Этого я не сделал, хотя имел возможность обменяться мнениями в ЦК. Это я также считаю своей грубой ошибкой…»[409]

Но писать статью с самокритикой Хрущёву не пришлось. За него это сделали товарищи по партии в закрытом письме. То есть Никите Сергеевичу сказочно повезло. Письмо для узкого круга лиц — это всё-таки не камера Лубянки. Он, много лет вращавшийся в высших сферах, должен был понимать, что любые реформы в стране возможны, только если их инициатором является Иосиф Виссарионович. Сталин, умевший неплохо распознавать в людях эффективных управленцев, увидел непригодность «комиссара» в решении практических задач и немедленно отстранил его от руководства сельским хозяйством. В результате эта весьма непростая отрасль досталась технарю Маленкову, что и позволило Никите Сергеевичу в борьбе за власть упрекнуть соперника в развале сельского хозяйства страны. Но когда над ним не стало верховного правителя, его необузданная «агрострасть» развернулась в полную ширь, как в 1941 г. у Сталина неудовлетворённая когда-то военная.

Подготовка закрытого письма ЦК ВКП(б) «О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов»[410] велась под руководством Маленкова, который на XIX съезде партии в октябре 1952 г. тоже не преминул раскритиковать хрущёвский утопический мегапроект. Участие Маленкова в этой кампании подтверждают свидетельства Молотова и воспоминания Шепилова. Последний утверждал, что тон бумаги изначально был резким и политически заострённым, а заявления Хрущёва характеризовались как «левацкие». Всё это могло стоить Никите Сергеевичу карьеры, а то и жизни[411].

Но свою идею Хрущёв не бросил. Агрогородов он, конечно, не построил, однако укрупнил колхозы до такой степени, что эффективно управлять ими было практически невозможно. Не имея реальных результатов и пытаясь, очевидно, изжить свой комплекс необразованности, Хрущёв решил показать окружающим свою теоретическую подготовку и «смело» вступил в схоластический спор с мёртвым Сталиным. На сентябрьском Пленуме 1953 г. Хрущёв подверг критике тезис вождя из работы «Экономические проблемы социализма в СССР», опубликованной в октябре 1952 г. Суть высказывания была в том, что колхозная собственность уже начинает «тормозить развитие производительных сил», и главная задача состоит «в постепенном, но неуклонном превращении колхозной собственности в общенародную».

В постановлении Пленума ЦК «О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР» было прямо указано, что «сельскохозяйственная артель является наиболее целесообразной формой коллективного хозяйства на весь период социализма и перехода к коммунизму»[412]. Далее, перетягивая славу популярного у селян Маленкова, Хрущёв на пленуме фактически повторил его тезис: «Надо также покончить с предрассудком, будто рабочему и служащему зазорно иметь скот в личной собственности».[413]Правда, не пройдёт и пяти лет, как Хрущёв 20 августа 1958 г. подпишет постановление бюро ЦК КПСС по РСФСР «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих посёлках»[414].

В 1952 г. колхозы могли бы прирастить поголовье крупного рогатого скота на 1,5 млн голов, а увеличили всего на 500 тыс., отправив под нож 1 млн коров в счёт поставок государству. Ведь ни один председатель колхоза не хотел идти под суд. О масштабном кризисе в животноводстве красноречиво говорило и то, что в 1913 г. в Сибири производилось 75 тыс. т масла, а в 1952 г. всего 65 тыс. Для выполнения плана по поголовью скота колхозы были вынуждены держать до 1 января в полуголодном состоянии огромное количество животных. Если в декабре 1951 г. они сдали 323 тыс. голов, то уже в январе 1952 г. — 889 тыс., но изрядно отощавших. Данный абсурд имел место из-за бюрократической отчётности по календарному году и напоминал взятие укреплений противника во время войны любой ценой к праздничным датам из-за фетишизма бюрократической отчётности. Колхозы не занимались отбраковкой стада и сдачей мяса осенью, когда вес животных был максимальным, и было точно известно, на какое поголовье заготовлено кормов на зиму[415]. Далее, на место одного абсурда стал энергично насаждаться новый — хрущёвский, очевидно, греющий Никите Сергеевичу душу своим масштабом.

С избрания Никиты Сергеевича первым секретарём ЦК можно начать отсчёт его активной «реформаторской» деятельности. В декабре 1953 г. при Совете Министров СССР было создано отраслевое Бюро по сельскому хозяйству и заготовкам, которое он и возглавил, как будто доказывая покойному Сталину, что настоящему коммунисту любое дело по плечу. Вскоре на его стол легли две докладные записки. Первая — «Об увеличении производства зерна за счёт распашки новых земель» от 30 ноября 1953 г. — принадлежала перу первого заместителя председателя Совета Министров РСФСР и министру сельского хозяйства РСФСР Павлу Павловичу Лобанову. Автором второй — «Об увеличении производства зерна в колхозах путём распашки перелогов, залежей, целинных земель, малопродуктивных лугов и пастбищ под расширение посевных площадей зерновых культур», датированной 4 декабря 1953 г., был министр сельского хозяйства СССР Иван Александрович Бенедиктов. А 22 января 1954 г. Хрущёв направил в Президиум ЦК собственную записку «Пути решения зерновой проблемы», которая, по сути, повторяла все основные положения записки Бенедиктова и ряда других предложений, пришедших к нему как к главе отраслевого бюро. К записке прилагались проект постановления «Об увеличении производства зерна в 1954–1955 гг. за счёт освоения залежных и целинных земель», докладная записка Госплана, министерств сельского хозяйства, совхозов и заготовок по этому вопросу. Здесь были и соображения академика Трофима Денисовича Лысенко об урожайности зерновых культур на залежных и целинных землях и опубликованные в газетах статьи о практике по освоению таковых. Идея распахать целину поселилась в голове Хрущёва ещё во время сентябрьского 1953 г. пленума ЦК по сельскому хозяйству, на котором он был избран первым секретарём ЦК партии. Вероятно, тогда он не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы протолкнуть поражающую грандиозностью замысла наконец-то не бериевскую или маленковскую инициативу, а свою родную — целину.

9 сентября 1953 г. на встрече с делегацией Казахской ССР он озвучил свою эпохальную идею, но ни первый, ни второй секретари ЦК Компартии Казахстана Жумабай Шаяхметович Шаяхметов и Иван Ильич Афонов не поддержали Хрущёва, заявив, что распашка залежных и целинных земель в Казахской ССР не позволит решить зерновую проблему в стране, зато приведёт к разрушению традиционного пастбищного скотоводства. Такого же мнения были руководители Сталинградского, Куйбышевского, Саратовского и Чкаловского обкомов партии. И только руководителям далёких от целины Омской, Новосибирской областей и Алтайского края эта идея понравилась. Поддержали «целинную программу» министры сельского хозяйства СССР и РСФСР Бенедиктов и Лобанов, министр совхозов СССР Козлов, министр заготовок СССР Корниец, зампред Госплана СССР Демидов и, конечно же, президент ВАСХНИЛ академик Лысенко.

25 января 1954 г. на заседании Президиума ЦК состоялось обсуждение записки Хрущёва. Никите Сергеевичу удалось убедить собравшихся в полезности распашки целины, нарисовав радужную картину того, как 13 млн га «новых земель» дадут урожайность 10–11 ц зерна с 1 га, страна дополнительно получит 800–900 млн пудов зерна, что позволит увеличить доходную часть бюджета в 1955–1956 гг. на 17–18 млрд руб. при «капитальных затратах» на освоении самой целины всего в 5,5–6 млрд руб.[416]. Несмотря на столь заманчивую перспективу, ряд членов Президиума ЦК (прежде всего Молотов, Ворошилов и Маленков) высказались против этой затеи. Ещё в октябре 1948 г. было принято Постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоёмов для обеспечения высоких устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР». Выполнение этого «Сталинского плана преобразования природы» шло довольно успешно. Поэтому они считали, что разумнее было бы направить основные средства на восстановление сельского хозяйства европейской части страны, однако на это потребовалось бы десятилетие, а зерно нужно было сейчас.

Ворошилов, вернувшийся недавно со Смоленщины и поражённый нищетой деревень, высказался о селениях, «где до сих пор пашут на коровах». Хрущёв парировал: государство не имеет возможности развивать одновременно целину и старопахотные земли. Большинство членов «коллективного руководства» поддержали Хрущёва и выбрали вариант, который, как казалось, мог дать быстрый результат. В итоге появилось постановление ЦК «О подъёме целинных и залежных земель как основного средства резкого увеличения сбора зерновых». А ведь на сентябрьском 1953 г. Пленуме ЦК КПСС, посвящённом проблемам сельского хозяйства, сам Никита Сергеевич, повторяя тезисы Маленкова, говорил об «обеспечении материальной заинтересованности колхозов и колхозников в увеличении всех продуктов сельского хозяйства», о повышении закупочных цен, о снижении сельхозналога, а слова «целина» тогда ещё никто не слышал[417].

Испытывавший большой скептицизм в успешности освоения целинных земель Молотов очень образно говорил: «Целину начали осваивать преждевременно. Безусловно, это была нелепость. В таком размере — авантюра. Я никогда не был против освоения целины, хотя Хрущёв меня обвинил главным противником целины. Но я с самого начала был сторонником освоения целины в ограниченных масштабах, а не в таких громадных, которые нас заставили огромные средства вложить, нести колоссальные расходы вместо того, чтобы в обжитых районах поднимать то, что уже готово. А ведь иначе нельзя. Вот у тебя миллион рублей, больше нет, так отдать их на целину или уже в обжитые районы, где возможности имеются? Я предлагал вложить эти деньги в наше Нечерноземье, а целину поднимать постепенно. Разбросали средства — и этим немножко, и тем, а хлеб хранить негде, он гниет, дорог нет, вывезти нельзя <…> А Хрущёв нашел идею и несется, как саврас без узды! Идея-то эта ничего не решает определенно, может оказать помощь, но в ограниченном пределе. Сумей рассчитать, прикинь, посоветуйся, что люди скажут. Нет — давай, давай! Стал размахиваться, чуть ли не сорок или сорок пять миллионов гектаров целины отгрыз, но это непосильно, нелепо и не нужно, а если бы было пятнадцать или семнадцать, вероятно, вышло бы больше пользы. Больше толку»[418].

Впрочем, говорил это Молотов уже в 1980‑е гг., когда результаты целинной авантюры были хорошо видны. Тогда как на февральско-мартовском 1954 г. Пленуме ЦК, принявшем постановление «Об обеспечении зерном страны и подъёме целинных земель» и давшем старт «целинной эпопее», конечно, не было известно, чем это закончится. Интересно, что и Хрущёв не до конца был уверен в успехе. На разведку в Казахстан он отправил своего друга и помощника по вопросам сельского хозяйства со времён Украины Андрея Степановича Шевченко, который убедил его в правильности избранного курса. Действовал Хрущёв стремительно. С первых полос всех газет Советского Союза, а также по радио целинный проект призывал молодёжь вновь показать чудеса героизма в сражении за хлеб, живя фактически во фронтовых условиях. Никакой инфраструктуры, включая жильё, детские сады, даже дороги и зернохранилища, подготовлено не было. С носителями здравых суждений Хрущёв поступал по-сталински решительно, правда, ограничиваясь только их изгнанием с руководящих должностей. Так, 6 февраля 1954 г. по прямому указанию Никиты Сергеевича в Алма-Ате состоялся IX Пленум ЦК Компартии Казахстана, на котором взбунтовавшиеся Шаяхметов и Афонов были сняты со своих постов и направлены первыми секретарями Южно-Казахстанского и Павлодарского обкомов партии. Хрущёв в воспоминаниях обвинял Шаяхметова, кстати, выходца из НКВД, в националистических настроениях: «У меня сложилось впечатление, что здесь имели место политические, точнее, националистические мотивы. Шаяхметов понимал, что если увеличить площади под зерно, то обработать их казахи сами не смогут. В Казахстане жило много людей других национальностей, главным образом украинцев и русских. Он понимал, и никто этого и не скрывал, что придется звать на помощь добровольцев, желающих поехать на освоение целинных земель. Мы-то были уверены, что их найдется нужное количество, а он этого вовсе не хотел, ибо тогда ещё сильнее снизится удельный вес коренного населения в Казахстане»[419].

Должность первого секретаря ЦК КП Казахстана занял Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, снятый с поста министра культуры СССР, а пост второго секретаря — Леонид Ильич Брежнев, который тогда прозябал на заштатной должности заместителя начальника Главного политуправления Министерства обороны СССР. Таким образом, губительная для сельского хозяйства страны целина оказалась для Брежнева тем полем боя, где он смог наконец-то проявить свой «великий полководческий талант», дремавший в годы войны на партийно-политическом поприще. Она стала «звёздным билетом» Брежнева на вершину власти.

Как уже отмечалось выше, противниками освоения целины были не только руководители Казахстана, но и члены «коллективного руководства». Однако они были соблазнены обещаниями быстрого результата, да и вряд ли до конца представляли себе масштаб целинной авантюры. Уже 22 февраля 1954 г. в Москве Хрущёв выступил перед большим собранием комсомольцев с призывом к молодёжи принять участие в освоении целины. А на следующий день начал свою работу очередной Пленум ЦК, полностью посвящённый вопросам сельского хозяйства. В центре его недельной работы был доклад первого секретаря ЦК «О дальнейшем увеличении зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель»[420].

По сути, Пленум явился поворотным пунктом в судьбе нового экономического курса, озвученного Маленковым всего полгода назад. Хрущёв перехватил инициативу и, как повелось ещё со времён царской России, взял курс не на подъём сельского хозяйства путём повышения урожайности, а на увеличение посевных площадей. 27 марта было принято Постановление Совета Министров СССР и ЦК КПСС «Об увеличении производства зерна в 1954–1955 гг. за счёт освоения целинных и залежных земель»[421]. Впрочем, в течение всей целинной эпопеи подобных постановлений будет издано не один десяток.

В том же году на целину двинулась целая армия техники и людей. 120 тыс. тракторов, 10 тыс. комбайнов, десятки тыс. тракторных плугов, сеялок, борон, культиваторов, более 100 тыс. автомашин и другое оборудование, — всего не перечислишь. С учётом того, что всего за этот год промышленность выпустила лишь 137 тыс. тракторов и 37 тыс. комбайнов, на целину было направлено 88 % произведённых в стране тракторов и более 27 % комбайнов. В итоге по всему СССР колхозы и совхозы как минимум на год лишились поступлений новой техники, пахали и сеяли на старой, требующей дорогостоящего обслуживания[422].

Естественно, всё это делалось без должной подготовки и при отсутствии инфраструктуры. Не учитывались природные условия, не были разработаны технологии вспашки именно степных почв (их распахивали как чернозёмные), не было подходящих климату сортов зерновых. Всё это появилось только в 1960‑х гг. Целина потребовала огромных людских ресурсов, которые были отобраны у колхозов и предприятий. На целину приехало 150 тыс. квалифицированных работников, а по комсомольским путёвкам — свыше 350 тыс. чел.[423] По разнарядкам прибывали целые выпуски учителей, врачей и агрономов. Отправляли и молодёжь из «неперспективных» колхозов, и та с удовольствием ехала, так как в этом случае выдавали паспорта.

Условия проживания были экстремальные, но всем хорошо платили: одни только подъёмные были в размере трёх месячных окладов по месту прежней работы, вводились премии за выполнение и перевыполнение плана. В 1954–1961 гг. на освоение целины было направлено около 20 % вложений СССР в сельское хозяйство, хотя эти деньги можно было использовать с большей пользой. В 1955 г. из-за засухи целина практически не дала хлеба. Почти все посевы яровой пшеницы погибли. Десятки тысяч людей, приехавших в эти районы на постоянное жительство, стали уезжать обратно, ведь условий для нормальной жизни там ещё не было создано, как и снабжения продуктами питания.

Одна из участниц студенческого целинного отряда Л.А. Холод, впоследствии ставшая кандидатом исторических наук, через много лет вспоминала о своём долгом пути на целину и об условиях работы на ней: «Теперь-то я понимаю, что условия, в которых мы ехали, были плохие: нары без белья, без элементарных удобств вагоны, без воды, духота, а ночью холодно <…> Нас поместили в недостроенное общежитие, без дверей и окон. Но нас это нисколько не смущало <…> На другой день помылись в небольшом прудике посреди поселка и отправились по бригадам. Ехали долго, приехали: три палатки, вагончик, кухня. Девчонок поселили в палатки. Нары, набитые соломой матрасы и такие же подушки. Сейчас понимаю, что многое было не так: непродуманный ритм работы, нерациональное использование рабочей силы, простои на току, плохое питание (каша, сухая морковь и т. п.), неблагоустроенный быт и т. д.»[424]. Такая же ситуация была на большинстве комсомольских строек, которые со временем перешли в собственность российских олигархов.

Берия, чтобы форсировать сроки создания ядерной бомбы после войны, когда платили за каждый подбитый танк, не собирался возвращаться к уравниловке коммунистических догм. Вместо этого он всеми силами развивал прогрессивную для социализма организацию труда по типу артелей и коллективного подряда в прорывных отраслях народного хозяйства. Причём касалось это не только основного производства на предприятиях, но также науки, строек и добычи полезных ископаемых. В основе стимулирования теперь был не страх (хоть и он, безусловно, присутствовал), основательно впитанный народом за годы советской власти, а материальная заинтересованность. Учитывая, что «крепостное право» на предприятиях было отменено в апреле 1956 г.[452], люди получили возможность увольняться и перемещаться между предприятиями различных отраслей промышленности по своему желанию, принося с собой бериевскую философию великой силы материального поощрения. Она возродилась и закрепилась в головах вездесущих «партийцев» и сознании масс после около десятка лет пост-НЭПовской жизни — в годы войны, когда было не до идеологических «заклинаний». Да и страх репрессий во многом потерял свою действенность — кругом и так свирепствовали война, смерть и разрушения. В этих страшных обстоятельствах людьми куда эффективней двигала мечта о сытой и богатой послевоенной жизни, ключ к которой виделся в самоотверженном труде ради скорейшей победы и в щедрых военных заработках, создающих накопления для будущего благоденствия. Кто стал главным инициатором претворения в жизнь этих принципов — Сталин, Берия или Каганович — сказать трудно. Но на бериевских предприятиях атомно-ракетной отрасли, скромно именуемой Министерством среднего машиностроения, особая система стимулирования с выделением талонов на дорогие автомобили, мебель и даже квартиры существовала с послевоенных до «лжеперестроечных» времён, пока не началось разрушение СССР и всех машиностроительных отраслей. Особенно большие премиальные надбавки выплачивались за изобретения, рационализацию, внедрение новой техники, сверхплановую продукцию и перевыполнение индивидуальных норм.

С началом войны быстрее госпиталей в войсках и на многих крупных предприятиях была развернута система полевых учреждений Госбанка. Печатный станок для достижения победы работал так же ударно, как и военное производство. Часть заработков и сбережений съедали фантастические цены на оживших, фактически нэповских рынках, но большая часть копилась для светлого будущего, которое настало в мае 1945 г. Быстро отгремели праздничные салюты, высохли слёзы радости. Перед Сталиным и партией во весь рост встала новая задача: что делать с накоплениями в нищей, лежащей в руинах стране? Путей, собственно, было всего два: развернуть массовое жилищное строительство и выпуск товаров народного потребления, включая автомобили, бытовую технику, мебель и т. д., или срочно восстанавливать тяжёлую промышленность и развивать дальше военные предприятия, ударно работавшие в военные годы. Как мы знаем, был выбран второй путь. С накоплениями граждан поступили как всегда, не заморачиваясь, по-большевистски — их попросту реквизировали в рамках денежной реформы 1947 г., обменяв частично на облигации.

Большой размах в те годы получило близкое к рыночной экономике артельное движение. Конечно, удельный вес артелей в гипермилитаризованном производстве СССР с бесконечным количеством чугуна и стали составлял всего 6 % от общих объёмов. Однако из примерно 40 тыс. наименований всей учитываемой продукции 33 тыс. позиций товаров народного потребления на сумму свыше 31,2 млрд руб., изготавливались в артелях, в которых трудилось около 2 млн чел.[453]. При этом артели и кооперативы производили 40 % мебели, 70 % металлической посуды, треть одежды и почти все детские игрушки[454]. Многие из них занимались бытовым обслуживанием населения. В форме кооперативов существовали мастерские по ремонту одежды и обуви, химчистки, прачечные, парикмахерские, фотоателье, транспортные и др. организации. В предпринимательском секторе СССР в это время появилось около сотни конструкторских бюро, 22 экспериментальных лаборатории и даже два научно-исследовательских института[455]. Ленинградская артель «Прогресс-Радио» выпустила первые советские ламповые приёмники ещё в 1930 г., первые в СССР радиолы — в 1935 г., первые телевизоры — в 1939 г.

В блокадном Ленинграде артели выпускали автоматы ППС, у них был собственный станочный парк, сварочное и другое оборудование. Артели производили алюминиевую посуду, стиральные машины, сверлильные станки, прессы и многое другое. Но все эти рыночные новации, возродившиеся во второй половине 1930‑х гг. после громогласного разгрома НЭПа и окрепшие после войны, были уничтожены во имя коммунистической химеры антиподом Берии Хрущёвым, ничего не смыслящим в экономике и реальной психологии советских людей.

В результате 20 июля 1960 г. выходит совместное постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О промысловой кооперации», предписывающее передать все оставшиеся артели в ведение государства и упразднить Роспромсовет[456], хотя ничто не предвещало столь печального конца.

Если верить свидетельствам А.Е. Петрушева, В.Г. Лосева и Е.Э. Бейлиной — бывших руководящих работников промысловой кооперации, опрошенных уральским историком П.Г. Назаровым в 1990‑х гг., то с инициативой упразднения кооперации выступил вовсе не Хрущёв, а Анастас Микоян. На одном из совещаний о недостатках в работе промкооперации Микоян неожиданно встал и устало предложил: «А давайте совсем их ликвидируем», после чего решение и было принято без каких-либо обсуждений[457]. Ясно, что за очередным раскулачиванием стоял «бульдозер государства» Хрущёв, научившийся по-сталински прятаться от истории за новых ежовых при проталкивании непопулярных решений.

Историки А.А. Пасс и П.А. Рыжий считают, что на принятие столь неожиданного и радикального решения по промкооперации тогдашнее руководство страны толкнули, как ни странно это звучит, успехи кооператоров, чьи прибыли росли с каждым годом. Ни одна отрасль не работала с такой рентабельностью перед своим упразднением. Именно это и породило недовольство партноменклатуры, увидевшей в кооператорах вызов сытно кормившему их государству. На частном предпринимательстве в СССР был поставлен большой крест, а в Уголовном кодексе появилась соответствующая статья под номером 153 — «Частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество»: «Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с конфискацией имущества или ссылкой на срок до пяти лет с конфискацией имущества. Коммерческое посредничество, осуществляемое частными лицами в виде промысла или в целях обогащения, наказывается лишением свободы на срок до трех лет с конфискацией имущества или ссылкой на срок до трех лет с конфискацией имущества»[458].

В результате вся коммерческая деятельность ушла в тень, но совсем не исчезла. Это было воспринято как вызов коммунистическому проекту, и Никита Сергеевич начал действовать сталинскими методами, которые совсем недавно критиковал с трибуны ХХ съезда партии. Как крайне ограниченный человек, догматик-марксист, он был убеждён, что социалистическое хозяйство — самое прогрессивное. Хотя сам с восторгом вспоминал изобилие товаров и низкие цены на продукты в годы НЭПа, но начётничество побеждало здравый смысл. Все негативные явления, в том числе преступления в экономической сфере, по его убеждениям, не имели под собой объективных предпосылок. Это не система виновата, а это люди плохие и несознательные. Накажем их, и всё в экономике будет прекрасно. Обретя ничем не ограниченную власть, запретив артели, Хрущёв стал делать единственное, в чём был «асом» — бороться с частной инициативой всеми возможными способами, не гнушаясь противозаконных.

Было ужесточено преследование «расхитителей социалистической собственности». По всей стране началась «ловля» предпринимателей, т. н. «цеховиков», многие из которых совсем недавно были душой артелей и кооперативов. В первую очередь Хрущёв призвал навести порядок в организациях заготовительной кооперации, создавать специальные органы сбытовой кооперации для скупки излишков сельскохозяйственной продукции у колхозников, дабы не дать им возможности торговать самим. Также намечалось ликвидировать все индивидуально-частные ремонтные мастерские, организовать государственную скупку всех вещей с постепенным закрытием рынков в крупных городах и промышленных центрах в течение 1961–1963 гг., запретить выдачу патентов на кустарное производство, установить единые цены на продовольственные и промышленные товары.

Установка была простой и понятной: «Надо выбросить из заготовительного аппарата тех, которые примазываются, жуликов, а жулики у нас есть. Надо создать контроль, чтобы была отчётность, чтобы не было соблазна для людей малоустойчивых в моральном отношении»[459]. «Прекрасная» инициатива — оставить города без рынков. Сложно себе представить, как мог в условиях дефицита выжить советский человек, у которого не было в торговле блата. Так был дан старт экономике дефицита, приведшего в конечном счёте страну к «талонам» и распаду.

Следует отметить ещё один факт — к концу 1950‑х гг. около ⅔ преступлений в СССР составляли преступления имущественные. Самыми распространёнными из них являлись кражи, удельный вес которых превышал 40 %. В их числе лидирующее положение занимало воровство личного имущества граждан (в том числе квартирное, карманное и пр.)[460]. Казалось бы, Хрущёв в своей борьбе с экономической преступностью всё делал правильно. Ведь преступлений уйма, большинство из них хищение как личного, так и государственного имущества. Стало быть, кампания оправдана. Однако всё встаёт на свои места, если задуматься о мотивах совершения данных преступлений. Основной причиной, как ни странно, было плохое материальное положение населения — оно в том числе влияло на выбор предметов кражи. В половине преступлений объектами являлись вещи: одежда, мебель и другие банальные предметы быта, зачастую недоступные советскому человеку. В 30 % случаев украденное использовалось ворами для личных нужд. Но увеличилось и количество краж государственного и общественного имущества: в 31 % случаев пострадавшими были магазины, в 25 % — промышленные предприятия, в 33 % — склады и базы, в 11 % — остальные[461].

В 1960–1961 гг. по инициативе Хрущёва с помощью многочисленных указов Верховного Совета и постановлений Совета Министров СССР, касающихся экономической деятельности («О запрещении содержания личного скота (лошадей, волов) в личной собственности граждан»; «О мерах улучшения комиссионно-скупочной торговли в РСФСР»; «О мерах улучшения комиссионной и колхозной торговли сельскохозяйственными продуктами»; «Об упорядочивании перевозок продуктов сельского хозяйства, строительных и кровельных материалов частными лицами»; «О мерах усиления борьбы с хищениями социалистической собственности и злоупотреблениями в торговле»; «О единовременном учете трудоспособного населения, уклоняющегося от общественно-полезного труда и живущего за счет нетрудовых доходов») была проведена программа жесточайшего подавления любой негосударственной активности в экономической сфере.

Однако, даже несмотря на полное огосударствление промкооперации и репрессии в среде кооператоров, и при Сталине, и при Хрущёве рисковые предприниматели пробивались к свету, как живые ростки сквозь мёртвый асфальт. В ходе хрущёвской кампании против разного рода экономической преступности все подобные инициативы были загублены, а по законам 1961–1962 гг. было казнено около 8000 чел.[462] Вот что писали газеты того времени, делая явный акцент на еврейской жажде деятельности и лучшей жизни: «…На Тушинской красильной фабрике окопались дельцы, совместно действующие с трикотажниками. Здесь был организован полностью «левый» красильный цех и широко сбывалась «левая» продукция. Кто им помогал во всем? Кто они? Начальник отдела Министерства торговли РСФСР Флиорент Исай, управляющий центральной базой «Мосгалантерея» М. Рацимор и его заместители — Израилов, Иосиф Клемперт и другие». (Труд. 1964. 24 янв.). «[В Перми] Левитин, заместитель председателя райисполкома, а затем и председатель его, — организатор крупного хищения и матерый взяточник…» (Известия Советов депутатов трудящихся. 1965. Май)». …И. Генн был посредником в деле поставок за взятки внефондовой трикотажной пряжи. Он проделывал это вкупе с другими дельцами и снабжал трикотажно-ткацкие фабрики во Львове и Омске… Тем же занимался и Гринберг, доставлявший сырье в Горловку, где был открыт «левый» трикотажный цех… За взятки же начальник Росглавстрой-сбытснаба отправлял оборудование в Ивановскую область, где также был организован цех «левых» трикотажных изделий… В Западно-Сибирском совнархозе разрешали отгрузку в чужие районы фондовой пряжи в то время, как план своих предприятий не выполнялся» (Экономическая газета. 1963. 3 июня)[463].

В запрещённых Хрущёвым артелях собственность по закону вроде бы являлась коллективной, но чаще всего они держались на уме и энергии конкретного предпринимателя, негласного хозяина, а официально — председателя артели[464]. Многие из них, в одночасье оказавшись «вне закона», попробовали уйти в тень, где их подстерегал, сажая и даже расстреливая, безжалостный карательный аппарат, доставшийся Хрущёву со сталинских времён.

Выстрелами в Берию (а ранее — в царского премьер-министра Петра Столыпина и многолетнего председателя ленинско-сталинского правительства Алексея Рыкова, развивавшего НЭП и проповедовавшего кооперацию частных крестьянских хозяйств), был уничтожен шанс на радикальное преобразование России. В результате китайский и югославский опыт, если воспользоваться строчкой из стихотворения родственника Петра Столыпина — Михаила Лермонтова — остался похож на «парус одинокий в тумане моря голубом».

Весьма «грамотно» проявил себя Хрущёв и в промышленности, став одновременно «отцом» уравниловки и главного принципа материального стимулирования: чем дороже, тем лучше. Номенклатурное сталинское планирование выпуска продукции и его себестоимости, где достичь 100 % выполнения было весьма сложно, потеснили стоимостные валовые показатели, которые из справочных превратились в основные. Такая подмена номенклатурного планирования на стоимостное при тупом сохранении нерыночного ценообразования, усиленная показателем липовой прибыли, с образованием фондов развития производства и социальной сферы, а также фонда материального стимулирования, фактически уничтожила всякую хозяйственную мораль и эффективное производство. С хрущёвских времён абсурдный принцип — чем дороже, тем красивее отчётность и весомее премия — стал главенствующим.

В бытность Алексея Косыгина премьер-министром, в 1960‑е гг., широко обсуждался вопрос возврата к бериевско-сталинскому номенклатурному планированию и стимулированию его выполнения. Идеологом этого нерыночного подхода был академик Виктор Глушков (1923–1982), создавший первую в Советском Союзе персональную ЭВМ — «МИР-1». По мнению Глушкова, главной проблемой плановой экономики была неспособность справиться с огромным потоком экономической информации. Решение данной проблемы он видел через полную компьютеризацию всех сфер экономики, формирование единой компьютерной сети, которая охватила бы все ведомства и производства Советского Союза. Своё решение он изложил Косыгину и предложил создать Общегосударственную автоматизированную систему (ОГАС) — по сути, компьютерную сеть, фактически прообраз Интернета в масштабах СССР. Однако реализация этого замысла требовала огромного количества времени и многомиллионных вложений. Глушков запросил на эту программу четыре пятилетки и финансирование уровня атомных и космических программ.

Мероприятие было мало того, что сверхдорогое, но и с неясным финалом. Зато оно подстегнуло бы развитие вычислительной техники. 1960‑е гг. — это недолгий период, когда наши компьютеры не уступали американским образцам. А многолетний чемпион мира по шахматам, д.т.н., профессор Михаил Ботвинник весьма «эффективно обучал» компьютер игре в шахматы, опережая весь мир в области искусственного интеллекта. Но благое начинание упёрлось, как всегда, в деньги, которые мощным потоком уходили на хрущёвские забавы, а на развитие кибернетики средств не нашлось.

Вернуть возросшую экономику к номенклатурному планированию было вряд ли реально. Ведь известно, что сложность управления растёт в геометрической прогрессии в сравнении с номенклатурой изделий. Но это — тема отдельного разговора. Самодовлеющий фетишизм стоимостных показателей выражался ещё и в том, что по валовым показателям отчитывались вслед за предприятиями и главки, и министерства, и страна в целом, а за показатель реализации — партийные органы. Так что все были «при деле» и что есть сил давили на директоров. Поэтому директорская должность в эпоху «развитого социализма» долгие годы считалась «инфарктной».

При отсутствии рынка и объективного формирования средневзвешенных конкурентных цен различных производителей все предприятия (а с ними и министерства, и отраслевые отделы обкомов, и ЦК партии) при Хрущёве в погоне за стоимостными показателями стали использовать неоправданно дорогие комплектующие, нередко привозя их с других концов огромной страны, то есть раздувать себестоимость и, соответственно, цены. Данный подход, связанный с освоением средств, стал отчётным показателем и в строительстве. В этой лживо-статистической пропагандистской лихорадке под гипнозом дутых цифр пребывали Никита Хрущёв, а позже, по инерции, и благодушный Леонид Брежнев, тешащие себя красивыми показателями и орденами при пустых прилавках и всё большем отставании от стран с рыночной экономикой. Разумеется, личные материальные стимулы ни для Хрущёва, ни для любого из членов Политбюро не имели никакого значения, а вот дурить мир и «сохранять лицо» в глазах народа от низов и до мало понимающих в экономике коллег из ЦК КПСС было крайне желательно. Пропаганда, как и при Сталине, была всему голова. Но уж лучше так, чем сталинский ГУЛАГ.

Как мы ранее писали, на всех производствах в годы войны использовалось капиталистическое — «НЭПовское» материальное стимулирование. И только Хрущёву пришло в голову строить «чистый коммунизм» без артелей, личных подсобных хозяйств, которые, по сути, приближались к фермерству. Он же, согласно коммунистическим догматам, начал усиленно стирать разницу между физическим и умственным, квалифицированным и простым трудом, но не внедрением автоматизации и высокой культуры производства, а примитивнейшей уравниловкой в оплате, подрывая и уничтожая наследие Берии в области стимулирования труда.

Некоторым преступным деяниям Хрущёва, с точки зрения интересов страны, можно хотя бы придать видимость законности. Но казнь предпринимателей финансово-валютного бизнеса Яна Рокотова, Владислава Файбишенко и Дмитрия Яковлева, расстрелянных за деяние, по которому действующим законодательством был предусмотрен максимальный срок 8 лет, является неслыханным преступлением. Ян Рокотов совместно с друзьями организовал сложную систему посредников для скупки иностранной валюты и зарубежных товаров у иностранных туристов для последующей перепродажи. Хрущёву был нужен громкий показательный процесс на фоне развёрнутой кампании по борьбе с фарцовщиками и теневыми дельцами, которых он фактически раскулачил, отобрав без выкупа всю производственную собственность.

Исполнение любой статьи в УК, особенно расстрельной, введённой задним числом, в российской (за исключением сталинского времени) и мировой практике немыслимо, ведь закон не может иметь обратной силы! Гражданин должен быть судим по статье, действующей на момент совершения преступления. В данном случае Хрущёв лично заставил правоохранительную систему действовать не по закону, а по его указке. При вынесении приговора не было учтено даже то обстоятельство, что Ян Рокотов ещё юношей при Сталине отсидел ни за что немалый срок и после смерти вождя был полностью реабилитирован. Дело этих предпринимателей пересматривалось под давлением Хрущёва три раза, продемонстрировав всему миру «независимость» советской судебной системы! Когда «бандиты» уже отбывали свои законные 8 лет, пересмотрев дело, а заодно и уголовное право, всем троим дали по 15 лет, а в третий раз после аналогичной «законной», как и казнь Берии, процедуры их приговорили к расстрелу и убили в Бутырской тюрьме[465].

Любопытно, что в США русскими эмигрантами-предпринимателями была увековечена память их казнённых коллег из России. Фамилиями «Rokotov & Feinberg»[466] названа крупная фирма по производству джинсов. Более того, в 2017 г. отчеканен памятный коллекционный жетон. В 2018 г. на телеканале «Россия Культура» вышел фильм «Свинцовая оттепель 61‑го. Дело валютчиков», в котором показана одна из многих позорных страниц жизни Хрущёва — фанатика построения коммунизма в СССР.

И только там, где речь шла о золоте, коммунистический бред Никиты Сергеевича отступал. Артели золотодобытчиков — «пережиток капитализма» — всё же работали[467]. Сокрушительный удар по «золотым» артелям последнего великого подвижника этой формы хозяйствования Вадима Ивановича Туманова через несколько десятилетий нанёс «перестройщик» и разрушитель собственной страны Михаил Горбачёв, а добил их «спаситель» России Борис Ельцин. Но это уже другая история, хотя в чём-то и закономерный финал позднейшего сталинизма.

До сих пор не поднято на щит имя патриарха российского предпринимательства Вадима Туманова (1927 — н/вр.). Его артели немало лет отработали, в том числе и в Иркутской области, добывая золото, строя дороги и обустраивая посёлки, но никто не извинился перед ним за разорение — очередное раскулачивание его бизнеса на стыке политики самодурства Горбачёва и Ельцина.

В хрущёвскую пору после ликвидации артелей и приусадебных участков легальной почвы для бизнеса не осталось, но движение т. н. цеховиков, рискующих свободой, а то и жизнью, не прекращалось. Известны сотни уголовных дел. Но одно, начатое ещё при Сталине в годы войны, до глубины души потрясает своим размахом и жестокостью Хрущёва. За кадром остаётся, правда, вопрос об его уникальности. Обычно на одного разоблачённого приходится немало «проскочивших». Это дело «Управления военного строительства № 1 (УВС-1)». История кажется настолько фантастичной и нереальной, что в неё поначалу не хочется верить. Кажется, что быть такого не могло при Сталине, ведь считается, что страх гарантировал порядок в СССР. Порядок был, но вместе с ним был и бардак, потому что одно без другого в нашей стране не бывает. Хватать невинных по разнарядке и нагнетать страх особого ума не надо. А вот вычислить сложную схему примитивно грабящие предпринимателей большевики не смогли. Случай с Павленко — яркое тому подтверждение. Сколько таких павленко кочевало по нашим бескрайним просторам, не знает никто.

Так чем же оказалось знаменито «УВС-1»? А тем, что это была единственная из разоблачённых частных военно-строительных компаний в стране, причём никто не подозревал, что она частная. По законам сталинского и хрущёвского времени, её, конечно же, не могло быть. Однако управление-призрак существовало, прекрасно работало вопреки всему и даже дошло до Берлина. Его организатора и идейного вдохновителя Николая Павленко сложно назвать цеховиком в привычном понимании этого слова. По сути, «УВС-1» было подпольным цехом, только вместо пошива одежды оно занималось строительством военных объектов. Как такое возможно, спросите вы. Одно дело — шить из неучтённого материала в подвалах или, например, в психбольнице, платья из ситца, а другое — у всех на виду что-то строить. Свой трудовой путь «бизнесмена» Павленко начал во время войны с того, что сбежал из воинской части в октябре 1941 г., выписав себе поддельные документы. Удрал он не один, прихватив с собой ещё несколько дезертиров. Обосновались они в Калинине, сделав печать «Участок военно-строительных работ Калининского фронта» («УВСР-5»). В типографии за взятку «предприниматели» напечатали бланки всех нужных документов, накладные, договора, наряды, подобрали брошенные при отступлении армии несколько грузовиков, бульдозеров и другую технику. В результате без рубля государственных инвестиций родилась полноценная военно-строительная часть. В таком виде Павленко с товарищами предстал перед командованием Калининского фронта. Какой начальник откажется от такого подарка — техника есть, личный состав в наличии, надо только оформить договоры на строительные работы, и в бой — на бульдозерах и самосвалах!

Так и сделали. Павленко с подельниками были поставлены на полное воинское довольствие и стали жить — не тужить, но при этом и вкалывать на совесть. Они чинили дороги, восстанавливали мосты, строили аэродромы и госпитали. В это «частное» подразделение военкоматы отправляли пополнение из числа новобранцев и выписавшихся из госпиталей бойцов с рабочими специальностями. Никто не подозревал, что все документы «УВСР-5» поддельные, а печать вообще вырезана из подошвы. Строительная часть Павленко успешно прошла всю войну и победно завершила её в самом сердце Германии. Уже после Победы, дав взятку Управлению вещевого и обозного снабжения Министерства обороны, а также военной комендатуре Штутгарта, Павленко получил железнодорожный эшелон из тридцати вагонов. Генералы вывозили трофейное добро чемоданами, маршалы — вагонами, но до Павленко им всем было далеко. Он вывез целый эшелон строительной техники, не забыв грузовые и легковые автомобили, тракторы и т. д. Павленко умудрился загрузить и реквизированное у местных продовольствие: муку, сахар, крупы и даже две сотни голов домашнего скота. Пригнав эшелон в Калинин и кое-что продав, далее он мучительно размышлял, продолжать ли рискованный промысел в мирное время. Но решил от греха подальше демобилизовать большую часть своей команды. Рядовым «бизнесмен» заплатил от 7 до 12 тыс. руб., офицерам — от 15 до 25, а себе «скромно» оставил 90 тыс.[468]

Но натура предпринимателя взяла своё! Поэтому вывезенную из Германии технику Павленко продавать не стал, а вновь организовал в Калинине строительную артель «Пландорстрой». Но развернуться здесь у него не получилось — слишком много было проверяющих. Пришлось перебраться на Западную Украину, во Львов, куда приехала и часть его бывших подчинённых. После очередных раздумий Павленко решил продолжить игру «в войну» по опробованной схеме, минимизирующей количество проверок. Он создал «Первое управление военного строительства», или «УВС-1», где дело было поставлено «по-взрослому». Штаб части располагался в Кишинёве, имея, как и положено, забор, охрану, КПП, солдат-срочников. Строило «УВС-1» в Молдавии, Украине, Белоруссии, Прибалтике. Работали на совесть, так что получали подряды от десятков предприятий и организаций. Павленко не боялся привлекать специалистов со стороны и платил им много больше, чем на госпредприятиях. Лично проверял объекты, лично платил премии.

С 1948 по 1952 г. «УВС-1» по подложным документам заключило 64 договора более чем на 38 млн 717 тыс. 600 руб. Почти половина договоров было заключено с Минуглепромом. Павленко открыл текущие счета в 21 отделении Госбанка, через которые обналичил 25 млн руб.[469]. Из этих денег он платил премии практически всем своим контрагентам. Хорошо «смазанный» механизм работал без сбоев. В крупной строительной компании в лучшие времена работало около 1000 человек! Как фиктивная военная часть могла просуществовать четыре года в мирное время, остается только гадать. А «прокололся» Павленко совершенно неожиданно, когда в 1952 г. решил сделать из своей части обычную советскую организацию. Для начала он подписал своих «сотрудников» на облигации государственного займа. Но одному из солдат выдали облигаций на меньшую сумму, чем он заплатил. Склочный солдат, недолго думая, написал заявление в местную прокуратуру. Началась проверка, в ходе которой, к огромному удивлению прокуроров, выяснилось, что «УВС-1» нигде официально не числится! Ни в Вооружённых силах, ни в Министерстве внутренних дел. Нигде.

14 ноября 1952 г. в штаб «УВС-1» и во все его подразделения нагрянули следователи с вооружённой охраной. Стрельбы не было, сопротивления никто не оказал. Задержали 300 человек, но только небольшая часть доверенных сотрудников знала, что представляет из себя «УВС-1». Кстати, на момент ареста глава организации был в звании полковника, которое он присвоил себе лично. Между тем, кроме липовых погон, в «УВС-1» было обнаружено и изъято 3 ручных пулемёта, 8 автоматов, 25 винтовок и карабинов, 18 пистолетов, 5 гранат, свыше 3 тыс. боевых патронов, 62 грузовых и 6 легковых автомашин, 4 трактора, 3 экскаватора и бульдозер, круглые печати и штампы, тысячи различных бланков, множество фальшивых удостоверений личностей и техпаспортов[470].

Через два года, уже при «воцарении» Хрущёва, состоялся суд. Павленко и его шестнадцати подельникам предъявили обвинения в создании ни много ни мало контрреволюционной организации, подрыве государственной промышленности и антисоветской агитации. Павленко в своём последнем слове заявил: «Я никогда не ставил целью создание антисоветской организации»[471]. Он пытался убедить суд, что ничем, кроме строительства, не занимался, и, надеясь на смягчение приговора, уверял, что в дальнейшем будет работать только на государство. Но Берии, который был человеком дела и высоко ценил это качество в других, увы, уже не было, а единственное, что умел Хрущёв, это бороться за чистоту коммунистической идеи и стирать в порошок нарушителей «жанра». Поэтому Трибунал Московского военного округа 4 апреля 1955 г. приговорил Павленко к высшей мере наказания — расстрелу, а его «офицеры» получили сроки от 5 до 25 лет[472].

Этот случай, конечно, не типичен для того времени. Всё-таки за незаконное предпринимательство и хищения тогда не расстреливали. Если бы Павленко был просто директором строительной компании, уличённым в хозяйственных преступлениях, то ему бы дали лет 10–15 лагерей. Однако он был обвинён в том числе в «…подрыве государственной промышленности путём соответствующего использования государственных предприятий» и попал под действие указа от 12.01.1950 г. «О применении смертной казни к изменникам Родины, шпионам, подрывникам-диверсантам». Никто не принял во внимание, что «изменник» Родины не отсиживался в тылу, а дошёл до самого Берлина, возводя и ремонтируя мосты, переправы и другие объекты под огнём противника.

В Советском Союзе смертная казнь была отменена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г., сохранившись только для военных преступников[473]. Но вряд ли Павленко был таковым. Несмотря на боевое прошлое, его признали дезертиром и главарём «преступной антисоветской организации». С учётом уникальности данного случая и явного таланта организатора Павленко можно было помиловать и с его помощью попробовать возродить строительные артели или коллективный подряд. Но вместо этого Хрущёв оборвал ещё одну жизнь талантливого человека. Случай с Павленко, конечно, уникальный. Ниже приведём пример такого массового явления, как «незаконная» помощь государству, буксующего там, где дело касалось не чугуна и стали, а насущных потребностей людей, одетых однообразно, как под плохую копирку.

В Калинине, где начинал свою послевоенную деятельность подпольный строитель, в 1957 г. развил свое незаконное производство другой предприниматель — Борис Ройфман, фронтовик, отец двух детей, один из которых был инвалидом и невольно «вывел» отца на своё учреждение. На базе общества глухонемых предприимчивый папаша и наладил выпуск неучтённой одежды. Платил инвалидам за пошив немного, поэтому довольно быстро сколотил первоначальный капитал и, решив, что в провинции ему тесно, отправился покорять столицу. Там он присмотрел себе интересную должность — заведующего мастерскими Краснопресненского психоневрологического диспансера. Чтобы получить заветное место, Ройфману пришлось дать взятку, но дело того стоило. Работали в мастерских душевнобольные, труд которых был бесплатным.

В каждом психдиспансере страны были такие мастерские. Лечебно-трудовые цеха при подобных учреждениях должны были давать продукцию и находиться на хозрасчёте. Налаживанием такого производства и занялся Ройфман. Ему удалось не только достичь самоокупаемости, но и получить неплохую прибыль, что позволило вложиться в расширение производства и сверхплановый выпуск продукции.

Сбытом подпольных изделий занимался Шая Шакерман — аферист со стажем, в начале 1950‑х гг. уже получивший пять лет лагерей и вышедший по амнистии. Шакерман обладал нужными связями в «текстильном» бизнесе. Заполучив разрешение от взятого в долю главврача, Ройфман и Шакерман добились выделения психбольнице 58 станков и поставили их в подвале. Вскоре завезли сырьё из Узбекистана с нескольких трикотажных фабрик, и работа закипела. В подвалах круглосуточно шились шерстяные кофточки и свитера, хлопчатобумажное нижнее бельё и многое другое. Эти дефицитные изделия поступали к спекулянтам, а затем моментально раскупались гражданами. Ведь в магазинах товаров столь высокого качества не было.

Как следовало из справки, по результатам проверки было установлено, что только за 1959 г. цеховики заработали несколько миллионов рублей. Часть денег ушла на взятки органам и в ОБХСС, частью расплатились с персоналом за работу и молчание. За годы существования диспансерной артели трикотажниками было переработано около 460 т шерсти[474], что, конечно, впечатляет. Оцените размах. И шили бы они ещё лет, может быть, пять, а может быть, и вообще бы не попались, сверни вовремя производство, но тут на горизонте появилась роковая женщина, которая и погубила цеховиков.

По версии генерал-майора юстиции Николая Фёдоровича Чистякова, которую он изложил в своих мемуарах, у Шакермана умерла жена Муся Черникова, но скорбел он недолго — свободное место практически сразу заняла сестра покойной супруги. Мемуарист утверждал: «Муж этой дамы, узнав об измене жены, предъявил Шакерману претензии и угрожал местью. Прожив месяца три у Шакермана, любовница вернулась к своему мужу, который потребовал от незадачливого любовника возмещения ему убытков за причинение «морального ущерба». Шакерман уплатил «потерпевшему» пять тысяч рублей и считал инцидент исчерпанным. Но не так думали супруги. Зная о том, что Шакерман занимается хищением государственного имущества и имеет большие средства, они решили посадить его на скамью подсудимых, а самим завладеть его богатством. Супруги сочинили заявление в Комитет государственной безопасности и кроме сообщения о том, что Шакерман — жулик, указали место, где он хранит ценности»[475].

Впрочем, есть и другой вариант этой истории. Когда умерла Черникова, тёща подумала, что сорокатрёхлетний миллионер найдёт молодую жену, и богатство уйдёт из семьи. Она предложила Шае жениться на её второй дочери. Но та была замужем. Муж «невесты» был деловым партнером Шаи и предложил выкупить у него жену. Шакерман отказался, заметив, что мог бы взять женщину даром. Муж обиделся и пошёл в КГБ доносить и там, закончив свои обстоятельные и драматические признания, скончался от обширного инфаркта[476].

К Шакерману пришли с обыском и, естественно, нашли деньги, золото и драгоценности. Он не только выдал все свои тайники, но заставил сделать это и Ройфмана. Прошлись и по друзьям коммерсантов, у которых те хранили свои сбережения. Шакерман полагал, что сотрудничество со следствием как-то повлияет на приговор. Обычно за содействие полагается скидка, и это принимается во внимание в суде — человек раскаялся, осознал свой проступок. Но он не учёл, что верховный правитель страны не покладая рук борется за коммунизм и твёрдо усвоил со сталинской поры, что успехов без крови быть не может.

Процесс над Шакерманом и Ройфманом состоялся в 1962 г. В деле было 77 томов. Вместе с цеховиками на скамье подсудимых оказались кладовщик, учётчик и бухгалтер психдиспансера, а также те, кому цеховики давали взятки: три работника МВД СССР, сотрудники Госплана, Министерства торговли РСФСР и другие государственные и партийные чиновники, которые обеспечивали и прикрывали поставки сырья, реализацию товара. Подельники цеховиков получили большие сроки, но, по сравнению с боссами, им крупно повезло: и Ройфман, и Шакерман получили высшую меру и вскоре были расстреляны.

Продолжать перечень подобных дел можно очень долго. Вот, например, дело универмага «Москва», когда в поле зрения КГБ попали его директор Мария Коршилова и двое её подчинённых — Александр Хейфец и Юрий Евгеньев. Ещё в 1958 г. Коршилова добилась, чтобы в её магазине открылось ателье, чтобы можно было по мелочи исправить в купленной одежде — ушить, подшить, нарастить. Но на самом деле ателье стало заниматься пошивом женского белья, которое советская текстильная промышленность почти не выпускала: комбинаций, ночных рубашек, пеньюаров, подвязок, чулок и др.

Дело в ателье было поставлено на широкую ногу. Сам цех был легален, но половина его изделий была «левой». Эта продукция, наряду с законной, продавалась под видом импортной на прилавках «Москвы». Стоило бельё дорого, но альтернативы не было. Ходили слухи, что Коршилова, пользуясь своим знакомством с министром культуры и секретарём ЦК КПСС Екатериной Фурцевой, могла доставать самые лучшие материалы для пошива. По некоторым данным, Фурцева даже приносила ей каталоги модных западных журналов, по фотографиям в которых Хейфец и Евгеньев шили бельё собственного производства. К их чести, бельё из ателье универмага «Москва» мало чем отличалось от того, что шилось в Париже или Риме. Однако качество, как известно, не является оправданием. И даже взятки с многомиллионных доходов, которые они раздавали представителям власти, их не спасли. На скамье подсудимых на этом процессе 28 человек были приговорены к смертной казни, но двое умерли, не дождавшись расстрела, а пятеро были помилованы. В числе последних оказалась и сама Коршилова, выступившая на суде лишь свидетелем. Хейфец и Евгеньев были расстреляны, а она, лишившись работы, за короткое время спилась[477].

27 ноября 1962 г. Хрущёв совместным постановлением ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР инициировал создание Комитета партийно-государственного контроля путём слияния соответствующих органов этих двух ведомств. На эту «сверхконтролирующую» структуру возлагалась решающая роль в борьбе с коррупцией, ведь она получила право в том числе проверять КГБ, МВД и Вооружённые силы. Реализация такой масштабной идеи была, по сути, признанием уже давно очевидного факта — широта распространения коррупции в советском государственном аппарате была огромна. Решительные действия Хрущёва против хозяйственно-экономических преступлений, естественно, способствовали снижению количества зарегистрированных крупных преступлений в сфере экономики. По сведениям Георга Кляйна, которые он привёл в своей монографии «Судебное наказание за преступления против собственности в СССР», во времена хрущёвского наступления на взяточников и расхитителей около трети всех смертных приговоров выносилось судебными органами в СССР за взяточничество в особо крупных размерах или за нелегальную предпринимательскую деятельность[478].

Однако планам Хрущёва на этом этапе его борьбы с экономической преступностью не суждено было сбыться. В октябре 1964 г. на Пленуме ЦК КПСС он был снят с занимаемых должностей и отправлен на пенсию. Страна почти на два десятилетия погрузилась в период брежневского спокойствия и «застоя». Профессор Калифорнийского университета Мартин Малия в своей монографии «Советская трагедия» отмечает следующее: «К моменту прихода к власти Брежнева советская система была уже глубоко деформирована. Чрезвычайно выросла бюрократия, которая к тому же оказалась громоздкой и неэффективной»[479].

Несомненно, есть разница между теми, кто готовит яд, теми, кто яд применяет, и теми, кто отдаёт приказы о применении. Суд всегда выясняет меру ответственности, и если бы Хрущёв оказался на скамье подсудимых, то проходил бы как заказчик и организатор убийств, о которых речь пойдёт далее.

Легендарный генерал спецслужб Павел Судоплатов занимался не только ядерными секретами и опекой ведущих физиков, но в своё время возглавлял и наши диверсионные группы. Так, в 1938 г. он ликвидировал по заданию Сталина лидера украинских националистов Коновальца, а в 1940 г. стал одним из главных организаторов убийства Троцкого.

В частности, он вспоминал: «Как-то летом 1946 года меня вызвали вместе с Абакумовым в Центральный комитет партии на Старой площади. Там в кабинете секретаря ЦК Кузнецова, державшегося, несмотря на наше формальное знакомство, на редкость официально, я увидел Хрущёва…

Кузнецов информировал меня о том, что Центральный комитет согласился с предложением Кагановича и Хрущёва тайно ликвидировать руководителя украинских националистов Шумского…

Шумский имел глупость, находясь в ссылке в Саратове, вступить в контакт с украинскими деятелями культуры в Киеве и за рубежом. По словам Кузнецова, он явно переоценил свой авторитет среди украинских эмигрантов и обратился с дерзким письмом к Сталину, угрожая покончить с собой, если ему не разрешат вернуться на Украину. Хрущёв, со своей стороны, добавил, что, по имеющимся у него сведениям, Шумский уже купил билет на поезд и намерен вернуться на Украину, чтобы организовать вооруженное националистическое движение или бежать за границу и войти в состав украинского правительства в эмиграции…

Абакумов также сказал, что направит в Саратов спецгруппу, чтобы ликвидировать Шумского, а в мою задачу входит устроить так, чтобы его сторонники не догадались, что его ликвидировали. Майрановский, в то время начальник токсикологической лаборатории МГБ, был срочно вызван в Саратов, где в больнице лежал Шумский. Яд из его лаборатории сделал своё дело: официально считалось, что Шумский умер от сердечной недостаточности»[480].

Показания Судоплатова не оставляют сомнений в том, что заказчиками убийства Шумского были Каганович и Хрущёв. Приказ исходил от В.С. Абакумова — министра государственной безопасности СССР, а главным организатором был сам Судоплатов и наверняка его завербованная медсестра. При этом использовался трудно распознаваемый яд из знаменитой Лаборатории-X, руководимой с 1937 по 1951 г. профессором, д.м.н. Г.М. Майрановским. Впрочем, медсестра у Судоплатова не упоминается. В саратовскую больницу к Шумскому Абакумов направил спецгруппу, в составе которой был сам Майрановский, якобы по совместительству выполнявший и функцию «лекаря». Думаю, что посторонний человек не мог приближаться к смертнику в палате, так как при этом потерялась бы вся конспирация. Очевидно, Судоплатов в этом вопросе слегка грешит, чтобы убрать своего агента, а значит, и себя из преступной, хотя и невольной цепочки.

У Хрущёва же, как у главы Украины, мотив устранить украинского националиста А.Я. Шумского, который грозился устроить массу проблем, был налицо. Внезапная смерть противника существенно облегчала хрущёвскую жизнь.

А вот другой эпизод, описанный Судоплатовым. Действие происходит в 1947 г. Неизвестно, как по личности Шумского, но на этот раз Хрущёв лично просит разрешение у Сталина, так как дело гораздо серьёзней и может иметь международный резонанс.

«Хрущёв обратился к Сталину с просьбой разрешить ему тайно ликвидировать всю униатскую церковную верхушку [имеется в виду Украинская греко-католическая церковь. — Примеч. авт.] в бывшем венгерском городе Ужгороде. В письме, направленном в два адреса — Сталину и Абакумову, Хрущёв и Савченко, министр госбезопасности Украины, утверждали, что архиепископ украинской униатской церкви Ромжа активно сотрудничает с главарями бандитского движения и поддерживает связь с тайными эмиссарами Ватикана, которые ведут активную борьбу с советской властью и оказывают всяческое содействие бандеровцам…

Сталин согласился с предложением Хрущёва, что настало время уничтожить «террористическое гнездо» Ватикана в Ужгороде».

Но с первой попытки ликвидировать Теодора Ромжу не удалось. В подстроенной автомобильной аварии он был лишь травмирован и оказался в больнице Ужгорода. Хрущёв запаниковал и добился согласия Сталина продолжить ликвидацию в больнице. Для этого вновь был задействован Майрановский.

«Савченко и Майрановский, — вспоминал Судоплатов, — рассказали мне, что в Киеве на вокзале, в своём железнодорожном вагоне, их принял Хрущёв, дал четкие указания и пожелал успеха. Два дня спустя Савченко доложил Хрущёву по телефону, что к выполнению операции все готово, и Хрущёв отдал приказание о проведении акции. Майрановский передал ампулу с ядом кураре агенту местных органов безопасности — это была медсестра в больнице, где лежал Ромжа. Она-то и сделала смертельный укол.

В результате этой операции Савченко получил повышение, через год его перевели в Москву и назначили заместителем Молотова в Комитете информации…»[481].

Как видим, на этот раз в мемуарах в карательной цепочке присутствует медсестра, так как операция осуществлялась украинским НКВД под руководством Хрущёва, без участия автора воспоминаний.

Судоплатов рассказал и о своей роковой ошибке, на которой он «подорвался», как опытный сапёр, потерявший бдительность. 5 августа 1953 г., через полтора месяца после исчезновения Лаврентия Берии, его вызвали в Кремль. Когда он зашёл в бывший кабинет Сталина, занимаемый Маленковым, за столом заседаний сидели Хрущёв, Молотов, сам Маленков, Булганин, Микоян и Ворошилов. «Хотя считалось, что в качестве Председателя Совета Министров Маленков был главой коллективного руководства, приветствовал меня и предложил сесть не он, а Хрущёв». О чём это говорит? А о том, что Хрущёв уже тогда был главным в «коллективном» руководстве, даже без формального статуса первого секретаря.

Судоплатова пригласили, чтобы он рассказал о тайных операциях и работе с Берией. «После того как я обрисовал запланированные операции против военных баз НАТО, Хрущёв попросил доложить о секретных ликвидациях. Я начал с акций против Коновальца и Троцкого, а затем перешёл к специальным операциям в Минске и Берлине в годы войны. Я назвал четыре послевоенные акции: с Оггинсом, Саметом, Ромжой и Шумским и в каждом случае указал, кто давал приказ о ликвидации, и что все эти действия предпринимались с одобрения не только Сталина, но также Молотова, Хрущёва и Булганина. Хрущёв тут же поправил меня и, обратившись к Президиуму, заявил, что в большинстве случаев инициатива исходила от Сталина и наших зарубежных товарищей. Наступившее неловкое молчание длилось целую минуту. Неожиданно я получил поддержку: Булганин сказал, что эти операции предпринимались против заклятых врагов социализма. Хрущёв закончил беседу, обратившись ко мне:

— Партия ничего против вас не имеет. Мы вам верим. Продолжайте работать. Скоро мы попросим вас подготовить план ликвидации бандеровского руководства, стоящего во главе украинского фашистского движения в Западной Европе, которое имеет наглость оскорблять руководителей Советского Союза»[482].

Из диалога следует, что никто не собирался прекращать порочную практику, а опытнейший разведчик оказался полным профаном в политике. Выгораживая себя, он назвал имена людей, действительно санкционировавших преступления, а не Сталина или Берии.

Бессудные казни на этом не прекратились. Самым громким хрущёвским убийством за границей стало уничтожение в 1959 г. на территории Германии лидера украинских националистов Степана Бандеры.

Но самым иезуитским и впечатляющим, несомненно, остаётся медленное убийство — «лечение» в Киеве в личном особняке Хрущёва генерала армии, командующего 1‑м украинским фронтом Николая Ватутина, свидетеля подписания 21 июня 1941 г. под давлением Сталина страшнейшей Директивы № 1. Но это требует отдельного разговора.

Впрочем, некоторые хрущёвские преступления можно отнести на его элементарную безграмотность, нежелание учиться и самонадеянность. Как вспоминал академик, учёный-конструктор Б.Е. Черток, один из ближайших соратников С.П. Королёва, Хрущёв, которому едва объяснили, что такое ракета, брался указывать учёным, какие ракеты нужно строить, а какие — нет.

Хрущёв взорвал атомную бомбу в ходе неподготовленных военных учений. Это произошло 14 сентября 1954 г. В 9.33 бомбардировщик Ту-4 сбросил атомную бомбу мощностью 40 кт на военном полигоне в Оренбургской области. Взрыв последовал через 48 секунд на высоте 350 м.

Сброс осуществили пилоты Василий Кутурчев и Константин Лясников. Позже обоим лётчикам за успешное выполнение задания подарили по машине «Победа», а Кутурчеву было досрочно присвоено звание полковника и вручён орден Ленина.

На полигоне, где произошёл взрыв, были вырыты окопы и блиндажи. Туда завезли военную технику: танки, бронетранспортёры, артиллерийские орудия и даже самолёт. Также на нём разместили домашний скот, бытовые предметы, продукты питания, в том числе шоколад.

Через 5 минут после взрыва началась артиллерийская подготовка, через 20 минут последовали бомбоштурмовые удары авиации, причём некоторые самолёты пролетели прямо через ножку атомного гриба. Через 3 часа прозвучал сигнал атаки. В наступление перешли механизированные соединения, военнослужащие которых были одеты в противогазы. Хотя командиры предупреждали солдат ничего не трогать, они не восприняли это всерьёз: кое-кто успел полакомиться шоколадом. После учений наибольшие показания дозиметр давал именно у их животов[483].

Всего в учениях было задействовано 45 тыс. чел. личного состава, 600 танков и САУ, 500 орудий и миномётов, 600 бронетранспортёров, 320 самолётов, 6 тыс. тягачей и автомобилей. В 16 часов 14 сентября учения закончились. Их невольными участниками стали и около 10 тыс. гражданских, проживавших в радиусе 12–15 км от эпицентра[484]. За час до взрыва всем жителям было велено покинуть здания, а за 10 минут была подана команда лечь на землю, чтобы уберечься от взрывной волны.

Формально прямого отношения к войсковым тактическим учениям с применением ядерного оружия под кодовым названием «Снежок» Н.С. Хрущёв не имел, но без его «высочайшего повеления» их не было бы. Инициатором ещё при жизни И.В. Сталина, сразу после удачных испытаний атомной бомбы в 1949 г., выступило Министерство обороны СССР (тогда Министерство Вооружённых сил). За пять лет (1949–1953) было разработано более 20 представлений руководству СССР об учениях. Сталин во всём, что связано с атомом, целиком полагался на Берию. С 1949 г. и до своей смерти в 1953 г. вождь не дал добро на учения, в которых десятки тысяч солдат идут в наступление по местности, только что подвергнутой атомной бомбардировке. В то время вопрос не был достаточно изучен, не существовало какого-либо заключения учёных о последствиях ядерного взрыва. Имелся лишь страшный опыт японской бомбардировки. Великий же разоблачитель сталинских преступлений и «гуманист», занявший вскоре место вождя, в силу своей полнейшей безграмотности в данном вопросе и непреодолимой тяги к грандиозным свершениям, сделал этот безрассудный шаг реальностью. Руководить учениями вынужден был Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, в то время заместитель министра обороны[485].

Правда, и США в период 1951–1956 гг. провели восемь войсковых учений с реальным применением ядерного оружия, но их меры предосторожности нашим «смельчакам» известны не были. Если учесть, что ни на одной из фотографий с американских учений у солдат нет противогазов, то можно предположить, что военные «добивали» противника в зоне поражения только силами дальнобойной артиллерии, но никак не пехоты, соблазняемой к тому же, как будто бы специально для эксперимента на выживаемость, шоколадом. Американцы до такого не дошли.

Тоцкий артиллерийский полигон, расположенный в густонаселённом районе, был выбран сознательно. Его сильно пересечённый, в том числе постройками, ландшафт как нельзя лучше соответствовал будущему театру возможных военных действий в Европе. Это позволяло выяснить все особенности прохождения ударной волны, тогда как пустынные ровные степи соседнего Казахстана получить такие данные не позволяли. О мирном населении за важностью государственных задач не думали.

Учениям придавалось огромное значение, не столько военное, сколько политическое. Мир должен был созерцать мощь Хрущёва. В Тоцк прибыли практически все министры обороны стран — союзников СССР. На учениях были Маршалы Советского Союза: А.М. Василевский, К.К. Рокоссовский, Р.Я. Малиновский, И.С. Конев, И.Х. Баграмян, С.К. Тимошенко, а также С.М. Будённый и К.Е. Ворошилов. Чтобы пожимать руки гостям, красуясь на фоне живописного рукотворного ядерного гриба, за сутки до начала приехали не имевшие ни малейшего отношения к созданию «чудо-бомбы» первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущёв, министр обороны Н.А. Булганин и председатель Совета Министров Г.М. Маленков. Среди гостей были югославские и китайские военные[486].

17 сентября 1954 г. ТАСС сообщило: «В соответствии с планом научно-исследовательских и экспериментальных работ в последние дни в Советском Союзе было проведено испытание одного из видов атомного оружия. Целью испытания было изучение действия атомного взрыва. При испытании получены ценные результаты, которые помогут советским ученым и инженерам успешно решить задачи по защите от атомного нападения»[487].

До сих пор не изучено либо засекречено, какой вред нанесли эти учения здоровью военнослужащих и мирного населения. В своей монографии «Тоцкие военные учения» генерал-лейтенант С.А. Зеленцов утверждает в соответствии с партийным уставом, что непосредственно в эпицентр взрыва через три часа вошли лишь 3 тыс. военнослужащих, то есть 5–7 % от всего привлекавшегося личного состава войск, а радиационного заражения местности вообще не произошло[488].

Нездоровый ажиотаж по поводу последствий этих учений С.А. Зеленцов связывает с Чернобыльской катастрофой, вызвавшей радиационную фобию по всей стране. Он скептически относится к идее заражения всего и вся после учений, особенно к облучению личного состава военных, бывших в эпицентре. По данным из его книги, доза радиации, полученная солдатами, была сравнима с одним рентгеновским обследованием внутренних органов, а если учесть, что эпицентр преодолевался на технике, броня которой задерживала радиацию, — и того меньше.

Осенью 1991 г. на волне гласности по запросу депутата Верховного Совета РСФСР А.А. Чернышова была сформирована комиссия, которая провела работу по оценке радиационно-гигиенической обстановки на месте проведения Тоцких учений. Почти через 40 лет после взрыва комиссия сделала благостные выводы и о состоянии местности, и о здоровье ныне живущих людей.

В то же время в научном исследовании именитого авторского коллектива под руководством члена-корреспондента РАН В.И. Уткина «Особенности радиационной обстановки на Урале» утверждается как раз обратное.

Учёные считают, что основным загрязнителем территории в момент взрыва был кобальт-60. Это относительно короткоживущий радионуклид с периодом полураспада 5,2 года. Конечно, к моменту обследования территории спустя четыре десятилетия после взрыва, он распался. А именно этот изотоп в первое время и воздействовал на население. Область заражения не находилась непосредственно на Тоцком полигоне. Радиоактивное облако было отнесено на 20–30 км от эпицентра. Так что думская комиссия предзакатного Горбачёва, из последних сил берегущего авторитет КПСС, искала не то, не там и не тогда.

Как сказано в том же научном труде, анализ онкозаболеваемости населения, проживающего на территории тоцкого радиоактивного следа в 1955–1995 гг., показал, что больше всех пострадал Сорочинский район Оренбургской области. Там было зарегистрировано самое большое количество детей, погибших от рака в 1950–1960‑х гг.

Заболеваемость среди гражданского населения в отдельных районах возросла в 1,8 раза, на столько же увеличилась смертность, а рождаемость снизилась в 2,6 раза. С 1960 по 1994 г. показатель смертности от новообразований возрос в 2,3 раза при темпе прироста населения в 129 %.

Только в 1992 г. началось изучение здоровья ветеранов Тоцких войсковых учений. Медицинские документы были исследованы у 2106 участников. В момент испытаний им было от 18 до 27 лет. 31 % военных стали инвалидами[489], что намного больше, чем в соседних областях.

Кстати, в книге С.А. Зеленцова приводятся их свидетельства. Упустим то, что живодёры под руководством партии и правительства, ради изучения поражающего воздействия ядерного взрыва, подвергли мучительной смерти животных, сгоревших заживо или убитых взрывной волной. Забудем даже о том, что огонь уничтожил три деревни: Моховку, Ольховку и Елшанку. Мы о людях.

Михаил Сачков — профессор, д.м.н., заведующий кафедрой эпидемиологии и тропических болезней Оренбургской медицинской академии сообщает: «Мой сотрудник Анфиса Альмышева провела в Сорочинском загсе целый месяц и сделала выборку по диагнозам умерших за последние 50 лет. <…> Сразу после взрыва всего два случая смерти. И потом два пика — один через 5–7 лет после взрыва, второй — с начала 90‑х годов»[490].

Ю. Ковтун, председатель пермского Комитета ветеранов подразделений особого риска в интервью газете «Красная звезда» утверждает, что «около 70 процентов наших ветеранов — инвалиды. Многие лишены слуха, зрения, обездвижены. У инвалида В.Ф. Лешкова — 12 заболеваний! А добиться связи инвалидности с радиационными перегрузками смогли лишь единицы»[491].

Не жалко было даже детей. И. Путивльский, бывший артиллерист, вспоминает, что в Сорочинске, находящимся в 40 км от эпицентра взрыва: «В одной из школ города, где проходили занятия, повылетали стекла — настолько сильным оказалось направленное действие вдоль долины ударной волны. К счастью, обошлось без жертв»[492]. Но без жертв только в момент взрыва. Дальнейшие судьбы школьников и военных, разъехавшихся по огромной стране, не исследовал никто.

Владимир Карпов, председатель Союза писателей СССР в книге «Маршал Жуков: опала» так характеризует последствия Тоцких учений: «Семьи военнослужащих накануне взрыва были эвакуированы в Сорочинск. А после взрыва они сразу же вернулись в свои повреждённые финские домики, начали наводить порядок, сметали радиоактивную пыль обычными тряпками, и жёны стирали одежду мужьям, вернувшимся с учений. А спустя некоторое время началось: выпадали волосы и зубы, болели кости, покидали силы. Тридцатилетние, недавно могучие мужчины превращались в дряхлые развалины»[493].

Хрущёв, понимая, что является участником преступления под названием «Тоцкие войсковые тактические учения», ни словом не обмолвился о них в мемуарах. Оно и понятно — зачем лишний раз давать показания на самого себя? Обошёл молчанием эти показные учения и Георгий Жуков, «подневольный» заместитель «паркетного» маршала-«расстриги» Николая Булганина.

До сих пор результаты Тоцких учений в большей части остаются закрытыми. И это тоже преступление. Например, жители сгоревших деревень, для которых был построен посёлок им. Кагановича, сразу после губительных манёвров, осенью, стали возвращаться к родным пепелищам, восстанавливать дома, собирать ягоды и грибы, разводить скот. Их никто не оградил от радиационной пагубы. В ещё худшем положении оказались все участники этих неподготовленных учений. С них взяли подписку о неразглашении государственной тайны на 25 лет, не поставили на медицинский учёт, своевременную диагностику и систематическое лечение. Каждый спасался или умирал тихо и, главное, без вреда для авторитета «великого стратега и атомоведа» с кукурузным уклоном.

Далее до 1963 г., пока не был подписан договор о запрещении испытаний ядерного оружия в трёх средах, бомбы не раз довольно бессмысленно сбрасывались с самолётов. Между тем Хрущёв, не имея средств доставки ядерного оружия до вероятного противника — Америки — с удовольствием любовался самолётами с подвешенными атомными бомбами. Как здесь не вспомнить слова песни неизвестного автора из документального фильма «Репетиция апокалипсиса. Тоцкий полигон»:

Ровно через 20 лет история повторилась. После 1957 г. безграничность власти Хрущёва стала сродни сталинской, когда в годы больших репрессий были уничтожены главные военачальники и всё ленинское Политбюро. Разница была лишь в том, что оппоненты Никиты Сергеевича в полном составе, кроме несчастного Берии, ушли в политическое небытие, но остались живы.

Как раз к 1958 г. созрели первые плоды хрущёвской политики. Началось падение экономики, но неугомонный строитель коммунизма не успокаивался. Жажда бурной деятельности толкала его на всё новые и новые необдуманные шаги. Компенсировал все провалы бездарных хрущёвских «игр в управление экономикой» уже упомянутый талантливый хозяйственник Алексей Косыгин, прилагавший максимум усилий для развития нефтегазового комплекса страны. В частности, в 1960 г. было начато строительство эпохального нефтепровода «Дружба», а уже к концу 1964 г. в социалистические страны мощной рекой потекло «чёрное золото». Однако весьма дорогие для страны хрущёвские «забавы» не прошли даром. Если на первоочередные расходы, такие как закупки продовольствия за границей (прежде всего зерна), строительство хрущёвок и развитие добычи полезных ископаемых, деньги выделялись, то на остальные потребности их остро не хватало.

В 1920‑е гг. (порой бездумно называемые сталинскими) ситуация была в корне иная. Промышленностью и финансами руководили талантливые выдвиженцы Ленина — Алексей Рыков и Григорий Сокольников соответственно. Результатом их слаженной работы было соотношение экспорта сырой нефти и нефтепродуктов один к десяти, то есть 500 тыс. к 5 млн т. За период правления Хрущёва ситуация разительно изменилась — если ещё в 1955 г. нефтедобыча составляла 70,8 млн т, то через 10 лет, к моменту его смещения, она выросла до 241,7 млн т. Экспорт к середине 1960‑х составил 43,4 млн т сырой нефти и 21 млн т нефтепродуктов, то есть соотношение стало 2 к 1 в пользу сырой нефти.

Таким образом, ещё одним ноу-хау Хрущёва стала «нефтяная игла», наиболее значимая в годы брежневского застоя и превратившая в дальнейшем наше машиностроение, электронику и другие новые отрасли промышленности в нанизанный на неё и «засушенный» гербарий былой жизни.

Если Косыгин посредством добытых при нём полезных ископаемых помог экономике и бюджету удержаться на плаву, то про социальные процессы, особенно на селе, этого сказать нельзя. Серия сокрушительных хрущёвских ударов подкосила их на долгие десятилетия. Демографическая статистика свидетельствует, что на протяжении 1960–1964 гг. из деревни в город переселилось почти 7 млн чел. С 1961 г. впервые в стране стало меняться соотношение между городским и сельским населением в пользу первого — 51 на 49 %, через год уже 52 и 48 %, а в 1964 г. — 53 и 47 %. Но из деревни уезжала, прежде всего, молодежь — из 7 млн чел. 6 млн было в возрасте от 17 до 29 лет. В результате средний возраст работающих в сельском хозяйстве превысил 50 лет[515].

Без сомнения, эпохальным явился XXI съезд КПСС (27 января — 5 февраля 1959 г.). Он хоть и был внеочередным и посвящённым проблемам сельского хозяйства, однако именно на нём Хрущёв пообещал МТБ коммунизма через 20 лет. Формально глава страны созвал съезд для рассмотрения и утверждения «Контрольных цифр развития народного хозяйства СССР на предстоящую семилетку 1959–1965 гг.». Запланированная семилетка нужна была для того, чтобы завершить затеянный Хрущёвым переход от традиционной отраслевой к территориальной структуре управления народным хозяйством страны. Правда, есть и другое мнение — семилетний план появился оттого, что первые два года шестой пятилетки показали, что она будет провалена[516].

По сути, на съезде был провозглашён курс на новую индустриализацию, призванную обеспечить коммунистическое будущее. У Хрущёва, как и у всех блуждающих впотьмах мёртвых марксистско-ленинских догм, в идеологии была полнейшая «каша». Поэтому великий разоблачитель и вместе с тем консерватор сталинизма в очередной раз открыто похвалил Сталина, будто и не было предыдущего съезда с разоблачением его культа: «Осуществляя политику индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства, наш народ под руководством партии и её Центрального Комитета, во главе которого долгие годы стоял И.В. Сталин, совершил глубочайшие преобразования»[517]. Но ничего из заявленного бездарный правитель не совершил, продолжая, однако, строить очередные «Нью-Васюки» в империи, доставшейся ему благодаря убийству Берии и удалению несравненно более опытных, чем он, партийцев.

Вспомним выдающегося сталинского порученца, многолетнего председателя правительства, министра иностранных дел Вячеслава Молотова. В конце мая — начале июня 1942 г. он посетил Великобританию и США с дипломатической миссией. Перелёт проходил через линию фронта и территории, занятые немцами, с посадкой в Шотландии. Оттуда был совершён перелёт в США, а на обратном пути вновь была посадка в Британии и рискованное возвращение в Москву. Результатом явились советско-английский договор о союзе в войне против Германии, подписанный в Лондоне, и советско-американское соглашение о принципах взаимной помощи в ведении войны против агрессии, подписанное в Вашингтоне.

Не занимать опыта было и главному учителю Хрущёва Лазарю Кагановичу. Его послужной список также свидетельствует об огромных организаторских способностях. Одним из главных пунктов в нём является семилетнее (пусть и с некоторым перерывом) руководство Наркоматом путей сообщения. На этой ответственной работе, связанной со всеми отраслями промышленности (в том числе с ВПК), невозможно было отделаться общими лозунгами или цифрами репрессированных. Нужно было уметь делать дело государственной важности. И он отлично справлялся с этой титанической задачей в период индустриализации 1930‑х гг. и в первые годы войны. Уже в начале управления ведомством Кагановичу удалось не только значительно сократить количество аварий на железной дороге, но и упорядочить оборот вагонов. До этого у Лазаря Моисеевича было несколько непростых лет партийного управления Украиной, где, на его и нашу беду, подвернулся молодой, энергичный, обаятельный, общительный и смекалистый Никита Хрущёв.

В начале 1930‑х гг. Каганович, вступивший в должность первого секретаря Московского областного и городского комитетов ВКП(б), назначается членом Политбюро и делается ближайшим соратником Сталина. В это время рождается его главное наследие, фантастическое для СССР тех времён сооружение — первый в стране метрополитен, носивший его имя на протяжении 20 лет (1935–1955 гг.). Причём на строительство первой линии ушло всего четыре года (1931–1935 гг.). Далеко Хрущёву было и до умения Кагановича написать и произнести яркую, образную и запоминающуюся речь. Вот, к примеру, фрагмент его выступления на сталинском приёме железнодорожников в Большом Кремлёвском дворце через четыре месяца работы в качестве нового наркома: «Машинист революции внимательно следил за тем, чтобы в пути не было перекосов вправо и влево… Наш великий машинист — Сталин — умеет вести поезд без толчков и разрывов, без выжимания вагонов, спокойно, уверенно проводя его на кривых, на поворотах… Машинист социалистического строительства — Сталин — твердо изучил и отлично знает, не в пример многим нашим машинистам, тяговые расчеты своего непобедимого локомотива… При этом форсировка котла, техническая и участковая скорость локомотива революции куда выше нашей железнодорожной. А если кто-нибудь спускал революционный пар, то товарищ Сталин нагонял ему такого «пара», что другому неповадно было»[518].

Может показаться, что Хрущёв проделал тот же путь, в разное время возглавляя Московскую область, саму Москву и Украину. Однако сколько-нибудь значимого проекта, сопоставимого с задачами, блестяще решёнными Кагановичем, у Хрущёва не было, не считая громких заявлений и террора на вверенных ему территориях. Несравненно более образованным и вдумчивым, чем Хрущёв, был и Георгий Маленков, хорошо показавший себя на раннем этапе самостоятельной работы в должности председателя правительства, о чём нами подробно было поведано ранее.

Поворотным для Хрущёва стал XXII съезд КПСС (17–31 октября 1961 г.), где были приняты решения, которые в конечном счёте переполнили чашу терпения всего партактива и поставили крест на его партийно-государственной карьере. В повестке съезда было три вопроса: отчётный доклад ЦК, с которым выступил сам Хрущёв, отчётный доклад ЦРК, который делал её глава, председатель Верховного суда А.Ф. Горкин, и доклад «Об изменениях в Уставе КПСС», с которым выступил Ф.Р. Козлов, первый заместитель председателя Совета Министров СССР, секретарь ЦК. Также на съезде была принята третья программа КПСС, обещавшая построение основ коммунизма к 1980 г.

Из партии выгнали трёх «недобитых» и не отправленных вслед за Берией и ленинским Политбюро верных сталинских соратников — Молотова, Кагановича и Маленкова, на которых теперь повесили всех собак и сделали из них чуть ли самых главных виновников «кровавых политических репрессий» в стране. Досталось и «примкнувшему к ним» Шепилову, которого тоже исключили из партии. Здесь Никита Сергеевич снова без зазрения совести продемонстрировал своё двуличие. Но и это было не главное, что повлияло на его судьбу. Дело в том, что в докладе секретаря ЦК Фрола Романовича Козлова об изменениях в Уставе КПСС было сказано о выборности партийных органов: «Процесс обновления руководящих органов должен стать нормой жизни партии. Поэтому этот процесс закрепляется Программой и Уставом и возводится в закон партийной жизни»[519]. Соответствующая статья в новом Уставе КПСС звучала так:

«25. При выборах партийных органов соблюдается принцип систематического обновления их состава и преемственности руководства. На каждых очередных выборах состав Центрального Комитета КПСС и его Президиума обновляется не менее чем на одну четвертую часть. Члены Президиума избираются, как правило, но не более чем на три созыва подряд»[520].

Только вот про себя любимого, про пост первого секретаря в Уставе Хрущёв призабыл. Обновление ЦК напомнило, и не без основания, толпящимся у «трона» соратникам сталинские чистки. К счастью, «расстрел» партийцев ожидался только политический и бытовой. Но привилегии — путёвки, продуктовые пайки, талоны на книги, прочий дефицит и т. д., а иногда и свободу — никому терять не хотелось. Посему новшество весьма насторожило партийцев. Ведь только за последние два года за экономические преступления было арестовано более 4 тыс. партийных работников и вынесено более 150 расстрельных приговоров[521]. Однако экономисты, исследовавшие статистику данных преступлений, пришли к выводу, что в 1960‑х гг. количество экономических преступлений не только не уменьшилось, но, наоборот, возросло!

Меры, предложенные Хрущёвым, были крайне суровы, но лишь спровоцировали рост цен на теневую продукцию пропорционально росту величины взяток за «крышевание» бизнеса. Другим последствием репрессий стало снижение общего уровня управленческих кадров: вместе с преступниками пострадало немало талантливых предпринимателей и руководителей, которые не столько вредили, сколько помогали советской экономике. Возможно, поэтому после смещения Хрущёва политика СССР в отношении экономических репрессий существенно смягчилась. При Брежневе и его преемниках число приговорённых к смертной казни за взятки и хищения сократилось в несколько раз, при том что общее количество осуждённых по этим статьям оставалось примерно на таком же уровне. В советском правосудии стали широко применяться помилования, на которые могли рассчитывать не только расхитители народного добра и взяточники, но и самые опасные уголовники — убийцы, грабители и насильники.

За те 18 лет, пока генеральным секретарём КПСС был Леонид Брежнев, в РСФСР было расстреляно около 7000 человек — примерно столько же, сколько за последние три года хрущёвской власти. То есть по «свинцу» Хрущёв был кровожадней не только Брежнева более чем в шесть раз, но и Сталина — Берии в предвоенные два года (за 1939–1940 гг. были приговорены к высшей мере по делам органов НКВД 4201 человек[522]). «Самое время» Хрущёву было объявлять строительство коммунизма под «фанфары» пистолетной пальбы по предпринимателям и другим гражданам. Страшные преступления сталинских времён, как видим, его не тяготили. Будучи неистовым коммунистом, он не помышлял об искуплении своих грехов — казней москвичей и украинцев в годы массовых репрессий. Знать бы ему, полуграмотному «нехристю», что в «жуткие» царские времена, за 25 лет — с 1876 по 1900 г. и с 1901 по 1904 г. число казнённых составило 419 и 67 чел. соответственно, то есть примерно по 17 человек в год по всей Российской империи[523]. Это было в 156 раз меньше, чем в хрущёвские годы, и в 25 раз меньше, чем в брежневские. И даже в царско-столыпинские годы — с 1906 по 1911 г., во время разгула революционного террора, количество казней было соизмеримо с брежневским временем. Да и убивали отнюдь не за тягу к предпринимательству, а террористов. Но это всё не волновало истовых коммунистов, да и картину расстрелов, превосходящую по количеству бериевско-сталинскую предвоенную «оттепель», они вряд ли знали.

Настороженность членов ЦК по отношению к Хрущёву провоцировала отнюдь не его кровожадность, а создание в 1962 г. единого «Комитета партийно-государственного контроля ЦК КПСС и Совета министров СССР», получившего право производить расследования, налагать на виновных взыскания и штрафы, передавать дела в прокуратуру и суд как на партийных, так и советских функционеров. Более того, в марте 1963 г. Комитет получил право контролировать Министерство обороны СССР, КГБ СССР и все республиканские МВД.

Хрущёв, как и тяжелобольной Сталин, замахнувшийся даже на неприкосновенных членов своего Политбюро, не замечал нависшей над ним опасности и продолжал свои эксперименты. По его инициативе ноябрьский Пленум 1962 г. (19–23 ноября) принял решение, оформленное Постановлением «О развитии экономики СССР и перестройке партийного руководства народным хозяйством»[524], предусматривавшее разделение всех парторганизаций на промышленные и сельские. Это внесло страшную дезорганизацию в управление экономикой.

Последней хрущёвской авантюрой в аграрной сфере была программа «химизации». Этой теме был посвящён специальный Пленум ЦК, открывшийся 9 декабря 1963 г. В своём докладе Хрущёв, наметив планы развития химической промышленности на 7 лет, предлагал добиться темпов её роста на 17–19 % в год и увеличить валовую продукцию вдвое к 1970 г. Если в 1963 г. минеральных удобрений производилось 20 млн т, то к 1970 г. их планировалось уже 70–80 млн, то есть производство планировалось увеличить в 3–4 раза[525]. Вроде бы всё логично — мало удобряем почву, потому и урожаи низкие, но почему именно 80 млн т? Да в колхозах просто не было ни хранилищ для такого количества удобрений, ни машин, чтобы вносить их в почву. Нераспакованные мешки с удобрениями валялись под открытым небом, высыхали под солнцем, мокли под дождём, отравляя землю. А ведь вначале Никита Сергеевич замахивался на 100 млн т, но группа учёных химиков и агрохимиков попросила Хрущёва уменьшить планы и выделить больше средств на постройку хранилищ и улучшение использования удобрений.

Весь 1964 г. Хрущёв собирал в ЦК КПСС одно совещание за другим, и все по сельскому хозяйству. Но лучше от этого не становилось. Летом, вернувшись из поездки в Данию и Швецию, он подготовил и разослал членам Президиума ЦК новый доклад о перестройке всего руководства отраслью, концепцию которой планировалось утвердить на пленуме ЦК КПСС в ноябре того же года. В частности, Хрущёв предложил создать в Москве двенадцать Государственных комитетов для руководства отраслями сельского хозяйства: Госкомитет по животноводству, птицеводству, производству зерна, техническим культурам, а также по химизации, мелиорации, механизации и т. д. В каждом из них предполагалось задействовать не менее 500–600 экспертов в данной отрасли. Записку с таким предложением Никита Сергеевич направил не только в Президиум ЦК, но и во все обкомы партии. В августе её начали обсуждать на местах и ужаснулись: проект не только вводил двоевластие, но и полностью разрушал руководство. Если ранее секретари обкомов по сельскому хозяйству полностью зависели от своего начальства в Москве, то теперь у них появлялось ещё по двенадцать разных начальников.

Первые секретари обкомов — опора Хрущёва — схватились за головы и возроптали. Они устали от реформ и бестолкового руководства. Они видели, в каком состоянии оказались в результате сумасбродных преобразований сельское хозяйство и страна в целом. Но не только секретари обкомов были настроены против Хрущёва. После отставки маршала Жукова и сокращения армии глава государства не мог рассчитывать и на поддержку военных. Мало того, он не мог положиться, как в 1957 г., на поддержку спецслужб, ибо сам уволил своего друга Ивана Серова в 1963 г. с должности председателя КГБ, а потом и начальника ГРУ. Формальным поводом послужил скандал с разоблачением двойного агента Пеньковского, но, как считал сам Серов, против него действовали враги в партаппарате, уже готовившие замену Хрущёва Брежневым.

Существует огромный массив литературы, в которой участники событий делятся своими воспоминаниями, где всё выстроено в хронологическом порядке и неоднократно проанализировано. Можно отметить, что в конце своего «волюнтаристского» правления, после бесконечных метаний от целины к мясу, от мяса к кукурузе, от химизации к новой индустриализации, от ссоры с Китаем до замирения с Америкой, после пребывания на грани ядерной войны, глава партии и правительства пришёл ровно к тому, с чего начинал «съеденный» более 10 лет назад якобы за немарксистское соотношение товаров групп «А» и «Б» Маленков. 26 сентября 1964 г., за несколько дней до отъезда на отдых в свою крымскую резиденцию, Хрущёв выступил на расширенном заседании Президиума ЦК и Совета Министров СССР, где рассматривался доклад первого заместителя председателя Госплана СССР Алексея Адамовича Горегляда «О перспективном плане развития народного хозяйства СССР на 1966–1970 гг.». Хрущёв в прениях по докладу впервые с 1953 г. повторил основные положения знаменитого доклада Маленкова о необходимости ускоренного развития производства средств потребления и повышения уровня жизни и благосостояния советских граждан. Никита Сергеевич возобновил курс на вытеснение партии из управления аграрным сектором, предложив создать специализированные управления. В партийном аппарате все знали, что Хрущёв готовит значительные кадровые преобразования.

Впрочем, это было коренное свойство советской партийной системы. Как только кого-то из руководителей начинали вытеснять с вершин власти, так в его голове сразу появлялись здравые мысли, и, защищаясь, он произносил умные речи, которые все понимали. Так было в 1930‑е гг. при Сталине, когда он уничтожал ленинскую гвардию, а те давали такой точный политический и экономический анализ созданного государственного устройства, что из сегодняшнего далека невольно хочется их спросить: а где ж вы были раньше, почему всего этого не видели? И «антипартийная группа» перед своим разгромом ставила на вид Хрущёву его авантюризм, неуправляемость, нарастающий культ личности и, как следствие, необдуманную политику и преобразования. Новые заговорщики предъявили на октябрьском 1964 г. Пленуме ЦК Хрущёву то же самое. И только будучи отстранённым от власти, он в своих воспоминаниях признался, что не во всём был прав.

Хрущёв улетел в Крым 30 сентября 1964 г., оставив «на хозяйстве» в правительстве Д.С. Полянского, а в партии Н.В. Подгорного и Л.И. Брежнева, которым поручил ведение Президиума ЦК. Заговор вступил в завершающую фазу. До Никиты Сергеевича доходили слухи, что в аппарате ЦК вовсю идёт работа по подготовке смены правителя. Постоянно зондировались умонастроения местной партийной номенклатуры относительно возможного смещения его со всех постов. Но он этим донесениям не особо верил и отправился отдыхать, сказав напоследок, что после своего возвращения из отпуска он «разобьёт «центропробку», которая закупоривает нас и мешает двигаться вперёд»[526].

11 октября 1964 г. в кремлёвском кабинете Д.С. Полянского после его разговора с Хрущёвым, при котором последний по привычке ругался и грозил всякими карами, собрались все члены Президиума ЦК. Отсутствовали только трое: Л.И. Брежнев, Н.В. Подгорный и А.П. Кириленко. Первый был с рабочим визитом в Берлине, второй с рабочей поездкой в Кишинёве, а третий отдыхал в Минводах. Узнав, что двое последних уже вылетели в Москву, все присутствующие попросили хозяина кабинета срочно звонить Брежневу, который не выходил на связь. Наконец поздним вечером, когда до него дозвонились, Полянский произнёс всего одну фразу, ставшую паролем заговорщиков: «В Москве хорошая погода», — и Брежнев срочно вылетел в столицу[527].

12 октября под председательством Брежнева собрался Президиум ЦК. Формальным поводом для этого заседания стало обсуждение ряда вопросов, связанных с новым пятилетним планом, но, безусловно, главным вопросом повестки было согласование действий по отставке Хрущёва со всех занимаемых им постов. Собравшиеся решили, что присутствие Никиты Сергеевича на Пленуме просто необходимо. Как развивались события дальше, кто звонил Хрущёву, как заказывали самолёт, прекрасно описано у Юрия Аксютина в книге «Хрущёвская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг.». поэтому напомню лишь вкратце.

Самолёт Хрущёва приземлился в Москве 13 октября. На следующий день открылся Пленум. Брежнев начал заседание, а затем поочерёдно выступили П.Е. Шелест, А.Н. Шелепин, А.П. Кириленко, К.Т. Мазуров, Л.Н. Ефремов, В.П. Мжаванадзе, М.А. Суслов, В.В. Гришин, Ш.Р. Рашидов, Д.С. Полянский, А.Н. Косыгин и Н.В. Подгорный. Все они обвиняли Хрущёва в попрании ленинских норм и принципов коллективного руководства, хамском поведении по отношению к своим коллегам по руководящим органам партии, в крупных провалах во внешней и внутренней политике, создании собственного культа. Единственным в защиту Хрущёва выступил Микоян, которого через год сместят с поста председателя Президиума Верховного Совета СССР. Никита Сергеевич, конечно, такого не ожидал и по привычке стал жёстко отбиваться, перебивать выступающих. Однако вскоре он понял, что всё уже решено, несмотря на то, что Микоян предлагал оставить за Хрущёвым хотя бы одну из трёх его должностей. Когда опальному правителю стало ясно, что его отставка неминуема, он повёл себя с достаточной долей самоуважения, не забыв, правда, театрально прослезиться после заседания. Далее Хрущёв наглядно продемонстрировал, пожалуй, главное и единственное своё достижение. Такого не было ни при Сталине, ни в начале его собственного сумасбродного правления. Никто из большевиков, обуреваемых страхом за свою жизнь и судьбы близких, памятуя о «милосердии» вождя, а затем и о судьбе Берии, не отказался от покаянного слова и униженно просил прощения. Это относится и к хрущёвским партийным судилищам Молотова, Кагановича, Маленкова и др. Не стал исключением и Маршал Победы Георгий Жуков.

После убийства Берии пролетело 11 лет, и при этом не было больше ни одного расстрела бывших соратников. Это вселяло в партийцев уверенность в физической неприкосновенности близких и своей собственной. Поэтому Хрущёв стал первым, кто с 1920‑х гг. не стал выступать на Пленуме ЦК, каяться в своих ошибках и извиняться перед товарищами. Более того, он отказался лично написать заявление об отставке и попросил сделать это секретаря ЦК Л.Ф. Ильичёва. Подписав бумагу, Никита Сергеевич сразу ушёл с заседания.

Постановление Пленума ЦК гласило:

1) «удовлетворить просьбу т. Хрущёва Н.С. об освобождении его от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья»;

2) «избрать первым секретарём ЦК КПСС т. Брежнева Л.И.»;

3) «рекомендовать на пост председателя Совета Министров СССР т. Косыгина А.Н.».

Ни в партийном аппарате, ни в КГБ, ни в МВД, ни в армии, ни в ЦК почти никто не поднял голос против отстранения Хрущёва. Все были удовлетворены, ждали покоя и стабильности. Но хрущёвское десятилетие с его безумными экономическими экспериментами было, очевидно, последним периодом советской эпохи, когда люди ещё верили в коммунизм как светлое будущее всего человечества.

В общем, благодаря инерции достижений сталинских времён, мощному стодневному импульсу Берии, грамотному правлению Маленкова, а также талантливому руководителю промышленности Косыгину жизнь текла и по светлому руслу. Это было время первого прорыва «железного занавеса» Всемирным фестивалем молодёжи и студентов, полёта Юрия Гагарина и мирной победы в космосе над самой Америкой, нашего абсолютного превосходства на Олимпийских играх и в шахматах, массового строительства, пусть и примитивных, но отдельных квартир — хрущёвок — взамен бараков и «коммуналок». Повезло Хрущёву и с таким важнейшим демографическим показателем, как продолжительность жизни. При нём, в 1960‑х гг., готовилось к переходу в вечность поколение, чьё детство и ранняя юность не были исковерканы ужасами революции, гражданской войны, голодом и пр. Семидесятилетние «шестидесятники» родились до революции, сформировались до планетарных потрясений и рано умирать не собирались. Через 10–15 лет 60‑летний возрастной рубеж стали преодолевать даже дети трагических лет с более слабым здоровьем и меньшим жизненным ресурсом.

К достижениям тех времён следует отнести денежные зарплаты колхозников. Хотя большей части крестьянства паспорта всё ещё не выдавались (только постановлением Совета Министров СССР № 677 от 28.08.1974 г. в сельской местности была распространена общегражданская паспортная система), в 1964 г. им впервые за всю истории советской деревни назначили пенсии — мужчинам с 65 лет и женщинам с 60 лет. В 1956 г. было отменено издевательское платное образование в школах с 8‑х по 10‑е классы и в вузах, введённое Сталиным в 1940 г.: в школе 150–200 руб. в год, в вузах 300–400 руб., — по тем временам практически средняя месячная зарплата[528]. К 1956 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР была отменена судебная ответственность за самовольный уход с предприятий и из учреждений и за прогул без уважительной причины. С предприятий стало возможным уволиться «по собственному желанию»[529].

Развитие массового строительства небольших квартир, в которые требовались и мебель, и холодильники, а вскоре и телевизоры, было не чем иным, как претворением в жизнь принципов Маленкова о развитии отраслей, работающих на человека. Технически это несоизмеримо более простая задача, чем строить рекордно высокие сталинские многоэтажки в Москве и недешёвые дома на сто и более лет, которые и поныне уважительно именуются «сталинками». Всё же знал талантливый политтехнолог, как увековечить своё имя в народной памяти. Хрущёвское изобретение малюсеньких квартир в недолговечных панельных домах называется не иначе как «хрущёвки», но чаще «хрущёбы». Видимо, всё же справедливо ярый сталинист Евгений Спицын назвал хрущёвский период не «оттепелью», а «слякотью», вынеся этот термин в название своей книги «Хрущёвская слякоть».

Ярким эпизодом хрущёвского правления стала позорная история с убийцей Льва Троцкого сталинским наёмником Рамоном Меркадером. Лев Давидович, как мы помним, стал последней жертвой из членов ленинского Политбюро. По потокам вылитой на него остервенелой лжи и очернению он сродни Лаврентию Берии. Уж слишком кололи глаза самодержцам Сталину, а затем и Хрущёву, явные успехи и таланты их антиподов. Вождь изо всех сил выкорчёвывал из памяти народа, что именно Троцкий был организатором Октябрьского переворота, создателем Красной армии, победителем интервентов и белогвардейцев.

Сам Хрущёв каялся перед Сталиным, что в молодости был троцкистом, но за все годы своего правления не удосужился объяснить, в чём суть «преступлений» Троцкого. На нём не было миллионов жертв голода, раскулачивания, оголтелой коллективизации и страшных потоков крови мирных жителей в годы репрессий, как в дальнейшем на наследниках «великого дела» Ильича. Не будем забывать, что Троцкий воевал с равным по силе противником, причём не за прочными стенами древнего Кремля, и не только на бронепоездах, а иногда и в поле, когда зачастую исход битвы был неизвестен до самого её конца. Тем не менее наёмный убийца ближайшего соратника Ленина, отсидевший 20 лет в мексиканских тюрьмах, Меркадер был с почётом принят Хрущёвым в Москве. Мало того, на глазах всего мира Хрущёв присвоил убийце звание Героя Советского Союза и вручил ему орден Ленина.

По большому счёту, нельзя записать в актив благих дел Хрущёва и предпринятую им попытку разоблачения культа личности Сталина, а главное — кровавых преступлений его режима. Для того чтобы провести решительную десталинизацию общества, Хрущёву не хватило, во-первых, ощущения прочности своего положения во власти и в международном коммунистическом движении. Во-вторых, понимания глубинной сути такого явления, как сталинизм с его однопартийностью, беззаконием и привилегиями для номенклатуры, зависимости от партии всех ветвей власти, включая СМИ — «четвертую власть». Решительная десталинизация была, пожалуй, по плечу крепко держащему власть триумвирату Берии, Маленкову и коммунистическому проповеднику Хрущёву в роли тарана по воплощению в жизнь мудрых решений.

В результате же хрущёвского разоблачения ни Россия, ни центральная власть государства не покаялась перед республиками, странами соцблока, серьёзно пострадавшими от сталинизма и дружно проклинавшими его, а заодно и, как следствие, сам Советский Союз. Очень скоро Россия и республики бывшего СССР (как и бывшие партнёры) оказались по разную сторону идеологических баррикад. Этот фактор также имел немалое значение при развале СССР.

Вряд ли больший вред, чем правление Хрущёва, могло принести СССР, как говорили в народе, «нашествие Мамая». Классикой жанра при хрущёвском разрушительном энергичном правлении являлись периодические разносы художников, писателей и поэтов. В этой связи любопытно, что при столкновении с Эрнстом Неизвестным на выставке 1962 г. в Манеже, получив от фронтовика достойный отпор, Хрущёв, после слов скульптора, что в нём соседствуют и ангел, и чёрт, проникся к нему уважением в такой степени, что завещал только ему увековечить место своего захоронения. Позднее, руководствуясь, очевидно, христианским всепрощением, скульптор выполнил надгробие для Хрущёва из чёрного и белого мрамора. Правда, за свои преступления в годы «Большого террора» в Московской области и на Украине, огромное количество смертных приговоров даже в период «оттепели», «раскулачивание» бывших хозяев артелей — предпринимателей, убийство главного организатора оборонной промышленности СССР Лаврентия Берии — достоин ли он белого цвета?

До сих пор покрыта непроглядным мраком гибель четвёртого участника «Тайной вечери», во время которой 21 июня 1941 г. ближе к ночи под давлением Сталина рождалась Директива № 1, стоившая немало человеческих жизней. Младший по должности и по возрасту её участник — 40‑летний заместитель начальника Генштаба генерал Николай Фёдорович Ватутин, не скомпрометировавший себя подписью под документом, доподлинно знал, что именно Сталин, не имевший на тот момент официальных полномочий главнокомандующего, обязал малоопытных в то время наркома обороны маршала Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова подписать директиву. А потому Николай Ватутин невольно превратился в опасного свидетеля, как для истории, так и для «Фемиды» при возможном ослаблении «сталинской» власти. Думаю, что история его ранения и гибельного лечения заслуживает отдельного рассмотрения. В арсенале талантливого политтехнолога Сталина просто не могло не быть методов «обходного» уничтожения наиболее авторитетных противников в ситуации, когда общественное мнение лучше не будоражить расстрелами.

Мы уже вспоминали, как очень кстати умирали сподвижники Сталина на самом старте его борьбы за власть. Немало его «друзей» и уровнем пониже скончались при странных обстоятельствах. Среди них любимый сын и секретарь Льва Троцкого Лев Седов, умерший в парижской больнице после элементарной операции по удалению аппендицита, а также его дочь Зинаида Волкова, покончившая жизнь самоубийством. Не менее загадочны смерти родного брата Надежды Аллилуевой 44‑летнего военного комиссара автобронетанкового управления Красной армии Павла Аллилуева, полпреда СССР в Китае Ивана Орельского с супругой, «пропажа» в 1940 г. жены царицынского друга Сталина, маршала Кулика и т. д. После войны произошел «несчастный случай» с председателем еврейского антифашистского комитета Соломоном Михоэлсом, в больнице умер маршал бронетанковых войск Павел Рыбалко, нелицеприятно высказывавшийся при генералах и Сталине в адрес спецслужб. Поэтому рассмотрим историю гибели Николая Ватутина более пристально и удивимся «случайному» стечению роковых обстоятельств.

Об успешном и заслуженном старте в 34 года в высшем воинском эшелоне свидетельствует его блистательная характеристика при направлении на учёбу в Академию Генштаба.

Поскольку в армии, в том числе и в связи с начавшейся чисткой старых кадров, остро чувствовался кадровый голод, нужна была молодёжь, Ватутину подвернулась возможность продолжить военное образование в Академии Генштаба. В результате прекрасной успеваемости приказом наркома Ворошилова ему досрочно было зачтено полное обучение. Ватутин был направлен в Киев на должность заместителя начальника штаба округа, который вскоре и возглавил. До июля 1937 г. Георгий Константинович Жуков был командиром кавалерийской дивизии, а затем командовал кавалерийскими корпусами по соседству ‒ в Западном особом военном округе в Белоруссии. Но сблизила их, несомненно, совместно проведённая операция по присоединению Бессарабии и Северной Буковины к СССР в июне — июле 1940 г. войсками образованного для этой цели Южного фронта (командующий ‒ генерал армии Г.К. Жуков, начальник штаба ‒ генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин). Ватутин с солидным образованием и богатым опытом практической штабной работы был для Жукова «палочкой-выручалочкой». Похоже, что Георгий Константинович ценил его талант и не ревновал к успеху.

Ещё раньше, в сентябре 1939 г., во время Польского похода судьба свела Николая Фёдоровича с Семёном Тимошенко, который на тот момент возглавлял войска Украинского фронта, временно образованного на основе Киевского особого военного округа. Он также имел возможность по достоинству оценить военный талант начальника штаба Николая Ватутина.

Вряд ли можно считать случайностью, что все три главных участника операций по присоединению территорий в скором времени оказались на самых высоких руководящих должностях. По хронологии это выглядело так: Семён Тимошенко назначен на должность народного комиссара обороны СССР 7 мая 1940 г., Николай Ватутин возглавил оперативное управление Генерального штаба 26 июля 1940 г., Георгий Жуков стал начальником Генерального штаба 14 января 1941 г. Он заменил на этом посту отработавшего всего полгода одного из главных виновников, наряду с Семёном Тимошенко, позорной по соотношению потерь финской кампании, маршала Кирилла Мерецкова. Но «спусковым крючком» немилости Мерецкова, стало собственное и, конечно же, «ошибочное мнение» будущего зэка и маршала. Вот что пишет по этому вопросу начальник Информотдела Разведуправления Генштаба подполковник В.А. Новобранец: «Теперь уже стало известно, за что был снят Мерецков. На совещании Главного военного совета совместно с членами Политбюро он заявил, что война с Германией неизбежна, что нужно переводить на военное положение армию и страну. Нужно укрепление границ. Его посчитали «паникёром войны» и отстранили от должности начальника Генерального штаба, назначив вместо него генерала Жукова…»[530]

Сам Георгий Константинович писал в своих мемуарах: «Надо откровенно сказать, ни у наркома, ни у меня не было необходимого опыта в подготовке вооруженных сил к такой войне, которая развернулась в 1941 году, а, как известно, опытные военные кадры были истреблены в 1937–1939 годах»[531]. Но опытный генштабист, а таким после расстрела маршала Егорова в 1939 г. оставался только маршал Шапошников, Сталину к началу войны нужен не был. У него был свой «план» начала войны. Заявление ТАСС от 13 июня 1941 г. о том, что в ближайшее время войны не будет, Директива № 1, приказы о покраске самолётов, обычно со снятым вооружением, арест в канун войны генералов-авиаторов, ремонт взлётно-посадочных полос, летние отпуска и т. д. — все это звенья одного «плана», ведомого лишь вождю. Имея огромное, но засекреченное в ту пору преимущество в танках, самолётах и прочем вооружении, войну Гитлера с Англией фактически на двух фронтах — в Атлантике и в Африке, а также будучи обороняющейся стороной, Сталин вряд ли сомневался в своём огромном превосходстве над Гитлером. Во всяком случае, шанс победить был велик. Но заставить Гитлера сделать первый шаг в удобное для Сталина время было очень непросто. В письме к Муссолини от 21 июня 1941 г. фюрер назвал этот шаг самым трудным в своей жизни[532].

Как это не странно звучит, но если бы не удалось заставить Гитлера начать войну в 1941 г., то вполне возможно, не Америка, а Германия стала бы первой ядерной державой, так же как она стала первой в мире обладательницей баллистических ракет «Фау‑2». Лучшие в мире на тот момент физики (Вернер фон Браун и нобелевский лауреат (1932 г.) Вернер Карл Гейзенберг) со своими внушительными командами работали до 1945 г. в Германии. В целом в Европе нобелевских лауреатов по физике было более 20 человек, а в США — всего 8.

Форсируя начало войны и провоцируя немцев на нападение любой ценой в 1941 г., в максимально невыгодный для Гитлера момент, Сталин тем самым брал в помощники вчерашних врагов — Англию и Америку, а главное отбирал у Гитлера возможность создания ядерной бомбы в условиях тяжелейшей войны! При таком раскладе он выступал спасителем не только страны, но и мира. Хотя, зная весь сталинский путь, можно предположить, что его главным стимулом было всё же личное место в истории, а сдерживание Гитлера могло осознаваться больше на интуитивном уровне. И хотя поначалу радиевые исследования начали вести ещё при Ленине в 1918 г., впервые о реальной возможности создания ядерного оружия Сталин узнал из докладной записки Лаврентия Берии № 1790/б СС от 06.10.1942 г., когда война уже была в самом разгаре.

Осуществив преступную Директиву № 1 и другие аналогичные мероприятия, Сталин, очевидно, посчитал, что троица генералов «от сохи» выполнила задачу прикрытия кровопролитного плана, заставившего Гитлера сделать первому неотвратимый шаг начала войны в удобное для нас время. Но, получив непредвиденно быстрое продвижение немцев к Москве, Сталин решил немедленно вернуть на должность начальника Генерального штаба суперквалифицированного бывшего полковника царской армии Бориса Михайловича Шапошникова, а его заместителем оставить также бывшего царского штабиста генерала Александра Михайловича Василевского. Николай Ватутин 30 июня 1941 г., к его радости, был переведён в войска на должность начальника штаба Северо-Западного фронта (командующий — генерал-полковник Ф.И. Кузнецов). В тот же день он во главе группы генералов и офицеров направился автотранспортом в Псков, где располагался штаб фронта. Северо-Западному фронту предстояли в ближайшем будущем тяжёлые испытания: обеспечить целостность фронта между Ленинградом и Москвой, содействовать обороне этих главнейших городов Советского Союза, фактически разрываясь в «войне на два фланга».

О высочайшей квалификации Ватутина свидетельствует тот факт, что вскоре главные стратеги — маршал Борис Шапошников и генерал Александр Василевский, испытывая острую нехватку квалифицированных специалистов, из всех фронтовых командиров вновь выбрали Ватутина для работы в Генеральном штабе. Перевод Николая Ватутина в Москву состоялся в мае 1942 г. Но в ходе реорганизации Генерального штаба Ватутин, как это ни странно, был назначен на должность заместителя начальника Генштаба по Дальнему Востоку, хотя на хорошо известном ему Северо-Западном направлении события в его отсутствие стали развиваться по наихудшему сценарию. Очевидно, возглавить восточное направление было некому. Хотя прекрасной кандидатурой мог бы стать Герой Советского Союза генерал армии Григорий Михайлович Штерн, как пять своих пальцев знавший этот район благодаря победным боевым действиям на озере Хасан и реке Халхин-Гол в 1938–1939 гг. Но в должности начальника Главного управления противовоздушной обороны в октябре 1941 г. Штерн вместе с другими Героями Советского Союза, элитой авиации, был расстрелян. Незавидной была и судьба маршала Блюхера, отслужившего на Востоке около 10 лет.

Будучи в момент нападения немцев наиболее грамотным штабистом и стратегом в сталинском окружении, Николай Ватутин, не зная до конца стратегические планы Сталина, ужасался, в какую жуткую игру по заманиванию Гитлера «на наживку» в виде первого эшелона наших войск по воле случая он оказался вовлечён. Именно поэтому он всеми силами рвался из Генерального штаба на фронт к более конкретному и определённому делу. По воспоминаниям Василевского, летом 1942 г. прямо на заседании Ставки Верховного Главнокомандующего, где обсуждалось тяжелейшее положение на Воронежском фронте, Ватутин обратился непосредственно к Главнокомандующему с личной инициативой отправки его именно на этот фронт, вместо терпящего неудачи командующего фронтом Филиппа Ивановича Голикова:

«Вдруг встает Николай Фёдорович и говорит:

— Товарищ Сталин! Назначьте меня командующим Воронежским фронтом.

— Вас? — И Сталин удивленно поднял брови.

Я поддержал Ватутина, хотя было очень жаль отпускать его из Генерального штаба.

И.В. Сталин немного помолчал, посмотрел на меня и ответил:

— Ладно. Если товарищ Василевский согласен с вами, я не возражаю»[533].

С этого момента в биографии Ватутина начались победная полоса командования фронтами и путь в сталинскую западню в 1944 г., когда исход войны уже был ясен. У вождя было тонкое чутьё на тех, кто не поддаётся его гипнозу, в котором огонёк и дымок неизменной трубки, возможно, играли не последнюю роль, наряду с мощнейшей системой талантливой пропаганды, поднявшей его к концу жизни до божественных высот. Наверняка в момент перевода Ватутина в войска Сталин доподлинно понял, что этот генерал находится вне поля действия его всесокрушающей воли, а следовательно, не менее опасен, чем Тухачевский и прочие казнённые маршалы и генералы. Но пока, до поры до времени, именно этот «штабной генерал», как презрительно его называли поначалу некоторые коллеги и немцы в разбрасываемых листовках, два труднейших года был и разработчиком, и участником сложнейших и крупномасштабных наступательных операций.

Неслучайно немецкие командиры только Ватутина из генералов всех стран и фронтов уважительно называли «шахматистом» и «гроссмейстером». А в советской офицерской среде у него было прозвище «психолог», которое закрепилось за ним ещё с 1920‑х гг., когда он был курсантом, а потом и начальником полковой школы, где не просто учил подчинённых азам военного дела, но и умел найти подход к каждому.

По-настоящему объективную оценку полководческому таланту и защиту от самого распорядителя высших званий в сталинское время не могло дать даже звание маршала, которое как бы уравнивало малообразованных друзей вождя — Будённого и, особенно, Ворошилова, с одной стороны, и Тухачевского, Егорова, Блюхера и Худякова — с другой. Причём у последних это высочайшее звание было легко забрано вместе с жизнью. Аналогично обстояло дело с арестом до начала боевых действий и последующим уничтожением 26 генералов, из них — 19 лучших сталинских соколов и начальников ПВО страны, обстрелянных в небе Испании, Хасана, Халхин-Гола, Китая и Финляндии. Восемь из них были Героями Советского Союза: Павел Рычагов, Иван Проскуров, Пётр Пумпур, Евгений Птухин, Эрнст Шахт, Сергей Черных, командующий ПВО страны Григорий Штерн и даже дважды Герой Советского Союза Яков Смушкевич. Что уж говорить о менее значимых званиях и наградах! Объективным критерием заслуг и военного мастерства были внешние оценки, но и они, увы, не становились охранной грамотой, даже если давались на самом высочайшем уровне. Так, маршала авиации Сергея Худякова не спасла ни высочайшая оценка его знаний президентом Америки Франклином Рузвельтом на переговорах в Тегеране, ни подаренный ему спортивный самолёт.

Маршал Жуков отмечал, что, вникая во все тонкости предстоящего дела, профессиональный штабист Ватутин брал на себя гигантскую нагрузку по оперативному планированию, чем выделялся среди советских командиров, привычно полагавшихся на работу своих, часто не очень квалифицированных, начальников штабов. Именно поэтому генералы вермахта, хоть раз сталкивавшиеся с ним на поле боя, ставили его даже выше прославленных позже маршалов Победы и давали ему интеллектуальные прозвища. Ватутину удалось быстро стабилизировать ситуацию на Воронежском направлении. И хотя в стратегическом раскладе этот фронт играл вроде бы второстепенную роль, но Николай Фёдорович сумел таким образом «вызвать огонь на себя», что огромное количество немецких войск, готовившихся к наступлению на Сталинград, навсегда остались холмиками «на марше». Маршал Василевский позднее писал о Ватутине: «Генерал Ватутин по заслугам снискал себе общее признание и всенародную любовь. Его имя — имя выдающегося мастера вождения войск, пламенного патриота Отечества, коммуниста, любимца солдат, навсегда связано с нашими победами под Сталинградом и Курском, при форсировании Днепра и освобождении Киева, на Правобережной Украине. Советские люди свято чтят его память…»[534].

Под руководством Ватутина, совместно с другими командующими, в ходе Сталинградской битвы была окружена группировка Паулюса, а затем прорван вражеский фронт шириной до 340 км и, в результате выхода в тыл немецкой группы армий «Дон», сорваны попытки деблокировать окружение. После чего наши войска перешли в наступление. За эти успехи Николай Ватутин был награждён главным «полководческим» орденом того времени — орденом Суворова 1‑й степени. Далее в 1943 г. от гитлеровцев была очищена северная часть Донбасса.

С конца марта 1943 г. он возвратился к командованию войсками Воронежского фронта. Под руководством маршала Георгия Жукова генералами Николаем Ватутиным, Иваном Коневым и Константином Рокоссовским были реализованы стратегические операции «Курская дуга» и «Полководец Румянцев». В ходе грамотно организованной обороны были значительно ослаблены силы атакующего противника, что позволило перейти в контрнаступление. Ватутин использовал танковые корпуса в роли ударной силы, что позволило войскам быстро продвинуться и оперативно преследовать противника. При этом были освобождены Белгород и Харьков, разгромлены 15 немецких дивизий, созданы предпосылки для освобождения Левобережной Украины. Наши войска выдвинулись на 300 км, а заслуги Ватутина были отмечены орденом Кутузова 1‑й степени.

Дальше были Битва за Днепр (август — декабрь 1943 г.), Киевская (октябрь — ноябрь 1943 г.), Житомирско-Бердичевская (декабрь 1943 — январь 1944 г.) и Ровно-Луцкая (январь — февраль 1944 г.) наступательные операции, в которых не раз проявился полководческий талант, доходящий до чудес изобретательности, генерала армии и, казалось бы, без пяти минут Героя Советского Союза и маршала Николая Ватутина. Но уже в ходе уникальных и победоносных операций, начавшихся с форсирования Днепра и до взятия Киева и Житомира, нельзя не заметить, как значимость одержанных Ватутиным побед принижалась, как звания и награды начали его «сторониться», а значит, незаметно накинутая на него петля начала затягиваться всё плотнее и плотнее.

Участникам форсирования Днепра и операции по освобождению Украины было присвоено около 2,5 тыс. званий Героя Советского Союза, то есть почти четверть от общего числа за всю войну. И только Ватутин, вместо заслуженной награды и звания маршала, получил вначале от Сталина наставительный урок, как нужно воевать, а затем, наиболее вероятно, подстроенное ранение и псевдолечение от сталинского подручного и способного ученика Никиты Хрущёва. Одно из таких поучений от «великого стратега» Сталина воспроизвёл в книге «Генеральный штаб во время войны» Сергей Михайлович Штеменко, бывший в то время начальником Оперативного управления Генштаба, которое ранее весьма успешно возглавлял сам Ватутин: «…Возможности выхода в тыл харьковской группировки противника ухудшились.

Такой вывод сделал [начальник оперативного отдела Генерального штаба. — Примеч. авт.] А.И. Антонов, докладывая обстановку Верховному Главнокомандующему в ночь на 22 августа [1943 г. — Примеч. авт.].

Садитесь и пишите директиву Ватутину, приказал мне Сталин. Копию пошлите товарищу Жукову.

Сам он тоже вооружился красным карандашом и, прохаживаясь вдоль стола, продиктовал первую фразу:

«События последних дней показали, что вы не учли опыта прошлого и продолжаете повторять старые ошибки, как при планировании, так и при проведении операций».

За этим последовала пауза ‒ Сталин собирался с мыслями. Потом, как говорится, на одном дыхании, был продиктован целый абзац:

«Стремление к наступлению всюду и к овладению возможно большей территорией без закрепления успеха и прочного обеспечения флангов ударных группировок является наступлением огульного характера. Такое наступление приводит к распылению сил и средств и дает возможность противнику наносить удары во фланг и тыл нашим далеко продвинувшимся вперёд и не обеспеченным с флангов группировкам».

Верховный на минуту остановился, из-за моего плеча прочитал написанное. В конце фразы добавил собственноручно: «и бить их по частям» […].

«Я ещё раз вынужден указать Вам на недопустимые ошибки, неоднократно повторяемые вами при проведении операций, и требую, чтобы задача ликвидации ахтырской группировки противника, как наиболее важная задача, была выполнена в ближайшие дни.

Это Вы можете сделать, так как у вас есть достаточно средств.

Прошу не увлекаться задачей охвата харьковского плацдарма со стороны Полтавы, а сосредоточить все внимание на реальной и конкретной задаче ликвидации ахтырской группировки противника, ибо без ликвидации этой группы противника серьезные успехи Воронежского фронта стали неосуществимыми».

[…] Верховный утвердительно кивнул и подписал бумагу. Через несколько минут телеграмма пошла на фронт»[535].

К 1944 г. Сталин уже прекрасно понимал, что каждая военная операция неповторима, и в ней такое множество нюансов, что из кремлёвского кабинета разглядеть их невозможно. Тем более что даже по оценкам немцев, «гроссмейстер» Ватутин был грамотнейшим командующим и, конечно, в поучениях не нуждался. Поэтому цель этой телеграммы могла быть только историко-политической. Она как исторический документ официально показывала, что Николай Ватутин стал воевать плохо. А значит, ни высочайшие награды, ни маршальское звание ему не положены. Хотя Конев за несколько меньшие, но тоже значительные победы получил и Звезду Героя Советского Союза, и звание маршала.

Неизвестно, конечно, сам Сталин сделал выводы о «вине» Ватутина в «значительных и ничем не оправданных потерях» и «утрате выгодного положения», или кто-то помог ему увидеть ситуацию именно таким образом. Главное, вождю могла не понравиться та твёрдость, которую обрёл Ватутин за годы войны. Как правило, все указания вождя выполнялись беспрекословно, невзирая на количество жертв и пленных, попавших в окружение, или оставленные по этой причине города и территории. Невообразимое количество жизней стоили приказы Сталина не сдавать Киев и Харьков в 1941 г., наступать по всем фронтам после его эйфории в результате труднейшей победы под Москвой в 1942 г., что привело к неисчислимым жертвам и тяжелейшим боям ослабленной армии в Сталинграде и на Курской дуге. Трудно учиться военному делу в 60 лет. Сверхкровопролитное форсирование Днепра в 1943 г. сходу, под давлением Сталина, показало это со всей наглядностью. Сочетание мастерства командующего и опытнейшего штабиста не позволяло Николаю Фёдоровичу «наступать на горло собственной песне», как того не раз требовал кремлёвский «стратег». Так, Ватутин был первым, кто нарушил «наимудрейший» приказ Сталина № 306 от 1942 г., предписывающий одноэшелонное построение соединений, что, конечно, не могло ускользнуть от внимания памятливого вождя. Произошло это, когда Ватутин, с присущим ему мастерством, внёс существенный вклад в победу под Сталинградом.

Во время Курской дуги, 6 июля 1943 г., противник прорвал первую линию нашей обороны. В тот же день Ватутин решает нанести контрудар танковыми резервами, в частности — 1‑й танковой армией Михаила Катукова, чтобы не дать двум немецким танковым группам соединиться. Но Сталин после разговора с Катуковым вмешался в действия командующего фронтом, запретив эту операцию. Позже проведённый анализ конкретной обстановки показал правоту Николая Ватутина. Даже за попытку контрудара на него обрушилось немало критики. Но самое суровое недовольство вождя он получил за сдачу Житомира, им же и отбитого почти одновременно с Киевом. Ватутин, взвесив силы, понимал, что оба города не удержать. Рисковать Киевом он не мог, так как его сдача имела бы пагубные последствия. В 1944 г. исход войны был уже ясен, и обойтись без выдающегося полководца, но весьма опасного свидетеля было несложно.

Хотя у народа мнение другое. Местные жители очень долго обвиняли Ватутина и Жукова в том, что они погнали под немецкие танки и снаряды безоружную местную молодёжь впереди наступающей армии. А главное — в том, что форсирование Днепра произошло исключительно благодаря этим ребятам, которых военачальники безжалостно бросали в Днепр и в «топку» войны. Конечно, дыма без огня не бывает. Вершители воли тирана в лице особых отделов были везде. Поэтому, чтобы самим не угодить под трибунал, высокие начальники, в том числе Жуков, вынуждены были участвовать в совершенно неподготовленном форсировании Днепра с ходу, когда не было ещё ни артиллерийской, ни авиационной подготовки[536]. Приходилось дублировать этот варварский приказ и командующему Воронежским фронтом. Приведём выдержку из приказа генерала Ватутина, отданного после долгих и небезопасных препирательств с Жуковым и даже со Сталиным: «Всем частям и соединениям по выходу к реке Днепр незамедлительно её форсировать в наиболее удобных местах и захватывать плацдармы на правом берегу реки Днепр, прочно закрепляя их за собой»[537].

Вот как описывает это бессмысленное и преступное форсирование участник тех событий, великий русский писатель-фронтовик Виктор Астафьев: «А на реку оборачиваться боязно. Светло как днем, хоть переправлялись в самую середку ночи. И наглушило нашего брата, как рыбы. Плывет солдатик-покойничек, отмаялся. Умели плавать, не умели, притворялись, храбрились — все одинаковы и все здесь, потому что так уж эта война была придумана, что и обстоятельный мужик не держался. А какая-то падла-политрук придумал плавсредство в виде плащпалатки, набитой сеном. Сам, курва, на таком сене не поплывет. Вот и несет покойничков»[538]. И форсирование Днепра, и бои за освобождение Киева и Украины были одними из самых напряжённых за всю войну. Достаточно сказать, что общая численность войск с обеих сторон была около четырёх миллионов, а фронт растянулся на 750 км. Жертвовать при этом приходилось живыми солдатами, среди которых, очевидно, были и в срочном порядке мобилизованные на местах жители, побывавшие в оккупации. Об этом писал, хоть и не делая на данном факте акцента, Виктор Петрович Астафьев, а Александр Петрович Довженко в дневнике в ноябре 1943 г. отметил: «Сегодня В. Шкловский рассказал мне, что в боях погибает огромное множество мобилизованных на Украине освобожденных граждан. Их зовут, кажется, чернорубашечниками. Они воюют в домашней одежде, безо всякой подготовки, как штрафные. На них смотрят, как на виновных. Один генерал смотрел на них в бою и плакал, — рассказывал мне Виктор, улыбаясь умной своей улыбкой»[539].

Главным организатором форсирования Днепра с ходу был старший по званию маршал Жуков. Думаю, что временами он уже просто физически уставал спорить со Сталиным, да и было это небезопасно. Сталин же, никогда не выезжая на место, считал своим долгом, совершенно не беспокоясь о жертвах, гнать и гнать войска в наступление. А глаза и уши, контролирующие выполнение его высочайшей воли, у него были везде. На самом деле просто объём сражений и фронтов был таким, что правитель не успевал мешать работать военным на большинстве направлений. А вот они действительно научились немалому за несколько лет «кровавой академии».

Ватутин «образца 1944 года» раз за разом показывал, что он уже не тот, кто безропотно участвовал в «Тайной вечере» 21 июня 1941 г. Генерал, перечащий вождю из-за ненужных жертв, становился опасным. С таким характером единственный незамаранный свидетель рождения Директивы № 1 делался вдвойне опасным. Ни Тимошенко, ни Жуков не смогут даже после смерти диктатора серьёзно обвинить Сталина перед историей в катастрофе начала войны, так как выльют при этом жуткую грязь и на самих себя, как на подписантов директивы.

А убирать генералов, а тем более ненадёжных свидетелей, Сталину было не привыкать. Вот только «в лоб», как до войны, было нельзя. Вождь чётко понимал, что разгорячённую войной «генеральскую братию» лучше пока не трогать. Следует «пойти другим путём», как говорил «непогрешимый» Ленин. Нужно, чтобы всё было «шито-крыто». Более того, для спокойствия фронтовиков в 1947 г. Сталин даже смертную казнь отменил. Только вот в 1950 г., когда всех, кого нужно, пересажал, раскидал по странам и округам, вдруг простой народ «взбунтовался» и потребовал вернуть казнь для шпионов и предателей[540]. Пришлось Сталину уступить народному чаянью, да и расстрелять тут же парочку маршалов — Сергея Худякова и Григория Кулика, а также с десяток генералов — Павла Понеделина, Николая Кирилова и др., дабы другим неповадно было. Но до этих показательных казней было ещё 6 лет.

В это время на Украине вовсю орудовали банды украинских националистов, рядом с Ватутиным находился услужливый, не раз лично вождём спасённый от НКВД и расстрела за киевский, харьковский котлы и другие провалы с рекордными жертвами, чемпион по репрессиям, член Политбюро Никита Хрущёв и его ставленник, член Военного совета фронта, «политрук» Константин Крайнюков. Сам Хрущёв настолько был замазан кровью жертв «Большого террора», что, конечно же, не задумываясь выполнял любой приказ или «товарищескую» просьбу главного коммуниста планеты товарища Сталина! Поэтому в Никите Сталин не сомневался.

Основные свидетели тех страшных дней — жена и дочь Николая Фёдоровича Ватутина, как и ряд авторов появившихся в последние десятилетия статей и книг, затрагивающих эту тему, уверены в том, что смерть генерала наступила неслучайно, и что к ранению и ходу «лечения» в немалой степени приложил руку генерал-лейтенант Хрущёв. Но все они не учитывают ситуацию с Директивой № 1, а потому ищут и находят мотивы преступления только на уровне Хрущёва, не понимая, что в жесточайшей иерархии, пронизанной «Смерш» и НКВД, один он на такой шаг не решился бы никогда. Они, не без оснований, полагают, что Хрущёв ревновал Ватутина к славе, но это не более чем дополнительный мотив к выполнению ответственного поручения вождя.

Когда Ватутин блестяще справился со своей задачей — форсированием Днепра и взятием Киева, наступил его звёздный час. Утром 6 ноября, за день до годовщины Октября, автомашины с Жуковым, Ватутиным и Хрущёвым въехали в город. В честь Киева салютовали в Москве 24 залпами из 324 орудий. Такое количество участвовало в салюте впервые.

Если бы не специфическое отношение Сталина, то звание маршала и звезду Героя Советского Союза, с учётом огромных достижений при защите Сталинграда и на Курской дуге, а главное — за взятие Киева 6 ноября 1943 г. генерал армии Николай Ватутин должен был получить не позднее Ивана Конева. Но высокая награда догнала уже только память о нём в 1965 г., после ухода в мир иной Сталина и отставки Хрущёва. Главный аргумент в споре, кто из двух Героев — Конев, получивший звание маршала 20 февраля 1944 г. и звание Героя Советского Союза в июле того же года, или Ватутин, более заслуженный, — конечно, блестящая операция по освобождению Киева. При этом Николаю Ватутину перед взятием Киева совместно с будущим маршалом бронетанковых войск, а в тот момент со своим подчинённым — командующим 3‑й танковой армией Павлом Рыбалко удалось талантливо переиграть опытных немецких генералов Эриха фон Манштейна и Германа Гота и провести сложнейшую операцию по дезинформации противника. Оставив на прежнем месте макеты танков и орудий, они скрытно, под прикрытием тумана, перегруппировали войска на другой берег Днепра. Только убедившись, что противник полностью дезинформирован и сосредоточил основные силы на отражении мнимой атаки, Ватутин силами танкового корпуса генерала Рыбалко начал атаку в совершенно неожиданном месте. Через два года «наградой» за проявленный характер маршалу бронетанковых войск Павлу Рыбалко, впервые посмевшему при генералах и при самом Сталине «бросить камень в огород НКВД» за выбивание в застенках показаний на Георгия Жукова, было «прописано» убийственное лечение в московском госпитале.

Для нацистов потеря Киева стала сокрушительным ударом. Удержанию основной части плодороднейшей Украины и Крыма Гитлер придавал в это время огромное значение и не жалел сил на срочное укрепление полосы обороны. Тем более что Днепр с его высоким берегом был мощнейшей естественной преградой. Удержание этих позиций и присоединение Украины к Германии было последним шансом для Гитлера оправдать в глазах нации огромную цену хотя бы такой победы. Поэтому он предпринял самые отчаянные усилия по возвращению «своей» территории и в ожесточённых атаках сумел снова захватить Житомир. Отход войск Ватутина из Житомира, как мы отмечали, вывел Сталина из себя. Он приказал Константину Рокоссовскому выехать под Киев, разобраться в случившемся и, при необходимости, взять командование 1‑м Украинским фронтом на себя. Позже Константин Константинович напишет в своих мемуарах: «Должен сознаться, что это распоряжение меня смутило. Почему разбор событий на 1‑м Украинском фронте поручается мне? Но раздумывать было некогда»[541]. Едва спасшийся из застенков Рокоссовский, конечно, понимал, чего ожидает от него «кремлёвский горец» (О. Мандельштам), а офицерская честь бывшего царского офицера победила смертельный страх. Хотя, по рассказам дочери, небольшой пистолет на случай ареста всегда был при нём. Он твёрдо усвоил, что смерть лучше, чем издевательства сталинских палачей. Уверен, что Сталин неспроста послал туда именно отсидевшего два года, а значит, сломленного, по его мнению, Рокоссовского, а, скажем, не Конева, Василевского или кого-нибудь ещё.

В своих воспоминаниях он отмечал: «Свои выводы об обстановке, о мероприятиях, которые уже начали проводиться войсками 1‑го Украинского фронта, и о том, что Ватутин, как командующий фронтом, находится на месте и войсками руководит уверенно, я по ВЧ доложил Верховному Главнокомандующему и попросил разрешения вернуться к себе. Сталин приказал донести обо всем шифровкой, что я и сделал в тот же день. А на следующее утро мне уже вручили депешу из Ставки с разрешением вернуться к себе на Белорусский фронт. <…> С Ватутиным мы распрощались очень тепло. Оба были довольны, что все окончилось так благополучно. Настроение свое Ватутин выразил в крепком-крепком рукопожатии. Из ответа, полученного из Москвы, я понял, что и Ставка считала, что я справился с ролью её представителя»[542].

Если бы Константин Константинович дрогнул и дал ожидаемое от него заключение о вине Ватутина по Житомиру, то у Сталина появился бы шанс упечь руками Рокоссовского Николая Фёдоровича в места не столь отдалённые, откуда большинство «лишних» людей не возвращались. Естественно, при этом разрешилась бы и проблема «тайной вечери» по Директиве № 1. Но Рокоссовский, на себе испытавший сталинские нары и кары, совершил редкий для того времени подвиг — не побоялся поддержать намеченного в очередные жертвы командующего армией. Такое братство генералов, конечно, не могло не насторожить «хозяина всея Руси». После 1945 г. он не пожалел усилий на дискредитацию Жукова и других героев, а также разослал главных маршалов подальше от Москвы и друг от друга. Даже сам праздник — День Победы, объединяющий фронтовиков, с 1947 г. был отменён на долгие 18 лет.

Поэтому при освобождении Украины в победных реляциях по итогам Житомирско-Бердичевского и Корсунь-Шевченковского сражений фигурировал в основном 2‑й Украинский фронт. В результате при жизни у Ватутина было всего четыре награды: ордена Ленина, Боевого Красного Знамени, Кутузова и Суворова. Ну и ещё два ордена от союзников — монгольский и чехословацкий. Хотя Ватутин, несомненно, заслуживал большего. Внук Николая Фёдоровича, Александр Ватутин, просматривая семейные архивы, нашёл письмо бабушки, Татьяны Романовны, Никите Сергеевичу Хрущёву, написанное в 1959 г. В письме говорилось, что на Украине чтят Ватутина и хотят, чтобы ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Но Хрущёв не удосужился даже ответить вдове генерала армии, хотя во время ранения Николая Ватутина изо всех сил играл роль настолько близкого его друга, что лечиться поместил не в госпиталь, а у себя дома. И только в первый год «воцарения» Леонида Брежнева справедливость была восстановлена: звание Героя Советского Союза Николаю Фёдоровичу Ватутину было присвоено посмертно.

Верный своей привычке досконально изучать местность возможных боёв и чаще видеть свои армии и их командиров, Николай Фёдорович предпринял неблизкую поездку в штаб 13‑й армии к генералу Николаю Пухову. Жуков в своих воспоминаниях пишет, что советовал Ватутину послать вместо себя в инспекционную командировку своих заместителей: «Николай Фёдорович настаивал на своей поездке, ссылаясь на то, что давно не был в 60‑й и 13‑й армиях. Его поддерживал член Военного совета. Наконец я согласился, имея в виду лично заняться со штабом фронта, управлением тыла и командующими родами войск»[543]. Вот что пишет в своих мемуарах о той злополучной поездке сам главный политработник, член Военного совета 1‑го Украинского фронта, генерал Константин Васильевич Крайнюков, ехавший в одной машине с Ватутиным из Ровно в Славуту в 60‑ю армию после посещения обозначенной несчастливой цифрой 13‑й армии (любители «мистики» могут к этому добавить, что ещё и год был високосный, и добавочная дата — 29 февраля — единственная за всю войну). Вдруг, по словам Крайнюкова, командующий совершенно неожиданно вмешался в маршрут движения: «А зачем нам, собственно, делать крюк по шоссе? Этот просёлок тоже ведёт в Славуту. Здесь всего каких-нибудь двадцать пять километров. Черняховский, наверное, заждался нас. Давайте не будем делать объезд через Новоград-Волынский»[544].

И далее: «Мы свернули. Дорога петляла по лощинам и буеракам, мимо маленьких рощиц. Проехали одно село, другое. Нигде ни души, словно всё вымерло. И вдруг послышалась стрельба. Машина с охраной, въехавшая было в село Милятин, быстро дала задний ход. Порученец командующего полковник Н.И. Семиков взволнованно выкрикнул:

— Там бендеровская засада! Бандиты обстреляли машину и теперь наступают на нас.

— Все к бою! — выйдя из машины, скомандовал Ватутин и первым лёг в солдатскую цепь.

Из-за строений показались бандиты, рассыпавшиеся по заснеженному полю. Их было немало, а наша охрана состояла лишь из десяти автоматчиков. Обстрел всё более усиливался. Факелом вспыхнул легковой автомобиль командующего, подожжённый зажигательными пулями. Затем запылала и другая машина. Бендеровцы приближались. Наши автоматчики, занявшие позицию в глубоком придорожном кювете, открыли огонь. Заговорил и пулемёт. Длинной очередью ударил по врагу находившийся возле нас рядовой Михаил Хабибуллин. Организованный отпор охладил пыл бандитов. Они залегли и в атаку поднимались уже менее уверенно.

Я посоветовал Николаю Фёдоровичу взять портфель с оперативными документами и под прикрытием огня автоматчиков выйти из боя. Он наотрез отказался, заявив, что командующему не к лицу оставлять бойцов на произвол судьбы, а портфель приказал вынести офицеру штаба, дав ему в сопровождение одного автоматчика. Когда офицер замялся в нерешительности, генерал Ватутин настойчиво повторил:

— Выполняйте приказ!

Офицер и автоматчик, скрытно пробираясь по кювету, двинулись к лесочку.

На фоне закатного неба было отчётливо видно, как перебежками подбираются бандиты, намереваясь охватить нас с двух сторон.

Бой продолжался. Во время перестрелки генерал армии Н.Ф. Ватутин был тяжело ранен. Мы бросились к командующему и положили его в уцелевший газик. Под обстрелом врага открытая машина проехала немного»[545].

Увы, даже неискушённому читателю очевидно, что генерал того же профиля работы, что и Хрущёв, которому он косвенно, конечно же, подчинялся, мягко говоря, неточно и нелогично описывает события той злополучной ночи, или попросту врёт. Причём это не случайная ложь из-за провалов в памяти, а носит явно тенденциозный характер, как и у Хрущёва. Направлена она на выставление опытнейшего штабиста Николая Ватутина в невыгодном свете в качестве легкомысленного вояки, самого подставившего себя под вражеский выстрел. Не мог опытный военачальник, командир самого большого в ту пору фронта, вести себя как азартный молодой лейтенант, желающий то ли порисоваться перед солдатами, то ли померяться силами с бандитами, чья численность неизвестна, если бы в их колонне не было такой «малости», как Хрущёв. Совсем иное дело — воодушевлять бойцов собственным примером, вынужденно защищая приближённого Сталина или ведя решающие бои за взятие, например, Киева или Сталинграда. В таких ситуация Ватутин мог позволить себе пойти в атаку, за что получал порой нагоняй от самого Георгия Жукова, но совсем другое дело — случайная, якобы бандитская перестрелка. Со слов Крайнюкова, только получив ранение, командующий и компания покинули поле боя.

Нельзя не задать автору мемуаров совершенно наивный вопрос: «А что мешало уехать или уйти с поля боя до ранения командующего фронтом?». Или всё же прикрывали машину «хозяина» Украины и члена Политбюро Хрущёва, как это и было первоначально написано в мемуарах Жукова? Для разворота на узкой дороге требуется немало времени. Если задачу по ликвидации ненужного свидетеля и строптивого военачальника поставил Сталин, то долг Хрущёва выполнить задание, как говорится, «под ключ», то есть проследить от начала и до конца лично, подставив Ватутина под немудрёный выстрел снайпера в ногу, и доложить Сталину, что первая часть операции успешно завершена.

Невозможно найти показания главного свидетеля — самого пострадавшего, которые бы всё расставили на свои места. А ведь между ранением и смертью прошло 1,5 месяца, и большую часть времени состояние Ватутина было сносным. Уже этот один факт свидетельствует о высочайшей заинтересованности в отсутствии достоверного описания случившегося. Либо показания Ватутина уничтожены, либо был запрет тревожить его всякими «мелочами».

Без заслона для Хрущёва с участием Ватутина всё, описанное Крайнюковым, похоже на анекдот: «Вначале наступали мы, потом немцы… а затем пришёл лесник и всех разогнал». Не похож на правду и такой принципиальный в данной ситуации факт, как внезапное изменение маршрута на ночь глядя первоклассным штабистом, привыкшим лично, заранее и основательно планировать все операции. Это безрассудное ребячество не в стиле опытного командующего, за плечами которого три года войны. Похоже, что деликатное поручение по доставке командующего под выстрел снайпера или кого-то из свиты сам автор противоречивых мемуаров и выполнял в паре с Хрущёвым.

Параллельно с лечением генерала шло разбирательство произошедшего, чем занимались компетентные органы. Сохранилось три документа, при чтении которых нужно иметь в виду, что все расследователи подчинялись одному и тому же дирижёру — ставленнику Сталина Хрущёву. И только всегдашняя безалаберность и невозможность всем и каждому раскрывать тайну преднамеренных действий вносят некоторое разнообразие в описание обстоятельств ранения командующего. Наша задача постараться держать в голове логику всех предшествующих событий от момента рождения Директивы № 1 до «просыпанных» на организаторов рокового переезда наград и их дальнейшего карьерного взлёта.

Итак, рассмотрим первый документ — «Аналитическую справку заместителя начальника Управления контрразведки «Смерш» 1‑го Украинского фронта А.М. Белянова по факту нападения бандгруппы УПА на командующего войсками 1‑го Украинского фронта генерала армии Н.Ф. Ватутина»: «Расследованием установлено, что Военный Совет фронта, закончив работы в штабе 13‑й армии 29/II—44 года в 16 ч. 30 мин., выехал для работы в штаб 60‑й армии. Для особых поручений Командующего, полковник Семиков выслал офицера оперотдела штаба фронта — майора Белошицкого, — разведать три маршрута проезда из гор. Ровны в гор. Славута, а именно:

Ровно — Здолбунов — Острог — Славута.

Ровно — станция Анежин — Славута.

Ровно — Гоща — Милятын — Вельбовки — Славута.

По последнему маршруту Военный Совет фронта утром 28 февраля 1944 года прибыл из 60‑й армии в штаб 13‑й армии.

Возвратившийся из разведки маршрутов майор Белошицкий доложил Военному Совету фронта, что наиболее благоприятным маршрутом является первый, то есть Ровно — Здолбунов — Острог — Славута. Доклад производился в присутствии командующего 13‑й армией генерал-лейтенанта Пухова и члена ВС армии — генерал-майора Козлова.

Одновременно было доложено, что два других маршрута не пригодны из-за плохой дороги и наличия данных от местных жителей о заражённости этих районов бандеровскими бандами, в частности приводился пример майором Белошицким о происшедшем бое между партизанами и бандой в селе Гоща 28/II—44 года.

Командующий фронтом принял решение ехать по маршруту через населённый пункт Здолбунов — Острог — Славута, а полковник Семиков в соответствии с принятым решением часть охраны во главе с командиром взвода роты охраны штаба фронта на машине «Студебеккер» выслал вперёд по выбранному маршруту с задачей проверить маршрут и ожидать их в Здолбуново.

Перед отъездом Военного Совета фронта генерал-лейтенант Пухов предложил ехать в Славуту через Новоград-Волынский или по старому маршруту, по которому Военный Совет ехал в армию, то есть через Гоща — Милятын, который он считал также безопасными. После чего ВС фронта согласился ехать по маршруту Гоща — Милятын.

Ни Командующий армией генерал-лейтенант Пухов, ни член ВС армии генерал-майор Козлов, несмотря на позднее время и наличие засорённости участка армии вооружёнными бандами, не предложили дополнительной охраны и бронированных средств для передвижения Военного Совета фронта.

Примерно в 19.00 29/II—1944 года в населённом пункте Милятын машины Военного Совета фронта подверглись нападению вооружённой банды в количестве 300–350 человек, в результате нападения был тяжело ранен в ногу командующий фронта генерал армии тов. Ватутин.

Следовавший в первой машине майор Белошицкий, въезжая на северную окраину села, заметил в центре села толпу, а также услышал отдельные выстрелы, остановив свою машину и приказав ей развернуться. Белошицкий побежал к остановившейся машине командующего доложить о подозрительном шуме и стрельбе. Командующий приказал выяснить, что это за группа, но в это время заметившая их банда начала быстро рассосредотачиваться для обхода справа и слева. Одновременно из домов был открыт пулемётно-автоматный огонь по группе Военного Совета, вышедшей из машин.

Шофёрам машин было приказано развернуться, однако разворот сделали три машины, а машина Командующего осталась на месте.

Во время отхода командующего и других тов. Ватутин был тяжело ранен и бойцами личной охраны Царёвым и Кочетковым был посажен на подошедший «Додж» и вывезен из зоны обстрела. Пройдя некоторое расстояние, «Додж» опрокинулся, и раненый Командующий был пересажен на подошедший «Виллис», который через некоторое время также завяз в грязи. После чего раненый был положен на сани, а впоследствии из саней Командующий снова был пересажен на «Виллис» и лишь впоследствии был доставлен в госпиталь подошедшей санитарной машиной.

Тов. Ватутин находится в армейском госпитале 13‑й армии № 506 в гор. Ровно»[546].

Как мы видим, этот отрывок из справки частично проливает свет на вопрос о том, кто и как принимал решение двигаться по определённому маршруту. Ситуация довольно странная. Как положено, была произведена разведка трёх маршрутов до г. Славуты. Было установлено, что безопасный только один: Ровно — Здолбунов — Острог — Славута. Именно по нему на «студебекере» вперёд был отправлен взвод охраны, который должен был проверить дорогу и ждать Ватутина в Здолбуново. Однако перед самым отъездом командующий 13‑й армией генерал-лейтенант Пухов предложил на выбор ещё два варианта: более длинный и также относительно проверенный путь через Новоград-Волынский и старый маршрут, по которому Ватутин ехал к Пухову в армию, то есть Гоща — Милятын. Этот маршрут Пухов также обозначил как безопасный. Опытнейший штабист Ватутин мог принять предложение Пухова только при условии, что тот уверил его в надёжности пути, ссылаясь, очевидно, на новые разведданные. В некоторых, не самых надежных, источниках есть информация, что Пухов умышленно дал неверную информацию начальнику контрразведки Александрову о передислокации штаба, и он разминулся с командующим фронтом. Его показаний о степени безопасности маршрутов в документах расследования нет. Не было этой информации и у Ватутина. В результате командующий фронтом согласился с Пуховым и поехал по маршруту Гоща — Милятын с мизерной для таких мест охраной в 10 человек.

Этот документ уже высвечивает очень странную забывчивость Крайнюкова. По его мемуарам, Ватутин сам, вопреки всем правилам, неосмотрительно в дороге предложил срезать путь, а про советы генералов Пухова и Козлова у него нет ни слова. Кроме того, в справке и близко нет «мальчишески — задорного эпизода»: «Все к бою! И первым лег в солдатскую цепь». Ехавший с Ватутиным в одной машине Крайнюков, конечно, на всю жизнь запомнил бы всё связанное с этим злосчастным днем, где смерть прошла также и рядом с ним, если он не был соорганизатором рокового выстрела.

А так и маршрут Ватутин по глупости изменил, и поиграть в войну с солдатиками решил, и с документами отказался покинуть поле боя. В общем, не «гроссмейтер», и не «шахматист» и не единственный из командующих, дважды призывавшийся в мозговой центр Вооружённых сил СССР — Генеральный штаб, а сплошное недоразумение. Такая тенденциозность как раз с головой выдаёт автора мемуаров. Но и документы расследования были не на высоте. В справке повторяется более чем странная цифра нападавших. Непонятно, как 10 человек на четырёх машинах смогли отбиться от 300–350 бандитов, которые наверняка задолго видели по фарам плывущий им в лапы кортеж.

А вот второй документ — «Докладная записка народного комиссара внутренних дел УССР В.С. Рясного по факту нападения бандгруппы УПА на командующего войсками 1‑го Украинского фронта генерала армии Н.Ф. Ватутина»: «Зам. народного комиссара внутренних дел Союза ССР комиссару государственной безопасности 2‑го ранга тов. Чернышёву.

29 февраля с. г. Командующий 1‑м Украинским фронтом генерал армии тов. Ватутин в сопровождении 10 человек охраны на трёх автомашинах следовал к линии фронта, проходящей в районе гор. Острог Ровенской области.

В непосредственной близости к фронту все три машины были обстреляны со стороны банды около 30–40 человек. В результате этого тов. Ватутин был ранен в бедро, кость не повреждена. Охрана энергично отстреливалась.

Шофёр машины, на которой ехал тов. Ватутин, быстрым манёвром вывел машину из зоны обстрела и доставил его в штаб фронта.

Бандитам удалось окружить одну машину, на которой находилось три человека, и в перестрелке последние были убиты.

Бойцы, находившиеся в третьей машине, отстреливаясь, уехали в расположение воинских частей.

После этого в район происшествия выехали части охраны тыла и полевые и под руководством «Смерш» фронта ведут розыски бандитов, которые скрылись»[547].

Этот короткий текст больше похож на правду — и по количеству нападавших, и по ранению Николая Фёдоровича «не в солдатской цепи с автоматом в руках», а непосредственно в машине, пока она разворачивалась. В такой ситуации вполне вероятен выстрел снайпера, которому была поставлена задача именно ранить, а остальное по отработанной схеме доделают агенты в «белых мантиях». Бандиты при этом могли быть настоящими, чтобы информация не расползлась. Небольшой бой и жертвы тоже наверняка были. И только снайперы должны были чётко проинформировать, в какой машине и где сидит «клиент». Но данный документ не отвечает на вопрос о виновниках происшествия. Из записки ясно, что, как и положено, начались активные поиски, или инсценировка поиска бандитов, напавших на генерала. Акцентирование внимания на то, что всё произошло вблизи линии фронта, как бы намекает, что дело почти фронтовое, поэтому особенно и расследовать нечего. На войне, как на войне. Видимо поэтому в докладной НКВД даже не был поставлен обычный для них вопрос о виновниках происшествия — «предателях или шпионах».

И наконец, третий документ — «Докладная записка начальника Управления контрразведки НКО «Смерш» 1‑го Украинского фронта Н.А. Осетрова секретарю ЦК КП(б) У Н.С. Хрущёву об обстоятельствах нападения украинских националистов на командующего войсками 1‑го Украинского фронта Н.Ф. Ватутина»: «Расследованием обстоятельств, при которых было совершено нападение на Командующего фронтом генерала армии т. Ватутина, установлено:

29 февраля 1944 г. примерно в 19.00 в населенном пункте Милятын Острогского района бандгруппа численностью в 100–200 человек обстреляла машину командующего Первым Украинским фронтом генерала армии т. Ватутина и машины его сопровождавшие, вследствие чего тяжело ранен в ногу генерал армии т. Ватутин.

29 февраля 1944 г., закончив работу в штабе 13‑й армии, в 16.30 т. Ватутин выехал в район расположения штаба 60‑й армии в г. Славута.

Перед отъездом генерала армии т. Ватутина и других командующий 13‑й армией Пухов предложил ехать в Славуту через Новоград-Волынский.

Член Военного Совета армии Козлов предложил ехать также через Новоград-Волынский или же по маршруту: Ровно — Гоща — Милятын (по которому ехал т. Ватутин в 13‑ю армию), с чем т. Ватутин и согласился.

Несмотря на позднее время и наличие по маршруту Гоща — Милятын — Славута вооруженных банд, что Военному Совету 13‑й армии было известно из сообщений Отдела «Смерш» той же армии, генерал-лейтенант Пухов и генерал-майор Козлов для сопровождения командующего фронтом т. Ватутина не направили дополнительной охраны и не предложили бронированных средств передвижения.

Полковник Семиков, зная, что часть охраны Военного Совета фронта направлена по другому маршруту, также не предложил Военному Совету 13‑й армии усилить имевшуюся охрану.

Кроме этого, Военный Совет 13‑й армии о передвижении командующего фронтом из г. Ровно в г. Славута не поставил в известность отдел контрразведки «Смерш».

В результате беспечности в охране командующего фронтом т. Ватутина, его и вместе с ним следовавшие машины, не подозревая о наличии вооруженной банды, въехали в с. Милятын, где и был произведен обстрел и ранение т. Ватутина.

Необходимо отметить, что Военный Совет фронта также систематически был информирован о наличии активно действующих бандгрупп на участке 13‑й армии, и члены Военного Совета фронта лично были предупреждены о принятии мер предосторожности при поездках в части 13‑й армии.

Следует отметить, что сопровождавшая командующего личная охрана и шофера вели себя достойно и мужественно, за исключением Моноселидзе, шофёра члена Военного Совета т. Крайнюкова, который во время обстрела проявил трусость, угнал машину, и сам участия в отражении нападения не принимал.

Моноселидзе задержан и в отношении его ведётся следствие.

Для ликвидации банды отделом контрразведки «Смерш» 60‑й армии в село Милятын в ночь с 29 февраля на 1 марта с. г. была выслана оперативная группа в количестве 60 человек, но к моменту приезда опергруппы банда из села Милятын ушла, и подавляющее большинство населения этого села также отсутствовало[548].

Далее следует довольно подробный отчёт о мерах, принятых по уничтожению бандформирований в данном районе, и попутно о поиске участников покушения на командующего. Спрашивается, что же мешало спецслужбам либо до прибытия командующего провести эту операцию, либо даже совместить её с днём приезда? Видно, что в докладной записке Осетров указывает 100–200 бандитов, не решаясь озвучить совсем невероятную цифру в 350 чел., придуманную старшим по рангу после Ватутина политработником Крайнюковым. Осетров также возлагает вину за случившееся на военных, в частности, на генерал-лейтенанта Пухова и генерал-майора Козлова, изменивших маршрут, не обеспечив должное сопровождение командующего фронтом и не оповестив органы «Смерш» об изменении маршрута.

Хотя все «расследователи» работали по горячим следам ЧП, никто не удосужился поговорить с самим потерпевшим и охраной. Кто, как не Ватутин, доподлинно знал всю информацию по характеру боя, выбору маршрута и наличии с ними Хрущёва? Похоже, что с Ватутина взяли расписку о неразглашении информации, так как детали его поездки и ранения никогда не всплывали в рассказах его близких — жены, дочери и внука-историка. Можно предположить, что таким образом была засекречена поездка члена Политбюро, первого секретаря компартии Украины — Хрущёва, чтобы «злые языки» не выстраивали «версии» о том, что Никита Сергеевич сначала отправил Ватутина под выстрел, а потом через явно преступное лечение у себя в особняке — на тот свет. В эту, на первый взгляд не самую вероятную, картину вписывается и уже упомянутый факт из мемуаров Георгия Жукова о том, что он советовал Ватутину отправить вместо себя заместителей. Таким веским аргументом в пользу поездки могло стать желание Хрущёва посетить войска — пообщаться с командующими армий, политработниками, а главное — сопроводить Ватутина в подготовленную западню и отчитаться в Кремль об успешном ходе операции.

Вольно или невольно наиболее правдиво изобразил ситуацию на «поле боя» заместитель начальника управления контрразведки «Смерш» 1‑го Украинского фронта А.М. Белянов. По его сведениям, все машины после начала стрельбы развернулись, и только автомобиль командующего не тронулся с места. Следовательно, Николай Фёдорович должен был выскочить из машины, чтобы пересесть в другую. А это самый благоприятный момент для выстрела для снайпера или кого-либо из группы сопровождения. Но причина остановки автомобиля командующего в акте не названа. Если это обычная неисправность, то должны быть виновные, готовившие машину в дальний путь. Нельзя не заметить, насколько картина «боя» из справки «Смерш» отличается от явной выдумки Крайнюкова, который и после смерти Ватутина, очевидно, ненавидел того, кого предал.

Сквозь общую ложь и недосказанность просочилось ещё одно весьма важное несоответствие воспоминаний «комиссара» фронта и документов «Смерш». Согласно Крайнюкову, «машина с охраной, въехавшая было в село Милятын, быстро дала задний ход». Если передовая машина выскочила из села, то командующий и подавно в него не въехал. Бой, по воспоминаниям, протекал в поле: «Из-за строений показались бандиты, рассыпавшиеся по заснеженному полю». Значит снайпер, тем более в позднее время и при плохой видимости в его версии практически исключён. Тогда как начальник фронтового «Смерш» Осетров, не согласуясь по таким «мелочам» с Крайнюковым, пишет, что «…машины, не подозревая о наличии вооруженной банды, въехали в с. Милятын, где и был «произведен обстрел и ранение т. Ватутина». Аналогично и заместитель начальника «Смерш» Украинского фронта Белянов отмечает: «Примерно в 19.00 29/11—1944 года, в населенном пункте Милятын, машины Военного Совета фронта подверглись нападению вооруженной банды 300–350 человек…»

Как видим, смершевцев хватило, чтобы заметить только несуразную численность противника, а место столкновения они показали, очевидно, правдиво, со слов охраны. Для того чтобы выстрелить в командующего из окна дома или с чердака, не нужно быть суперснайпером. Совершенно очевидно, что для успешной атаки машин, въехавших в село вечером, не нужно ни 300 чел., ни 100–200, ни даже 30–40, а достаточно 5–7 чел., чтобы из укрытий уничтожить всю немудрёную колонну и при этом не перестрелять друг друга.

Проанализировав крупицы правды, которые пробиваются через приведённые свидетельства, можно сделать однозначный вывод, что была дана команда не допрашивать досконально охрану, не беседовать с Ватутиным, не сопоставлять факты, то есть не проводить глубокое расследование. И это притом что Крайнюков, как видно из его мемуаров, сразу сообщил о происшествии самому Сталину по телефону, а в дальнейшем, по результатам медицинского обследования Ватутина, направил и «письменное донесение». Далее по переписке Хрущёва мы видим, что Сталин при всей своей занятости постоянно «держал руку на затухающем пульсе больного». Спрашивается, если Сталин лично получал информацию о ходе «лечения» Ватутина, то где «шпионы и предатели», допустившие гибель без пяти минут маршала, где доскональное разбирательство? Уже одно это свидетельствует, что ранение, переросшее в убийство, было, по всей вероятности, заказным.

Продолжим анализировать другие косвенные данные, подтверждающие гипотезу о профессионально организованных ранении и «лечении» командующего фронтом. Кроме того, что не последовало тщательного дознания и наказания виновных в обеспечении охраны командующего и выборе маршрута, ни на чьей карьере и наградах, кроме самого Ватутина, данное ЧП не отразилось. Примечательно, что за три года войны у Крайнюкова было 4 ордена, а за год с небольшим (до июня 1945), его грудь украсило целых 6 орденов, и сама его карьера вскоре резко пошла вверх. Из них 3 ордена, включая орден Красного Знамени, он получил в 1944 г., смертельном для его начальника. Всего же грудь «великого политработника» украсило 13 орденов. О явном покровительстве своему подельнику Хрущёва косвенно свидетельствует тот факт, что «за подвиги» уже в мирное время из его рук Крайнюков получил ещё 4 ордена.

Не был обижен наградами и другой участник операции — командующий 13‑й армии генерал Николай Пухов. Уже в 1944 г., вместо выводов о ненадлежащей охране командующего фронтом, его грудь украсили 3 ордена. Да и сам Хрущёв в этом же году снова стал «хозяином» Украины и без участия в боях был награждён вторым орденом Ленина.

В то же время Николай Фёдорович ни при Сталине, ни при Хрущёве не получил ни одной посмертной награды. Память о нём и его гибели в годы их правления откровенно предали забвению. Это ли не свидетельствует о том, что трагедия не была случайностью?

В разных изданиях мемуаров Жукова описание событий отличается на такую «малость», как наличие в тот злополучный вечер в небольшой колонне машин Никиты Хрущёва. Только защищая члена Политбюро, Ватутин мог выскочить из машины и схватиться вместе с солдатами охраны за оружие, прикрывая разворот транспорта Хрущёва, чья жизнь была более весома на сталинско-номенклатурных весах. Такой важный эпизод, как наличие члена Политбюро в поездке, Георгий Константинович перепутать, конечно, не мог, но мог исключить под давлением всесильной цензуры.

Укажем на разночтения в книге Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления»:

1. Издательство АПН, Москва, 1969 г. (1‑я часть тиража; печать книги, очевидно, была остановлена для внесения поправок): «Н.Ф. Ватутин объезжал войска 60 армии. Впереди ехала охрана. Н.Ф. Ватутин был во второй машине со своим адъютантом и стрелком, а за ним на некотором удалении шли две машины Н.С. Хрущёва. Они попали под обстрел… бандеровцев. Н.Ф. Ватутин, выскочив из машины, вместе со стрелками стал огнём прикрывать отход других машин. Во время перестрелки Николай Фёдорович был ранен в бедро»[549].

2. (2‑я часть тиража того же издания): «Как потом выяснилось, Н.Ф. Ватутин объезжал войска 60‑й армии. Впереди ехала охрана. Н.Ф. Ватутин был во второй машине вместе с членом Военного совета К.В. Крайнюковым и адъютантом.

Въехав в одно из сел, машины попали под обстрел бандитско-диверсионной гpynnы бандеровцев. Н.Ф. Ватутин, выскочив из машины, вместе с офицерами вступил в перестрелку, во время которой был ранен в бедро». Имеется следующее примечание: «В первой части тиража настоящего издания этот эпизод был изложен недостаточно точно. (Ред.)»[550]. Таким образом, если в 1‑й части тиража Н.Ф. Ватутин, Н.С. Хрущёв, офицеры и охрана ехали на четырёх машинах, то во 2‑й части того же издания две машины Хрущёва просто исчезли, то есть командующий фронтом уже не прикрывал бегство будущего своего «лекаря».

3. В следующих изданиях мемуаров Г.К. Жукова исчезает «примечание». Обстоятельства ранения Ватутина уже описываются так: «Генерал армии Н.Ф. Ватутин и член Военного совета фронта генерал-майор К.В. Крайнюков 29 февраля в 16 часов 30 минут в сопровождении охраны в количестве восьми человек выехали из штаба 13‑й армии (район города Ровно) в 60‑ю армию (район города Славута) по маршруту Ровно — Гоща — Славута.

В 19 часов 40 минут Николай Фёдорович и сопровождавшие его лица, подъехав к северной окраине села Милятын, увидели толпу людей примерно в 250–300 человек и одновременно услышали одиночные выстрелы, раздавшиеся из этой толпы.

По указанию Н.Ф. Ватутина машины остановились, чтобы выяснить, что случилось. Внезапно по машинам был открыт ружейный огонь из окон домов. Это были бандеровцы.

Н.Ф. Ватутин и охранявшие его лица выскочили из машин и стали прикрывать их отход. Во время перестрелки Николай Фёдорович был ранен в бедро.

Быстро повернув одну из машин, три бойца подхватили Н.Ф. Ватутина, положили его в машину и, захватив с собой документы, направились в сторону Ровно. С ними же уехал К.В. Крайнюков»[551].

По-моему, нетрудно догадаться, почему из мемуаров так резко «выскочил» Хрущёв. В год их выхода (1969 г.) Никита Сергеевич, хотя и был уже несколько лет пенсионером, но команде нового генсека, «дорогого» Леонида Ильича, очень любящего спокойствие, лишний шум был не нужен. Тем более что у Хрущёва в руках была собственная «страшилка» — его мемуары, которые ему, как заправскому диссиденту, удалось переправить на Запад. Более того, он успел дождаться их выхода и через год после положенной в таких случаях травли по лекалам его же времени уйти на вечный отдых. В дальнейшем «возвращать» Хрущёва на место ранения «друга» было равнозначно признанию подлости не только очередного правителя, но и самой системы, неизменно воспроизводящей преступления режима. За этим мог покатиться как снежный ком интерес народа к разоблачению участия Хрущёва и других членов ленинско-сталинского Политбюро в прочих репрессиях, включая и убийство маршала Лаврентия Берии. А главное, мог родиться и совершенно излишний для спокойно сидящих на коммунистических «тронах» представителей верхушки партии вопрос о порочности всей сталинской системы.

Сам Хрущёв не мог обойти в своих мемуарах трагедию с Ватутиным, лицемерно постаравшись придать своему преступлению видимость «лёгкого касания», совершенно не совпадающего с постоянным диалогом со Сталиным по ходу «лечения» и описанием его роли членами семьи генерала армии: «Не помню точно числа, когда перед весной мне сообщили, что ранен Николай Фёдорович Ватутин. Меня это очень огорчило, хотя и сказали сначала, что жизни его рана не угрожает. Ранен он был в ногу, а при каких обстоятельствах, мне тогда не доложили. Прошло какое-то время, и сообщили, что Ватутин вагоном едет в Киев. Я встретил его. Он чувствовал себя как любой раненый, и был уверен, что вскоре вернется к делу. Ему, кажется, предлагали лечиться в Москве, но он решил остаться в Киеве, потому что здесь был ближе к фронту и мог не прекращать своей деятельности командующего войсками. Приехали врачи, в том числе Бурденко, крупнейший хирург. Большего и лучшего желать в те времена не приходилось. Бурденко, осмотрев Ватутина, сказал мне: «Ничего страшного, его рана не опасна, мы его, видимо, сумеем поставить на ноги, и он приступит к исполнению прежних обязанностей». После ранения Ватутина командование войсками 1‑го Украинского фронта принял Жуков. Сначала он командовал временно, пока не выздоровеет Ватутин»[552].

Интересная и насквозь лживая деталь: самому Сталину Крайнюков доложил сразу же, а главному на территории, видите ли, не доложили обстоятельства ЧП. Такого в партийной, тем более сталинской иерархии, никогда не было, если подчинённый не боялся потерять место. И чтобы окончательно «доказать», что данное дело его не особенно касалось, Хрущёв нарочито небрежно пишет: «Затем мне доложили, при каких обстоятельствах и где был ранен Ватутин. Оказывается, его ранили украинские националисты, бандеровцы. Они воспользовались неосторожностью, непредусмотрительностью не только Ватутина, но и людей, которые отвечали за его охрану. Он находился в каком-то населенном пункте, откуда ему нужно было переехать в другое место. Решил ехать ночью. Была непролазная грязь. Вообще-то мы на фронте чаще всего переезжали с места на место на рассвете или в вечерних сумерках, а тут — ночью. Впереди командующего ехал «виллис» с автоматчиками, потом сам Ватутин, тоже в сопровождении автоматчиков. Где-то на развилке дорог машины разминулись: шедшая впереди направилась в одном направлении, Ватутин — в другом. Ватутин проезжал через какую-то деревню, когда раздалась пулеметная очередь, и командующий был ранен. Не помню сейчас, нападавшие сумели захватить машину или убежали. Потом мы поймали тех, кто стрелял в Ватутина, но уже после войны. На допросах, как мне докладывали, они говорили, что узнали, что ранили (либо убили) именно Ватутина, потому что какие-то вещи и документы попали к ним в руки»[553].

Как подло и унизительно обвиняется в непрофессионализме командующий фронтом, генерал армии, опытнейший штабист, «гроссмейстер», по немецкой оценке. Невольно возникает ещё один вопрос: если операция по устранению свидетеля рождения Директивы № 1, как мы предполагаем, готовилась на высоком уровне, то почему Николая Ватутина только ранили, а не убили?! Неужели некому было в неразберихе всадить ещё одну пулю? Тем более что убийцы в ту роковую ночь были рядом. Произвести ещё один выстрел было проще простого, но тогда не было бы у организаторов покушения ни орденов, ни повышений, а кто-то, согласно действующим правилам, не сносил бы головы.

«Неопасное» ранение, в отличие от убийства, не вызвало никаких санкций в отношении командующего армии и членов Военных советов армии и фронта. А в роковом лечении и причине смерти Ватутина на больничной койке разобраться не так просто. «Смерш» без специальных указаний с самого верха в эти вопросы не вникал, да и какой особый спрос с врачей? Так что схема «ранение — лечение — смерть» для убийц была оптимальной.

Все они продолжали преспокойно получать очередные звания и ордена. Так, генерал-лейтенант Пухов уже в августе 1944 г. стал генерал-полковником и тогда же получил второй за год орден. Весьма удобным оказалось пребывание в тот момент на должности наркома внутренних дел Украины одного из самых доверенных людей Сталина генерал-майора Василия Степановича Рясного, имевшего право вмешиваться в расследование. Менее чем через год после убийства Николая Ватутина он также получил очередное звание генерала-лейтенанта и орден Красного Знамени. Но и непосредственно в 1944 г., так же как Крайнюков и Пухов, он не остался без ордена. О том, что Сталин лично, минуя, например, Берию, курировал главных «безопасников», свидетельствует карьера Рясного. После войны «главный дирижёр» назначил Василия Рясного первым заместителем министра внутренних дел СССР, то есть генерал-полковника Сергея Круглова. Если учесть, что при Рясном будут арестованы максимально приближённые к Сталину начальник правительственной охраны Николай Семёнович Власик и секретарь Сталина Александр Николаевич Поскребышев, то его фигура приобретает зловещие очертания.

Об отношении Лаврентия Берии к сталинскому «терминатору» Рясному свидетельствует тот факт, что после смерти Сталина он был переведён Берией на несоразмерно более скромную должность начальника управления МВД по Москве и Московской области. О том, что он не относился к доверенным людям Берии, также свидетельствует сохранение ему должности при Маленкове. Уволен с неприятной формулировкой — «по фактам, дискредитирующим звание офицера» — он будет только в 1956 г., с началом эпохи безраздельного самовластия Никиты Хрущёва.

О том, что Крайнюков был человеком Сталина, как и Рясной, также свидетельствует его стремительное продвижение наверх. Чего стоит особое доверие Сталина, выразившееся в привлечении генерала Крайнюкова к участию в послевоенных чистках среди прошедших войну генералов. В 1948–1949 гг. Крайнюков занимал престижную и довольно спокойную должность начальника Военно-политической академии имени В.И. Ленина, с 1949 г. он — первый заместитель начальника Главного политического управления Советской армии и ВДВ, с 1953 г. — начальник Главного политического управления. Только смерть вождя не дала ему основательно закрепиться на этой высокой должности, которую раньше занимали такие приближённые к Сталину «партийные инквизиторы», как Ян Борисович Гамарник (1929–1937 гг.) и Лев Захарович Мехлис (1937–1942 гг.). Даже будущий генеральный секретарь генерал-майор Брежнев отметился в 1953 г. в этой структуре, в должности начальника Политического управления Военно-морского министерства СССР. Впрочем, Николаю Фёдоровичу не суждено было узнать о наградах и блистательных карьерах его наиболее вероятных губителей.

Далее начинается не менее коварная эпопея с «лечением»: с формальным привлечением московских светил, использованием мази Вишневского, высочайшим запретом пенициллина, сказкой о малярии и удержанием в доме Никиты Хрущёва вместо госпиталя.

Итак, 29 февраля 1944 г. тяжелораненый Ватутин доставлен в госпиталь. Первую помощь генералу оказали врачи танковой бригады, и вроде жизни прославленного полководца ничего не угрожало. На следующий день, 1 марта, в госпитале 13‑й армии ему сделали операцию — обработали рану и наложили глухую марлевую повязку. В Ровно в это время уже находились начальник Санитарного управления фронта генерал-майор медицинской службы С.А. Семека, главный хирург Киевского военного округа генерал-майор медицинской службы И.Н. Ищенко, главный хирург 1‑го Украинского фронта полковник медицинской службы Г.М. Гуревич и другие врачи.

Начальником санслужбы 13‑й армии подполковником медицинской службы Буковым, согласно справке УКР «Смерш» на 1 марта 1944 г., был поставлен следующий диагноз: «Сквозное пулевое ранение верхней трети правого бедра с переломом бедренной кости. Перелом кости косой, с незначительными смещениями обломков. Кровоизлияния нет. Раны входного и выходного отверстия чистые, из которых выделяется незначительное количество крови. Правая сторона тёплая. Пульс на артерии стопы хороший. Пальцы стопы хорошо подвижны. Общее состояние удовлетворительное. На 8 часов утра температура 37,4. Потеря крови незначительная»[554]. Также было отмечено, что подобного типа ранения квалифицируются как тяжёлые, влекущие до 25 % смертности раненых.

Днём позже из Москвы прилетели заместитель главного хирурга Красной армии генерал-лейтенант медицинской службы В.Н. Шамов и ведущий хирург московского госпиталя септических инфекций майор М.К. Кокин.

То есть лечили Ватутина лучшие специалисты СССР, поэтому шансы выжить у него были довольно высокие. В госпитале Ровно Ватутин находился до 2 марта, а потом его поездом перевезли в Киев. И тут Хрущёв, который после освобождения Киева одновременно возглавил ЦК компартии Украины и Совет народных комиссаров республики, вопреки мнению врачей, отказался отправлять Николая Фёдоровича в Москву. Он шлёт Сталину телеграмму: «Сегодня тов. Ватутин прибыл поездом в Киев. Я был у него в вагоне. Температура 38, самочувствие у него, по его личному заявлению, плохое. Ухудшилось оно при переезде из Ровно в Киев. В связи с этим он не хотел бы ехать сейчас в Москву, а остаться в Киеве и выждать, пока наступит улучшение. Я говорил с врачами: нач. санитарного управления I Украинского фронта тов. Семека, заместителем тов. Бурденко, тов. Шамовым и другими врачами, которые сопровождают тов. Ватутина. Все они единодушно заявляют, ранение у тов. Ватутина серьёзное, но для жизни не опасное. По поводу временного оставления тов. Ватутина в Киеве они заявили, что на это нужно пойти и удовлетворить просьбу больного. В Киеве они обещают создать такие условия для лечения, какие имеются в Москве. Так как тов. Ватутину передали, что есть Ваш приказ доставить его для лечения в Москву, то в связи с состоянием здоровья он просит Вас временно для лечения ему остаться в Киеве. Со своей стороны я считаю целесообразным оставить тов. Ватутина в Киеве. Мы ему здесь создадим все условия для лечения. Прошу Вашего согласия на оставление тов. Ватутина для лечения в гор. Киеве»[555].

Зачем это сделал Хрущёв, взяв на себя ответственность за лечение генерала, другом которого он не был? У членов семьи генерала армии, в том числе у дочери и внука, нет никаких сомнений в роковой роли Хрущёва в судьбе Николая Ватутина. Родственники и другие свидетели указывают, что Никита Сергеевич лично уговаривал Ватутина и Сталина, хотя последнего, я думаю, для вида, на лечение командующего фронтом в Киеве, а не в Москве. Вот что ответила дочь генерала Елена Николаевна, на вопрос о том, почему тяжелораненого генерала не отправили самолётом в Москву:

«Спросите у Хрущёва. Никита Сергеевич в то время был хозяином Украины, отвечающим за все, что происходит на подведомственной ему территории. А тут такое ЧП: командующего фронтом ранили не в бою, а в нашем тылу! Возможно, он боялся предавать эту историю излишней огласке, чтобы Сталин не показал ему «кузькину мать» за разгул бандеровщины»[556].

Дочь Ватутина поведала, что эшелон с ранеными шёл из Ровно на Москву. Но в Киеве на вокзал примчался Хрущёв и велел снять Ватутина с поезда: «Николай Фёдорович, мы Вам обеспечим лучших докторов, создадим все условия для выздоровления». Спорить с ним было невозможно. Она считала, что «ранение бедра у отца было не такое уж и страшное — сквозное, особых опасений не вызывало. Но эти медики… Госпиталь находился на Подоле, в здании нынешней школы. Если бы отца лечили простые врачи, а не доктора госпиталя командного состава, он остался бы жив. Сначала наложили гипс. Отец говорил: «Не могу, снимите, там у меня что-то есть, очень мешает!». Но они ничего другого не знали, кроме как пьянствовать да смотреть трофейные фильмы. Мама попросила снять гипс. Разрезали, а в ране — черви…

Почувствовав, что дело плохо, папа сам просил, чтобы ногу отрезали: «Мне не нога, голова нужна!» А врачи ему: «Ну что вы, Николай Фёдорович, все будет в порядке». Когда же за 14 дней до папиной смерти из Москвы по распоряжению Сталина прилетел профессор Бурденко, главный хирург Советской Армии, и увидел эту рану, он — интеллигентнейший человек! — ругался матом. Сам ампутировал отцу ногу. Но было поздно».

Врачи предлагали командованию фронта Ватутина «обязательно эвакуировать самолётом «дуглас» в Москву». Своей телеграммой о целесообразности транспортировки Ватутина в Москву, по их совету, сообщал Сталину и Крайнюков. Однако это так и не было сделано[557]. В первое время командующему действительно стало лучше, однако вскоре состояние начало быстро ухудшаться. Из воспоминаний Крайнюкова: «В Военный совет и штаб фронта из столицы Советской Украины приходили утешительные вести. Мы ежедневно получали по телеграфу бюллетени о состоянии здоровья товарища Николаева (так кодировалась фамилия Н.Ф. Ватутина).

Генерал начал было поправляться. Как сообщали нам, он интересовался обстановкой на фронте и искренне радовался боевым успехам. Перешедшие в наступление войска 1‑го Украинского фронта осуществляли план операции, разработанный Н.Ф. Ватутиным и штабом.

Спустя немногим более месяца после ранения Николая Фёдоровича в бюллетене о состоянии здоровья, подписан ном видными медиками товарищами Шамовым, Вовси, Гуревичем, Ищенко и Василенко, появились тревожные нотки. Несмотря на энергичное лечение, направленное на борьбу с инфекцией, состояние больного оставалось тяжёлым. В Киев был срочно командирован главный хирург Красной армии академик Н.Н. Бурденко»[558].

А вот что пишет Никита Сергеевич: «Лечение командующего шло довольно успешно. Я каждый день приезжал к нему. Он чувствовал себя хорошо, уверенно выздоравливал, уже начал заниматься делами и был даже назначен день, когда он сможет официально приступить к исполнению прежних обязанностей и вернуться во фронтовой штаб. Но вот как-то он говорит мне: «Что-то температура у меня поднялась, и я плохо себя чувствую». Врачи, осмотрев его, сказали, что, видимо, это рецидив малярии. Он болел малярией раньше, да и на фронте, когда мы были с ним там вместе, тоже болел ею. Я ответил: «Жаль. Она, видимо, измотает вас, ну ничего не поделаешь». Через день-два процесс стал нарастать. Тогда врачи сказали: «Это не малярия, это — более серьезное явление, возникло заражение раны». Это всех встревожило. Заражение раны — нагноение, гангрена, ампутация конечности или смерть. Надо было срочно решать»[559].

Заметим, что ситуация опять парадоксальная: «врачи, осмотрев его, сказали, что «это рецидив малярии», и только «через день-два», по версии Хрущёва, уточнили свой же диагноз — «возникло заражение раны».

Как ни парадоксально, Ватутин и с «малярией», и с температурой под 40º находился в особняке Хрущёва под его «заботливым колпаком», через который не могли просочиться ни нормальные врачи, ни должное лечение. Поставить диагноз «малярия» человеку с огнестрельным ранением, которое очень часто сопровождается газовой гангреной, и потерять сутки или двое при высоченной температуре пациента можно наверняка только умышленно. Хрущёв забил тревогу только 24 марта. Вот его телефонограмма Сталину: «Вчера, 23 марта, наступило резкое ухудшение состояния здоровья тов. Ватутина. Температура утром была 40,2 градуса. В течение дня было два приступа ухудшения состояния, колебания температуры были от 38 до 40,2 градуса. Вечером была также высокая температура — 40,3 градуса.

Врачи, основываясь на том, что тов. Ватутин до ранения болел малярией и летом 1943 года имел приступ малярии, посчитали, что у него повторился приступ малярии, дали больному хины и сделали несколько противомалярийных уколов.

Сегодня утром я был у тов. Ватутина. Утром у него было некоторое улучшение состояния, температура была 38 градусов, но самочувствие было плохое. Сегодня в течение дня приступы ухудшения повторялись. Температура колебалась от 38 до 39,8 градуса.

Врачи сделали несколько анализов, но малярия не показана. Врачи до сего времени не могут установить диагноз болезни.

Хорошо было бы поручить тт. Смирнову и Бусалову завтра срочно выслать квалифицированных врачей из Москвы, чтобы они установили точный диагноз болезни тов. Ватутина с тем, чтобы принять необходимые меры лечения»[560].

Дальше Хрущёв в своих мемуарах доходит до не менее парадоксального факта о прямом запрете Сталиным использовать в лечении Ватутина пенициллин: «Врачи считали, что следует применить пенициллин, но они могли, как мне рассказывали, тогда сделать это только с согласия Сталина, а Сталин воспротивился. Я с ним лично не разговаривал по вопросу пенициллина, но врачи сказали мне, что Сталин отверг пенициллин. Мотив выдвигался такой: пенициллин был не советским (у нас его не имелось), а американским, и Сталин считал, что пенициллин может оказаться зараженным: из США могут послать зараженный пенициллин, чтобы ослаблять наши силы, так что лечить этим лекарством такого крупного военного деятеля, как Ватутин, недопустимый риск»[561]. А как вся армия дружно ела американскую тушёнку, которую даже уважительно именовали «вторым фронтом», использовала авиационный бензин, порох и другие поставки по ленд-лизу? Данный аргумент Хрущёва из его мемуаров не выдерживает никакой критики. Также совершенно непонятно, кто из медиков, минуя «хозяина Украины», мог получать от Сталина распоряжения.

Очевидно, Хрущёв, чья вина в смертельном лечении командующего фронтом бесспорна, хотел для истории перевести «стрелки» на Сталина, как оно, собственно говоря, и было. Виноватый Сталин — это приём обороны Хрущёва перед вполне возможным будущим расследованием, которое придёт к выводу, что Николай Фёдорович был загублен лечением. Сваливая вину на Сталина, Хрущёв, хотя и косвенно, но признает свою заинтересованность в том финале, который имел место. Но думать о пенициллине и приводить глупые доводы, конечно, не масштаб Сталина. С него было достаточно сформулировать задачу Хрущёву, а остальное — это уже творчество «прокуратора» Украины, с чем, как мы видим, он блестяще справился. История с пенициллином не выдерживает критики ещё и потому, что у себя дома, не в госпитале, где полно глаз и ушей, Никита Сергеевич мог, не докладывая в Кремль, использовать для «друга», которого он «спасал», любое лекарство. А укол может сделать практически каждый, в том числе жена Ватутина и другие родственники. Да и медработника, лично преданного местному «царьку», найти не составило бы труда. Думаю, что в данном случае, как, впрочем, и во многих других, медикам приходится хранить не такие ещё врачебные или, точнее, антиврачебные тайны. И Сталин, и Хрущёв это хорошо знали и в совершенстве владели этим методом. Но оружие, как известно, может стрелять в любую сторону. Неслучайно, когда Сталин сам перед кончиной остро нуждался в медицинской помощи, он не доверял никому из прислужников в белых халатах.

Версия о том, что Сталин недальновидно «опустился» до указаний по «пенициллину», запущенная в мемуарах Хрущёва, выглядит фантастичной. Но эту «утку» подхватили некоторые историки, начав её тиражировать. Между тем пенициллин в 1944 г. был доступен и в Киеве и в Москве.

Всей своей предыдущей работой Хрущёв был подготовлен, чтобы выполнять изо дня в день медленное, причём неимоверно болезненное и мучительное, убийство боевого товарища. Не зря же он был «чемпионом» «Большого террора» в доверенных ему Сталиным самых огромных регионах страны. Хрущёв внушал всем — и Ватутину, и даже близким, что раненый относится к болям не по-мужски, а как ребёнок. Призывая генерала терпеть страшные боли, он не пытался предпринять никаких мер, пока не сделал ситуацию безнадёжной и не перевёл «друга» в госпиталь, поставив для виду на ноги всех известных врачей.

В эти тяжёлые дни Хрущёв сообщал Сталину о состоянии здоровья Ватутина: «Заместитель тов. Бурденко — генерал-лейтенант Шамов, главный терапевт Красной армии генерал-майор Вовси и другие врачи, которые лечат тов. Ватутина, все единодушно решили, что тов. Ватутину нужно произвести срочную вторую операцию и перевязать вены, идущие от очага поражения, считая это мероприятие как первый этап борьбы с осложнением. Операцию тов. Ватутину врачи сейчас производят. Если эта операция не даст должных результатов, то, как они считают, может возникнуть необходимость более радикальной операции вплоть до ампутации»[562]. А 31 марта Хрущёв докладывал Сталину о результатах операции: «Была вскрыта рана, на глубине которой был обнаружен гнойник, не имеющий выхода наружу, вследствие чего у больного были приступы — ознобы и высокая температура.

Гнойник удалён и сделано отверстие от места гнойника наружу.

Необходимость в ампутации отпала. По заключению профессора Шамова, который лечит тов. Ватутина и сделал сегодня ему операцию, в состоянии здоровья тов. Ватутина должно наступить улучшение»[563].

Но никакого улучшения не наступило, хотя лечить Ватутина стали по-настоящему. Кто-то из весьма опытных врачей явно подал сигнал Хрущёву, что можно начинать «бить во все колокола», так как «дело уже сделано», наступило общее заражение организма.

«Бюллетень о состоянии здоровья тов. Ватутина.

1. 34е сутки после ранения.

2. Общее состояние больного Ватутина весьма тяжёлое. В течение дня состояние больного оставалось весьма тяжёлым. Температура колебалась от 38,2 до 40,2 градуса. Пульс от 120 до 140 в минуту…»[564]. Ситуация становилась критической. Сталин из Москвы по просьбе Хрущёва опять прислал Н.Н. Бурденко, который сразу заявил, что спасти генерала может только неотложная высокая ампутация правой ноги, несмотря на всю опасность этой операции. О необходимости ампутации доложили Сталину, на это были согласны и сам Ватутин, и его супруга Татьяна Романовна. Операция была сделана Николаю Фёдоровичу 5 апреля в 15.00. К ночи он начал выходить из послеоперационного шока. Отсечённая ткань была отправлена в лабораторию, где анализ биоматериалов показал патологические изменения тканей, кости и костного мозга. Поэтому операция не помогла, улучшения состояния здоровья раненого не наступало. На теле появились новые гнойники.

В Киев из Москвы для спасения генерала прилетела вторая партия врачей — академик Н.Д. Стражеско, хирурги кремлёвской больницы, профессора А.А. Бакулев и Н.Н. Теревинский, из Харькова приехал известный в СССР специалист по иммунизации профессор В.А. Коган-Ясный. Но, кроме смотра медицинских сил и полезного общения между приехавшими специалистами, ничего не вышло. Повернуть вспять время и спасти основательно заражённый, отнюдь не малярией, организм, было уже нельзя. А ведь месяц назад, сразу по приезду в Киев, риск потерять ногу, а тем более жизнь, у раненого командующего фронта был невелик, что констатировал прилетевший в первый раз из Москвы Бурденко. Поэтому Никите Сергеевичу не составило труда уговорить Ватутина лечиться у него дома. Об этом свидетельствуют и близкие, и воспоминания Ивана Владимировича Ковалева, бывшего в то время начальником Управления военных сообщений. Вот что он сказал в беседе историку Георгию Александровичу Куманеву: «Я навестил Ватутина в Киеве в конце марта или начале апреля. Он с супругой жил на квартире Хрущёва. Хорошая обслуга — врачи, сестры. Даже киномеханик тут, крутит в столовой фильм о войне»[565].

Хрущёв прикидывался «хорошим товарищем и верным другом», а чтобы отвести от себя подозрения, прикрывался авторитетом академика Бурденко. Именно после отъезда Бурденко в Москву Хрущёв уговорил Ватутина поехать на свою квартиру. Аргумент был неотразим — Бурденко же сказал, что «ничего страшного».

По мнению многих специалистов, спровоцировать гангрену могли гипс и мазь Вишневского, которую использовали в полном соответствии с медицинскими показаниями «человеколюбивого» сталинского времени, может быть, и для того, чтоб избавляться от тяжелораненых и инвалидов. Тем легче было после войны по указанию Сталина очищать от них города и посёлки послевоенного СССР, отправляя в «дома отдыха» на Валаам и в другие места без права на свидания, переписку, а часто и на жизнь. В советских госпиталях мазь Вишневского, согласно инструкции, накладывали на раны на всех периодах раневого процесса, в том числе и в первом, и во втором острых периодах. Поэтому часто ранения советских солдат заканчивались гангреной.

В то же самое время у американцев случаев гангрены практически не было. Секрет простой — американцы никогда не лечили раны согревающими дёгтевыми мазями. Они вообще никогда не пользовались никакими мазями — только хирургическая обработка, очистка, промывание раны антисептиком, широкое иссечение мёртвых тканей, антибиотики. Если бы всё, что произошло с Ватутиным, включая его домашнее лечение «профессором» Хрущёвым, делалось без санкции Сталина, то головы обязательно бы полетели, и первая была бы самого Никиты Сергеевича. Шутка ли — угробить без пяти минут маршала и, пожалуй, самого талантливого, в том числе и по мнению немцев, командующего фронтом! Во всяком случае, он был единственным из командующих, оказавшийся одновременно непревзойденным штабистом. Оставили Ватутина в Киеве по непосредственному разрешению Сталина, полученному в ответ на известную телеграмму Хрущёва.

Киев был, несомненно, удобней Москвы. Заговор в Москве оставил бы больше следов и свидетелей, что было совершенно некстати в ходе войны, когда у других генералов в подчинении были целые армии и фронты. Они, конечно, помнили судьбу военачальников в 1937–1938 гг. Если бы они почувствовали, что снова добрались до одного из них, это могло стать спичкой возле «вязанки хвороста». Тогда не смог бы Сталин в тосте, посвящённом Победе, благодарить русский народ за долготерпение к власти. Армейские генералы, в период, близкий к их триумфу, не боялись на войне «ни бога, ни чёрта», поэтому не должны были заподозрить неладное. Поэтому устранение командующего было разыграно как по нотам и в глубокой тайне. При этом, с точки зрения конспирации, грамотно было проведено и начало — ранение, и финал — лечение. Закончив «курс домашней терапии», который, несомненно, направлял кто-то из опытных «докторов», когда шансы на спасение стали минимальными, Хрущёв быстро избавляется от Ватутина и «с чувством выполненного долга» передаёт уже находящегося в тяжёлом состоянии Николая Фёдоровича в Центральный госпиталь. Но и там можно было «потянуть резину» с ампутацией. Решили ждать прилёта из Москвы Бурденко, чтобы прикрыться его авторитетом. А что тот мог сделать, если его, грубо говоря, «поставили» уже перед «разбитым корытом»?

Бурденко прилетал в Киев дважды — сразу после ранения Ватутина и после пребывания Николая Фёдоровича на квартире Хрущёва. В первый раз, осмотрев раненого Ватутина, что мог сказать такой опытный врач, как Бурденко: сквозное ранение — бывает и хуже. Необходим покой, хорошее питание и медицинская помощь в разумных пределах (разумеется, без мази Вишневского). А вот во второй раз он выразил полное недоумение по поводу случившегося. Как такое могло произойти? Зато все участники этого убийства, в том числе и Сталин, перед судом молвы и истории были прикрыты приездом главного хирурга армии, парадом других светил и подписью Ватутина с отказом от ампутации на раннем этапе. Очевидно, что и по этому вопросу главным советчиком был Хрущёв, а не Бурденко, после первой встречи улетевший в Москву, так как Сталин не поставил ему задачу быть в Киеве до полного выздоровления командующего. Хотя в тот решающий момент главный хирург армии вполне мог быть рядом с командующим, тем более что ключевые бои происходили далеко от Москвы, основные потоки раненых были на Украине и в Белоруссии.

В своих мемуарах Хрущёв «забыл» ответить на главные вопросы разыгравшейся на его глазах и даже у него дома трагедии, которая не могла не оставить глубокий след в душе нормального человека, не причастного к гибели «друга»: Почему не были наказаны генерал Пухов и другие виновники, прямо указанные в материалах «Смерш»? Почему во всех документах дано разное описание случившегося? Где показания самого пострадавшего? Был ли Хрущёв в колонне, давал ли рекомендацию на поездку или поддержал Жукова? Нет ответов и на вопрос об отсутствии посмертных наград Ватутину, как не ответил Хрущёв и на письмо жены «друга», которого приютил вместе с семьей у себя дома. Казалось бы, при таких обстоятельствах, в самый сложный период в жизни, вдова могла ожидать не только письменный ответ, но и личную встречу. Тем не менее Звездой Героя Советского Союза за форсирование Днепра и взятие Киева Николай Фёдорович был награждён только после смещения Хрущёва. В общем, главное, что забыл Хрущёв отразить в своих мемуарах, это поклон памяти своего близкого «друга», пациента и «домочадца». Зато он с унизительными подробностями, можно сказать, любовно запечатлел последние минуты великого полководца. «Все делали буквально всё, — по-видимому, с чувством удовлетворения писал Хрущёв, — чтобы состояние его здоровья улучшилось. Не знаю, сколько дней протянул он ещё в таком виде, когда опять мне позвонил Бурденко (или его ассистент) и попросил, чтобы я приехал, потому что Ватутин уже находился в тяжелейшем состоянии. Он метался, поднимался на руках, требовал блокнот, карандаш и пытался написать какую-то телеграмму, обращался к Сталину с просьбой спасти его, и тому подобное.

Когда я подошёл к нему, он метнулся навстречу, обнимал, целовал, был в полусознании, но хотел жить и обращался к каждому, кто мог в какой-то степени помочь отвоевать его жизнь. А я ему сказал: «Николай Фёдорович, Сталин знает и всё сделает, что надо»[566].

Обезумев от боли и страданий, 14 апреля Ватутин написал карандашом последний в своей жизни документ — записку И.В. Сталину на бланке председателя Совета народных комиссаров УССР. Скорее всего, именную бумагу с чувством удовлетворения, что её увидит Сталин, ему дал Хрущёв как доклад о завершении операции. В записке три предложения: «Дела идут очень плохо. Бурденко меры принимает. Прошу кое-кого подстегнуть. Ватутин»[567]. Кого Ватутин просил у всемогущего Сталина подстегнуть, навсегда осталось загадкой, а зловещая роль Хрущёва в его судьбе стала, пожалуй, намного очевидней.

В ночь на 15 апреля сердце военачальника перестало биться. Врачи констатировали: «В 1.30 15.04 с. г. т. Ватутин скончался при явлениях нарастающей сердечной слабости и отека легких». Похороны Н.Ф. Ватутина состоялись 17 апреля 1944 г. в Советском (теперь Мариинском) парке. Это был день 50‑летия Хрущёва. Дочь Ватутина Елена Николаевна в документальном фильме о своём отце поведала, что церемония прошла скомканно, так как Никита Сергеевич спешил отметить юбилей.

О том, что Хрущёв, очевидно, не раз выполнял деликатные поручения «отца народов», свидетельствует его самое прочное положение в сталинском окружении. Жукова за одну только мысль о сдаче Киева Сталин снял с должности начальника Генерального штаба и бросил на Резервный фронт. Хрущёв же после гибели миллиона человек в киевском и харьковском котлах при его активном участии в выборе вариантов обороны или отступления не лишился ни головы, ни должности. Никакого наказания он не понёс ни за страшный голод 1946 г., ни за гибель огромного количества граждан в его «владениях», проливающих кровь из-за безумной жестокости и негибкости сталинского режима.

Никогда на жену Хрущёва не обрушивались кары, как на жён Молотова и Калинина. И даже когда стало шатким положение Лаврентия Берии после зловещего призыва Сталина искать «Большого Мингрела» и опасной критики Молотова, Микояна и других «стоящих у трона», Хрущёв, как всегда, оставался в стороне.

Имея богатый опыт не только широкомасштабных, но и точечных репрессий, он единственный, кто не дрогнув повторил не раз сыгранное «скерцо» и организовал совершенно беззаконное снятие с высокой должности и расстрел самого талантливого организатора не только военной промышленности, но и политического проекта по переустройству республик — могущественного, но доверчивого к друзьям-товарищам Лаврентия Берии.

Хрущёв, став хозяином страны, удалил как можно дальше и поставил как можно ниже всех, кто мог сказать лишнее, напоминать одним своим видом о подлых делах недавнего прошлого или укорять его своими звёздами на погонах и груди. В их числе отправленные на пенсию, полные сил маршал Георгий Жуков, адмирал Николай Кузнецов и другие жертвы «послесталинского» культа весьма недалёкой, но полной коварства личности Никиты Хрущёва.

Архив Президента (АП) РФ.Ф. 3. Оп. 58. Д. 6; Д. 212; Ф. 52. Оп. 1. Д. 398; Ф. 93. Д. 2 (44).

Архив Президента (АП) Республики Казахстан (РК). Ф. 141. Оп. 1. Д. 10644.

Архив Управления Федеральной службы безопасности (УФСБ) России по Омской области. Ф. 40. Оп. 24. Д. 117.

Государственный архив (ГА) РФ.Ф. А-385. Оп. 13. Д. 1235; Ф. Р-5446. Оп. 1 в. Д. 486; Оп. 47а. Д. 3211; Ф. Р-7523. Оп. 4. Д. 164; Оп. 36. Д. 149, 379; Оп. 85. Д. 35; Оп. 89. Д. 4408; Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 1, 64, 416; Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 84, 136, 153, 176, 182; Ф. 10208. Оп. 2с. Д. 47.

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 2. Оп. 1. Д. 25, 260, 364; Ф. 3. Оп. 16. Д. 947; Ф. 5. Оп. 30. Д. 6; Оп. 45. Д. 213.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 2. Оп. 1. Д. 22947; Ф. 17. Оп. 3. Д. 922; Оп. 91. Д. 2421; Оп. 165. Д. 131; Оп. 166. Д. 581; Д. 588; Оп. 167. Д. 72; Ф. 81. Оп. 3. Д. 129; Ф. 82. Оп. 2. Д. 50, 897; Ф. 644. Оп. 1. Д. 200; Оп. 2. Д. 422.

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 1562. Оп. 33. Д. 1682, 2313; Оп. 329. Д. 2217; Ф. 4372. Oп. 11. Д. 459.

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 38650. Оп. 1. Д. 1, 22а; Ф. 38660. Оп. 1. Д. 1; Ф. 38663. Оп. 1. Д. 50; Ф. 38664. Оп. 1. Д. 1, 11; Ф. 38666. Оп. 1. Д. 7; Ф. 39666. Оп. 1. Д. 7; Ф. 41107. Оп. 1. Д. 48.

Центральный архив войск национальной гвардии (ЦА ВНГ) РФ. Ф. 239. Оп. 1. Д. 158.

Центральный архив Министерства обороны (ЦА МО) РФ.Ф. 3. Оп. 11556. Д. 13; Ф. 209. Оп. 1063. Д. 30, 644; Оп. 1064. Д. 1.; Ф. 236. Оп. 2673. Д. 5.

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 26 января — 10 февраля 1934 г.: Стенографический отчёт. М.: Партиздат, 1934.

XXII съезд КПСС. 17–31 октября 1961 г.: Стенографический отчёт. В 3 т. Т. 3. М.: Госполитиздат, 1962.

Аллилуева С.И. Только один год. М.: Букинист, 1991.

Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 1. 1938–1945. Ч. 1. М.: Наука. Физматлит, 1998.

Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 1. 1938–1945. Ч. 2. М.: Изд-во МФТИ, 2002.

Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. Саров: МФЯЦ-ВНИИЭФ, 1999.

Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. Саров: МФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000.

Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 4. Саров: МФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003.

Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. Саров: МФЯЦ-ВНИИЭФ, 2005.

Бандеровщина / Сост.: А. Андреев, С. Шумов. М.: ЭКСМО; Алгоритм, 2005.

Бенедиктов И.А. О Сталине и Хрущёве // Молодая гвардия. 1989. № 4.

Бобров М.М. Записки военного альпиниста. От ленинградских шпилей до вершин Кавказа 1941–1945. М.: Центрполиграф, 2015.

Большевистский порядок в Грузии. В 2‑х т. Т. 1: Большой террор в маленькой кавказской республике / Сост. М. Юнге, Б. Бонвеч. М.: АИРО-ХХI, 2015.

Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Вече, 2014.

Внеочередной XXI съезд Коммунистической Партии Советского Союза. 27 января — 5 февраля 1959 года: Стенографический отчёт. В 2 т. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1959.

Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Документы и материалы. М.: Юридическая литература, 1975.

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В. Наумов и др. М.: Междунар. фонд «Демократия», 2001.

Гречко А.А. Битва за Кавказ. М.: Воениздат, 1967.

Гудок. 1935. 2 авг.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки: документы и материалы. В 2 т. / Отв. ред. А.М. Самсонов. Т. 2: Агрессия против СССР. Падение «Третьей Империи». 1941–1945 гг. М., 1973.

Довженко А.П. Дневниковые записи. М.: Фолио, 2013.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: АПН, 1969.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. Т. 2. М.: Олма-пресс, 2002.

Известия. 1956. 10 марта; 1960. 26 октября.

История колхозного права: Сб. законодательных материалов СССР и РСФСР. 1917–1958 гг. Т. II (1937–1958 гг.) / Юрид. фак. МГУ им. М.В. Ломоносова; Рук. авт. коллективом Н.Д. Казанцев. М.: Госюриздат, 1958.

История российской внешней разведки: Очерки: В 6 т. Т. 4. 1941–1945 годы / Байдаков А.И., Барковский В.Б., Волосов Ю.А. и др. М.: Международные отношения, 1999.

Каганович Л.М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М.: Вагриус, 2003.

Коммунистическая партия Советского Союза. ЦК. Пленум (1954. Февраль — март). О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель. Постановление Пленума ЦК КПСС, принятое 2 марта 1954 г. по докладу Н.С. Хрущёва. М.: Госполитиздат, 1954.

КПСС. ЦК. Пленум (1959, декабрь). Стенографический отчёт. М.: Госполитиздат, 1960.

Крайнюков К.В. Оружие особого рода. М.: Мысль, 1984.

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М.: МФД, 1999.

Маленков Г.М. Речь на пятой сессии Верховного Совета СССР, 8 августа 1953 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1953.

Маршал Жуков: полководец и человек: Сборник: В 2 т. / Сост. А.Д. Миркина, В.С. Яровиков. Т. 2. М.: АПН, 1988.

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.

Микоян А.И., Хрущёв Н.С., Каганович Л.М. Молотов. Второй после Сталина (сборник). М.: Алисторус, 2012.

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. акад. А.Н. Яковлева; сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанов. М.: МФД, 1998.

Народное хозяйство СССР. 1922–1972 годы. СССР. Юбилейный статистический ежегодник. М.: Статистика, 1972.

Народное хозяйство СССР в 1959 г. (Статистический ежегодник). М.: Госстатиздат, 1960.

Народное хозяйство СССР в 1961 году (Статистический ежегодник). М.: Госстатиздат, 1962.

Народное хозяйство СССР в 1965 году (Статистический ежегодник). М.: Госстандарт, 1966.

Новобранец В.А. «Я предупреждал Сталина о войне»: Записки военного разведчика. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Оболенский В.А. Воспоминания о голодном 1891 годе // Современные записки. 1921. Т. VII. С. 261–285.

О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих посёлках (указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 12 августа 1959 года) // Ведомости Верховного Совета РСФСР. 1959. № 30. Ст. 493.

О заявлении Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации «О Катынской трагедии и её жертвах»: Постановление Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации от 26.11.2010 № 4504—5 ГД // Собрание законодательства РФ. 2010. 6 дек. № 49. Ст. 6471.

Об отмене смертной казни. Указ Президиума ВС СССР от 26.05.1947 г. // Ведомости Верховного Совета СССР. 1947. № 17.

Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР Н.И. Ежова № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». 30 июля 1937 г. // Книга памяти жертв политических репрессий: Ульяновская область / Под ред. Золотова Ю.М. Т. 1. Ульяновск, 1996. С. 766–780.

Очерки истории российской внешней разведки. В 6 т. Т. 4. 1941–1945 гг. М.: Международные отношения, 1999.

Пленум Центрального Комитета КПСС, 10–18 января 1961 г. Стенографический отчёт. М.: Госполитиздат, 1961.

Политбюро и дело Берия. Сб. докум. / Под общ. ред. О.Б. Мозохина. М.: Кучково поле, 2012.

«По решению Правительства Союза ССР…» / Сост., авт. введ., коммент. Н.Ф. Бугай, А.М. Гонов. Нальчик: Эль-Фа, 2003.

Правда. 1921. № 301; 1942. № 130; 1951. № 63; 1952. № 71; 1953. № 34, 69; 1955. № 24, 41; 1957. № 63, 154.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3 т. Т. 1. Март 1953 — февраль 1956 / Сост. А.Н. Артизов, Ю.В. Сигачев, В.Г. Хлопов, И.Н. Шевчук. М.: МФД, 2000.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3 т. Т. 3. Середина 1980‑х — 1991 г. / Сост. А.Н. Артизов, А.А. Косаковский, В.П. Наумов, И.Н. Шевчук. М.: МФД, 2004.

Репрессированные народы России: чеченцы и ингуши: Документы, факты, комментарии / Сост. Бугай Н.Ф. Гос. ком. РФ по делам федерации и национальностей, Департамент по проблемам репрессированных народов, Фонд репрессированных народов и граждан. М.: Капь, 1994.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Сб. док. за 50 лет. В 5 т. Т. 3. 1941–1952 гг. / Сост. К.У. Черненко, М.С. Смиртюков. М.: Политиздат, 1968.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: Сб. док. за 50 лет. В 5 т. Т. 5. 1962–1965 гг. / Сост. К.У. Черненко, М.С. Смиртюков. М.: Политиздат, 1968.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968.

Россия и СССР в войнах и конфликтах XX века. Книга потерь / Под общ. ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Олма-пресс, 2001.

Сахаров А.Д. Воспоминания: в 2 т. Т. 1 / Ред. — сост.: Е. Холмогорова, Ю. Шиханович. М.: Права человека, 1996.

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 — июль 1956 гг.) / Сост.: М.И. Юмашев, Б.А. Жалейко. М.: Госюриздат, 1956.

Сборник законов СССР и Указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 г. — ноябрь 1958 г.) / Сост.: М.И. Юмашев, Б.А. Жалейко. М.: Госюриздат, 1959.

Симонов К.М. Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине. М.: Изд-во АПН, 1988.

Советская культура. 1959. № 156.

Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: Сб. док. в 4 т. Т. 4. 1939–1945 / МГИМО (Ун-т) МИД России, Фонд «Рос. — польский центр диалога и согласия». Ред-сост. Лебедева Н.С. М.: Аспект Пресс, 2017.

Создание первой советской ядерной бомбы: сборник / Редкол.: В.Н. Михайлов (гл. ред.) и др. М.: Энергоатомиздат, 1995.

Спецпереселенцы в Карагандинской области: Сборник документов и материалов / Сост. Жумашев Р.М., Михеева Л.В.; Под ред. Кубеева Е.К.; Караганд. гос. ун-т им. Е.А. Букетова, Отд. архивов и документации Караганд. обл., Гос. арх. Караганд. обл. Караганда: Изд-во КарГУ, 2007.

СССР — Германия. 1939–1941. Секретные документы / Под ред. Ю.Г. Фельштинского. М.: Эксмо, 2011.

Сталин И.В. Cочинения. Т. 14. М.: Писатель, 1997.

Сталин И.В. Cочинения. Т. 18 / Сост. М.Н. Грачев, А.Е. Кирюнин, Р.И. Косолапов, Ю.А. Никифоров, С.Ю. Рыченков. Тверь: Союз, 2006.

Сталин И.В. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат, 1952.

Страна Советов за 50 лет (Сборник статистических материалов). М.: Статистика, 1967.

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М.: Олма-пресс, 1998.

Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 7. С. 124–192.

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы. В 5 т. / Гл. ред. совет: В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. Т. 4. 1934–1936. М.: РОССПЭН, 2002.; Т. 5. Кн. 1. 1937. М.: РОССПЭН, 2004.; Т. 5. Кн. 2. 1938–1939. М.: РОССПЭН, 2006.

Тюленев И.В. Крах операции «Эдельвейс». Орджоникидзе: Ир, 1975.

Убиты в Катыни: книга памяти польских военнопленных-узников Козельского лагеря НКВД, расстрелянных по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года / Редкол. А.Ю. Даниэль и др.; отв. сост. А. Гурьянов, А. Рачинский, А. Дзенкевич. М.: Мемориал: Звенья, 2015.

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: Док. в 2 т. Т. 1. 1939–1943 / Отв. сост. Т.В. Царевская-Дякина. М.: РОССПЭН, 2012.

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны: Док. в 2 т. Т. 2. 1944–1945 / Отв. сост. Т.В. Царевская-Дякина. М.: РОССПЭН, 2012.

Харитон Ю.Б. Сборник научных статей. Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2003.

Хрущёв Н.С. Воспоминания. Время. Люди. Власть. В 2 кн. Кн. 1. М.: Вече, 2016. С. 896.

Хрущёв Н.С. Воспоминания. Время, люди, власть. В 2 кн. Кн. 2. М.: Вече, 2016.

Хрущёв Н.С. О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства в СССР. Доклад на пленуме ЦК КПСС 3 сент. 1953 г. М.: Госполитиздат, 1954.

Хрущёв Н.С. Речь Хрущёва на закрытом заседании XX съезда КПСС (24–25 февраля 1956 г.). Мюнхен: Голос народа, 1956.

Хрущёв Н.С. Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства. В 7 т. Т. 2. Февраль 1955 года — январь 1958 года. М.: Госполитиздат, 1962.

Хрущёв Н.С. Ускоренное развитие химической промышленности — важнейшее условие подъема сельскохозяйственного производства и роста благосостояния народа: Доклад и заключит. слово на Пленуме ЦК КПСС 9 и 13 дек. 1963 г. М.: Политиздат, 1963.

Хрущёвские времена. Непринужденные беседы с политическими деятелями «великого десятилетия» // Неизвестная Россия. ХХ век: Архивы, письма, мемуары. Кн. 1. М., 1992. C. 270–304.

Челябинский рабочий. 1957. 6 октября.

Численность населения СССР на 17 января 1939 г. по районам, районным центрам, городам, рабочим поселкам и крупным сельским населенным пунктам: по данным Всесоюзной переписи населения 1939 г. М.: Госпланиздат, 1941.

Чистяков Н.Ф. По закону и совести. М.: Воениздат, 1979.

Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991.

Шереметьев Г. Полярное сияние на Южном Урале // Челябинский рабочий. 1957. 6 октября.

Шепилов Д.Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 6. С. 3—45.

Шепилов Д.Т. Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: В дни огорчений и побед. М.: Вече, 2014.

Deutscher I. Ironies of History: Essays on Contemporary Communism. Oxford: Oxford University Press, 1966.

Genocide And Rescue In Wolyn: Recollections Of The Ukrainian Nationalist Ethnic Cleansing Campaign Against The Poles During World War II / ed. by Tadeusz Piotrowski. Jefferson North Carolina and London: McFarland & Company Inc, 2008.

Helmuth Groscurth. Tagebücher eines Abwehroffiziers 1938–1940. Mit weiteren Dokumente zum Militäropposition gegen Hitler. Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1970.

Robbins R.G. jr. Famine in Russia 1891–1892: The Imperial Government Responds to a Crisis. New York; London: Columbia University Press, 1975.

United States department of agriculture. Agricultural statistics 1960. United States government printing office. Washington, 1961.

Wittlin T. Commissar: The Life and Death of Lavrenty Pavlovich Beria. New York: The Macmillan Co.

XX съезд КПСС и его исторические реальности / Под общ. ред. В.В. Журавлева. М.: Политиздат, 1991.

Абрамян К.А. 1937 год: Н.С. Хрущёв и московская парторганизация. М.: РОССПЭН, 2018.

Авторханов А.Г. Загадка смерти Сталина (Заговор Берии). Четвёртое издание. Frankfurt/Main: Посев, 1981.

Аксютин Ю.В. «В Москве хорошая погода», или Почему Хрущёва отправили в отставку // Исторический архив. 2008. № 5. С. 215–221.

Аксютин Ю.В. Хрущёвская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг. 2‑е изд., испр. и доп. М.: Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина»; РОССПЭН, 2010.

Ахмадов Я.З. История Чечни в XIX–XX веках. М.: Пульс, 2005.

Берия: конец карьеры: Сборник / Сост. и общ. ред. В.Ф. Некрасова. М.: Политиздат, 1991.

Берия С.Л. Мой отец — Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994.

Бешанов В.В. Год 1942 — «учебный». Минск: Харвест, 2003.

Благих И.А. Хозяйственные реформы Н.С. Хрущёва: волюнтаризм или необходимость? // Из истории экономической мысли и народного хозяйства России. Вып. 1. Ч. 1. М., 1993. С. 190–214.

Богданов С.В. Попытки Н.С. Хрущёва активизировать борьбу с экономической преступностью в СССР // Вестник архивиста. 2012. № 3. С. 206–217.

Бронштейн В.В. Бригада в зеркале социологии, М.: Экономика, 1988.

Бронштейн В.В. Коллективный подряд в промышленности. М.: Экономика, 1989.

Бугай Н.Ф. Операция «Улусы». Элиста: Калмыцкое книжное издательство, 1991.

Веденеев Д.В. Ранение, лечение и смерть командующего 1‑м Украинским фронтом генерала Н. Ватутина в свете малоизвестных документальных материалов. Науковий вiсник Нацiонального медичного унiверситету iменi О.О. Богомольця, 2012. С. 89–95.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 3. Битвы и сражения, изменившие ход войны. М.: Кучково поле, 2012.

Гаврилов Д.В. Блицкриг — грандиозная авантюра Гитлера // Великий подвиг народа по защите отечества: вехи истории. Сб. научн. ст. / Под общей ред. С.А. Минюровой, Ю.И. Биктуганова, М.В. Богинского. Екатеринбург, 2020. С. 129–140.

Гаев С. Хайбах: следствие продолжается. Грозный: Книга, 1994.

Горбачев О.В. Организованная миграция из села Центрального Нечерноземья во второй половине 1940‑х — 1960‑е годы // Вопросы истории. 2003. № 2. С. 138–148.

Гуров А.И. Профессиональная преступность: прошлое и современность. М.: Юрид. лит., 1990.

Гурьянов А.Э. Польские спецпереселенцы в СССР в 1940–1941 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. Вып. 1. М.: Звенья, 1997. С. 114–136.

Дзугаев К.Г. «Сталинские расстрельные списки» и репрессии 1937–1938 гг. в Южной Осетии // Вестник Владикавказского научного центра. 2020. Т. 20. № 4. С. 48–53.

Дугин А.Н. Документы РГАСПИ об устранении Л.П. Берии // Отечественные архивы. 2015. № 3. С. 44–48.

Емельянов В.М. Участие войск НКВД СССР в Великой Отечественной войне // Вестник Уральского института экономики, управления и права. 2019. № 4. С. 73–79.

Емельянов Ю.В. Хрущёв. Смутьян в Кремле. М.: Вече, 2005.

Жуков Ю.Н. Сталин: тайны власти. М.: Вагриус, 2005.

Журахов В.М. Генерал Ватутин: тайна гибели. 2‑е изд., доп. Белгород: Константа, 2013.

За рамками тоталитаризма. Сравнительные исследования сталинизма и нацизма / Под ред. Гейера М. и Фицпатрик Ш.; пер. с англ. Матузова В.И., Сидикова Л.Е., Германенко Г.И., Шулятьев С.В. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011.

Звягинцев А.Г. Руденко. М.: Молодая гвардия, 2008.

Зеленин И.Е. Аграрная политика Н.С. Хрущёва и сельское хозяйство // Труды Института российской истории РАН. 1997–1998 гг. Вып. 2 / Отв. ред. А.Н. Сахаров. М.: ИРИ РАН, 2000. С. 394–425.

Зеленин И.Е. Целинная эпопея: разработка, принятие и осуществление первой хрущёвской сверхпрограммы (сентябрь 1953 — начало 1960‑х гг.) // Отечественная история. 1998. № 4. С. 109–123.

Зеленцов С.А. Ядерные испытания. Кн. 2. Тоцкое войсковое учение. Научно-публицистическая монография / Под общ. ред. В.Н. Михайлова. М.: Картуш, 2006.

Земсков В.Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные (Статистико-географический аспект) // История СССР. 1991. № 5. С. 151–165.

Земсков В.Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М.: Наука, 2003.

Зима В.Ф. Голод в СССР 1946–1947 годов: происхождение и последствия. М.: ИРИ, 1996.

Зубкова Е.Ю. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв, 15 апреля 1894—11 сентября 1971. М.: Комсомольская правда, 2015.

Иванов Н.С. Раскрестьянивание деревни (середина 40‑х годов — 50‑е годы) // Судьбы российского крестьянства. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т. 1995. С. 416–436.

Исаев А.В. От Дубно до Ростова. М.: АСТ; Транзиткнига, 2004.

Карпов В.В. Маршал Жуков. Опала. Литературная мозаика. М.: Вече, 1994.

Квятковский О. «Большой Ефим» — секретный министр // Труд. 1999. 28 января.

Коваленко С.Г. 20 лет советских реформ: Была ли модернизация на Дальнем Востоке? Владивосток: Дальнаука, 2010.

Козлов В.А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущёве и Брежневе (1953 — начало 1980‑х гг.). 3‑е изд., испр. и доп. М.: РОССПЭН; Фонд первого президента России Б.Н. Ельцина, 2010.

Козырев М. Подпольные миллионеры: вся правда о частном бизнесе в СССР. М.: Эксмо, 2012.

Кондрашин В.В. Голод 1946–1947 гг. в России и Украине: общее и особенное // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2012. № 1 (4). С. 130–137.

Конышев Д.Н. «Догнать и перегнать…» (к вопросу об аграрных экспериментах Н.С. Хрущёва) // Власть. 2014. № 3. С. 149–153.

Костырченко Г.В. Сталинский перелом конца 1920‑х гг. в решении еврейского вопроса // 1929: «Великий перелом» и его последствия: Материалы XII междунар. научн. конф. Екатеринбург 26–28 сентября 2019 г. М.: Политическая энциклопедия, 2020. С. 132–148.

Кочегарова Е.Д. Старатели в советской золотодобывающей промышленности: становление социально-правового статуса // Russian Journal of Education and Psychology. 2013. № 6.

Кудряшов Н.А. Берия и советские ученые в Атомном проекте. Кн. 1: Выдающиеся ученые-ядерщики Советского Союза. М.: ЛЕНАНД, 2017.

Кудряшов Н.А. Берия и советские ученые в Атомном проекте. Кн. 2: Судьба Лаврентия Берии. М.: ЛЕНАНД, 2017.

Кузнецов В.Н. Немцы в советском атомном проекте. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2014.

Куманев Г.А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005.

Курбатов В. Нечаянное воспоминание или Дневник одной старой поездки // День и ночь. 2014. № 4.

Курицына Е.В. Преступность в советском обществе в 1953–1964 гг. (социально-криминологический аспект) // Известия ПГПУ. 2007. № 3. С. 115–119.

Лаптев Г.Н. Макаров П.И. Сентябрьский пленум Центрального комитета КПСС 1953 года. М.: Политиздат, 1963.

Ленартович О. К вопросу о численном составе Украинской повстанческой армии // Волынь и волыняне во Второй мировой войне: сборник научных трудов. Луцк, 2013. С. 323.

Лурье Л.Я. Лаврентий Берия. Кровавый прагматик. СПб.: БХВ-Петербург, 2015.

Мазин Н.П. У седых берегов Терека (воспоминания председателя Орджоникидзевского (Владикавказского) комитета Обороны). М.: Правда-пресс, 2005.

Майзенберг Л. Ценообразование в народном хозяйстве СССР. М.: Госполитиздат, 1953.

Маленков А.Г. О моём отце Георгии Маленкове. М.: Техноэкос, 1992.

Медведев Р.А. Никита Хрущёв. WebKniga, 2012.

Млечин Л.М. Степан Бандера и судьба Украины. М.: Аргументы недели, 2018.

Мякшев А.П. Инициативы Л.П. Берии в национальной области весной — летом 1953 года: поворот в политике или борьба за власть? // Новейшая история Отечества. XX–XXI вв. Вып. 2. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та. 2007. С. 404–415.

Назаров П.Г. История российской промысловой кооперации. 1799–1960. Челябинск: Челяб. гос. тех. ун-т, 1995.

Никипелов Б.В. Взрыв на Южном Урале // Природа. 1990. № 5.

Николаус Риль в атомном проекте СССР / Авт. — сост. В.Н. Ананийчук. Снежинск: РФЯЦ-ВНИИТФ, 2011.

Пасс А.А. Организационная структура кооперативного «бизнеса» в СССР (1950‑е гг.) // Вестник Томского государственного университета. 2019. № 438. С. 151–162.

Петелин В.В. История русской литературы второй половины XX века. Т. 2. 1953–1993 годы. В авторской редакции. М.: Центрполиграф, 2013.

Петров В.В. Об авторстве «писем Берии из заточения» / Петров В.В., Марусенко М.А., Пиотровская К.Р., Маньяс И.Н., Мамаев Н.К. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Право. 2019. Т. 10. Вып. 3. С. 586–605.

Пихоя Р.Г. Советский Союз: История власти 1945–1991. М.: Изд-во РАГС, 1998.

Полководцы и военачальники Великой Отечественной: Сборник / Сост. и науч. ред. А.Н. Киселев. М.: Мол. гвардия, 1970.

Попов В.П. Сталин и советская экономика в послевоенные годы // Отечественная история. 2001. № 3. С. 61–76.

Просеков А.Ю. Плановая экономика — фактор возникновения продовольственных кризисов // Пищевая промышленность. 2018. № 7. С. 42–45.

Пыжиков А.В. Хрущёвская «Оттепель». М.: Олма-пресс, 2002.

Роговин В.З. Партия расстрелянных. М.: Московская типография № 3 РАН.

Санников Г.З. Большая Охота. Разгром вооруженного подполья в Западной Украине. М: Олма-пресс, 2002.

Сидоренко В.П. Войска НКВД на Кавказе в 1941–1945 гг. Диссертация д-ра ист. наук. М.: РГБ, 2005.

Сидоренко В.П. Деятельность войск НКВД СССР на Северном Кавказе в 1941–1943 гг. (к 75‑летию Великой Победы советского народа). Russian Colonial Studies, 2019. № 4. С. 107–135.

Соколов Б.В. Берия: Судьба всесильного наркома. М.: Вече, 2003.

Соколов Б.В. Истребленные маршалы. Смоленск: Русич, 2000.

Сонин А.С. Совещание, которое не состоялось // Природа. 1990. № 3.

Сохина Л.П. Мои воспоминания о работе на химическом комбинате «Маяк». Челябинск-65, 1993.

Спицын Е.Ю. Хрущёвская слякоть. Советская держава в 1953–1964 годах. М.: Концептуал, 2019.

Столяров К.А. Палачи и жертвы. М.: Олма-пресс, 1997.

Субботина Л.В. Значение ВСХП-2016 для обеспечения развития сельскохозяйственного производства в личных подсобных хозяйствах населения Курганской области // Международный научный журнал «Инновационная наука». 2016. № 5. С. 178–180.

Сухомлинов А.В. Кто вы, Лаврентий Берия? Неизвестные страницы уголовного дела. Детектив-пресс, 2004.

Сушков А.В. Высшее руководство СССР и «Рязанское дело» (1959–1961 годы) // Вестник Челябинского государственного университета. 2008. Вып. 35. С. 72–83; Таганцев Н.С. Смертная казнь: сб. статей. СПб.: Гос. тип., 1913.

Сысоев Н.Г. Солдаты челябинского «Чернобыля» // Военно-исторический журнал, 1993. № 12. C. 38–43.

Тарханов О.В. Личные подсобные хозяйства и экономика // Аграрный вестник Урала. 2008. № 8. С. 13–19.

Таубман У. Хрущёв. М.: Молодая гвардия, 2008.

Толстиков В.С. Кыштымская радиоационная авария 1957 года. Первые оценки радиоационной обстановки после взрыва. НИЯУ «МИФИ» // Глобальная ядерная безопасность. 2018. № 2. С. 107–115.

Толстиков В.С. Социально-экологические последствия развития атомной промышленности на Урале. Челябинск, 1998.

Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т. 29. 1891–1894. М.: ГИХЛ, 1954.

Уткин В.И. Особенности радиационной обстановки на Урале. Екатеринбург: УрО РАН, 2004.

Филимонов А.В. Участие Псковичей в освоении целины // Вестник Псковского государственного университета. Серия «Социально-гуманитарные науки». 2018. № 8. С. 25–43.

Фомин А. Почему не спасли генерала Ватутина? // Зеркало недели, 1999. № 16.

Хисамутдинова Р.Р. Антикрестьянская сущность указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 июня 1948 г. и его осуществление на Урале // Вестник Оренбургского государственного университета. 2020. № 8. С. 56–62.

Хлевнюк О.В. Советская экономическая политика на рубеже 1940–1950‑х гг. и «дело Госплана» // Отечественная история, 2001. № 3. С. 77–89.

Хлевнюк О.В., Горлицкий Й. Холодный мир: Сталин и завершение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011.

Хлусов М.И. Развитие советской индустрии, 1946–1958 гг. М.: Наука, 1977.

Хрущёв С.Н. Никита Хрущёв. Реформатор. Серия «Трилогия об отце». М.: Время, 2010.

Цуцулаева С.С. Деятельность Оргкомитета по восстановлению Чечено-Ингушской АССР в 1957–1958 гг. (в сфере народнохозяйственного строительства и культурного просвещения) // Вестник Калмыцкого университета. 2019. № 4.

Чуев Ф.И. Молотов: Полудержавный властелин. М.: Олма-пресс, 2002.

Эвельсон Е. Судебные процессы по экономическим делам в СССР. London: Overseas Publications Interchange Ltd., 1986.

Эдиев Д.М. Демографические потери депортированных народов СССР. Ставрополь: АГРУС, 2003.

Яременко Ю.В. Экономические беседы. Запись С.А. Белановского. М.: Центр исследований и статистики науки, 1998.

Tote des. 1953. 17 Juni; URL: http: //www.17juni53.de/tote/recherche.html

Арденне Манфред фон // История Росатома. Персоналии; URL: http: //www.biblioatom.ru/founders/ardenne_manfred_fon/? ysclid=lkq90eh36u675474793

Бердинских В.А., Веремьев В. Краткая история Гулага. Гл. 9. Апогей сталинщины и Гулаг (1946–1953) // Новый мир. 2018. № 11; URL: http: //www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2018_11/Content/Publication6_7049/Default.aspx

Битва за Днепр. Армейский сборник // Журнал Министерства обороны РФ. 2019. 2 окт.; URL: http: //army.ric.mil.ru/Stati/item/216917/

Богуславский К. «Под руководством тов. Хрущёва…». Секретная «Справка о сталинских репрессиях на Украине» с комментарием историка. Публикуется впервые // Новая газета. 2020. 7 июля; URL: https: //novayagazeta.ru/articles/2020/07/06/86166‑pod-rukovodstvom-tov-hruscheva? utm_source=fb&utm_medium=novaya&utm_campaign=zakon-o-dekommunizatsii-ukrainy — prinyatyy

В Грузии создана база данных о жертвах сталинских репрессий // Кавказский Узел. 2014. 11 окт.; URL: https: //www.kavkaz-uzel.eu/articles/250613/

Воронов В. Судебное дело Берии // Совершенно секретно. 2015. 23 дек.; URL: https: //www.sovsekretno.ru/articles/obshchestvo/sudebnoe-delo-berii/

Всесоюзная перепись населения 1970 года. Национальный состав населения по регионам России / Демоскоп Weekly; URL: http: //www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_70.php? reg=51

Второй после Сталина. Как Хрущёв увел власть у того, кого считали преемником отца народов // ТАСС. 2020. 7 февраля; URL: https: //tass.ru/obschestvo/7691215

Горобец Б.В. Мы работали не за деньги. Живая история Росатома, 2010; URL: http: //memory.biblioatom.ru/persona/gorobets_b_v/my/

Гутионов П.С. Дожить до расстрела // Новая газета. 2019. 8 мая. № 49; URL: https: //novayagazeta.ru/articles/2019/05/08/80449‑dozhit-do-rasstrela

Денисов Е. Казнь через казну // Коммерсантъ Деньги; URL: https: //www.kommersant.ru/doc/741657

Емельяненков А. 60 лет со дня катастрофы на комбинате «Маяк». Репортаж с режимного объекта // Российская газета, 2017. 28 сентября; URL: https: //rg.ru/2017/09/28/na-uralskom-kombinate-maiak-rokovyh-oshibok-proshlogo-ne-zabyli.html

Золотов В.В. Войска НКВД в годы Великой Отечественной войны // Патриотическое объединение «Ленрезерв»; URL: https: //lenrezerv.ru/articles/vojska-nkvd-v-gody-velikoj-otechestvennoj-vojny/

Испытания ядерного оружия на Тоцком полигоне // РИА Новости. 2009. 14 сентября; URL: https: //ria.ru/20090914/184923659.html#13906733519733

История осуждений по спискам // Международный мемориал; URL: https: //stalin.memo.ru/history/#before

Колобаев А. Отец бактериологического оружия // Совершенно секретно, 2016. 26 октября; URL: https: //www.sovsekretno.ru/articles/istoriya/otets-bakteriologicheskogo-oruzhiya/

Корягин В. «О нас вообще ничего не знали» Раскрыты подробности первых секретных разработок СССР для космоса // Интервью с В.А. Сахаровым. Лента. ру. 2017. 13 апреля; URL: https: //lenta.ru/articles/2017/04/13/r7/

Кречетников А. Бойня в Новочеркасске: «Но был один, который не стрелял» // BBC News Русская служба, 2012. 25 мая; URL https: //www.bbc.com/russian/russia/2012/05/120525_novocherkassk_massacre

Кречетников А. Операция «Чечевица»: 65 лет депортации вайнахов // BBC News Русская служба. 2009. 23 февраля; URL: http: //news.bbc.co.uk/go/pr/fr/-/hi/russian/russia/newsid_7906000/7906059.stm

Кто такие тунеядцы // Правомосквы. рф; URL: https: //правомосквы. рф/vse-stati/kto-takie-tuneyadtsy.html

МельникМ.А. Голод в Украине 1946–1947 гг. // Державний Архів Миколаївської області; URL: http: //mk.archives.gov.ua/pubonsite/93‑pubgolod4647.html

Мещеряков В. Тайна гибели Ватутина. Дороги, которые мы выбираем // Великая оболганная война, 2010; URL: https: //liewar.ru/epizody-vojny/176‑tajna-gibeli-vatutina-dorogi-kotorye-my-vybiraem.html

Моисеенко Д.А. Плановая экономика в России: прошлое и будущее // Электронный научно-практический журнал «ИнноЦентр». 2018. Вып. 1. Апрель; URL: https: //www.elibrary.ru/item.asp? id=35303940

Пихоя Р.Г. Смерть Сталина // Полит. ру. 2005. 5 марта; URL: https: //polit.ru/article/2005/03/05/stalin/

Полян П.М. Тотальные депортации «возмездие» народов Северного Кавказа и Крыма в 1943–1944 гг. // Полит. ру. 2004. 6 октября; URL: https: //polit.ru/article/2004/10/06/polan1/#_ftnref23

Послесловие к спискам захороненных в «коммунарке» // Мемориал «Коммунарка», алфавитный указатель; URL: http: //old.memo.ru/memory/communarka/index.htm

Постановление «О промысловой кооперации» // Консорциум Кодекс. Электронный фонд правовых и нормативно-технических документов; URL: https: //docs.cntd.ru/document/901704898

Постановление № 638 «Об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР и об изменении порядка назначений стипендий» // Викитека; URL: https: //ru.wikisource.org/wiki/Постановление_СНК_СССР_от_2.10.1940_№_1860

Постановление ГД ФС РФ от 02.04.2008 № 262—5 ГД «О заявлении Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации «Памяти жертв голода 30‑х годов на территории СССР» // Государственная Дума. Официальный сайт; URL: https: //duma.consultant.ru/documents/955838

Постановление Совмина СССР от 11 апреля 1953 г. «О расширении прав Министров СССР» // Консорциум Кодекс. Электронный фонд правовых и нормативно-технических документов; URL: https: //docs.cntd.ru/document/901717125

Потери по периодам и кампаниям войны // Министерство обороны Российской Федерации; URL: https: //function.mil.ru/news_page/country/more.htm? id=10335997 %40cmsArticle

Приказ Наркомюста СССР № 102, Прокуратуры СССР № 58 от 24.06.1941 «О порядке направления в военные трибуналы дел о преступлениях, предусмотренных ст. 7 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 22.06.1941 «О военном положении» // КонсультантПлюс; URL: http: //www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi? req=doc&base=ESU&n=41828#s7yh5CTyLq6tbL2G

Совет Министров СССР. Постановление от 27 августа 1956 г. № 1192 «О мерах борьбы с расходованием из государственных фондов хлеба и других продовольственных продуктов на корм скоту» // Консорциум Кодекс. Электронный фонд правовых и нормативно-технических документов; URL: https: //docs.cntd.ru/document/765714713

Справка спецотдела МВД СССР о количестве осуждённых по делам органов НКВД за 1937–1938 годы. 11 декабря 1953 г. // ИСТорические МАТериалы; URL: https: //istmat.org/node/17751

Справка спецотдела МВД СССР о количестве осуждённых по делам органов НКВД — МГБ — МВД за 1939–1953 годы. 11 декабря 1953 г. // ИСТорические МАТериалы; URL: https: //istmat.org/node/17753

Сталинский план по уничтожению народа: Подготовка и реализация приказа НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» / Авторы-составители Н.В. Петров, Н.А. Сидоров // Альманах «Россия. XX век»; URL: https: //www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1007240

Тень Берии. Беседа с 97‑летним охранником всесильного сталинского наркома // Российская газета. 2019. 29 марта URL: https: //rg.ru/2019/03/29/rodina-beriya-malinovskij.html

Тоцкое учение 1954 // Министерство обороны Российской Федерации; URL: https: //encyclopedia.mil.ru/encyclopedia/dictionary/details.htm? id=14141@morfDictionary&ysclid=lfg7ohrlmp141774259

Уголовный кодекс РСФСР от 27.10.1960 г. // Законы России; URL: https: //lawrussia.ru/bigtexts/law_3558/index.htm

Указ от 27 августа 1956 г. «О денежном налоге с граждан, имеющих скот в городах» // Викитека; URL: https: //ru.wikisource.org/wiki/Указ_Президиума_ВС_СССР_от_27.08.1956_о_денежном_налоге_с_граждан,_имеющих_скот_в_городах

Успенский И. Депортация ингушей и чеченцев: трагическая правда и мифы // RG.ru URL: https: //rg.ru/2014/06/25/deportaciya.html

Хавкин Б.Л. Как Лубянский маршал судьбу ГДР решал // Независимое военное обозрение. 07.08.20; URL: https: //nvo.ng.ru/nvo/2020—08–07/1_1103_germany.html

Хинштейн А. Короли и капуста // Московский комсомолец. 1997. 21 дек.; URL: http: //www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm! id=10318030@fsbPublication.html

Чупринина Ю. Московский детектив: «Трикотажное дело» 1962 года // Москвич mag, 03.07.2020; URL: https: //moskvichmag.ru/lyudi/moskovskij-detektiv-trikotazhnoe-delo-1962‑goda/

Эдиев Д.М. Демографические потери депортированных народов СССР // Полит. ру, 2004. 27 февраля; URL: https: //polit.ru/article/2004/02/27/demoscope147/