Морозный воздух привокзальной площади после душного вагонного казался божественным. Сергей Дружинин сделал глубокий вдох и зажмурился от яркого солнца. Март — начало весны. Правда, погода хоть солнечная, но зимняя, не то что на Балтике, где он служит. Сергей взглянул на часы: времени у него в запасе много. Куда теперь? В аэропорт? Рано, вылет ночью. Что ж, можно и по городу погулять.

Сдав чемодан в камеру хранения, он пошел, как говорят в таких случаях, куда глаза глядят. В Челябинске — этом большом уральском городе, расположенном недалеко от его родного Оренбурга, бывать ему приходилось. Он шел не торопясь, поглядывая на витрины магазинов и рекламные объявления. Вот где-то здесь, в центре, кафе, где можно отведать хороших пельменей. Зайти? Почему бы и нет? Конечно, зайти — голод надо утолить, он же с дороги.

Народу в кафе «Уральское» было немного. Ожидая, пока, согласно его заказу, готовили двойную порцию пельменей со сметаной, Сергей размышлял. Большую часть отпуска он использовал: навестил мать и сестру в родном Оренбурге. Оставшиеся 10 дней он проведет у себя на Балтике в санатории. Была мысль отказаться от путевки и задержаться у матери, но нет, санаторное лечение необходимо. Надо долечивать старую травму, а то, чего доброго, спишут в запас. Дома вроде бы все нормально: мать живет в деревянном, но хорошо сохранившемся доме, который оставил ей отец-фронтовик, в доме, где и родился он, Сергей Дружинин, ныне майор КГБ. Младшая сестра Дашка учительствует. Давно вышла замуж. Теперь у нее своя семья: муж и двое шустрых мальчишек, старший из которых приставал к нему с вопросом: «Дядя Сережа, а правда, что ты шпионов ловишь?» Дашка с мужем Виктором хоть и живут от матери отдельно в благоустроенной городской квартире, но ей помогают. Виктор, начальник смены на заводе, мужик рукастый: и дров напилить, и крышу починить. Плохо другое: большую часть времени мать одна. Полгода назад у нее был сердечный приступ. «Скорая», которую вызвали соседи, приехала вовремя. А если бы не вовремя? Так как же ему быть: забрать мать к себе в далекий Калининград? Так ведь не поедет. И он бы на ее месте не решился оставить дом, в котором прошла вся жизнь.

Чтобы отойти от нелегких раздумий, Сергей начал разглядывать посетителей кафе. Вот солидный мужчина при костюме и галстуке, один за столиком. Наверное, большой начальник, регулярно здесь обедает. Вот четверо молодых людей едят с аппетитом свои скромные порции. Студенты, кто же еще. За соседним с ними столиком сидят двое военных, пьют водочку под пельмени. А ближе всех молодая пара с обручальными кольцами на пальцах. Счастливые… Сергей сразу же вспомнил сестру, которая в первый же день пребывания стала допытываться, когда же ее дорогой братец женится? На подобный вопрос, и не только со стороны сестры, у него ответ был готов: «Когда встречу свою ненаглядную». А ведь он лукавил: свою ненаглядную он встречал, причем дважды. Первый раз, когда оканчивал военное училище, но она на границу к месту его службы ехать не пожелала. Второй раз — два года назад. Жениться было почти реально, поскольку той, которую любил, сделал предложение. Но — не судьба.

Тем временем курносая полная официантка принесла пельмени. Сергей, глядя на столик, за которым сидели военные, хотел было по их примеру заказать водки, но передумал. Крепких напитков он не любил. Вот если бы хорошего вина, такого, как «Букет Абхазии»… Вспомнил день рождения у жены своего друга Геннадия Ляшенко, ныне подполковника. Тогда гости наливали «Букет Абхазии» из небольшого, привезенного Геннадием из командировки в Сухуми бочонка. И в тот день он впервые увидел Марину. Стоп! Опять заносит на неудавшуюся любовь…

Сергей понял — еще несколько минут раздумий, и пельмени остынут. Заказав вместо водки стакан томатного сока, он с аппетитом налег на фирменное блюдо уральской кухни, продолжая наблюдать за всем вокруг. И вдруг увидел молодую женщину, скромно присевшую за свободный столик у самого входа. Сергей вгляделся, облик ее показался ему знакомым. На женщине была бордового цвета юбка, белая кофточка, на фоне которой выделялся небольшой, на золотистой цепочке, овальный кулон. И еще очки, очки в тонкой оправе. Таня!.. Как там у Пушкина: «Ужель та самая Татьяна…» Сколько же они не виделись? В то далекое время она училась в соседней женской школе и пела в хоре при городском музыкальном училище. И он, познакомившись с ней, оставил футбольную секцию и тоже пошел заниматься вокалом. И в хор его, к удивлению, приняли. Видимо, потому, что не хватало мальчиков, хотя голос у него и слух были не на самом высоком уровне. А потом она переехала с родителями в другой город. В какой? Теперь уже ясно, что в Челябинск. А он снова занялся футболом.

Тогда, в школьные годы, Таня выглядела хрупкой девочкой, которая все время что-то напевала и стеснялась носить очки. Теперь же, повзрослев и пополнев, она выглядела солидной тридцатилетней женщиной, но все те же светлые локоны, которые выбивались из-под меховой шапки коричневого цвета. Первым желанием было подойти и, улыбнувшись, негромко сказать: «Здравствуй, Таня». Но он тут же одернул себя: «А вдруг не узнает? Столько лет прошло …»

Пока он раздумывал, Татьяна съела салат, выпила кофе с небольшой булочкой и, отодвинув стул, поднялась. Сергей, не доев пельмени, быстро оделся, вышел из кафе и пошел за ней следом.

Следить за Татьяной было легко. Во-первых, потому что она и представить не могла, что за ней следят. А во‑вторых, за счет того, что ее светлая, с черными пятнами шубка выделялась даже издали в толпе. Пока Сергей раздумывал, как, с какой стороны подойти к ней, Татьяна села в трамвай № 3, который тут же двинулся с места. Он заскочить в трамвай не успел.

На его счастье, по улице проезжало такси. Сергей остановил.

— Куда? — спросил таксист.

— За трамваем.

Трамвайная линия пролегала вдоль улицы, и Дружинин, видя, как трамвай замедляет ход, просил таксиста притормозить. Но время шло, чередовались остановки, а Татьяна не выходила.

— Конечно, мое дело сторона, но. по-моему, вы за кем-то следите? — осторожно спросил таксист, и на его крупном розовощеком лице заиграла улыбка. — Никак, неверная жена?

— Много будешь знать, плохо будешь спать, — огрызнулся Сергей. — Давай, крути, поехали.

Чередовались остановки, трамвай все дальше уходил от центра города. А народу на остановках было по-прежнему много: и за счет входящих, и за счет выходящих. Очевидно, потому, что трамвайная линия проходила через новые густонаселенные микрорайоны. Да и большой завод был где-то поблизости. Но Татьяна все не выходила.

— Скоро поворот, следить за трамваем будет трудно, — как бы между прочим заметил таксист.

Вот остановка перед поворотом. Несколько человек один за другим вышли из трамвая. Сергей напряг зрение — пятнистая шубка по-прежнему не видна, Татьяна так и не появилась. Постояв некоторое время на запрещающий сигнал светофора, трамвай № 3 тронулся с места.

— Так как? Едем дальше? — спросил таксист.

Несколько секунд Сергей раздумывал, но ответить не успел, потому что прогремел мощный взрыв! Трамвай развернуло и отбросило в сторону. Послышался скрежет металла, звон разбитых стекол, а затем крики и стоны…

— Останови! — заорал Сергей таксисту и, выскочив из машины, бросился к месту катастрофы.

Когда закончилась война, Сергею Дружинину исполнилось 10 лет. Взрывов, бомбежек он не видел, хоть и по полной вкусил тягости голодного детства в тылу. Поэтому в первую минуту он не верил своим глазам: опрокинутый на бок, задымленный трамвай; кто-то кричит, зовет на помощь, кто-то пытается вылезти из-под обломков. И водитель трамвая, немолодая женщина, в страхе закрывшая лицо руками…

Но майор госбезопасности Дружинин быстро пришел в себя:

— Чего стоишь? Вызывай «Скорую»! — крикнул он выбежавшему следом за ним таксисту и невольно посмотрел на часы. Они показывали 14 часов 15 минут.

Стали подбегать люди. Раненых, искалеченных выносили прямо на снег. Заметив через выбитое окно пятнистую шубку, Сергей бросился к женщине, которая так и застыла на трамвайном сиденье. Лужа крови, оторванные ноги, исцарапанное лицо… Мама родная! Сергей зажмурился. И только открыв глаза, он увидел лежащий рядом теплый пуховый платок. С трудом заставил себя посмотреть на изуродованное лицо — это… это не Татьяна! На Татьяне была точно такая же пятнистая шубка, но на голове не белый пуховый платок, а коричневая меховая шапка. Сергей обвел глазами салон трамвая. Татьяна лежала навзничь в другом конце разбитого трамвая. Он быстро подошел, склонился, пощупал сонную артерию — жива!

Две машины «Скорой» подъехали быстро. За ними последовали пожарные и черная «Волга» в сопровождении милицейского «газика». Из «Волги» вышли двое представительного вида мужчин, один из которых крикнул на ходу полковнику милиции: «Оцепите все!»

Стали подходить люди. «Товарищи, просьба всем отойти в сторону!» — вскоре сказали через рупор. Сергей Дружинин стоял в нерешительности.

— А вам что, особое приглашение? — услышал он за спиной голос.

Сергей повернулся и достал удостоверение:

— Майор КГБ Дружинин, Калининградское управление! Случайно оказался на месте взрыва, — представился он и добавил: — Прошу разрешить мне присутствовать.

Сурового вида человек лет пятидесяти пяти, одетый в демисезонное пальто и пыжиковую шапку, взглянул на раскрытое удостоверение и представился:

— Генерал-майор Балашов, начальник областного Управления. А это мой заместитель полковник Банных, — кивнул он на стоящего рядом.

Офицеры пожали руки.

— Случайно очутились, это как? — спросил Балашов.

— Проезжал следом за трамваем на такси.

Балашов смерил Дружинина взглядом и сказал:

— Оставайтесь, разрешаю.

Вскоре черные «Волги» стали прибывать одна за другой. Появились прокурор области, второй секретарь обкома и еще ряд сотрудников КГБ. Чего-чего, а мощного взрыва в середине дня вблизи крупного жилого массива, да еще с такими последствиями не только не ожидал никто, но и вряд ли кто мог предположить.

Подоспевшие в автобусе курсанты Школы милиции стали разбирать завалы. Санитары тоже делали свое дело. Сергей наблюдал, как они бережно положили Татьяну на носилки и отнесли в машину «Скорой». Он не отрывал глаз от бледного лица Татьяны. Спросив, в какую больницу ее отвезут, Сергей вернулся на место аварии.

— Ваша знакомая? — услышал он голос Балашова.

— Так точно, мы были друзьями юности.

— Сочувствую … Но, если везут на «Скорой», значит, есть надежда, что будет жить.

— Я тоже так считаю, ответил Сергей. — Я оптимист.

Ведомственная гостиница представляла собой несколько квартир в подъезде большого пятиэтажного дома. Квартиры предназначались для командированных и для сотрудников, не имевших своей жилплощади. В небольшой такой «однушке» с кухней и поселили Сергея Дружинина, которому перед этим пришлось заехать на вокзал и забрать чемодан из камеры хранения.

Ни есть, ни пить не хотелось, зато усталость давала о себе знать. Сняв верхнюю одежду, Сергей сразу плюхнулся на складной диван, который играл роль кровати. Усталость в первую очередь была связана с настроением. А оно было скверное. Во-первых, от увиденного: перевернутый трамвай, кровь, гарь, стоны, изувеченные тела… и Татьяна, лежащая навзничь… А ведь утро было вполне приветливым, особенно когда он в кафе увидел ее. Чудно: он вспоминал Марину, недавнюю любовь, а увидел Татьяну, свою юношескую любовь. Марина, Таня. Взрыв. Трамвай… все перемешалось… А во‑вторых, настроение было плохим еще и из-за того, что он не мог вспомнить никого из выходивших из трамвая, ведь все его внимание было сосредоточено на пятнистой шубке, которая так и не предстала его взору. «Ваша задача вспомнить, кто выходил и кто входил в трамвай», — эти слова Балашова крепко засели в памяти. А вспоминать-то, по сути дела, и нечего.

…Проснувшись в 6 утра, Сергей быстро сделал зарядку и задумался насчет завтрака. Небольшой гостиничный номер был неплохо обустроен для проживания. В шкафу Сергей нашел тарелки, ложки, чайник и заварочный чайник. Из чемодана достал пакет, в котором были хлеб, колбаса, творожный сырок, пачка чая и небольшая шоколадка, которую ему подарил на дорогу племянник, тот самый, что спрашивал, ловит ли дядя Сережа шпионов.

…Ровно в 7 началась оперативка, на которой присутствовали руководство Управления, руководители групп и эксперты. Первым докладывал руководитель первой группы подполковник Зубов. Все знали, какую титаническую работу провели его люди только за один вчерашний день. Чтобы обнаружить даже самые мелкие фрагменты взрывного устройства, с трамвайного пути был собран весь снег, помещен в специальную тару, а затем растоплен. Из перевернувшегося трамвайного вагона был изъят мусор, образовавшийся в результате взрыва. Все это предстояло анализировать, поэтому говорить о типе взрывного устройства было рано.

С черным портфелем, в котором взрывное устройство предположительно находилось, дела обстояли хуже. Как сообщил подполковник Шакиров, по обрывкам портфеля удалось установить, что он был изготовлен из кожзаменителя. Но, увы, такие носят многие в городе. Правда, и это было кое-что.

Руководитель 3-й группы майор Кузьменко был краток: к вечеру у него будет список душевнобольных из ближайшего к месту катастрофы района, а возможно, и со всего города. О диссидентах, о лицах, отрицательно настроенных к советской власти, он умолчал.

И наконец, руководитель 4-й группы майор Дедюхин доложил, как они, несмотря на поздний час, прошлись по квартирам микрорайона, в которых горел свет. Но, увы, ни один из жильцов не был пассажиром трамвая № 3.

Сергей сидел как на иголках. Вот сейчас ведущий оперативку Балашов спросит его. А что говорить? Но начальник оперативного штаба понимал, что следствие только началось. Быстро завершил оперативку:

— Все, спасибо. Свободны. Работаем и встречаемся здесь в двадцать два ноль-ноль.

Сергей вышел со всеми в коридор. К нему подошел Дедюхин:

— Вспомнил что-нибудь или кого-нибудь?

— Пока нет.

— Если к утру не вспомнил, то и днем не вспомнишь, — подавив усмешку, сказал Дедюхин и предложил: — Может, с нами пойдешь, с моей группой? Нам множество домов надо обойти, и каждый человек на счету.

— Спасибо, Миша, за доверие, но мне нужно встретиться с Банных, — ответил Сергей, сделав вид, что не понял иронии.

Сергей лукавил: начальник штаба Банных не назначал ему встречу, а только обязывал присутствовать на оперативках и докладывать в том случае, если вспомнит что-то существенное. Но работать под руководством Мишки Дедюхина, который еще в училище указывал всем направо и налево, не хотелось.

— Ну, смотри, если надумаешь, мы в микрорайоне «Солнечный». Это рядом с местом взрыва, — напомнил Дедюхин и удалился.

В это время в конце коридора Сергей увидел полковника Банных. «Легок на помине, — подумал Сергей, глядя, как начальник штаба дает указания двум сотрудникам, и вздохнул. — Надо все-таки доложить, что ничего не вспомнил».

Но отвлекать начштаба Дружинин не решился. Поэтому в ожидании, когда закончится разговор, стал рассматривать фотостенды, развешанные на стенах коридора. Они были посвящены сотрудникам Управления. «На уборке урожая», — прочитал Сергей заголовок первого стенда. «Играем в волейбол», — гласил второй. «На ноябрьской демонстрации», — сообщал третий. Сергей остановился у третьего стенда. На одной из фотографий среди толпы сотрудников, одетых уже по-зимнему, один из них привлек его внимание. И не столько он сам, сколько его зимняя шапка — «пирогом». Такие носили многие. Высокого роста. Статный, он улыбался, держа плакат «Партия наш рулевой»; с другой стороны плакат держала улыбающаяся женщина, тоже одетая по-зимнему. Шапка — «пирогом»… Стоп! Как он, Сергей Дружинин, мог такое не заметить!

В это время рядом послышались шаги.

— Как дела, майор? — раздался голос Банных. — Что-нибудь вспомнили?

— Здравия желаю! — откликнулся Сергей. — Вы знаете, вспомнил. Немногое, но вспомнил. — И он указал на стенд, на демонстранта: — Вот в такой шапке был человек, вышедший из трамвая на последней до взрыва остановке. Только он был заметно выше.

Банных тоже посмотрел на стенд:

— Что же, неплохо. Хоть какая-то зацепка. А на фотографии? Не узнали? Это подполковник Зубов с женой. Многие у нас семьями ходят на демонстрации.

Начштаба еще раз глянул на фото, как будто хотел удостовериться в сказанном. Затем смерил Дружинина одобрительным взглядом:

— Тогда вперед! Ищите. Помощь нужна?

Сергей замялся. Он и сам хотел попросить хотя бы одного человека в помощь. Просить у Дедюхина? Как бы не так…

— Вообще-то нужна, — негромко сказал он. — Я же не местный, плохо знаю город.

— Тогда подождите минут пять.

Вскоре Банных вернулся. С ним был человек в милицейской форме, широкоплечий, среднего роста, по возрасту примерно такой, как Сергей.

— Вот вам и помощник, — объявил Банных. — Знакомьтесь, капитан Минин, один из лучших оперов угрозыска. Город знает, как свои пять пальцев. Да еще с машиной.

Минин и Дружинин пожали руки.

— Все, я побежал. Работайте, — подытожил Банных и удалился.

Машиной Минина оказался служебный милицейский «газик» синего цвета, который на удивление легко заводился на морозе.

— Куда направимся, товарищ майор? — спросил Минин, когда они сели в машину.

— В район взрыва. Походим по дворам, по домам.

— Кого ищем?

— Человека, похожего на этого, только заметно выше, — Дружинин показал фотографию, которую с разрешения Банных снял со стенда, и предложил: — Давай на «ты». Я — Сергей …

— Евгений, а лучше Женя.

Добравшись до микрорайона «Солнечный», они принялись за работу. Некоторые проживающие здесь видели очень высокого человека в шапке «пирогом», но затруднялись сказать, как его найти. И только парень лет двадцати, очевидно, студент, пояснил:

— Да это же Гороховский. Он у нас в политехе сопромат ведет.

— Где его искать?

— Только там, на кафедре. А где он живет? Где-то здесь, но где конкретно, не знаю.

— А теперь скажи, — Сергей тронул парня за локоть. — Есть у него черный портфель?

— Наверное, есть, — пожал плечами тот. — У нас каждый второй преподаватель ходит с портфелем.

Поблагодарив парня, Дружинин и Минин поехали в политехнический. Быстро узнав, где находится кафедра сопротивления материалов, они в одной из аудиторий застали доцента Гороховского. Тот консультировал студентов.

— Мила моя, — донесся до слуха Сергея голос, — расчет изгибной прочности балки начинается с определения опорных реакций. А вы пытаетесь сразу построить эпюру моментов. Вы ставите телегу впереди лошади.

Студентка молчала, отрешенно глядя в раскрытую тетрадь, которая лежала на столе у Гороховского.

Увидев вошедших, Гороховский поднялся. Показанные удостоверения произвели на него впечатление:

— Прошу уделить нам несколько минут, — сказал Дружинин.

Ростом Гороховский был не просто высокий, а очень высокий — под два метра. Предложив сесть, он чинно расположился напротив, снял очки и протер глаза:

— Догадываюсь, по какому поводу вы пришли. Слушайте, товарищи дорогие, это же ужасно! Это уму непостижимо! Я вчера утром был на кафедре, потом поехал домой. В три часа ко мне должен был прийти диссертант — я оппонирую кандидатскую. Едва дошел до подъезда, а тут взрыв…

Сергей понимающе кивнул и спросил:

— Игорь Леонидович, может, вы запомнили кого-нибудь из пассажиров трамвая № 3, особенно тех, кто вошел на остановке «Микрорайон “Солнечный”»? Как они были одеты? Что держали в руках?

Гороховский задумался, покачал головой. Видно было, что подобный допрос наводит его на мрачные мысли.

— Товарищи дорогие, рад бы, но… При моем высоком росте я могу видеть только головные уборы пассажиров.

— Ну, хотя бы это…

— Помню только, справа от меня стояли две женщины, слева парень. А вот вышли ли они на остановке «Микрорайон “Солнечный”», не помню.

— А на головах у них что было? — с нетерпением спросил Минин.

— На головах, на головах… товарищи дорогие, так сразу и не припомнишь… У парня спортивная зимняя шапочка, у женщин… нет не припомню.

— Может, слышали, о чем они разговаривали? — спросил Сергей.

— А вот здесь могу помочь. Представьте, слышал, — вспомнил Гороховский. — Одна из них торопилась в ателье!

— Как она выглядела? Что было у нее на голове?

— На голове, на голове… — снова заладил Гороховский и отрицательно, как минуту назад, покачал головой. — Не помню… Хотя, стоп! На голове одной из них была пыжиковая шапка. Да-да, шапка, похожая на мужскую. И еще вспомнил! Эта женщина вышла на остановке “Микрорайон “Солнечный”.

— А ателье где-то рядом?

— Ну, уж друзья дорогие, я не ходок по ателье. Лет пять назад посетил, заказывал костюм на свою нестандартную фигуру. Но я тогда жил в другом конце города.

Сергей чувствовал, что они понапрасну теряют время. И все-таки два вопроса нужно было выяснить.

— Скажите, Игорь Леонидович, вы не приметили в вагоне трамвая женщину в светлой пятнистой шубке? — задал он первый из двух вопросов.

— После ваших слов вспомнил. Она зашла вместе со мной на остановке “Политехнический институт” и сидела в кресле у окна. Но это в другом конце вагона.

— А кто был рядом с ней?

— Странный вопрос: люди входили и выходили.

— Игорь Леонидович, нам надо знать, нам очень надо знать, кто был рядом с этой женщиной перед тем, как трамвай остановился в микрорайоне “Солнечном”.

Гороховский развел руками:

— А вот это увольте. Сыщик из меня никудышный.

Наступило молчание. Пора было заканчивать разговор, тем более что в дверь аудитории нет-нет да заглядывали любопытные студенты. Сергей задал второй вопрос, который для преподавателя сопромата прозвучал неожиданно:

— Вы на работу ходите с портфелем?

Гороховский поднял голову. Трудно сказать, выражение недоумения или негодования было в его взгляде.

— Да, хожу, — негромко ответил он.

— И где ваш портфель?

— Дома. — Гороховский чуть приподнялся на стуле. — Я уже сказал вам, что оппонирую диссертацию. Она дома, в моем портфеле, — лицо его приобрело решительный вид. — Вы что, меня в чем-то подозреваете?

— Ну, что вы, что вы, — никто вас ни в чем не подозревает, — принялся успокаивать преподавателя Дружинин. — Но все обстоятельства, связанные со взрывом, мы должны проверить. Слишком велика ответственность.

Поблагодарив Гороховского и простившись, Дружинин с Мининым покинули аудиторию. Ее сразу же стали заполнять нетерпеливые студенты.

— Зайдем-ка в партком, — предложил Сергей. — Надо окончательно выяснить все возможное относительно Гороховского. А то, как часто бывает, в тихом омуте черти водятся.

Секретарь парткома вуза безотлагательно принял сыщиков и отнесся к их проблемам с пониманием, тем более что о взрыве в городе знали многие. А когда речь зашла о Гороховском, набрал нужный номер по внутреннему телефону. И вскоре в кабинет вошел седовласый человек с орденскими планками на груди пиджака.

— Знакомьтесь, Гилев Иван Петрович, декан строительного факультета, — представил секретарь парткома вошедшего.

Сыщики тоже представились.

— Вот, Иван Петрович, и КГБ, и УВД интересуются личностью доцента Гороховского.

Седовласая голова Гилева слегка склонилась набок, на его лице отразилось недоумение:

— Он в чем-то проштрафился?

Пришлось Дружинину в очередной раз напомнить о взрыве, пояснить, что личности всех, кто хоть мало-мальски имеет отношение к взрыву, его очень интересуют.

— Что я могу сказать о Гороховском? — переспросил Гилев. — Только хорошее. Гороховский Игорь Леонидович один из тех, кого мы называем «дети войны». В сорок первом ему исполнилось только пятнадцать, но он был не по годам высокий. Поэтому приписал себе два года и попытался пойти добровольцем. Но в военкомате его разоблачили, сказали рано. Тогда он пошел на завод, обучился токарному делу, параллельно окончил школу. А после был вуз, аспирантура и так далее.

— Скажите, Иван Петрович, не было ли у Гороховского повода на кого-то обидеться, кому-то мстить? — задал Сергей вопрос, который его особо волновал.

— Да что вы! — воскликнул Гилев и тут же одернул себя. — Хотя. Нет… был. Год назад образовалась вакансия заведующего кафедрой сопротивления материалов. На место было два претендента: Гороховский и еще один… не буду называть его фамилию. Гороховский проиграл. Первое время он выглядел озлобленным, но вскоре переменился. Работа заведующим требует больших затрат времени, а Гороховский, оставшись рядовым доцентом, продолжил работу над докторской диссертацией. Сейчас дела у него идут хорошо.

Поблагодарив Гилева и секретаря парткома, сыщики вышли в коридор.

— Тут все ясно, — констатировал Дружинин. — Теперь куда? В ателье? Но нужен адрес.

— Заедем в местное отделение милиции, там все скажут, — успокоил Минин и предложил: — Может, перекусим?

— А что, хорошая идея. — согласился Сергей. — Заодно посмотрим, как студентов кормят.

Начальник оперативного штаба полковник Банных завершал второй день расследования тем, что заслушивал отчеты руководителей групп и экспертов о проделанной работе. В кабинете присутствовал также начальник Управления Балашов.

Прибывший на доклад Сергей Дружинин прохаживался взад-вперед по коридору, не решаясь войти, когда дверь кабинета неожиданно открылась и появившийся полковник Банных посмотрел по сторонам, словно кого-то еще ждал.

— А вы, Дружинин, чего не заходите? — спросил он, увидев Сергея.

— У вас совещание…

— Правильно, оперативное совещание с руководителями групп. А вы разве не руководитель группы? Вам дали конкретное задание, я выделил вам опытного помощника. Заходите, перестаньте скромничать.

Первым, как и утром, докладывал подполковник Зубов, группа которого работала по взрывному устройству. Продолжалась трудоемкая работа по анализу веществ, собранных из мусора и расплавленного снега. Но предварительные данные уже были. Эксперт, присутствовавший вместе с Зубовым, сообщил, что взрывное устройство было изготовлено на основе охотничьего пороха и поражающих элементов. А вот во что оно было заложено, неясно. Скорее всего, в консервную банку, причем не в одну.

Руководитель второй группы подполковник Шакиров порадовать особо ничем не мог. Черный портфель, в который было заложено взрывное устройство, изготовлен на Горьковской кожгалантерейной фабрике. Это удалось установить по фрагментам кожи портфеля. Увы, такие поступали в продажу в три центральных магазина города, и купить портфель могли многие. Правда, появилась новая зацепка — клочок газеты «Известия» из микрорайона “Солнечный”.

У майора Кузьменко сведения оказались интересней. Явных противников советской власти в закрытом Челябинске обнаружено не было. А вот скрытые, если их так можно назвать, имелись. Одним из них являлся некто Лихтнер Геннадий Оттович, инженер-химик по образованию. Когда Кузьменко назвал его фамилию, начальник Управления Балашов, следивший за ходом совещания, не удержавшись, воскликнул:

— Это что, тот самый Лихтнер из поволжских немцев, который летом пытался прорваться в посольство ФРГ?

— Тот самый, — заверил Кузьменко. — Московские товарищи провели тогда с ним разъяснительную работу, но отправили назад, к нам, велев присматривать.

— Он по-прежнему считает, что в СССР притесняют немцев?

— Так точно. Особенно после того, как умерла его жена.

— А что с ней?

— Врачебная ошибка. Умерла на операционном столе.

На минуту установилась тишина.

— Думаете, он мог устроить взрыв? — прервал тишину голос Балашова.

— Взрыв? Не знаю. А вот изготовить взрывное устройство для него, инженера-химика, пара пустяков.

— Где он сейчас работает?

— По-прежнему на электролизном заводе, в заводской лаборатории. Сейчас в отпуске.

— Где?

— Соседи уже неделю его не видели. После смерти жены он живет один.

— Срочно установить местонахождение! Мы же должны за ним наблюдать. Если что — нам крепко не поздоровится.

Снова замолчали. Потом Балашов, взявший ведение совещания в свои руки, сказал:

— Продолжайте… А по части душевнобольных как дела?

Кузьменко, среднего роста, плечистый, со стрижкой «под ежик», не удержался и усмехнулся:

— Здесь тоже есть кое-что, вернее, кое-кто — знакомый всем Борисенков. Надо представлять?

— Его что, выпустили? — услышав фамилию, воскликнул Банных.

— Выпустили, полгода назад.

— Но он же шизофреник!

— Это не ко мне вопрос.

— И что Борисенков? По-прежнему льет слезы по убиенному императору?

— Его, как и Лихтнера, найти не удалось. Говорят, куда-то уехал. Насовсем. Куда-то в Подмосковье.

Многие из присутствующих знали, что, если Лихтнер выступал за права якобы притесняемых немцев, то Борисенков вдруг объявил себя не кем-нибудь, а самим цесаревичем Алексеем Романовым, который чудом спасся от расстрела в 1918 году в доме Ипатьева. Кто-то ему сочувствовал, кто-то покручивал пальцем у виска, пока Борисенков не попытался послать письмо в Канаду якобы своей тетке — великой княгине Ольге Александровне. В КГБ провели с ним беседу, пояснив, что великая княгиня уже несколько лет как отдала богу душу. Но Борисенков не унимался. А когда в ночь с 16 на 17 июля, в дату гибели царской семьи, он у ворот церкви запел «Боже, царя храни», в КГБ поняли, что всему есть предел. Быстро собранная из видных психиатров комиссия постановила, что место новоявленного самозванца в психиатрической лечебнице рядом с Юлием Цезарем и Наполеоном Бонапартом. Но взрывать Борисенков никого не собирался.

— Значит, только два подозреваемых, — невесело заметил Балашов и добавил: — Причем косвенно подозреваемых. Никто пока не знает, где они были в момент взрыва.

— Мы продолжаем работу в этом направлении, — сказал Кузьменко.

— Продолжайте, только имейте в виду, что взять на заметку всяких там психов или душевнобольных еще полдела. Надо установить, был ли кто из них в трамвае.

В голосе начальника штаба, продолжившего мысль своего непосредственного начальника, чувствовалось раздражение. Но следующему руководителю группы он задал вопрос спокойным тоном:

— Что скажете, майор Дедюхин? Накопали что-нибудь?

Михаил Дедюхин говорил четко, внятно, и Сергей, глядя на него, невольно вспомнил училище и комсомольские собрания, на которых Дедюхин также обстоятельно выступал и говорил о насущных задачах.

— Мы проверили более шестидесяти человек, имевших отношение к поездке в трамвае № 3. Всех допросили, установили место каждого накануне и во время взрыва. Но, к сожалению, зацепиться пока не за что. Облик предполагаемого преступника не установлен.

— Ваши дальнейшие действия?

— Мы дали объявления в прессу. Может, появятся еще свидетели.

— Правильно… Число погибших и пострадавших уточнили?

— Так точно. Число пострадавших возросло до восьми. А погибших было и остается трое: домохозяйка Петрова, рабочий трамвайного депо Еременко. А вот имя третьей погибшей, которую буквально разорвало на части, установить пока не удалось.

— Это та, что в пятнистой шубе?

— Так точно. Никаких документов при ней не было. В справочное больницы никто не обращался.

— Работников Трамвайно-троллейбусного управления проверяли?

— Проверяли. Заслуживает внимания пока один человек — электрик Мусихин. Неделю назад его уволили за пьянку. Он прилюдно ругался, грозился, что устроит тем, кто его уволил, прощальный салют.

— Проверяйте. Он мог спрятать портфель со взрывным устройством еще до выхода трамвая из парка.

Балашов оглядел присутствующих:

— Ладно. Спасибо, товарищи, за работу. Перекур делать не будем. Кто у нас остается? — он посмотрел на Дружинина. — Калининградское управление? Что скажете, майор? Может, у вас найдется подозреваемый?

Дружинин поднялся:

— Найдется. И самый что ни есть серьезный. Только сначала я хотел бы назвать имя третьей погибшей, той, что погибла на месте. Это Жарихина Анна, зав производством столовой № 35. Это на ней была пятнистая шуба… Теперь насчет подозреваемого. Вместе с ней ехал в трамвае и директор столовой, некто Меликян. Он сошел на остановку раньше остановки “Микрорайон “Солнечный”. У него в руке была черная хозяйственная сумка тоже из кожзаменителя. В этой связи вопрос подполковнику Шакирову: может, взрывное устройство было не в портфеле, а в сумке из такого же материала, с такой же блестящей застежкой?

— Исключено, — подал голос Шакиров и тут же поправился: — Процентов на девяносто, что это был портфель.

— Но есть еще десять процентов…

Шакиров не нашел ничего лучшего, как промолчать, а Дружинин продолжил:

— Самое интересное, что вчера к Меликяну в середине дня нагрянул ОБХСС, но директора столовой и след простыл. Год назад Левон Меликян был под следствием за растрату, но отделался условным сроком. И еще: неделю назад в столовой № 35 было массовое отравление во время свадьбы. И хоть никто серьезно не пострадал, это тоже, на мой взгляд, стало поводом для проверки столовой.

— Как вы вышли на Меликяна? — спросил Балашов.

Пришлось Сергею подробно рассказывать о допросах Гороховского и Храбровицкой, которая и указала на Жарихину как на работницу столовой № 35.

— Меликяна срочно в розыск! — скомандовал Балашов своему заместителю и одновременно начальнику штаба; потом обратился к присутствующим: — Все свободны, кроме майора Дружинина.

…Начальник Управления и его заместитель внимательно смотрели на сидящего напротив Сергея. Первым начал Балашов:

— В полночь, после пятичасовой задержки, прибудет из Москвы самолет с работниками Центрального аппарата во главе с Царегородцевым. Все четыре версии относительно подозреваемых мы доложим. Ваша версия наиболее близка к истине, поскольку подозреваемый Меликян, во‑первых, находился в трамвае за несколько минут до взрыва; а во‑вторых, у него были причины избавиться от своей сообщницы, этой…

— …Жарихиной.

— …да-да, Жарихиной. Поэтому вопрос к вам, как к опытному работнику госбезопасности: вы верите в свою версию? Готовы ее отстаивать перед таким человеком, как генерал-лейтенант Царегородцев?

Дружинин ожидал подобного вопроса, если не в такой формулировке, то в близкой к ней.

— Если честно, отстаивать не готов. Изложить — пожалуйста. А вот отстаивать…

— Получается, вы в нее не верите? Почему?

— Версия — это версия. Вот когда появятся доказательства, тогда можно будет отстаивать.

— Поясните.

— Мой напарник капитан угро Минин, с которым мы сегодня работали, пояснил, что Меликян в криминальных кругах и оперативных сводках известен как «деловой», а если проще — расхититель социалистической собственности. Зачем ему устраивать взрыв? Если Жарихина сообщница и в то же время ненужный свидетель, то избавиться от нее можно другим способом, не прибегая к взрыву. Например, отравить. А взрыв — это гибель еще и окружающих. Тут и расстрельную статью можно получить.

— Не согласен с вами, майор, — вмешался в разговор Банных. — Вот яд как раз и вызвал бы подозрение. А здесь все по-будничному, случайно: перевозил некий охотник банку с порохом — и случайно взрыв!

— Ваша версия, товарищ полковник, имеет право на существование, если бы не одно «но».

— Конкретно?

— Я всегда ставлю себя на место преступника. Ну, хорошо, Меликян понимал, что все свои грехи можно свалить на Жарихину, заказал кому-то взрывное устройство. Но, спрашивается, зачем ему самому светиться? По логике вещей, ему нужно было не находиться в трамвае, а держаться от него подальше.

— Тоже верно, — подал голос Балашов и посмотрел на часы. — Пора москвичей встречать. Что, Дружинин, собираетесь делать завтра?

— Хочу найти таксиста, который возил меня в день взрыва. Может, он сообщит что-нибудь интересное.

— Что ж, желаю успеха!

…Выйдя из кабинета начальника Управления, Сергей столкнулся с Дедюхиным.

— Привет, Миша!

— Виделись уже, — холодно ответил Дедюхин и хмуро посмотрел на Сергея. — Вижу, ты развил бурную деятельность, персонально беседуешь с начальством? А ко мне в группу не захотел.

Сергей понял, что в лице Мишки Дедюхина, когда-то образцового комсомольского работника, он за сегодняшний день успел нажить себе врага.

— Зря шумишь, — едва сдерживая усмешку, сказал Сергей. — Все мои результаты припишутся вашей группе.

Дедюхин сощурил глаза:

— Ишь ты какой благородный. Кстати, я в твоего Меликяна не верю.

— Представь, и я в него не верю, — не желая продолжать беседу, Дружинин повернулся и пошел по коридору.

Директор таксопарка, глянув в удостоверения Дружинина и Минина, слегка опешил:

— Чем могу помочь?

— Нам нужен водитель по фамилии Глухих, — сказал Сергей.

— Толя?

Может, и Толя. Я запомнил лишь фамилию, указанную на передней панели.

— Он что-то натворил?

— Успокойтесь, ничего не натворил. Как раз наоборот: в день взрыва он возил меня, а потом помогал вытаскивать людей из-под завалов. Отметить бы его…

— Отметим, обязательно отметим, — засуетился директор и тут же поинтересовался: — Ну а сейчас-то зачем он вам нужен?

— Раз нужен, значит, нужен, — недовольно произнес Минин. — Где он может быть?

— Кто его знает? — пожал плечами директор. — У него дежурство до семнадцати ноль-ноль.

— Номер машины?

…Найти «Волгу» с нужным номером и нужным водителем оказалось не так просто. И все-таки часа через полтора милицейский «газик» капитана Минина притормозил у гостиницы «Южный Урал», где на стоянке среди прочих машин отыскалась и разыскиваемая «Волга». Анатолий Глухих в ожидании клиента спокойно сидел на водительском кресле и наливал себе чай из термоса.

Дружинин приоткрыл переднюю дверцу машины:

— Привет, Толя! Узнаешь?

Глухих отставил термос в сторону:

— Узнаю, как не узнать. У нас, таксистов, на лица память хорошая.

— Нужна твоя помощь, — сказал Сергей.

— Садитесь, — раскрыл дверь Глухих. — На улице хоть и март, но холодно. Чаю хотите?

— Спасибо, в другой раз.

— Тогда излагайте, зачем понадобился?

В салоне автомобиля было еще тепло. Но чувствовалось, что при отключенном двигателе он начал остывать.

— Вспомни, Толя, кто выходил из того самого трамвая на последней перед взрывом остановке? — начал Сергей. — Я помогу тебе. Выходил очень высокий дядя в шапке «пирогом». Помнишь?

— Точно, был такой.

— Еще солидная женщина в пыжиковой шапке.

— Может, и была. Но плохо помню.

— Ну, а еще кто? Напряги память.

Но Анатолий Глухих ответил, не задумываясь:

— Как кто? Еще Леха Жолудев!

— Это кто такой?

Глухих улыбнулся:

— Чувствуется, что вы приезжий. Алексей Жолудев восходящая звезда нашего хоккея, из молодежки «Трактора», кандидат в молодежную сборную СССР. А я болельщик, знаю их всех в лицо, и основу «Трактора», и молодежку. У меня даже сын играет в детской команде.

Глухих оказался человеком разговорчивым, это Сергей ощутил еще в день взрыва. Но сейчас таксиста надо было отвести от разговора на хоккейные темы и сосредоточиться на главном:

— И что он, Алексей Жолудев? Вышел на остановке “Микрорайон “Солнечный”… А дальше?

— Да ничего такого, пошел, и как все… Хотя нет! — Толя Глухих, похоже, был не только говорливым, но и веселым человеком; улыбка заиграла на его лице. — Комическая ситуация возникла.

— А что такое?

— Он своим баулом…

— …Баул — это?

— Это для хоккеиста что-то вроде большой сумки или рюкзака и предназначен для амуниции: коньки, щитки, краги, форма и прочее. Так вот, выходя из трамвая, Леха повернулся как-то неуклюже и сбил своим баулом, что за плечом, одного мужика. Ну, думаю, все: драки не миновать. Ан нет, мужик этот поднялся и как ни в чем не бывало пошел быстрым шагом. Как будто он был виноват, а не Леха.

— Этот человек стоял на остановке или выходил из трамвая?

Глухих пожал плечами:

— Не могу сказать …

— Как он был одет?

— Да как обычно: шапка, серая зимняя куртка…

— Спортивная?

— Не могу сказать… скорее, нет.

— Значит, этот мужик никак не отреагировал на то, что его сбили с ног?

— Да не сбил его Жолудев с ног, подтолкнул только своим баулом. А тот, видимо, поскользнулся и упал.

— А потом поднялся и пошел?

— Даже почти побежал. Странный какой-то…

— А возраст?

— Лет сорок, не меньше.

— Как определил?

— Когда он упал, с него слетела шапка. И была видна лысина на затылке.

Тем временем, выйдя из гостиницы, к машине приближался человек. Завидев его, таксист Глухих сказал:

— Ну, вы извините, мне работать надо.

Дружинин и Минин пожали ему руку.

— Спасибо, Толя. Ты нам очень помог, — сказал Сергей. — Последний вопрос: где нам найти будущую звезду хоккея?

— Зимний стадион тракторного завода. У них там база, — пояснил Глухих и глянул на часы: — Торопитесь, тренировка скоро кончится!

Буровзрывные работы в области осуществлял трест Южуралвзрывпром. Разыскать его в городе было несложно. Однако, когда Дружинин изложил суть дела главному инженеру треста, оказалось, что взрывные работы ведут разные службы: 1-я осуществляет подземные взрывные работы, 2-я — надземные, а 3-я — взрывные работы в строительстве. Поэтому вопрос о серой куртке с желтой полосой его сначала озадачил. Но, сделав пару звонков по телефону, он пояснил:

— Такие носят рабочие одной из бригад 1-й службы — подземные взрывные работы.

— Где найти их руководителя?

Главный инженер задумался и снова взялся за телефон.

— Подземники в данный момент ведут работы у поселка Россоха, — наконец сообщил он. — За главного у них Басов Иван Федорович, очень уважаемый человек. Во время войны он не один немецкий эшелон под откос пустил. По серой куртке вопросы к нему.

— Далеко до Россохи? — спросил Сергей.

— Километров пятьдесят, — ответил за главного инженера Минин. — Сейчас поедем?

— Они ведут работы круглые сутки, — пояснил главный инженер.

— Тогда поехали! День прибыл, март. Успеем засветло, — сказал Сергей.

…База службы подземных работ располагалась на окраине поселка Россоха вблизи шоссейной дороги и скрывалась за высоким забором с колючей проволокой. У решетчатых ворот с внутренней стороны прохаживался охранник в длинном армейском тулупе. Справа от ворот располагалась сторожевая будка.

Дружинин и Минин предъявили удостоверения и спросили Басова. В ответ охранник несколько раз ударил в небольшой колокол, после чего из административного здания с решетками на окнах к воротам вышел дежурный. На нем была… серая куртка с желтой полосой.

Узнав, кто они такие, дежурный пригласил сыщиков пройти в дом. Дружинин сразу же изложил цель приезда.

— Все вопросы к Бороде, — ответил дежурный.

— Борода — это…

— Наш Иван Федорович Басов, руководитель работ.

— Как скоро он появится?

— А кто его знает. Пока он самолично не проверит подготовку к взрыву, сюда не вернется.

Время шло, а Борода не появлялся. Дружинин, понимая, что он на верном пути, терпеливо ждал. Евгений Минин, как опытный сыскарь, был того же мнения — дождаться и выяснить все сейчас, не откладывая до завтра. Он ни словом не обмолвился, не намекнул, что время позднее, что его ждут дома, до которого почти пятьдесят километров по не самой лучшей дороге. Дежурный, видя настойчивость пришедших и понимая, что они заявились неспроста, молчал, ни о чем не расспрашивая, лишь предложил чаю. Сергей и Евгений, конечно же, не отказались.

В десятом часу вечера появился Борода. С ним в приемную вошел еще один человек из рабочих-подрывников. Оба были в серых куртках с желтой полосой на груди. Басов, он же Борода, размахивал руками и не стеснялся в крепких выражениях. Громкий голос полностью соответствовал его фамилии. Из обрывков разговора Сергей понял, что у подрывников дела пошли не так, как хотелось.

Увидев Дружинина и Минина, Борода пробасил:

— Никак Госгортехнадзор? Новенькие? Что-то раньше я вас не видел.

— Мы можем поговорить наедине? — спросил Сергей, показав удостоверение.

— Почему бы и нет? Можем, — устало произнес Басов и обратился к человеку, зашедшему вместе с ним: — Значит, так, Юра, бери из второй смены двух-трех мужиков и продолжайте бурить.

— Но они отдыхают.

— Отдыхать в могиле будем.

— Понял, — отозвался тот, которого звали Юрой.

— А ты, Андрюха, пойди погуляй на свежем воздухе, — кивнул Борода дежурному и окинул взглядом сыщиков. — Ну, что стряслось? Слушаю.

Сергей незаметно рассматривал Басова. Тому было лет пятьдесят. А когда Басов снял свою широкую серую куртку, больше похожую на короткое пальто, Сергей увидел на полувоенном френче несколько орденских планок.

— Красивые у вас куртки, — начал он беседу.

— Чего уж тут красивого…

— Желтая полоса… наверное, из светящейся краски, чтобы лучше замечать в темноте.

— Да какая там светящаяся краска, — недовольно махнул рукой Басов. — Это память!

— Память? О чем или о ком?

— О Толе Черемушкине. Эх, какой был парень! Я отвечаю за план проведения работ, а бригадиром все последние дни был Толя. Очень уважаемый человек, мой ближайший помощник.

— Погиб?

Басов тяжело вздохнул:

— Это случилось полгода назад. Нашему Толе исполнилось ровно сорок. У бригады было несколько свободных от работы дней, и мы решили отметить его день рождения. Накрыли стол. Ждем, ждем, а его нет. Так и не дождались. А через пару часов узнали: погиб наш Толя.

— Наверное, подорвался?

— Куда там… У нас за последние десять лет ни одной смерти от взрывов.

— Тогда что с ним?

— Дом горел одноэтажный. Пожарные еще не подъехали, а он проходил мимо. Услышал крики, бросился на помощь и вынес из огня двух детей. Тут же выяснилось, что там еще и престарелая бабушка. Толя полез за ней, и тут кровля обрушилась.

— Понятно… соболезную… А полоса желтая?

— Он незадолго до этого ненароком оперся грудью то ли на крашеную лавочку, то ли еще на что-то. Вот и осталась небольшая полоса на куртке. Мы в память о нем решили накрасить на своих куртках такую же полосу, только во всю грудь и на рукава. Золотой был парень: опытный подрывник, весельчак. А как на гитаре играл! Жена и сын у него остались.

Воцарилась тишина. Ее нарушил негромкий голос Дружинина:

— Иван Федорович, мы понимаем, что вам тяжело вспоминать, но мы расследуем громкое дело…

— Взрыв в трамвае, слышали? — добавил Евгений Минин.

— Как не слышал…

— Есть подозрение, что его устроил человек в такой же серой куртке с желтой полосой.

— Что? Да не может быть! — громовой голос Бороды был, наверное, слышен на улице.

— Успокойтесь, Иван Федорович, — примирительно сказал Сергей. — Мы ни на что не намекаем. — Мы только хотим разобраться. Скажите, позавчера, пятнадцатого марта, в среду, ваши ребята все были на месте или кто-то отлучался в город?

Басов нахмурил брови:

— Все двадцать были здесь. У нас такое правило: одна бригада работает, другая отдыхает и, если надо, всегда готова прийти на помощь. Поэтому отлучаться без моего разрешения не позволено никому. Был, правда, недели две назад случай: у одного парня разболелся зуб, и я, видя, что он лезет на стену от боли, разрешил. Но это исключение.

— Скажите, а серые куртки с желтой полосой носят только в вашей бригаде? — спросил Дружинин.

— Только в нашей, — пробасил Борода. — Базой пользуемся не только мы. Поэтому форменных курток можно увидеть много. Тут и просто серые без всяких полос, и синие с серебристой полосой на рукавах и еще черт знает какие. Но с желтой полосой это только у нас.

Опять установилась тишина. Теперь ее нарушил Басов:

— Я вас разочаровал, майор?

— Отрицательный результат тоже результат, — сказал Сергей и посмотрел на часы. До начала оперативки у начальника штаба оставалось двадцать пять минут. При всем желании не успеть.

Дружинин обратил внимание на стоящий на столе телефон:

— От вас в город можно позвонить?

— Можно, — Басов снял трубку и набрал код. — Звоните.

В трубке слышались гудки. Дружинин напрягся: дозвониться нужно было обязательно. Но вот раздался знакомый голос:

— Банных слушает.

— Товарищ полковник, Дружинин говорит, — сбивчиво начал пояснять Сергей. — Я в пятидесяти километрах от города, на оперативку не успею.

— Как дела? — спросил в ответ Банных, не уточняя причину.

— Ищем…

— Ладно, Дружинин, не торопитесь. Дедюхин нашел Меликяна. Тот в больнице в Свердловске.

Поблагодарив и пожав крепкую руку Басова, Дружинин и Минин вышли на свежий воздух.

— Дедюхин взял Меликяна, — сообщил Сергей.

— Будет «колоть»?

— Не сомневаюсь. Этот будет своего добиваться, хотя вчера признался, что в версию относительно Меликяна не верит.

— Но, Сергей, мы же знаем, что это не так! — воскликнул Минин, так что прохаживающийся у ворот охранник повернул голову в их сторону.

— Знаем, Женя, знаем. Знаем даже, какого цвета куртка была у этого человека. Не знаем только, кто он.

Когда они сели в машину, Сергей спросил:

— Как ты считаешь, Басов не лукавит? Не выгораживает кого-нибудь из своих ребят?

— Если бы пришел один я, то мог и слукавить, — невесело усмехнулся Минин.

— Вот как? Не понял, поясни.

— Дело в том, что у него недавно сынок младший попался на краже. Ларек продуктовый обчистил. Старший у Басова парень достойный, кандидат наук. А младший шалопай, связался с одной компанией. Отец, естественно, пошел к нашему начальству, принес даже свои награды: «Я фронтовик, я фронтовик…» Выгородить сынка пытался. Я мелкими кражами не занимаюсь, его дело не вел. Но при разговоре присутствовал. Басов меня, конечно, запомнил. И, если бы не ты, вряд ли бы стал на мои вопросы отвечать.

— Даже так? Но твое дело правое! Сколько сынку дали?

— Два года условно. Легко отделался.

— Вот видишь, Басов должен благодарить милицию, что его чадо легко отделалось.

— Как бы не так, Басов-старший настаивал на его невиновности. Из техникума-то парня исключили. И, считаю, правильно.

Минин хотел что-то добавить, но только повернул ключ зажигания, и взревевший мотор прервал их разговор.

Когда два дня назад Сергей Дружинин появился в Первой городской больнице, время было позднее, и в коридорах царила тишина. Сегодня в середине дня обстановка была более шумной: утренний обход больных закончился, и в палаты нагрянули посетители.

Сергей надел халат, тапочки, поднялся на третий этаж. Вот и знакомая двухстворчатая стеклянная дверь. Ее открыл высокий немолодой мужчина в белом халате, очевидно, посетитель. Густая шевелюра седых волос сразу же бросилась в глаза. Он отступил на шаг, давая понять, что пропускает. Сергей сделал то же самое, но, видя, что мужчина не реагирует, сказал:

— Простите, но вы старше.

— Благодарю, — услышал он в ответ; незнакомец прошел мимо.

Где же палата № 310? Сергей сделал несколько шагов по коридору, глядя по сторонам: 301-я, 302-я, далее дверь без номера с табличкой наверху:

«Зав травматологическим отделением

Веселова Юлия Алексеевна».

Стоп! Дружинин невольно остановился. Зайти? А может, нет? Он почувствовал, что не в состоянии пройти мимо. Тихо постучал. «Войдите», — послышался голос с другой стороны двери.

Он вошел. Светлые волнистые волосы из-под белой шапочки, спокойный взгляд. Позавчера в вечернее время он и не заметил, что у нее большие серые глаза.

— Здравствуйте, Юлия Алексеевна.

Она подняла взгляд, оторвавшись от разбросанных на письменном столе бумаг:

— Здравствуйте, Сергей Никитич.

— О, да вы помните, как меня зовут, — улыбнулся Сергей и обвел взглядом кабинет. На стенах пара плакатов, посвященных анатомии человека; полка с книгами, очевидно, по медицине.

— Вы тоже…

— Но у меня есть своего рода памятка в виде таблички на вашей двери.

Теперь улыбнулась уже она. Но взгляд был вопрошающим. Сергей понял.

— Хочу попросить вашего разрешения посетить 310-ю палату.

— Где лежит подруга вашей далекой юности?

— Так точно.

— Вы говорите не на гражданском языке.

— Правильно, я все-таки майор.

— Госбезопасности?

— Вы и это помните?

— Через стеклянную дверь ваше удостоверение было хорошо видно.

Заведующая отделением аккуратно сложила разбросанные листки, потом сказала:

— Что ж, посетите, если есть такое желание. Но учтите, вставать и ходить больная Крохмаль может не более десяти минут. Да и общее посещение минут пятнадцать, не более.

Сергей вышел в коридор. Мимо прошел парень с большим пакетом. За ним шла женщина, в сетке она несла апельсины. Сергей поморщился: он идет с пустыми руками. Вот шляпа!

Он вошел в палату № 310.

— Ой, Сережка… — Татьяна сняла очки, отложила книгу в сторону и приподнялась на локте; улыбка осветила ее бледное лицо:

— Как ты себя чувствуешь? — с порога спросил Дружинин.

— Как видишь, жива, — Татьяна продолжала улыбаться. — А если точнее: сегодня лучше, чем вчера. Вот, даже книгу могу читать.

Сергей присел на край кровати:

— Лежи, лежи…

Татьяна откинула одеяло:

— Почему лежи? Я уже третий день лежу. Пойдем лучше погуляем.

— Мне разрешили побыть с тобой не более десяти минут, в крайнем случае пятнадцать.

— Как будто кто-то будет проверять…

Когда они вышли в коридор, Татьяна отошла вперед на пару шагов:

— Дай хоть мне на тебя посмотреть.

— А мне на тебя. Ты раньше худенькой была.

— А ты уж под халатом успел разглядеть полноту.

— При чем здесь халат? Я возвращался из своего Оренбурга, зашел в кафе «Уральское» перекусить и увидел тебя, не в халате, разумеется. Хотел подойти, но ты быстро вышла.

Лицо Татьяны помрачнело.

— Если бы ты меня окликнул, мы бы с тобой сначала посидели бы в кафе, а потом пошли бы пешком, прогулялись. И я не села бы в этот проклятый трамвай! Как кошмарный сон вспоминаю взрыв. Вчера меня подробно расспрашивал майор КГБ…

— Фамилию не помнишь?

— Не то Дарюхин, не то Дадыкин.

— Наверное, Дедюхин?

— Точно, Дедюхин. А ты откуда знаешь?

— Потому что я тоже оттуда.

— Из КГБ, что ли?

— Так точно, и тоже майор.

— Вот бы не подумала.

— Зато я не сомневаюсь, что твоя профессия связана с музыкой.

Неожиданно Татьяна подошла к окну коридора, оперлась руками на подоконник, тяжело дыша. Сергей с тревогой смотрел — ей могло стать плохо.

— Может, вернемся в палату?

— Нет-нет, — запротестовала она. — Мне уже лучше.

Когда она успокоилась, то снова окинула его взглядом и грустно улыбнулась:

— Сколько же мы с тобой не виделись?

Сергей на минуту задумался:

— Почти 17 лет. Осенью тысяча девятьсот пятидесятого года я с горечью узнал, что в соседней женской школе ученицы по имени Таня Танеева нет. Она с родителями куда-то переехала. В результате несчастнее Сережки Дружинина из соседней мужской школы не было. Вот до сих пор хожу бобылем.

Услышав столь проникновенную исповедь, Татьяна рассмеялась:

— А помнишь, как ты пришел на прослушивание со своим приятелем Васей?

— Коробициным.

— Да-да, с этим самым Васей Коробициным. Тебя приняли, а директор поставил диагноз. Какой? Помнишь?

— Медведь на ухо наступил.

Теперь уже они рассмеялись оба, вспомнив, что директор музыкального училища сам набирал кандидатов в хор.

Лицо Татьяны вдруг стало серьезным.

— Тяжелое было время, послевоенное. А ведь находили люди время для занятия музыкой, — сказала она и посмотрела ему в глаза. — Слушай, Сережка, если бы не больница, мы с тобой что-нибудь бы спели.

Прежде чем ответить, Сергей оглянулся и тихо произнес:

— Споешь тут… У вас такая строгая заведующая отделением…

И словно в подтверждение сказанного с конца коридора послышался голос:

— Десять минут закончились, — Юлия Алексеевна внимательно следила за ними.

— Ну, еще хотя бы пять минут, — взмолился Сергей.

Зав отделением подошла ближе, посмотрела на Татьяну:

— У вас голова не кружится?

— Нет, что вы…

— Тогда еще пять минут. Но не больше.

Когда она отошла, Татьяна спросила:

— Так ты что, в самом деле не женат?

— Не-а, — покачал головой Сергей. — А ты?

Татьяна загадочно посмотрела на него:

— Тебе навстречу не попадался высокий человек с пышной шевелюрой?

— Попался, вежливый такой.

— Так вот, Борис Семенович мой будущий муж.

— Будущий? А нынешний?

— О нынешнем говорить не приходится: пьяница, бездарь да еще угрожает.

— Кто он по профессии?

— Художник, неудавшийся. Так ни одной собственной выставки и не организовал. Сейчас перебивается тем, что оформляет дворовые площадки да детские сады. О дочери забот никаких.

— Ну и зачем тогда выходила за него?

— Дурочкой была. Представляешь, музыкальную фамилию Танеева поменять на Крохмаль.

— Помню, у тебя и прозвище было «Тата» — Таня Танеева.

Сергей посмотрел на часы, вздохнул:

— Время, отведенное для посещения, я уже просрочил. Пойдем-ка в палату. А то попадет мне от вашей Юлии Алексеевны.

У дверей 310-й палаты их поджидали пожилая женщина и девочка лет шести. Когда Сергей с Татьяной приблизились к ним, девочка бросилась навстречу. Сергей понял, что это дочь Татьяны.

— Людочка, поздоровайся с дядей Сережей.

— Здравствуйте, — пропела та, которую звали Людочкой.

Стоявшая поодаль пожилая женщина подошла к ним. Взгляд ее, обращенный к Сергею, был удивленный и недоверчивый:

— Послушай, Таня, уж не Сережа ли Дружинин это?

— Да, мама, это он.

— Здравствуйте, Анна Серафимовна, — поздоровался Сергей.

— Доброго здоровья, — ответила Анна Серафимовна и покачала головой. — Ох, времечко-то как летит.

Минуту Сергей смотрел на них, вспоминая молодые годы. Хотелось поговорить, но он видел, что Татьяна действительно устала. Поэтому простился, сказав, что обязательно еще придет.

У ворот больницы стоял знакомый «газик» Минина. Сергей приоткрыл дверцу:

— Что-то быстро ты… Чем порадуешь?

— Садись, расскажу.

По лицу помощника Сергей определил: капитан угрозыска Минин в хорошем настроении. И бодрый голос Евгения был под стать его настроению:

— Я сразу дозвонился до Подшивалова. Через час последовал обратный звонок из Кемерова. Так вот: по адресу Лесная, 25, Иван Божко не прибыл. Его отец действительно сломал ногу. Сейчас за ним ухаживают и помогают по хозяйству то сестра, то соседка.

— Слушай, да это же здорово! — воскликнул Дружинин. — Значит, наша версия правильная!

— Возможно, возможно… Только Подшивалов просил перезвонить через два часа. Сказал, что надо кое-что уточнить. Он посмотрит общую сводку правонарушений за последние пять дней.

— Тоже верно, все надо проверить… Ты про серую куртку ему сказал?

— Сказал.

Минин достал хозяйственную сумку, раскрыл и выложил содержимое.

— Пока я ждал ответ из Кемерова, успел отобедать. А ты, наверное, голодный?

— Да, не без этого…

— Тогда рубай: пирожки с капустой, бутерброды, чай в термосе.

Сергей действительно был голоден. Поэтому походный обед был быстро съеден. И это придало настроения.

— Куда теперь? — спросил Минин. — До звонка в Кемерово еще есть время.

Дружинин достал записную книжку, которую отдала ему Галина Божко. С фотографии, вложенной в книжку, на него смотрел ее непутевый муж.

— Давай-ка сгоняем на хоккейный стадион. Покажем фотку Лехе Жолудеву. Он же увидел в лицо человека в серой куртке.

— Он мог не заметить. Тот стоял к нему спиной.

— В трамвае. А на выходе он толкнул его баулом. Тот, что в серой куртке, упал, с него слетела шапка.

Минин глянул на часы.

— А ведь ты прав. Молодежная «Трактора» собирается сегодня ехать в Уфу на зональные игры. Что ж, попробуем успеть.

Им повезло. Автобус уже прогревал мотор, готовый везти будущих мастеров хоккея. У открытой двери автобуса стоял знакомый по первой встрече тренер и поглядывал на часы. Видимо, кто-то из игроков опаздывал.

— Нам нужен Жолудев, — едва поздоровавшись, сказал Минин.

— Нам нужен Жолудев! — теперь уже решительно, не терпя никаких возражений, повторил Евгений.

Тренер повернул голову в сторону салона:

— Жолудев далеко там?

— Жолудь, тебя! — крикнул кто-то с передних рядов, и вскоре перед сыщиками предстала восходящая звезда уральского хоккея.

— Здравствуйте, — заулыбался Алексей Жолудев, спрыгнув с подножки автобуса. — Ну что? Поймали?

— Поймаем, — невозмутимо ответил Сергей и достал фотографию.

Свет в салоне был ярким, так что фотографию можно было хорошо разглядеть, стоя под окнами автобуса.

Леха Жолудев повертел в руках фотку и покачал головой:

— Нет, не он.

— Ты уверен?

— Уверен. Тот простой мужичок с небольшой лысиной на затылке. А этот чернявый, на цыгана похож. И взгляд какой-то недобрый. Нет, не он.

Но еще большее разочарование ждало сыщиков после того, как Минин повторно позвонил в Кемерово своему тезке Жене Подшивалову. После проверки общей сводки происшествий по городу за последние пять дней выяснилось, что Иван Божко был задержан Железнодорожным райотделом милиции за поножовщину в привокзальном буфете.

— За нанесение тяжких телесных… — невесело повторил Минин.

— Когда?

— Задержан четырнадцатого марта в двадцать пятнадцать по местному времени. До сих пор находится под стражей. И, что интересно, одет он не в серую куртку, а в зимнее пальто темно-синего цвета с цигейковым воротником и оторванным левым накладным карманом.

Замолчали, дальше обсуждать тему желания не было.

— Блестящие подробности, — единственное, что произнес Дружинин.

Они стояли на морозе под монотонный напев невыключенного автомобильного движка. Минин курил, Дружинин размышлял:

— Ты гоголевского «Ревизора» помнишь? — неожиданно прервал он размышления.

— Я не силен в литературе.

— А я вот помню. Когда-то за него пятерку по литературе получил.

— Это ты к чему?

— А к тому, что городничий, узнав, что ревизор вовсе и не ревизор, произнес: «Вот когда зарезал так зарезал!» Вот и я говорю то же самое.

— Но Женя Подшивалов ни при чем.

— Да никто не упрекает Подшивалова. Наоборот, ему низкий поклон, хоть я с ним и незнаком. Не он, а его сообщение нас зарезало, перечеркнуло такую красивую, казалось, правильную версию.

Минин уже докурил сигарету, и они продолжали стоять, вдыхая морозный воздух.

— Но если не Божко, тогда кто? — едва не закричал Сергей. — Кто-то же облачился в эту злополучную серую куртку с желтой полосой. Кто-то же зашел в трамвай и оставил там портфель с бомбой?!

— Не переживай, найдем, — Минин попытался успокоить Сергея.

Но Дружинин уже мысленно складывал факты в одно целое:

— Женя, давай поставим себя на место Ивана Божко. По словам жены Галины, тринадцатого утром он вышел из дома и направился на вокзал. Но поезд Москва — Кемерово приходил в Челябинск, согласно расписанию, только в шестнадцать часов сорок одну минуту. Что бы ты стал делать на его месте?

— Будь я на его месте… — Минин слегка смутился, — пошел бы выпить.

— Правильно. В ресторан?

— Да нет, ресторан не для таких забулдыг. Пошел бы к одному из корешей.

— Снова правильно. Серой куртки, когда мы пришли к Галине Божко, в доме не было. Значит, он, скорее всего, в ней ушел. А придя к приятелю-собутыльнику, крепко выпил и надел его зимнее пальто не то по пьянке, не то потому, что сейчас в Сибири крепкие морозы.

— Остается выяснить, к кому из друзей мог зайти Иван?

— И опять, Женя, правильно. И в этом нам должна помочь Галина Божко. Поехали снова к ней!

Она снова открыла, не спросив, кто. В руках швабра, низ которой обмотан тряпкой. Очевидно, мыла полы.

— Опять вы?

— Галина Юрьевна, нам нужна ваша помощь, — с порога произнес Дружинин.

— Ну, заходите, куда от вас денешься.

Когда они вошли, Минин объявил:

— У нас для вас неприятная новость. Ивана арестовали за поножовщину в Кемерово на железнодорожной станции.

На лице Галины Божко появилось злорадное выражение:

— Вы считаете это неприятной новостью? Да я готова «ура» кричать! — она вытерла руки о фартук и кивнула в сторону кухни: — Да вы снимайте верхнюю одежду и проходите.

Дружинин с Мининым переглянулись. И Сергей, понимая, что Галину нужно разговорить и лучше это сделать, сидя на кухне, чем стоя в прихожей, сделал соответствующий знак Минину. Тот понял.

На кухне они присели за столик. Кроме него, в углу стоял старый холодильник, а между раковиной и газовой плитой другой стол, побольше, заваленный грязной посудой. Вскоре появилась хозяйка. Переодевшись, она выглядела вполне пристойно.

— Может, по стопке? — спросила она, переводя взгляд с Евгения на Сергея. И достала бутылку «Портвейна‑777», который выпивохи окрестили как «Три топора». Подняла бутылку на свет, в ней оказалась примерно треть объема. — Редкий случай, когда у моего алкаша бутылка осталась недопитой.

— Спасибо, мы на службе, — ответил Сергей.

— Тогда, может, чаю?

— А вот чай — это другое дело.

Галина Божко поставила на стол три чашки и наполнила их содержимым из большого китайского термоса. Затем на столе появились ложки и баночка с вареньем.

— Чай сибирский, на травах, — сообщила она.

Чай был на редкость ароматным, как и брусничное варенье. Но надо было и начинать беседу. Хозяйка заговорила первой:

— Так что вас интересует?

Сергей вступил в разговор:

— Галина Юрьевна, нас интересует…

— Можно просто Галя.

— Галя, тринадцатого утром, как вы говорили, Иван вышел из дома и направился на вокзал. Так?

— Так.

— На нем, очевидно, была серая куртка с желтой полосой. Правильно?

— Наверное, раз этой куртки дома нет.

— А вот в Кемерово он прибыл в зимнем пальто, а не в куртке.

— Хорошо, что не без штанов…

— Галя. Отнеситесь к моим вопросам серьезней, — сказал Дружинин. — Поезд на Кемерово ушел в шестнадцать часов сорок одну минуту. Где мог быть Иван все это время?

Вместо ответа Галина Божко открыла ящик стола и достала сигареты.

— Не возражаете, если я закурю?

— А как же дочери?

Хозяйка квартиры плотно закрыла дверь в кухню, открыла форточку:

— Дочери в комнате, мультики смотрят. Я хорошенько проветрю.

Сергей почувствовал, что начинает нервничать.

— Галя, вы не ответили, к кому мог зайти Иван?

Она выпустила струю дыма.

— Да ни к кому. Мы же здесь пришлые. Только третий месяц живем.

— Пришлые? Это откуда?

— Да с того же Кузбасса. Это квартира моих родителей. Сначала мать умерла, потом отец.

— И квартира досталась вам?

— Мне. Брат еще был младший. Металлург. Поехал по контракту в Бхилаи в Индию. Подхватил какую-то болезнь и отдал богу душу. Наследников у него не было, осталась одна я. Вот и перетянула своего непутевого сюда. Отказывался ехать. Он, видите ли, коренной сибиряк. Знаете, благодаря кому уговорила?

— Кому?

— У него здесь брат сводный по матери.

— Кто такой?

— Валька, художник. Тоже алкаш.

— Как фамилия?

— А черт его знает, не помню.

— Случаем, не Крохмаль?

Галина притушила сигарету и с удивлением посмотрела на Сергея:

— Точно, Крохмаль… Валька Крохмаль!

Сергей напрягся:

— Где он проживает?

— Да откуда мне знать? Я с ним не общаюсь. Он пару раз заходил к Ивану. С чем и зачем — догадываетесь.

— Какой он из себя, этот Крохмаль?

— Интеллигента строит, не матерится, в отличие от моего.

— А внешне какой он?

— Да никакой! Такой, как все: роста среднего, худощавый, по возрасту годков под сорок, лысина видна.

— А жену Валентина вы видели?

— Когда мы приехали, он и его жена помогали нам обустраиваться. Жена приятной внешности: пухленькая блондинка, в очках. По-моему, она музыкантша. Да, вспомнила. Неделю назад я видела ее на трамвайной остановке. Шубка у нее красивая, пятнистая…

Услышав такие подробности, Дружинин разом поднялся. Минин последовал его примеру:

— Спасибо, Галя. Вы нам очень помогли.

Галина Божко даже растерялась:

— Куда же вы? Чаю толком не попили.

— Извините, дела, — сказал Сергей, одеваясь.

— Жаль… А то, бывает, день пройдет, а поговорить не с кем. Со своим пьяницей-мужем мы только ругались.

Едва сыщики спустились по лестнице на один пролет, Сергей остановился.

— Слушай, Женя. У меня в голове давно бродит мысль.

— Какая именно?

— Сегодня в разговоре со мной Татьяна сказала, что ее муж не дает ей развода и, что самое печальное, угрожает.

— Так…

— А теперь скажи, во что была одета убитая взрывом Анна Жарихина?

— На ней была светлая пятнистая шубка, на голове белый шерстяной платок.

— А что на Татьяне было?

— Сам я не видел, но из твоих слов следует, что на твоей подруге детства Татьяне…

— …Тоже была светлая пятнистая шубка. Только на голове зимняя шапка. Ты понял, к чему я клоню?

Минин говорил тихо, но в подъезде его было хорошо слышно:

— К тому, что бомба предназначалась не Анне Жарихиной, а Татьяне Крохмаль!

— А тот, кто ее принес, не разобрался в этом скорее потому, что сидевшая в кресле Анна была на виду, а стоявшая на передней площадке Татьяна была закрыта пассажирами.

Минин закурил, а Сергей продолжил:

— Теперь, после разговора с Галей Божко, стало ясно, что внешнее сходство Вали Крохмаля и человека, которого сбил баулом Леха Жолудев, совпадают! И мотив убийства есть.

Минин курил и понимающе кивал:

— Остается только узнать адрес этого Крохмаля. Завтра займемся?

— Никаких завтра. Татьяна должна знать адрес. Немедленно едем в Первую горбольницу!

И вот опять знакомая стеклянная дверь на третьем этаже больницы. Сергей глянул на часы: 21:15. Опоздал. Но отступать нельзя. Легкий стук в дверь — и, как два дня назад, с другой стороны появилась строгая заведующая отделением травматологии. Но на этот раз взгляд ее был более миролюбивым. И Сергей вдруг подумал, как было бы хорошо, если бы не было никакого расследования. Тогда он просто зашел бы в больницу поговорить с ней. О чем? Да о чем угодно. А еще лучше прогуляться на свежем воздухе вне больничных стен.

Юлия Алексеевна открыла дверь. «Проходите, раз уж надо», — говорил ее взгляд. Поблагодарив, Сергей прошел. А когда сделал пару шагов, услышал за спиной:

— Только на 10 минут. И никаких хождений.

В 310-й палате, помимо общего освещения, горела настольная лампа. В трехместной палате, кроме Татьяны, никого не было. Увидев вошедшего Сергея, Татьяна воскликнула:

— Снова ты? Как тебя пропустили?

— Это уж мои секреты, — отшутился он и присел на край кровати. Время требовало, не теряя ни минуты, задавать вопросы.

— Таня, ты извини, — начал он. — Я сейчас не настроен на лирический лад. Главное, ради чего я пришел, — мне нужен адрес твоего мужа.

— Бывшего мужа, — поправила она, — хоть мы официально не разведены.

— Да, конечно, бывшего… и некоторые подробности о нем. Можно кратко.

Татьяна сняла очки, протерла глаза.

— Да какие подробности… вспоминать-то даже не хочется. Сначала жили нормально. Большой любви не было, но и до ругани не доходило. У каждого было свое: у меня музыка, у него — рисунки. Потом родилась Людмилка. Мама помогала, как могла. Отец… ты его помнишь?

— Помню.

— Отец умер. Все началось с того, что Валентину отказали в организации собственной выставки. Раз отказали, два — он потянулся к бутылке. Но это еще полдела. Валя был ревнив, очень ревнив. Стоило мне остановиться и поговорить с кем-нибудь из знакомых мужчин или коллег, как он взрывался от ревности. А три месяца назад я познакомилась с Борисом Семеновичем.

— Знаю, ты говорила мне о нем.

— Человек он уважаемый, дирижер оркестра, одинокий. Я видела, что он ко мне неравнодушен, и стала бывать у него. А мой идиот меня выследил. И, мало того, что принародно поносил грязными словами, так он еще грозился меня убить. Я обозлилась: «Как ты убьешь, ты же стрелять не умеешь», — «Найду как!» — закричал он.

— Стоп! — Сергей прервал рассказ женщины. — Так и сказал? Вспомни, это очень важно.

— «Найду как», — это его слова. — Я хорошо помню.

Сергей чувствовал, что своими вопросами заставил Татьяну поволноваться. Но дело надо было доводить до конца.

— А теперь самое главное: где его можно найти? Мы должны его срочно задержать.

— Ты его в чем-то подозреваешь? Он что-то натворил?

«Натворил, да еще как!» — хотелось сказать Сергею, но он лишь повторил:

— Таня, где его можно найти?

Татьяна задумалась.

— В моей квартире он вряд ли появится, мы вместе не живем. Но запиши адрес на всякий случай.

Сергей записал. Потом вопросительно посмотрел на Татьяну. Но она молчала.

— А больше ума не приложу, где его искать, — наконец сказала она. — Разве что у Ваньки Божко, это его сводный брат и собутыльник.

— У Божко его нет, — перебил Сергей, не вдаваясь в объяснения. — Где еще?

— Вспомнила! У тетки… конечно, у тетки! У Валентина из родных никого, кроме Ивана и этой тетки. Как ее… Алевтина… У моего горе-муженька не было денег, чтобы снять помещение под мастерскую, так он у тетки обосновался. У нее собственный дом, и он помогал ей по хозяйству. Только Алевтина, я слышала, умерла.

— Ее адрес?

— Ой, Сережка, точно не знаю. Где-то на окраине. Всего один раз была у нее. Название улицы какое-то рабочее, не то трактористов, не то экскаваторщиков.

— О-хо-хо! — Сергей устало провел ладонью по лицу.

В это время скрипнула дверь палаты. Дружинин понял, кто это, и, не повернув головы, произнес:

— Юлия Алексеевна, очень прошу, еще пять минут.

Неожиданно он вспомнил, что у него в кармане лежит не только собственная записная книжка, но и чужая — Ивана Божко. Быстро достав ее, он начал листать. Корявый почерк Ивана с трудом можно было разобрать.

— Послушай, — обратился он к Татьяне. — Вот здесь есть запись: «Алев. Машинистов, 22». Что за Алев? Алевтина? Может, это то, что мы ищем?

Татьяна сразу же отреагировала:

— Точно! Улица Машинистов. Это адрес Алевтины!

Сергей поднялся.

— Ты что, уже побежал?

Он посмотрел на заведующую отделением, но ее строгий взгляд говорил, что другого варианта нет.

— Спасибо. Вы нам очень помогли! — поблагодарил Сергей обеих сразу и уже через пару минут выходил из дверей больницы.

— «Шпалер» при тебе? — спросил Дружинин, запрыгнув на переднее сиденье машины.

— При мне, табельный, — отозвался Минин. — А что?

— Очень хорошо, а то я безоружный. Едем на задержание!

Улица Машинистов находилась на окраине города, где стояли одноэтажные деревянные дома. Уже стемнело, нужно было соблюдать осторожность. Минин остановил машину метров за пятьдесят от дома № 22. Они выждали минут десять и пошли пешком.

Входная дверь во двор была закрыта на внутренний замок, который захлопывался при входе и выходе. Минин порылся в своей сумке, достал набор отмычек и без труда открыл замок. А вот дверь, ведущая в дом, оказалась незапертой. Евгений открыл ее, и они через маленькую кухню прошли к двери комнаты. Минин снял пистолет с предохранителя.

Сергей осторожно потянул дверь комнаты. Раздался скрип. Тогда он резко открыл ее… внутри темнота и запах… отвратительный трупный запах.

Ночь была лунная, и падающий через окно свет помог быстро найти на стене выключатель. Первое, что увидели сыщики при свете лампы, это сидящего на стуле человека с опущенной головой. Сонную артерию можно было не трогать — ясно, человек был мертв. Заметная лысина на затылке однозначно говорила, кто это. Рядом на столе стояла недопитая бутылка коньяка, рюмка. Еще лежал лист бумаги и карандаш. На мольберты, краски, на разбросанные повсюду наброски рисунков и прочую атрибутику художника Дружинин особого внимания не обратил.

Тем временем Минин замотал нос и рот шарфом, Дружинин последовал его примеру. Минин осмотрел труп:

— Четыре дня, не меньше, — констатировал он.

Дружинин взял листок. Это была предсмертная записка:

«Люди добрые, простите! Я хотел только покарать свою неверную жену и не думал, что получится так печально. Валентин Крохмаль.

15 марта 1967 года»

— Что и требовалось доказать, — покачал головой Дружинин и распорядился: — Женя, ищи понятых, участкового и вызывай опергруппу, а я останусь здесь.

Вслед за Мининым он вышел в прихожую. Здесь тоже надо было кое-что осмотреть. И это было правильно, потому что пять минут назад, проходя в темноте, они не могли заметить то, что так искали. Сейчас, при включенном свете, было видно, что на вешалке висит та самая серая куртка с желтой полосой.

— Вот он, главный вещдок! — торжественно произнес Дружинин, осматривая куртку, как музейный экспонат. — Догадываешься, как куртка к нему попала?

— А что тут догадываться, — усмехнулся Минин. — Ванька Божко, уходя от Крохмаля, надел его старое зимнее пальто. Все-таки в Сибирь собрался. А своему сводному братцу оставил на память куртку. Чего не сделаешь с пьяных глаз.

Сергей Дружинин приоткрыл дверь кабинета, где последние дни располагался оперативный штаб. Начальник штаба полковник Банных, увидев его, кивнул, но при этом глянул на часы и едва заметно укоризненно покачал головой. Оперативка шла уже 20 минут. Многое к этому времени выяснилось. Так, окончательно определился состав взрывного устройства и способ его подрыва. Выяснилось, откуда взялся портфель, в котором доставили это устройство. Были проверены, правда, безрезультатно, многие из душевнобольных и имеющих психические отклонения. Оставалось только ответить на два вопроса: кто устроил взрыв и с какой целью? Поэтому вечерняя оперативка напоминала сольное выступление майора Дедюхина, который вместе со своей группой постарался, как говорят в таких случаях, на славу. Четким командирским голосом Михаил Дедюхин вещал:

— Нами установлены два важнейших факта из жизни подозреваемого Меликяна. Первый: в конце декабря перед самым новогодним праздником в наш город приезжал младший брат Меликяна Самвел. Остановился он на частной квартире. Как известно, это человек, который вместе со своими сообщниками готовил взрыв в универмаге в Ростове. Сейчас он объявлен во всесоюзный розыск. Так вот, в новогоднюю ночь 31 декабря он был у брата и провел в его семье около двух часов. Где сейчас находится Самвел Меликян, сказать трудно. Но при первой возможности он будет арестован… Второй факт: Левон Меликян, оказывается, хорошо знаком с Геннадием Лихтнером, тем самым, что устраивал демарши у посольства ФРГ в Москве и выставлял себя защитником советских немцев. Оказывается, они вместе учились в политехническом на химфаке. Правда, Меликяна отчислили с третьего курса за дела, связанные со спекуляцией… Идем дальше. Спустя несколько лет Лихтнер стал заведующим лабораторией в институте Уралхим, где начальником отдела снабжения был тот же Меликян. Но и это еще не все. Весь прошлый год Лихтнер и Меликян посещали бассейн при ДК «Металлург», причем время посещения у обоих совпадает. Таким образом, просматривается связь: Самвел Меликян — Левон Меликян — Геннадий Лихтнер.

— Вы хотите сказать, что взрыв готовила организация? — сразу же задал вопрос присутствующий на оперативном совещании Царегородцев.

Это немного смутило Дедюхина.

— Товарищ генерал-лейтенант, я привожу только факты, — сказал он. — Но при этом не исключаю, что взрыв могла подготовить террористическая организация.

— Зачем?

— За террористами всегда стоит кто-то, кто финансирует их и отслеживает их действия. Взрыв в Ростове не состоялся. Из трех террористов двое арестованы, третий в бегах. И вот этот третий, чтобы как-то реабилитироваться, готовит взрыв в другом большом городе. Непосредственным исполнителем, устроившим взрыв, является его брат, убивающий при этом двух зайцев. С одной стороны, он помогает младшему, а с другой — как директор столовой, убирает завпроизводством Анну Жарихину, связанную с ним хищениями и денежными махинациями.

Вывод Дедюхина задел Царегородцева, и он начал задавать вопросы:

— Что дал обыск в квартире Меликяна?

— Ничего. Но он не такой дурак, чтобы хранить взрывчатку дома.

— Но у него могла быть дача или гараж.

— Там тоже ничего не нашли… пока.

— Где сейчас Лихтнер?

— Официально у него командировка. Был замечен в Москве, затем в Риге. В Риге его и арестовали. Будет этапирован к нам в Челябинск.

— Левон Меликян дает показания?

— Пока не может. У него действительно инфаркт средней тяжести, как сказали врачи.

Царегородцев поднялся, оглядел присутствующих на оперативном совещании:

— Товарищи! Сейчас на Западе намечается активизация террористической деятельности. Появляются такие организации, как ЭТА в Испании, «красные бригады» в Италии, «Фракция Красной армии» в ФРГ и другие. Особо хочу подчеркнуть стремление зарубежных антисоветских центров подстрекать часть населения к экстремизму, массовым беспорядкам и терроризму. Это должно, по замыслу наших идеологических противников, продемонстрировать зарубежной общественности активный протест населения против политики нашей партии и братских коммунистических партий. В свете сказанного то, о чем доложил майор Дедюхин, очень важно, однако нуждается во всесторонней проверке, потому что в нашей социалистической стране у терроризма не должно быть социальной почвы. Шутка ли: седьмого ноября будем отмечать пятидесятилетие советской власти, а тут вдруг объявились террористы. — Царегородцев сделал небольшую паузу, потом продолжил. Голос его уже не был четким и уверенным, как только что: — К сожалению, другой версии, кроме версии майора Дедюхина, у нас пока нет.

Сергей поднял руку.

— Вы, Дружинин, хотите что-то добавить? — отреагировал ведущий совещание Банных.

Сергей поднялся:

— У меня есть другая версия, и я готов утверждать, что она правильная. Я знаю, кто на самом деле совершил взрыв.

Воцарилась тишина. Сергей видел, что все взгляды обращены к нему.

— И даже знаю мотив преступления, — добавил он.

— Этот человек арестован? — раздался голос Царегородцева.

— Никак нет, он мертв. Он принял яд. Его зовут Валентин Крохмаль, он художник. И пошел он на преступление с одной целью — покарать свою неверную жену, — Дружинин достал из своей черной папки листок. — Вот, можете ознакомиться, его предсмертная записка.

Сначала Царегородцев, потом Балашов, Банных и остальные участники совещания по очереди стали рассматривать содержание предсмертного послания Крохмаля.

— Разрешите доложить подробности? — обратился Сергей к ведущему совещание Банных.

Начальник управления отверг просьбу Дружинина:

— Завтра в рапорте доложите. А сейчас вместе с майором Дедюхиным и опергруппой на выезд!

Когда опергруппа прибыла в дом Крохмаля, там уже вовсю работали сотрудники местного УВД. Дедюхину это не понравилось.

— Кто их сюда привел? — как бы невзначай шепнул он Дружинину. — Мы должны быть первыми.

В ответ Сергей не упустил случая уколоть своего однокашника по училищу, поэтому на шепот переходить не собирался:

— Странный вопрос, товарищ майор. Когда обнаружен труп, первой прибывает милиция, включая участкового. Так принято.

Такое скрытое нравоучение совсем не понравилось Дедюхину. Но виду он не подал.

— Кто из вас старший? — спросил он, оглядев милиционеров.

Евгений подошел, представился:

— Минин, капитан уголовного розыска.

— Кстати, оказал мне большую помощь, — сообщил Дружинин.

Но у Михаила Дедюхина, который еще со времен учебы в училище считал, что создан руководить, мысль уже работала в определенном направлении. Он раскрыл свое удостоверение:

— Капитан Минин, прошу вас и ваших сотрудников удалиться. Дальше мы сами.

Это не понравилось уже Дружинину. Конечно, он понимал, что расследованием взрыва занимается КГБ. Но следователи прокуратуры и УВД во многом помогли распутать дело о взрыве. Поэтому ему было обидно за милицию, за приказной тон Дедюхина. Можно было для начала расспросить, как дела, что нашли. И только потом приказывать.

— Может, и мне удалиться? Я ведь тоже не из вашего Управления.

— А что? Ты свое дело сделал, отдыхай. Ты же в отпуске. Дальше мы сами.

«А ведь он в чем-то прав, — подумал Сергей. — Мне была поставлена задача вспомнить, кто входил и выходил из трамвая. Я ее и выполнил, как говорится, с лихвой — назвал имя террориста. Может, мне в самом деле пора домой на Балтику?» Сергей смотрел на Дедюхина и вдруг поймал себя на мысли, что перед тем как проститься, ему хочется немного подразнить Мишку Дедюхина, как бывало много лет назад в училище.

— Как же так, Миша, получилось, — сказал он. — Ты со своей группой опросил десятки человек, ехавших в тот злополучный день в трамвае, а такого свидетеля, как хоккеист Жолудев, не нашел. Он-то и дал для меня ключ к разгадке, сообщив про человека в серой куртке с желтой полосой. Кстати, эта куртка висит в прихожей.

Дедюхин слушал, не перебивая.

— Где уж нам тягаться с самим Шерлоком Холмсом, — наконец негромко произнес он.

— А ты себя зачислил в Скотленд-Ярд инспектором Лестрейдом?

— Издеваешься…

— Ну, что… Давай сменим пластинку. Вспомни, как называл Пушкин главных вершителей победы тысяча восемьсот двенадцатого года? А называл он так: зачинатель Барклай, а завершитель Кутузов. Так что тебе, как завершителю, я желаю успехов.

Дружинин подал руку. Дедюхин не сразу, но ответил на рукопожатие.

…Устало расположившись в милицейском «газике», Минин и Дружинин с минуту молчали — слишком много нервной нагрузки выпало за день на их долю. Наконец Минин завел мотор автомобиля.

— Ты не в обиде на нас? — спросил Сергей.

— Я-то нет. Я хорошо знаю, что такое «контора». А вот мои ребята… Ты заметил, что всем им лет по тридцать? Только судмедэксперту под пятьдесят. Молодые опера, с энтузиазмом берутся за работу. А твой Дедюхин…

— Прости, Женя, но Дедюхин не мой.

— Ладно, я оговорился. Так вот, этот Дедюхин даже не спросил их насчет отпечатков. Мы сами, мы сами…

— Кстати, вы отпечатки уже успели снять?

— Успели, дело привычное.

— И что?

— В двух комнатах и на кухне никаких, кроме, разумеется, Крохмаля. И на бутылке коньяка отпечатков нет. А вот в прихожей есть два «пальчика».

— Где?

— Рядом с выключателем. Очевидно, кто-то в темноте искал выключатель и оперся на стену.

— Как насчет яда?

— Принят вместе с коньяком. Но что за яд, покажет вскрытие. Вывод будут делать уже ваши. Как и будут устанавливать время смерти.

— Соседей успели допросить?

— Какое там. Многие уже спят. В старых одноэтажных домах ложатся рано.

В машине заработал обогреватель. Стало теплее.

— Ну, как ты там у себя? Доложил? — спросил Минин.

— Доложил. И, что интересно, у Дедюхина была своя версия, заслуживающая внимания. Представляешь, у Меликяна, кроме старшего брата врача-кардиолога, есть еще младший брат, некто Самвел Меликян. Разыскивается за попытку совершить террористический акт в Ростове. Запоминай имя. Может, пригодится.

— Нет уж, нет уж, с меня хватит воров и бандитов. Буквально вчера вырезали семью из четырех человек. Богатую… А в прокуратуре заявили: срок раскрытия — две недели, а то дело может иметь политический оттенок. Убитые все евреи. Собирались на выезд в Израиль. Завтра с утра займусь. А мне бы хоть денечек отоспаться. А потом на лыжах по лесу, снег в лесу еще не растаял. Ты там в своей Восточной Пруссии на лыжах ходишь?

— Какие там лыжи… у нас зимой чаще дождь, чем снег.

Тепло, разошедшееся по салону автомобиля, сделало свое дело. Сергей разомлел и сладко зевнул.

— Куда тебя? — спросил Минин.

— В гостиницу, куда же еще.

Минин хотел было что-то спросить, но, видя, что Дружинин не слушает, а уже дремлет, включил передачу и нажал на газ.

Писать отчеты, рапорты и прочие бумаги Сергей Дружинин воспринимал для себя как наказание. Вот и сейчас, сидя в актовом зале Управления за составлением рапорта о проделанной работе, он писал, переделывал, комкал лист, выбрасывал в урну, снова писал. И нервничал — такое часто с ним происходило, когда он был недоволен собой.

Увлеченный тяжелой для него работой, он не заметил, как в актовый зал вошли Царегородцев и Банных.

— Вот он где… — загадочно произнес начальник штаба.

Сергей разом поднялся.

— Здравия желаю!

— Сидите, майор, сидите, — махнул рукой Царегородцев. — Рапорт пишете?

— Так точно. Пишу, да только никак не могу закончить, — тяжело вздохнул Дружинин.

— Ну, раз у вас литературная деятельность не идет, готов услышать словесно все, что собираетесь изложить на бумаге.

Царегородцев взял стул, сел рядом с Дружининым; Банных последовал его примеру. Пришлось Сергею во всех деталях от начала до конца докладывать, что было им сделано, чтобы выйти на террориста. Он поведал о том, как, начиная с кафе, следил за Татьяной и стал свидетелем взрыва. Он доложил о пассажирах трамвая № 3: Гороховском, Храбровицкой, хоккеисте Жолудеве, упомянул о руководителе взрывных работ Басове, о сводном брате Крохмаля Иване Божко в серой куртке с желтой полосой и, конечно, о пятнистых шубках Татьяны и Анны Жарихиной. Услышав об этом, Царегородцев покачал головой:

— Вот он, его величество случай! А ведь этот Крохмаль в самом деле мог взорвать не только свою жену, но и подругу вашей юности.

Задав несколько вопросов, Царегородцев перешел к главному:

— Ну, и как ваше общее мнение о происшедшем, товарищ Дружинин?

— Товарищ генерал-лейтенант, мое мнение — Крохмаль был не один. Вряд ли он один мог все провернуть. Думаю, с ним связан еще кто-то.

Услышанное произвело на Царегородцева впечатление:

— Откуда такие мысли? — нахмурился он.

— Судите сами: Крохмаль не был ни охотником, ни подрывником. С порохом дел не имел, а бомбу создал.

— Но у него сводный брат подрывник, — вмешался в разговор Банных.

— Подрывники в Челябинской области давно уже не имеют дела с порохом. Для взрывных работ они используют другие вещества.

— Самодельную бомбу изготовить несложно. Бомбы еще в прошлом веке делали кустарным способом народовольцы, — заметил генерал.

— Тогда вопрос: а где он создавал бомбу, точнее, взрывное устройство, поскольку порох был заложен в жестяные банки. Гаража у Крохмаля нет, а сарай группа Дедюхина тщательно обследовала. Никаких зацепок. Не на улице же он создавал?

Царегородцев задумался.

— Так вы что, считаете, что в деле о взрыве замешана организация?

— Товарищ генерал-лейтенант, я так не считаю. Но мое мнение: кто-то помог Крохмалю, он был с кем-то связан. Давайте попробуем воссоздать картину того дня, пятнадцатого марта. Вот Крохмаль выходит из дома. Куда он направляется? Туда, где спрятан портфель со взрывчаткой. Скорее всего, где-то в городе. До центра города, до остановки трамвая № 3 далеко. Как он будет добираться? Есть поблизости автобус, но он ходит до вокзала и не через центр.

— Вызовет такси, — опять вмешался в разговор Банных.

— Но телефона у Крохмаля нет, телефона-автомата поблизости тоже нет. Впрочем, это не главное. Предположим, он каким-то образом вызвал такси. Но такси по вызову подъехало бы точно к его дому № 22. А опрос соседей показал, что в тот день не только такси, но и никакая машина днем к дому не подъезжала. К тому же таксиста, если бы вызывали таксомотор, нетрудно было найти через таксопарк, как я нашел таксиста Глухих, который возил меня в тот день, пятнадцатого марта.

— Получается, Крохмаль готовился к походу на трамвайную остановку где-то в городе, а не в доме на окраине? — сказал Банных.

— Товарищ полковник, Татьяна Крохмаль заверила меня, что в настоящий момент у Валентина Крохмаля нет другой жилплощади, кроме дома на Машинистов, 22, и ее квартиры, куда она давно уже его не пускала.

— И какой же вывод?

— А вывод такой, что портфель со взрывчаткой вручил Крохмалю кто-то, кто и встретил его недалеко от дома. А в дом Крохмаля этот кто-то не заходил и машину, а такая у него наверняка была, не ставил возле дома, чтобы не засветиться.

Генерал-лейтенант Царегородцев глянул на часы. Видно было, что развивать данную тему у него нет желания:

— Мне пора. Нас с Балашовым ждут в обкоме. А вам, майор, спасибо. За четверо суток раскрыть такое преступление… В общем, так: есть террорист-одиночка, правда, мертвый, есть его посмертное признание в совершенном, есть мотив преступления. Все ясно! О происшедшем уже доложено в Москву в самые высокие инстанции. А у вас, майор, богатая фантазия. Это неплохо, но держите ее при себе.

Царегородцев на прощание крепко пожал Дружинину руку и удалился вместе с начальником оперативного штаба — штаба, который с этого дня уже перестал существовать.

Самолет на Калининград летал раз в неделю. Ближайший рейс послезавтра в 21:15. У Сергея оставались почти два свободных дня. Домой в Оренбург? Не стоит, мало времени. Да и там уже, наверное, знают о челябинской трагедии. Мать будет охать и переживать. А сестра Дашка со своим мужем станут без устали расспрашивать о случившемся.

Но главное было не в том, как провести свободное время. Сергея Дружинина не отпускала мысль о том, что за Крохмалем стоял еще кто-то. И даже приказной тон Царегородцева: «Все ясно. О происшедшем уже доложено в Москву» не смущал. Но с другой стороны, возникал вопрос: если этот некто стоит за спиной Крохмаля, то какую цель он преследует, устраивая взрыв и убивая людей? Вызвать страх? Создать хаос? Выразить протест? А если протест, то против чего или против кого? Тут уже антисоветчиной пахнет. И не дай бог, если их не двое, а больше.

Сергей решил наведаться к Татьяне, справиться о здоровье и выведать, если получится, какие-нибудь новые сведения о ненавистном ей муженьке. То, что Валентин Крохмаль натворил, как и то, что он мертв, Сергей сообщать, конечно же, не собирался.

Памятуя о том, что он два раза являлся с пустыми руками, Сергей зашел в один из гастрономов. Но ничего достойного для подарка в больницу он не нашел. Сергей вспомнил свою недавнюю командировку в Москву, где на прилавках были и апельсины, и яблоки, и даже иногда бананы. Здесь же в отделе «Овощи-фрукты» были только овощи. И с конфетами ненамного лучше. Предлагались «Ласточка», «Школьные» и какая-то карамель. Сергей поморщился: не нести же Татьяне кулек из серой бумаги с конфетами «Ласточка».

С чувством досады Дружинин вышел из гастронома и, сделав несколько шагов по улице, чуть было не столкнулся с женщиной в пыжиковой шапке.

— Людмила Петровна, здравствуйте!

Храбровицкая отступила на шаг, подняла голову.

— О, товарищ майор! Здравствуйте, здравствуйте. Я уже знаю, поймали, молодцы! — не дав Сергею сказать ни слова в ответ, она продолжила: — И ведь это ужасно: человек хотел взорвать собственную жену.

Дружинин насторожился:

— Откуда такие сведения?

— Мой супруг не только заведующий облздравотделом, но и член бюро обкома партии. Им вчера ваше начальство докладывало.

День был солнечным, снег таял. Разговаривать, слыша, как где-то рядом журчит ручеек, было одно удовольствие.

— Прогуливаетесь? — хитро улыбнулась Храбровицкая.

— Направляюсь в Первую горбольницу, — пояснил Сергей. — Да вот зашел в магазин, хотел коробку конфет купить. У меня в больнице среди пострадавших мой друг детства.

Имя Татьяны Сергей называть не стал, понимая, что пойдут интенсивные расспросы, и разговор с женщиной, элегантно одетой, растянется на час.

— Плохо ваш трудовой город конфетами снабжают, — шутливо заметил он.

В ответ Храбровицкая попросила подождать минут пять. Сергей наблюдал за тем, как в дверях гастронома мелькнула ее пыжиковая шапка. Вскоре жена заведующего облздравотделом вышла и извлекла из своей хозяйственной сумки пакет:

— Это вам…

— Сколько я вам должен? — спросил удивленный Дружинин.

— Перестаньте, это мой презент.

Через прозрачный пакет было видно, что в нем коробка «Зефир в шоколаде». Понимая, что людям, привыкшим к разного рода подаркам, бесполезно предлагать деньги, Сергей ограничился словами благодарности.

— И пусть ваш друг или ваша подруга детства скорее поправляется, — добавила Храбровицкая и опять хитро улыбнулась.

Сергей не удержался и спросил:

— А ваша соседка сегодня, наверное, там дежурит?

— Нет, она сегодня дома. Занята хозяйственными делами. На ее долю столько свалилось…

— А что такое?

— Полгода назад в автокатастрофе погиб ее муж. А недавно у матери случился инсульт. Но ничего, поправляется.

Поблагодарив еще раз Людмилу Петровну, Сергей направился в сторону Первой горбольницы. Здесь его ждала неудача. Оказывается, Татьяну выписали сегодня утром после обхода. Молодая глазастая медсестра, которую Дружинин раньше не видел, пояснила:

— За ней заехал такой… такой представительный дядечка.

— Муж? — спросил Сергей, не сомневаясь, что это дирижер Борис Семенович.

— Наверное.

— Он повез ее домой?

— Нет, в санаторий.

— Как вы узнали?

— Этот… ее муж попросил лечащего врача выписать, сказал, что долечиваться она будет в санатории.

— В каком?

— Где-то вблизи Чебаркуля.

Что оставалось делать? Сергей достал пакет.

— А у заведующей отделением сегодня выходной?

— Да, выходной.

— У вас есть ключи от ее кабинета?

Медсестра в недоумении повела своими большими глазами и молча в знак согласия кивнула.

— Открыть можете?

— Могу.

— Тогда положите ей это на стол.

И он вынул из пакета коробку «Зефир в шоколаде».

Куда теперь? Желание углубиться в расследование дела о взрыве трамвая не отпускало, и Сергей Дружинин решил наведаться на улицу Машинистов, 22. Он помнил последнюю оперативку и доклад Дедюхина о том, что были опрошены проживающие рядом соседи, но никто ничего заслуживающего внимания не сообщил. На вопрос, видел ли кто Крохмаля в тот злополучный день 15 марта, двое соседей сказали, что видели. Первый поведал, как художник выходил из дома, второй, наоборот, видел, как тот открывал дверь ворот и входил во двор. Когда? Время ни тот ни другой вспомнить не могли, хотя оба утверждали, что дело происходило днем. Был ли Крохмаль в серой куртке с желтой полосой? Оба пожимали плечами: может быть, может быть… А вот черного портфеля первый свидетель не заметил. Сначала Сергею это показалось странным, он даже хотел переспросить Дедюхина. Но вскоре понял, все нормально: Крохмаль, очевидно, прятал портфель со взрывчаткой где-то вне дома, например, на вокзале в камере хранения. На второй важный вопрос, кто ранее бывал у Крохмаля, соседи вспомнили только человека, похожего на Ивана Божко, который обычно, пошатываясь, уходил от своего сводного брата. С Божко все ясно: его уже этапируют из Кемеровского СИЗО, и вскоре он будет допрошен. А еще кто? Больше соседи никого у Крохмаля не видели. Это походило на правду, поскольку Валентин Крохмаль поселился здесь недавно, после смерти своей тетки. И соседи мало его знали. Да и надо ли было выжимать какие-то новые показания, когда по делу взорванного трамвая все ясно и доложено в Москву. И все-таки, а вдруг да?

Ехать общественным транспортом пришлось долго, сначала на трамвае, затем на автобусе. Дом, где провел последние минуты жизни художник Крохмаль, находился на окраине города. Яркое мартовское солнце слепило, но снег здесь, вдали от центра, не таял. Одноэтажные деревянные дома выстроились в ряд по обе стороны неширокой улицы, носящей название Машинистов. У многих домов из труб вился дымок.

Как и два дня назад, входная дверь дома № 22 была закрыта на внутренний замок. В отличие от Минина, у Сергея отмычек с собой не было. Да и открывать дверь во двор не было смысла — следующая дверь, в дом, была опечатана. Сергей постоял минуту и, поймав себя на мысли, что пришел зря, хотел было уйти, как вдруг заметил приближающегося к нему человека. Белый полушубок и зимняя шапка военного образца выдавали в нем отставного офицера.

— Здравия желаю!

Сергей ответил на приветствие.

— Вы, случаем, не из КГБ? — спросил незнакомец.

— Есть такое… — Дружинин показал удостоверение.

— В шахматы играете?

Вопрос был столь неожиданным, что Сергей едва не рассмеялся. Но понимая, что за игрой в шахматы незнакомого человека проще узнать и вызвать на откровение, ответил утвердительно, хотя и с юмором:

— Играю. Но сразу говорю: с Ботвинником и Талем не встречался.

Незнакомец подал руку:

— Шустов Николай Кузьмич, подполковник в отставке, танковые войска.

— Дружинин Сергей Никитич, майор.

— Так как насчет партийки и чайку?

— Можно, если ненадолго.

Двор и дом у Николая Кузьмича внешне выглядели вполне пристойно: снег убран, сарай, наличники окон и ступени крыльца покрашены, а крыша дома, в отличие от соседской, покрыта не железным листом, а шифером. Едва они вошли во двор, их встретил большой лохматый пес и разразился пугающим лаем.

— Цезарь, место! — цыкнул хозяин, и пес нехотя удалился в утепленную конуру.

Николай Кузьмич остановил Сергея:

— Обратите внимание: мой дом на возвышенности, и из двора хорошо виден дом Валентина.

— Валентина Крохмаля?

Хозяин дома удивился:

— Вот не знал… надо же… Живем по соседству, а я даже не знаю его фамилии. Все Валя да Валя.

Когда они вошли в дом, Дружинин спросил:

— А вы часто с ним общались?

Шустов достал шахматы, стал расставлять фигуры, потом сказал:

— Я, наверное, единственный из соседей, кто с ним общался и даже бывал у него дома.

— Что так?

— Да нелюдимый он какой-то. Живет почти месяц, сначала при живой тетке, а потом один. А соседей будто не замечает. А вот я ему приглянулся. Не догадываетесь почему?

Сергей невозмутимо пожал плечами:

— Если он художник, то предполагаю, что он хотел вас нарисовать.

— Точно! — воскликнул хозяин дома, едва не смахнув рукавом фигуры. — Вот уж действительно, КГБ все знает.

— Сначала предполагает… И как вы с ним познакомились?

— Да очень просто. Убирал снег, полушубок снял. Он проходил мимо, увидел меня во френче без погон. Спросил, не танкист ли я? Я говорю, танкист, но в отставке. А он вдруг спрашивает, не сохранилась ли у меня танкистская шапка? Я чуть не упал, меня давил смех. На моем веку это первый случай, когда благородный шлемофон назвали танкистской шапкой. Тем не менее я сказал, что есть такая, а он пригласил меня попозировать. Он задумал нарисовать какую-то картину из военных времен.

Начали играть. Через несколько ходов Сергей понял, что его соперник, как говорят в таких случаях, классом выше. Это было «на руку» Сергею: пока он думал над очередным ходом, подполковник в отставке рассказывал о своей службе, в частности, о том, как он был чемпионом округа по шахматам. Надо было только его воспоминания перевести в другую плоскость, вызвать на откровенность.

— Николай Кузьмич. Мои товарищи два дня подробно опрашивали соседей. Почему вас не было среди опрошенных?

— Да потому что я гостил у сына в Златоусте, — пояснил Шустов, объявляя шах. — Он там инженером на заводе работает. Вот получил новую квартиру.

— Вы один ездили? А хозяйка?

— Один. Хозяйка плохо ходит… ноги… Я уж вас знакомить не буду.

— Конечно, конечно…

— А уезжал я всего на три дня. Приезжаю, соседи рассказывают, что тут и КГБ, и милиционеры побывали. Расспрашивали все о Валентине. Жаль мужика… Так он умер или его убили?

— Точно пока ответить не могу. Скажу только, что его нашли мертвым.

Хозяин дома снова объявил шах. Сергей отвел короля на клетку назад. Последовал новый шах, и стало ясно, что игру пора сдавать.

— Скажите, какого числа вы уезжали к сыну? — спросил Сергей, расставляя фигуры для новой партии.

— Пятнадцатого, когда был взрыв, — не задумываясь, ответил Шустов.

— И, конечно, Валентина не видели?

— Видел. Он вышел из дома и направился вниз, в сторону магазина.

— Когда это было?

— В двенадцать часов.

— Так точно определили?

— У меня рядом радиоприемник. Я до отъезда занимался хозяйственными работами во дворе и слышал позывные «Маяка».

— И до какого часа вы работали?

— До восемнадцати, а может, чуть больше, до восемнадцати пятнадцати. Потом плотно поел, взял свою сумку и направился на вокзал.

— Когда примерно?

— Не примерно, а точно, в девятнадцать пятнадцать. Ровно за час до отхода поезда, чтобы спокойно добраться до вокзала.

Сергей знал, военные любят точность. Поэтому показаниям Шустова можно было доверять.

— Когда вы выходили, не заметили, горел ли свет в доме Крохмаля?

— Горел.

— Получается, Крохмаль в промежутке восемнадцать ноль-ноль — девятнадцать сорок пять вернулся домой?

— Может, вернулся, а может, и нет.

— Но свет-то горел?

— Горел. Но перед тем как из дома вышел человек, свет погас.

— Человек? Что за человек? — Сергей настолько свыкся с мыслью, что, кроме пьяницы Божко, к Крохмалю никто не заходил, что сильно удивился.

— Самый обычный, — пожал плечами Шустов.

— Не разглядели?

— Нет. Хотя у меня, как у бывшего танкиста, зрение хорошее, но расстояние было приличное. К тому же уже стемнело. Он пошел вниз, в сторону переулка Каменного. Я — в другую, к автобусной остановке.

— Ну хоть какие-то приметы?

— Да какие приметы: роста среднего, зимнее пальто, шапка. Вот, собственно, и все. Если бы я шел рядом с ним… Да, еще вспомнил! По-моему, этот человек прихрамывал.

— У Валентина вы его не встречали?

— Нет, я ведь только два раза ему позировал.

— Крохмаль в разговоре с вами ни о ком не упоминал?

— Упоминал, да еще как! Свою неверную жену костерил последними словами. Говорил, что из-за нее он стал психованным, что плохо спит и у него болит голова.

— Еще о ком?

— О своем сводном брате. Таком же алкаше…

Шустов ушел в игру, сделал пару интересных ходов на шахматной доске. А Сергей глубоко задумался: что за человек заходил к Крохмалю 15 марта? Когда он уходил, в доме погас свет. Свет потушил он? Если так, то естественно было бы предположить, что Крохмаль был к этому времени уже мертв. Разобраться надо в этом деле. И еще с Шустовым разговор нужно продолжить. Он может вспомнить еще что-нибудь интересное.

И Сергей не ошибся. Хозяин дома, довольный тем, что скоро выиграет вторую партию, поднялся, подошел к книжному шкафу и достал книгу небольшого объема, но широкого формата. Протянул Сергею:

— Это его подарок мне за то, что я ему позировал. Недавно подарил.

Дружинин взял книгу: «Художники Южного Урала ко Дню Победы». Открыл первую страницу. «Год 1965-й», — прочитал он вслух. Его внимание сразу же привлекла заложенная листком бумаги страница. Сергей открыл страницу. Там на уменьшенной копии картины красовались двое улыбающихся фронтовиков с наградами и в окружении молодежи. «Крохмаль В. С. В родной школе», — прочитал Сергей под копией и шутливо заметил:

— Взяв вас в натурщики, Валентин, наверное, задумал новый вариант картины с тремя фронтовиками, один из которых обязательно танкист в шлемофоне.

Шустов широко улыбнулся, а Дружинин уже думал о другом. Его внимание привлекла не столько картина, сколько закладка страницы. Это был талон на прием к врачу.

Горбольница № 1

Поликлиническое отделение

Дата 03.03.67

Время 10:30

Кабинет № 7

Врач-психиатр Чеурин Г. И.

Сергей взял талон, еще раз прочитал.

— Я заберу его?

— Да, пожалуйста… — Шустов не возражал.

Это была хоть какая-то зацепка. Правда, прямого отношения к взрыву она могла и не иметь. Но Дружинину эта зацепка прибавила настроения.

— Ну, Николай Кузьмич, после двух поражений я становлюсь страшным! — театрально произнес он, расставляя фигуры.

Они сыграли третью партию. Сергей с большим трудом «вытянул» ничью. Затем, поблагодарив гостеприимного хозяина за прием и отказавшись от чаепития, вышел вместе с ним во двор. Пес Цезарь вылез из своей утепленной конуры и молча, но воинственно глядел на непрошеного гостя. А когда Дружинин открывал входную дверь во двор, наградил его громким лаем.

И опять Городская клиническая больница № 1, только не травматологическое, а поликлиническое отделение. Не задавая вопросов в регистратуре, Дружинин сразу же направился к главному врачу. Представился. Извинился, что не вовремя, и показал свой единственный «вещдок» — талон, выданный Крохмалю на прием к врачу-психиатру. А может, не Крохмалю, а кому-то другому? Именно это и надо было проверить.

— Очень приятно. Сейфулина Эльвира Рашидовна. — Не лишенная привлекательности женщина средних лет вышла из-за стола и указала на кресло. — Присаживайтесь.

Часы на стене показывали без двадцати минут пять. Рабочий день клонился к вечеру, и вид у главного врача был усталый.

— Понедельник — день тяжелый, — заметил Сергей, начиная разговор.

— Вы пришли для того, чтобы об этом напомнить? — на смуглом лице Эльвиры Рашидовны появилось подобие улыбки. — Что вас интересует?

Дружинин достал талон и осторожно положил на стол:

— Эльвира Рашидовна, можно ли установить, кому был выдан этот талон на прием?

В это время дверь кабинета главврача приоткрылась.

— Вызывали? — На пороге появилась молодая белокурая медсестра.

— Вызывала, но давай через полчаса, — строго сказала Сейфулина и, словно опомнившись, добавила: — Да, Анастасия, не сочтите за труд, принесите мне журнал регистрации пациентов к психиатру.

Видя удивление Сергея, Сейфулина пояснила:

— Журналы регистрации мы ввели для больных, посещающих врача-психиатра и врача-хирурга. Это распоряжение заведующего нашего облздравотдела товарища Храбровицкого.

Сергей усмехнулся, вспомнив, как несколько часов назад супруга Храбровицкого презентовала ему коробку зефира. А Сейфулина продолжила:

— Из приходящих к хирургу мы фиксируем только тех, у кого огнестрельное или ножевое ранение. А вот пациентов психиатра нам надлежит регистрировать всех. А таких немало. Есть люди с чувством апатии, с головной болью, с бессонницей. А есть и такие, которых преследуют черти, змеи или кровожадные убийцы. Мы уже не удивляемся, если пришедший на прием к психиатру заявляет, что он Юлий Цезарь или Карл Великий. Таких мы быстро отправляем на больничную койку. И наоборот: берем на учет выписанных после лечения в психдиспансере. Еще есть преследуемые навязчивыми мыслями: о самоубийстве или об убийстве женщины, которая ему изменяла.

Закончив говорить, главврач посмотрела на Дружинина оценивающим взглядом и негромко добавила:

— Имейте в виду, все, что связано с психиатрией, курируется вашим ведомством. Мы работаем в тесном контакте.

В это время в кабинет вошла белокурая медсестра, держа в руках объемистую, похожую на гроссбух тетрадь.

— Вот, Эльвира Рашидовна, журнал регистрации с шестьдесят пятого года и по настоящее время.

Сейфулина поблагодарила медсестру, и та удалилась. Затем полистала страницы и, найдя нужную, пригласила Сергея.

— Вот, взгляните…

Дружинин поднялся из кресла, шагнул к столу, на котором лежал журнал регистрации. А главврач продолжала пояснять:

— Вас интересует прием к психиатру на третье марта? Так вот на десять тридцать к врачу Чеурину был записан некто Крохмаль Валентин Степанович. Но на прием он не явился. А Чеурин не мог понять почему.

— Это первое посещение психиатра Крохмалем? — спросил Сергей.

— Сейчас посмотрю, — Сейфулина снова стала листать страницы и вскоре почти торжествующе воскликнула: — Нет, не первое! Он был на приеме у Чеурина три раза: двадцать четвертого, двадцать восьмого февраля и первого марта. Диагноз: навязчивая мысль.

Сергей задумался:

— Значит, Чеурин не мог объяснить?

— Он сам вскоре спешно уволился.

— Что так?

Сейфулина тяжело вздохнула.

— Психиатрия слабое место нашей поликлиники. Представьте, за два года сменились три врача-психиатра. Сначала Шульман, затем Воропаев и вот сейчас Чеурин. Шульман Марк Соломонович был известен за пределами области. Одно время возглавлял кафедру психиатрии в мединституте. Но возраст… плюс коварная болезнь… Сменивший его Воропаев тоже был опытный врач сорока семи лет. И, что интересно, он все время предлагал что-то новое, пытался научно обосновать свои методы лечения. Но уж больно неуживчивый. И все-то он критикует, все-то ему неладно. Переругался со всеми, с кем только можно. Дошло до того, что ко мне, как к главному врачу, пришли несколько наших сотрудников и в ультимативной форме заявили: либо они, либо Воропаев. Пришлось предложить Воропаеву уволиться. На смену пришел Чеурин. Молодой, двадцати восьми лет. И полная противоположность Воропаеву: открытый, дружелюбный… Но пациенты его методами лечения были недовольны. И не только пациенты, но и их родственники. Он это чувствовал и собирался увольняться, тем более что он южных кровей, из Краснодара, а к нам попал по распределению. Я всячески противилась его увольнению, но… Представляете, седьмого отмечаем Женский день, а он получает телеграмму — умер отец. Сразу же подает заявление и на самолет. Думаю, что назад он уже не вернется.

— И вы подписали?

— А что мне оставалось делать? На его место настоятельно рекомендуют некую Беляеву Анну Викторовну.

— Она вас устраивает?

Главврач поликлиники опять тяжело вздохнула:

— Единственное ее достоинство то, что она двоюродная сестра Храбровицкой, жены заведующего облздравом. Слышали про такую?

— Откуда мне знать? Я же чужой в вашем городе, — соврал Сергей, но при этом подавил улыбку.

Наступило молчание. Потом Дружинин задал важный для него вопрос:

— Скажите, а Крохмаль был доволен лечением у Чеурина?

Эльвира Рашидовна покачала головой

— Трудно сказать, он ко мне с жалобой не приходил. А вот другие жаловались, и не раз.

— Вот как? И что вы им посоветовали?

— Да ничего. Я терпеть не могу, когда пациенты жалуются на врачей. Все могут ошибаться, в том числе мы. А если не нравится, иди к другому врачу.

В это время в кабинет снова заглянула белокурая медсестра. Сейфулина едва заметным кивком сделала ей знак войти. Для Сергея Дружинина это не осталось незамеченным, и он понял, что время, отведенное ему, истекло.

На следующий день был рейс самолета Дружинина. Утром Сергей зашел в Управление, чтобы попрощаться. В приемной стоял сам начальник Управления Балашов и незнакомый человек в штатском. Быстро закончив разговор и простившись, Балашов шагнул к двери кабинета, но, увидев Дружинина, скомандовал:

— Заходите, майор.

В кабинете начальника Управления сидел Царегородцев и спокойно курил.

— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

— О, герой наш… — Царегородцев притушил папиросу и по-свойски предложил: — Садись.

Рядом расположился Балашов. Он тоже был в форме, и Дружинин вдруг почувствовал себя неловко. В компании двух генералов, взгляды которых направлены на него, ему бывать не приходилось. Оперативка не в счет, на ней перед генералами докладывали многие. Здесь же, в этом кабинете, он оказался в центре внимания, а точнее, под перекрестным артогнем, как поется в популярной песне.

— Выспался? — спросил Царегородцев.

— Так точно.

— Как настроение?

— Благодарю, бодрое.

Царегородцев поднялся. Роста он был среднего, возраста под шестьдесят; взгляд суровый, но доброжелательный.

— Майор Дружинин!

Сергей резко встал, принял стойку «смирно».

— От имени руководства Комитета государственной безопасности за участие в расследовании террористического акта объявляю вам благодарность!

— Служу Советскому Союзу!

Снова присели.

— Когда домой? — спросил Балашов.

— Сегодня. Самолет в двадцать один пятнадцать.

Затем слово взял Царегородцев:

— Насколько мне известно, вы, майор, работали здесь, в Челябинске, во время отпуска?

— Так точно.

— Я позвоню начальнику вашего Управления генералу Кострову, чтобы он продлил вам отпуск на пять дней.

— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант, не стоит. Я участвовал в расследовании по своей воле.

— Ну, как пожелаете…

Царегородцев оценивающе рассматривал Дружинина. Возможно, относительно его были какие-то мысли. Потом глянул на часы.

— Через час уезжаю. Нет желания сказать что-нибудь напоследок?

Дружинин почувствовал сильное волнение. Да, он хотел сказать, обязательно нужно было сказать. И вот сейчас случай представился. Сергей набрался духу, голос его был четким.

— Есть желание. Как офицер государственной безопасности, считаю своим долгом заявить следующее. Несмотря на положительный результат, дело Крохмаля, будем так его называть, закрывать рано.

Ни один мускул не дрогнул на лице Царегородцева, он продолжал оценивающе рассматривать Дружинина. Затем нарушил молчание:

— Факты?

— Первое. Мы до сих пор не установили, где Крохмаль готовил взрывное устройство. Сарай и подвал его дома исключаются. Там следов пороха обнаружено не было.

— Я вчера уже об этом слышал.

— Второе. В день взрыва Крохмаль вышел из дома без портфеля.

— Об этом я тоже слышал. Портфель мог находиться где угодно. Например, на вокзале в камере хранения.

Нисколько не смущаясь, Сергей продолжил:

— Третье. Я нашел еще одного свидетеля, показания которого, считаю, заслуживают внимания.

— Кто такой?

— Некто Шустов, один из соседей, подполковник в отставке. Он иногда позировал Крохмалю как художнику.

— Дедюхин его что, не допросил?

— Никак нет. Шустов на три дня уезжал в Златоуст к сыну и в число опрашиваемых свидетелей не попал.

— И чем он интересен?

— А интересен он следующим. Когда Шустов пятнадцатого в день взрыва уезжал, то видел свет в доме Крохмаля. Когда же свет погас, из двора вышел какой-то человек и направился в сторону переулка Каменного. Шустов же пошел в противоположную сторону на автобусную остановку. Считаю, надо обязательно установить, кто этот человек. Возможно, он был последним, кто видел живого Крохмаля. Но и это еще не все. Крохмаль лечился у психиатра в поликлинике Горбольницы № 1. Причина — страдал навязчивой мыслью убить свою жену. Проходил лечебные процедуры, а потом вдруг бросил лечение. И его навязчивая мысль превратилась в реальность. Почему? В этом надо разобраться.

В кабинете воцарилась тишина. Лишь слышно было, как Царегородцев раскрывает портсигар и щелкает зажигалкой.

— Ваша версия относительно неизвестного человека не лишена основания, — заговорил он, выпустив струю дыма. — Но у меня есть и своя контрверсия, будем ее так называть. Вы говорите, Шустов позировал Крохмалю как художнику? Но Крохмаль как художник мог же, кроме соседей, еще с кем-нибудь общаться. Может, со своими коллегами-художниками, а может, с теми же натурщиками. И вот один из них вечером пятнадцатого марта зашел в дом Крохмаля и, увидев мертвого хозяина, испугался и быстро ушел.

— Но нормальный человек должен был вызвать милицию?

— Должен. А его увиденное повергло в шок! Он испугался и не вызвал. Его же могли заподозрить в убийстве. Что же касается посещения психиатра, то наша медицина, чего греха таить, допускает оплошности, в том числе в такой области, как психиатрия. В общем, майор, кончай со своими версиями. Повторяю, — Царегородцев повысил голос. — Есть одиночка, виновник взрыва, есть его покаянное письмо. О результатах расследования уже доложено на самый верх. И что самое главное, в Советском Союзе организованных террористических актов быть не должно! Слышите?

— Так точно.

Опять тишина.

— Еще что-то? — в голосе Царегородцева было раздражение; запах курева окутал кабинет.

Теперь уже Дружинин волнения не чувствовал. Надо было до конца высказать то, что он хотел:

— Товарищ генерал-лейтенант, а вдруг новый взрыв? Вдруг рванет в другом каком-нибудь городе, кто за это будет отвечать?

Царегородцев положил недокуренную папиросу в пепельницу и медленно поднялся.

— Вы на что намекаете, майор? А ну, встать! Смирно! Кру-угом! Шагом марш!

Выйдя из кабинета начальника Управления, Сергей едва не столкнулся с Дедюхиным.

— О, герой? — в голосе однокашника по училищу чувствовалась скрытая неприязнь.

— Зря ты, Миша, — отреагировал Сергей. — От героя до антигероя один шаг.

— Если учесть, что нас разделяет только один шаг, то получается, что антигерой — это я?

Сергей попытался улыбнуться:

— Ну, что ты, Миша, как ты мог такое подумать? Минуту назад антигероем стал уже я сам.

Сергей не спеша складывал вещи в чемодан. Несмотря на жесткое обращение с ним Царегородцева, обиды он не чувствовал. Он был уверен в своей правоте, считал, время все расставит по своим местам. Жалел только, что уезжает и не сможет собрать все необходимые улики здесь, в Челябинске. Вот если бы Минин помог… Но у него дел невпроворот. И все-таки надо попробовать.

Он вышел в коридор, прошел в конец, где был выход на лестничную площадку. Здесь располагался столик администратора с телефоном и большой настольной лампой. Спросив разрешения, Сергей набрал номер телефона дежурного УВД. «Капитана Минина? Он сегодня на больничном», — сказал в ответ дежурный.

Обрадовавшись возможной встрече со своим вчерашним напарником, Сергей набрал номер его домашнего телефона. Трубку быстро сняли.

— Женя, ты?

— Он самый.

— Что с тобой стряслось? Бандитская пуля?

— Перышком задели… Вот впервые за три года на больничном.

— Женя, мне надо с тобой срочно увидеться. Можно, я сейчас к тебе приеду?

— Можно, но зачем? У тебя же скоро самолет? Лучше я заеду к тебе.

— Но ты же ранен!

— Ничего, за рулем сидеть могу.

Не прошло и получаса, как у гостиницы затормозил автомобиль. Дружинин, смотревший в окно, с удивлением заметил, что вместо служебного сине-красного «газика» у подъезда остановился «Москвич‑408» бежевого цвета. Когда Женя Минин вошел к Сергею в номер, на его бледном от ранения лице заиграла улыбка. Как старые боевые товарищи, они обнялись. Неожиданно Минин вскрикнул. Сергей понял:

— Куда тебя? — спросил он, отступив на шаг.

— Да в бок. Брали вчера одного упыря. Матерый гад… три убийства на нем. Сопротивлялся…

— Извини, не знал.

— Ничего страшного. Рана неглубокая.

Минин осторожно опустился на стул, а Сергей сразу перешел к делу:

— Чаю не предлагаю, времени в обрез. Слушай мои выводы.

И Дружинин обстоятельно поведал обо всем, о чем пару часов назад докладывал Царегородцеву.

— Сомневаюсь я, что наш Крохмаль был один, — закончил он и внимательно посмотрел на Евгения.

Минин, почти не раздумывая, ответил:

— Я тоже так считаю. Слишком много фактов говорят о том, что наш художник был еще с кем-то другим.

Сергей почувствовал волнение.

— Тогда давай еще раз съездим к дому Крохмаля. Больше всего мне не дает покоя вопрос: почему Крохмаль в тот злополучный день пятнадцатого марта, выходя из дома, направился не к автобусной остановке, а вниз к переулку Каменному, где никакого транспорта нет?

— Но в переулке Каменном есть магазин, по-моему, продуктовый. Мы же с тобой проезжали мимо. Может, он туда зашел.

— Зачем?

— Предположим, купить бутылку коньяка и выпить для храбрости.

— Маловероятно. Во-первых, выпить он мог и дома. Осталась же после него на столе недопитая бутылка коньяка. А во‑вторых, если бы он что-то купил в магазине, то все равно направился бы вверх, к автобусной остановке, и был бы замечен Шустовым, который весь день работал во дворе своего дома. Нет, Женя, предполагаю, что Крохмаля ждала там, в Каменном, машина.

Минин задумался.

— Логично, — сказал он и глянул на часы. — Сейчас половина пятого, магазин еще работает. Поехали.

…Когда они садились не в привычный для таких случаев «газик», а в 408-й «Москвич», Сергей в шутку заметил:

— Да он почти как новый. Его тебе, наверное, дали приобрести за поимку особо опасного преступника?

— Нет, — грустно ответил Минин. — Это отцовский. Отец у меня в органах с сорок шестого года, сразу после войны. Ветеран… Был…

— Был?

— Два года, как отца уже нет.

В переулке Каменном действительно находился продуктовый магазин. Это было небольшое одноэтажное здание из красного кирпича. Когда Дружинин с Мининым вошли в магазин, там было всего три человека, не считая продавщицы. Правда, и выбор продуктов не блистал разнообразием. Полная круглолицая хозяйка прилавка суетилась, что-то взвешивая. Минин подошел к ней, показал удостоверение. Это ее удивило и насторожило.

— Тоня! — крикнула она. — Постой за меня.

Вышедшая на замену Тоня была полной противоположностью своей напарнице: высокая, худая, в очках.

В подсобном помещении, куда они зашли, пахло хлебом и квашеной капустой. Взгляд полной продавщицы был по-прежнему настороженным.

Дружинин знал: разговаривать с такими людьми нужно в спокойном тоне, не под протокол. А то последует сплошное «не знаю», «не помню». Тем более что они с Евгением лица неофициальные.

— Можете называть меня Сергей, — представился он.

— Евгений, — добавил Минин.

— Галя, — лицо полной продавщицы просветлело.

Дружинин тоже улыбнулся.

— Мне всегда нравились строения из красного кирпича. Ваше, видимо, дореволюционной постройки?

— Слышала, при царе построили, — закивала Галя.

Сергей огляделся.

— А где же главный отдел?

— Главный, это какой?

— Винный.

Галя вдруг звонко рассмеялась:

— Если бы такой был, посетителей было бы в десять раз больше. Но без выпивох спокойнее. Правда, и выручка меньше.

Сергей понял, пора начинать разговор о главном.

— Скажите, Галя. Вы помните день пятнадцатое марта?

— А кто его знает, что было пятнадцатого марта?

— Взрыв был, взрыв трамвая! — вмешался в разговор Минин, делая допрос перекрестным.

Продавщица испуганно приложила ладонь к щеке, покачала головой.

— Вспомнила! Какой ужас …

— А раз вспомнили, посмотрите внимательно: вот этот человек, — Дружинин достал фото Крохмаля, — не заходил к вам в тот день?

Галя уставилась на фотографию:

— Нет, не заходил… но я его знаю. Он часто бывал у нас, продукты покупал. А пятнадцатого он только подошел к магазину, но не зашел.

— Почему не зашел?

— Потому что сел в машину, которая его ждала. Я из окна хорошо видела.

— Что за машина?

— Похожая на вашу.

— «Москвич‑408»?

— Ой, да не разбираюсь я в машинах. Похожая, и все…

— Цвета?

— Потемней немного.

Минин и Дружинин переглянулись.

— А кто был в машине? — спросил Дружинин.

— Да не разглядела я. У меня же покупатели…

— Хорошо. Сел этот человек в машину. И что дальше?

— Поехали…

— Куда? По улице Машинистов в сторону автобусной остановки?

— Нет, в другую.

— И больше вы их не видели?

Ответ продавщицы ошеломил Сергея.

— Как же не видела. Вечером поставили машину на том же месте.

— Вечером, это во сколько?

— В семь часов. Я как раз закрывала магазин.

— И пошли они…

— Вверх, по улице Машинистов.

— До какого дома?

— Откуда мне знать? Я в обратную сторону пошла. Дома меня ждали.

Поняв, что больше им ничего интересного не услышать, Дружинин поблагодарил продавщицу:

— Спасибо, Галя. Вы нам очень помогли.

Уже в машине Сергей спросил Евгения:

— Как тебе ее информация?

— Считаю ценной, — ответил Минин.

— И я того же мнения. Получается, примерно с девятнадцати пятнадцати Крохмаль был дома с этим неизвестным человеком.

— Получается так.

— Потом этот человек, именно он, больше некому, вышел из дома Крохмаля в девятнадцать сорок пять, погасив свет, что заметил Шустов… Какой вывод, Женя?

— Вывод такой: Крохмаль лег спать. Шучу… А если серьезно, Крохмаль написал покаянное письмо и принял яд вместе с коньяком.

Минин закурил, Сергей поморщился от табачного дыма и стал задавать напарнику вопросы:

— А ты не допускаешь, что покаянное письмо Крохмаль написал в другом месте?

— Вполне возможно. Письмо написано шариковой ручкой, паста синяя. Но, когда мы вошли в комнату, где был мертвый Крохмаль, рядом с листком ручки не было. Я хотел сказать об этом вашему… как его…

— Дедюхину.

— Да, Дедюхину. Но он быстро дал понять, что милиция в этом доме лишняя.

— Ты прав. Если Дедюха главный, то командует только он. Я ведь его знаю давно, еще с училища. — Сергей на миг погрузился в воспоминания, потом спросил: — Еще какой вывод можешь сделать?

— Человек, который был с Крохмалем последние минуты, пользовался его доверием.

— И кто это мог быть?

— Не знаю. Божко? Так он был уже к тому времени в Кемерово в кутузке. Кто-то из художников? Сомнительно… братские отношения между творческими работниками редкость, а Крохмаль был, как говорят боксеры, в состоянии «грогги».

Сергей приоткрыл дверь автомобиля, чтобы развеять табачный дым.

— А у меня есть предположение, кто это мог быть.

— Кто?

— К примеру, лечащий врач.

— Но ты говорил, что лечащий врач по фамилии Чеурин уволился еще до взрыва трамвая.

— Правильно, уволился седьмого марта, а взрыв трамвая был пятнадцатого. Но ведь, кроме Чеурина, есть и другие врачи того же профиля. Представь, некто, кого мы не знаем, говорит Крохмалю, что его методика лечения эффективнее. Зовет к себе. Тот соглашается.

— Но Крохмаль хотел излечиться от навязчивой мысли убить жену, а в итоге пошел на убийство с отягчающими обстоятельствами.

Дружинин сжал кулаки:

— Вот здесь мои познания заканчиваются. Я не врач-психиатр… Ладно, поехали.

Минин довез Сергея до гостиницы. Спросил:

— Может, тебя в аэропорт подбросить?

— Еще чего… давай лечись. До самолета доберусь своим ходом. Прошу только, помоги найти этого крохмалевского доброжелателя. Для меня это вопрос престижа.

Затем Сергей достал портсигар.

— Ты что, куришь? — удивился Минин.

— Ни в коем случае, — Сергей раскрыл портсигар. — Это тебе.

В новеньком, очевидно, недавно купленном портсигаре лежали крохотные кусочки тонколистового металла. Их поверхность имела следы оплавления.

— Это жесть из банки с порохом. Попроси эксперта установить относительно ее все, что возможно. С меня коньяк. И еще: надо бы выяснить биографию Крохмаля. Может, она многое прояснит.

Настало время прощаться. Пожали руки.

— Женя, дорогой, я рад знакомству. Мы очень хорошо поработали. Желаю тебе удачи и очень на тебя надеюсь.

— Я тоже рад. Сделаю все возможное, — заверил Минин.

Сергей прошел регистрацию, но рейс задержали. Он вышел из здания аэровокзала, вдохнул свежий морозный воздух. Днем снег таял, а к ночи подмораживало.

Не успел он сделать нескольких шагов, как его окликнули:

— Сергей Никитич …

Он обернулся. Перед ним стояла Юля. В скромном зимнем пальто, светлой вязаной шапочке она больше походила на студентку, чем на серьезного заведующего отделением больницы.

— Юлия Алексеевна? Какой сюрприз…

Юля раскрыла сумочку, что-то достала и протянула Сергею.

— Ваша записная книжка. Вы ее забыли у нас в палате 310.

Дружинин сразу вспомнил последнее посещение Татьяны и записную книжку Ивана Божко, в которой он нашел адрес Крохмаля. Видимо, там в палате и оставил.

— Спасибо. — Он взял не совсем опрятного вида записную книжку и положил ее во внутренний карман пиджака, где хранилась его собственная записная книжка.

— И вам спасибо за зефир в шоколаде, — улыбнулась Юля.

— Очень рад, если он вам понравился.

— Если честно, я большая сладкоежка.

Сергей рассмеялся.

— Желаю вам счастливого пути, — с оттенком грусти сказала Юля.

Сергей смотрел на ее русые волосы, выбивавшиеся из-под шапочки, и на миг забыл обо всем, что случилось недавно: о взрыве, о расследовании, о Татьяне и ее незадачливом муже. Перед ним была только Юля и ее светящееся добротой лицо.

— Прошу вас, не уходите. Вылет задержан на два часа, и вы обрекаете меня на одиночество, — решился он высказать то, что думал. — Я понимаю, поздно, девятый час. Вас ждут дома… вашей маме нельзя волноваться…

Юля загадочно посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

— Ваша соседка…

Юля подавила вздох.

— Что знает мадам Храбровицкая, знает половина города, и наоборот. Она, наверное, и о муже моем вам успела рассказать?

— Поведала вкратце… примите мои запоздалые соболезнования.

Они не спеша шли вдоль здания аэровокзала. Светились большие окна, сновали спешащие на рейсы пассажиры. То и дело из громкоговорителя доносились сообщения о регистрациях, о посадках и задержках рейсов.

— Я понимаю, вам тяжело об этом говорить, — тихо произнес Сергей. — Но что с ним случилось? Автокатастрофа?

— Не только… автокатастрофа явилась следствием, а не причиной.

Сергей понимал, что дальше расспрашивать неприлично, но Юля неожиданно сама стала вспоминать свою личную жизнь:

— Мы с Олегом были знакомы еще с детства, жили в одном дворе. Вместе поступили в медицинский институт. Потом свадьба, работа и… — Юля остановилась, повернулась к Сергею. — Не знаю, зачем я вам это рассказываю. Вам, наверное, неинтересно.

— Что вы, я внимательно слушаю.

Они снова пошли не торопясь:

— Мы вместе прожили восемь лет, — продолжала рассказывать Юля. — Со стороны, казалось, счастливая семья. Но это было не так.

— Я догадываюсь почему.

— Интересно, почему?

— Рискну предположить, потому, что у вас не было детей. Простите, что задел за живое.

— От вас ничего не скроешь, — грустно сказала Юля, но тут же голос ее стал более строгим. — Жить без детей плохо, но вполне возможно. Есть немало бездетных семей, которые живут счастливо, берут ребенка из детдома, усыновляют.

Юля на минуту прервала разговор, словно собиралась с мыслями:

— Нет, была другая причина, из-за которой я не походила на убитую горем вдову.

— Снова догадываюсь…

— Нет, Сережа, — она вдруг назвала его просто по имени. — Олег мне не изменял. По крайней мере, я об этом не знала. Дело в другом. Олег проявил себя как талантливый хирург. Но вступил в партию и пошел по административной линии вверх. Сначала стал замом главного врача, а потом… Представьте, в тридцать лет стал заместителем заведующего облздравотделом.

— Храбровицкого?

— Готова еще раз повторить: от вас ничего не скроешь. Да, Храбровицкого. Иначе кто бы нам, молодым врачам, дал двухкомнатную квартиру?

— Но ведь это хорошо!

Сергей вспомнил, как полгода назад сам получил ведомственную «однушку».

— Слушайте дальше, — продолжала Юля. — Помимо главных своих обязанностей, мы занимались научной работой. Но Олег, став большим начальником, науку бросил, посчитав, что с диссертацией рано или поздно ему помогут. А возможно, и полностью за него напишут. Я же не бросила, продолжала свои исследования, наблюдения. Появились первые публикации в научных журналах, появился научный руководитель. Олега это очень задело. Он стал настаивать, чтобы я бросила науку. «Зачем тебе ученая степень, мы и так хорошо живем», — повторял он. На что я отвечала: «Нет, не брошу. И диссертацию напишу сама, в отличие от тебя». У нас пошли раздоры. Олег стал выпивать, иногда возвращался поздно. Я его предупреждала: «Не смей садиться пьяным за руль!» Не слушал. А в декабре прошедшего года, возвращаясь поздно вечером из сауны, заснул за рулем и врезался в столб. Удар был настолько сильным, что он умер на месте.

Сергей понял, что пора менять тему разговора, поэтому спросил:

— А в чем состоит предмет ваших научных исследований?

Юля снова остановилась, повернувшись к Сергею

— Вы слышали что-нибудь о методе Илизарова?

Дружинину пришлось признаться, что в медицине он полный профан.

— Илизаров, врач-ортопед Курганской областной больницы, проводит операции с помощью аппарата, который сам же и сконструировал. Такой аппарат позволяет ускорить сращивание костей при переломах. Илизарова долго не признавали, объявляя шарлатаном. Еще бы: в каком-то Кургане появилось новое направление в медицине. Все перевернулось после того, как Илизаров вылечил сына одного большого начальника. Парень с малых лет ходил на костылях, а после лечения отбросил их. Теперь доктор Илизаров имеет свою лабораторию при областной больнице. К нему едут со всего Союза. Знаете, кто из пациентов у него на очереди? Валерий Брумель! Слышали про такого?

— Вы считаете Калининград, он же Кенигсберг, где я служу, затерявшимся в тайге поселком, где нет телевидения и радио, куда не доходят газеты?

Юля тронула Сергея за плечо.

— Простите, Сережа, не хотела вас обидеть. — После небольшой паузы она сказала: — Так вот, Брумель [3] сильно повредил ногу, стопу. Московские светила медицины сказали решительное нет! А Илизаров берется вылечить. Потому что и он сам, и его сотрудники верят в его метод.

— И вы тоже?

— И я тоже. Очень хотелось приехать к нему на стажировку. Я даже немного стала сопромат изучать. Это необходимо для анализа напряжений в костной ткани. Ходила на лекции в политехнический.

— Уж не к доценту ли Гороховскому?

Юля остановилась в очередной раз. Взгляд ее был не то насмешливый, не то укоризненный.

— Что вы за человек! От вас ничего не скроешь.

Сергей рассмеялся:

— Такая работа, — и тут же перевел разговор в прежнее русло. — И почему же Юлия Алексеевна Веселова не поехала на стажировку к Илизарову?

— Раньше Олег был против. Теперь мама. Не с кем оставить. Вот если бы сестра приехала на пару месяцев…

— У тебя есть сестра? — Сергей неожиданно перешел на «ты» и почувствовал неловкость.

— Есть, младшая, Наталья. Ее муж военный, подполковник. Служит в ГДР.

Неожиданно Юля отступила на шаг в сторону и смерила взглядом Сергея:

— Сережа, пройди вперед. Сделай несколько шагов.

Услышав, что и ему говорят «ты», Сергей на радостях подчинился.

— У тебя левая нога травмирована, коленный сустав. И рана не залечена, — констатировала Юля.

Сергей театрально поднял руки вверх, улыбнулся:

— Сдаюсь! От тебя тоже ничего не скроешь.

Теперь уже рассмеялась Юля, но вскоре лицо ее стало серьезным.

— Что с тобой случилось?

— Это было почти два года назад. Я спасал людей из горящего склада, в том числе… в том числе свою несостоявшуюся жену.

— Как интересно! — оживилась Юля. — А почему несостоявшуюся?

«Черт меня дернул лезть в прошлое», — зло подумал Сергей, но останавливаться было уже поздно.

— Незадолго до регистрации она заявила: «Люблю, но выйти замуж не могу. Прости».

Юля молчала, потом тихо спросила:

— А причина?

— Как я после узнал, у нее была перспектива стать кандидатом в отряд космонавтов. А это интереснее, чем заниматься домашними делами.

— Как ее звали и кто она по профессии?

— Звали Марина, а по профессии инженер-испытатель подводной техники. В студенческие годы занималась в аэроклубе. Очень целеустремленный человек… как и ты.

— Спасибо.

— Дело, которое я вел, было связано с именем ее отца. При следующей встрече расскажу поподробнее.

Юля посмотрела ему в глаза:

— А будет она, следующая встреча?

— Будет, если Юлия Алексеевна не уйдет в отряд космонавтов. Там врачи нужны не меньше, чем инженеры-испытатели.

Она улыбнулась, хотела что-то сказать в ответ, но не решилась.

Дальше они шли молча. Вдруг Сергей услышал за спиной возглас:

— А, вот ты где!

Он повернулся и удивился:

— Откуда ты взялась? — и представил Юле: — Знакомьтесь, моя младшая сестра Дашка… пардон — Дарья Никитична, учитель начальной школы.

Даша с интересом поглядывала то на Юлю, то на брата.

— Откуда ты взялась? — повторил вопрос Сергей.

— Я здесь на семинаре. Сегодня последний день. Вот провожаем иногородних, — с достоинством проговорила учительница начальных классов.

Юля подала руку:

— Рада познакомиться.

Дружинин подозрительно посмотрел на сестру.

— Как ты меня вычислила?

— Да очень просто, — звонкий голос Даши выделялся среди голосов проходивших мимо и разговаривающих пассажиров. — Звоню тебе на работу в Калининград. Отвечают: из отпуска не прибыл. Я и подумала, что ты здесь, в Челябинске, расследуешь взрыв.

Даша была явно в настроении. Особенно потому, что увидела своего любимого брата с приятной, как ей показалось, женщиной.

— Ну, я пошла… — робко произнесла она. — Не буду вам мешать.

Любимый брат не имел ничего против.

— Привет маме, Виктору и племянникам, особенно старшему.

Когда она, простившись, отошла, Юля спросила:

— А почему особый привет старшему племяннику?

— Младшему два с половиной года, он еще несмышленыш. А вот старшему уже шесть, и он все время меня спрашивает: «Дядя Сережа, а правда, что ты шпионов ловишь?»

Оба рассмеялись.

В это время объявили посадку. Можно и нужно было говорить, что рады знакомству, но они молчали.

— Пойдем, провожу, — сказал Сергей.

— Спасибо, я погуляю. Ближайший автобус через двадцать минут.

Сергей взял ее за руку:

— Никаких автобусов, идем к такси!

У одной из машин покуривали двое, очевидно, водители. Вот один из них выбросил окурок и открыл дверцу своего такси.

— Эй, шеф! — окликнул его Дружинин. — В город едем?

Таксист выпрямился, и вдруг на его лице заиграла улыбка:

— Едем, товарищ майор!

Только после этого Дружинин разглядел его лицо. Это был Анатолий Глухих. Пожали друг другу руки. Сергей поблагодарил Анатолия за такого ценного свидетеля, как Леха Жолудев.

— Куда поедем?

— Мне далеко, на Балтику, — улыбнулся Дружинин. — А вот мою даму доставь до самого подъезда.

— Будет все хоккей.

Сергей полез в карман за бумажником.

— Нет-нет, — запротестовал Глухих. — С друзей денег не берем.

Сергей все же незаметно вложил в руку Анатолия банкноту. А когда усадил Юлю в такси, сказал:

— Толя, расскажи по дороге Юлии Алексеевне, при каких обстоятельствах мы с тобой познакомились.

Такси отъехало, Сергей смотрел ему вслед. Вынул из кармана записную книжку Ивана Божко. Как хорошо, что он забыл ее в той самой 310-й палате. Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения.

Юрий Григорьевич никогда не испытывал слабости к спиртному, но в тот вечер открыл бутылку водки. Наполнил рюмку, выпил. Закусил, не спеша разжевав бутерброд с колбасой. Почему водки, а не коньяка, ведь был же у него коньяк? Да потому что коньяк наводил на мрачные воспоминания, на то, что случилось два часа назад. «Прости, Валентин, — тихо произнес он. — Но так надо». А началось все днем, в 14:15. И произошло на редкость гладко, он даже сам такого не ожидал. С мощностью заряда он, конечно, перебрал: погибла не только неверная жена Крохмаля, к сожалению, погибли и другие люди, многие ранены. Что ж, этого следовало ожидать, от этого не уйти. Ведь бросали же народовольцы бомбы в царя и царских чиновников. При этом тоже гибли невинные люди. Но из искры разгорелось пламя.

Он налил себе еще. Выпил, закусил, задумался. Почему он так негативно относится к нынешней власти? Почему его все раздражает и озлобляет? Происхождение у него самое превосходное: отец рабочий — шахтер, мать — медицинский техник. Никто от репрессий, коллективизации и прочих советских напастей не страдал. И в молодые годы все было у него хорошо: школа, радиокружок, значок ГТО. Далее радиотехникум, год работы на радиозаводе и служба в армии, в войсках связи.

Но едва он отслужил, случился удар судьбы. Отец погиб во время взрыва на шахте. Мать не перенесла, с ней случилось то, что в народе называют легкое помешательство. Он целыми днями сидел у ее кровати, не сводил с нее глаз, а она не узнавала ни его, ни старшего брата Николая, который работал на Уралмаше и приехал на похороны отца. И может быть, поэтому он не вернулся к своей профессии радиомонтажника, а пошел учиться в медицинский. И направление выбрал конкретное — психиатрия.

Но все это было до войны. А война многое изменила. Ему дали возможность окончить институт, а сразу после окончания в июне 1943-го призвали. Чего он только не повидал за годы войны. Два года прослужил в тыловом госпитале. Красноармейцев с психическими расстройствами почти поголовно эвакуировали в тыловые госпиталя. Заболевания среди них провоцировались не только травмами головы, не только страхом перед немецкими бомбами и снарядами, но и отношениями с сослуживцами, в первую очередь с вышестоящими командирами и особистами. Тяжелораненых, лишившихся ног, рук, глаз, было великое множество. Они представляли собой особую категорию. Их, находящихся в здравом уме, нужно было успокаивать, ведь у кого-то гитлеровцы сожгли дом, убили семью, кому-то жена перестала писать. А для кого-то расстрел в последнюю минуту заменяли штрафной ротой или штрафным батальоном.

Он хорошо помнил молодого танкиста с обгоревшим лицом, без ноги и без глаза. «Да кому я такой нужен!» — психовал парень, заявляя при этом, что в родной Саратов никогда не вернется. Пришлось несколько дней провести у его койки. Их разговоры были непростыми, но танкист постепенно успокоился и решил, что все-таки вернется к себе на Волгу.

В тылу тоже проблем хватало. Часто психические болезни были следствием истощения. Появился даже новый термин «дистрофический психоз». Проще говоря, люди сходили с ума от голода. Особенно это было характерно для тех, кто перенес Ленинградскую блокаду. У них наблюдалось помраченное сознание, хаотичность движения, бессвязность речи. Помочь чисто медицинскими методами было почти невозможно, а обеспечить полноценным питанием врачи не могли. А уж если потерял продовольственные карточки, это все — голодная смерть.

Весной 1945-го их госпиталь оказался в пригороде Праги, а затем в Германии. Здесь его и угораздило подорваться на мине. Их «Виллис» подбросило и развернуло, да так, что двое, сидевших на передних сиденьях, были убиты. Лишь он отделался контузией и ранением в ногу и на всю оставшуюся жизнь стал ходить, прихрамывая.

Там же, в Чехии и Германии, он испытал потрясение. Нет, не от вида убитых и контуженых, к этому он привык. Потрясение было в другом. Его, как и всю молодежь Страны Советов, учили, что все самое лучшее у нас, где после прогнившего царизма наступила свобода. И что же он увидел? В небольших городах, вроде его родного шахтерского Горноуральска, аккуратные кирпичные домики с садиками. К ним вели убранные, несмотря на войну, улицы. А из женщин никто не ходил в рваных чулках и промасленных спецовках. С грустью и тоской вспоминал он родной городок, бревенчатые дома, покосившиеся заборы и запущенные огороды — все это мало походило на аккуратные, пусть и небольшие особняки в окружении садов, клумб и цветов. А ведь там жили такие же рабочие-шахтеры, как и на Урале. Что же касается деревни, куда он летом приезжал к тетке… тут лучше не вспоминать. Как зло сказал один из раненых: «У немцев свиньи лучше жили, чем люди в его колхозе».

Ну, хорошо, это война. Закончится — восстановим хозяйство и заживем счастливо. Но шли годы. Хозяйство восстанавливалось, а люди как жили, так и жили, за исключением тех, кто проживал в больших городах и относился к категории начальников. Избы, бараки. В лучшем случае комната в коммуналке — это все осталось. А к ним добавились подвалы, землянки и ветхие строения, которые лишь условно можно было назвать жильем.

Он приезжал в свой родной Горноуральск. Родителей в живых уже давно не было. Старший брат погиб в 1941-м под Москвой. И в их доме поселились дальние родственники, тоже шахтеры. Работали шахты, выполняя и перевыполняя план, люди зарабатывали неплохо. Но все пропивали, поскольку купить было нечего.

Он изучал психику человека, и это его притягивало. Особенно его интересовали вопросы: почему самый обычный человек вдруг совершает необдуманный поступок? А с другой стороны, почему недовольство остается внутри человека, а не «выплескивается» наружу? Может, именно поэтому большие массы людей хранят недовольство в себе? Страх? Возможно, но только ли страх? Не только, не только… Нужна искра, взрыв, под влиянием которого страх отойдет в сторону и раскрепостит человека: одного, десять, тысячу, десятки тысяч.

Он сторонился политики, но она постепенно проникала в его сознание. В школе, а потом и в институте он считал, что забастовки, акции протеста присущи странам, «страдающим от гнета капитала». События во Франции, в Италии, в других капиталистических странах были тому подтверждением. Но в 1953 году в ГДР, стране социализма, произошли массовые выступления рабочих, недовольных низкими расценками. Рабочих! А уж затем их поддержали многие другие граждане.

В 1956 году были кровавые события в Венгрии, тоже стране социализма. Как только не клеймили в газетах и по радио тех, кто восстал против существующей власти: фашисты, бандиты, подонки. Но он по-своему осмыслил происшедшее — бунтовали, значит, были причины. А раз так, надо людей не давить танками, а дать им возможность высказать свои требования. И, если они законны, выполнять их.

…Юрий Григорьевич почувствовал голод. Поднялся, приготовил себе яичницу. Снова выпил, закусил, усмехнувшись, что, находясь в плену воспоминаний, забыл яичницу посолить. А воспоминания не отпускали.

В том же 1956 году в стране произошло эпохальное событие. На XX съезде КПСС Хрущев разоблачил культ личности Сталина. Это произвело неизгладимое впечатление. Страх за сказанные слова, за действия, которые могли бы расценить, как враждебные советской власти, стал уходить. Он уже не боялся, что на него напишут доносы за критику начальства, и верил: скоро, совсем скоро люди будут выходить на митинги и демонстрации не только седьмого ноября или первого мая. Но время шло, а люди продолжали возмущаться по поводу плохого снабжения продуктами и убогих условий проживания, а на митинги не выходили.

В следующем, 1957-м, произошли кровавые события в Тбилиси, где народ не принял хулу в адрес умершего вождя и вышел на улицы, устроив беспорядки. А вскоре, отдыхая в санатории, он познакомился с одним человеком, бывшим партийным работником. Иван Анисимович, так того звали, преподавал историю и поведал правду о Кронштадтском и Тамбовском восстаниях 1921 года. Оказывается, не белогвардейцы их организовали, как было принято считать. Сами матросы, сами крестьяне, доведенные до отчаяния, с лозунгом «Советы без коммунистов» взялись за оружие. «Не боитесь такое говорить?» — спросил он Ивана Анисимовича. «А чего мне бояться? — ответил тот. — Я десять лет отсидел. Никого не боюсь».

В конце того же 1957 года, будучи в командировке в Ленинграде, он узнал о событии, которое его очень заинтересовало. Оказывается, в мае в городе, который считался колыбелью революции, произошел бунт. Бунтовали… футбольные болельщики. А причина была простая: любимая команда проигрывала 1:5. И когда до окончания матча оставались считаные минуты, кто-то из болельщиков, явно под хмельком, выскочил на поле, оттолкнул вратаря и встал вместо него в ворота. Милиция его скрутила, но на помощь самозваному вратарю бросились десятки пьяных болельщиков, благо спиртное в буфетах стадиона свободно продавалось. Местные власти к такому повороту событий были не готовы, в результате чего завязалась массовая драка. Многие из болельщиков были арестованы, но информация дальше Питера не пошла.

Ну ладно, матросы, крестьяне — они из далекого прошлого. Немцы и венгры — европейцы, они какое-то время жили при демократии. А когда же наши советские граждане заявят о себе? Жители Тбилиси не в счет: причина их выступления не экономика, а личность Сталина. И питерские болельщики тоже не в счет — чего не сделаешь с пьяных глаз.

И советские люди заявили о себе! Волей случая конференция врачей-психиатров проходила в Ростове-на-Дону в сентябре 1962 года. То, что он услышал от местных коллег, которые, рассказывая, оглядывались по сторонам, повергло его в шок. Оказывается, в соседнем Новочеркасске в начале июня было восстание рабочих! Да-да, именно восстание, а не забастовка, хотя с забастовки все и началось. Причина — ухудшение снабжения продуктами и понижение расценок по оплате труда. Восстание было подавлено, были суды, расстрелы и смертные приговоры. Ночь он не спал, все не мог поверить в случившееся. «Значит, можем!» — повторял он самому себе.

В партию он не вступил, хотя ему, как участнику войны, предлагали. И, узнав о Новочеркасских событиях, был рад, что не вступил, ибо считал, что за все происходящее в стране несет ответственность правящая партия. И ни в какую другую политическую организацию не вступил, если бы предложили, ни сейчас, ни позже. Он понимал, что не создан для работы с большой группой людей. Он одиночка, врач. Что может один человек? Может, и очень многое. Архимед один сжег римский флот. Создал систему зеркал, сфокусировал солнечные лучи и навел на противника. Один! Другой пример. Все думали, что Солнце вращается вокруг Земли, а Галилей считал, что наоборот. Один! И оказался прав. Это в действительности, в истории. А в литературе? Его любимым литературным героем был инженер Гарин, который за счет изобретенного гиперболоида мог сжигать целые заводы.

И он взялся за дело. Его мечтой было создать препараты для управления психикой человека. Он ясно понимал, что такие давно уже существуют, но хотел создать что-то свое, присущее только ему. И в первую очередь препараты, с помощью которых можно было бы зомбировать людей.

Зомби — человек, полностью потерявший контроль над собой и своим телом и подчиняющийся чьим-то приказам. Он начал осваивать искусство гипноза, но вскоре понял, что не каждому дано гипнотизировать людей и, с другой стороны, не каждый человек может поддаваться гипнозу. Нет, таблетки, гипноз — этого мало. Нужен еще какой-то дополнительный фактор. Но какой?

И тут он вспомнил 1945 год, Германию. На окраине городка, где располагался их госпиталь, был обнаружен секретный объект, представлявший собой полуразрушенное здание с дополнительными постройками казарменного типа. Кое-где сохранилась ограда из колючей проволоки, опоясавшая объект по периметру. Оказалось, объект был некой секретной физиологической лабораторией. Он вспомнил, как его, тогда еще молодого врача, включили в комиссию по обследованию лаборатории, вернее, того, что от нее осталось. Уходя, немцы все основательно разрушили. Глава комиссии — врач с погонами полковника НКГБ — тщательно через переводчика расспрашивал жителей города. Но никто ничего о секретной лаборатории не знал, даже бургомистр. А ведь на ком-то испытывали создаваемые препараты. На заключенных? Но в окрестностях городка не было ни одного концлагеря. На местных жителях? Но такие о себе не заявляли. И все же ответ нашелся. В соседнем, таком же небольшом городке, каких в Германии много, был военный госпиталь, в котором среди прочих лечились солдаты и офицеры с психическими расстройствами. Таких у немцев было ничуть не меньше, чем у нас.

В развалинах физиолаборатории долго копаться смысла не было. Интерес могли представить разве что полуобгорелые журналы-дневники наблюдений, которые плохо сохранились, хоть и были упакованы в металлические ящики. Но глава комиссии, потратив несколько часов на изучение, испытал разочарование: ничего интересного! Применение первитина? Так о первитине, как о стимулирующем препарате, являвшемся средством борьбы с усталостью, в немецкой армии было давно известно. Еще в 1938 году его рекомендовал Отто Ранке, директор Института общей и военной физиологии Берлинской академии военной медицины. Что еще? Что нового? А новым, по обрывкам записи, был создаваемый препарат под названием «чудо-таблетка». Он проходил проверку и был синтезирован на базе того же первитина с добавлением кокаина и оксидона. Чудом сохранилась запись о том, что «чудо-таблетка» прошла проверку в концлагере Заксенхаузен в 1944 году. Ясно, что на заключенных. А результаты? Данные о результатах не сохранились.

Да он в них и не верил. Может, «чудо-таблетка» и лучше первитина, но ненамного. Юрия Григорьевича интересовало другое: стоило ли из-за этой «чудо-таблетки» создавать лабораторию и сохранять ее до последних дней рейха? Нет, тут, видимо, что-то другое.

Сразу после отбытия комиссии он выкроил время, чтобы вернуться на развалины лаборатории. Больше часа он ходил там, вороша все, что попадалось под ноги. Вскоре его внимание привлек полуобгорелый листок из дневника. Он вместе с другими листками подпрыгивал от порывов ветра. Он взял листок. В немецком он был не силен, но кое-что разобрал. «Звук… наложение… эффект есть…» — с трудом переводил он то, что отмечал немецкий врач. И спустя много лет после войны Юрий Григорьевич решил, что речь в немецком дневнике, скорее всего, шла о применении ультразвука в сочетании с медикаментозными препаратами. О применении ультразвука в медицине он слышал. На одной из научных конференций этому был посвящен доклад, который вызвал немало откликов.

Он убедил руководство поликлиники, где работал, приобрести ультразвуковой низкочастотный аппарат, который немало стоил и предназначался для проведения процедур ультразвуковой терапии. Итак: медикаментозное лечение плюс ультразвук, плюс гипноз! Он очень надеялся на эту схему, верил, что удастся зомбировать человека. Не зря же немцы испытывали что-то похожее. Он широко варьировал дозами ультразвукового воздействия и продолжительностью процедур. Но не получалось, хотя ультразвук успешно применялся для лечения остеохондроза и церебрального паралича. Вскоре его коллеги стали применять ультразвук для лечения сердечно-сосудистых заболеваний, артритов, артрозов и органов дыхания. Руководство поликлиники было очень довольно новшеством. Но он-то что с этого имел? Что получил он для создания своего зомби? Да ничего! Он сильно переживал, не находил себе места. Претензий к нему не было. Он продолжал, и небезуспешно, лечить психические расстройства: шизофрению, избавлять от навязчивых мыслей и различных видов фобии, но чувствовал, что до превращения человека в зомби далеко. «Правильный ли путь он выбрал? Неужели немцы ошиблись? Он же помнил заключительную фразу на обгоревшей странице: «Эффект есть». И сам часто повторял самому себе: «Эффект есть, эффект есть…»

Юрий Григорьевич несколько раз пересматривал сборник тезисов докладов конференции. Аппарат, который установили в поликлинике по его предложению, работал на частоте 110 кГц. А вот один из участников конференции рекомендовал более высокочастотную обработку — до 880 кГц. Может, в этом вся суть?

Он пошел к руководству поликлиники и изложил свое видение по применению лечения ультразвуком. Нервное напряжение усугубилось еще и тем, что месяц назад от сердечного приступа умерла его жена Лиза. Это была его вторая жена, которую он очень любил. Первая, с которой он познакомился еще во время войны, ушла, забрав дочь и наградив его унизительными словами: «С тобой невозможно жить».

Покупать или не покупать дорогостоящий генератор высокочастотных колебаний? Ему ответили «нет». И решающее слово было за главврачом Эльвирой Рашидовной. Не лишенная привлекательности, она все время намекала на взаимность, но он не реагировал. Память о любимой жене была еще сильна.

Получив отказ, он устроил скандал, а потом написал заявление и ушел. Наступили самые тяжелые для него времена. Главная мечта сделать человека послушным осталась неосуществленной. А еще он одинок. А еще пришло известие из ВАК — Высшей аттестационной комиссии: его диссертацию не утвердили. Хоть в петлю лезь!

Ну уж нет! Он сам таких лечил. Он сел за письменный стол, включил настольную лампу и, достав пухлую папку, стал просматривать свои военные фотографии и записи. Вот и позабытый обгоревший листок на немецком языке, который он, найдя в мае 1945-го, сохранил на память. Он водил глазами по строчкам на листке, вернее, по тому, что от него осталось: «…звук… наложение… эффект…». И рядом число 110–110 кГц, очевидно, частота накладываемых колебаний. Стоп! Что это? Справа от единички на некотором расстоянии был обозначен не ноль, а какой-то знак круглой формы! У него перехватило в горле. Он почувствовал сильное сердцебиение. «11» — это частота не ультразвуковых, а инфразвуковых колебаний! Какой же он осел, что тогда, в мае 1945-го, впотьмах, в разрушенном здании немецкой лаборатории спутал цифру «0» со знаком, представляющим собой перечеркнутый кружок вроде русской буквы «Ф»!

Благодаря тому что Юрий Григорьевич работал радиотехником, служа в войсках связи, об инфразвуке он кое-что знал, но немного. Знал, что инфразвук — это упругие волны, аналогичные звуковым, но имеющие частоту ниже воспринимаемой человеческим ухом. За верхнюю границу частотного диапазона инфразвука обычно считают 20–25 Гц. Природа возникновения инфразвуковых колебаний такая же, как и у слышимого звука, и подчиняется он тем же закономерностям.

Он нутром почувствовал, это то, что надо, что это его! Это тот спасательный круг, за который можно и нужно ухватиться. Надо только связать инфразвук с воздействием на психику человека. Он зачастил в библиотеку. Много читал, искал, размышлял. Оказывается, существует большое количество естественных причин для возникновения инфразвука. Он может быть вызван ветром, воздушными потоками или другими метеорологическими причинами. Инфразвуковые волны могут вызвать компрессоры, вентиляторы, различные транспортные средства. Как врач, он понял, что инфразвук действует за счет резонанса, поскольку частоты колебаний многих процессов в организме лежат в инфразвуковом диапазоне, например, сокращения сердца 1–2 Гц, ритм мозга в состоянии покоя 8–13 Гц. Собственная же частота колебаний тела человека составляет примерно 10–15 Гц. Поэтому, когда на организм начинают воздействовать инфразвуком, колебания тела попадают в резонанс и амплитуда микросудорог увеличивается в десятки раз. Инфразвук не слышен, и понять, что с ним происходит, человек не может. Но у него возникает чувство ужаса и опасности.

Больше всего его поразило, что инфразвук может воздействовать на большую группу людей. Иначе чем объяснить покинутые корабли? Все на месте, в котлах даже суп не остыл. А команды нет. Куда подевалась и почему? Ответ прост: море генерировало инфразвуковые колебания, и люди из команды, объятые страхом, бросались за борт.

Теперь предстоял другой этап работы — техническая реализация генератора инфразвуковых колебаний, и Юрий Григорьевич вспомнил свои навыки радиотехника. Оказалось, создать такой несложно. Схема, которую он разработал, представляла собой автоколебательный генератор, работающий на частоте собственного резонанса подвесной системы громкоговорителя. Поскольку резонансная частота динамика составляла 40–100 Гц, то, чтобы ее снизить, надо было утяжелить систему подвески. Повозившись с неделю, он модернизировал свою установку, снизив резонансную частоту до 6–15 Гц. А дальше все просто: катушка динамика для запуска — реле — конденсатор — транзисторы — питание на 9 вольт и регулятор громкости.

Настройка… этот вопрос решить сложнее. Сначала он собрал конструкцию на столе и проверил электрику. Динамик загудел на частоте резонанса. Затем все установил в пластиковом ведерке, промазав щели между динамиком и ведерком клеем «Момент». Частоту установил с помощью осциллографа и генератора низкой частоты.

А теперь самое главное — апробация и применение. Вот тут и пригодилась пословица: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Во дворе их дома была детская площадка. Днем дети возились в песочнице, а вечером на площадке властвовали малолетние хулиганы. До поздней ночи пьянствовали, орали под гитару песни, матерились. Кое-кто из жильцов пытался образумить, но без толку.

Он решился. Когда стемнело и компания заголосила, он, живший на втором этаже, открыл окно, поставил свое детище на подоконник и включил питание. Через пять минут двор был пуст. «Что, шушера малолетняя, против техники слабо?» — торжествовал он и на радостях налил себе рюмку коньяка. Теперь, как только во дворе поднимался шум, Юрий Григорьевич включал свое детище. И вскоре жильцы стали недоумевать — с чего это вдруг во дворе по ночам так тихо?

Технический этап на этом закончился, и небезуспешно. Предстоял другой, заключительный. Нужно было связать инфразвук и гипноз. Ну ладно, малолетних оболтусов одолел страх. Но ведь не будешь же внушать каждому из них: сделай это, сотвори то. Здесь нужна индивидуальная работа. И опять пришла на помощь пословица «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Он лечил одного алкоголика, у которого было редкое для нынешнего времени имя Никодим. В неврологический диспансер, где Юрий Григорьевич нынче работал, Никодима привела жена. «Спасу от него нет, — пояснила она. — Говорит, не дашь выпить, выброшусь из окна».

Он взялся его лечить. Сначала медикаментозно, а затем решился на эксперимент. Он пригласил Никодима домой, сказав, что будет новая специальная процедура, которую он разработал. Он усадил его на 5 минут перед своей инфразвуковой установкой. Сам же, чтобы не попасть под действие инфразвука, предусмотрительно вышел за дверь. Сразу после сеанса, расположившись напротив Никодима и пристально глядя ему в глаза, ровным голосом несколько раз произнес: «Ты хочешь выброситься из окна? Ты не должен это делать».

Результат оказался неожиданным. Никодим, придя после процедуры домой… выбросился из окна! Юрий Григорьевич был в шоке. Напиши жена заявление в прокуратуру, предстояло бы расследование, и ему пришлось бы перед авторитетной комиссией подробно отчитываться о своей деятельности. Вся идея с инфразвуком пошла бы прахом, ведь он не имел разрешения от Минздрава на проведение таких процедур. Но случилось снова непредвиденное, теперь уже в его пользу. Жена Никодима не стала писать никакого заявления. «Убился, и черт с ним!» — равнодушно признала она, добавив, что семья наконец-то вздохнет свободно. А Юрий Григорьевич сделал важнейший для себя вывод. После обработки человека инфразвуком определенной частоты навязчивые мысли не исчезают, а резко усиливаются!

Ушедший в воспоминания Юрий Григорьевич налил себе еще рюмку водки. «Бедный Никодимушка, царствие тебе небесное и спасибо», — тихо произнес он.

Он все пытался осмыслить происшедшее, думал, размышлял. Предположим, толпа недовольных требует у руководителей каких-то уступок. Те пытаются утихомирить собравшихся. И тут один из толпы, тот, которому он внушил, бросает… Что бросает? Камень, бомбу? Бутылку с зажигательной смесью? Нет-нет, не так. Все не так! Этот человек должен гореть желанием бросить бомбу в ненавистного ему человека. А он, врач-психиатр, должен попытаться отговорить его от этой навязчивой мысли, а потом подвергнуть инфразвуковой обработке, чтобы навязчивая мысль не исчезла, а усилилась.

Юрий Григорьевич вспомнил один случай. Был на приеме у него рабочий-литейщик. Его за пьянку отодвинули в очереди на квартиру, и он вслух грозил набить морду председателю профкома. «Нет, этот не подойдет, — заключил Юрий Григорьевич. — От своего намерения он избавляться не желает». Так и случилось. Рабочий-модельщик и слышать не хотел, чтобы пройти курс лечения, да еще погрозил кулаком, сопроводив нецензурной бранью.

Был и другой кандидат. Однажды Юрия Григорьевича пригласили в горотдел милиции. Начальник смущенным тоном сообщил, что два раза задерживали молодого человека, который расклеивал листовки с призывами к погрому винных магазинов. С этим поборником трезвости проводили беседы, но тщетно. «Может, вы его образумите? — взмолился начальник УВД. — Конечно, борьба с пьянством дело хорошее, но где гарантия, что завтра он вместо винных магазинов не будет призывать громить райкомы партии? А это уже антисоветчина, это тема для КГБ». Пришлось согласиться. Собеседование с парнем было проведено, но на первый сеанс лечения, который был замаскирован под диспансеризацию, парень не пришел. «Нет, этот тоже не подойдет», — печально констатировал тогда Юрий Григорьевич.

…В тот день он бодрым шагом шел из диспансера домой на перерыв. Дорожка в парке была пуста. Лишь пожилая женщина гуляла с ребенком, да на лавочке одиноко и отрешенно сидел какой-то человек. Заношенное зимнее пальто распахнуто, такой же заношенный шарф, сдвинутая набок кепка.

— Простите, милейший, — Юрий Григорьевич остановился напротив сидящего.

Человек сначала никак не реагировал. Потом вдруг поднял взгляд, снял очки с толстыми стеклами и тихо произнес:

— Юрий Григорьевич, вы?

Только сейчас стало понятно, что сидящий на лавочке с отрешенным видом человек не кто иной, как Крохмаль. Валя Крохмаль! Тот самый, которого много лет назад он, Юрий Григорьевич, настраивал на победу.

А дело обстояло так. После 1958 года, когда в Швеции на чемпионате мира по футболу с явным преимуществом победила сборная Бразилии, выяснилось, что у бразильских футболистов, помимо обычного врача, есть еще и врач-психолог. Летом в Челябинске проходило командное первенство Урало-Сибирской зоны по легкой атлетике. «Юрий Григорьевич, вы известный врач-психолог. На вас вся надежда, — тоном, не терпящим возражения, сказал председатель облспорткомитета. — Возьмите шефство над спортсменами. У некоторых из них нервы ни к черту! А нам надо на зональных в Перми выступить достойно и попасть на всесоюзные в Одессу».

То, что не все спортсмены внушаемы, Юрий Григорьевич тогда при встрече не сказал, но к просьбе отнесся серьезно. Для психологической обработки он выбрал троих: прыгуна в высоту, метателя копья и бегуна на 100 метров. Быстро поняв, что для первых двух психологическая обработка ничего не даст, он сосредоточил внимание на бегуне. Им был тот самый Валя Крохмаль, который в данный момент смотрел на него сквозь толстые стекла очков и даже пытался улыбнуться.

А Юрий Григорьевич продолжал разглядывать Валентина. Вспомнился 1960 год и парень среднего роста, щуплый, но от природы спринтер. Да вот беда: сильно волновался и проваливал низкий старт. А это на стометровке главное. На тренировках все шло нормально, а вот как соревнования — так провал.

Психологическая обработка заняла немало времени, но у него получилось. Результат был! Валентин Крохмаль не только выиграл стометровку, но и последний этап в эстафете 4х100, внеся весомый вклад в победу сборной области.

…Юрий Григорьевич присел на лавочку рядом:

— Как поживаешь, Валя?

Когда-то малоразговорчивый Крохмаль вдруг разразился длинным повествованием о своей судьбе, вспоминая все: как оставил спорт и увлекся рисунками, как познакомился со своей женой Татьяной, как стал замечать, что она ему изменяет, и не с кем-нибудь, а с известным дирижером. Под конец он совсем разоткровенничался:

— Я люблю ее и ненавижу! Я хочу убить ее… Убить!

— В самом деле убить? — переспросил Юрий Григорьевич, почувствовав волнение.

— Да, да, да! — почти закричал Крохмаль. — Хочу, но понимаю, что не сделаю это. Гоню от себя эту мысль, но отделаться от нее не могу.

Юрий Григорьевич осторожно глянул по сторонам: зимняя аллея была по-прежнему пуста. Даже женщина, гулявшая с ребенком, удалилась. Слышать их разговор никто не мог.

— А если я вам помогу? — тихо спросил он. — Я разработал специальную методику лечения человека от навязчивых мыслей.

Крохмаль вдруг крепко ухватил врача за полы зимнего пальто.

— Сделайте, сделайте что-нибудь! Будьте моим спасителем, как много лет назад.

Юрий Григорьевич снова почувствовал волнение.

— Для начала застегните пальто, и пойдем прочь с мороза.

Они двинулись в конец аллеи, туда, где она выходила на многолюдную улицу.

— Вы не пробовали обратиться со своей бедой к врачу?

— Пробовал, — грустно произнес Валентин. — Наблюдался в поликлинике Городской больницы № 1.

— У кого? Уж не у Чеурина ли?

— Да, Чеурин его фамилия. Лечил, назначал процедуры, да все без толку.

— И было это…

— С конца февраля.

«Жаль, что я тогда уже там не работал, — подумал Юрий Григорьевич. — Но ничего, это поправимо».

Когда они стали прощаться, он протянул визитку:

— Вот мой домашний адрес. Я разработал собственную методику лечения. Жду вас завтра в шесть вечера. Готов заверить, что помогу. Но вы должны прекратить лечиться у Чеурина.

…Валентин Крохмаль удалялся, а Юрий Григорьевич оценивающе смотрел ему вслед. «Этот, пожалуй, подойдет», — тихо прошептал он вслед.

Юрий Григорьевич налил еще рюмку водки. Мысли о содеянном несколько часов назад обернулись воспоминаниями. Воспоминания… наверное, это самое ценное, что есть у человека. Если нечего вспомнить, жизнь прожита впустую. Но воспоминания — это прошлое. А жить надо настоящим. А настоящее 15 марта подтвердило его идею о влиянии инфразвука на человека со слабой психикой. И еще: он был немало удивлен тому, что смастерить самодельную бомбу не так уж сложно. Да, пришлось почитать кое-какую, не для широкого пользования, литературу и достать все необходимое: жестяную банку с плотной крышкой, порох, дробь. Часовой механизм.

Теперь что дальше? Ясно одно: назад пути нет — джинн выпущен из бутылки. Юрий Григорьевич выпил. На этот раз водка показалась на удивление горькой. И он сразу пошел варить себе какао, благо его запасы еще оставались.

Конец первой части.

Летом поезда, идущие на юг, всегда переполнены. Тысячи отпускников устремляются к Черному, Азовскому и Каспийскому морям, на Кавказ, в Крым, на курорты Ялты, Сочи, Кавказских Минеральных Вод и многие другие. Поезд Челябинск — Адлер исключением не был. Люди садились, выходили, спали, ели, пили, играли в шахматы и карты, пели, смеялись, и было ясно, что лучшим временем года для них является лето. Человек в пижаме к таковым не относился. С угрюмым видом он лежал на верхней полке купейного вагона и думал о своем. Он спешил на конференцию, которая впервые должна пройти на базе одного из санаториев. Да вот беда: билетов на самолет он не достал, пришлось довольствоваться поездом. А поезд он не любил из-за шумных компаний, да и раненая с времен войны нога не позволяла безболезненно влезть на верхнюю полку, если билет выпал на такую. Ну, это еще ладно: можно договориться и поменяться местами. А вот попутчики… Любая компания попутчиков его раздражала. Даже такая, как сейчас — семейная, из 3 человек.

Было отчего. Глава семьи, деловито водрузив на нос очки, занялся решением кроссвордов, часто спрашивая у супруги то название правого притока Енисея, то имя русского художника-передвижника. Супруга редко давала правильные ответы, тогда любитель кроссвордов обращался за помощью к человеку в пижаме. После нескольких безответных вопросов человек в пижаме намекнул, что плохо учился в школе и мало что знает. Любитель кроссвордов не оценил юмор и снова стал обращаться за помощью в названии рек, химических элементов и предводителей крестьянских восстаний.

Раздражение человека в пижаме усилилось после того, как трехлетний мальчишка, член семьи, начал звучно стрелять из игрушечного пистолета, сопровождая стрельбу радостными возгласами. Мать, улыбаясь, следила за воинственными действиями сына, но пресекать их не собиралась.

А вот и Волгоград. Семья из трех человек, забрав вещи, вышла из вагона. Человек в пижаме с облегчением вздохнул, но тут же появились сомнения: «А что, если вместо этих троих придут трое других, но уже выпивох?» Выпивох не было. Зато в купе вошли два высоких молодых человека в спортивных костюмах. Лихо забросив наверх тяжелые сумки-баулы, они, не спросив даже постельные принадлежности, завалились спать на голых матрасах.

Спали долго, часа четыре, и человек в пижаме имел возможность, лежа на полке, читать детектив. Выспавшись, парни достали карты, карандаш, чистый лист бумаги и, кликнув из соседнего купе своего молодого товарища, затеяли игру в преферанс. Сразу появилась бутылка коньяка и кое-какая закуска. Человек в пижаме спустился с верхней полки вниз.

— А тренер-то хоть знает, что вы нарушаете спортивный режим? — с серьезным видом спросил он играющих.

В ответ самый старший, у которого уже намечалась лысина, приподнял бутылку.

— Будешь, папаша?

Такого обращения человек в пижаме не терпел, но выдержал и, ничего не ответив, присел рядом с одним из играющих и углубился в книгу.

— Нам можно, мы зональные выиграли, вышли из группы, — подал голос молодой. — А что касается тренера, то он в соседнем вагоне, едет с остальной командой.

— Куда едете? — спросил человек в пижаме, хотя продолжать разговор у него не было никакого желания.

— Домой, в Ростов, на Тихорецкой пересадка, — сказал третий из играющих и начал сдавать карты.

Перед самой Тихорецкой на небольшой станции в купе вошел новый пассажир. Сразу бросилась в глаза его внешность: небольшого роста, в летней куртке и черной кепке, какие в летнюю пору мало кто носит. В руках у него был небольшой чемодан. Ни с кем не поздоровавшись и не представившись, он, сбросив куртку и держа в руке билет, кивнул на нижнюю полку, на которой сидели двое из троих играющих:

— Это мое место. Прошу освободить.

В ответ лысоватый задал вопрос:

— Куда едем?

— Предположим, до Краснодара.

— А нам через полчаса выходить на Тихорецкой. Так что полежи пока наверху.

Но маленький человек в черной кепке не собирался лезть на верхнюю полку. Он пристроился в углу и злобно глядел на играющих спортсменов.

Вошла проводница, принесла постель. Маленький человек никак не реагировал. Он продолжал неподвижно сидеть в углу купе.

Спортсмены вышли на Тихорецкой. Их места, к удивлению человека в пижаме, никто не занял. Книжный детектив закончился, и он спустился с верхней полки, чтобы поговорить с единственным оставшимся в купе попутчиком.

— Хамоватые ребята, — начал он разговор, имея в виду любителей спорта и преферанса, и посмотрел на незнакомца.

Тот по-прежнему угрюмо сидел в углу купе. И вдруг его словно прорвало:

— Ненавижу! Ненавижу! — дважды громко произнес он. — Я бы их всех перестрелял, взорвал!

Человек в пижаме внимательно рассматривал собеседника.

— Ну, уж вы загнули, — примирительно сказал он. — Спортсмены всякие бывают, в том числе и плохо воспитанные. Нельзя же в них за это стрелять.

Пассажир поднялся, снял кепку, поставил на полку чемодан и оживился:

— Я не это имел в виду. Я их ненавижу не за плохое воспитание, а за высокий рост. Я вообще ненавижу всех высокорослых.

Только сейчас человек в пижаме уловил, что перед ним не просто невысокий человек, а совсем маленький — ниже ста шестидесяти сантиметров. «Метр с кепкой», — говорят о таких.

А незнакомца вдруг понесло. Он поведал, что рос сиротой, что с малых лет его все притесняли, особенно высокорослые, которых он с того времени и ненавидит.

— В чем же заключается это притеснение? — спросил человек в пижаме.

— Во всем! — взмахнул рукой незнакомец. — В первую очередь в том, что они есть, и когда находятся вблизи, давят на меня.

Человек в пижаме сразу вспомнил, как был в составе комиссии врачей-психиатров, обследовавшей одного маньяка, убившего нескольких женщин — блондинок в красном либо платье, либо пальто. Здесь случай намечался похожий. А маленький человек продолжал:

— Среди нас, низкорослых, много выдающихся личностей: у меня метр пятьдесят восемь, у Наполеона примерно столько же. У Ленина и Сталина чуть больше.

— А как насчет Ежова Николая Ивановича? Слышали про такого? — впервые за время поездки улыбнулся человек в пижаме. — Его рост еще меньше — метр пятьдесят пять. Вы его тоже считаете выдающимся?

Сначала молчаливый, а теперь не в меру говорливый попутчик на миг замер. Чувствовалось, он знает, кто такой Ежов, но вряд ли в этом признается. Так и случилось.

— Не знаю я никакого Ежова! — выкрикнул он.

Будучи по профессии врачом-психиатром, человек в пижаме проявлял все больший интерес к тому, кто сидел напротив.

— Ну а как же насчет людей среднего роста? — спросил он. — У меня метр семьдесят. Вы меня тоже хотите взорвать?

— Если такие люди, как вы, поддержат создание нами «Лиги защиты низкорослых людей», то они наши друзья, если нет — враги.

«Лига защиты низкорослых людей». Это что за тайная организация?

— Это то, что я создал. Нас уже много. Мы организовались, чтобы спасать таких людей, как я, от истребления. У нас в стране и за рубежом. Мы обратимся в ЦК КПСС с просьбой о проведении переписи всех низкорослых и о выделении нам отдельной территории для проживания.

Оглашая свой манифест, незнакомый пассажир нервно подергивал плечом и временами моргал. «Шизофрения, явная шизофрения», — молча поставил диагноз человек в пижаме.

— Хорошо, а как насчет взорвать высокорослых? — спросил он. — Взорвать — это же уголовное преступление?

Маленький пассажир заерзал.

— Да-да, преступление… да-да, иногда мне хочется взорвать. Но вскоре я остываю, а через некоторое время желание взорвать появляется снова.

— На языке медицины такое называется не иначе как навязчивые мысли.

— Знаю, я ведь медицинский окончил.

— Вот как? И кем работаете, если не секрет?

— Тружусь на стройке в отделе снабжения. Сейчас возвращаюсь из командировки.

— Даже так? Но вы же медик.

— После окончания вуза работал врачом-терапевтом. Не поладил с начальством — уволили.

— А сейчас как, ладите?

— Тоже нет. Они не поддерживают создание «Лиги защиты низкорослых людей». Грозятся перевести в разнорабочие.

Человек в пижаме уже не рассматривал попутчика. Ему было все ясно. Он задумался:

— Почему вы мне все это рассказываете? — вдруг спросил он. — Не боитесь, что я о вас сообщу куда надо?

Лицо низкорослого пассажира стало суровым:

— Чтобы создать что-то великое, надо перестать бояться! — решительным тоном произнес он. — Да и вряд ли мы с вами когда-нибудь встретимся.

Радио вагона объявило о приближении к Краснодару. Создателю «Лиги» долго собираться не пришлось. Постель он не разбирал, он только небрежно накинул куртку, водрузил на голову черную кепку. После этого он взял с верхней полки свой чемоданчик и молча удалился.

Человек в пижаме проводил его взглядом. Вдруг его внимание привлекло что-то, лежащее на полу. Это был почтовый конверт. Он поднял его. Конверт был распечатанный и пустой. Осмотрел его: на нем в графе «кому» было написано:

«г. Краснодар, ул. Красноармейская, д. 12, кв. 68.

Ходынскому Павлу Михайловичу».

Человек в пижаме прочитал два раза написанное на конверте и усмехнулся: «Ну почему же не встретимся? Еще как встретимся, уважаемый борец за права низкорослых». Потом сложил конверт пополам, опустил в карман своего пиджака, висевшего на плечиках, и тихо произнес: «Этот, пожалуй, подойдет».

Этот день, 12 июня, жители Краснодара запомнили надолго. Прекрасное летнее утро, люди торопятся на работу. На остановках толпы народа, автобусы переполнены. И вдруг…

Сначала был взрыв. Нельзя сказать, что он был мощный. Но в мирном городе, где почти четверть века после войны ничто не гремело, любой взрыв покажется внушительным. Увы, это было только начало. Отходящий с остановки автобус «ЛАЗ» вдруг вспыхнул, как зажженный факел. Переполненный автобус подбросило в воздух. Он повалил растущие вдоль дороги кусты и повредил ближайшие дома.

Если из находящихся на улице никто не пострадал, то внутри битком набитого салона обстановка была совсем иная. Там царил ад. Доносились крики и стоны. Очевидцы с ужасом наблюдали за горящим автобусом, пассажиры которого, казалось, были обречены на смерть.

Героически поступил водитель автобуса. Получивший незначительные травмы, он с трудом, но открыл заклинившиеся двери и разбил окна. Благодаря этому большинство пассажиров сумело вырваться из огненного ада. Многие из них получили ранения и ожоги, в том числе очень тяжелые. Но нескольким пассажирам не повезло: выбраться из объятого пламенем автобуса они не смогли.

В краевом Управлении КГБ заканчивалось совещание. Начальник Управления генерал-майор Ткачук взял заключительное слово:

— Подведем итог, товарищи. Сегодня в восемь сорок пять в автобусе маршрута № 1 произошел сильный взрыв, перешедший в пожар. Погибли пять человек, пострадали больше двух десятков. По первым данным, взрыв был вызван самодельным устройством, хотя и была другая версия, что это несчастный случай. Поражающие элементы, которыми все вокруг усеяно, тому подтверждение. Именно поражающие элементы — шарики от подшипников, гвозди, заложенные в пустой баллон от огнетушителя, пробили бензобак и вызвали пожар. Поэтому первое, что надо сделать, это установить личности всех, кто ехал в этом автобусе. Задача архитрудная: нет ни билетов, ни фамилий. Второе: установить мотивы преступления. Я уже сказал о поражающих элементах, это теракт. По отношению к кому? К погибшему Москаленко, начальнику следственного отдела прокуратуры края? Возможно. А может, таким образом, извините за выражение, «пошутил» кто-нибудь из работников автобусного хозяйства, особенно тот, кто был недавно уволен? Возможно и такое, надо проверить. Третье: не исключено, что преступление совершил человек с болезненной психикой. Поэтому в Управление здравоохранения надо дать команду предоставить данные по всем психически больным людям, имеющим склонность к пиромании. Четвертое: если человек устроил взрыв, значит, он может иметь отношение к взрывному делу. Где у нас работают взрывники? На карьерах или в армии. Нужно отправить распоряжения в военкоматы, чтобы они установили всех демобилизованных, имеющих отношение к подрывному делу. И последнее: дело взято под контроль в ЦК КПСС и, естественно, в нашем руководстве. К нам уже вылетел представитель Центрального аппарата КГБ СССР генерал-лейтенант Царегородцев со своей командой следователей.

В это время дверь в аудитории, где проходило совещание, открылась, и на пороге показался человек среднего роста лет под шестьдесят. На суровом лице его была заметна усталость, очевидно, связанная с перелетом.

— Товарищи офицеры! — скомандовал Ткачук; все присутствующие разом поднялись.

— Товарищи офицеры… — раздалось в ответ.

Царегородцев прошел и устало опустился на свободный стул.

— Продолжайте, продолжайте совещание…

Объем работ был невероятно большой. Но опергруппа, возглавляемая полковником Грибановым, совместно с московскими следователями сработала четко. Был отработан весь маршрут № 1, все близлежащие дома, были опрошены все жильцы, которые там проживали. В итоге удалось установить личности пассажиров автобуса, а это более 80 человек.

Мотивы преступления определились методом исключения. Автохозяйство оказалось вне подозрений. За последние полгода несколько человек ушли на пенсию, а обиженных не было вообще. Оставалось предполагать человека с ненормальной психикой.

Зацепок поначалу практически не было. Пассажиры находились в шоке, и никто из них ничего толком вспомнить не мог. Через некоторое время решили еще раз опросить свидетелей. Когда выжившие пассажиры автобуса стали давать показания, сразу несколько человек рассказали одну и ту же странную историю. За несколько минут до взрыва в автобус вошел невысокий мужчина в кепке и с чемоданом в руке. Спустя пару минут он стал кричать, что ему плохо, и попросил водителя открыть двери и выпустить его наружу. Далее мужчина выбрался из переполненного автобуса, а через минуту раздался взрыв.

Невысокий мужчина в кепке? Попробуй найти такого в большом городе. Но другого выхода не было — надо искать. Возможно, он живет где-то неподалеку от автобусной остановки — не тащить же ему чемодан со взрывным устройством через весь город. И тут на помощь пришел случай. Оказалось, что в этом автобусе ехала женщина, которая знает маленького человека в кепке. Его звали Петр Ходынский. Окончив мединститут, он одно время работал врачом в поликлинике, где и она.

Ходынский сразу попал в оперативную разработку. И выяснилось одно очень важное обстоятельство. За полгода до теракта на двери квартиры заведующего кафедрой психиатрии Кубанского мединститута Бровина Николая Сергеевича установили самодельное взрывное устройство. Та бомба тоже была смонтирована в корпусе огнетушителя, но вместо часового механизма был использован обычный утюг, служивший противовесом. При нарушении баланса должен был раздаться взрыв, который был предотвращен лишь по счастливой случайности. Кто-то вовремя увидел на двери в подъезде подозрительное устройство и вызвал сотрудников милиции. Вот только дело спустили на тормозах, возможно, чтобы не портить статистику. Люди в погонах списали все на хулиганство и не стали искать подрывника. А само взрывное устройство просто выбросили.

Несмотря на то что дело о несостоявшемся теракте замяли, профессор Бровин заподозрил в попытке покушения на себя своего студента Петра Ходынского. Студент Ходынский жил один и мастерил, как донесли бдительные соседи, какие-то алюминиевые тарелки, называя их сигнализацией, а также устройства, похожие на взрывные. Из милиции сообщили в институт, и заведующему кафедрой Бровину ничего не оставалось, как провести разъяснительную беседу.

Ходынскому дали доучиться, и он после окончания института пошел работать врачом-терапевтом. Но его карьера не клеилась. Он не устраивал ни начальство, ни пациентов. Стали поступать жалобы о том, что молодой доктор прижигает своим больным пальцы спиртовкой. Узнав об этом, Бровин поставил Ходынскому диагноз «шизофрения», и ему запретили лечить людей. Пришлось трудиться подсобником на стройке или грузчиком. Логично было предположить, что Ходынский хотел отомстить Бровину, но не получилось. Правда, у этой версии была нестыковка: среди пассажиров автобуса профессора Бровина не было.

Ходынского немедленно арестовали, а дома провели негласный обыск без понятых и протокола. Опытные сыщики были поражены: квартира напоминала фабрику по изготовлению самодельных бомб. По данным экспертов, их хватило бы для взрыва трехэтажного дома. Еще в жилище Ходынского нашли металлические баллоны, аммиачную селитру, часовые механизмы, подшипники, а также литературу по взрывному делу и чертежи.

Но не только эти вещдоки, как их называют, заинтересовали оперативников. Их внимание привлек дневник Ходынского, в котором он писал, что ненавидит людей высокого роста, что они, как и люди обычные, принижают способности малорослых, смотрят на них с пренебрежением. А поэтому малорослые должны объединяться! В итоге родился «Устав лиги низкорослых людей», в котором была прописана цель — добиваться признания, даже если ради этого нужно будет пойти на убийства. Стоило ли удивляться, что среди пяти погибших от взрыва были четверо высокорослых спортсменов, отправлявшихся из гостиницы на тренировку.

Было ли странным то, что Ходынский, как показали свидетели, вербовал своих малорослых сторонников на улицах Краснодара? Нет, не было. Диагноз «шизофрения», поставленный несколько лет назад профессором Бровиным, это подтверждал. Казалось, в деле все ясно?

Старые фронтовые друзья Царегородцев и Ткачук сидели вдвоем в кабинете начальника Управления.

— Ну что, Вадим, будем считать дело завершенным? — спросил хозяин кабинета.

Оставаясь вдвоем, они всегда переходили на «ты». Царегородцев не ответил, задумался.

— Есть предложение по коньяку? — спросил Ткачук, доставая бутылку «Арарата» и коробку конфет.

— А, давай, Витя, по рюмахе, — согласился Царегородцев. — Не все же работать, тем более что время уже вечернее.

Ткачук наполнил рюмки.

— За что?

— За дружбу, за нашу фронтовую дружбу!

После того как они выпили, Царегородцев спросил:

— Расскажи, хоть как жизнь-то в целом? А то взорванный автобус затмил все.

— Нормально. Если бы не этот малорослый придурок, можно было бы сказать, что хорошо. А у вас как? Как новое руководство?

Глава краевого Управления КГБ Ткачук имел в виду назначение на пост Председателя КГБ Юрия Андропова вместо Владимира Семичастного. Но Царегородцев уклонился от ответа:

— Давай в другой раз это обсудим. Ты лучше скажи, будем считать дело завершенным или нет?

— А что, есть основания считать незавершенным?

Царегородцев снова задумался.

— Ты, конечно, знаешь о взрыве в челябинском трамвае? — после паузы сказал он.

— Разумеется. Циркуляр был разослан по всем Управлениям.

— Я присутствовал при расследовании того взрыва. Случай похожий. Некто Крохмаль решил отомстить своей неверной жене и принес в трамвай портфель со взрывчаткой. А потом, узнав, что среди жертв была не только его жена, но и другие, написал покаянную и отравился. Одиночка?

— А что же еще?

— Я тоже так думал. А вот человек, который расследовал независимо от опергруппы Управления, сообщал, что перед взрывом и после этот Крохмаль, этот якобы одиночка, общался с каким-то неизвестным человеком.

— Расследовал независимо от опергруппы? Кто такой? За что ему такая честь?

— Майор Дружинин из Калининградского управления.

— Из Калининградского? Но как он очутился в Челябинске?

— Возвращался из отпуска и был невольным свидетелем взрыва. Ему была поставлена задача вспомнить, кого он видел входящим и выходящим из трамвая. Но он пошел дальше, он нашел этого самого Крохмаля. А еще пытался доказать, что Крохмаль не одиночка.

— А ты что? — Ткачук налил еще по рюмке.

— Я не поверил ему. Вернее, и верил, и не верил. Я же наверх успел сообщить, что это была месть обиженного мужа жене. А теперь о нашем деле. Не находишь, что здесь похожий случай?

— Поясни.

— Вчера полковник Грибанов, докладывая результаты следствия, отметил, что Ходынский вне работы ни с кем не общался, кроме так назывемых членов «Лиги защиты низкорослых людей». Но за день до взрыва, как сообщили жильцы, его видели сидящим во дворе на лавочке с каким-то незнакомым человеком вполне нормального роста. А в день взрыва рано утром дворник заметил этого человека входящим в подъезд дома, где жил Ходынский. Чувствуешь аналогию?

Ткачук молчал.

— Нет, дорогой Виктор Степанович, второй раз наступать на те же грабли я не хочу. Пока мы не узнаем, что это за человек, дело о взрыве автобуса завершенным считать нельзя.

— Тогда нам нужен твой майор.

— Ты правильно меня понял. Буду звонить Кострову в Калининград.

Через минуту Царегородцев уже держал в руке трубку телефона:

— Алло, Калининград? Костров? Здравия желаю! По какому делу? Наверное, догадываешься. Как там поживает твой «пинкертон» по фамилии Дружинин? Работает, все нормально? Давай его срочно к нам в Краснодар!

Положив трубку, Царегородцев заметил:

— А коньяк-то добротный. Пока я разговаривал, не выдохся из рюмок, — он усмехнулся, довольный своей шутке, и предложил: — Давай за нас с тобой!

Сергей Дружинин заканчивал писать отчет. Посмотрел на часы: 17:30. Тяжело вздохнул: весь день ушел на бумаготворчество. Ох уж эти поисковики-копатели… Взрослые люди, а не соображают, что играют с огнем. Нашел оружие — немедленно сдай! Особенно пистолеты. Неделю назад из «вальтера» в соседнем Вильнюсе убили кассира, похитив при этом крупную сумму денег. На первый взгляд делом заниматься уголовке. Так нет, откопали-то пистолет здесь, в Калининграде. И это один из нескольких случаев продажи оружия. О-о-ох… Сергей снова тяжело вздохнул, стал перечитывать написанное.

Дверь открылась, и на пороге появился второй из двух хозяев кабинета, подполковник Ляшенко. С Геннадием Ляшенко Сергея связывала давняя дружба, бравшая начало в военном училище, которое они вместе окончили. Но потом пути их разошлись. Сергей продолжил службу на Дальнем Востоке в пограничных войсках, а Геннадий здесь, в Калининграде, в Управлении КГБ.

— Здравия желаю, товарищ Серега! — улыбнулся, входя в кабинет, Ляшенко.

— Здравия желаю, товарищ Гена! — ответил Дружинин, не отрываясь от прочтения отчета.

Так шутливо они называли друг друга, когда оставались вдвоем.

Ляшенко сел за свой стол, налил из термоса чай и спросил:

— Все отчеты кропаешь?

Сергей поднял глаза:

— Издеваешься? Хорошо тебе говорить, у тебя дела серьезные, а здесь, — он со злостью стукнул ладонью по листам отчета, — чистая уголовка, а мне распутывать.

— Надо было ко мне в группу.

— Писал рапорт, да начальству виднее.

Группа Ляшенко занималась поиском предателей, сотрудничавших с гитлеровцами во время войны. Два года назад был пойман некто Мозырь, командир карательного отряда, занимавшегося борьбой с партизанами и расстрелами мирных жителей. Но оказалось, что из оставшихся в живых карателей пойманы не все.

Ляшенко сделал несколько глотков чая

— Может, на сегодня хватит напрягаться?

Сергей оторвался от написанного:

— Что ты мне имеешь предложить?

— Не догадываешься?

— Теряюсь в догадках, — буркнул Дружинин.

— Вспомни, что было два года назад?

— Если ты имеешь в виду день рождения твоей милейшей супруги, то это будет через десять дней. Так?

— Восхищен твоей памятью.

— Спасибо за комплимент. Но вопрос остается открытым: что мы будем отмечать сегодня, если день рождения Галки только через десять дней?

Ляшенко завинтил крышку термоса, поставил его под столешницу.

— Ну, допустим, завершение ремонта квартиры.

— Святое дело…

— Состав гостей будет тот же самый.

— Бородецкий с супругой и моя несостоявшаяся жена, наверное, вместе с братом?

— За Бородецкого и Антона не ручаюсь, но Марина точно будет. Она снова здесь, на Балтике, на испытаниях.

Сергей молча смотрел перед собой. Писать отчет и раньше не было желания, а после такого сообщения тем более. А Ляшенко наступал:

— Да подави ты гордыню. Марина желает тебя видеть.

«Откуда такие сведения?» — хотел было спросить Сергей, но промолчал, зная, что Марина и Галя Ляшенко подруги еще со школьных времен. Сразу вспомнил последнюю встречу с Мариной.

— Слушай, Геныч, а как бы ты поступил на моем месте, если бы твоя избранница бы объявила: «Прости. Люблю, но стать женой не могу»?

— Но она же не могла сказать тебе, что стала кандидатом в отряд космонавтов?

— Почему не могла? Это что, военная тайна? А впрочем, она мне не говорила и про то, что в студенческие годы занималась парашютным спортом. Да и многое по делу «Морского черта» недоговаривала. Вот такая была бы жена.

— Но, Серега, после полета Терешковой многие молодые женщины загорелись желанием полететь в космос. И у нее была такая мечта. А что касается тебя, то она же сказала, что любит.

— Любит? А спустя месяц вернулась к бывшему мужу, которого называла ничтожеством.

— Вернулась, потому что в графе «Семейное положение» не хотела писать «разведена». Да и вернулась-то ненадолго. Теперь все это позади: в отряд космонавтов она не прошла и продолжает заниматься испытаниями подводной техники.

Сергей собрал все листы отчета в стопку, положил на край стола.

— Не прошла… Как здорово! Теперь майор Дружинин может идти свататься. Кстати, есть такая известная картина «Сватовство майора».

— Кончай ерничать.

— Слушай, Геныч, из тебя, а точнее, из вас с Галкой, вместе взятых, вышел бы хороший адвокат.

Не ответив, Ляшенко поднялся и уже у самой двери кабинета повернулся и спросил:

— Придешь?

Дружинин молчал.

— Так придешь или нет? — повторил Ляшенко.

— Не обещаю, но подумаю.

Оставшись один, Сергей Дружинин открыл ящик стола, достал газету. Это были «Известия» недельной давности. Статья называлась «Новый метод лечения, разработанный уральскими врачами». На фотоснимке крупным планом в центре был взят мужчина в инвалидной коляске, а рядом с ним трое врачей. На другом снимке мужчина стоит в полный рост, и те же трое врачей. Все улыбаются. Под снимками указаны должности и фамилии, в том числе… заведующая травматологическим отделением Веселова Ю. А.

Неделю назад, увидев статью в газете, Сергей хотел было написать, ведь он знал адрес: Челябинск, Городская больница № 1, травматологическое отделение. И тут же засомневался. Может, Юля… Юлия Алексеевна уже не помнит его? Сколько они виделись? Всего три раза. Первый раз, когда она проявила строгость и не пустила его в поздний час в отделение. Второй — следила, когда он брал показания у Татьяны Крохмаль и забыл забрать чужую записную книжку. И наконец, третий, самый приятный, когда она пришла в аэропорт проводить его и вернуть эту самую записную книжку. Он внимательно посмотрел на газетные фотографии и вспомнил ее в больничной обстановке: белый халат, белая шапочка, из-под которой выбиваются светлые локоны, и строгий взгляд больших серых глаз. Еще раз глянул на фото: все так, только цвет волос и глаз не определить. «Может, и правильно, что не написал, — подумал Сергей. — Вряд ли мы когда-нибудь встретимся».

Сергей взял трубку телефона, набрал нужный номер.

— Слушаю, — отозвался Геннадий Ляшенко, успевший уже прийти домой.

— Геныч, я буду, — буркнул в трубку Сергей и положил газету в ящик стола.

…Он сидел на лавочке в сквере и из-за густых деревьев наблюдал за улицей и домом, где проживал Геннадий Ляшенко с семьей. Наконец появилась Марина. На ней был голубой брючный костюм и элегантная сумочка через плечо. Легкая походка и та же короткая стрижка темных волос. За два года Марина совсем не изменилась.

Неожиданно Сергей почувствовал сомнение: идти или нет? В это время за спиной послышались шаги.

— Прошу прощения, товарищ майор, но я за вами.

Сергей обернулся. Перед ним стоял старший лейтенант Малышкин, тот самый, с которым они вели дело «Морского черта».

— Что случилось, Витя?

— Вас требует генерал, — виноватым тоном произнес Малышкин и добавил: — Срочно!

Сергей проводил взглядом входящую в подъезд дома Марину: «Что ж, Марина Константиновна, видимо, не судьба», — тихо произнес он и перевел взгляд на Малышкина:

— Срочно так срочно… пошли.

— Зачем пошли? Поехали! Я же на машине, — ответил Малышкин.

— Садись, Дружинин, — приказным тоном сказал генерал-майор Костров, указывая на стул. — Тебя требует сам Царегородцев, но не в Москву, а в Краснодар.

— Все правильно, — отозвался Сергей. — Автобус взорвали не в Москве, а в Краснодаре.

Костров раскрыл портсигар, закурил:

— Ну а зачем ты понадобился, не догадываешься?

— Почему не догадываюсь? Догадываюсь. Думаю, случай взрыва автобуса в Краснодаре аналогичен взрыву трамвая в Челябинске.

— Ты так считаешь?

— Я не знаком с материалами дела в Краснодаре, но не удивлюсь, если появятся факты, говорящие, что во взрыве участвовал не один человек. Уверен, в Челябинске так и было. Я об этом докладывал Царегородцеву, но он меня слушать не пожелал.

— А сейчас желает.

Костров выпустил струю дыма, глянул на висевшие на стене часы и объявил:

— Иди собирайся. И чтобы через час был у меня! Командировка будет готова, а билет на самолет получишь в аэропорту.

Едва Сергей поднялся, Костров притушил окурок и улыбнулся:

— Ты когда женишься, Дружинин?

Сергей пожал плечами и тоже улыбнулся, но улыбка получилась грустной.

— Если бы вы меня спешно не вызвали, то это могло случиться через несколько дней.

— Ничего, вернешься, наверстаешь. А ногу когда залечишь? Даже я стал замечать, что ты чуть прихрамываешь.

Сергей опустил глаза, словно хотел осмотреть свою ногу, травмированную два года назад:

— С ногой сложнее. Как только поймаю террориста, сразу займусь лечением. Кстати, товарищ генерал, мой подозреваемый тоже прихрамывает.

Несмотря на ранний час прилета, в аэропорту Краснодара Дружинина встречала служебная «Волга», в которой, кроме водителя, сидел сам генерал-лейтенант Царегородцев. Сергей был удивлен и тронут — он такого отношения к своей персоне не ожидал.

Ответив на приветствие, Царегородцев сразу перешел к делу:

— Слушай, майор, и запоминай. Как приедем, представишься начальнику Управления генералу Ткачуку. Затем встретишься с полковником Грибановым, руководителем следственной группы. Он введет тебя в курс дела. А потом ко мне, обсудим дальнейшее. Понял?

— Так точно.

— Как долетел-то?

— Нормально, если не считать часовую задержку при вылете из Москвы.

…Полковник Грибанов четко, со всеми подробностями рассказал о ходе следствия. Чувствовалось, опергруппа под его руководством хорошо поработала. Первый вопрос, который задал Дружинин после того, как Грибанов закончил, был:

— Человек, которого видели за день до взрыва и который в день взрыва шел рано утром к Ходынскому, случаем, не прихрамывал?

Полковник Грибанов, которому пришлось отвечать на вопросы незнакомого майора, не скрывал своего недовольства.

— Точно не могу сказать. Жильцы дома видели его сидящим на лавочке. Он разговаривал с Ходынским. А вот дворник мог видеть идущим.

— Значит, надо еще раз допросить дворника. Разрешите мне?

— Сами допросим.

— Еще вопрос: взрывное устройство было изготовлено на основе…

— Пороха…

— Который Ходынский хранил у себя дома?

На серьезном лице Грибанова появилась тень сомнения.

— У Ходынского из ВВ нашли тротил и аммиачную селитру. А вот пороха не было. Но эксперт считает, что взрывное устройство было изготовлено на основе обычного охотничьего пороха.

— Даже так?

— Сначала мы на это не обратили внимания. Но буквально вчера эксперт сделал такое заявление и твердо настоял на своем.

— Тогда, товарищ полковник, еще вопрос: в чем находилось взрывное устройство?

— Показания пассажиров автобуса разные. Кто говорит, что взрывное устройство было в небольшом чемодане, кто — в портфеле.

— А материал? Черный кожзаменитель?

— Сегодня эксперт обещал дать заключение. Еще вопросы есть?

— Во что был заложен порох?

— Сначала ошибочно думали, что в баллон огнетушителя. Сейчас другого мнения — в жестяную банку, скорее всего, из-под кофе.

Грибанов посмотрел на часы, давая понять, что торопится. А Сергей, делая вид, что не заметил этого, сказал:

— Последний вопрос: я могу допросить Ходынского?

— Можете, но это мало что даст. Ходынский сейчас в психушке. То плачет, то орет, проклиная всех и вся. Случившееся на него сильно подействовало. Иногда он стихает и говорит, что не хотел, но его заставили. В общем, обычная трепология шизофреника.

— Кто заставил?

Руководитель опергруппы тяжело вздохнул:

— Ох, майор… Человек с таким диагнозом может заявить все, что угодно. Например, что он услышал голос с другой планеты или из подводного царства. Или, еще пуще, ему приказал сам Наполеон.

…Спустя час Дружинин уже сидел напротив Царегородцева.

— Что, майор, не выспался? — Улыбка тронула лицо уважаемого в среде работников госбезопасности генерала.

— Да, когда приехал, хотелось спать. Но когда услышал от полковника Грибанова подробности дела, сон пропал.

— Тогда слушаю, почему пропал сон?

Сергей собрался с мыслями и заговорил:

— Знаете, товарищ генерал-лейтенант, что мне больше всего не дает покоя? Это то, что наши террористы, и Крохмаль, и Ходынский, замышляли взрывы, но в последний момент сомневались, не хотели их осуществлять. Это следует из посмертного письма Крохмаля и показаний Ходынского, даже если он и не находился в здравом уме.

— И какой же вывод?

— А вывод такой: некто, стоявший за спиной Крохмаля и Ходынского, умеет воздействовать на психику человека, их желания. Еще он умеет изготавливать взрывные устройства. Правда, сейчас создать бомбу не проблема. Почти сто лет назад революционеры, бросавшие бомбы в царя и градоначальников, без труда их изготавливали. И еще насчет взрывного устройства. У Ходынского были обширные составляющие для его создания, но пороха не было. И это странно.

— Даже так? Я про порох впервые слышу.

— Мне об этом сообщил полковник Грибанов, а ему только сегодня утром доложил эксперт.

Царегородцев достал портсигар, открыл:

— Не куришь?

— Нет, благодарю.

Генерал закурил, папиросный дым наполнил кабинет:

— Что, по-твоему, надо предпринять? — спросил он.

— Надо сопоставить факты, связанные со взрывами в Краснодаре и Челябинске, вплоть до анализа, во что была заложена бомба.

Царегородцев курил, размышлял. Наконец сказал:

— Вот и поезжай в Челябинск. Там тебе все знакомо. То, что здесь узнал, держи при себе, разве что начальнику Управления можешь вкратце доложить. Дело-то еще не закончено. А челябинским товарищам я позвоню, чтобы предоставили тебе все материалы по «делу трамвая» и оказали всяческое содействие. И еще: звони мне каждый день.

Кабинеты, кабинеты… в каждом из них свой начальник-генерал. Но в Челябинске в кабинете начальника Управления сидел не генерал, а полковник Банных. Он встретил Дружинина как старого знакомого и предложил чаю.

— А как же Балашов? — спросил Сергей, охотно согласившись выпить ароматный напиток.

Среднего роста, чуть лысоватый, Банных за эти три месяца не изменился.

— Балашов? — он вопросительно глянул на Сергея. — В госпитале Балашов.

Дружинин не решился расспрашивать, но полковник пояснил сам:

— Сердце прихватило. Участие в войне бесследно не проходит.

Банных на минуту смолк, тяжело вздохнул. Видимо, и ему повоевать пришлось. Но уже в следующую минуту спросил:

— Как там в Краснодаре?

Дружинин помнил напутствие Царегородцева: «Что здесь узнал, держи при себе». Но рядом с ним был исполняющий обязанности начальника Управления, и Дружинин ограничился краткой информацией, что человек, подозреваемый во взрыве автобуса, арестован, но его психическое состояние не позволяет давать показания.

Банных хитро прищурился:

— Раз уж вы, Дружинин, здесь, значит, дело в Краснодаре схоже с нашим?

— Согласен с вами, товарищ полковник.

— Чем я вам могу помочь? — спросил Банных.

Дружинин ждал такого вопроса, поэтому ответ у него был готов:

— Первое. Мне нужно ознакомиться с материалами дела по взорванному трамваю.

— Предоставим.

— Мне нужен помощник, желательно с машиной.

— Найдем. Подполковник Дедюхин подойдет? Вы же однокашники с ним по училищу.

— Уже подполковник?

— Да, руководство пришло к выводу, что его группа сыграла решающую роль в деле «Взорванного трамвая».

«Только Дедюхи мне не хватало, — невесело подумал Сергей. — Будет он, подполковник, ходить в подручных у майора. Сделает все наоборот». Но Банных тут же оговорился:

— Хотя нет, отставить. Дедюхин через день уходит в отпуск.

— Вот если бы Минина из УВД, — обрадовался такому сообщению Сергей. — Мы с ним в марте хорошо сработались.

Банных покачал головой.

— Я УВД не командую. Минин там уже майор и начальник отдела. Хотя переговорю с руководством… А вот за автомобиль ручаюсь, даже с шофером.

— Очень хорошо. Я улицы еще плохо знаю.

Стала накатывать усталость. Глаза слипались. Сказались перелеты. Банных, как человек наблюдательный, это заметил:

— Много наездили?

Сергей очнулся.

— Многовато: Калининград — Москва, Москва — Краснодар, Краснодар — Москва, Москва — Челябинск.

— Да, прилично. Тогда идите и отдыхайте. Завтра с утра ознакомитесь с материалами дела. Дорогу к гостинице не забыли?

— Никак нет.

— Тогда всего доброго!

Сергей проснулся рано, но с чувством, что выспался после многочисленных перелетов. Сделал зарядку, побрился, умылся. Затем быстро с помощью кипятильника вскипятил воду, заварил чай, достал неизменные для условий командировки творожные сырки, хлеб и колбасу. Но едва приступил к трапезе, в комнату постучали.

— Войдите!

Дверь комнаты открылась, и на пороге показался Минин.

— Женя! — воскликнул Сергей, едва не уронив чашку.

Обнялись, словно товарищи по оружию.

— Как ты узнал, что я здесь? — удивился Дружинин.

— Все просто, — ответил Минин, усаживаясь на стул напротив. — Вчера перед уходом меня вызвал самый главный и говорит, что звонили из конторы, то есть от вас, просили меня в помощь на пару дней.

— И что?

— Я сразу же понял, что приехал ты. Но мой самый главный решил по-своему: помогай, но не в рабочее время. А у меня рабочее время с девяти утра до девяти вечера, а то и более.

— Ладно, не печалься. Как там у Высоцкого: «Жираф большой, ему видней».

— Не думал, что КГБ слушает Высоцкого.

— Слушаем, Женя, слушаем. Но об этом… — Сергей прижал палец к губам. Он поставил перед Мининым чашку: — Чай будешь?

— Спасибо, выпью, хотя я только что из дома, — поблагодарил Минин и достал из небольшой сумки полулитровую баночку. — Это тебе, башкирский…

Сергей окинул ее взглядом:

— Здорово! Теперь уже тебе спасибо. Откуда мед?

— У жены родственники в Башкирии живут.

Сергей разлил чай из чайника по чашкам.

— Присаживайся ближе. За чаем беседовать одно удовольствие.

Понимая, что Минин торопится на службу, Сергей кратко рассказал о событиях в Краснодаре, закончив словами, что и в разговоре с Банных:

— Считаю дело о взрыве в автобусе схожим с нашим.

Евгений на несколько секунд задумался. А потом уверенным голосом признался:

— Я, как и ты, не верил, что Крохмаль террорист-одиночка.

— Думаю, многие с этим были согласны, только не подавали виду.

Минин опять задумался, затем проговорил:

— Слушай, а почему ты все-таки решил, что за спиной этого главы… этой… как ее… — “Лиги”

— Называется «Лига низкорослых людей».

— Вот-вот… Почему решил, что за спиной главы лиги кто-то стоит?

— Порох, Женя, порох. У Ходынского на квартире при обыске были обнаружены различные типы взрывчатки. А вот пороха не было.

— Логично.

Сергей поднялся, достал из большой спортивной сумки, с которой приехал, металлическую коробочку:

— Немного позабавлю тебя, — он раскрыл коробочку. — Вот этот обгорелый кусочек жести — часть банки, в которой в Краснодаре был заложен порох и поражающие элементы. Помнишь, я оставил тебе нечто похожее — такой же кусочек жестяной банки после взрыва в трамвае?

Вместо ответа Минин достал из кармана небольшой сверток из плотной вощеной бумаги. Развернул:

— Этот?

— Точно, этот. Молодец, что сохранил. Наверняка тоже из-под кофе.

Взгляд Евгения Минина был загадочный и лукавый:

— А теперь я тебя позабавлю. Тот осколок, который ты мне оставил, не от кофейной банки, а из-под какао, ориентировочно какао «Золотой ярлык» или «Серебряный ярлык».

— Что-о-о? Какао, насколько мне известно, пакуют в обычные картонные коробочки.

— Да, но бывают исключения. В общем, у тебя есть поле деятельности. Копай!

Сергей удивленно глядел то на Минина, то на осколки. Два обгорелых кусочка жести были очень похожи.

— Как удалось установить, что банка со взрывчаткой была из-под какао?

— Эксперт докопался. Есть у нас в научно-техническом отделе один старичок, кандидат наук, профессионал до мозга костей. Начинал еще при нэпе. Физико-химические методы анализа — его конек. Я не силен в этих вопросах, но кое-что уразумел. И молотый кофе, и порошок какао содержат различные микроэлементы, частично одинаковые, типа калия, магния, марганеца, а частично разные. Например, кофе не содержит меди и молибдена, в отличие от какао. А именно элементы тугоплавких металлов молибдена и меди обнаружил на обрывке жести наш специалист. Но и это еще не все. Какао в основном хранят в картонных коробках, а кофе в жестяных банках, потому что молотый кофе боится влаги. В результате пищевая жесть в банках «Золотой ярлык» на пять десятых тоньше, чем в банках из-под кофе.

Сергей с интересом слушал. А когда Минин закончил, протянул ему свою металлическую коробочку.

— Слушай, а для моего кусочка твой кандидат наук не сможет провести такой же анализ?

— Да не вопрос. Если я попрошу, сделает за пару дней. Методика анализа отработана.

Заранее поблагодарив, Сергей вспомнил:

— А насчет биографии Крохмаля есть что-нибудь? Интересовался?

— Да ничего особенного, — пожал плечами Минин. — Отец погиб на войне, мать и отчим простые советские люди, как и он сам: школа, спортивная секция, художественное училище.

— Армия?

— Не служил.

— Как так не служил?

— Он, оказывается, подавал большие надежды в спорте. Легкоатлет, спринтер… Когда пришло время служить, его устроили на один номерной завод, откуда в армию не берут. Там он тренировался вместе с заводскими спортсменами, входил в сборную области. Потом бросил спорт, стал вольным художником.

— С чего вдруг бросил?

— Кто его знает. Но, видимо, возраст… Понял, что в сборную Союза ему не попасть.

Минин глянул на часы:

— Все, я побежал.

Дружинин удержал его:

— Погоди, я мигом, пойдем вместе.

Когда они вышли на улицу, Дружинин сразу приметил знакомый милицейский «газик» синего цвета. Но, что удивительно, почти впритык к нему стоял другой «газик», только темно-зеленого цвета. Из него вышел немолодой водитель с пышными усами в полувоенной форме и замер почти как по стойке «смирно». Наблюдавший за этим Минин был крайне раздражен:

— Ты что, дед, белены объелся? Куда встал-то? Я что, по воздуху буду выезжать?

— Я за товарищем майором, — невозмутимо ответил тот, кого окрестили «дедом», и кивнул на Дружинина.

— Я тоже, кстати, майор, — зло буркнул Минин, влезая в свой «газик».

Сергей все понял и прыгнул на переднее пассажирское сиденье машины темно-зеленого цвета, а шофер поспешно сел за руль.

Отъехали в сторону. Минин лихо газанул, но остановился напротив и, высунувшись из приоткрытой двери, почти крикнул на прощание:

— Сергей, звони в любое время! Телефон знаешь.

Кивнув Евгению, Дружинин повернулся к водителю:

— Давайте знакомиться: Сергей Никитич, звание знаете.

— Глеб Акимович, когда-то старший сержант, ныне вольнонаемный. Лучше просто Акимыч.

Сергей улыбнулся:

— Тогда я буду просто Никитич. Давно за рулем?

— Почти всю войну. И медали имею, и ранения, — сообщил Акимыч. — После возил полковников при Берии. Потом посадили. Правда, вскоре отпустили. Вот кручу баранку. Не могу без машины. Вольнонаемный. До пенсии остался год.

— Семья есть?

— Дочь в Новосибирске. У нее муж ученый. А я один, жену схоронил два года назад. Кот, машина да рыбалка — все мое удовольствие.

— Понятно.

— Куда поедем? — спросил Акимыч. — Мне полковник Банных велел возить вас с девяти утра до девяти вечера в любую точку моего родного города, — пояснил человек, ставший на время личным шофером Сергея, и повторил: — Так куда?

Информация Минина насчет банки из-под какао произвела на Дружинина большое впечатление, поэтому он решил начать с этого следа.

— Скажите, Глеб Акимович, вы знаете, где здесь находится горпищеторг?

— Я тут все знаю! — с гордостью произнес Акимыч, и машина тронулась с места.

В горпищеторге майора КГБ встретили настороженно. Но, узнав причину его появления, быстро прояснили ситуацию, сказав, что какао в жестяных банках большая редкость, и такой товар, если уж и был получен, то только центральным гастрономом. Пришлось наведаться и туда.

Важного вида директор также с пониманием отнесся к просьбе Сергея и вызвал к себе в кабинет продавщицу бакалейного отдела:

— Тамарочка, помоги товарищу майору, — не то с просьбой, не то с приказом обратился он к ней.

Тамарочка, которой уже было под 50, выслушала Дружинина с удивлением, но быстро вспомнила:

— Какао в жестяных банках… было перед Новым годом… «Золотой ярлык».

— Можно поподробнее…

Тамарочка смутилась:

— Сразу скажу, брали охотно, хотя в жестяных банках оно стоит заметно дороже, чем в картонных упаковках, которые свободно лежат на витрине. Тогда в честь праздника мы решили оформить какао подарочным набором: две банки в красиво оформленной упаковке-корзиночке с надписью: «С Новым годом!» Наборы раскупили быстро. А один дядечка взял сразу пять упаковок.

— Стоп! — прервал продавщицу Сергей. — А как выглядел этот дядечка?

Тамара рассеянно пожала плечами:

— Думаете, я помню?

— И все-таки…

— Да самый обычный покупатель, лет под пятьдесят. Зимнее пальто, шапка… Если бы с виду было что-нибудь необычное, я бы запомнила.

— Он, случаем, не хромал?

— Не могу сказать, я была за прилавком.

Отпустив продавщицу, директор подошел к стоящему в углу кабинета шкафу, что-то достал и протянул Сергею:

— Раз вы интересуетесь какао, то это вам мой маленький презент.

Сергей почувствовал себя неловко. Подарок недорогой, но красивый: золотисто-коричневая банка продолговатой формы с крышкой и надписью:

К А К А О

ЗОЛОТОЙ ЯРЛЫК

Красный Октябрь

г. Москва

250 г.

— Принимаю, но только через кассу, — согласился он. — А за информацию спасибо.

— Да бросьте вы, — директор гастронома подал на прощание руку и улыбнулся. — Касса закрыта на перерыв. А эта банка из моих личных запасов.

Кабинет директора Дружинин покидал не в настроении. «Похоже, первое направление поиска под названием «Золотой ярлык» тупиковое, — размышлял он, идя по коридору. — Что дальше? А дальше пойдем вторым направлением под названием «Пациенты врача-психиатра». Ничего лучшего пока в голову не пришло».

Размышляя, Сергей едва не столкнулся с идущей навстречу женщиной.

— Товарищ майор? Какая встреча!

Голос у Храбровицкой был грубоватый, запоминающийся, и Сергей, даже не глядя на женщину, без труда узнал голос своей недавней знакомой:

— Людмила Петровна? Очень рад!

— Вы к директору? — спросила Храбровицкая.

На ней был летний костюм и небольшой, поблескивающий на шее кулон; хозяйственная сумка, что она держала в руке, мало подходила к ее внешнему облику.

— Я не к директору, а от директора, — спокойно ответил Сергей. — Был по делу. А вы?

— Я тоже по делу, — сказала Храбровицкая.

«У таких, как она, в каждом магазине дело», — весело подумал Сергей.

Уходить Храбровицкая не торопилась.

— Как ваши успехи? — спросила она и сама же ответила: — Мне говорили, что вы сыграли ключевую роль в расследовании взрыва, того, который был в марте.

— Откуда у вас такие сведения о моем геройстве? — улыбнулся Сергей.

— От моего супруга Василия Петровича. Он же общается с вашим начальством.

— Спасибо. Передайте ему от меня низкий поклон.

Храбровицкой такой ответ понравился:

— Почему я? Может, лично вы?

— Простите, не понял…

— Сергей…

— Никитич, — подсказал Дружинин.

— Сергей Никитич, мой супруг будет очень рад с вами познакомиться. Он только что вернулся из зарубежной поездки.

Дружинин замялся:

— Мне, право, неудобно… У вас семья.

— Да ладно вам! Сыновья Василия Петровича взрослые, живут отдельно. А мы вдвоем. Приходите, ждем в шесть вечера.

«А что, может, действительно пойти? Вдруг заведующий облздравотделом подскажет мне что-нибудь интересное относительно психиатрии?» — подумал Сергей.

— Спасибо, приду, — ответил он и задал вопрос, который не в силах был не задать. — Как поживает ваша соседка?

Храбровицкая хитро улыбнулась:

— Э-э, майор, уважаемый Сергей Никитич, ваш намек ясен. Если Юлечка не на дежурстве, обязательно приглашу ее к нам.

До вечера было еще немало дел, и Дружинин поехал в Управление, чтобы ознакомиться с материалами дела по взорванному трамваю. Как и ожидалось, ничего интересного для себя он в деле не нашел. А недоработок было много, например, касающихся типа взрывного устройства. Если в основе порох, то где Крохмаль его достал и когда научился изготавливать бомбы? Это могло быть третьим направлением расследования. Первое, связанное с банкой какао, пока ничего не дало. Второе — лечение Крохмаля — попробуем развить сегодня вечером. А вот третьим направлением он, Дружинин, займется сейчас, если Мишка Дедюхин не ушел в отпуск.

Дело уже два месяца считалось завершенным, и Сергей понимал, что Дедюхину, ставшему уже подполковником, глубоко «копать» не было надобности. И все-таки он зашел в кабинет к своему однокашнику по училищу.

— О, какие люди! — Дедюхин вышел навстречу, но чувствовалось, что он знал о приезде Дружинина.

Это стало ясно, когда Дедюхин спросил:

— Ну что, ознакомился с делом?

— Ознакомился.

Сергей мог бы задать несколько существенных вопросов «почему?», но, вспомнив, что взрывное устройство в Краснодаре тоже было изготовлено на основе пороха, ограничился одним:

— Скажи, Михаил, ты не интересовался, откуда Крохмаль достал порох?

Губы Дедюхина сузились, взгляд стал напряженным.

— Считаешь моей недоработкой?

Если бы Сергей ответил то, что думал, назрел бы конфликт. Этого ему не хотелось, и он негромко произнес:

— Если бы наверху, — он указал пальцем в потолок, — дело посчитали завершенным, я бы тоже на твоем месте не стал бы дополнительно «копать».

— А сейчас?

— Сейчас мне надо, хоть и много времени прошло.

Дедюхин окинул Сергея недоверчивым взглядом:

— Правда, что тебя к нам послал сам Царегородцев работать по взрыву в Краснодаре?

— Правда, Миша, истинная правда. Тот самый генерал-лейтенант Царегородцев, который вычеркнул меня из списка наиболее отличившихся… в отличие от некоторых.

Дедюхин намек понял, сразу ушел от разговора на данную тему и посоветовал:

— Поговори с Зубовым. Он со своей группой работал по линии взрывного устройства.

…Подполковник Зубов, с фотографии которого в зимней шапке «пирогом» начал свое расследование Дружинин в марте, был краток:

— Порох? Обычный бездымный на пироксилине марки «Сокол». Где достать? Да в любом охотничьем хозяйстве напрямую или через кого-нибудь.

И ответ насчет самого взрывного устройства оказался ожидаемый:

— Самоделка. Такую и школьник смастерит. Недавно поймали группу пацанов из ПТУ. Взорвали мерзавцы самодельную бомбу у ворот гаража одного, как они назвали, барыги. А в гараже целый склад промтоваров. Вынесли все, что могли.

Зубов прервал рассказ, задумался. Потом продолжил:

— Вот только одного не пойму. Если этот… как его… Крохмаль задумал убить неверную жену, зачем подготовил такое мощное взрывное устройство? При взрыве три человека погибли и десять ранены.

— Все объясняется просто: взрывное устройство готовил не Крохмаль.

Подполковник Зубов оценивающе посмотрел на Сергея:

— Все гнете свою линию?

— Затем и приехал. Вот надеюсь на вашу помощь.

Зубов развел руками:

— Ну, уж не взыщи… Чем мог… У меня дел невпроворот.

Из здания Управления Дружинин вышел не в настроении, как и пару часов назад — от директора гастронома. Получается, что и третье направление, связанное с порохом и взрывным устройством, не приблизило расследование к завершению. «Может, второе что-нибудь даст? А если не даст, то хоть Юлю увижу», — подумал Сергей, отворяя дверцу зеленого «газика», в котором дремал Акимыч.

Заглянув в цветочный магазин, Сергей был приятно удивлен, обнаружив, что цветы дефицитом не являются. Он купил букет белых хризантем и вскоре уже стоял с ним на лестничной площадке, где располагалась квартира Храбровицких. С минуту смотрел на дверь соседней квартиры, надеясь на чудо. Но чуда не случилось, Юлия Алексеевна не вышла. Сергей нажал кнопку звонка. Дверь тотчас открыла хозяйка квартиры.

— Ой, какая прелесть! — расплылась она в улыбке, принимая букет.

Храбровицкий вышел навстречу:

— Василий Петрович! — подал он крепкую руку, которая в дополнение к его плечистой фигуре говорила о том, что силой он не обделен.

— Очень приятно, Сергей Никитич! — представился Дружинин.

В большой, со вкусом обставленной комнате был накрыт стол с деликатесами, и это смутило Сергея, поскольку после скромного завтрака в гостиничном номере он свой желудок не пополнял.

— Понимаю ваше смущение, — первой заговорила Храбровицкая, — но соседку я дома не застала. Поэтому, как говорится, не взыщите.

— Ну что вы, что вы, Людмила Петровна, — смущение Сергея возросло. — Вы очень любезны.

Василий Петрович оказался гостеприимным хозяином и интересным собеседником. Из Праги он привез бутылку «Сливовицы» и, естественно, предложил ее отведать. Первый тост он предложил «За знакомство!», а потом пошли впечатления о поездке в Чехословакию в составе делегации. И, что интересно, говорил он больше на политические темы, чем на исторические или на темы медицины. Как коммунист, как член обкома партии, он сокрушался о том, что чехословацкая компартия ведет страну не в нужном направлении, что в стране уже отсутствует цензура, а Союз чехословацких журналистов превратился в антисоветскую организацию. «Ох, чует мое сердце — будут большие события», — тяжело вздохнул он, снова наливая по рюмке, и добавил: — Обидно. У меня в Праге есть друзья, и все они скромно улыбаются и кивают: все будет нормально».

Сергей быстро понял, что Василий Петрович Храбровицкий ярый коммунист и политика его интересует не меньше, чем медицина. Сергей молча слушал, пока Людмила Петровна не прервала мужа:

— Василий, хватит. Наш гость пришел не на лекцию о международном положении.

Хозяин квартиры смутился:

— Простите, Сергей Никитич, завелся я. Но я же Прагу освобождал! А теперь? Лучше бы не ездил…

Он налил еще по стопке и негромко спросил:

— Так что получается, вы продолжаете расследовать дело о взрыве в трамвае?

Сергей ожидал этого вопроса и ответил:

— Получается, что так.

— И этот, как его… Крохмаль действовал не в одиночку?

— Это только мои предположения.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можете, — Дружинин выдержал паузу. — Вы, если не секрет, кто по медицинской специальности?

— Врач-психиатр.

— О, тем более вы можете мне помочь!

— Тогда слушаю вас.

Сергей заговорил не сразу. Надо было собраться с мыслями и выразить только самое главное, не вдаваясь в подробности расследования.

— Василий Петрович, — начал он. — Крохмаль, взорвавший трамвай, страдал навязчивой мыслью и хотел от нее излечиться. Он трижды посещал врача-психиатра в поликлинике при Горбольнице № 1. Но на четвертый не явился. Как вы считаете, почему?

Храбровицкий задумался.

— Поликлиника при Горбольнице № 1… А у кого он лечился?

— У врача по фамилии Чеурин. Молодой врач.

— Слышал. Знаю положение дел в поликлинике. С Чеуриным не знаком, а вот Воропаева, который был до него, знаю много лет. Толковый врач, ищущий. Все пытается перевести на научную основу. Но скандалист, каких поискать. На него не одна жалоба поступала. А отношения у Крохмаля с Чеуриным были хорошие?

— Да вроде бы хорошие, в отличие от других пациентов. Крохмаль не жаловался на Чеурина, как некоторые.

— Более чем странно, — недоумевающе произнес Храбровицкий.

Тем временем Людмила Петровна принесла красивый цветастый чайник. Чашки с блюдцами от сервиза и торт. Дружинин и Храбровицкий продолжали беседу.

— Могу сказать вам следующее. — Заведующий облздравотделом принялся разливать чай. — Если человек действительно решил избавиться от навязчивых мыслей, он будет продолжать это делать. Не у одного врача, так у другого. В моей практике было немало подобных случаев. Например, приходит ко мне уважаемый человек, начальник цеха одного из заводов, и заявляет, что лечение в заводской поликлинике ничего не дает. А он страдал фобией — боялся летать на самолетах, считал, что обязательно разобьется. Шутка ли: едут с женой в Сочи или в Ялту, и только поездом. Я тогда в городском неврологическом диспансере работал и после нескольких минут общения с ним понял, что единственное средство от его фобии — гипноз. Но, представьте, откуда в заводской поликлинике возьмется врач, владеющий гипнозом? В лучшем случае он знаком с медикаментозным методом лечения. Я тоже гипнозом не владею. Но человек, пришедший ко мне, настойчиво требовал, чтобы его излечили. И я порекомендовал ему нужного специалиста. Вылечился наш начальник цеха, летать не боится. Поэтому я уверен, если Крохмаль собрался излечиться от навязчивых мыслей убить жену, он нашел другого врача.

Сергей с интересом выслушал собеседника, потом сказал:

— То есть мне надо проверить все поликлиники города, в том числе и психоневрологический диспансер на предмет, лечился ли у них Крохмаль?

— Видимо, да. Только не в каждой из них есть врач-психиатр.

Храбровицкая подсела к мужчинам:

— Как чай?

— Замечательный! — отозвался Сергей. — А торт вообще выше всяких похвал.

Василий Петрович, немного подумав, сказал:

— Ладно, я вам помогу. Завтра с утра дам задание своему помощнику обзвонить все городские поликлиники. А мне вы позвоните во второй половине дня, часика в четыре.

Невесело было на душе у Сергея, когда он выходил из подъезда дома, где проживали Храбровицкие. Конечно, кое-какая информация добавилась, да что толку! Ну, обзвонит помощник Храбровицкого поликлиники города, ну, найдется такая, куда обращался Крохмаль, помимо поликлиники Первой горбольницы. И что дальше? Нет, он что-то важное в расследовании до сих пор не нащупал. Но что? Завтра утром нужно звонить в Краснодар, докладывать Царегородцеву. А докладывать нечего. То, что взрывчатка была заложена в банку из-под какао, важный факт, но не решающий. К ответу на вопрос: «Кто стоял за деяниями Крохмаля?» — он не приближает. А в итоге? В итоге он, Сергей Дружинин, со своей версией о таинственном человеке оказывается пустым болтуном.

Сергей шел и размышлял. Июньский день продолжался, несмотря на позднее время. Жара стала спадать, но было душно. А несколько стопок крепкой «Сливовицы» дополнительно разгорячили тело.

Визг тормозов заставил Сергея оторваться от раздумий.

— Что же вы, гражданочка, в двадцати метрах переход, а вы лезете под колеса! — водитель легковушки, притормозив, наполовину высунулся из окна двери и отчитывал молодую женщину.

— Простите, ради Бога, — оправдывалась та, держа в руке большую сумку.

И только услышав знакомый голос, Сергей очнулся — это была Юля.

— Разрешите! — произнес он вместо «Здравствуй!», перехватил из ее рук сумку и только потом сказал: — Нарушаете, Юлия Алексеевна.

Теперь очнулась и она. Ее большие серые глаза с удивлением смотрели на него.

— Ой, Сергей Никитич, здравствуйте!

— Здравствуйте, но тогда, в марте, мы были на «ты».

Помолчали. Было видно, что Юля еще не полностью отошла от испуга.

— Вы очень торопитесь? — спросил Сергей.

— Если честно, то да.

— Жаль. И не уделите мне хотя бы пять минут?

— Ну, почему вы так?

— Опять «вы»?

Сергей, по-прежнему держа в руке ее тяжелую сумку, негромко сказал:

— Извините, я подшофе.

Юлия Алексеевна впервые за время встречи улыбнулась:

— Я это вижу и даже догадываюсь благодаря кому.

Ответная улыбка Дружинина не заставила себя долго ждать:

— Так я могу претендовать на пять минут?

Юля осторожно забрала у Сергея сумку.

— Сережа, уже поздно, и я не могу тебя пригласить к себе на чай. Тем более что приехала моя младшая сестра. Но пять минут гарантирую, тем более что половину времени ты уже использовал.

Во дворе на лавочках сидели жильцы. Юля не пожелала, чтобы их видели, и они с Сергеем уединились в близлежащем сквере.

— С чем связан приезд твоей сестры? — поинтересовался Сергей.

— Она останется с мамой. Ее мужа перевели из ГДР в Уральский военный округ. Так что она теперь рядом.

— А ее старшая сестра?

— Ее старшая сестра завтра утром едет в Курган на двухнедельную стажировку к Илизарову. Вот собираю в сумку все необходимое.

— Здорово! Правда, я читал, что вы предложили свой метод лечения переломов.

— Откуда такая информация?

— Из газеты «Известия» за пятое июня. А статья называется «Новый метод лечения, разработанный уральскими врачами».

— Ты и название выучил.

— Выучил. А газету храню у себя в столе.

— Что ж, польщена.

Юля принялась рассказывать, как они втроем — она и двое ее коллег — разработали свой метод ускоренного сращивания костей после переломов. Сергей слушал и кивал, хотя ничего не понимал в медицине. А еще корил себя за то, что перебрал. А Юля продолжала увлеченно рассказывать и тихо улыбалась, глядя на него, потому что крепкая «Сливовица» давала о себе знать.

— У меня нет ни одной вашей…

— Не вашей, а твоей, — перебила молодая женщина.

— У меня нет ни одной твоей фотографии. Так пусть хоть фото из газеты… — Сергей осторожно взял ее руку. — Не знаю, как завершится дело, ради которого я сюда приехал, но я хочу, чтобы домой на Балтику мы поехали вдвоем.

Он попытался притянуть ее за плечи, но она осторожно отстранилась:

— Сергей, я догадываюсь о твоих чувствах, но пойми меня правильно: со дня гибели Олега прошло всего полгода. И я не могу сейчас… — Она поднялась и взяла сумку. — Прости, мне надо идти.

Он молча шел за ней, она не возражала. Неожиданно Сергея потянуло на признания:

— Два года назад я предложил одной женщине руку и сердце, а она сказала примерно то же: «Не сейчас». И почему я не играю в карты?

Молчавшая Юлия остановилась и удивленно посмотрела на него:

— Карты? При чем тут карты?

— Говорят, в картах не повезет — в любви повезет. Наверное, будет правильным и наоборот.

— Так в чем же дело?

— Дело в том, что не играю я в карты. Только в шахматы и раньше играл в футбол, — глядя в сторону, произнес он.

Серые глаза Юли внимательно смотрели на него:

— Сережа, не сердись. Не сейчас. Все! Дальше меня провожать не надо.

Сергей проснулся в плохом настроении. Хлебосольный Василий Петрович изрядно «накачал» его чешской «Сливовицей», а пить крепленое Сергей не любил, предпочитал вино. Выпитое, несмотря на стол с деликатесами, дало о себе знать. Это еще куда ни шло, а вот встреча с Юлей вышла какой-то невыразительной, нервозной, не такой, какой он себе представлял. Даже не было возможности подарить ей цветы, такой же букет белых хризантем, какой он вручил Храбровицкой. И болтал он всякую чушь: про карты, про везение в любви. Теперь неизвестно, увидятся ли они с Юлей.

Сергей наскоро сделал зарядку, завершив ее несколькими отжиманиями от пола. А вот приседать не получилось — заболело колено. И это, к сожалению, не впервые. Он уже собирался включить в сеть кипятильник, чтобы вскипятить для чая воду, как в дверь постучали. Дежурная по этажу гостиницы сообщила: «Вас к телефону!»

Звонил Минин. Он сообщил, что, по данным экспертизы, обрывки жести от банки, в которую заключили взрывчатку в трамвае Челябинска и в автобусе Краснодара, идентичны. Одна и та же пищевая жесть толщиной 0,3 мм. Чье производство, пока не установлено. «Да это и не надо», — подумал Сергей и поблагодарил Женю.

— Я тебе еще нужен? — спросил Минин.

— Пока нет.

— Если что, звони.

В номере, не приступая к завтраку, Дружинин задумался: «Что же получается: взрывное устройство одно и то же на основе пороха и банок из-под какао «Золотой ярлык». Остается предположить, что взрывы готовил один и тот же человек, только исполнители были разные. Но что объединяет Челябинск и Краснодар? То, что это два больших города, находящихся на приличном расстоянии друг от друга. Выходит, этот таинственный террорист гастролирует по стране? Тогда кто он? Проводник поезда или летчик гражданской авиации? Или водитель-дальнобойщик? А может, обыкновенный пенсионер? Тогда на какие «шиши» он разъезжает? Есть еще один вариант, который хоть и маловероятен, но отбрасывать не надо. Этот некто, потомок белоэмигрантов и готовит смуту в СССР. А где он изготавливает взрывные устройства? Значит, у него должен быть сарай или гараж.

Позавтракав, Дружинин вышел из гостиницы. Темно-зеленый «газик» дожидался его у подъезда. Глеб Акимыч стоял рядом с ним и покуривал.

— Здравия желаю! — произнес он. — Куда едем?

Сергей невесело ответил на приветствие и вспомнил, что надо звонить Царегородцеву в Краснодар с докладом о ходе следствия. А докладывать по-прежнему было нечего.

— Едем в Управление, куда же еще? — сказал он мрачно.

— Разрешите?

— Заходите, Дружинин.

— Здравия желаю!

Полковник Банных, исполнявший обязанности начальника Управления вместо заболевшего Балашова, сидел за столом, задумчиво обхватив голову руками.

— Генерал-лейтенант Царегородцев звонил, просил оказать вам всяческое содействие. Поэтому вопрос: чем могу? — негромко произнес он.

— Именно Царегородцеву я должен позвонить от вас в Краснодар, — ответил Дружинин. — Он сейчас там.

Банных поднял голову.

— Звоните. Только, думаю, Царегородцев уже в Москве.

Сергей вопросительно посмотрел на полковника, не решаясь задать вопрос: «Что произошло?» Банных понял и пояснил:

— Новый взрыв, — его голос прозвучал глухо. — Впрочем, звоните, если договаривались.

Дружинин осторожно снял трубку телефона, набрал соответствующий код и номер.

— Полковник Грибанов слушает, — отозвались на том конце телефонного провода.

Грибанов был старшим группы, которая занималась расследованием взрыва в автобусе. Именно Грибанов вводил Дружинина в курс дела, когда тот несколько дней назад прибыл в Краснодар. Дружинин успел только поприветствовать, а потом слушал. Банных наблюдал за ним. Минут через пять Дружинин положил трубку и отрешенным взглядом посмотрел на ждущего от него известий полковника:

— Третий взрыв, — мрачно произнес он. — В Клину у кинотеатра. Ситуация, схожая с Краснодаром. Есть жертвы.

— Спасибо за информацию, но я уже знаю, — сказал Банных. — Да вы садитесь, майор. Доложите хоть, как ваши поисковые дела? Результаты есть?

— Пока нет, но к вечеру, думаю, будут.

— Поясните…

Пришлось Дружинину поведать о взрывчатке в банках из-под какао, о том, что он считает нужным выяснить, почему вдруг Крохмаль перестал лечиться у психиатра и о вчерашней встрече с Храбровицким и его желании помочь.

Банных встал, прошелся по кабинету:

— Дожили… Сначала один взрыв, потом второй. А теперь уже и третий. И это на пятидесятом году советской власти, — он резко повернулся и окинул взглядом Дружинина. — Ох, чует мое сердце: пойдут звонки, разносы, вызовы на ковер. Дело-то, получается, закрыли поспешно.

Банных сделал еще несколько шагов, потом, остановившись посередине кабинета, громко сказал, почти что выкрикнул:

— Но ведь кто-то это делает, кто-то замышляет! Что мы знаем об этом Крохмале? Что он неудавшийся художник, ревнивец, желавший убить свою жену. А еще что?

Молчавший до этого Дружинин пояснил:

— В молодости Крохмаль был хорошим спортсменом.

— Откуда такие сведения?

— От капитана Минина, теперь уже майора.

— Хорошо. Так копайте, копайте… Может быть, выйдете на того, с кем общался Крохмаль в молодости? Кто знает, вдруг это тот загадочный человек, который толкнул Крохмаля на преступление и о котором вы намекали Царегородцеву?

— Безуспешно намекал…

— Ладно, не ворчите. Лучше наведайтесь в облспорткомитет. Там, кстати, мой хороший знакомый рулит.

Банных снова сел за стол, открыл справочник, набрал нужный номер телефона.

— Петр Федорович? Приветствую, Банных. Как жив-здоров? На охоту? Пока не собираюсь — дела. Слушай, к тебе подъедет мой сотрудник… да-да, помоги ему, если можешь.

Банных решительным взглядом окинул Сергея:

— Поезжайте, Дружинин, в спорткомитет. Торговкин Петр Федорович к вашим услугам. Он человек спортивный, штангист, мастер спорта. Выясните все, что связано с молодым Крохмалем… гореть ему в аду…

Выйдя из кабинета, Сергей Дружинин тяжело вздохнул: только третьего взрыва не хватало! Надо было хоть на несколько минут уединиться, собраться с мыслями.

Небольшой актовый зал был пуст, дверь открыта. Сергей присел в ближайшее кресло, задумался. Вчера он ломал голову над тем, что связывает Челябинск и Краснодар. А сегодня к этим городам еще добавился и Клин. Какая между ними связь? Что общего, кроме прогремевших там взрывов?

Дружинин пошел в архив, снова взял дело о взрыве, произошедшем в марте нынешнего года. Листал, просматривал, снова листал. Ничего нового, зацепиться не за что. Ладно хоть Дедюхин не мешает — уехал в отпуск.

Рядом с архивом в Управлении была небольшая библиотека, в которой основную долю книг составляла литература документальная и мемуарная. Сергей взял «Атлас СССР» и брошюрку, называвшуюся «Клин». Углубился в чтение. Клин — город областного подчинения в Московской области… население 86 245 человек… первое упоминание в 1317 году… с 1781 года город. В нем находятся железнодорожная станция на линии Москва — Ленинград… через город проходит автомагистраль одноименного названия. Из достопримечательностей: Государственный дом-музей П. И. Чайковского. Еще: мемориал памяти воинов, погибших при защите и освобождении Клина, поставлен в 1957 году.

Сергей закрыл справочник. В 1957 году… сейчас 1967 год. Прошло десять лет. Может, этот нелюдь осуществил взрыв, чтобы как-то «насолить» нынешней власти, ветеранам войны, всем жителям города? Не похоже, ведь взрыв, как сообщил полковник Грибанов, произошел не у мемориала, а у кинотеатра. А вдруг ему без разницы, где устроить взрыв? Лишь бы громыхнуло? Да, загадка в загадке, как говорил отец.

Так что все-таки связывает Челябинск, Краснодар и Клин? Сидеть Сергею надоело. Он встал, слегка наклонился, опершись руками о столешницу, и в этой позе стал размышлять. Благо рядом никого не было. Ну ладно, Челябинск, Краснодар большие города, где в часы пик скопление народа. Но Клин? Как Клин попал в их компанию? Стоп! Может, спорт? Кроме футбола, Сергей Дружинин немного знал о спорте. Раздобыв футбольный справочник, он углубился в его изучение. Краснодар — команда 1-й лиги «Кубань», Челябинск — команда 2-й лиги «Локомотив». А Клин? В маленьком Клину нет ни одной заслуживающей внимания команды. Впрочем, почему только футбол? Есть еще много других видов спорта! Надо, как советует Банных, посетить областной спорткомитет и кое-что выяснить. А потом, конечно же, звонить Храбровицкому. Может, у него есть что-то интересное?

— Куда едем? — спросил Акимыч. На этот раз он не курил и не дремал.

— В облспорткомитет, — ответил Сергей, разваливаясь в кресле автомобиля. — Знаешь такой?

— Я все в городе знаю, — деловито заверил Акимыч, включая двигатель автомобиля.

Председатель областного спорткомитета Петр Федорович Торговкин оказался крепким мужчиной, хоть и был небольшого роста. Дружинин немало удивился, думая увидеть атлета-штангиста если не комплекции Юрия Власова, то что-то близкое к тому. На лацкане пиджака Торговкина красовался значок мастера спорта, а короткие рукава рубашки открывали сильные руки. Как позже узнал Сергей, Торговкин выступал в легкой весовой категории, где атлеты не отличаются высоким ростом.

В приемной было шумно, толпилось много народу. Торговкин, увидев среди них незнакомое лицо Сергея, подошел, поздоровался и спросил:

— Вы от Банных? Извините, у меня начинается совещание. Можете подождать минут сорок?

До звонка Храбровицкому оставалось немало времени, поэтому Дружинин кивнул — подождать он может.

…Время шло, а совещание продолжалось. Из-за закрытой двери слышались разговоры на повышенных тонах, иногда переходящие в ругань. Сергей почувствовал, что нервничает. Глянул на часы: 14:35. А что, если позвонить Храбровицкому раньше? Может, ответ на его просьбу уже готов?

Он решил воспользоваться телефоном секретаря председателя. «Звоните, раз уж так надо», — пожала плечами полная женщина в очках.

Сергей дозвонился. Трубку взял сам заведующий облздравотделом Василий Петрович Храбровицкий:

— О, Сергей Никитич! Здравия желаю, товарищ майор! Как самочувствие?

— Нормальное, — коротко ответил Дружинин, давая понять, что говорить на эту тему у него нет желания. Храбровицкий, видимо, это почувствовал.

— Так, так, по вашему запросу скажу следующее, — он перешел на официальный тон. — Больше половины поликлиник города не имеют врачей-психиатров. Увы, это наша недоработка. Поэтому установить было несложно, что человек, которого вы разыскиваете, не обращался в феврале — марте ни в одну из поликлиник города, за исключением поликлиники при Горбольнице № 1. Не обращался он и в психоневрологический диспансер.

«Все четко, по-военному, — подумал Дружинин. — Впрочем, отрицательный результат тоже результат».

Но Храбровицкий трубку не положил:

— Сергей Никитич, через час ко мне на прием подойдет некто Чеурин. Слышали о нем?

— Слышал, но лично не знаком.

— Он решил вернуться в родной Краснодар, семейные обстоятельства вынуждают. Но Сейфулина, главный врач небезызвестной вам поликлиники, заявление об увольнении не подписывает.

«Я даже знаю, по какой причине, — усмехнулся про себя Сергей, не кладя трубку. — Она не хочет видеть на его месте двоюродную сестру вашей жены».

— У вас нет желания поговорить с Чеуриным? — продолжил разговор Храбровицкий. — Может, он что-то добавит по вашему вопросу.

— Есть желание! — сразу же громко ответил в трубку Дружинин. — Василий Петрович, очень прошу, если можно, задержите Чеурина до моего прихода.

Закончив разговор, Сергей с надеждой глянул на дверь кабинета председателя. Из нее по-прежнему никто не выходил. Неужели и здесь ничего?

Но вот наконец дверь отворилась, и стали выходить люди. Торговкин, вежливо отстраняя появившихся перед ним назойливых посетителей, подошел к Дружинину. Еще раз подал руку.

— Так что вас интересует?

Сергей задал вопрос:

— Скажите, фамилия Крохмаль вам ни о чем не говорит? Он когда-то был активным спортсменом.

— Крохмаль, Крохмаль… нет, не слышал, — пожал плечами Торговкин. — Я ведь здесь командую недавно. А чем он занимался?

— Насколько мне известно, легкой атлетикой, бегом.

— О, это не по моей части. Если бы штангист… — замахал руками энергичный Торговкин и окликнул высокого, стройного, несмотря на возраст, человека. Тот подошел и представился:

— Игнатенко Борис Васильевич.

— О легкой атлетике в области знает все! — с гордостью заявил Торговкин. — Долгое время был старшим тренером сборной области.

Сергей показал удостоверение:

— Борис Васильевич, уделите мне минут пятнадцать?

— Да, пожалуйста.

Торговкина тем временем взяли в оборот две высокорослые девицы, очевидно, волейболистки или баскетболистки, одна из которых что-то недовольно говорила, жестикулируя руками. Дружинин с Игнатенко остались вдвоем.

— Пройдемте лучше в коридор, здесь шумно, — предложил Игнатенко.

Они устроились в коридоре у окна, где стояли несколько стареньких деревянных кресел.

— Слушаю вас, — первым заговорил Игнатенко.

Дружинин внимательно посмотрел на Игнатенко. От его ответа многое зависело.

— Вы, случаем, не помните среди ваших воспитанников человека по фамилии Крохмаль?

Игнатенко ответил, не раздумывая:

— Вальку-то? Крохмаля? Еще как помню! Он что-то натворил, раз им интересуется КГБ?

— Почему вы решили, что он что-то натворил? — ответил Сергей вопросом на вопрос.

— Да парень он был неуправляемый какой-то, непредсказуемый.

Сергей продолжал осторожно смотреть на собеседника, выражение лица которого говорило, что он приготовился услышать что-то важное, даже трагическое.

— Валентин Крохмаль уже ничего не натворит. Он ушел из жизни, — мрачно сообщил Сергей.

— Вот как? А что случилось? Если это обычная смерть, то при чем тут ваша организация?

— Вы правы, случилось. Но все, что связано со смертью Крохмаля, я вам, естественно, сказать не могу. А вот чтобы прояснить причину ухода в мир иной, прошу рассказать о нем все, что знаете, и ответить на мои вопросы.

Игнатенко с невеселым видом кивнул; на его лбу четко обозначились морщины.

— Вальку я знаю с двенадцатилетнего возраста. Познакомились необычно. В сорок седьмом году, в голодное время. Стою на остановке трамвая и вижу, как парнишка схватил с лотка продавщицы пирожок. Лоточница — в крик! Подбежала милиция и вдогонку за парнем. А тот как задаст стрекача! Догнал уходящий трамвай и прыг на подножку. Я даже рот раскрыл от удивления — вот он, прирожденный спринтер! А вечером в тот же день встречаю я его на стадионе после того, как закончился футбольный матч. Он ходил с мальчишками бутылки собирал, оставшиеся после болельщиков; потом собранное сдавали — подработка какая-никакая. Поймал я его за шиворот: «Ай-ай-ай! — говорю. — Воровать пирожки нехорошо». Он смотрит на меня, дрожит. Я улыбнулся и говорю: «Ты быстро бегаешь, приходи на стадион «Труд» в секцию легкой атлетики. А он спрашивает: «Легкая атлетика, это что? Это лучше футбола?» Я говорю: «Приходи, узнаешь». И ведь пришел. А дальше… дальше поначалу все было хорошо: ходил, тренировки не пропускал. Дома у него не все было ладно — отчим суровый. Вот Валька и пропадал на стадионе. А легкая атлетика — это разнообразие видов спортом: бег, эстафеты, прыжки, метания. Поначалу Вальку больше привлекали прыжки: в длину, тройной… да и к метателям он присматривался. Правда, для метателя он слабоват, разве что копье мог метать… Но я быстро поставил его на место: твое амплуа, говорю, спринт — сто, двести метров, барьеры, эстафета. Родиться спринтером — дар божий! Он понял и стал специализироваться на сотке и двухсотке. Дело шло, я в него верил. Даже поспособствовал, чтобы от армии отмазать. Устроили на один оборонный завод. До мастера спорта было рукой подать. Но уж больно слабые нервы были у парня. Ответственные соревнования, а он сидит в раздевалке как пришибленный. Выходит на беговую дорожку — фальстарт. Еще раз — снова фальстарт и предупреждение. Я его брал в сборную области, но только вторым номером. Но что интересно: как на тренировке — у него все нормально, результат отличный. А как на трибуне зрители и серьезное первенство вроде зонального или, того пуще, всероссийского, так его будто околдовали. А однажды, это было в Горьком, вообще отказался выйти на старт.

— И ваши действия? — невольно спросил Дружинин, хотя и понимал, что Игнатенко сам об этом расскажет.

— Мои действия? А мои действия такие. Вы футболом интересуетесь?

— Если не считать шахмат, то это единственный вид спорта, которым я увлекался, — улыбнулся Сергей и добавил: — С годичным перерывом на хоровое пение.

Игнатенко удивленно посмотрел на него.

— Извините, перебил, — сказал Сергей. — Хоровое пение к делу не относится.

Игнатенко несколько секунд что-то вспоминал, потом продолжил:

— Как любитель футбола, вы должны знать, что в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году сборная Бразилии стала чемпионом мира. Бразильцы были на голову выше остальных. И одной из причин явилось то, что в команде был…

— Врач-психолог, — вставил Сергей, — который знал, как расслабить игроков перед игрой.

— О, да вы все знаете!

— Ну, не все, но слышал, что потом пошла мода заводить психологов в командах.

— Правильно. Вот и мне пришлось заводить. Как хочешь, а легкоатлетов надо было вытянуть, иначе на зональных в Перми нам ничего не светило. Действительно, зимние соревнования прошли, а летние предстояли. Помню, наведался я тогда в областной врачебно-физкультурный диспансер. Думал, пошлют меня куда-подальше с моей просьбой о враче-психологе. Так нет, получилось ведь. Получилось! Выслушал меня один достойный уважения врач и согласился. Побывал он у нас на тренировке и выбрал троих: метателя копья Юрку Жирова, прыгуна в высоту Толю Кащенко, ну и спринтера этого вот Валю Крохмаля. С Юрой и Толей получилось неважно, а вот Валька быстро преобразился. Не знаю, что конкретно применял по отношению к нему психолог, только Крохмаль выиграл на зональных сотку, на двухстах был вторым и принес победу в эстафете на последнем этапе. Это руководству так понравилось, что врача-психолога оформили на полставки тренером-консультантом. Так продолжалось несколько лет. Потом Валька… безголовый он все-таки был… вляпался в аварию с одним приятелем, покалечился. Его могли вернуть в спорт, но он не захотел. Он, оказывается, параллельно успел окончить художественную школу. Вот и подался в художники. Он, как признался сам, и раньше хотел рисовать. А наш уважаемый психолог занялся научной работой.

— Как фамилия врача-психолога? — спросил Дружинин.

— Его зовут Воропаев Юрий Григорьевич.

«Воропаев, Воропаев…» — задумался Сергей. Где-то он слышал эту фамилию.

— Воропаев, наверное, большой ученый? По-прежнему занимается научной деятельностью?

— Нет. С диссертацией, насколько мне известно, у него не получилось. Он продолжал работать в психоневрологическом диспансере, потом в какой-то поликлинике. Отовсюду уходил. Уж больно неуступчивый он по характеру. Толковый — бесспорно, но чуть что — скандалит.

Почувствовав все больший интерес к услышанному, Дружинин задал следующий вопрос:

— А где сейчас этот Воропаев, вы, конечно, не знаете?

— Ну как не знать — знаю. Он снова к нам вернулся, снова тренер-консультант. Неделю назад наши легкоатлеты хорошо выступили на отборочных в Краснодаре. Есть такие, кого включили в сборную РСФСР на предстоящую Спартакиаду народов в Москве.

— Значит, Воропаев сейчас здесь, выходит, он вернулся?

— Нет, еще не вернулся. Бегуны из сборной нашей области отправились в Клин. Там Всесоюзный кросс, посвященный какой-то дате.

— В Клин? Вы уверены? — почти прокричал Дружинин.

Игнатенко удивленно посмотрел на него:

— Уверен. А что вас смущает?

Но у Сергея на устах был уже другой вопрос:

— Борис Васильевич, вы, наверное, хорошо знаете Воропаева. Он, случаем, не прихрамывал?

— Да, было такое. Он и сейчас прихрамывает, — спокойно ответил Игнатенко. — Как-то он признался, что, если бы не нога, тоже занялся бы бегом. Бег, как он выразился, залог здоровья.

И тут Дружинин вспомнил. Воропаев? Да это же врач — предшественник Чеурина в поликлинике Горбольницы № 1, где лечился Крохмаль! Невольно глянул на часы: он попросил Храбровицкого задержать этого самого Чеурина до его прихода. А что, если тот не пожелает ждать? Надо торопиться!

Поблагодарив Игнатенко за сведения, Сергей быстро вышел из дверей облспорткомитета. Акимыч спокойно прохаживался рядом со своим «газиком» и курил.

— Куда едем? — не вынимая папиросы изо рта, спросил он.

— В облздрав. И давай по-быстрому!

Дружинин не шел, а бежал по лестнице на третий этаж, где был кабинет Храбровицкого. Навстречу ему так же быстро спускался молодой мужчина лет тридцати.

Василий Петрович Храбровицкий с кем-то разговаривал по телефону. Увидев вошедшего Дружинина, он прикрыл трубку ладонью и недовольно произнес:

— Ну что же вы опаздываете? Я пытался удерживать Чеурина целых пятнадцать минут. Больше не получилось. Он теперь птица вольная.

— Каков он из себя? — тяжело дыша, спросил Сергей. — Молодой брюнет лет тридцати?

— Точно так. Бегите скорее за ним. Он только что вышел.

Погода стояла жаркая, июньская. Сергея это выручило. Чеурин, выйдя из здания облздрава, остановился у бочки с квасом и утолял жажду, держа в руках полулитровую кружку. Сергей подошел, остановился невдалеке и наблюдал. Вдруг поймал себя на мысли, что не знает имени и отчества Чеурина. Поэтому, когда тот поставил пустую кружку и отошел от бочки, пришлось говорить официальным тоном:

— Гражданин Чеурин? Извините, но у меня к вам есть несколько вопросов.

Дружинин показал удостоверение. Реакция Чеурина была неожиданной:

— Вы не имеете права! Слышите, не имеете права меня удерживать!

Сергей даже растерялся:

— Простите, никто не собирается вас ни удерживать, ни задерживать.

— Но я уже все решил. В Краснодаре у меня одна мать. Я не могу ее оставить.

Пришлось предложить Чеурину присесть на ближайшую лавочку для прояснения ситуации. Все объяснялось просто. Геннадий Чеурин еще в студенческие годы был активным комсомольцем и вступил в ряды КПСС. Сейчас, когда из положенных трех лет отработал два с половиной года, как молодой специалист, и собрался в родной Краснодар, ему пригрозили отобрать партбилет, если он самовольно покинет Челябинск. Более того, в парткоме намекнули, что это будет расцениваться как саботаж.

Поняв, что майор КГБ интересуется им совсем по другому вопросу, Чеурин успокоился и деловито произнес, как будто рядом на лавочке сидел пришедший на прием больной:

— Слушаю вас.

Дружинин пояснил, что остановил его по очень важному делу и попросил рассказать все, что он знает о Воропаеве.

Чеурин смутился, но стал рассказывать довольно обстоятельно:

— Работая в области, я приезжал на консультацию к Юрию Григорьевичу, — начал он. — Могу сказать одно — это большой профессионал! Причем врач, который все время ищет что-то новое. Но характер… Не дай бог работать с ним. Придирается к любой мелочи. При мне отчитывал почти матом медсестру, которая что-то пролила. А ведь женщина в возрасте. Или когда внедрял свой ультразвук… хоть одно слово против, сразу скандал.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Да недавно у себя в Краснодаре.

Сергей почувствовал волнение.

— В Краснодаре?

— Именно там. Меня ведь фактически приняли на работу в районную больницу. Вот только здешняя парторганизация с учета не снимает.

— Но у вас, насколько мне известно, в Краснодаре одна мать?

— Нет, есть еще сестра, только в соседнем городе, в Армавире.

Дружинин понимающе кивнул:

— Ладно, отвлеклись. Так где вы встретили Воропаева?

— На улице.

— Если можно, поподробнее.

— Мать после смерти отца в плохом состоянии, и я по утрам хожу за продуктами. В тот день иду на рынок, а навстречу он, Воропаев Юрий Григорьевич.

— Один?

— Нет, с ним был еще человек. Невзрачный такой, маленького роста, в кепке. Летом в кепке… чудак…

— Так, так. А в руках у него ничего не было?

— У Воропаева ничего. А вот у маленького не то портфель, не то чемоданчик.

— И что дальше?

— А дальше… не поверите. Я поравнялся с ними и приветствую: «Здравствуйте, Юрий Григорьевич!» А он вдруг повернул голову в сторону и сделал вид, что не знаком со мной. Странно, ведь он меня хорошо знает.

Сергей схватил Чеурина за плечи:

— Странно? Ничего в этом странного нет!

Чеурин непонимающе смотрел на Сергея, а тот продолжал:

— В какой день и час это случилось?

Молодой врач пожал плечами:

— Да утром, около восьми. Я пошел на рынок.

— А день? День какой?

— День… день… А, вспомнил! В тот день еще взорвался автобус. 12 июня! Может, слышали?

— Слышал.

Все было ясно. Наступила пауза. Сергею очень не хотелось выражать благодарность со слов: «Товарищ, Чеурин». И тут он вспомнил. Что на столе у Храбровицкого на отрывном календаре было помечено: «Чеурин Геннадий Игоревич. 16:00».

Дружинин подал руку:

— Геннадий Игоревич, благодарю. Вы нам очень помогли. Долго еще будете у нас?

Услышав похвалу в свой адрес, Чеурин смутился:

— Задержусь дня на три. Надо же с партийными делами разобраться. Да и кое-какие бытовые вопросы решить, тем более что жена у меня местная, уралочка.

Дружинин почувствовал прилив сил. Последняя зацепка, связанная с молодыми годами Крохмаля, сработала. Круг замкнулся!

— Геннадий Игоревич, большая просьба. Не выезжайте никуда из города, — сказал он, по-прежнему удерживая руку врача. — Я к вам зайду. Надо кое-что уточнить и снять с вас показания под протокол.

— Зачем?

— Когда зайду, объясню. Давайте адрес.

— Ну, как успехи, майор? — Исполняющий обязанности начальника Управления полковник Банных устало смотрел на сидящего напротив Дружинина. — По глазам вижу, что-то накопали?

— Есть кое-что, товарищ полковник, — откликнулся Дружинин. — Разрешите доложить?

Но Банных не ответил на просьбу, слово взял сам:

— Знаете ли вы, где произошел последний взрыв? — спросил он, и взгляд его стал серьезным.

— Знаю, в Клину.

— Конкретнее…

— Судя по полученной информации, рядом с каким-то кинотеатром.

Банных пронзил взглядом Дружинина:

— Черт с ним, с кинотеатром! Дело в другом. Невдалеке проходит Ленинградское шоссе. А по нему на охоту ездит… не догадываешься кто?

— Уж не Брежнев ли? — тихо произнес Сергей.

— Угадали, сам Брежнев. А раз так, трасса от Москвы до Завидово, места, где он охотится, считается трассой особого назначения. И вот в двухстах метрах от этой трассы происходит взрыв бомбы. Сильный взрыв! Намечалось, что бомба взорвется, когда народ будет выходить из кинотеатра. Но два человека вышли раньше, и взрывом убило только их.

Сергей внимательно слушал, а полковник мрачным тоном пояснил:

— Мне все это сообщил Царегородцев. Он в Москве и час назад звонил. О взрыве уже знают на самом верху. Все в трансе. Шутка ли, трасса особого назначения, и вдруг взрыв! Третий за три месяца! А если завтра четвертый? Где произойдет, остается только гадать. Кстати, Царегородцев спрашивал о вас.

Молчание Дружинину давалось с трудом, и он не выдержал:

— Простите, товарищ полковник, но четвертого взрыва не будет.

Банных даже приподнялся в кресле.

— Вы так считаете? Уверены?

— Так точно. Считаю и уверен. Мы обезвредим организатора взрывов.

Банных с интересом смотрел на Сергея:

— Тогда докладывайте, слушаю.

Дружинин обстоятельно изложил все факты, касающиеся Воропаева и его отношений как с Крохмалем, так и с краснодарским коротышкой Ходынским.

— А как же взрыв в Клину? — выслушав, спросил Банных.

— Не сомневаюсь, что и это дело рук Воропаева. Он последние дни находился в Клину.

Возникла пауза. Слышно было, как тикают напольные часы.

— Разрешите вопрос? — наконец сказал Дружинин.

— Спрашивайте.

— У Царегородцева есть кто-то на подозрении? Воропаев ведь только готовит взрывы, а осуществляют их другие.

Банных открыл ящик стола, достал какие-то записи.

— Царегородцев сообщал, что на подозрении некто Борисенков, детский хирург. Кстати, ранее проживал у нас, не то в Златоусте, не то в Миассе.

— Выясним, что это за птица.

Находясь под впечатлением доклада Дружинина и разговора с Царегородцевым, полковник Банных сидел за своим столом, обхватив голову руками.

— Что будем делать с вашим Воропаевым? — не меняя позы, спросил он.

Сергей достал из кармана листок бумаги.

— Считаю, надо срочно проводить обыск и арест. Вот его адрес, — он положил листок на стол и, немного смутившись, посмотрел на полковника. — Только почему вы Воропаева называете моим?

Банных выпрямился. Взгляд его был решительным:

— Да потому, что, если вы не докажете виновность Воропаева, отвечать придется вам, точнее, нам.

— Я готов!

— Храбрец… Как там у Горького: «Безумству храбрых поем мы песню». Что вы имеете на Воропаева? А ведь он известный в городе врач-психиатр. Он с нами не раз сотрудничал, когда нужно было сделать заключение о вменяемости арестованного. Да, он с Крохмалем знаком. Да, он и с этим коротышкой Ходынским тоже был знаком. Да, он находился и в Челябинске, и в Краснодаре в момент взрыва. И что? Что это доказывает?

— Шустов видел Воропаева, выходящего из дома Крохмаля вечером, в день взрыва.

— Воропаева? Точно его?!

Дружинин не ожидал такого энергичного возражения и смутился:

— Выходящий из дома Крохмаля человек прихрамывал, и Воропаев хромает.

— Ерунда. Многие хромают. Это не прямое доказательство вины. Вот если бы мы нашли взрывное устройство, которое он изготовил. Где готовил и как? Есть ответ?

— Вот мы и произведем обыск.

— А если ничего не найдете?

— Будем искать.

— Сколько? День, два, десять?

— Но дело, которое мы расследуем, крайне важно. И здесь все средства хороши.

Банных устало провел ладонью по лицу.

— Цель оправдывает средства? Это мы уже проходили в тридцать седьмом. Надеюсь, знаете?

— Знаю… Считаете, прокурор не даст санкции на обыск?

Банных не ответил, задумался, спросил:

— Когда вернется Воропаев?

— Как сказали в спорткомитете, завтра вечером легкоатлеты-бегуны прилетают из Москвы.

Банных поднялся, молча прошелся по кабинету, смерил взглядом Дружинина и решительно произнес:

— Нет, без санкций прокурора дать разрешение на обыск я не могу. Социалистическую законность надо соблюдать.

— Женя, привет! Дружинин… Мне нужна твоя помощь.

Сергей так громко говорил в телефоне-автомате, что стоящие в очереди невольно слышали его голос.

— Да не вопрос, — отозвался Минин. — Приезжай!

Выскочив из телефонной будки, Дружинин подбежал к стоявшему невдалеке «газику».

— Куда на этот раз? — спросил Акимыч.

— В Управление внутренних дел.

Евгений Минин, теперь уже начальник отдела, внимательно выслушал все новости, связанные со взрывами в Челябинске, Краснодаре и теперь уже в Клину.

— Так чем я могу тебе помочь?

Сергей с усталым видом сидел напротив.

— Ты не хуже меня понимаешь, что организатором взрывов является врач-психиатр Воропаев. Мне нужно в его отсутствие осмотреть его квартиру.

Минин подавил тяжелый вздох:

— Значит, КГБ без санкции прокурора нельзя, а угрозыску можно?

Допустим, не самому угро, а одному… как бы сказать лучше… одному из его подопечных. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да понимаю, как не понять.

— Есть у тебя на примете такой? — по лицу Сергея скользнула улыбка.

— Может, и есть. Да только вдруг все пойдет не так, не по плану? А у меня начальство строгое.

— Выдадим это за следственный эксперимент.

— Хитер… — Минин глянул на часы, поднялся. — Ладно, пошли.

…Пивной бар открылся в городе недавно и сразу же завоевал популярность. В этот вечер в двух его больших залах, как всегда, сидело много народу. В двух же небольших дальних залах было свободнее, но компании, которые здесь сидели, не всегда относились к почтенным людям города. Минин и Дружинин проследовали именно туда и присели на лавки за большим деревянным столом.

Пивной запах в зале перемешивался с запахом копченой рыбы и курева. Последнее было очень неприятно для некурящего Дружинина, но он быстро успокоился и осмотрелся. Да, публика, как говорят: «Та еще». Ладно что еще не дерутся. Минин же был спокоен. Видимо, посещать подобные заведения ему приходилось не раз. Завидев у входной двери человека в резиновом фартуке, он взмахнул рукой. Тот быстро подошел:

— Чего изволите?

— По одной для начала.

— Что так мало? — недовольно пробурчал человек в фартуке. — Пиво сегодня самый свежак!

Вместо ответа Минин, чуть наклонившись, прошептал:

— Гунин бывает здесь?

— Должен быть, — так же тихо ответил тот.

Несколько минут Минин и Дружинин потягивали пивко, поглядывая по сторонам. Наконец тот, что был в фартуке, встретившись взглядом с Мининым, повел головой в сторону двери. Вскоре в дверях показался человек высокого роста лет сорока. Летний костюм-тройка, гладко причесанные волосы, в руках трость — все это не гармонировало с остальной разношерстной публикой пивбара. Он не спеша прошелся между столиками и остановился, поскольку дальнейший путь ему преградил поднявшийся Минин:

— О, Гуня! Да чтоб мне пропасть… Сколько лет, сколько зим…

— Начальник… — единственное, что процедил Гунин в ответ, показав золотые зубы.

— Слушай, ничего не пойму, — Минин пришел в веселое расположение духа. — Тебе же еще года три сидеть?

— Начальник… — снова, теперь уже со злобой в голосе, произнес Гуня.

Известный квартирный вор Миша Гунин по прозвищу Гуня имел неплохие театральные способности:

— Обижаешь… — с пафосом произнес он. — Я уже два месяца, как по УДО. За образцовое поведение, так сказать.

Взгляд Минина стал серьезным:

— У меня к тебе дело. Пойдем на волю, покалякаем?

Гунин переложил трость из правой руки в левую, достал из кармана носовой платок и звучно высморкался:

— Чтоб я имел дело с вами, ментами? — гордо произнес он. — Да ни в жизнь… Уж лучше с самим чертом!

— Ну, как знаешь. Только я скорей поверю, что в районе Златоуста высадились марсиане, чем в твое условно-досрочное, — в голосе Минина появилась злость. — А помогать я прошу не мне, а…

— Майор Дружинин, Комитет государственной безопасности. — Сергей поднялся и показал удостоверение.

Увиденное произвело на Гунина впечатление. Если бы не трость, он театрально бы вскинул обе руки вверх, что означало «сдаюсь». Но он лишь тихо пробормотал:

— Что надо делать-то?

— Пошли на свободу, здесь душно, — сказал Евгений Минин и положил под недопитую кружку купюру.

Неоднократно судимый за квартирные кражи Миша Гунин, он же Гуня, был большой мастер своего дела. Узнав, что надо открыть квартиру в пятиэтажке-хрущевке, он не торговался, не просил время, чтобы сходить за нужными инструментами для взлома. Он только спросил: «Куда едем?» — и направился к стоявшему у пивбара автомобилю Минина.

Июньская ночь не очень располагала к тайному посещению чужой квартиры. Было 10 вечера, а вокруг светло. Все трое осторожно вошли в подъезд дома, где жил Воропаев. «Дальше я сам», — со знанием дела сказал Гунин и стал подниматься выше.

— Не надо ему мешать, — Минин остановил Сергея, который хотел было последовать за Гуниным.

— Слушай, а он что, ногтем будет открывать? — спросил Дружинин, когда Гунин поднялся на второй этаж.

— Обижаешь. У Гуни главный инструмент в его трости.

— Даже так?

Наверху раздался тихий щелчок. Это означало, что дверь в квартиру на втором этаже открыта. Сыщики быстро поднялись наверх.

— Ну как, справился? — спросил Минин.

— С таким замком ребенок справится, — не без гордости ответил Гунин и сразу же перешел к главному для себя. — Так что, начальник, я «ноги рисую»?

— Куда? А закрывать хату я буду? — тихо произнес Минин и схватил его за ворот пиджака. — А ну пошел с нами.

Квартира Воропаева представляла собой скромную «двушку», светлую, прибранную. Окна большой комнаты выходили во двор. Гуня озирался по сторонам, взглядом профессионала оценивая чужую квартиру. Минину это не понравилось.

— Иди, подожди в прихожей, — строго сказал он.

Сергей и Евгений тоже внимательно осмотрели квартиру. На первый взгляд ничего интересного. Лишь на кухне в шкафу стояли две жестяные банки из-под какао «Золотой ярлык». Одна была почти пустая, другая нераскрыта. Дружинин взял последнюю. Вес банки говорил о том, что ни пороха, ни поражающих элементов типа шариков или шурупов внутри нет, только какао-порошок. Ясно было, что если Воропаев и готовит взрывное устройство, то только не здесь. Да-а, маловато улик. Балкона у него нет. Что еще? Маленькая кладовка, которая годится для хранения швабры и тряпок с ведром — может, там что-то интересное?

Открыли дверь кладовки.

— Э, да здесь не швабра… — удивленно произнес Минин.

То, что увидели сыщики, мало походило на средства уборки квартиры. Швабры действительно не было. Зато имелось пластмассовое ведерко, из отверстия которого на боковой поверхности был виден конец шнура с вилкой. Рядом едва помещался аппарат, похожий на блок питания. Потом еще какой-то блок, для которого и предназначалась вилка для включения.

Сыщики приблизились вплотную и с интересом рассматривали незнакомое устройство.

— Там, внутри ведра, динамик, — сказал Дружинин.

Минин слегка наклонил ведерко.

— Кроме динамика, там еще что-то есть. По весу чувствую.

— А на днище какая-то ручка, — добавил Сергей. — Почти как у радиоприемника.

Несколько минут они рассматривали устройство, не решаясь его разобрать.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Минин.

— Только одно: это не взрывное устройство, которое мы ищем, — заявил Дружинин и добавил: — Давай-ка оставим это на завтра. Пусть эксперты разбираются.

— От участкового я узнал, что у Воропаева есть еще гараж. Ну как? Продолжим поиски? — предложил Минин.

— Нет, на сегодня хватит. Завтра я все факты выложу Банных, а он, думаю, добьется у прокурора разрешения на обыск.

На следующее утро Дружинин был в Управлении. Чувство того, что он на правильном пути, придавало силы. Но Банных куда-то уехал и появиться должен был не раньше часа дня. У Сергея было несколько часов свободного времени. Когда он наконец переступил порог кабинета, то неожиданно для себя услышал:

— Ну, что вы интересного вчера в квартире нашли?

Дружинин понял, что речь идет о квартире Воропаева, как и то, что за ними следили. Это его смутило, но полковнику Банных он выложил все факты, которые он считал заслуживающими внимания. Исполняющий обязанности начальника Управления выслушал и тяжело вздохнул:

— Опять вы про «Золотой ярлык». Десятки людей купили его в таких банках. А этот Воропаев чем хуже?

— Но экспертиза установила, что при взрывах в Челябинске и Краснодаре пороховой заряд был заложен в банку из-под какао.

— Экспертиза? Чья экспертиза?

— В УВД Минин ее организовал.

— Почему не наша?

— Это к Дедюхину вопрос. По нашим предварительным данным, порох был заложен в жестяную банку. Какую именно, уточнять не стали. Дело-то закрыли.

Затем Дружинин поведал все о загадочном устройстве, что хранилось в кладовке квартиры Воропаева. Банных задумался, потом спросил:

— Ну, и для чего оно? Может, это самогонный аппарат?

Сергей почувствовал волнение:

— Товарищ полковник, это не все. Я до вашего прихода побывал в местной психбольнице и узнал кое-что интересное. Оказывается, Борисенков, который, по предположению Царегородцева, устроил взрыв в Клину, два года назад был помещен в эту самую психушку как человек, который направо и налево кричал, что большевики убили царя Николая и всю царскую семью и грозился отомстить. А спустя год новая комиссия врачей-психиатров признала Борисенкова неопасным для общества, и он вышел на свободу. Не догадываетесь, кто был председателем комиссии?

— Уж не Воропаев ли?

— Так точно, Воропаев.

Банных переменился в лице.

— А вот это уже интересно. Получается, они знакомы?

Дружинин не ответил и продолжал:

— Но и это еще не все. В ваше отсутствие я заново просмотрел дело Крохмаля, и мне показалось странным следующее. В доме Крохмаля в прихожей были обнаружены отпечатки пальцев, не принадлежащие Крохмалю. Чьи они? Тогда, три месяца назад, разбираться не стали — Крохмаль написал посмертное покаянное письмо, и дело закрыли. А сейчас я не сомневаюсь, что это были отпечатки Воропаева, который последним был у Крохмаля и, скорее всего, подмешал ему яд в коньяк.

Выслушав Дружинина, Банных взялся за телефон. Разговаривал недолго.

— Да-да. Надо срочно увидеться, — последнее, что услышал Дружинин из разговора.

Положив трубку, Банных поднялся:

— Поехали, майор. Прокурор ждет.

Серебристый авиалайнер не спеша подъезжал к зданию аэровокзала. Жужжали двигатели, заканчивающие свою работу; стройной линией высвечивались огни иллюминаторов. Сергей Дружинин и двое оперативников со второго этажа здания наблюдали за происходящим. Невдалеке от них стояли встречающие: председатель спорткомитета Торговкин, в прошлом тренер легкоатлетов Игнатенко, еще несколько человек, а также родные и друзья спортсменов.

Наконец подали трап. Сергей и оперативники спустились этажом ниже и, показав удостоверения дежурному, вышли на летное поле. Поскольку Воропаева в лицо они не видели, а представляли только по небольшой фотографии из личного дела, вместе с ними к трапу самолета направился и Игнатенко, хорошо знавший Воропаева.

Спортсмены, военнослужащие, возвращающиеся из отпуска отдыхающие — разношерстная толпа быстро перемещалась к зданию аэровокзала. Сергей всматривался в лица, временами переводя взгляд на Игнатенко. Тот по просьбе Сергея должен был при виде Воропаева подойти к нему, поздороваться и завязать разговор. Но Игнатенко напряженно смотрел на парней и девушек в спортивных костюмах и с большими спортивными сумками. Впереди них уверенным шагом шел высокий человек лет сорока пяти, очевидно, глава делегации. Воропаева среди них не было.

— Герман! — окликнул его Игнатенко.

Тот подошел и, улыбнувшись, подал руку.

— Здравствуйте, Борис Васильевич. Спасибо, что пришли встречать.

Затем тот, кого звали Германом, сделал знак своим подопечным:

— Идите, ребята, там на площади для вас стоит автобус. Я минут на десять задержусь.

По разговору Германа и Игнатенко Сергей понял, что Герман его ученик, а ныне старший тренер сборной области. Разговоры же у них были в основном на спортивные темы, в первую очередь о предстоящей Спартакиаде народов СССР в Москве. Лишь в конце беседы Игнатенко как бы невзначай спросил:

— А где же тренер-консультант? Куда Воропаева подевали?

Герман усмехнулся:

— Если вы имеете в виду Юрия Григорьевича, то он приедет поездом.

— Поездом? Завтра?

— Не могу сказать. Мы пробыли в Клину три дня. Собирались уезжать, а он заявил, что ненадолго остается. У него там родственники.

— Так поездом или самолетом?

— Поездом, это точно. Он последнее время самолетами не летает.

Дружинин понял, что ему пора вмешаться:

— Простите, Герман. Меня зовут Сергей Никитич. Я пришел встречать Юрия Григорьевича, а его нет. Вы не могли бы объяснить, почему он предпочитает поезд, а не самолет?

Глава делегации устремил взгляд куда-то вдаль, видимо, размышлял, вспоминал. Потом перевел взгляд на Сергея.

— Сам не пойму. Год назад мы вместе летели в Ленинград. Я по своим делам, он — по своим. Так он признался, что в самолетах хорошо спит. А теперь, когда вернулся к нам работать тренером-консультантом — предпочитает ездить только на поезде.

— Может, фобия?

— Да не было у него никакой фобии. Он сам, насколько мне известно, лечит людей с фобиями.

Теперь настало время задуматься Сергею. Герман с Игнатенко подходили уже к зданию аэровокзала, а Дружинин все размышлял: «Поезд… почему именно поезд? Что ж, придется караулить Воропаева на вокзале».

Но и на вокзале не получилось. Из всех поездов, следовавших в последние дни из Москвы до Челябинска или проходящих через Челябинск, никто, похожий на Воропаева, на станции не сходил.

Он чувствовал, что стал ненавидеть поезд. Опять мотаться, лежа на полке, слушая храп или хохот попутчиков. Опять перекусывать бутербродами с чаем из граненых стаканов в подстаканниках. Сходить в вагон-ресторан? Нет, нельзя: под нижней полкой его чемодан, а в чемодане самое ценное, что у него есть — портативный генератор инфразвука под названием «Шмель». Такой ни на минуту нельзя оставлять без внимания. Мало ли что…

Почему «Шмель»? Да потому что единственный элемент в устройстве, который издавал звук, был преобразователь частоты, и звук его походил на жужжание шмеля над яблоневой веткой. Ему понравилось такое название, и он дал своему изобретению имя «Шмель». Конечно, сам принцип генерации инфразвуковых колебаний изобрел не он. Но какое это имеет сейчас значение? Дома остался еще один генератор — первый. Он тоже для него дорог, но он громоздкий. Его далеко не увезешь. А этот хоть по частям, но в чемодане. Сам же чемодан средних размеров. Такие берут с собой в отпуск или в командировку. Вот только перевезти самолетом не получится, в аэропортах багаж досматривают и проверяют.

Подремывая, Воропаев размышлял, вспоминая три взрыва и устроивших их троих смертников — так он называл Крохмаля, Ходынского и Борисенкова. С каждым пришлось повозиться, с каждым были проблемы. Проще всего дело обстояло с Валей Крохмалем, которого у себя дома он подверг инфразвуковой обработке. «Ты должен это сделать… ты должен…» — повторял он ему. Затем посадил в свою машину, довез до трамвайной остановки и вручил портфель с бомбой собственного изготовления. Крохмаль не ожидал тяжелых последствий взрыва и впал в прострацию. Пришлось вечером привезти его домой и уговорить написать покаянную. А дальше… дальше ничего не оставалось, как пустить в дело коньяк с ядом.

С коротышкой Ходынским было сложнее. Через две недели после того, как он с ним познакомился в поезде, легкоатлеты поехали на соревнования в Краснодар. Инфразвуковая установка и взрывное устройство лежали в чемодане. Но как войти в доверие к Ходынскому? Возможно, он уже забыл своего недавнего попутчика? Все решилось просто и даже комично, хотя первоначально в свою затею Воропаев мало верил. А затея была в следующем. Он разным почерком написал три заявления (кто бы знал, тот посмеялся бы…) о принятии в «Лигу низкорослых людей». Заявления были написаны на имя председателя «Лиги» Ходынского. Для коротышки, будущего террориста и человека, не дружащего с головой, он, Воропаев, вмиг стал ближайшим другом. А дальше, как и с Крохмалем, только «обработку» пришлось проводить в одноместном номере гостиницы. Главная же проблема возникла потому, что взрыв автобуса должен был произойти через пять минут, после того как в него войдут ненавистные Ходынскому рослые спортсмены. Взорваться должен был и сам Ходынский. Но случилось непредвиденное. Отъехавший с остановки автобус вдруг остановился, и из него вылез, а точнее, выбежал незадачливый председатель «Лиги», оставив портфель с бомбой в автобусе. А потом был взрыв!

С Борисенковым все оказалось еще сложнее. Хотя бы потому, что их встреча была случайной, к ней он не готовился. Несколько дней назад он с группой легкоатлетов-бегунов приехал в Клин на Всесоюзный кросс и там случайно на улице встретил Борисенкова. Когда два года назад Борисенкова арестовали за антисоветские призывы и направили на психиатрическую экспертизу, тот работал детским хирургом. Сейчас в Клину детский хирург сделался санитарным врачом при каком-то продовольственном складе. Борисенков узнал его и был рад встрече, ведь год назад Воропаев Юрий Григорьевич был главой медкомиссии, благодаря которой Борисенков вышел из ворот психушки.

При встрече Борисенков сразу вступил в разговор. Как и два года назад, он клял большевиков, убивших, по его данным, государя-императора и всю его семью. Как и два года назад, не боясь, что его услышат, Борисенков восклицал, что его долг отомстить, ведь по дороге, проходящей рядом с городом, проезжает, отправляясь на охоту, глава большевиков Брежнев со своей свитой.

…Воропаев вспомнил, как при этих словах он невольно оглянулся по сторонам. Насчет трассы он и не знал. Но почувствовал, как в нем просыпалось желание. И он прошептал самому себе: «Этот, пожалуй, подойдет…»

Подойдет? А где взять взрывное устройство? То, которое он вез, он передал в Краснодаре Ходынскому для подрыва. Жертвы? Их могло быть и меньше, не пробей поражающие элементы бензобак. Но ради возмущения народа, ради его политической активации и последующего наступления демократии все средства хороши. И все-таки где взять взрывное устройство?

Два дня подряд после тренировок и соревнований бегунов он прогуливался с Борисенковым, слушал его и поддакивал:

— Да-да, вы должны это сделать.

— А вдруг не получится? — хриплым голосом сомневался Борисенков.

— Получится, должно получиться …

Подобных разговоров Воропаев не боялся. Кто-то ненароком услышит? И что? Он всегда мог оправдаться, что ему, как врачу-психиатру, интересно знать ход мыслей человека с неуравновешенной психикой, к лечению которого он имел отношение. Борисенков был таким человеком. Но взрывное устройство… Как с ним быть? Первым решением было достать консервную банку с крышкой вроде банки из-под какао и соорудить на ее основе бомбу. А порох? А часовой механизм? А поражающие элементы? Нет, такое устройство можно было изготовить только дома.

Все решилось просто. Главе спортивной делегации Воропаев соврал, что здесь, в Клину, встретил своего дальнего родственника, потому хотел бы задержаться на пару дней. Просьба была удовлетворена, и он мог посвятить эти два дня обработке Борисенкова. И ведь получилось! В первую очередь благодаря тому, что у Борисенкова дома уже было готово взрывное устройство! И что интересно: оно было очень похоже на то, что мастерил он, Воропаев. Только в качестве корпуса взята не банка из-под какао «Золотой ярлык», а из-под обычного молотого кофе.

А дальше все как по маслу. Под вечер он пригласил Борисенкова к себе в одноместный номер гостиницы, усадил лицом к окну, дав для просмотра иллюстрированный журнал. За спиной Борисенкова была наготове собранная из деталей, что были в чемодане, установка «Шмель» — генератор инфразвука. Чтобы избежать расспросов, установка на всякий случай была прикрыта покрывалом. «Посидите пять минут. Я скоро приду», — сказал он гостю и, уходя, убрал покрывало, включив блок питания. Работа «Шмеля» была рассчитана именно на пять минут, после чего автоматически отключалась.

Затем он проводил Борисенкова до дома. Он знал, инфразвуковая пятиминутная обработка при данной мощности действует на человека в течение часа, не более. Поэтому, когда Борисенков скрылся в подъезде дома, он сел в отдалении на лавочку и стал наблюдать: пойдет не пойдет? Свершит свою месть или нет? Пришлось поглядывать и на часы.

Вскоре Борисенков вышел из подъезда. В руках у него был почтовый фанерный ящик, очевидно, взрывное устройство лежало внутри… Воропаев следил за ним. Он видел, как почитатель монархии, часто оглядываясь, суетился у выхода из кинотеатра, который до окончания сеанса оставался закрытым. Было ясно, бомба приводится в действие с помощью растяжки-проволоки, которую Борисенков протянул от ящика к ближайшей колонне.

Потом был взрыв. Сильный, но не такой, какой хотелось видеть. Массового подрыва не получилось. До конца сеанса оставались считаные минуты, когда на улицу вышли покурить два человека, очевидно, работники кинотеатра. Один из них и задел проволоку…

…В купе постучали.

— Чай будете? — строгого вида проводница приоткрыла дверь.

— Буду, — глухо ответил Воропаев.

— И мне чаю, — откликнулся пожилой пассажир, лежавший на нижней полке напротив и читавший какую-то книгу. Двое других, что лежали на верхних полках, спокойно спали, не реагируя на предложение.

Воропаев снова впал в раздумья, мысленно анализируя эпизоды, связанные со взрывами. Конечно, КГБ будет расследовать. Отсюда вопрос: не прокололся ли он, Воропаев Юрий Григорьевич, на каком-нибудь эпизоде, не оставил ли следов? Впрочем, следы всегда остаются, это он усвоил как любитель детективных романов. Вопрос в другом: насколько серьезны эти следы?

Челябинск… дом Крохмаля. Как он выходил из него в тот вечер после взрыва и после отравления Крохмаля, никто не видел. Никто? В прихожей дома горел свет. Он попытался его выключить, для чего снял с правой руки перчатку. Тут же споткнулся и невольно оперся рукой о дверной косяк. Оставил отпечатки? Возможно… Ну и что? Да их надо еще обнаружить.

Клин… Там его видели прогуливающимся вместе с Борисенковым. И что? Это же его пациент. Вот если Борисенкова арестуют, тогда дело худо. Этот сумасброд многое может выболтать.

И с Краснодаром неприятная история. Его видел Чеурин, тот самый, что сменил его в поликлинике Горбольницы № 1. Надо же такому случиться: один шанс из ста! Видел, да еще вместе с этим кретином Ходынским, который нес портфель с бомбой. Вот тут оправдаться трудно. А если еще найдут «Шмеля»? За свой первый стационарный генератор он не боится — объясниться можно. А вот за второй, что в чемодане? Вдруг разберутся, для чего? Тогда отвертеться будет трудно, если вообще возможно.

И какой вывод? Чемоданного «Шмеля» надо на время спрятать. Как? Он знает как.

…Когда проводница принесла чай, Воропаев уже интенсивно собирался.

— Куда вы? — удивилась она. — Вам же до Челябинска.

— Я передумал, — заявил он. — Я сойду раньше.

Хлопнула входная дверь, и вскоре на пороге появился человек среднего роста лет под пятьдесят. Высокий лоб, залысины и седеющие волосы делали его лицо запоминающимся.

— Кто вы такие? Что делаете в моей квартире? — голос вошедшего звучал, как с театральной сцены.

Все пятеро человек, составлявших оперативно-следственную группу, а также двое понятых невольно устремили взгляд на дверь.

Дружинин шагнул навстречу вошедшему:

— Гражданин Воропаев? — он достал служебное удостоверение. — Комитет государственной безопасности! Вы арестованы! Вот ордер на ваш арест.

На лице врача-психиатра обозначилась наигранная улыбка.

— Я арестован? Но за что?

— За подстрекательство и соучастие в совершении преступлений.

— Но каких? Если вы имеете в виду убийство президента Кеннеди, то это не я. А если убийство Льва Троцкого, то и это, к сожалению, совершил не я.

Дружинин наблюдал за Воропаевым. Видно было, что тот хорошо держится, подтверждая спокойствие пустой болтовней, но все же нервничает.

— Прекратите паясничать! — строго сказал Сергей. — Сейчас вы поедете с нами, и вам объяснят, о каких преступлениях идет речь.

В это время один из экспертов, а это был ведущий инженер одного из закрытых предприятий области, подал голос:

— Товарищ майор, прежде чем вы уведете гражданина Воропаева, я хотел бы задать ему вопрос. Скажите, для чего вам была нужна эта установка?

Воропаев окинул взглядом разложенные на столе отдельные части своего первого стационарного «Шмеля». Ответ у него, похоже, был готов заранее. А тут еще, кстати, оказались рядом двое соседей-понятых, то и дело поглядывающих на стол.

— Анна Глебовна, Виктор Петрович, — обратился он к понятым. — Поясните следствию, какая обстановка царила во дворе поздно вечером несколько месяцев назад.

Оба понятых молчали. Для них обыск в квартире не просто соседа, а уважаемого человека был шоком.

Анна Глебовна очнулась первой. Негромким голосом, порой сбиваясь, она рассказала, как хулиганили по вечерам подростки и как в один прекрасный в полном смысле слова вечер шумные компании вдруг исчезли.

— И чем же вы усмирили хулиганов? — спросил эксперт Воропаева.

— Инфразвуком, его воздействием на психику человека.

— Значит, мои предположения верны, — подытожил эксперт.

А Воропаев воспрянул духом. Голос его зазвучал уверенней:

— Есть еще вопросы?

Глядя на него, Дружинин почувствовал, что начинает злиться. Нити следствия выскальзывали у него из рук.

— Есть, но я буду задавать их в другом месте, — решительно произнес он.

Когда Воропаева увели, Дружинин попросил эксперта задержаться.

— Андрей Васильевич, — обратился он к нему. — Я в курсе, чем занимается ваше предприятие. Это определенные «штучки» морского базирования. Не сомневаюсь, что вы при этом затрагиваете все вопросы, связанные с морем, в том числе вопросы акустики.

Эксперт молчал, но, соглашаясь, едва заметно кивнул.

— Допускаете ли вы, — продолжал Дружинин, — что устройством, которое мы с вами только что видели, можно намеренно воздействовать на психику человека и толкнуть его на необдуманный, а порой и преступный поступок?

Андрей Васильевич достал сигареты, протянул пачку Сергею, тот отказался.

— Допускаю, — сказал он, закуривая. — Природа создает инфразвуковые волны, не спрашивая нас. Вы о «Летучем голландце», надеюсь, слышали?

— Слышал.

— Так почему же нельзя создать их искусственно? А эффект будет такой же. Но, поймите меня правильно: мы, конструкторы-разработчики, занимаемся решением своих задач. А на ваш вопрос могут дать ответ только медики.

— Связанные с акустикой?

— Правильно мыслите.

— Могу ли я узнать их мнение?

— Я обязательно проконсультируюсь и вам сообщу.

— Ну что, Дружинин? «А воз и ныне там», — как сказал бы баснописец Крылов.

В голосе полковника Банных звучали и насмешка, и обида. Только что Дружинин доложил ему обо всем, что случилось за день.

— Если Воропаев и преступник, то это очень изобретательный и хладнокровный преступник, — заключил он.

— Вот «если» и мешает, — нервно выговорил Банных. — Что мы добавили к уликам против него? Что он изобрел установку для отпугивания дворовых хулиганов? Так за это ему надо сказать спасибо. Осмотр гаража Воропаева ничего не дал. Никаких следов подготовки взрывного устройства обнаружено не было.

— В гараже… А дома были банки из-под какао.

— Да оставьте вы свое какао! — проворчал Банных. — Я о нем уже слышал.

Наступило молчание.

— Но если инфразвуком можно воздействовать на хулиганов-подростков, то почему нельзя делать то же самое со взрослыми? — нарушил молчание Дружинин.

— Такое заключение могут дать только специалисты. А нам нужно решать: держать под стражей Воропаева или отпустить, при этом извинившись?

— В кабинете было душно. Банных достал из небольшого холодильника бутылку минеральной, налил стакан себе и Сергею.

— Так что, Сергей Никитич, — невесело вздохнул полковник. — Если в течение суток не появятся веские доказательства причастности Воропаева к терактам, если не обнаружится то место, где он готовил бомбы, нам придется… сами знаете, что придется делать. — Банных окинул взглядом Дружинина: — Да садитесь вы. Чего стоите?

Сергей расположился в кресле напротив:

— Товарищ полковник, я считаю, что искать взрывное устройство или компоненты к нему сейчас нет смысла.

— Это почему?

— Потому что его и не должно быть.

— Поясните…

— Я ставлю себя на место Воропаева относительно событий в Челябинске и Краснодаре и прихожу к выводу, что для него первична цель, а уже потом средства достижения цели. Вот, к примеру, Воропаев спустя много лет встречает Крохмаля и узнает, что тот намерен убить свою жену, но не решается это сделать. Тогда Воропаев сам готовит бомбу, а для того, чтобы Крохмаль был более решителен, подвергает его инфразвуковой обработке. Примерно такая же ситуация была в Краснодаре. Где-то, возможно, случайно, Воропаев знакомится с Ходынским и узнает, что этот коротышка не только ненавидит высоких людей, но и готов совершить относительно их теракт. Тогда Воропаев, зная, что скоро приедет в этот самый Краснодар с командой легкоатлетов, готовит дома взрывное устройство и, приехав в Краснодар, обрабатывает нерешительного Ходынского инфразвуком. В результате то же самое сотворено в Краснодаре, только, в отличие от трамвая, взорван автобус.

— А с Борисенковым как?

— У Борисенкова, очевидно, было взрывное устройство, но другого типа. Оно и сработало.

Банных задумался.

— Значит, по-вашему, получается, что как только Воропаев приготовит взрывное устройство, он уничтожает все, что связано с его приготовлением?

— Так точно. Зачем ему лишние улики против себя? Он же не дурак. А вариантов уничтожения следов приготовления взрывного устройства много: можно их утопить в каком-нибудь контейнере, можно закопать. Собрать же новую бомбу, достать для нее все необходимое, если ты уже имеешь опыт, несложно. Повторяю, мы имеем дело с умным, изобретательным преступником.

Исполняющий обязанности начальника Управления достал из ящика стола какие-то записи, посмотрел, полистал, потом сказал:

— Ваши логические выводы не приблизили нас к доказательству виновности Воропаева, а, наоборот, отдалили. Судите сам: взрывное устройство он не готовил — нет доказательств. А обработка инфразвуком? Так он непременно скажет, что разрабатывал новый метод лечения. Неправильный? Возможно — от ошибок никто не застрахован.

Дружинин раскрыл свою любимую черную папку из кожи и протянул Банных лист бумаги:

— Вот показания Чеурина относительно его встречи с Воропаевым в Краснодаре за полчаса до взрыва автобуса.

Банных надел очки, внимательно прочел.

— Отвернулся, не поздоровался? И что из этого? Бывает… Может, Воропаев злобу затаил на молодого коллегу или даже на молодого соперника. Вы же сами мне рассказывали, что главный врач поликлиники, где они работали, красивая женщина… Чего молчите?

— Вы правы. В данный момент мне сказать нечего.

— Вы поймите, Воропаев известный в медицинских кругах области человек. Может, слышали громкое дело маньяка Пыжикова? Убивал, подонок, молодых женщин, обязательно блондинок и обязательно в красных туфлях. Комиссия психиатров признала — вменяем! Или дело братьев Корепиных? Ваш друг Минин не рассказывал?

— Слышал. Если не ошибаюсь, они вырезали целую семью.

— Еврейскую семью, которая собиралась в Израиль. Дело сначала хотели передать нам, но оказалось, что политики здесь нет — обычная уголовщина. Так вот, главаря этих нелюдей тоже обследовала комиссия на предмет вменяемости. В обоих случаях председателем комиссии был Воропаев. А по нашей версии, получается наоборот: доктор Воропаев сам преступник! Понимаете, что поставлено на карту?

— Понимаю… А на чем они попались?

— Кто они?

— Те, что вырезали семью.

Сергей часто так делал. Когда его поучали, он старался перевести разговор на другую тему. Банных это задело:

— Тьфу ты… Я ему про Ивана, он мне про Петра… На чем попались, если вам интересно — на облигациях. Помимо денег и драгоценностей, бандиты захватили и облигации. А номера облигаций были переписаны в записной книжке главы семьи. Вот бандитов и сцапали в сберкассе, куда они пришли, чтобы сдать облигации в обмен на деньги.

Банных немного успокоился, снова достал бутылку минералки. Предложил Дружинину, но тот отрицательно помотал головой.

— Ты что, обиделся? — переходя на «ты», спросил полковник.

— Никак нет, просто устал.

— Вот и я того же мнения. Вижу под глазами у тебя синие круги. Иди-ка отоспись. Даю тебе еще сутки на Воропаева. А уж если не получится, извиняться тебе.

— Разрешите идти?

— Иди…

Но едва Дружинин шагнул к двери, как полковник Банных окликнул его:

— Подожди… — Он подошел к Сергею, посмотрел в глаза и после небольшой паузы сказал: — Насколько мне известно, ты, Дружинин, родом с Урала?

— Так точно.

— Не желаешь перевестись к нам? В наше Управление? У тебя в Оренбурге мать и сестра. Если будет от тебя рапорт, поддержу. Ну, чего молчишь?

Сергей крепко прижимал к себе свою кожаную папку. Взгляд его был отведен в сторону

— Благодарю за доверие, — тихо сказал он.

— Так «да» или «нет»?

— Дайте мне подумать, выспаться…

Но выспаться не получилось. Засыпал Сергей плохо, все не отпускала мысль: «Даю тебе еще сутки». А что за сутки можно сделать? Наверное, многое. Но что конкретно? И еще: «Извиняться придется тебе».

Проснулся он в шесть утра. Из открытого окна доносилось пение птиц; шелестела тополиная листва. Июньское утро было в разгаре. Утро… ну, и что же ты, ты же вечера мудреней? А мысли, как и вечером, невеселые, хоть он и уверен: теракты провоцирует Воропаев. Но доказательства, как считает начальство, хилые. А хилые потому, что он чего-то не учел, что-то важное не принял во внимание.

Ладно, хватит заниматься самобичеванием! Утро есть утро: зарядка — холодный душ — творожный сырок — бутерброд и чай. А в голову все лезет: «Извиняться будешь ты». Извиняться перед этим самодовольным типом, перед фактическим преступником? Сергей вспомнил, как насмешливо и даже нагло вел себя Воропаев, войдя в свою квартиру. С каким презрением смотрел он на членов оперативно-следственной группы. Будь у него в руке трость, как у вора Гуни, или что-то подобное, он наверняка бы замахнулся на присутствующих. К счастью, кроме небольшой спортивной сумки, у него в руках ничего не было.

Стоп! Сергей едва не выронил стакан с чаем! Кроме небольшой спортивной сумки… Но почему? Он что, в десятидневную поездку отправился с одной спортивной сумкой? В такую всего-то войдут туалетные принадлежности, бритвенный прибор, книга для чтения да небольшой запас еды на дорогу. Негусто… А ведь при нем должны быть спортивный костюм, спортивная обувь, пара сорочек, домашние тапочки, белье. А может, еще что-то, что он не хотел, чтобы видели другие?

Краснодар, Клин, затем пересадка на поезд в Москве. И дорога поездом. Поезд он предпочитал. Нет сомнения, у Воропаева, кроме небольшой спортивной сумки, должно быть что-то еще из вещей: может, большая сумка, может, чемодан? Вот что надо искать!

Выхватив из кармана пиджака записную книжку с телефонами, Сергей быстрым шагом устремился к дежурной по этажу, у которой на столике стоял телефон. Набрал нужный номер. Отчества главы делегации легкоатлетов он не знал, знал только имя:

— Герман? Извините за ранний звонок. Это Дружинин, КГБ. Мы с вами познакомились на летном поле.

— Ничего, бывает… — сказал Герман в ответ. — Что у вас за проблема?

— Герман, пусть мой вопрос покажется вам странным, но мне очень нужно знать, с каким багажом ездил с вашей командой Воропаев?

Вопрос для Германа, главы делегации, действительно показался странным, но ответ был вполне конкретным:

— При нем был черный чемодан средних размеров и небольшая спортивная сумка на ремне через плечо.

— У чемодана были какие-нибудь приметы?

— Да чемодан как чемодан… А что вас вдруг заинтересовало?

— Герман, пожалуйста, может, вспомните что-нибудь?

Возникла пауза. Потом раздался голос, уже не похожий на голос сонного человека:

— Вспомнил! У чемодана ручка была обмотана изолентой… синей изолентой. Наверное, истерлась.

Сергей перевел дух:

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Затем он также быстрым шагом пошел к себе в номер, но на полпути вдруг замер — стрельнуло в коленный сустав. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом, прихрамывая, дошел до своей двери.

Что дальше? А дальше думать… Думать!

Чай так и остался недопитым, а Дружинин размышлял. Воропаев не прибыл на железнодорожный вокзал. Оперативники, дежурившие там, его наверняка бы засекли. Значит, он сошел где-то раньше и до Челябинска добрался на автобусе или на такси.

В номере, где проживал Дружинин, были различные справочники по городу и области; были и справочники по движению поездов. Один из них он открыл. Так Москва — Челябинск… ближайшие остановки Миасс и Златоуст. А если Воропаев добирался проходящим поездом? Все равно: Миасс и Златоуст.

Надо немедленно искать! Оптимизма в поиске добавило то, что Акимыч со своим «газиком», несмотря на половину восьмого, исправно поджидал во дворе.

— В Миасс поедем? — весело спросил Сергей.

— Поедем. — Акимыч, не докурив папиросу, бросил ее в ближайшую урну.

— А до Златоуста?

— Да хоть до Москвы.

— Тогда поехали!

Больше всего Сергей боялся, что Воропаев положит свой чемодан в ячейку автоматической камеры хранения. Это в значительной мере затруднило бы поиск. Но опасения его оказались напрасны: ни в Миассе, ни в Златоусте автоматические камеры хранения еще не были установлены.

Очутившись на вокзале в Миассе перед обычной камерой хранения, Сергей показал удостоверение и для опознания предъявил фотографию Воропаева худощавому молодому человеку, который обслуживал пассажиров с багажом. Фото Воропаева, сделанное во время появления его в своей квартире, было уже не 4х5, как для документов, а на бумаге формата 9х12. Парень повертел фотографию в руках и помотал головой, что означало: не видел. Сергея это не удовлетворило, и он прошелся между рядами отданных на хранение вещей. Черного чемодана с ручкой, обмотанной синей изолентой, не было.

Следующим, если брать отдаленность от Челябинска, был Златоуст. Но, увы, картина была та же самая. Человек, принимающий и отдающий вещи, кстати, чем-то похожий на своего миасского коллегу, Воропаева не признал. И чемодана, как ни искал его Дружинин, тоже не было.

Огорченный неудачей, Сергей вышел на площадь перед вокзалом. Акимыч безмятежно курил, стоя у «газика». Сергей приоткрыл переднюю пассажирскую дверь, присел на сиденье. Пахнуло жаром неостывшего мотора. Сергей снял пиджак, вздохнул. Куда теперь? Еще дальше до Бердяуша?

— Что, Никитич, голову повесил? Не нашел, чего надо? — подал голос Акимыч. — Чемодан, поди, ищешь?

— Чемодан. А ты как догадался?

— А что еще ищут в камерах хранения?

— Тоже верно. Но вот не нашел.

— А ты на автовокзал загляни. Там тоже есть камера хранения. — Акимыч погладил прокуренные усы и взялся за следующую папиросу.

Сергей очнулся:

— В самом деле есть?

— Есть, не сомневайся. Акимыч старый чекист. Все знает, что и где расположено в городе и области.

Действительно, при автовокзале была небольшая камера хранения. И в точку! Когда Сергей показал фотографию Воропаева, грузный, неприятный на вид приемщик, не раздумывая, пробасил:

— Помню этого типа. Вчера чемодан сдавал. Привередливый такой.

— Почему привередливый? — спросил Дружинин и почувствовал, как забилось сердце.

Приемщик пояснил:

— Подает мне чемодан и все приговаривает: осторожней, осторожней. Я ему: да не боись, папаша. А он как взорвется: ты мне не тычь! Я с тобой гусей не пас!

Чемодан с ручкой, замотанной синей изолентой, скромно стоял на верхней полке. Забрать его можно было только после составления акта изъятия. Для этого Дружинин пригласил начальника станционного отделения милиции. Уже в самом отделении чемодан водрузили на стол и раскрыли. Сергей убрал несколько пакетов, в которые были уложены спортивный костюм, смена белья, сорочки и прочие вещи, до которых ему не было дела. Его интересовало совсем другое.

Он недолго смотрел на то, что оставалось внутри. То же самое, что и на квартире Воропаева, только меньших размеров. Милицейский начальник, немолодой капитан, и двое его подчиненных с удивлением смотрели на незнакомые детали и агрегаты, что в сборе назывались источником инфразвука.

— Это, товарищ майор, то, что вы искали? — спросил у Дружинина начальник милиции.

— Именно то.

— И что теперь?

— Что теперь? Теперь все ясно, — облегченно вздохнул Сергей и начал укладывать пакеты с вещами обратно в чемодан.

Это был не допрос — скорее, разговор. Протокол не писали, допросы под протокол пойдут после, когда к делу подключатся следователи КГБ и прокурор области. И комната, где сидели Банных, Дружинин и напротив них Воропаев, совсем не походила на камеру следственного изолятора.

Первую минуту Сергей Дружинин вглядывался, внимательно изучая человека, который более трех месяцев был, как говорят, за кадром. Воропаев внешне выглядел спокойным. А может, просто казался таким. Наконец Банных едва заметным кивком дал понять: начинай.

— Юрий Григорьевич, мы могли бы сейчас выложить на стол все вещественные доказательства, все письменные показания свидетелей, все заключения экспертов по поводу содеянного вами. Мы прекрасно знаем, как, каким образом вы толкнули на преступления граждан Крохмаля, Ходынского и Борисенкова. Но этим займутся следователи. А мы хотим только одного: понять, зачем вы это делали?

Говорил Дружинин ровным спокойным голосом, готовый к тому, что Воропаев будет, наоборот, говорить на повышенных тонах, как недавно в своей квартире, и при этом иронично переспрашивать, что значит «делать это». Но Воропаев молчал.

Тогда Сергей положил на стол черный чемодан с синей изолентовой ручкой. Раскрыл.

— Ни я лично, ни товарищ полковник не можем понять, как вы, известный врач и талантливый изобретатель, дошли до такого, что встали на путь преступления?

В это время дверь кабинета приоткрылась, и на пороге показалась знакомая фигура срочно прибывшего Царегородцева. Войдя, он тут же дал знак: «Сидите, сидите, не вставайте» и сам бесшумно присел на свободный стул.

Воропаев по-прежнему молчал, а в разговор вмешался полковник Банных:

— Как вы, человек благородной профессии, врач, вместо того чтобы лечить людей, намеревавшихся совершить дурной поступок, а точнее, преступление, наоборот, толкаете их на совершение этого преступления? Не могу понять.

Воцарилась тишина. Лишь из приоткрытого окна доносились звуки улицы. И вдруг раздался негромкий голос:

— И не поймете.

От неожиданности Дружинин даже вздрогнул. Это Воропаев впервые заговорил.

— Так вы нам поясните, может, и поймем, — в голосе Банных прозвучала ирония… — Объясните, ради какой цели нужно было приносить в жертву жизнь и здоровье невинных людей?

Воропаев поднялся, и это был сильный ход с его стороны. Из обвиняемого он превратился в оратора, выступающего с трибуны.

— Я боролся за демократию в стране, — гордо произнес он.

— Такими методами?

— А какими еще? Наш народ надо всколыхнуть, надо сделать его активным, готовым бороться за свои права! Почему во Франции, в Италии, в других странах Европы при малейшем повышении цен десятки тысяч выходят на демонстрации? А у нас? Народ, как стадо баранов. Куда направят — туда и идет. Знаете анекдот про веревочку для повешения: «Свою из дома взять или казенную дадут?»

— Знаем. Оставьте анекдот при себе.

Но Воропаев все больше распалялся. Стоя, он начал жестикулировать.

— Правда, и у нас есть исключения. Знаете, что произошло в Новочеркасске в июне шестьдесят второго года?

— И это знаем.

— И я тоже знаю. Значит, наш народ что-то может! Надо только его растормошить, сделать активным, привить ему чувство свободы.

— Взрывами?

— А хотя бы и взрывами.

— Но ведь погибнут люди! — Банных тоже начал распаляться.

— И что? Народовольцы тоже устраивали взрывы, бросали бомбы в царя, в градоначальников, в министров. Простые люди тоже при этом страдали. А как иначе?

— Вы плохо знаете историю, — вмешался в разговор Дружинин. — Владимир Ильич Ленин по поводу террористов сказал: «Мы пойдем другим путем».

Воропаев перевел взгляд на Сергея:

— Молодой человек, не надо меня укорять в незнании истории. Да, большевики пошли другим путем. Но они не осудили никого из террористов. Более того, именами Желябова, Каляева, Перовской названы улицы. И молодому поколению подаются они как герои.

Воропаев стих. А Банных решил, что пора сказать главное:

— Гражданин Воропаев, еще не поздно раскаяться, сделать чистосердечное признание.

Воропаев продолжал стоять, как будто сказанное им было последним словом на суде.

— Раскаяться? Мне не в чем раскаиваться! На суде я скажу то же самое, а может быть, и больше. И адвоката мне не надо. Я сам себе адвокат!

Стало ясно — продолжать дальше разговор нет никакого смысла. Банных нажал кнопку звонка. Вошел дежурный.

— Уведите…

Когда Воропаева увели, Царегородцев подошел и, за руку поздоровавшись с Банных и Дружининым, сказал:

— Присядьте, товарищи. Есть разговор. Во-первых, благодарю за успешное завершение операции. Я ее назвал «Операция “Взрыв”».

Банных и Дружинин разом поднялись:

— Служим Советскому Союзу!

Снова присели. Их взоры обратились на срочно прибывшего из Москвы генерал-лейтенанта. И полковник Банных, и майор Дружинин ждали, что скажет Царегородцев. Тот обдумывал недолго. Глянул на часы.

— Сейчас четырнадцать тридцать по местному времени. На двадцать ноль-ноль, — он обратился к Банных, — собирайте актив Управления. Буду выступать. Но, забегая вперед. Давайте поразмыслим: по какой статье классифицировать содеянное Воропаевым? Не буду открывать дискуссию: «Террористический акт» или «Склонение лиц к совершению террористического акта». Юристы разберутся. Дело в другом. Помните события трехмесячной давности? Тогда я вас, майор, отчитал за намек на раннее прекращение дела этого…

— Крохмаля, — подсказал Дружинин.

— Да-да, Крохмаля. А все потому, что у нас в Советском Союзе не было террористических актов. Покарать неверную жену в понятие теракта не входит. Но сейчас, после событий в Краснодаре и в Клину и действий Воропаева, в которых он признался, придется констатировать, что террористические акты у нас имеют место. Да еще если этот Воропаев на суде скажет, что и десять минут назад? Скажет, что замышлял взрывы во имя демократии, хотя сам лично не совершал.

— Если дело дойдет до суда, суд будет закрытым, — сказал Банных.

— И что толку? Все равно информация о произошедшем просочится. А дальше все пойдет по накатанной дорожке. Поднимут головы наши диссиденты — как-никак подсудимый делал все для торжества демократии. Будут кричать, что он чист, что у него выбили признания. И зарубежные «доброжелатели» быстро откликнутся.

— А если поставить вопрос о вменяемости Воропаева? — спросил Сергей.

— Очень умно! Известный врач-психиатр сделался невменяемым. Думаете, в это поверят?

Несмотря на то что рядом находились некурящие, Царегородцев достал портсигар, щелкнул зажигалкой и затянулся папиросой.

— Товарищи офицеры, ситуация непростая. Думаю, все решать будет наше высшее политическое руководство. Так что, полковник, — обратился он к Банных, — встретимся в двадцать ноль-ноль. Присутствуют только начальники отделов. А вам, майор Дружинин… впрочем, нет — подполковник Дружинин, большое спасибо!

Сергей резко встал по стойке «смирно».

— Служу Советскому Союзу! — четко выговорил он, как и несколько минут назад.

В это время дверь в комнату приоткрылась и заглянул дежурный офицер:

— Разрешите? Товарищ полковник, звонит секретарь обкома. Срочно!

Извинившись, Банных вышел. Сергей понял, что и ему пора.

— Разрешите идти?

— Идите.

Но едва Сергей сделал пару шагов, как генерал-лейтенант Царегородцев остановил его:

— Отставить. Дружинин, вернитесь. Присядьте.

Царегородцев притушил папиросу и задержал взгляд на лице Сергея.

— Вот что, Дружинин, не буду скрывать, у меня нехорошие предчувствия. Боюсь, эти три взрыва только начало того, что называется «терроризм». Попытки угона самолета, понятно, тоже теракты, но другого плана. А вот взрывы — это очень серьезно. Да и за рубежом террористы активизировались — читаешь, наверное, газеты. Ну а теперь главное. Для борьбы с терроризмом я хочу сформировать отряд под названием «Антитеррор». С этой целью я представил служебную записку нашему новому руководителю Юрию Владимировичу Андропову. Думаю, решение о формировании отряда будет положительным.

Царегородцев по-прежнему смотрел в лицо Дружинину, как бы угадывая, каким будет его ответ на предстоящее предложение.

— Считаю, что вы подойдете для службы в таком отряде. Как, согласны? — он сделал паузу. — Я могу перевести вас к себе приказом. Но дело новое и серьезное. Поэтому я хотел бы услышать от вас согласие.

«Вот это поворот событий! — мелькнуло в голове у Сергея. — Два дня назад Банных предложил перевестись к ним в Челябинское Управление. И вот теперь предлагают еще выше, в Москву, в отряд «Антитеррор».

— Ну, чего молчишь?

— Товарищ генерал-лейтенант, а могу я подумать?

Сергею показалось, что на суровом лице Царегородцева обозначилась едва заметная улыбка.

— Слушай, я на твоем месте ответил бы примерно так же. Думать в нашем деле надо не меньше, чем в любом другом. А может, даже и больше. Ладно… Что у тебя с ногой? Вижу, хромаешь?

— Старая травма двухлетней давности… колено.

— Вот и лечи пока. А где-нибудь через месяц я тебя найду.