Характерным признаком настоящего времени можно считать веру в право и в прочность результатов национальных движений. Мы склонны даже думать, что тот народ, который утратил свое национальное сознание, погибнет. С внешними проявлениями этого сознания, а именно с резко выраженной формой национальной гордости, мы встречаемся при всех поворотах в судьбах европейских народов.

Не всегда было так. Космополитизм прошлого столетия, например, иначе смотрел на дело. Само понятие «национальное сознание» указывает на то, что оно не всегда существовало. Ибо что же такое национальное сознание, как не историческое развитие единомыслия всех соплеменников в существенных вопросах как обособленного, так и совместного существования? Мы находим его в представлениях и чувствах отдельных лиц – как целое, как не зависимая от единичных индивидуумов сумма понятий, она составляет силу, которая возбуждает, воодушевляет и увлекает.

Характер национального сознания как исторического двигателя изменяется вместе с временем; в настоящее время оно по преимуществу политическое: естественным его следствием является национальное государство.

Такой характер понятие это, имеющее ныне почти силу логического требования, приняло недавно, представляя результаты политической и научной работы мысли девятнадцатого века. Если мы с этой ступени развития оглянемся назад на более раннюю эпоху истории нашего народа, то мы увидим, что национальное существование ставило тогда совершенно противоположные требования: в эту эпоху отрицалось национальное государство, политический прогресс нации шел совершенно в других направлениях; национальное существование опиралось тогда единственно только на веру в естественную связь соплеменников. Между этими крайностями, с одной стороны отрицанием всякого национального государства, а с другой – абсолютным требованием именно общего национального государства, колебалось немецкое национальное сознание со времен Цезаря до настоящего времени, и понятно, что переходные ступени в поступательном движении от одной из этих крайностей к другой представляют высшие фазы национального развития вообще.

Тацит во второй главе своего сочинения «Германия» о наших предках рассказывает следующее: в своих древних песнях, единственных их исторических источниках, они прославляют бога Туискона, рожденного матерью-землей, и его сына Манна как родоначальников и основателей их рода. Манну приписывают они трех сыновей, по именам которых названы племена, живущие ближе всех к океану, ингвеонами, живущие посреди – герминонами и остальные – иствеонами. В этом рассказе выражается взгляд на естественное единство нации, взгляд, опирающийся на мифологические символические данные; в этом только предании, и ни в чем больше, сознание национального существования. В содержании предания вместе с тем достаточно определяется отличие от других народов: оно касается не только происхождения германцев, но и происхождения человека вообще; отцом родоначальников этих трех народностей является Манн – мыслящий, духовно одаренный муж, в полном смысле слова человек; сведения же о том, что предшествовало Манну, теряются во мраке божественного происхождения. В предании этом высказалось естественное национальное сознание, подобное тому, какое мы находим в более древние времена у эллинов: у последних одни лишь соплеменники считались людьми в полном смысле этого слова, в силу их божественного происхождения; им противопоставлялись иноплеменники как люди низшего порядка, как варвары. Потому-то и не было необходимости давать отдельные названия чуждым национальностям: все они в совокупности назывались варварами; только в более позднее историческое время принадлежавшее кельтской массе населения название вельши (Wälsche[1]) было подхвачено германцами и сделалось общим германским названием для кельтов.

Гордого сознания принадлежности в силу естественного происхождения к единственному вполне человеческому, избранному народу было вполне достаточно для основы национального единства: в каком же еще подтверждении нуждалось это единство? Разве требовалось единство государства? Если бы даже уровень культуры и политическое счастье делали это единство тогда осуществимым, то как мало могло бы это способствовать более блестящему проявлению божественных свойств национальных судеб! В этом отношении не было даже никакого повода к образованию политического национального сознания.

Отсутствие политического национального сознания ясно обнаружится и тогда, когда мы вместо национальной совокупности остановим свое внимание на отдельных личностях, в состав ее входивших. Германцы – возьмем ли мы северные и южные племена, или вождей первого и четвертого столетий, – все так похожи друг на друга[2], что до чрезвычайности легко смешать их. Единство типа еще не нарушилось ни в силу дифференцирования экономической культуры, ни вследствие различных разветвлений и обособлений в духовной жизни. Зачем при таком однообразии индивидуального существования понадобились бы высшие постепенные сочленения, как то требуется для создания единого государства? Такому состоянию и соответствовало именно раздробление государства.

Такое раздробление и совершилось в значительном размере. Нация распалась на множество мелких народностей, которые в свою очередь расчленились на военно-генеалогические группы приблизительно в тысячу душ, на так называемые сотни. Сотня (Hundertschaft), опираясь на единство естественного происхождения, являлась единственным законным и прочным исходным пунктом в этом постепенном подразделении. Правда, несколько сотен обыкновенно сливались на более или менее долгое время в одно племя; но роковые случайности, борьба и переселения, победы и поражения легко отрывали ту или другую сотню от прежних союзников и заставляли ее примыкать к другим племенам. Так создавалось и исчезало немало народностей в течение дюжины поколений, в продолжение которых мы можем проследить германскую жизнь древних времен, и только историческая песнь сохраняет воспоминания о подвигах и о гибели исчезнувших народов. Это было такое политическое состояние национального существования, которое лучше всего можно сравнить с жизнью низших животных организмов: и здесь такое же легкое и безопасное распадение сложных особей на их более простые члены, за которым следует изменчивое соединение последних в новые более или менее сложные организмы.

Этот период времени, а с ним вместе и обоснование национального сознания на первоначальном естественном единении, символически выраженном в предании о происхождении, начинает исчезать во втором или в третьем столетии после Р.Х. Первую брешь сделало вторжение германских народностей в пределы Римской всемирной империи: каким образом, при сопоставлении с бесконечным культурным превосходством империи, могла устоять гордая мысль о превосходстве германцев во всех отношениях над всеми другими народами на всех поприщах жизни? Затем мировоззрение это подрывается еще сильнее под влиянием христианства, проповедующего братство народов. Но силы эти не могли окончательно победить это мировоззрение, уже потому не могли, что Римская империя и христианство оказали свое влияние только на южные и западные ветви германских племен. Не могло искоренить это воззрение и новое германское внутреннее развитие.

Между отдельными народностями существовали уже общие религиозные союзы во времена Цезаря и Тацита. Были ли эти союзы предвестниками больших политических союзов позднейших племен? По отношению к некоторым племенам такое предположение весьма вероятно; вполне верно то, что нельзя приписывать одному только какому-нибудь причинному фактору возникновения столь существенных еще и в настоящее время отличий между главными племенами: баварцами, швабами, алеманнами, франками, саксами? Старое политическое устройство мелких народностей пережило свое время; эти народности стремились к группировке в высшие единицы; успехи материальной культуры требовали более обширных союзов. Это был противовес Риму, который с третьего столетия был больше занят нападением, чем обороною, что должно было соединять мелкие слабые народности в государственные прочные союзы; еще некоторые другие причины обусловливали объединение отдельных германских племен начиная с третьего по пятое столетие.

С возникновением этих племен и идея символического естественного единства немцев вступила в последнюю фазу внешнего своего проявления. Правда, и теперь продолжают возникать генеалогии племен, но как мог удержаться до тех пор распространенный взгляд на племенное постоянство при постоянном перемещении народов во время великих переселений, при тех ударах судьбы, какие постигали далеко от родины на чужой стороне готов, вандалов, бургундов и свевов? Племенное сознание перерастало первобытное сознание, опираясь уже не на естественные связи, а на общность исторических судеб.

Доказательством сказанного могут служить дошедшие до нас первые проблески племенного сознания. В прологе к «Салическому закону», относящемуся к концу пятого и началу шестого века, племя франков восхваляется как знаменитое и созданное Богом[3], символически-естественное национальное сознание звучит еще в содержании племенной саги. Но когда народ прославил себя своими природными качествами, своей военной силой, верностью в исполнении договоров, глубокомыслием в советах, благородством духа и тела, смелостью, быстротой и силой воли, он выражает уже свою племенную гордость в следующих словах: «Это тот народ, который в храброй и смелой борьбе свергнул с себя тяжелое иго римлян; по принятии же христианства франки украшали золотом и драгоценностями изображения святых и мучеников, которых римляне сжигали, прокалывали мечом или бросали на съедение диким зверям».

С течением времени племенное сознание принимает все более и более определенный исторический характер. Так, например, оно получает свое выражение в преданиях, в которых история племен излагается в великой судьбе их героев, также в позднейших сочинениях Иордана и Павла Диакона, всецело проникнутых отпечатком племенного сознания; но нигде оно не выразилось так высокомерно, как у франков. С гордостью они называют себя перед одним из пап восьмого века великодушным, народом франков[4], а в одном римском сочинении того же времени, в котором св. Петр просит у франков помощи, этот святой называет их своими приемными сыновьями, так как известно-де, что франки гораздо больше других народностей, живущих на земле, преданы божественному посланнику Петру.

Не подлежит сомнению, что победа, одержанная этим племенным сознанием над старонациональной символикой естественных связей, представляла серьезную опасность для немецкой народности как целого. Под его влиянием, упрочившимся благодаря далеким переселениям, благородные племена Востока, готы и лангобарды, вандалы и свевы, утратили свои немецкие названия.

По особому благоволению судьбы возникло чрезвычайно важное политическое расширение владений именно там, где наиболее сильно развита была племенная гордость. Франки не ограничивали свои честолюбивые замыслы одной той областью, которую занимало их племя; королевская династия Меровингов, начав подчинением салических франков, занимавших область по Шельде, покорила все другие франкские племена и приобрела господство над алеманнами, тюрингами и баварцами. Этим путем, конечно, не могло возникнуть единое немецкое государство, которое включало бы в себя все племена. Меровинги были далеко не в состоянии утвердиться как единственные властители на правом берегу Рейна; их владычество носило здесь характер азиатских деспотий; оно ограничивалось главным образом хозяйственными требованиями и военными претензиями; о едином франкском правительстве почти не было и речи; племенные государства оставались обособленными типами государств, управлявшихся собственными князьями.

Меровингское государство отнюдь не состояло из одних только чисто немецких племен, расположенных к западу от Вогезов. Не менее распространилось оно на юг, в Бургундию и Прованс, в Среднюю Францию и Аквитанию: рядом с германской частью государства появилась романская его часть.

При такой двойственности отношений не могло развиться отличительное немецкое сознание единства государственного строя. Племенное сознание склонялось на сторону единства немцев, хотя и встречало препятствия для полного своего проявления; для государства же как целого развилось лишь политическое сознание господствующего класса, которое писателями того времени как вовне, так и внутри государства, совершению правильно отмечалось как франкское. Это сознание далеко не было национальным, немецким. Оно указывало лишь на факт наличности свободы и политического развития господствующих классов. Оно сохранило свои следы во французском слове franc, в итальянско-португальско-испанском franco; в верхнегерманском наречии мы впервые заимствовали это слово в указанном смысле из французского языка, а именно в новейшем изменении: «frank und frei».

На рубеже седьмого и восьмого столетия это государство как единое, в указанном выше значении этого слова, перешло из рук вымиравшей старокоролевской династии в руки Каролингов. Первые правители новой династии восстановили его в его прежнем объеме; Пеппин расширил владения в Италии. Карл Великий унаследовал власть, задачи и даже планы Пеппина; при нем Франкское государство становится всемирным государством, придвинувшись к центру классических традиций – Риму, а вместе с тем, стало быть, и к центру тогдашней новой духовной жизни – папству. Коронование императора и образование Западной империи рядом с Восточной Византийской сделали с начала девятого века, очевидным для всех все приобретенное ценою тридцатилетних усилий. Regnum Francorum исчезает, вновь оживает Imperium и вместе с тем постоянно из года в год все более и более упрочивается и становится все более ясной давно подготовленная идея об императорском Божьем царстве на земле, о христианской теократии.

Возможно ли было думать при таких условиях о развитии немецкого национального сознания? Когда Карл Великий завоевал Саксонию и надолго присоединил к своей империи Баварию, то руководился ли он при этом намерением подчинить своей воле прежде всего немецкие племена? Не завоевал ли он также испанскую марку и Беневент, не простирались ли его замыслы на Сицилию и Далмацию? Не нужно ли было ему завладеть землями до Эльбы для умиротворения нижнерейнских стран и Баварии, чтобы противопоставить ее византийскому Востоку? Карл Великий по существу был немец, политика же его носила универсальный характер.

Да и была ли возможна, хотя бы даже в некоторых только отношениях, немецко-национальная политика во времена Каролингов? Древнее символическое народное сознание совершенно исключало такую политику уже в силу присущего ему характера. Германцы ни разу не сливались воедино для защиты против Рима даже при самых критических обстоятельствах. Племенное сознание, сменив древнее национальное сознание, прямо исключало подобную политику. Во время наиболее сильного развития племенного сознания у одного только немца зародилась мечта о всемирном государстве с немецким характером, а именно у остгота Теодориха. Все, что он сделал для осуществления этой мечты, осталось без последствий; однако же немецкое предание отвело ему то центральное место, в котором отказала ему суровая историческая действительность.

Должен ли был Карл Великий возобновить фантастический план остготского короля, имея даже в своем распоряжении значительно большую материальную силу? Уже универсальное значение церкви препятствовало ему в этом. Со времен Теодориха, когда так живо было очарование римских воспоминаний, христианство успело сделаться единственной всемирной силой. Оболочка лопнула, зерно оказалось плодоносным и дало росток. Империя и императоры успели истлеть, а апостолы новой веры перешли северные границы разрушенной всемирной империи. Для Карла не оставалось никакого выбора: он мог организовать массу своих завоеваний и удерживать над ними свою власть только при помощи церкви; лишь оставаясь властителем церкви и папы, он мог оставаться и властителем покоренных им стран. Таким образом государство по его планам стало императорским Царством Божиим на земле, и национальная идея побледнела перед Распятием.

Последнее десятилетие царствования великого императора было уже тяжелым временем; на его могиле началось распадение империи.

Оно произошло в силу личных промахов правящей династии и благодаря бесплодным раздорам светских и духовных вельмож; национальная идея тут была ни при чем. Проявлялась, правда, некоторая общность понимания политических событий, с одной стороны, в немецких областях государства, а с другой – в романских, и в расположении или в нерасположении к стоящим во главе государства лицам отражалось бессознательное влияние национального понимания. Но эти дремлющие и противоположные друг другу понятия мало пробивались наружу. По-прежнему продолжалось еще подразделение империи на восточно- и западнофранкские половины и в многочисленных мелких областях государства никогда при каролингских эпигонах не высказывалась вполне противоположность между немецкой и вельшской национальностями, хотя позднейшие марки обеих национальностей были разграничены постоянно изменяющимися границами.

В то же время среди смут и династических распрей продолжало развиваться немецкое национальное сознание. В общем новый процесс обнимает период от девятого до одиннадцатого столетия: мало-помалу он приводит к сознанию внешнего типического отличия немцев от других народов, которое затем выражается в признании отдельного языка. Уже во второй половине восьмого столетия мы находим слово Deutsch, произошедшее из западноарийского коренного слова «diot» – «народ» и производных от него слов, «diuten» – «сделать народными» и «gitlniiti» – «понимание», в смысле «понятное для народа» и в применении к языку. В начале девятого столетия это слово противопоставляется бывшему в общем употреблении римскому, т. е. созидавшемуся романскому языку. Более широкий смысл слово это должно было приобрести прежде всего там, где немцы жили смешанно с чужеземцами или там, где они по крайней мере часто сталкивались с ними. Так было в Италии: в 843 году здесь впервые появляется слово lentiscus для обозначения немецкого типа вообще, для обозначения принадлежности к народу[5].

С дальнейшим развитием значения этого слова мы встречаемся также в Верхней Италии, поля которой в десятом и одиннадцатом столетиях довольно часто и много раз видали в течение продолжительного времени немецких воинов и которая с этого времени составляла даже часть Римской империи немецкой нации. Здесь впервые понятие это получает политическое значение; с начала нашего тысячелетия говорят уже о немецком государстве.

Медленнее и на иной лад понятие это развивается на собственно немецкой почве. В девятом столетии и во времена Генриха I, саксонского короля, не существует еще никакого слова для общего обозначения немецких обитателей нового государства; если хотят обозначить племена общим именем, то говорят о франках в более широком смысле или пользуются выражением «варвары», бывшим в употреблении во время оно у римлян. Еще менее государство носит характер немецкого, это ост-франкское государство саксов и франков.

Слово Deutsch входит в употребление на востоке от Вогезов только во второй половине десятого столетия, и опять-таки для обозначения противоположности славянам и итальянцам. Вначале оно отнюдь не является национальным именем, а скорее заимствуется государственными людьми и учеными из итальянского обихода. На это указывает уже самая конструкция слова: употребляется не слово teuliskus, которое уже раньше и правильно производилось от слова thiutisk латинского простонародного наречия, а ученая форма teutonicus, напоминающая о кимврах и тевтонах и о бывшем, по всей вероятности, не немецком названии последних[6]. Но и в этой форме слово это в десятом столетии относится почти только еще к языку. Только в одиннадцатом столетии значение слова расширяется, и оно служит для обозначения национального типа и прежде всего у писателей, имевших отношения к Италии[7], и не ранее 1080 года раздается впервые слово о немецком отечестве (Teutonica patria).

При всем том идея о политическом национальном сознании еще не существовала. Отныне немец по своим внешним физическим чертам ясно отличался от других типов, достигнуто было таким образом конкретное, а не символичное сознание естественной национальности.

Если бы в десятом веке, во времена короля Генриха или в начале царствования Оттона Великого, существовало политическое сознание национальности, то не проявилось ли бы оно прежде всего в прочном и окончательном создании национального единства? Случилось же совершенно противоположное. Едва нация внешним образом сплотилась, как она воспользовалась своим превосходством перед медленно развивающимися западноевропейскими народами, чтобы направить свои усилия по достижению идеала новой Римской всемирной империи. Оттон получает императорскую корону в Риме, завоевывает Италию, овладевает Бургундией – вновь возникла монархия Каролингов. И если новая империя не достигла границ прежней империи, то она все же была настолько же универсальна во всех отношениях, как и та. Никогда не думали вести немецкую пропаганду в Италии или Бургундии. Ни разу важнейшие государственные учреждения не вводились в равной степени в Германии и в других странах. Ленный строй Италии и Бургундии был совершенно отличен от строя Германии, между тем как во Франции и Германии строй этот развивался почти одинаково и из однородных оснований. Еще менее стремилась Германия занять преимущественное положение в своем государственном устройстве сравнительно с двумя другими королевствами новой империи; императором был, разумеется, немецкий король, во всем же остальном все три королевства были равноправными членами императорского союза, и в Германии появились в конце концов три отдельных государственных канцелярии для Италии, Бургундии и собственного отечества.

При всем том нет еще никакого намека на какой-либо поворот в немецком национальном сознании. Политическое сознание остается достоянием отдельных племен приблизительно до половины одиннадцатого века. В качестве герцогств племена составляли еще самостоятельные политические организмы, хотя они и имели второстепенное значение; каждое из них продолжало еще пользоваться своим отдельным независимым правом; центральное правительство по-прежнему еще нуждалось в их признании; каждое из них в своих владениях и за пределами их вполне самостоятельно отстаивало немецкую независимость. Тогда-то французы и англичане начала Средних веков научились называть нас Allemans; тогда все немцы на Скандинавском Севере, как еще ныне в Финляндии и Эстляндии, назывались саксами, а на юго-востоке начинает входить там и сям в употребление и теперь еще сохранившееся название «швабы». Только итальянцы, у которых центральная государственная власть проявляла свою деятельность смещением всех племен, употребляли общее название (Tedeschi).

Отдельные племена продолжали играть роль в образовании национального сознания и после Генриха III. Еще и теперь нам приходится считаться с партикуляризмом, обусловливающимся отчасти племенными различиями, а в 1338 году вюрцбургский франк Леопольд Бебенбург посвятил мозельскому франку Балдуину Трирскому первую теорию немецкого государственного права при следующем пояснении: к обработке этого сочинения побуждает его горячая преданность немецкому отечеству, а прежде всего – стране франков, которая дала нам как короля Фарамунда, так и Карла Великого.

Едва прошло пять поколений с того времени, когда при полном отсутствии национального сознания проявлялось и ослабление племенного чувства, как появляется песня Вальтера Фогельвейде, которую считают первым немецким национальным гимном:

Был ли Вальтер в этой песне истолкователем или по крайней мере провозвестником великого политического развития национального сознания? Был ли он сам проникнут сознанием своей народности?

Кто не усмотрит в этом первом и на долгое время последнем политическом поэте немцев вызванного политическими условиями национального сознания, обусловливающего в свою очередь политическое единство? Его свирепая ненависть к Риму вытекает всецело и исключительно из этого чувства. Иначе объясняет дело часто цитируемая песня: «Tusche man sint wol gezogen» (немецкие люди хорошо воспитаны), «tilgend und reine minne» (добродетель и чистую любовь) или в другой строфе: «tuischiu zulit gilt vor in allen» (немецкая жизнь лучше всех), а именно «fremeden siten» (чужого образа жизни) – в этих словах и понятиях сказывается совсем иное толкование.

Никто не станет отрицать, что в общем песня проникнута чувством национальной гордости; но гордость эта обусловлена превосходством придворной, рыцарской жизни в Германии над чужеземными нравами, в ней проявляется не столько свободно излившееся национальное воодушевление, сколько сословное высокомерие. В этой песне устами Вальтера говорит не всеобщее, а сословно-рыцарское национальное сознание, скованное требованиями специальной среды, это не что иное, как национальное сознание века Гогенштауфенов вообще.

Приблизительно до половины одиннадцатого столетия, а в некоторых странах и долее, немцы вели образ жизни земледельцев и занимались хлебопашеством. В этом образе жизни их разделяли различные социальные ступени, с одной стороны, и племенное право и племенная принадлежность – с другой. На грани одиннадцатого и двенадцатого столетий эти простые черты национальной жизни начинают сглаживаться, и во время Штауфенов они уступили место иной организации народной жизни. В это время военное ремесло отделяется от крестьянской деятельности; рыцарь гнездился на вершине своего замка, между тем как крестьянин мирно обрабатывал свою ниву, а рядом с социальными слоями деревень и бургов выступил и бюргер большого города. В новом праве этих классов, в великом национальном разделении их труда исчезла противоположность прежнего племенного права и прежних сельских сословных наслоений; на их место среди вновь образовавшихся высших классов, бюргеров и рыцарей, выдвинулись другие стремления и контрасты.

Рыцарское сословие, во времена Штауфенов, приняло на себя руководительство нацией; оно давало также тон для выражения национального сознания. Развившийся придворный конвенционализм начал выражаться в национальной гордости; во времена рыцарства немцы прежде всего должны быть победителями над всеми другими. Подобное воззрение мы находим в песне Вальтера; оно проявляется в великих деяниях Крестовых походов; отражение его мы находим в гордых рыцарских походах в славянские земли и в Италию, оно вызывает на той или другой границе немецких владений крики негодования соседей против высокомерия (superbia) немцев.

Это воззрение продержалось, однако, едва только до половины тринадцатого столетия; оно исчезло с падением рыцарской династии Штауфенов, а на его место выступает более стойкое, прочное, живучее и условно-бюргерское понимание народного сознания.

Только медленно росло это сознание в Германии. Немецкие купцы все еще называли себя людьми императора (homines imperatoris), а не немецкими ганзами (ганзейскими купцами), как это было потом – в то время, когда французские бюргерские милиционеры в горячих схватках во время сражения при Бувене (в 1214 г.) предъявили уже притязания на бюргерский характер французского национального сознания; немецкие бюргеры не занимали еще подобающего им места и тогда, когда итальянец Фома Аквинский, руководствуясь опытом своего отечества, впервые изложил основы теории национального государства. Хотя уже в половине тринадцатого столетия империя безнадежно распалась и лишь с трудом была вновь восстановлена позже, однако взоры городского сословия, призванного руководить нацией в Германии, обращены были на обманчивый блеск императорской короны. Велись споры с чужеземными мечтателями, романтиками и поэтами на тему, почему именно на долю немцев выпала честь императорской короны, и немецкая ученость в своем патриотическом рвении не уставала приводить убедительные доказательства в пользу такого преимущества: классическое происхождение народа от троянцев или тесное родство Карла Великого с византийским императорским домом и тому подобное. Все это не привело, однако, немцев к сознательному национальному чувству.

Между тем развились прочные основы для бюргерского национального сознания. Появилась Ганза, все более и более оживлявшаяся торговля соединила большие города юга и севера, а на востоке сталкивались всевозможные немецко-бюргерские интересы в заботах об устройстве торговых сношений между славянскими колониями и старой немецкой родиной. В духовной сфере впервые возникает среди бюргерского мистицизма свободное немецкое мышление, хотя еще только христианское, но уже не связанное авторитетом церкви; возникает немецкая народная литература, немецкий деловой язык, прекрасный по конструкции и сжатости, и первое немецко-бюргерское общество, хотя еще и расчлененное на товарищества. Национальный инстинкт был уже налицо; необходимы были только крупные события, чтобы пробудить его к сознанию.

И вот еще раз первый толчок дает империя. Сознание пробуждается в 1325 году в немецких городах, когда Людовик Баварский начал последнюю великую борьбу империи с папством. С радостным удивлением узнали бюргеры об ученых книгах доктринеров государственного права при дворе Людовика, о сочинении под названием «Defensor pacis», доказывающем независимость империи от папы и отстаивающем политические права свободных имперцев. Когда впоследствии Людовик в борьбе с упорным папой забыл до крайних пределов свое личное и императорское достоинство, так что курфюрсты из опасения за свои собственные права вступились наконец за императора, то бюргерские массы с энтузиазмом и единодушно рукоплескали этому поступку. Конечно, ничего прочного этим путем все-таки не было достигнуто. К чему могла повести защита империи, представлявшей только тень самой себя? Что пользы было нации радостно следовать за повелителем, когда он был только владетельным князем, и даже не самым крупным среди многих других? Таким путем никогда не могло выработаться сознание того, что национальное чувство может найти для себя удовлетворение лишь в единой государственной власти, простирающейся на всю нацию.

Но со второй половины четырнадцатого столетия такому сознанию отнюдь уже не удовлетворяла императорская власть. Последняя являлась атрибутом наполовину вне немецкого владычества, центральным пунктом которой была Богемия; такой она сделалась по желанию хитрого Карла IV Люксембургского. Атрибутом полунемецкой власти оставалась она и тогда, когда власть перешла из Люксембургского дома к дому Габсбургов. Нынешняя австро-венгерская монархия с положенным в ее основу вынужденным отрицанием национальных стремлений составляет последний остаток этого процесса развития.

Но с падением императорской власти остался еще универсализм церкви. Уже в 1250 году генерал ордена монахов-проповедников предостерегал от amor soli natalis: кто любит свою родину, тот еще не победил свою натуру и не подготовил себя к принятию милости Божией. Столетие же спустя все вновь образовавшиеся национальности Западной Европы стонали под ярмом церковного универсализма, одни французы составляли в этом отношении исключение и низвели папу в Авиньоне до положения французского национального примаса и дворцового епископа. В 1378 году возникает Великий раскол, и вместе с ним происходит разрыв между романскими и германскими симпатиями; немцы и англичане примкнули к папе Урбану VI, романцы – к французскому папе Клименту VII. Это послужило началом к той богатой последствиями эмансипации великих европейских наций от церковно-схематического универсализма, которая произошла во время заседаний Констанцского собора и в силу тех условий, которые имели место как во время Констанцкого, так и во время Базельского соборов.

Эти последствия отразились и на Германии; несмотря на то что нация была обманута своим собственным императором в самых существенных приобретениях движения, вызванного соборами. В половине пятнадцатого столетия для империи наступает новая эпоха. Пробуждается горячее рвение, направленное на преобразование устаревшего государственного здания, – при этом не столько имеется в виду всемирная империя, сколько та точка зрения, что пересоздание немецкого государства должно быть достигнуто на специфически немецких сословных основаниях.

Однако же и на этот раз ничего не было достигнуто, благодаря неблагоприятным внешним обстоятельствам, а также и потому, что древний универсализм церкви и империи далеко еще не был побежден. Выйти из затруднительного положения возможно было при посредстве последовательного развития индивидуализма, а такового индивидуализма не успели еще подготовить ни соборы в церковно-религиозной области, ни искусства и науки на свободной духовной почве: индивидуализм этот был принципиально достигнут и упрочен навсегда только благодаря Лютеру.

Значение Реформации не исчерпывается тем, что она средневековую католическую догматику заменила более чистою христианскою догматикою. Реформация отнюдь не одно лишь религиозное и церковно-историческое событие. Она знаменует вообще переход от Средних веков к Новому времени, переходя от духовного состояния народов, всецело скованного внешними силами, к более свободному существованию. Новое учение, правда, не проповедует еще Евангелия субъективизма, свободы личности от всяких положительных правил в сфере образования и жизни. Библия остается по-прежнему единственным руководителем в деле веры; «и толковать эту Библию не только предоставляется каждому по мере его разумения, а даже повелевается. Светская масса – народ – вызван к индивидуальному существованию, воспитание его должно было опираться на священнейшие предания всемирно-исторического прошлого.

Перед нами бесконечно громадный прогресс, какой мог возникнуть и осуществиться единственно только в области веры. Поскольку Лютер боролся и побеждал охватившие его сомнения, поскольку он достиг этим путем впервые свободы истинного христианина, постольку он являлся образцом для индивидуальных стремлений европейских культур в шестнадцатом столетии. Правда, он совершил этим лишь то, что уже созрело; но в том и состоит обыкновенно подвиг отдельных личностей, что они признают необходимым тот прогресс, который для других еще смутен, и осуществляют его путем упорной борьбы с существующими порядком вещей.

Лютер пробил брешь в стене средневекового духовного мира, за ним радостно последовали в новооткрытый мир индивидуализма более мелкие борцы, на этой плодородной почве начался расцвет гуманизма, возникла первая историко-филологическая наука в совершенно новой форме; приблизительно через пять поколений после Лютера впервые составилось ясное представление о средневековом мире как о своеобразном, уже отжившем веке. В области искусств произошел не меньший прогресс. Дюрер проявляет серьезное стремление к идеальным формам красоты в противовес реализму, грозившему сделаться безграничным и погрязшему в условных формах; стремление это выросло на той же умственной почве, на которой Лютеру удалось порвать церковные цепи. Но вполне создалась новая индивидуалистическая школа уже позже и прежде всего у голландцев – изображают ли они красоты родной страны, силятся ли они изобразить светлые и серьезные стороны народной жизни, или образно представляют священные события соответственно современным представлениям. Здесь, в политическом смысле уже не на немецкой почве, принцип протестантизма в плодотворной борьбе с мировой испанской силой проявил себя в чистейшем своем виде, и Рембрандт сделался величайшим живописцем нового протестантско-индивидуалистического мира.

Под влиянием Реформации развивается также экономическая и социальная жизнь, хотя она, подобно искусствам и наукам, и сдерживается еще пока в известных пределах: и в этом отношении далеко еще было от субъективизма того времени, которое наступило в конце прошлого столетия вместе с расцветом новейшей немецкой духовной жизни и французскими событиями. Процесс развития от шестнадцатого до восемнадцатого столетия отнюдь не разрушил общественную организацию умиравших Средних веков с ее тройственным подразделением социального мира на крестьян, бюргеров и дворян: он только расширил и преобразовал эту организацию, присоединив к ней профессии, действующие по преимуществу в духовной сфере. Экономическая жизнь не подвергалась также никаким коренным изменениям. Территории и государства довершали теперь лишь то, что начато было городами в позднейший период, Средних веков на немецкой почве; средства прежней политики городов увеличились и были применены к более широким формам политического существования, в основе же своей они не подверглись никаким изменениям.

При всем том всякий, кто станет обозревать в целом это сравнительно близкое к нам прошедшее, охватывающее три последних столетия, лежащих, так сказать, в преддверии нашего века, без всякого сомнения поймет, что за возникновением реформаторского индивидуализма должна была возникнуть и новая форма национального сознания.

Форма эта создана была уже первыми представителями новой эпохи. Известна страстная любовь Лютера и других реформаторов к родине; выражение и форму этой любви к родине придали гуманисты. Последние принялись с воодушевлением за изображение великих подвигов нашего народа в отдаленном прошлом. Если до сих пор наиболее ярко очерченным образом. немецкой истории являлся церковно-благочестивый Карл Великий, то теперь выдвигается Арминий, почти неизвестный в Средние века герой отдаленного германского прошлого. Гуманизму же принадлежит новый, более правильный, исторический взгляд на Средние века. Под грудой церковно-канонизированных преданий Ульрих фон Гуттен открывает трогательную надгробную песнь об императоре Генрихе IV, дошедшую до нас в форме краткой биографии; с злорадством обнародовал ее Гуттен как истинный памятник времен борьбы императора с папой. За этим памятником последовали и другие достоверные исторические источники, обнародованные другими: так достигнуто было (хотя и не вполне еще установлено) первое историческое понимание первоначального бытия своего народа, послужившее фундаментом для создания нового народного сознания, для богатой воспоминаниями национальной гордости, естественным последствием которых должно было быть стремление к восстановлению политического значения народа.

С какими, однако, трудностями пришлось иметь дело этому течению даже в момент его полной силы! В последний раз сверкнул обманчивый блеск римской императорской короны в связи с испанско-габсбургским домом и его всемирной политикой; воскресли вновь мечты средневековых императоров, бывшие тогда близкими к осуществлению. Но когда Карл V не обнаружил никакой склонности быть римским императором немецкой нации, тогда роковым образом разразился религиозный раскол, и противореформационное движение принесло народу тяжкие и продолжительные страдания. Все то, что уцелело от стремления к национальному единству среди суровых толчков истории шестнадцатого столетия, погибло в бедственный период семнадцатого столетия – в Тридцатилетнюю войну.

Нация вышла из бесконечной борьбы без государственного идеала, без силы какого бы то ни было политического убеждения, и только национальное сознание более ранних времен действовало объединяюще и успокоительно на культурную и духовную жизнь. Пятнадцатое и шестнадцатое столетия завещали будущим векам богатейший запас национальных приобретений: народное искусство, создавшее распространенные и блестящие художественные произведения, изобретение книгопечатания, произведшее переворот в духовной жизни, начатки литературы, проникшей во все слои народа и создание великолепного литературного языка, – все это требовало новой разработки и дальнейшего развития. Предыдущее столетие преимущественно и посвящено было этим стремлениям. Тогда за нашим народом и упрочилась репутация нации поэтов и мыслителей; возрождение классической старины, явившееся в силу научного изучения, придало национальным произведениям – по крайней мере, в литературной области – космополитическую окраску. Казалось, что нация как будто удовлетворилась сознанием духовного единства и что идеал единого государства дремлет в глубоких тайниках немецкой души.

Но так только казалось. Уже то национальное возбуждение, которое вызвано было победами Фридриха Великого над русскими и французами, а еще более события периода Sturm und Drang[9] доказали противное. Когда французская революция разрушила внешние сословные подразделения Средних веков не для одной только Франции, когда во время войн за освобождение научились ценить содействие свободных союзников – народов, тогда судьба нации решена была в определенном направлении. Поэзия, созданная войнами за освобождение и молодой Германией, с одной стороны, наука историческая и наука права и народного хозяйства, с другой стороны, – все указывало на определенную будущность для нации. Мы, современники, были свидетелями того, как сначала будущность эта рисовалась еще в виде мечты, затем – как она осуществлялась в действительности и как, наконец, застилавшая ее завеса была разорвана громом сражений трех великих войн.

Все эти исторические условия и события сделали нас гражданами, членами одного национального целого, каким не была наша родина в течение всех предшествовавших нам веков.

Какое было дело прежним германцам до их отдаленных отношений к легендарным естественным связям их народа! Немец жил не жизнью нации, а жизнью мелкой народности, к которой он принадлежал, да и для той его жизнь и смерть не имели особенной цены. Прежде всего он был членом своего рода; в мирные времена все заботы, все счастье его существования заключались в родовых отношениях! Какие тесные узы сковывали его самосознание он находил защиту и удовлетворение в естественной связи с членами своего рода; все же народные и национальные отношения, переходившие за пределы рода, исчезали для него во мраке символического предания.

Иначе уже направлена была мысль немца эпохи племенных различий, времени переселения народов. Более высокое представление о государстве, представление о племенном государстве, внушило ему более честолюбивые склонности и более широкий кругозор. Однако же под сильным давлением этих племенных отношений он забывал о целом, заглохло даже смутное национальное предание прошлого.

Соединение всех сохранившихся немецких племен в одну обширную всемирную империю Каролингов вызвало новое пробуждение объединенного национального сознания. Когда же всемирная империя распалась, немецкие племена увлечены были какими-то смутными порывами к государственному существованию, и тогда ясно определились особенности национального типа.

Но могло ли прочно удержаться национальное государство во времена императоров саксонской и Салической династий? Разве оно могло противопоставить местному обособлению племен решительное национальное объединение? За династией Штауфенов остается та большая заслуга, что при ней разрешена была задача, выраженная в этом вопросе. В мирное, очень прогрессивное время Оттонов и Салической династии национальная работа неизбежно привела к дальнейшему делению и подразделению; рядом с прежним сословием земледельцев явились сословия бюргеров и рыцарей. Среди постоянных видоизменений в сословном организме, которыми отмечен рубеж одиннадцатого и двенадцатого веков, победу одержали в конце концов эти новые сословия: они восторжествовали над старыми племенными подразделениями и явились прочным социальным ферментом для нации как целого.

Это-то событие обеспечило прочное и способное к развитию существование единой немецкой нации, будущего национального государства. Ибо теперь только впервые было достигнуто всеобъемлющее прочное объединение немецких масс, становившееся постоянно все теснее. Но далеко еще было до того, чтобы предоставить отдельных индивидуумов преимущественному попечению государства, чтобы подчинить их высшим государственным интересам. Новые сословия соединились в особые корпорации с особыми правами и исключительными жизненными целями; отдельные личности прежде всего и примыкали к этим корпорациям, сословное сознание поглощало всякое национальное чувство.

Таким образом, национальное сознание, постепенно прокладывая себе путь, выступало на свет Божий, как бы по побуждению и в сопровождении сословного сознания. Развитие его было условным – оно обусловливалось тем сословием, какое в данное время являлось социально-руководящим, вначале рыцарским, а затем городским.

Все это дало толчок свободному умственному развитию личности, побудив последнюю порвать тесные сословные узы, окунуться в глубокое море идей и пуститься в смелое плавание. Настал век Реформации. Вооруженная компасом Евангелия, нация принялась искать для себя новую веру, а в последней – точку опоры для нового умственного и общественного существования. Когда замкнутый средневековый строй был расшатан, отдельным личностям пришлось более чем когда-либо обратить свой взор на единое национальное государство как на надежнейшую для себя защиту.

Национальное государство оставалось, однако, прекрасной мечтой во время гуманистов, и средневековый социальный строй в существенных чертах своих пережил еще конец восемнадцатого столетия. Наступило затишье в процессе общественного развития, оно значительно задержало внешний прогресс нации сравнительно с ее более счастливыми соперницами, но это не помешало увеличению умственного наследия нации.

Это наследие блестяще отразилось в умственных течениях конца предыдущего столетия, с ним мы вступили в новую эпоху субъективизма, в период буржуазного государства и свободного выбора профессий, свободы передвижения и свободной мысли. На этой стадии нашего национального развития порваны были почти все социальные узы прежнего времени, и мы бурно перешли к новой социальной группировке, вызванной новыми условиями; этот новый порядок мог упрочиться и дальше развиваться под защитой одного лишь национального государства. Отдельная личность является теперь совершению свободной; она сбросила с себя все корпоративно-сословные помочи, даже почти все естественные узы семьи и рода; в ее распоряжении ничем не стесняемый выбор духовной группировки, прочно опирающейся на национальную почву общности языка, однородности чувств и образа мыслей. Столь богатая жизнь в ее полном расцвете может существовать лишь при покровительстве национального государства, которое одно только может управлять ее развитием и сдерживать ее порывы. Таким образом, современное национальное сознание немцев, в силу внутреннего развития, стало политической силой и привело к созданию национального государства, и благоприятная судьба дли достижения этой цели даровала нации, помимо смутного давления масс, вождей со здравыми взглядами и царственной энергией.

Благодаря олову и янтарю всемирно-историческое торговое обращение, концентрировавшееся на Средиземном море, включило в сферу своих сношений и гиперборейцев; эгоизм явился и здесь предтечей умственных связей, в силу которых главный пункт всемирно-исторического развития в конце концов был перенесен с Средиземного моря к берегам Немецкого моря.

Олово показало дорогу к кельтам, жившим у самых дальних морских берегов. Бронза раньше всех других металлов вошла в употребление у европейских культурных народов; для приготовления же бронзы необходимо олово, которое находили почти только в одной Британии, потому что рудники в горах Тюрингии были неизвестны древним, да и индийские источники не были, кажется, также ими открыты. Из Британии же олово проникло очень рано на юг и восток, уже «Илиада» упоминает о нем (конечно, в своеобразных и почти баснословных выражениях) как об особенном украшении для оружия. Позднее стали ввозить его в значительных количествах и регулярно. На первых порах торговля оловом сосредоточена была в руках финикийцев, а начиная с пятого столетия до Р.Х. она переходит в процветавший тогда Марсель. Этим же путем шла с того времени и торговля янтарем – той удивительной смолой, происхождение которой древние связывали с самыми неправдоподобными предположениями. На севере как торговля, так и обработка янтаря были, конечно, гораздо древнее. Насколько мы можем проникнуть в доисторическую эпоху, мы находим, что янтарь был уже тогда известен и ценился как украшение.

Его нашли в двух местах. Прежде всего, на Фризских островах Немецкого моря и на западном шлезвиг-гольштейнском морском берегу: сюда в древние времена весенние бури выбрасывали его на берег в изобилии, да и теперь еще он местами попадается там. Затем его находили на берегах Балтийского моря. Здесь между устьями Мемеля и Вислы высокими мелями врезывается в море провинция Samland[10]: в этом-то месте и происходит в настоящее время главная добыта янтаря.

В отдаленные же времена значительно преобладали западные источники. Уже в каменном веке обработка этой драгоценной смолы стояла здесь на более высокой ступени, чем на Востоке; а на юг к Средиземному морю в продолжение пяти или шести столетий от начала нашей эры проникал, кажется, исключительно или по преимуществу фризский янтарь. Проникал он сюда (по крайней мере с тех пор, как вывозом его занялся Марсель) только сухим путем, переходя постепенно, путем обмена, от одного народа к другому, так что эта торговля не вела к существенному расширению географических и этнографических знаний древних.

В 330 году до Р.Х. Пифей, гражданин города Марселя, достигшего тогда наивысшего своего расцвета в торговом отношении, задумал отправиться сам в страну янтаря и олова. Задумал он это путешествие под влиянием торговых и научных интересов, и его всецело охватила страсть разрешить вопрос о величине и очертании земли.

Пифей проехал через Геркулесовы столбы, посетил и объехал берега Британии, проник до отдаленной Thule[11], а из Британии он направился к востоку по ту сторону страны кельтов и приехал в местность, носившую название Баунонии (Baunonia), при большой морской бухте Метуонис (Metuonis), где жили, как полагают, тевтоны. Против берегов Баунонии, по сообщению Пифея, кроме других островов, на расстоянии одного дня пути, лежит остров Абалос, на берег которого весной выбрасывается морским приливом громадное количество янтаря. Жители острова собирают его в таком изобилии, что употребляют его как топливо. Они вывозят его также на соседний материк и продают тевтонам, которые в свою очередь сбывают его через кельтов в страны при устьях Роны и эллинам.

Описание Пифея просто и ясно: им открыты прибрежье Северного моря, бухта Везера и Эльбы, немецкий народ. То было расширение классического знания, связанное с прежним точным знанием об явлениях прилива и отлива; оно совпало для культуры Средиземного моря с плодотворными географическими результатами походов Александра Великого. Конечно, древний культурный мир направлял еще тогда свои взоры на Восток, к тем странам, откуда он получил свое начало и жизненный импульс; только в века упадка, когда эта культура не столько уже поощряла к прогрессу, сколько служила для него посредником, она обратила внимание на Запад.

Мы, однако же, имеем возможность при помощи исследований о языке и доисторических эпохах дополнить те сведения о немцах, какие Пифей привез своим землякам. В то время, когда он нашел германцев по Везеру и Эльбе, притоки последних, Эдер и Фульда, Гавел и Заале, носили уже германские названия; Одер был тоже немецкой рекой, а в водах Вислы и Прегеля часто отражалось германское оружие. К югу от области, расположенной по бассейнам этих рек, и, наверное, к западу от нее, жили кельтские племена; в верхнем бассейне Дуная вся речная сеть Верхнего Рейна и Майна, а по Нижнему Рейну – вся страна до водораздела с бассейном Везера были в руках кельтов. Даже, быть может, кельты тогда жили еще дальше к востоку до западной местности по Вере и Фульде, до страны Геттингена и Хильдесхайма; здесь и теперь встречаются кельтские названия, в особенности названия потоков, которые, однако, уже необыкновенно рано приняли германскую форму.

Во всяком случае местами пребывания предков нашей нации были страны, лежавшие по ту сторону этих границ – на востоке от Эльбы и Одера до Вислы. К этим странам относится также и самое древнее из дошедших до нас описаний нашего отечества. В 90 г. до Р.Х. Посидоний описывает эту страну как тенистую и богатую лесом, нигде не слишком доступную солнцу благодаря частым и густым лесам, которые на юге простираются до пояса девственных лесов, окаймляющих Средненемецкое плоскогорье; Посидоний приписывает этой стране такой климат, что для нас становится понятным, почему Гомер, зная об этой стране, мог составить свое баснословное описание царства теней.

Таково и должно было быть суждение человека из солнечной страны эллинов; даже римляне не могли судить о ней иначе; они могли действительно освоиться только со странами по Мозелю и Трире, по едва ли когда-либо они могли чувствовать себя дома на Рейне. Мы должны представлять себе эту страну того времени совсем не такой, какова она в настоящее время. Какие массы капитала и труда понадобились, для того чтобы «Царство мертвых» эллинов превратить в наше отечество! Ведь 15 процентов из видов теперешней нашей флоры чужестранного происхождения – и в числе их и такие, которые существенно определяют физиономию ландшафта, а именно хлебные злаки, виноград, фруктовые деревья. Изменилась также и фауна. Зубр не пробирается уже больше через еловый бор, и только изредка рыбаку удается услышать в бушующем море полные тоски звуки певчего лебедя (Sing-schwans). Местный климат также не остался таким, каким был, хотя общие его проявления, вероятно, не изменились. Среднее течение наших северных, рек – Вислы, Варты, Одера, Эльбы – не сопровождается уже громадными болотами, становящимися в пустынных местах непроходимыми. Ныне мы находим здесь только плодородную страну, обработанную самым тщательным образом, а песчаные возвышенности, которые прежде прерывались только болотами и рощами и представлялись стражами примитивной культуры, стоят теперь над цветущими долинами, в которых развилась новая жизнь.

Мы не имеем никаких письменных источников для ознакомления с положением нашего народа в те времена, которые описывает Посидоний и на которые намекает Пифей. Тем не менее при исследовании современности возможно путем аналогических заключений проникнуть в более отдаленные времена. Там, где умолкают уста историка, раскрываются и принимаются за него говорить могилы, в содержании которых наука о доисторическом времени почерпает полноту верного знания. Там, где нет этнографических указаний на определенный народ, является на помощь сравнительное исследование языков, которое дает также ряд отдельных представлений о социальных и умственных признаках самой ранней культуры, представлений, к которым следует, однако, относиться осторожно. Задача сравнительного народоведения состоит в том, чтобы исследовать взаимные отношения и достоверность обшей картины ранней культуры. Таким образом, в рамку представлений о постепенности и последовательности отдельных доисторических эпох укладывается этнологическое и глубокое культурно-историческое знание.

Доисторические эпохи делят обыкновенно на каменный, медный, бронзовый и железный периоды. При этом принято обыкновенно считать неизбежным, переходя от одного периода к другому, соответственно тем ступеням, через которые всякая нация неизбежно должна пройти при первоначальном образовании своей культуры. Это – ложное представление, которое, однако, привело к ценным открытиям. Уровень культуры данного периода не определяется исключительно только одним употреблением определенного материала, кремня или металла, для приготовления орудий и оружья; употребление каменных орудий могло совпадать с более богатым умственным развитием. Еще менее доказательным оказывается утверждение, что всякий народ переходит к металлическому периоду всегда через каменный. Эти периоды вообще не национальные, а культурные стадии развития: распространенность их определяется не этнографическими, а гораздо более естественными и торговыми причинами. Прежде всего следует помнить, что соприкосновение с потоком всемирной истории двигает любой молодой народ по пути культуры гораздо быстрее, чем самое серьезное напряжение его собственных сил. Для среднеевропейских народов, в особенности для германцев, с переходом от каменного к металлическому веку, несомненно, связан был существенный подъем культуры. Воспоминание об этом слышится в старинных германских воззрениях на металлы и металлургическую промышленность. Легенды повествуют, что кузнечное ремесло составляет изобретение сверхъестественных существ, то карликов или гномов, хранителей подземных сокровища, то великанов, в стране которых находится железный лес, и которые свирепо дерутся между собой железными прутьями. Кузнечное дело удостаивается даже участия самых богов:

Еще позднее предание и народная молва связали с занятием кузнечным ремеслом представление о подземных силах; когда последние иссякали, то по крайней мере величайшие герои – молодой Зигфрид, Албуин, король лангобардов, – выковывали сами для себя свои мечи.

Существует другая, более человеческая вариация воспоминания о крупной смене периодов, чем та, которую создала поэзия древних. Социальный пессимизм последних усматривал в смене периодов нечто вроде наступления всевозможных бедствий; со времени наступления железного века в мире воцарилась война. Лукреций связывает даже введение металлов с страшной революцией стихий: жар громадных лесных пожаров накалил землю, растопил приносящие проклятие металлы, которые и поднялись тогда на поверхность. Напротив, германский мир, бедный социальным опытом, но уверенный в будущности нации и жаждущий воинских подвигов, радовался умножению прекрасного оружия, усилению мужественной силы и облагораживанью борьбы.

Напротив, каменный век, предшествовавший употреблению железа, был печальным веком; так можно заключить из описания Тацитом современных ему финнов, народа, еще не знакомого с употреблением металлов. Они необычайно дики, грязны и бедны: у них нет оружия, нет лошадей, нет жилья; травы питают их, шкуры одевают, низменная почва укрывает их; для защиты они употребляют только стрелы, которые, за неимением железа, отделывают острыми костями. Одно и то же пастбище кормит одинаково мужчин и женщин; вместе идут они на добычу, которую и делят поровну между собою. Дети не знают другого убежища от диких зверей и бури, кроме чащи кустарников. Туда же заходят и возмужалые люди, здесь укрываются и старцы. Тем не менее они свое существование признают более счастливым, чем если бы им пришлось изнывать от земледельческого труда, трудиться подолгу, вести в страхе и надеждах торговлю; по отсутствию потребностей они, вне зависимости от людей, не боятся богов и наслаждаются высшим благом: не иметь никаких желаний.

Если мы отбросим в этом описании сентиментальный тон Тацита, мы получим верную картину того состояния, в котором позднейшие кельты и германцы находились в Средней Европе в седую старину. Из этого состояния вышла прежде всего Южная Германия, а всего раньше, вероятно, альпийские области, достигшие уже задолго до начала достоверной истории высшей культуры.

Уже в каменный период мы находим здесь более благоприятные условия, которые лучше всего можно себе выяснить при изучении свайных построек Швейцарии. В хижинах, выстроенных на расстоянии 40–90 миль на озере, жил народ, колена которого делились по всем вероятиям на хозяйственные общины. То были сильные охотники и рыбаки; но им также не были безызвестны и скотоводство, земледелие и торговля. Из животных находим у них собаку, корову, овцу, козу, а вскоре также свинью, что составляет уже признак более совершенной оседлости. Найдены даже были остатки лошадиных костей, хотя остается загадкой, для какой надобности могла тогда пригодиться лошадь. Земледелие сводилось, по всем вероятиям, к случайной обработке отдельных полос земли, тогда не существовало еще даже самого примитивного полеводства. На девственной почве сеяли семена юга, а также домашние виды: трех сортов пшеницу, двух сортов овес и просо, лен и горох, быть может, и мак. В конце периода озерных жилищ ведется торговля янтарем; по всем вероятиям, в торговом обращении находились и многочисленные куски нефрита и камня, сходного с нефритом (Jadeit), ближайшее, ныне известное местонахождение которых находится в Шлезвиге; выделываемые из них орудия составляли от 5 до 8 процентов всей домашней утвари, сделанной из камня.

Эти успехи знаменуют, впрочем, тоже смену периодов. Свайные постройки расширяются, они выдвигаются дальше в озеро; в Западной Швейцарии стараются уже устраивать стоянки на твердой земле. Прежнее грубое гончарное искусство принимает лучшие формы; кажется, что и земледелие усовершенствуется. Но прежде всего появляется теперь медь, хотя этот полезный металл еще редко употребляется; сначала его обрабатывают молотком, позднее куют и выливают. Проложен путь к переходу к металлическому периоду.

Одновременно с началом медного века, которое можно наблюдать в такой же форме и в Венгрии, входит в употребление бронза. Этот период в полном его расцвете можно проследить по находкам, сделанным в Гальштате. В удельном поместье, Зальце (Salzkammergut), глубоко в лощине у подножья камня Торштейна[13] лежит маленькое озеро. В доисторические времена берега этого озера были ареной деятельности населения, которое привлечено было сюда открытием соляных копей и завязало весьма оживленную вывозную торговлю. Стало быть, здесь обстоятельства сложились необыкновенно счастливо, но, если даже оставить их в стороне, эти находки производят впечатление культуры, имеющей весьма мало общего с культурой гомеровских героев. Орудия обыкновенно сделаны из бронзы, весьма немногие – из камня, а некоторые – уже из железа. В оружиях для нападения также еще предпочитается бронза, которая в позднейшие времена быстро заменяется железом. В оборонительных оружиях, а также в украшениях господствует еще бронза; в конце века на 400 пряжек из бронзы приходится одна из железа, найдены были также прекрасные остатки бронзовых шлемов.

Впрочем, население давно уже поднялось над уровнем первых потребностей примитивной культуры, оно вело уже довольно роскошную жизнь, в обиходе его находились все металлы, кроме серебра, выделанные меха, материи из овечьей шерсти десяти различных образцов, частью с вытканными каймами, наконец, множество металлических украшений, браслеты, пряжки для одежды, бляхи, украшения для поясов – все это указывало на самую утонченную изысканность. Роскошь указывает на расцвет искусства, хотя еще и варварского. Рядом с орнаментикой, в которой простейшие, линейные формы переходили уже к более сложным, обращает на себя внимание пластика бронзовых пластинок, рельефы которых, часто довольно обширные, покрывали стенки ведроподобных сосудов и изображали большею частью сцены из народной жизни, сборы на войну или охоту, процессии и сражения. Тут мы имеем дело с той же склонностью художественно воспроизводить обыденную жизнь, которую позднее находим в галло-романском искусстве: уже это одно дает повод предполагать о принадлежности народа гальштатской культуры к племени кельтов.

Ко времени же более усиленного развития обработки железа колония при Гальштатском озере, кажется, несколько отстала; для нового периода, как и для всего железного века, типическими во всяком случае должны быть признаны не рудники на Восточных Альпах, а скорее рудники в западной части Альп. Сюда относится именно военная колония La Tène, остатки которой найдены в семи километрах от Невшателя, при Нейнбургском озере. По этим остаткам мы имеем возможность обозреть ход развития уже до исторических времен. Конечно, они рисуют лишь одностороннюю военную культуру. Но именно в оружейном мастерстве яснее и быстрее всего совершился переход от бронзоваго материала к железному; тут-то именно и возможно проследить, как железные оружия сначала приготовляли по образцу бронзовых, пока, наконец, ознакомились с кузнечным искусством. В местах нахождения железа последнее стало приобретать собственную форму и ценность. В период наивысшего развития мы находим в Латене настоящую культуру железного века: бронза встречается еще в украшениях и на орудиях защиты, на шлемах и щитах, во всем остальном царит железо; найдены даже железные крючки для удочек, железные косы, железные обода на экипажных колесах. Применение железа достигает тогда такого распространения, какого оно не достигло у германцев даже в более прогрессивные исторические времена.

В сущности, в этой культуре мы большею частью находимся уже среди хорошо известных исторических отношений. Культура эта кельтского типа; ее развитие началось, вероятно, приблизительно за 400 лет до Р.Х.; от времени ее расцвета остались изображения статеров и тетрадрахм[14] Филиппа Македонского, отца Александра Великого. Позднейшие слои остатков с их монетами относятся к веку Августа, Тиберия, Клавдия: нашли даже монету Адриана.

Возникновение и развитие культуры Латена еще не исследованы окончательно; если мы примем Северную Италию за исходный пункт, то станет очевидным, что на кельтские племена очень рано и непосредственно влиял ход всемирного исторического развитии при Средиземном море. Характерные формы этой культуры оказываются распространенными, кроме Северной Италии и Швейцарии, также и во Франция, в Южной Германии до Тюрингии и Богемии, вниз по Дунаю до Западной Венгрии, вниз по Рейну до Северного моря и до Британии. При этом в области Среднего Рейна, Майна, Нате и Мозеля одновременно сильно распространены произведения итальянской промышленности: бронзовые кружки и вазы, раскрашенные глиняные сосуды, драгоценные, золотые украшения – не были ли это предметы, ввезенные в страну кельтов благодаря янтарной торговле с немецкими обитателями Северного моря?

Благодаря связи южной культуры Италии с латенской культурой, за пределами последней возможно еще до некоторой степени хронологически восстановить гальштатский век, расцвет которого относится приблизительно к 500 г. до Р.Х. Культура эта распространена была главным образом в тех же областях, где после нее распространена была культура латенская: в Верхней Италии, отчасти даже в Средней Италии, в Краине, Венгрии, Моравии и в некоторых районах Шлезвига, в Верхней Франконии и Швабии, где в эту эпоху были насыпаны прекрасные курганы, далее в странах к северу от Майна до Тюрингского леса и Гарца, во всей области Альп и влево от Рейна во всей Франции до Пиренеев.

Представителями этой последней культуры являются также кельты; хотя остается под сомнением, не заимствована ли она была и другими народами; достоверно то, что кельтская культура как гальштата, так и латена оказывала сильное влияние на севере и что она оказала также услугу обитателям Северогерманской низменности именно в той форме, которую она приняла к югу от этой низменности.

На севере в самые древние времена, до которых мы только можем проникнуть благодаря находкам аллювиального периода, выделяются берега Шотландского и Скандинавского полуостровов. Здесь на берегу моря жил грубый народ охотников и рыбаков, не знавший скотоводства и хлебопашества, питавшийся раковинами, рыбой, певчим лебедем, глухарем, зубром и туром, стоявший на крайне низкой степени культуры первобытного каменного и костяного периода. Эта культура сменилась каменным веком совершенно другого характера. Уже на германцев следует смотреть как на носителей этой культуры, потому что находки этого периода раскрывают перед нами картину технического и художественного развития, доходящую до памятников исторических германских эпох; район распространения этой каменной культуры ограничивался, по-видимому, тою же областью, которая была древнейшею германскою областью, как это доказано филологией. Разбросанными по разным местам находками более точно определяются границы этой области; при пособии же языка получается лишь понятие о местности распространения этой культуры; распределение продуктов по количеству и качеству привело даже к заключениям о той местности этой области, где культура этого периода достигла своего высокого развития.

Центром германского развития в это раннее время оказываются прибалтийские страны: Южная Швеция, Дания и Шлезвиг-Гольштейн, а также северонемецкие прибрежья Балтийского моря до восточных границ Померании; что касается до германских народов на немецкой почве, то обращает еще на себя внимание страна к западу от Вислы до среднего течения Одера, до северных покатостей Рудных гор и Тюрингенского леса и на запад почти до Везера; высшими пунктами материковой культуры являются область по Эльбе и мекленбургские страны.

Здесь в особенности многочисленные находки дают возможность познакомиться с теми прекрасными каменными орудиями, ножами и пилами, долотами, топорами, секирами и скребками для выделывания шкур, которые по прекрасной своей обработке составляют лучшие произведения всех до сих пор известных каменных эпох. Здесь выкапываются горшки с вырезанными на них и тонко выполненными орнаментами, изящная форма которых поражает нас, хотя они и сделаны без помощи гончарного круга. Не было тогда также недостатка в склонности к украшениям и примитивной роскоши – носили бусы из костей и янтаря; из янтаря выделывали также трубки и пуговицы, круги и кольца, предметы для развешивания в форме топоров и стрел, корабликов и человеческих фигур, которые расходились по стране через посредство меновой торговли.

Материальные основы жизни были, впрочем, несложны. Из домашних животных хорошо были известны только лошадь и корова, овца и свиньи, быть может, также коза; главная пища состояла из продуктов охоты и рыбной ловли; землепашеством вряд ли занимались, хотя найдены были каменные ручные мельницы.

Могилы своими очертаниями и своим положением дают нам только некоторые намеки на характер социальной и умственной культуры. То было время дольменов, свободно стоящих гробниц из больших, необделанных каменных глыб и могил (Ganggräber) – род дольменов с накиданным земляным холмом с склепоподобным входом: по роду постройки и величине обе эти формы представляли массовые могилы, предназначенные для пятидесяти и даже для ста покойников. Является предположение, что какой-нибудь род, низшая группа естественно-национального сочленения, общими усилиями сооружал их и пользовался ими. Отдельные трупы погребали или прямо в этих могилах, или в меньших помещениях, в так называемых каменных ящиках, без сжигания, в сидячем или лежачем положении; подробности погребения указывают на веру в бессмертие, представление о котором соответствовало земной жизни.

Эта германская каменная эпоха довольно рано сменилась бронзовой культурой, между тем как в странах, лежащих к востоку от Вислы, в нынешних Западной и Восточной Пруссии и балтийских провинциях, а также в провинции Познань и в Шлезвиге еще долго сохранялась первобытная культура каменного века, которая расшатана была только вторжением гальштатской культуры с бывшими при ней в употреблении бронзою и железом.

В германские области бронзовая культура вторглась с юга, быть может, также и с востока. Древнейшее течение ее шло с Рейна и с Запада; его влияние простиралось внутри страны до Пригница и Средней марки и вдоль берегов через всю Западную Германию до Ютландии, а может быть, и на некоторые части Скандинавии. Внутри нынешней немецкой области Ганновер с его находками представляет самую важную страну для ознакомления с этим течением; более позднейшее течение этой культуры направлялось в область, лежавшую вниз по Эльбе; наивысшего развития достигло это течение в Мекленбурге, где сотни гробниц и целые склады находок свидетельствуют о нем, и овладело севером и востоком Германии.

Трудно решить, явились ли оба течения вслед за ввозом готовых бронзовых произведений или благодаря торговле необработанной бронзой. Во всяком случае последняя быстро развилась, так что на севере вскоре создана была собственная техника и выработаны свои формы. Бронза выливалась; найдено множество форм дли отливки, а в Гольштейне нашли пряжку, на которой бронза, наполнявшая желобки для отливки, не была еще отбита[15]. Литейная работа потом в течение различных мирных периодов усовершенствовалась и стала необыкновенно топкой; наконец научились покрывать бронзовые предметы золотыми листочками и украшать их янтарем или какой-либо иной смолистой массой.

Соответственно этому блестящему развитию техники кузнечного дела, занятого поставкой металлических орудий и оружия, кажется, так же существенно повысился и уровень жизненного обихода, хотя произошло это, конечно, только в течение продолжительного периода времени. Правда, охота и рыбная ловля все еще оставались главными источниками пропитания; однако тогда уже начали ценить скотоводство, а о начатках земледелия свидетельствуют находки бронзовых серпов, а на Скандинавском Севере – изображения плугов, запряженных быками. Лошадь была также вполне приручена; ее употребляли и для верховой езды, и для запряжки. Вместе с тем повысилась техника домашних промыслов; гончарное и токарное ремесла доставляли прекрасные продукты; художественный вкус выразился в орнаментике на бронзовых оружиях и на горшках, состоявшей из линейных и спиралевидных изображений. На севере дошли даже до пластического изображения и развития грубых иероглифов, остатки которых покрывают скалы Северного Бохуслена и соседних пограничных стран Норвегии, а также Восточного Готланда. В этих странах культура бронзового века развилась, кажется, самым блестящим образом. Население было тогда густое, особенно в Шопене; на квадратную милю страны приходится средним числом в двадцать раз больше бронзовых находок, чем в остальной Швеции к югу от Далельфа. Здесь был центральный пункт той высокой варварской культуры, которая оказала свое воспитательное влияние на самое способное и в высшей степени развитое племя германцев, готов, до переселения последних на юго-восток.

Но, в то время как на севере совершилось почти самостоятельное развитие, немецких германцев юга коснулось новое влияние – влияние отдаленных всемирно исторических отношений. Железная культура прежде кельтов, а потом римлян распространялась многими потоками до берегов Северного и Балтийского морей.

Самые древние соприкосновения с гальштатской культурой произошли здесь около четвертого столетия до Р.Х., и она распространилась прежде всего на восток; через Моравию и Богемию южные течения достигают той области к востоку от [черты] германской оседлости – Шлезвига, Познани, Западной Пруссии, которая до тех пор пребывала в каменном веке. Однако отсюда происходят и обратные влияния на страну германской бронзовой культуры. Вниз по Эльбе проявляется гальштатская культура в Лаузице, в нынешнем Саксонском королевстве и в провинциях, Бранденбурге и Саксонии – конечно, без серьезных и глубоких последствий. Второе, позднейшее, извне пришедшее влияние еще не изменило высокоразвитую бронзовую технику германцев. Влияние это исходило с запада, направлялось вниз по Рейну, через Гессен, к Везеру до прибрежья Немецкого моря, а случайно и местами даже до Гольштейна.

Вслед за ним появились массами продукты итальянского ввоза, обусловливавшегося марсельской янтарной торговлей. Несмотря на это, его железные товары лежат в раскопках как чужеземцы рядом с туземной бронзой.

Тогда – приблизительно со второго столетия до Р.Х. – началось третье теченье, исходившее от латенской культуры; оно проникло через Тюрингию вниз к Заале и Эльбе и упразднило для большинства стран германского характера старый век бронзы. К западу оно распространилось до Северной Голландии, на востоке до устья Вислы, на севера, влияние его проникло через Гольштейн до Ютландии, наконец через Борнхольм – до берегов Швеции. В большинстве местностей, за исключением только юго-восточного угла Балтийского моря и главным образом Мекленбурга, литье бронзы заменилось вместе с тем ковкою железа; здесь не были в зависимости от ввоза южной бронзы и вскоре стали добывать у себя из дерновых и болотных руд новых металл при помощи тщательной его выплавки. Конечно, туземное железо все еще было чрезвычайно редко, ввоз из кельтских стран не был особенно обилен: настоящий железный век наступил лишь тогда, когда (приблизительно около половины первого столетия по Р.Х.) римские купцы занялись ввозной торговлей.

Римляне завоевали Германию не одним только мечом. Вряд ли возможно достаточно оценить то мирное завоевание, за которое римский купец принялся лишь тогда, когда военные нападения Рима оказались бесполезными.

Бронзовое изображение Изиды нашли в Гнезно, статуи Юпитера найдены в Квейсе, в Лаузице, в Лихтенберге в округе Нижнего Барнима, в Фрейвальде; мы уже не говорим о других драгоценных произведениях классического искусства. В Швеции до настоящего времени найдено до пяти тысяч штука, римских динарий первого и второго столетия после Р.Х. Крупные римские купцы и промышленники вели организованную и обширную торговлю вообще с гиперборейскими странами; в Ютландии откопали бронзовый сосуд, на котором нашли имя фабриканта, встречающееся на сосудах, найденных в Ганновере, Англии и в Швейцарии. Так как торговля была международная, то во ввозных ее товарах встречалась самая пестрая смесь кельтских, римских, греческих и даже восточных форм.

Около времени Тацита эта новая культура вытесняет старое влияние латенской культуры – на первых порах преимущественно в тех пунктах, где последняя меньше упрочилась, в особенности в Мекленбурге. Около 200 г. после Р.Х. ее господство захватывает весь Германский Север; еще позже из нее развивается на северо-востоке и на юге вниз до Волыни достойная удивления железная культура, носителями которой были готы, упадок этой культуры наступает лишь около пятого столетия. Нашим достоянием стали драгоценнейшие находки этой культуры – остроконечники копий, железные орнаменты и руны, которые выложены, серебром, также массы железного орудия и искусной железной утвари.

Бросая общий взгляд на доисторические века германцев Европейского Севера, мы видим, что, за исключением каменного века, все они были в зависимости от влияния чужеземной и преимущественно южной культуры. Вполне достоверно, что в этой зависимости прошли последние пять-шесть столетий германской истории, до начала нашего летосчисления: со времени гальштатской и латенской культур заметно соприкосновение с всемирно-историческим движением в форме, и ныне еще понятной. С шестого столетия по Р.Х. наступает долгий период – исследователи определяют его приблизительно в тысячу лет, в течение которого господствует бронзовая культура, а вместе с нею и чужеземные влияния, не поддающиеся точному определению.

Возможно ли при подобных обстоятельствах указать, когда начался и когда закончился каменный век и какими моментами обусловливалось его обособленное частичное развитие? Этот век своими корнями уходит за пределы монументальной доисторической эпохи, теряясь в темных дебрях индоевропейской первобытной жизни.

До настоящего времени к разрешению вопроса об образовании индоевропейских народов ближе всего подошли путем филологических исследований. После того как вера в первоначальное единство индоевропейских наций, благодаря лингвистике, приобрела значение весьма правдоподобной гипотезы, было совершенно естественно исследовать события, расчленившие первобытный народ, также при помощи филологических данных и разрешение вопроса о происхождении народов включить в проблему о происхождении языков.

Но уже в вопросе о происхождении языков от одного предполагаемого общего первоначального языка взгляды ученых были и остаются различными. Когда отвергнуто было мнение о том, что расчленение могло произойти чисто механически, путем выделения некоторых частей первоначального народа, стали с недавнего времени искать постепенно расчленяющий элемент преимущественно в местных стремлениях к звуковым изменениям или к новообразованиям в языке. Подобные стремления, как показали исследования в области истории немецкого языка, могут, конечно, вызвать различия диалектов: а подобные различия в наречиях в состоянии постепенно расшириться до такого различия, которое выражается в образовании совершенно различных языков. Теперь является вопрос: как возможно себе представить, при подобном процессе, вылущение, так сказать, более или менее законченных национальных образований из одного первобытного ядра? Если мы вглядимся внимательно в характер примитивных культур, то для нас не будет никакого сомнения в том, что всюду основой их сущности и дальнейшего развития было естественное распадение народа на племена, роды, семьи. Эта первобытнейшая из всех основ должна была прежде всего другого оказывать свое влияние также и при образовании наций; на это указывают уже распространенные во всем индоевропейском мире этногонические предания. В каком, однако же, отношении естественное расчленение стояло к выделению языков? В этом-то пункте исследования в области языка нуждаются, кажется, в расширении своих приемов.

Само собою понятно, что более общая и хорошо обоснованная гипотеза в этой области является существенной предпосылкой для ответа на вопрос о первоначальной родине индоевропейцев: сличением предполагаемого богатого запаса слов первоначального языка и указанием на особенности европейского или азиатского климата или на флору и фауну этих частей света никогда невозможно будет решить этот вопрос. По крайней мере, требуется предварительно выработать определенный взгляд на следующее: каким образом отдельные нации выросли из первоначального народа (Urvolk) и пошли навстречу своей судьбе, каких размеров следует себе представить те пространства, в пределах которых могло осуществиться распадение, и многие другие вопросы в этом роде.

Это все такие вопросы, отвечать на которые не дело национального историка. Для последнего достаточно, если наука сравнительной филологии даст ему истинную картину тех условий, при которых могла развиваться культура отдельных наций по отделении их от общего первоначального народа.

Однако же пока и эта картина еще далеко не ясна, потому что далеко еще ясно не отграничено количество и значение общего запаса слов, из содержания которого можно бы было безопасно набросать общие контуры этой картины. Тем не менее, исследуя самые неоспоримые показания со стороны их культурно-исторического содержания, мы будем ближе всего к истине, если признаем культуру каменной эпохи принадлежностью молодых наций. Из металлов для украшения, кажется, неизвестны были ни золото, ни серебро; из полезных металлов не было, наверное, железа, а вероятно, и бронзы; медь, по-видимому, была уже в употреблении как металл для украшения. Орудия и оружие выделывались из камня; по этой причине из наступательного оружия знали только молот, пращу и топор. Таким образом, эта ступень индоевропейской культуры, рассматриваемая с точки зрения доисторической археологии, была приблизительно такая же, как культура индейцев Северной Америки; известна была самородная медь, но она не имела никакого влияния на развитие особого стиля орудий или оружия.

Обращаясь к экономической сфере, мы полагаем, что можно почти совершенно безошибочно установить, что индоевропейские нации, в момент своего расчленения, находились в кочевом состоянии. В хозяйстве водились коровы, овцы и, быть может, также козы, которых приручали целыми стадами; как на домашнее животное смотрели, конечно, только на собаку, которая главным образом употреблялась для охраны скота, известны были также лошади и свиньи, хотя вряд ли в совершенно прирученном состоянии; разведение свиней становится хозяйственной потребностью только при оседлой жизни, а ездить верхом на лошади не умели ни греки Гомера, ни индийцы Ригведы. В общем, мы имеем, таким образом, перед собой тот круг животных, из которых без затруднения могла образоваться группа культурных животных в среднеевропейский каменный век.

Здесь, как и всюду, кочевое состояние отнюдь не исключало того, чтобы случайно не обрабатывались кое-какие поля. Это было побочное занятие, к которому, весьма вероятно, могли быть применимы те сведения, которые прежде образовались о флоре страны, хотя при этом не могло быть и речи о хлебопашестве как о важной хозяйственной деятельности. Так, напр., мы думаем, что названия ячменя, проса, мака, льна, быть может, бобов и лука наверняка индоевропейские. Понятия «пашня», «плуг», «боронить», «сеять», «косить», «молоть», напротив, получили свое выражение в языке уже позднее, и древнейшие формы слов, соответствующие этим понятиям, составляют уже особое достояние южных и северных европейских языков. Поэтому становится очень вероятным, что только западные индоевропейцы сделали некоторые успехи в земледелии, поскольку таковые были совместимы с каменной эпохой[16], но успехи эти с современной точки зрения могут считаться только примитивными.

Экономическая жизнь кочевого состояния уже, однако, дала возможность сделать много приспособлений и предпринять ряд мелких мер для повышения жизненной обстановки. Все это совершилось в сфере семьи и рода, передавших их дальнейшим потомкам. Под сенью мирной родовой жизни женщины пряли и плели, выделывали волчьи шкуры, ткали грубую пряжу или выбивали из выдерганной овечьей шерсти род войлочной ткани; известны были также начатки гончарного ремесла, не было недостатка и во многих пестрых украшениях для руки и уха. У мужчин, напротив, самым искусным занятием было тележное мастерство; почти ни в чем другом индоевропейские языки не представляют такого сходства в словах и понятиях, как в области этого занятия. Разумеется, эти экипажи не были еще даже и самыми грубыми экипажами в нашем смысле; ось вертелась вместе с колесами, и на далеком расстоянии можно было слышать, как еще и теперь в степях Азии, скрип и стон едущих домов.

Если германцы переселились из дальних мест в свою доисторическую родину при Балтийском и Северном морях, то можно прежде всего допустить, что они передвигались с пастбища на пастбище в таких именно экипажах. Важнейшим результатом этих переселений должно было быть отпадение от родственных наций, связанных общностью языка, прежде же всего от эстов и славян. Это – такие события, подробности которых еще решительно оспариваются и покрыты мраком; по новейшим исследованиям кажется даже, как будто совокупность западных индоевропейских народов еще до ее распадения позаимствовала слова и вместе с ними и культурные понятия у другого первобытного народа; по крайней мере, иначе трудно понять слова: серебро (silber) и соль (salz), горох (erbse) и конопля (zanf), быть может, также золото (gold), сталь (stahl), горчица (senf) и корабль (shift) как составные части западных языков.

Однако тот век, в течение которого германцы как независимая нация отделились от общего союза, имел особенную важность для судеб немецкого народа. И кажется, что невозможно даже и теперь вполне оценить с некоторых сторон результаты этого отделения. Германские языки имеют целый ряд общих слов, не встречающихся в других индоевропейских языках; они могли образоваться только у германского первобытного народа – конечно, не тотчас после национального отделения от славян, а, быть может, только после целого ряда поколений и также путем многократных взаимных заимствований, передававшихся от племени к племени. Из этого общегерманского особого запаса выдвигается новый мир названий разных предметов. Выступает отечественная липа, позднейшее немецкое национальное дерево; появляются северный олень, косуля, олень, лисица, белка. Прежде всего, однако, выделяются море с его волнением, залив и пролив, утес, морской берег и остров, кит, тюлень, чайка – все это новые общегерманские понятия. А рядом с природой выдвигается и человек; развивается терминология мореплавания и астрономии. Все это – явления такого рода, что напоминают о Балтийском море и его культурных странах с их фауной и флорой; живое воображение охотно свяжет их возникновение в языке со вступлением нашего народа в его древнейшую германскую родину.

Другие группы общегерманской сокровищницы языка, кажется, указывают на позднейшие приобретения германской культуры при Балтийском море, на возникновение кузнечного мастерства с массой выражений для обозначения его техники, утвари и оружия, на улучшение скудных построек, на приручение лошади для запряжки и езды верхом, на прогресс в одежде и пище – одним словом, указывают на такие события, исторически развивающееся значение которых частью уже известно нам из предыдущего рассмотрения доисторических германских эпох.

В этом пункте доисторическое и лингвистическое исследования связываются, и для этого именно времени сравнение позднейших германских наречий дает нам самый ценный ключ для уразумения уже тогда наступившего национального расчленения. В то время как германцы овладели западной половиной бассейна Балтийского моря и вместе с тем приобрели для себя оседлость при восточной бухте Северного моря, они начали распадаться (может быть, в силу значительно древнейшего отделительного процесса, на три большие группы: восточных германцев – почти до водораздела между Одером и Эльбой, западных – при Эльбе и к западу от Эльбы, и северных – в Дании и на Скандинавском полуострове. Из этих трех групп северные и восточные германцы были, очевидно, в более близком между собою родстве; хотя мнения о взаимных отношениях этих двух групп, как и об отношениях обитателей северных стран к западным германцам расходятся. Верно, однако, то, что нынешние немцы по существу происходят от западных германцев, между тем как северные германцы большею частью продолжают жить в современных датчанах и скандинавах, а отчасти вместе с восточными германцами после весьма многих странствий доставили германскую кровь для образования нынешних романских наций.

Западные германцы, в свою очередь, согласно одному древнему племенному преданию, подразделились на три большие группы – ингвеонов (Ingwäonen), иствеонов (Istwäonen) и герминонов (Herminonen): им соответствуют в существенных чертах позднейшие нижнегерманцы фризского и англосаксонского племени, средненемецкие франки и верхнегерманцы в их раздвоении на швабо-алеманнов и отчасти баварцев. В самые ранние времена, какие только может запомнить история, средненемецкие франки уже стремились на запад – к Рейну, позднейшие верхнегерманцы осели внутри страны по Средней Эльбе, а для англосаксонцев и фризов открывались перспективы на Северное море, на смелое плавание до устьев Рейна и до меловых скал Англии.

По одному иранскому сказанию Ормузд господство над миром передает Яме. Последний царствует счастливо и мудро. Люди и пастбищные животные под его покровительством размножаются так сильно, что многократно приходится ему требовать от земли, чтобы она расширилась, образуя простор для тварей и людей. Но во всеведении своем Ормузд предвидит, что такое счастливое состояние не будет вечно длиться и что для земли должно наступить такое время, когда люди и твари на ней погибнут; поэтому он приказывает Яме развести сад, в который доставляются самые лучшие растения и превосходнейшие животные и люди. Обитатели этого сада будут жить беспечально, не затрагиваемые теми страданиями, которые составляют удел всего остального мира: когда в будущем земля опустеет, обитатели эти выйдут из своего сада и вновь ее заселят[17].

Глубокий смысл этого мифа религиозного характера; во внешней же его оболочке нашли себе трогательное выражение общие заботы и судьбы всех европейских и азиатских кочевых народов самых отдаленных времен. Достаточно одного века мудрого и счастливого правления, чтобы пастушеский народ и пастбищные твари размножились до такой степени, что, по-видимому, спасение от смерти и погибели возможно лишь при помощи божественного или полубожественного властного слова, заставляющего землю расширить свои пределы. Даже сила этого слова не приостанавливает окончательного падения. Только Ормузд с его прозревающей будущее мудростью может научить, как можно спастись от погибели. Сад должен быть культивирован дли отборных экземпляров людей и животных, интенсивная обработка страны должна быть начата носителями прогресса – для того чтобы создать новый мир с более высокой цивилизацией, когда исчезнут пастушеские народы с их склонностью к бродяжеству и их первобытной обработкой земли.

В этой картине нет недостатка ни в единой черте типической судьбы пастушеских народов: чересчур часто они после ряда несчастных годов погибают; всегда в благоприятные времена растет их потребность в расширении пастбищных районов, и если такое расширение встречает препятствия со стороны чужих орд, то народы эти или истребляются в борьбе с теми, на кого они произвели нападение, или им приходится перейти к земледелию. Эти немногие черты, невзирая на большие, сложные и косвенные влияния, дают содержание историческим событиям целых столетий, может быть, даже тысячелетий, в течение которых совершились те народные переселении, отзвуком которых наполнена древнейшая известная нам история нашего народа.

На содержание кочевой семьи в далеких равнинах гористой Азии требуется и требовалось, при равенстве основных условий, в незапамятные времена стадо приблизительно в триста голов скота. Подобное стадо для своего прокормления требует в Туркестане или в Южной Сибири, а также к юго-востоку, в гористой области, не меньше шестой части географической квадратной мили. Стало быть, племя в 10 000 душ не может здесь просуществовать, не располагая областью протяжением от 200 до 300 квадратных миль, А каково же было его положение, когда оно вследствие благоприятных внешних условий в течение одного века удвоилось или утроилось? Земля не выносила уже тогда нового бремени и стала источником вечно повторяемых центробежных, все дальше и дальше разливающихся народных волн, которые оплодотворили и Азию, и Европу.

Но и в Европе, в далеких степных странах России, в болотистых и лесных пустынях западных гористых стран должны были иметь место аналогичные события, как только образовалось население с подобным образом жизни, будь это туземцы или переселенцы из Азии, все равно. Переселение народов, пробегая в своих великих размахах с востока на запад через Центральную Европу, до тех пор пока странствующие народы пребывали в пастушеском быту или занимались только грубым земледелием, должно было вызвать во всех отдельных районах этой части света сходные движения.

Это – такой факт, важность которого была уже прослежена величайшим историком древности в одной из европейских стран и вероятные подробности которого описаны были им в такой форме, которая и ныне еще служит образцом. Ясно, говорит Фукидид в начале своего исторического сочинения, что нынешняя Эллада не была заселенной прочно в первобытное время[18]. Напротив, в доисторическое время имели место многократные поселения: как только какую-нибудь общину стала преследовать превосходящая ее сила, она легко бросала свою оседлость. Естественно, что оставляли страну без затруднений, так как на ее почве потрачено было лишь столько сил, сколько необходимо было для обеспечения своего собственного существования; никто не думал о накоплении хозяйственного добра или о лучшей обработки земли; да такое стремление было бы бесцельно, так как не существовало никакой торговли, да и вообще не существовало безопасных взаимных сношений водным или сухим путем.

Как ни ярко описаны здесь мелкие особенности народных течений в их основных чертах, не следует забывать главного мотива всего движения – заботы о достаточном прокормлении. Только этой элементарной, в течение целых столетий однородно действующей причине века великих переселений могут быть обязаны теми необыкновенными следствиями равномерного прогресса и тем сходством (почти тождеством) отдельных событий, какие мы можем констатировать по исторически известным нам великим отрывкам отчетов об этих переселениях.

Здесь перед нами та самая стихийная сила, которая как раньше, в век самой низкой культуры, так и теперь, в период далеко ушедшего вперед развития, заставляет нас выходить за пределы привычного унаследованного существования. Ибо если мы оставим в стороне совершению различные способы переселений, то вряд ли найдем два крупных исторических события, которые представляли бы такие поучительные параллели, как народные течения в первобытное время и современные европейские переселения. В оба эти периода пищевая площадь на родине истощена до крайней степени, только механическим перенесением излишних народных сил в другие страны тогда и теперь устраняется опасность перенаселения. В оба периода событие сопровождается и облегчается некоторым презрением к индивидууму. В первобытное время личность вообще не признается: роды движутся, как замкнутые живые тела, как родовые индивидуальности. В Новейшее время, правда, отдельный человек экономически и социально предоставлен самому себе, он совершенно одинок. Вместе с тем становящееся все более и более тесным сожительство людей научило считаться с массами, и единичный человек, несмотря на всю гуманность века, является лишь частью массы. Все периоды великих переселений и колонизации должны считаться с некоторым презрением к индивидуализму, так как любое основание новой оседлости для народа требует неисчислимых человеческих жертв, о необходимости и полезности которых только позднейшие поколения в состоянии правильно судить.

Продолжительный период народных переселений и их направление обусловливаются кочевой культурой, переход от которой к окончательному и прочному земледелию является главнейшей причиной прекращения этих переселений; было бы, однако, ошибочно полагать, что формы выселений и цели отдельных предприятий вследствие этого совершению однородны в пределах одной великой цели. Уже среднеевропейские переселения кельтов и германцев, которые мы сейчас рассмотрим, оставляя даже в стороне отдельные частности, проявляются в различных формах.

Более древние, более точно известные нам переходы кельтов совершаются в форме «Священнаго переселения» италиков. Этим путем шли галлы в 395 году до Р.Х. в Италию и Иллирию; ввиду перенаселения родины 30 900 человек организованным войском предприняли поход, чтобы искать для себя новых мест[19]. Выселялась не одна какая-либо отдельная народность; то было кровопускание некоторых частей галльской нации. Тогда осели в Верхней Италии, пестро перемешавшись между собой, ценоманы из страны Лемана, зеноны из Зенса и Оксерра, линоны из Лангра, инсубрийцы из Отюна[20].

Этот род переселений был также известен германцам; отдельные германские его особенности, по ранним рассказам, нигде не выступают с такой отчетливостью, как в походе Ариовиста. Свевский король был призван кельтскими народностями секванов и арвернов в их страну для военной защиты; за ним последовало войско в 15 000 голов. Но через четырнадцать лет, благодаря повторившимся переселениям, в стране было уже около 120 000 германцев, в том числе еще недавно прибывших 24 000 человек из племени гарудов. В общем, в этом воинственном выселении, продолжавшемся много лет, участвовало шесть или семь народностей; не считая женщин и детей, из каждой народности прибыло сюда средним числом около тысячи всадников и четырех тысяч пехотинцев.

У нас имеются сведения и о способах колонизации этих масс. Они распределялись не по всем странам; они осели в третьей части области секванов; в поход они выступали по-старому, с военным обозом и с женами и детьми. Но они господствовали над страной из укрепленных центральных пунктов их мест пребывании, из окруженных болотами стоянок или из укрепленных замков. Непосредственно покоренные народы должны были платить им оброк из доходов страны, более отдаленные племена платили дань. Такое положение вещей могло прекратиться лишь с выселением или порабощением кельтских народов; германцы могли сделаться господами страны только медленно и при помощи постоянного гнета над туземцами: они должны были освоиться с кельтским земледелием и кельтской хозяйственной организацией, освоиться с знанием и употреблением кельтских названий рек, гор и мест: во всем, что касается внешней цивилизации, они должны были сделаться последователями кельтов. Этим именно путем, должно думать, и была приобретена немцами Северо-Западная Германия от Гунта и Везера; этот способ приобретения был еще много раз обычным для областей вправо от Рейна, в нагорном и низменном районе, ибо еще и теперь в этих странах всюду встречаются кельтские названия, и нередко германские народы принимали там даже кельтское название занятой области, как напр., трибоки (Triboker) около Страсбурга, неметы (Nemeter) около Шпейера и в горной стране Эйфеля и Арденн, а в лежащей к северу от них покатости – кондрузы, эбуроны, кёрёзы, зегны и пемоны (Condrusen, Eburonen, Caeroesen, Segnen und Paemonen); т. е. именно те народы, которые прежде всего получили кельтские названия. В области же Нижнего Рейна, вправо и влево от реки, германцы сумели также свою национальную хозяйственную систему, приноровленную к общинному землевладению, приспособить к кельтской первобытной культуре подворного хозяйства; индивидуалистический характер кельтских поселений не препятствовал возникновению германских марок (Markgenossenschaft), и в подворной системе, еще и ныне господствующей, начиная от самых восточных границ Вестфалии до Мааса, мы усматриваем самое прочное и наиболее очевидное, так сказать, документальное доказательство кельтского поселения.

Вышеописанный способ заселения в форме Ver Saerum видоизменялся, когда речь шла о переездах через море. Форму этого рода переселений мы можем изучить до мельчайших подробностей в походах норманнских викингов с девятого по одиннадцатое столетие, а не столь ярко она выразилась также в поездках англосаксов во Фландрию и Англию; эта же форма должна была лечь во время оно в основу стремления германских народов к островам Балтийского моря и к берегам Дании. Если сухопутные походы за добычей должны быть рассматриваемы как первые образцы для военных походов Ариовиста, то на море все они предпринимаются только ради грабежа. Грабят берега с кораблей; воздвигают прочные места оседлости по берегу и на дюнах ради сбора контрибуции; сюда и в окрестности идут новые переселенцы из родины; народонаселение завоевателей возрастает; они чувствуют себя здесь дома: к старой области этого народа присоединилась новая.

Все эти поселения и странствия в форме военных походов совершаются с юной отвагой, свойственной молодым народам. Мы не ошибемся, если этого рода передвижения объясним главным образом таким состоянием общества, при котором суженная пищевая площадь временами вызывала выселения, но никакое нашествие врага не вынуждало к внезапному оставлению своих мест. Военное выселение в различных его формах представляло, вероятно, способ завладения германцами территории кельтов. Мы действительно встречаемся с такой формой поселения германцев по всему течению Рейна, а также по ту сторону границ Германии. Иначе должны были обыкновенно происходить выселения из центральных районов Германии к ее восточным границам. Здесь, благодаря теснящим соплеменникам или чуждым нациям Востока, какая-либо народность могла очень легко очутиться в положении секванов при Ариовисте, и ей не оставалось делать ничего другого, как уйти в возможно большей массе во всем ее составе, со старцами и оседлыми воинами, достигшими мужеской зрелости. Приблизительно таким образом ушли отсюда вестготы, убегая от гуннов, между тем как восточный родственный им народ стал добычей победителя; таким же образом, кажется, выселились прежде кимвры, тевтоны и амброны, – было ли это выселение вызвано нападениями врагов или необыкновенными приливами, которым древнее друидское предание приписывает это переселение, как и все прочие движения восточных народов.

Разумеется, судьбы народных переселений в большинстве случаев подвержены большим видоизменениям, чем единичные выселения из среды стремящихся к лучшим землям племен. Тяжкие заботы о существовании одолевали переселенцев; им нужно было пробиваться во что бы то ни стало; их не должен был останавливать страх перед их загадочной судьбой и продолжительным странствием. Высшей их заботой было найти для себя пропитание, добиться земли; и уже на заднем плане стояли национальные интересы, развитие национальной особенности. Странствующие толпы по пути из страны в страну росли подобно лавинам; к ним примыкали некоторые части чуждых народов; рядом звучали разные диалекты, разные языки; и там, где общее шествие приостанавливалось на продолжительное время, там нередко возникал смешанный народ с новым характером. Так случилось бы с кимврами, если бы их постигла лучшая участь; в их войске, пестро перемешавшись, рядом с германскими основными частями находились кельтские гельветы и секваны, и собственные имена их вожаков переданы вам почти все в сильно кельтизировашюй форме. Так, по всем вероятиям, формировалась судьба бастарнов на Крайнем Юго-Востоке, и, может быть, на Западе та же участь постигла воинственных треверов (народ первоначально чисто кельтский, но сильно перемешанный с германским элементом).

Не следует думать, что подобные смешения различных национальностей в те древние времена были особенно затруднительны. Северные народы по своей культуре и внешнему виду не различались между собою, как можно предполагать это теперь на основании существующих между ними отличий, возникшим в позднейшее время. Первые греки, познакомившиеся с германцами, – такие проницательные наблюдатели, как Пифей из Марселя (в 330 г. до Р.Х.), Посидоний (приблизительно в 90 г. до Р.Х.), могли еще отождествить их с скифами или по меньшей мере считать их близкими между собою. При этом Посидоний был первым, у которого может быть, явилось предчувствие о том, что кельты и германцы – различные нации; только Цезарь в блестящей своей характеристике научил нас раз и навсегда отделять эти нации друг от друга.

По-видимому, и кельтско-германские отношения не обусловливались их национальными противоположностями. Кельты признавали, правда, германский народ чуждым, национально от них отличным, но все же они считали его ближайшие племена дружественными германцами, т. е. соседями; а некоторые кельтские корни слов в немецком, языке (напр. Amt, Reich), как некоторые германские корни в кельтском (Hose, Bruclibraca) указывают на существовавшие между ними дружеские отношения. Римляне времен первых императоров познакомились с внутренними судьбами германцев преимущественно по кельтским источникам. Только этим объясняются многократно попадающиеся кельтские формы имен наших самых ранних национальных героев; только на этом окольном пути, например, германский Маробаду (Marobadu), «Rosse-Kämpfende», сделался кельтским Маробадусом (Maroboduus), «Grosswillige» или «Sehr Willkommene».

Все германские переселения, имевшие место в дохристианские времена и переданные нам исторически или открытые иным путем, исходят уже из древних мест пребывания предков нашего народа по Эльбе и Одеру. Отсюда направлялись отдельные народные движения как на запад, так и на юго-запад и юго-восток. Но куда бы германцы ни стремились по этим направлениям, они нигде не находили ненаселенной страны. Всюду встречали они древнюю культуру, и почва, на которую ступала их нога, переживала уже сходные переселения много веков назад.

Древнейшие исторические предания греков и римлян представляют нам Среднюю Европу и ее западные полуострова занятыми различными национальными типами, которые в свою очередь свили себе здесь гнезда на счет еще более ранних, доисторических рас. Главным образом имеется здесь в виду три народа. Прежде всего, иберийцы, живущие еще и ныне в провинции басков; они группировались около западного бассейна Средиземного моря и заселяли всю Испанию, Юго-Западную Францию, Сицилию и, вероятно, Нижнюю Италию. Затем лигурийцы, или лигуры, – народ, живший по соседству к востоку от иберийцев и занимавший Среднюю и Верхнюю Италию вместе с Сардинией, Юго-Восточную и Среднюю Францию, а также, быть может, и некоторые части Англии; к ним, наконец, примыкали иллирийцы, жившие где-то на востоке; они еще ныне сохраняются в горном народе албанцев.

Из этих трех народов иберийцы, без сомнения, не принадлежали к индоевропейскому племени; иллирийцы – индоевропейцы; относительно же места лигуров в отношении языка мы находимся в неизвестности. Но верно то, что связи лигурийских и иллирийских племен и народностей были уничтожены уже очень рано дальнейшими индоевропейскими переселениями; народы, названные впоследствии Италиками, направились в Италию, а эллины – в Македонию и Грецию.

Следует полагать, что после греко-италийского вторжения кельты заняли северные марки иберийцев и иллирийцев, прогнав отсюда крайние пограничные племена последних. Как индоевропейский народ с сравнительно высокой культурой, они в конце концов овладели всей страной до морских берегов Средней Франции и Немецкого моря, а потом Англией, Ирландией и Шотландией. К востоку же они в то же время удерживали за собою долины Верхней Роны и Соны; чувствовали себя как дома во всех странах Рейнской области и Северо-Западной Германии и овладели даже юго-восточными плоскими возвышенностями Германии, включая и Богемию. Все-таки высшего развития их национальной культуры в начальную историческую эпоху следует искать уже не на немецкой, а на нынешней французской и английской почве. Здесь началась богатая цивилизация ирландо-шотландцев с одной стороны и галло-бриттов – с другой. В Северной Франции последние отпрыски высшего расцвета самостоятельной кельтской культуры распространились еще до времен Цезаря: римский полководец слышал еще об обширном царстве Суассона и его короле Дивитиаке, под скипетром которого пребывали галльские и бретонские племена на обоих берегах пролива[21].

У нас нет достоверных сведений о времени переселения кельтов во Францию; все же, мы думаем, есть возможность исторически проследить последние побеги великого кельтского движения на запад. В 500 году до Р.Х. кельтские завоеватели перебираются через западные Пиренеи до долины р. Эбро: это переселение является последним столкновением кельтов с иберийскою народностью. Спустя приблизительно столетие мы встречаемся с двойным движением кельтских народных масс на запад и на восток от Альп; на восток кельты появляются на берегах Адриатического моря и от Иллирии, а склоны Альп с запада до Дуная и Энса (Ens)[22] заселяются народностями одинакового происхождения. На западе же кельтские племена направляются вниз по Роне, переходят в Италию, завоевывают Милан (396 г. до Р.Х.), пользуются падением этрусского могущества для отважного переселения на юг и временно торжествуют над сожженным ими Римом (390 или 389 г. до Р.Х.). Вообще это было последнее великое столкновение кельтов с лигурийскими народами Юго-Восточной Франции и Верхней Италии, а также с иллирийскими племенами альпийской области по Дунаю и берегам Адриатического моря.

Спрашивается, вызваны ли были эти походы единственно инициативой кельтов, были ли они следствием чрезмерного избытка собственной национальной силы, или здесь дело шло об обеспечении для себя убежища от вторгавшихся волн иноплеменных народов?

Как бы то ни было, а те немногие переселения кельтов, которые еще имели место после этого, не исходили уже больше от их западных границ, а от восточных; племена, принимавшие в них участие, были уже не пионерами, а отсталыми спутниками великого кельтского движения. И они уже больше не оставляют свою родину по собственной своей воле, а убегают от наступающего народа германцев. Новые события разыгрываются приблизительно в 300 г. до Р.Х.; параллельные с ними явления мы находим не столько в самых ранних германских походах, начавшихся приблизительно в то же время, сколько во время второго германского переселения, наступившем приблизительно в 150 до 200 г. после Р.Х. Как начиная с этого времени на Крайнем Востоке племена германской народной массы скоро рассеиваются в пестром водовороте по провинциям Римской империи и в конце концов после походов, полных приключений, и после неоднократного основания государств находят свой трагический конец вдали от родины, так уже приблизительно лет за пятьсот раньше кельтские племена были выброшены в незаселенные пустыни. Типической чертой великих европейских переселений можно считать отторжение последних в данное время племен от национально-компактной массы; по отношению к позднейшей истории Германии эта черта роковым образом повторяется в действиях гуннов, мадьяр и монголов. Плодотворной в смысле всемирно-историческом она была лишь один раз – в германском переселении народов. Только во время последнего, благодаря давлению чужих народов и противодействию этому давлению, осколки благороднейшей национальности были брошены в богатую культуру Римской империи и послужили образовательным ферментом для современных наций.

Переселениям отсталых кельтских племен суждена была менее великая будущность. Тектозаги, народ, живший с родственными племенами приблизительно по ту сторону Майнской области, были отторгнуты друг от друга германцами в 300 г. до Р.Х., они спаслись вместе с некоторыми другими частями народа в область иллирийских кельтов и, наконец, так как вытеснение их с родины и отчасти из области реки Моравы продолжалось, они предпринимают опустошительный поход в Грецию и Малую Азию, где приблизительно около 281–278 г. до Р.Х. их ждет запоздалый покой при реках Сангаре и Галисе в стране Галатии.

Еще более бесплодным для судеб кельтов оказался последний поход, совершившийся в последнем столетии до Р.X. и имевший важное значение для позднейшего развития немцев. Поход этот предпринят был бойями: они, потревоженные в своих местах оседлости уже кимвро-тевтонским походом, избегая гнета немцев, удалились еще до 60 г. до Р.X. из Богемии в Норикум (Noricum), чтобы найти для себя там новую оседлость. Это, впрочем, удалось им лишь отчасти; главной массе народа в конце концов пришлось уйти в Паннонию и надолго остаться в стране по Нейзидлеру и около Платтенского озера; более незначительная их часть приняла участие в выселении гельветов, была вместе с последними побеждена Цезарем и поселилась, наконец, между Луарой и Аллье.

Итак, кельтские походы закончились бесславно. Но за кельтами выдвинулись наследники будущего, германцы.

Первым известным нам германским походом, о котором мы имеем сколько-нибудь достоверные сведения, было военно-народное выселение в особом направлении[23]. Около 200 лет до Р.Х. на Дунае появился странный народ, пришедший туда с Вислы, – народ многолюдный и воинственный, хвастливый и отважный, преданный пьянству, не расположенный к работе, не знакомый с мореплаванием и земледелием, питающий отвращение к скотоводству и живущий только войной. То были люди с ужасной наружностью и крепким телосложением: один из них был ростом в пять локтей. Женщин и детей возили они с собою на скрипучих телегах-шатрах. Они распадались на многие племена и роды, племена находились под властью королей и предводителей благородного происхождения, служба и благосклонность которых покупались подарками: копьями и убранством для коней, одеждами, драгоценными металлами. Во время похода один из королей или предводителей становился во главе в звании герцога.

То были бастарны (Baftarnen) с примесью готских скиров (Skiren), народ, имевший, может быть, тогда чисто германский характер. После различных военных переходов они поступили около 180–170 до Р.Х. на службу к македонским королям Филиппу и Персею, в особенности прославляется один из их предводителей – Клондикус (Глудигго). Столетие спустя они направляют свое оружие против Рима как вспомогательные народы Митридата, затем вырождаются в сарматов, так что еще через столетие мы узнаем в них германцев только по языку, образу жизни, постройке домов и по способу поселения: германская же сила и образ мысли исчезли; Тацит называет этот народ грязным, а его высшее сословие – тупоумным[24]. Это не помешало им, однако, принимать участие в Маркоманских войнах и в походах готов; потом император Проб (276–282) пересадил их на римскую ₍почву, и история о них забыла.

Это был первый случай, когда благородное немецкое племя, направившись к востоку, нашло свою гибель в болотистых низменностях Дуная и в лабиринте Балканских гор.

Однако же приблизительно около того времени, когда бастарны направились к юго-востоку от истоков Вислы, как бы навстречу своей гибели, перешли, вероятно, через Эльбу и Везер более богатые будущим военные отряды и впервые приветствовали Рейн на немецком языке. Мы не имеем никаких известий об этих событиях; их история раскрывается для нас только посредственно, при помощи позднейших данных и через восстановление текстов, первоначальное изложение которых получено только из вторых рук[25].

Три западногерманские народные группы ингвеонов, иствеонов и герминонов приняли здесь на себя предводительство. Уже очень рано вероятно жившие у моря ингвеоны овладели с берегов Немецкого моря также страной по ту сторону Везера; а южнее их, приблизительно по направлению к Кёльну, за ними следовали иствеоны. Здесь племя отступило в кельтскую Бельгию; вскоре еще одна кельтская страна, область менапов, подобно бастиону, простиралась между Эммерихом и Дюссельдорфом через Рейн до германской земли. Далее к югу, однако, германские племена уже перешли Рейн; уже тунгерны и иервийцы осели по ту сторону реки. Центр бельгийских кельтов был перенесен далеко на запад; у прибрежья теснились на узком пространстве бесчисленные народы; тогда именно они отчасти перешли через пролив и приобрели новую родину на Британском острове.

Не столь быстро, кажется, герминоны нашли себе путь из прежних недр страны по правому берегу Эльбы. Народности этой племенной группы, прославившиеся впоследствии как свевы своей подвижностью и особенным военным устройством, стояли еще ближе, чем другие германцы, к образу жизни чисто кочевых народов; в главной своей массе они, кажется, задержаны были почти непрерывной цепью горных хребтов, покрытых первобытным лесом, растянувшимся у них с южной стороны, Рудными горами и Тюрингенским лесом, тюрингенской холмистой местностью и крутым массивом Гарца. Нужен был какой-либо особый толчок, чтобы вовлечь их вполне в общее движение. Таковой толчок и дан был походами кимвров и тевтонов.

Что бы, однако, ни послужило поводом к походу тех страшных народных масс, которые, по сообщениям древних, численностью от четверти до полумиллиона душ, устремились с западных границ старогерманской страны, с долины Эльбы, в 115 г. до Р.X., к югу, верно то, что шествие этой народной лавины оставило за собою последствия всемирно-исторического значения. Кимвры и тевтоны разбили четыре римских армии на востоке и на западе от Альп; эти победы обусловили дальнейшее несчастное развитие внутреннего состояния Римской республики. В течение многих лет они грабили страны кельтских народов, находя лишь отпор в бельгах; особенный же страх внушали они и долее, чем где бы то ни было, свирепствовали в благословенной стране Средней Галлии; там подорвали они силу сопротивления кельтов, накопленную многими столетиями богатой первобытной культуры, и подготовили путь Цезарю, римскому завоевателю. И когда они, наконец, после более чем десятилетнего странствования нашли свою погибель в Провансе, они оставили молодой империи римлян призрак ужаса пред кимврами и страшное предчувствие приближения какого-то нового – не римского, не италийского мира.

Этот народ появляется пред древними во всем своем непобедимом величии. То было выселение целого племени, а не военный поход ищущих приключений богатырей; медленно двигалась эта масса с бесконечным обозом жен, детей, стад и собак, в грубых телегах-шатрах и с связанными попарно лошадьми: одни тевтоны тянулись мимо лагеря Мария в течение шести дней. На фоне этой невиданной раньше картины для опытного военного глаза римлян выделялось гигантское сложение воинов, смелый и воинственный взор полных жизни женщин: старухи же, седые жрицы, тащились в белых одеяниях, прислоняясь друг к другу уставшими телами и подпоясав свои льняные одежды; во время штурма на поле битвы они ударяли с угрожающим видом по кожаной покрышке телеги для обороны сражающихся от злых духов[26]. И этот страшный и вместе с тем простодушный народ вступил в богатый и грациозный мир Италии. Не ради жаркого солнца и голубого неба направились германцы на юг. До них, правда, могли дойти смутные вести о сокровищах и прелестях у Средиземного моря: различные благородные произведения италийской металлургии давно уже проложили себе путь к Эльбе и Одеру. Но не об этом заботились германцы. С тем идеализмом, который впоследствии отличал Парсифаля, Вольфрама – этого немецкого типа средневекового человека, еще поныне не исчезнувшего на немецкой земле, они крепко держали за свое простое первоначальное требование: они хотят земли. Им нужна земля в Норикуме (Noricum), она нужна им в Гельвеции, на берегах Роны и Сены; они ищут ее в Испании и на несчастных полях Верхней Италии. Они требуют ее из нужды, ради бога, они готовы за нее служить безвозмездно и сражаться в битвах за чуждый для них мир политических интересов. Земля – вот то слово, которое постоянно и всегда слышится в бесконечном ряде немецких переселений, которое вскоре должно было прозвучать для римлян страшнее, чем требование их черни: panem et circenses.

Однако же земли им не дали. Предчувствовал ли Рим своим тонким политическим инстинктом, какие последствия может иметь его уступка? Предвидел ли он своим духовным оком неисчислимые ряды внуков, требующих земли?

Если отказ римлян и оправдывался политически, то все же он был связан с безнравственной жестокостью. Уже первое поражение германцев в восточной области Альп обусловлено было только римской изменой; римское коварство одержало также и на западе победу над несчастными переселенцами. Тогда в германцах пробудилось негодование; под влиянием страшного раздражения кимвры и тевтоны принесли целое римское войско в жертву богам: все, что не пало на поле сражения, было взято в плен; пленные были повешены; добыча, оружие, драгоценности были погребены на дне реки. Но вскоре вновь вернулось прежнее доверие, и уже следующий день, быть может, увидел германское посольство перед чужеземным консулом с наивной просьбой о земле и семенах для посева.

Таковы качества грубого естественного народа: Рим тогда и позднее пользовался ими с тою же жестокостью, которая вполне соответствовала упадку отечественных нравов и старинному высокомерию. Однако же это были качества чисто естественного народа: эти варвары были многообещающие пионеры, им улыбалось все великое, все то, на исчезновение чего меланхолически смотрел стареющий мир юга; наиболее продолжительным следом кимвро-тевтонского вторжения у римлян остался ужас, смешанный с завистью.

Последний, самый выдающийся историк этих событий, сам бывший в Провансе, рассказывает, что мессалиоты огородили свои виноградники костями павших при Э; почва была так удобрена трупами убитых, что принесла необычайное количество плодов. Бог, однако же, после битвы послал дождь, ливший всю зиму, чтобы очистить землю от злодеяний.

С немецко-исторической точки зрения нет нужды ни в каком очищении, ни в каком забвении. Эти борцы, хотя и бессознательно, пали за свою нацию. То был винкельридовский подвиг[27].

Кимвры и тевтоны прорвались через пояс мрачных лесов и горных цепей Средней Германии; они указали своему народу полезное для них направление на юг, указали им всемирно-исторический путь.

Теперь уже герминонам, южнейшей из германских западных групп, пришлось следовать по этому пути. Вероятно, они шли по двум направлениям. Кваны прорвались на восток от Исполинских гор через лесную чашу и утвердились в Моравии[28]. Хатты и маркоманы прошли по более многообещающему пути между Тюрингенским лесом и гессенскими горами приблизительно около нынешнего Эйзенаха и достигли области Майна и Гессенской земли. Из обеих местностей, испытавших уже и раньше на себе отдельные германские влияния, они скоро разбрелись дальше. Хатты через Вестервальд и долину Лана дошли до Рейна, где они покорили убийцев (Ubier), оседлый народ иствеонского племени, они, кажется, утвердились поблизости Рейнского Семигорья и наконец, прогнали вниз по Рейну, в область расположенную по устью этой реки, главную ветвь позднейшей батавской народной группы. Маркоманы и родственные народные группы двинулись на юг Германии, к Рейну, а затем через Рейн: уже спустя несколько десятков лет после погибели кимвров и тевтонов немецкие племена утвердились в Эльзасе и в Рейнском Пфальце, и гельветы были потревожены неизвестными нам германскими племенами, вероятно, свевами.

Эти отдельные, почти разрозненные предприятия на юге Германии в начале второй четверти первого столетия до Р.X. нашли для себя весьма многообещающее содействие в Ариовисте. Происходя из знатного свевского рода, владевший кельтским языком, зять иноплеменного короля Воччио (Voccio) из Порикума, Ариовист является первым великим представителем германского военного королевства: в этот ранний период по смелости решения и широте взглядов его можно сравнить только с Марбодом. Призыв на помощь со стороны кельтских народов Безансона против туземных врагов послужил для него поводом пройти с германскими военными силами французско-немецкие горные ворота между Юрой и Вогезами. Это было в 72 г. до Р.X. германцы явились наемниками, а вскоре стали властелинами. Ариовист разбил секванов наголову и поработил их; он стягивал к себе из оставшейся позади германской страны все более и более многочисленные военные отряды; через четырнадцать лет он повелевал немецким народом в 120 000 душ; все кельтские племена, заселявшие огромную территорию, трепетали пред ним: Галлия Ариовиста была уже не меньше южной римской провинцией; римлянам грозило упрочение германского владычества в стране кельтов. К тому же перед германцами открыта была долина Роны; уже раньше германцы устремились по течению Роны в Италию – одним словом, это была несравненная благоприятная военная позиция.

В этот момент появляется Цезарь. Он ищет личной военной славы в Галлии: всемирно-историческая задача является его уделом. Не завоевание Галлии, а устройство плотины против бушующих волн, сопровождающих движение народов с правого берега Рейна, установление границы между пресыщенным культурой миром Юга и требующим земли, жаждущим культуры миром Севера – вот великое дело Цезаря по ту сторону Альп. Уже первые задачи, ожидавшие от него разрешения, были в этом направлении. Он победил гельветов, которые хотели двинуться в Галлию, в двух кровопролитных битвах; этим закончились кельтские переселения на запад. Непосредственно затем обратились галлы к Цезарю за помощью против Ариовиста, против начала германских переселений по ту сторону Рейна и Вогезов.

Римлянин смотрел на положение дел с холодной уверенностью. Он видел опасность для римского народа в том, что германцы постепенно привыкли к тому, чтобы переходить через Рейн и массами врываться в Галлию; он полагал, что дикие и варварские люди не удержатся после завоевания всей Галлии, чтобы, подобно кимврам и тевтонам, не вторгнуться в римскую провинцию, а оттуда не устремиться в Италию, благо путь по Роне лежал пред ним открытым.

Цезарь действовал на основании этих соображений. Испытываешь высокое наслаждение, когда следишь за отчетом его об этом походе, за его сдержанным, спокойным, хотя и не беспристрастным рассказом в первой книге его комментариев. Малодушие легионов, которые содрогались перед диким видом германцев, о которых рассказывали в римском лагере разные видавшие варваров путники; в лагере малодушное бегство или плохо скрываемое смущение друзей из главных городов, присоединившихся к походу собственно только ради удовольствия; превосходное знание людей великого полководца, возбуждавшего в своих людях мужество и честолюбие немногими словами и обаянием своей личности, – вот картина, отражение которой говорило римлянам о германцах больше, чем это могло сделать непосредственное опасение. Но и там, где Цезарь прямо вводит в свой рассказ германцев и их короля, он, как человек великой души, отдает им справедливость и удивляется их характеру.

Политические соображения, которые он при переговорах вкладывает в уста Ариовиста, далеки от варварской тяжеловесности; выведен равный ему по происхождению мыслитель, который проницательно принимает к сведению в своих интересах эгоизм римской завоевательной политики и умеет ее даже предвосхитить, и отдельные намеки дают понять, что германский военный король ознакомился с римскими отношениями и понимал их лучше, чем это было желательно полководцу римского народа. Цезарь также не жалеет похвалы, говоря о качествах германского народа, в особенности об их военном мужестве; их военный строй, и в особенности их искусство верховой езды, возбуждал в нем как в тактике сильнейший интерес.

Но когда переговоры оказались тщетными и дело дошло до сражения, то римское военное знание победило воинственную ярость германцев. Как далеки были те времена, когда римлянин, быть может, подобно германцу, смотрел на битву как на священное дело, как на служение богу, а на наступление – как на процессию, когда ему в конце концов было приятнее умереть честной смертью в зеленой степи – даже не одержав победы, чем дома сгнить на мягкой соломе. К услугам римлян были все силы высшей культуры – холодная самоуверенность, большое знание, подчинение массы порядку и опытное знание полководца. Об эти силы разбились тогда и разбивалось еще в продолжении целых столетий юношеское мужество германцев.

Когда, после кровопролитной битвы в стране Мюльгаузена, Ариовист в поспешном бегстве, покинутый даже женами и дочерьми, одиноким переправился через Рейн в лодке, он оставил за собою германскую будущность, черты которой, в другом освещении и с других сторон, еще раз могли проявиться впоследствии. Его военное королевство прекратило свое существование, хотя он, прославляемый своими соотечественниками, умер героем. Но дальше на севере, приблизительно при устьях Лана и Мозеля, другие свевские военные орды под начальством других предводителей угрожали переправиться через Рейн, и по ту сторону их переправы, по Нижнему Рейну, большие пространства леворейнской земли достались германцам, и они оттуда вновь могли угрожать Галлии. Задача Цезаря, таким образом, осталась неразрешенной.

Быть может, успехи, сделанные здесь иствеонами с конца первого – начала второго столетия до времен Цезаря, находились в связи с движением кимвров. Во всяком случае, с этого времени вся леворейнская часть нынешней Рейнской провинции и большая восточная половина Бельгии подверглись немецкому влиянию, и на кельтской подпочве и германском над нею наслоении образовались весьма разнообразные национальные отношения. На юге, на Мозеле, взял верх кельтский элемент, политические же симпатии были германские. Далее на север, по ту сторону первобытных лесов Эйфеля и Арденн, осели народы, первоначально происшедшие из германской крови, нервийцы – до Шельды и Заморы, эбуроны – у Ахена, о меньших группах не стоит упоминать. Между всеми же тремя народами клином втеснились адуатуки (Aduatuker), разогнанные остатки кимвро-тевтонского переселения. То была народная масса, к которой впервые, вследствие ее тесного соприкосновения с кельтами, в особенности на юге, применили название германнов. Но в этих округах отнюдь не было недостатка и в чисто кельтских народностях: а именно на севере, у изгиба Рейна при Клеве, жили еще вполне кельтского происхождения менапы, к ним примыкали на западе морины (Morine) того же племени, наконец, нынешняя Фландрия и Брабант были еще вполне кельтскими. Но значительная часть этих народов, еще более смешанные группы центра, сочувствовали германцам по ту сторону Рейна, белги уже в силу давно укоренившегося в них отвращения к их южным племенным родственникам – галлам. И вот здесь в течение двух поколений возникли укрепленные пункты для германских нападений на юг; то, чего не хватало им в смысле их географического положения сравнительно с положением Ариовиста при Безансоне, возмещали они безопасностью позиции, преимуществами большей народной силы и единодушием населения.

Главнейшей задачей Цезаря было сокрушение их могущества. Достигнуть этой цели возможно было только посредством покорения: Рейн должен был и на севере сделаться границей германской свободы. Цезарь выполнил свою задачу двумя продолжительными войнами в 57 и 53 гг. до Р.X., в промежуток между которыми пришлось еще обороняться от отдельного вторжения германских народов с правой стороны Рейна. В первом походе прежде всего было отражено совместное вторжение германо-бельгийских воинов при Понт-а-Вере (Pont-ä-Vere); затем Цезарь принялся за усмирение западных полугерманских больших народностей. Нервийцы были порабощены; адуатуки, тогдашний руководящий народ германо-белгов, были загнаны в их крепкие остроги и осаждены, и, наконец, из них около шестидесяти тысяч человек было уничтожено. Во время второго похода дело шло главным образом о наказании и усмирении восточного германского главного народа по левой стороне Рейна, эбуронов. Последние в 54 году восстали вместе с нервийцами и тревирами; цели восставших лучше всего уясняются из союза, в который они вступили в следующем году со свевами правого берега Рейна. Была самая пора для Цезаря выступить против них, если он не хотел потерять преимущества, приобретенные в течение пяти лет. Цезарь вырвала, зло с корнем. Уже два года назад он переходил через Рейн, хотя и без прочных результатов, так и теперь он опять переходил через Рейн, загнал свободных свевов в чащу первобытного леса и изолировал таким образом восстание на левом берегу Рейна. Потом он двинулся против народа, руководящего восстанием, эбуронов, опустошил их область и подавил их национальность.

Событиями 53 года до Р.X. римляне, в сущности, завладели линией Рейна. Правда, и после свободным германцам случалось переходить реку, причем они то грабили и опустошали, сообразно с обычаями своего народа, то присоединяясь к не подавленным еще восстаниям галлов: но раз и навсегда устранена была возможность пользоваться бельго-германской позицией для распространения германской национальности в Галлии. Германцы правого берега Рейна медленно примирялись с провинциальным характером их леворейнских братьев и двоюродных братьев; они примирились с видом римских легионов и полководцев: их военное мужество нашло для себя скоро в службе в римском войске новое поле деятельности, и переселения свободных народов направились по сю сторону Рейна, в малонаселенные страны Южной Германии.

Рассматривая деятельность Цезаря в Галлии с немецкой точки зрении, можно сказать, что он сильнее, чем кто-либо до него, направил немцев в Германию. Начиная со времени его нападений, дело шло уже не об отдаленных целях и бесполезных странствованиях, вызываемых жаждой авантюристов к переселениям; германцы должны были держаться за ближайшее, они должны были волей или неволей присвоить себе Южную Германию. В этом направлении шли последние переселенческие походы германцев, насколько последние исходят в эту раннюю пору с западной и юго-западной передовых границ нации; направление это прекращается приблизительно с началом нашего летосчисления.

Приблизительно около 20 г. до Р.Х. свевские народности получили, вероятно, новый больший толчок к переселению на запад; полагают, что около этого времени Эльбу перешли гермундуры, позднейшие тюрингенцы, а быть может, также и лангобарды. Они при этом направились против тех народностей свевского племени в Гессенской и Тюрингской стране, в которых Ариовист черпал свои силы, и прежде всего против маркоманов. Но почти в то же время эти народы подвергались нападениям и с севера; в 9 г. до Р.Х. молодой Друз прошел с большим войском через страну между Майном и Эльбой.

То был удобный момент для образования военного королевства с целями переселения и военного похода, подобного королевству Ариовиста. В лице Марбода появился новый вождь, и он был более велик и счастлив, чем его предшественник. Будучи благороднейшего маркоманского происхождения, Марбод явился в Рим как любимец Августа; юноша рано приобрел опытность старца; и таким образом в нем соединились происхождение, общественное положение и личные заслуги, чтоб сделать из него руководителя народа при самых критических условиях.

Он повел маркоманов на юг, к истокам Майна и рек, текущих в Дунай; а оттуда – в северную часть Богемии. Кельтские бойи, которых здесь, после давно уже происшедших походов их главного племени к югу, оставалось весьма немного, были порабощены и составили инородный, более высокоцивилизованный общественный слой этой страны.

За маркоманами теснились через Тюрингенский Лес другие свевские племена, баристы и гермундуры; они настигли врасплох те части кельтского народа, которые еще жили к западу от Богемского Леса, в нынешней Верхней Франконии; их набеги доходили до Дуная. Тогда они встретились с римским сопротивлением, как это было за два поколения перед тем с ордами Ариовиста на Рейне. Л. Домиций Агенобарб, тогдашний верховный правитель Дунайских земель, перешел через реку и двинулся к северу, как полагают, до Эльбы: он указал гермундурам как на место поселения на прежнюю родину маркоманов – Тюрингию. Дунайская линия осталась все-таки немецким приобретением. Стратегический пояс Рима передвинулся в речную и горную области Верхней Франконии, и столетие спустя гермундуры беспрепятственно бродили по опустошенной стране к югу от Верхнего Майна вниз до Дуная и границ римского владычества.

То было последнее крупное распространение германского элемента в период до христианских народных переселений. Оно связано с именем Марбода. Как поход Ариовиста указал путь на юг позднейшим алеманнским народностям свевов, так движение маркоманов под предводительством Марбода было исходным и центральным пунктом движения вперед для тех свевских народов, которые впоследствии должны были образовать баварское племя: возникновение южно-немецкого элемента как на востоке, так и на западе можно отнести к деятельности обоих величайших военных королей германской старины.

Вместе с тем маркоманский поход указывал, в каких узких пределах могли теперь происходить германские переселения: начало и конец движения связаны с римским влиянием. Империя управляла теперь судьбой германцев не только с берегов Рейна, как это было во времена Цезаря; на Дунае приобретена была вторая линия для отражения и нападения; теперь со стороны Рима противодействие германским движениям идет уже концентрически, как с юга, так и запада.

Таков был конец первой великой эпохи немецкого расселения. Германцы владели тогда почти всем тем, что со временем должно было сделаться их законным наследием. Сделаны были еще, правда, дальнейшие приобретения к югу и западу, через Дунай и Рейн; но о них можно было думать только во время упадка римского господства. Напротив, на севере добыты были моря и датско-северные границы; а на востоке удерживались ими еще обширные районы, выходящие за пределы нынешнего компактного распространения германского народа.

Но какие судьбы пережила нация в промежутке между нынешним распространением на восток и господством в германскую эпоху от Одера приблизительно до Вислы! Наводнившие страну славянские народныя массы истребили впоследствии немецкий элемент до самой Эльбы, и только немецкий крестьянин Средних веков, поддерживаемый сильной рукой землевладельца и рыцаря, снова мирным путем завладел оторванными от Германии областями. И так через эти страны прошло двойное германское переселение – иммиграция, начиная с второго века до Р.Х., и иммиграция и окончательное поселение, начиная с двенадцатого века. Если Южная Германия приобретена для немцев во времена Августа, то Восточная Германия сделалась окончательно их уделом только во времена Фридриха Барбароссы; ни у одного европейского культурного народа его внешние судьбы не были столь изменчивыми, как у германцев.

Одна разница во времени сама по себе отнюдь не объясняет противоположности в характере обоих переселений. В Средние века немец двигался на восток как крестьянин, для индивидуального приобретения, по личному побуждению; национальные успехи и неудачи отражались различным образом на судьбе отдельных личностей. Заселение же первых времен носит, напротив, однообразный характер; отдельная личность исчезает в массе, только изредка выплывает на поверхность какой-либо выдающийся предводитель; целые переселения совершаются как бы сами собою, по-видимому, без личного участия переселяющихся. Не вина наших источников, если древнейшая история нашего народа представляет просто механическое движение вперед, простое международное столкновение; мы имеем дело с летописцами высокоразвитой культуры, которые, где только возможно, с радостью излагают предмет осязательно и индивидуально. Но внешняя судьба германцев проявлялась действительно в смутном, бессознательном инстинкте отдельных народностей; и поэтому для немцев было особым счастьем, что воздействие на их судьбы римского завоевателя ввело беспорядочное движение их племен в национальные границы.

Проникнутый италийскими воззрениями римлянин, прибыв к Рейну или Дунаю, смотрел на немцев как на народ, только что вышедший из рук природы: своеобразный, чуждый всякой примеси, свободный от влияния чуждой культуры. Утомившись культурно-пресыщенным образом жизни на юге, мечтая, подобно всякому высокообразованному народу, припасть к груди неподдельной природы, древние с сентиментальной тоской взирали на народ, по-видимому, новейшего происхождения, которому улыбалось будущее; пропитанные достойными уважения предрассудками и любовью к родной старине, они полагали, что в культуре этого народа они вновь находят черты своей собственной идиллической старины, своего золотого века. Повествования греков и римлян обусловлены подобным именно настроением. Тацит, пророк германской будущности, отнюдь не единственный повествователь, описания которого настроены на этот лад; он является лишь дирижером хора многих менее значительных голосов, созвучных с его голосом.

Мы знаем, что уже самая предпосылка этого ндиллически-сентиментального представления – мнение о юности германских народностей – ложна. Целое тысячелетие, если не больше, германцы жили в коренных землях своего отечества, на песчаной почве Померании и Бранденбурга, между болотными странами Средней Эльбы и Вислы, и неизмеримые времена отделяют сражения римлян на Рейне и Дунае от тех эпох расселении народов, в течение которых из одного первобытного народа произошли народы, населяющие значительную часть Европы.

Такие эпохи приходится измерять веками. Полагают, что в настоящее время возможно установить шесть периодов доисторической бронзовой эпохи германцев: а сколько еще эпох изменчивого существования и шатких культурных влияний должно было предшествовать веку этого металла?

Германцы не были дикарями, вторгшимися в пределы южной культуры без традиций и учений длинного прошлого: они были носителями достойной уважения варварской культуры; в жизненном направлении последней они именно почерпали средства, чтобы помолодить Orbis Terrarum римлян, а в заключение и земной шар в нашем смысле этого слова.

Но и в идиллическом понимании этой мнимо первоначальной культуры римляне были несправедливы как к себе, так и к истории; к себе – потому что, благодаря неправильному методу рассуждения, они лишили себя самого существенного орудия сопротивления немецкому натиску, ясного взгляда на положение противника; к истории – потому что ради наиболее рельефного примера естественного народа они сочинили ту басню о чистоте нравов и государственном блаженстве первоначальных культур, политические результаты которой проявились еще в прошлом столетии и которую уничтожили лишь этнологические исследования Новейшего времени.

Дикость и варварство отнюдь не создают золотых веков. Идиллия патриархального режима, как ее рисует Ветхий Завет, – эпическое благосостояние народного царства, как его изображает гомеровское предание, – то и другое в этом преображенном виде не было действительностью. Кто погрузится в раннюю эпоху жизни народов, тот не усмотрит там всех обыденных понятий нашей культуры о праве и нравах, о морали и вере, и он поймет слова Шекспира, что само по себе ничто не бывает ни добрым, ни злым: лишь размышление делает его таковым.

Неограниченный эгоизм – с одной стороны, а с другой стороны – порабощение всякого личного воззрения на жизнь, даже и самой личности путем крепкого соединения ее с родом: такова отличительная черта ранней эпохи. Еще у германцев Цезаря, как у эллинов Гомера, грабеж отнюдь не считается постыдным; быть великим грабителем значило получить право на почетный титул у современников и на прославление певцами в будущем. Автолика (Autolykos[29]), деда Одиссея, благородного мужа, «Одиссея» прославляет именно за то, что он отличался перед всеми смертными своей бесконечной воровской способностью: этим даром наделил его Гермес, умилостивленный особенной жертвой.

Жизнь в такое раннее время столь же небезопасна, как и собственность. Регин (Reginn) желает смерти брата своего Фафнира (Fäfnir), он подстрекает к этому Сигурда (Sigurd), светлого героя; ровно ничем не оскорбленный, Сигурд коварно убивает Фафнира: при наших понятиях здесь налицо имеются все признаки убийства; несмотря на то, весь народ прославляет героя под почетным прозванием убийцы Фафнира[30]. Этот самый Сигурд замышляет также убийство Регина, брата Фафнира; тем не менее мудрый Гринир[31], предвидящий убийство, пророчествует ему: «Жизнь твоя будет беспорочна».

Но если отдельная личность пользовалась в первобытные времена свободой насилия, в сравнении с которой меровингские деяния каких-нибудь Брунгильды и Фрейдегунды являются доказательствами нравственного прогресса, то, с другой стороны, эта же самая отдельная личность ограничена была в любви и ненависти, в страданиях и поступках своим положением в нисходящем ряде поколений. Индивидуум превратился в ничто при естественном родовом союзе; индивидуум был не личность, а только один номер в числе соплеменников. Если один из соплеменников уничтожал чужую жизнь или собственность, то по правовым воззрениям большей части низших культур, все прочие соплеменники подлежат такой же ответственности, как и виновный: убийство, воровство могло быть наказано в лице какого-либо другого соплеменника в такой же мере, как и в лице самого преступника. Основной принцип, что всякий может быть наказан исключительно за его собственную вину, составляет лишь приобретение высшей культуры; германцы не знали этого принципа; он оставался чуждым эллинам до поздних времен, а по иудейскому сакральному праву Иегова наказывает до четвертого и пятого колена.

Итак, первоначальная культура нигде не была образцом патриархальной чистоты; люди были жестоки и предавались влечениям чувственных инстинктов; только в родовом союзе они находили защиту и воспитание, но воспитание скорпионами и защиту, которой приносились в жертву личные склонности и личные особенности.

При всем том в этих естественных союзах была та главнейшая основа, на которой зиждилось дальнейшее развитие; лишь позже, когда хозяйственные приобретения в общем превышают обычные ежедневные потребности, начинают оказывать свое воспитательное значение экономические и социальные интересы, независимость от жгучего вопроса о пропитании доставляет досуг, делающий возможными духовное творчество и нравственное совершенствование.

Но какого рода был первоначальный естественный союз? Как расчленялся род, в чем состояла сущность нисходящего рода внутри отдельных поколений?

Древнейшие источники немецкой истории не дают нам возможности воссоздать картину первоначального строения германского рода. В каких бы общих и кратких положениях мы ни старались нарисовать картину родовых отношений, всюду мы увидим спутанные отношения, попытки к уравнению различных, даже противоположных, основных направлений и противоречия в отдельных из них, объясняющиеся тем, что вымирающие учреждения еще не исчезли, а вновь возникающие уже появились: читая памятники, мы чувствуем, что переносимся в эпоху развития отдаленнейшей старины.

Удастся ли при всем том исследовать главные ступени этого развития? Остатков находится довольно много; но эти остатки оставались бы для нас неразрешимыми загадками, если бы сравнительная этнография не руководила нами в этом мраке. И последняя, конечно, вряд ли почерпает свое знание из источников, которые получили бы свое начало в истории жизни какого бы то ни было культурного народа сравнительно раньше, чем в истории германцев: в этом и состоит особенная счастливая доля нашего национального развития, что народы древности наблюдали за этим развитием в продолжение целого века, в течение которого ни наш народ, ни какой-либо другой одинакового с ним уровня культуры еще не созрели настолько, чтобы у них могли сохраниться самостоятельные и прочные предания об их судьбах. Потому-то основные положения и аналогии, доставляемые современной этнографией историческому исследованию, не столько принадлежат в области прошедшего, сколько к области настоящего; этнография прежде всего наблюдает ныне еще живущие естественные народы, она стремится найти основы и нормы для их развития. При всем том этнология, ограничиваясь даже исключительно этой наукой, была бы верной руководительницей истории. Ибо чем дальше мы отодвигаемся назад в ходе развития народов, тем больше национальная своеобразность стушевывается перед всеобщечеловеческим: приобретения высокой культуры, произведения национальных стремлений при бесконечно различных условиях и не менее различных национальных судьбах отступают перед всеобщей начальной основой.

Поэтому возможно под эгидой сравнительной этнографии проследить первоначальный процесс созидания нашего народа по прочным останкам более раннего времени. Подобная попытка становится обязательной, коль скоро успехи этнографии делают ее выполнимой. Как научный ум полагает, что для него торс статуи останется непонятым, пока он не попытается все строение еще сохранившегося остатка выяснить по анатомически создаваемому представлению о целом, так для возможного понимания государственного строя в германскую первобытную эпоху историческое исследование должно разъяснить строение и дальнейшее его развитие из сил прошедшего, которое хотя по источникам известно нам лишь в своих остатках, но этнологически вполне может быть уяснено нами.

Подобное восстановление древнейшего естественного хода развития нашего народа отнюдь не требует того, чтобы отказаться от его особенностей. Как только из этнологической науки извлечены самые всеобщие, почти равномерно у всех народов повторяющиеся очертания развития, картина эта дополняется множеством легендарных традиций и полувымерших обычаев из исторической германской эпохи; затем рельефы картины определяются и ее окраска становится живее благодаря аналогичным преданиям других индоевропейских народов, начиная с Ганга до Британских островов и до ледяной Исландии, – преданиям, в которых слышится одинаковое прошлое, сохранившееся в исторические времена нередко дольше, чем у германцев.

Если мы перенесемся к первым начаткам народа, развитие которого совершалось само по себе, без первоначального соединения различных элементов[32], то мы не в состоянии будем вообразить себе зародышем всех позднейших образований что-либо иное, кроме первой пары родителей. Оно существовало особняком; это было начало первобытной семьи (Urfamilie); они образовали со своими детьми первый нисходящий ряд поколений; и лишь в этом нисходящем ряду лежала гарантия позднейшей национальной будущности. Для достижения последней не оставалось ничего другого, как половые сношения детей между собой; насколько всякая половая связь между родителями и потомками искони признавалась кровосмешением, настолько же первоначально были обычными половые связи между братьями и сестрами; эти связи у самых различных индоевропейских народов – иранцев, эллинов, кельтов – продолжаются еще долго и в исторические времена. Но как можно даже вообразить себе, что могли существовать моногамические половые связи между братьями и сестрами при общем хозяйстве начальной семьи? Царила половая общность, не ограниченная никакими различиями; все братьи и сестры находились между собою в супружеских отношениях, а все их дети были взаимно братьями и сестрами; не существовало наших понятий о целомудрии, супружеской верности: понятия эти появились лишь значительно позже как результаты долгого воспитания и развития более высоких нравственных воззрений.

Но если каждое поколение составляло нераздельную массу братьев и сестер, как бы одно семейство, которое еще долгое время могло жить в одной хозяйственной организации, то организация подобной семьи должна была значительно отличаться от обычной для нас организации семьи. Женщины и мужчины были ее однородными членами, не разделенными какой бы то ни было моногамической связью на группы; основанием к взаимному расчленению послужили ближе всего лишь оборонительная деятельность мужчин и нужда в защите со стороны женщин. Вооруженный копьем мужчина оборонял своей рукой женских членов своего рода. Защищающая сила мужчины, его способность к войне была самой первоначальной, да и позже еще одной из влиятельнейших основ человеческого порядка. Но защита мужчин была немыслима без общего предводительства, право на которое давали лишь опыт и старшинство: старейший из всех мужских членов одного и того же поколения являлся прирожденным защитником всех, а если в живых были еще мужчины более раннего поколения, то защита племени вверялась мудрости старейшего из них. Таким образом защита старейшего члена племени установлена была прежде всего над всеми женщинами племени, а затем и над мужчинами в качестве неограниченной власти на войне и совещательного и посредствующего влияния в мирное время.

Зато на долю женщин выпала забота о продолжении рода. Так как отцы рожденных детей могли оставаться неизвестными, то нисходящий род поколений связывался с женщиной как матерью. Женщины являлись единственными представительницами естественных связей: этому обстоятельству женщины обязаны тем, что их высоко ценили и что они занимали самое выдающееся положение рядом с мужчинами; необыкновенно велики были и правовые следствия этого факта. По матери назывались дети, с нею они были соединены самой тесной связью; около матери группировались первые интересы возникавших тогда семейных отношений; только на матерях зиждились продолжение и целость племени. Этот же факт обусловливал всегда на этой ступени развития повторяющееся явление – воспрещение половых сношений для всех женщин вне их племени, ибо одно лишь сохранение всех женщин внутри племени обеспечивало целость и безопасность естественного нисходящего ряда.

Вышеописанное состояние рисует нам картину той самой первоначальной культуры, какую можно предположить почти у всех, если не у всех народов земного шара, происшедших не путем смешения, с уверенностью же можно предположить ее у индоевропейских народов. Смешение полов, защитительная власть старейшего в племени над женщинами, связанная с властью на войне и естественным значением в мирное время относительно мужчин, наконец нисходящий ряд поколений и строение племени по материнскому праву (Muterrecht) – таковы отличительные черты этой древнейшей организации.

Но могла ли подобная организация рассчитывать на продолжительное существование? Вызванная к жизни самыми естественными требованиями производства и правильного продолжения генераций, организация эта этими же требованиями и была уничтожена в течение последующих поколений. В первом ряде поколений половая связь между братьями и сестрами была необходимостью, естественным последствием которой было смешение полов. Но совсем иное дело было, когда в дальнейших рядах постоянно все более возрастало число женщин одного и того же поколения, бывших, по нашим понятиям о родстве, уже в третьем поколении, как дети различных матерей, только племянницами, в четвертом поколении – внучками, в пятом – правнучками, хотя они еще друг друга называли сестрами: не в природе ли вещей было уничтожить обычай общности полов между кровными братьями и сестрами – обычай, созданный когда-то железной необходимостью? И разве уже одна невозможность соединять столь многочисленные поколения данного племени в одной хозяйственной общине не влекла за собою раздробления на племенные группы? Если же из племени отделялись группы, как особые экономические домохозяйства все еще коммунистического характера, то в основе таковых могло лишь лежать тоже материнское право. Дочери некогда одной матери – иногда, может быть, и многих матерей – составляли теперь сообща общее семейное хозяйство, единую групповую семью. Тогда уже после ряда немногих поколений выработалось воззрение, что сыновьям одной и той же матери – стало быть, единоутробным братьям вышеназванных дочерей – не приличествует больше участвовать в половой общности именно этой групповой семьи: они должны были примкнуть к другой групповой семье. Этим путем устранена была всякая половая связь между кровными братьями и сестрами: запрещением браков между братьями и сестрами впервые и ограничивается существовавшее раньше смешение полов. За этим ограничением последовали скоро и другие. Под страхом наказания запрещено было половое общение между племянниками и племянницами, нередко даже внуками и внучками и даже правнуками. Само собой разумеется, что отдельным групповым семьям тем больше приходилось считаться как с самым фактом естественного родства, так и с сознанием этого факта, чем дальше развивались эти запрещения, тем строже они проводились в жизнь. Дело дошло до того, что сотни групповых семей внутри одного и того же племени в течение определенного поколения оставались рядом друг возле друга, не имея даже возможности доказать свое родство, хотя между ними и сохранилось, по крайней мере в форме легенд, верное представление об общности их происхождения.

Племя, являющееся перед нами подразделенным таким образом на групповые семьи, может служить образцом той формы общественной жизни первобытных народов, которая известна под названием родового строя; остатки подобного строя, много впоследствии измененные, а в конце наполовину исчезнувшие, сохранились еще в исторически известном нам устройстве эллинов и италийцев; а последовательные дальнейшие из него образования послужили еще в Средние века фундаментом для государственного устройства кельтских народов.

В то же доисторическое время, когда чистый тип этого родового строя присущ был почти всем индоевропейским народам, он, вероятно, был такого рода: первоначальный род преобразовался в племя, а в тех случаях, когда матери многих групповых семей были образовательным племенным элементом, он разветвлялся на племена.

Во главе каждого племени стоял старейший, соответствовавший защитнику первоначального рода во время оно, поскольку вообще еще существовала во главе единичная личная власть для войны и мира. Само племя распалось на роды, на групповые семьи по материнскому праву, основанные на ряде поколений всех женщин одной и той же семьи без исключения. Правда, при этом (сначала внутри самой групповой семьи, а позже, когда последняя все более и более подразделялась на новые меньшие группы, то и внутри этих групп) царило смешение полов, то связи между кровными братьями и сестрами, племянниками и племянницами, а при некоторых обстоятельствах – и между более дальними степенями соответствующих поколений были воспрещены.

Во главе родов отдельных групповых семей внутри племени стоял иногда старейший их член, как некогда во главе первоначального рода. Старейший этот был защитником женщин, предводителем мужских сородичей на войне и советником и главой – в мирное время. Кроме этих полномочий, на него возлагались и дальнейшие задачи. Род не был уже больше одиноким, предоставленным самому себе, он сделался частью большого целого – племени. Для него было всего естественнее проводить свои интересы внутри племени через своего прирожденного представителя – родового старшину. Таким образом создалось для всех родов данного племени общее представительство в племенном совете старейшин – в коллегии, которая совещалась и приводила в исполнение свои решения под председательством самого старшего в племени, бывшего в то же время старейшиной какого-нибудь рода этого племени.

Организация эта была чревата очень важными следствиями. Старейший первоначального рода был только естественным главой союза, основанного на сознательно-общем происхождении, и ничем больше. Почти то же самое можно сказать о родовом старшине групповой семьи: сам по себе, как отдельный орган, он представлял только родовые интересы своей группы – он был лишь племенным старшиной в меньшем масштабе. Но когда родовые старшины соединились в союз, задача которого состояла в том, чтобы найти организацию для интересов семейного права и чтобы регулировать правовые отношения всего племени, в этом последнем появилась общественная власть – возникло государство.

С возникновением же общественной власти судьба смешения полов, а вместе с тем (по крайней мере у германцев) и материнского права, была решена.

Государство немедленно приложило все свои усилия к тому, чтобы водворить мир в более обширном районе. Пусть результаты в этой своеобразнейшей области общественного воздействия еще в течение долгого времени оставались скудными – все же это был такой шаг вперед, который в хозяйственной сфере должен был привести к не менее великим переворотам, чем те, к каким привело усмирение германцев оружием римлян или проведение в жизнь всеобщих узаконений о мире в государстве, издаваемых сначала князьями, а потом, в конце Средних веков, – императорами. Как развитие замечательно деятельной торговли в пятнадцатом и шестнадцатом столетиях обязано было своим существованием этим последним событиям, а окончательный переход к земледельческой оседлости в первые столетия после Рождества Христова – первому, так, вероятно, и появление во время оно общественной власти обусловило прежде всего решительное вступление в самый ранний период кочевого состояния, а вместе с тем и образование частной собственности, способность к развитию этого института.

Правда, приручать домашних животных научились, наверное, уже раньше (приручение быка составляет одно из самых ранних великих дел индоевропейских групп, если они не переняли от семитов употребления вола в качестве домашнего животного); но одно дело – вести с собою некоторых прирученных животных; а другое дело – заниматься разведением животных в больших размерах и пасти тысячи голов. Возможно также, что с более раннего времени существовала и частная собственность, но что значило скудное владение несколькими орудиями труда в сравнении с огромными богатствами, состоящими из громадных стад животных? Государственный мир сделал возможным переход от скудной собственности к богатству, состоящему из скота, одежды и орудий; в нем впервые нашла для себя верную гарантию значительная частная движимая собственность.

Как при этих переходах должны были измениться отношения между мужчиной и женщиной вследствие одного уже возникновения государства! Государство доставляло почву и содержание лишь для проявления мужеских сил. Чем больше возрастали общественные права, тем больше удалялась женщина под домашний кров; у домашнего очага она даже в материальном отношении теряла свое почетное место. До сих пор женщина была представительницей всех родовых интересов, связующим звеном всех родственных союзов, а вместе с тем и передающей всякую собственность в наследственном роде поколений. Теперь же при увеличении богатства интерес домашнего хозяйства выступил рядом с природным значением родовых союзов, и этот интерес охранялся мужчиной, смелым пастухом полудикого стадного скота, защитником пастбищ и животных против притязаний чужих родов.

Эти перемены были столь громадными, что казалось, что царившему до сих пор преимуществу женщины в естественной организации рода грозила серьезная опасность. Преимущество это окончательно исчезло благодаря дальнейшим следствиям хозяйственных перемен и развитию государства.

Мыслимо ли было при быстром возрастании частной собственности в движимом имуществе старое коммунистическое хозяйство целых его родов или их отдельных частей? Скудное движимое имущество первобытного времени, хотя и в форме частной собственности, не подрывало руководящую основу общего хозяйства: что же должно было произойти теперь, когда масса частной собственности, а еще более основанные на ней притязания на власть и культуру подавляли всякую мысль об общем хозяйстве? Распадение общности хозяйства влекло за собой и прекращение полового общения. Если в особенных случаях и сохранялись еще полигамические отношения, то в общем переход к единобрачию был неизбежен.

Стало быть, не нравственные мотивы перехода влекли за собой этот громадный шаг вперед.

Возникновение единобрачия представляет событие по существу своему экономического характера, а уже потом – правового и государственного: это доказывается уже тем фактом, что всюду, где возможно более точно проследить этот переход, замечается почти бесконечное количество промежуточных ступеней между полигамическими отношениями и действительным единобрачием. Это соответствует постепенности влияния хозяйственных переворотов; если бы переход этот вызван был преимущественно нравственным мотивом, то он был бы более быстрым, вероятно, поразительно быстрым.

С другой стороны понятно, что в период развития единобрачия должны были произойти все крупные перемены в моральных, воззрениях, в правах, а часто – даже и в религиозных представлениях.

Внезапная перемена совершается под знаменем выступающей, на сцену власти мужчины; в новом супружеском союзе главой семейства является мужчина, а не женщина. Женщина не является уже больше виновницей всякого прогресса, всякой любви, госпожой дома; муж не составляет уже только элемента для продолжения поколения при помощи жены – отца, в большинстве случаев неизвестного детям, любовника, часто пренебрегаемого матерью. Теперь он в доме хозяин; супруга и дети теперь уже в зависимости от его собственности и от его защитительной власти, заменяющей прежнюю защитительную власть старейшего родственника мужского пола, большею частью брата супруги.

Таким образом, появляются начатки современной семьи по отцовскому праву (Vaterrecht). Теперь пред нами уже семья в качестве единичного отдельного домохозяйства, вследствие чего ей принадлежат и рабы домохозяйства, как несвободные пастухи в более ранние времена, так и несвободные крестьяне в более позднее время. Рабы эти являются в такой же мере членами семьи, как и дети, и с детьми обращаются не иначе, чем с рабами: теми и другими распоряжается отец, как господин, так же, как он повелевает супругой в качестве господина. Нужно ли еще прибавлять, что вся частная собственность находится в руках отца, что по его воле, собственность эта переходит по наследству в круг лица, родственных ему по крови, вместо прежнего круга лиц, родственных по крови жене? Моногамия, частная собственность, отцовская власть – таковы отличительные признаки нового супружеского союза, имеющего впереди себя неизмеримое будущее.

Еще и теперь над семьей – этой по строению своему важнейшей в миллионах экземплярах существующей клеточкой социального организма – господствуют первобытные формы той ранней эпохи. И что такое средневековое государство, как не здание, составленное из тех элементов, которые в зародышевом состоянии дремлют в первобытной семье по отцовскому праву: а именно – грозной несвободы, несвободы министериального домохозяйства, патриархального господства? И что иное представляет из себя общественная организация той же эпохи, как не перенесение несвободного разделения труда первобытной семьи в область национального творчества? Семья первобытного времени является образцом в микрокосме средневекового мира.

Бесконечная пропасть разделяет прошлое и будущее всякого народа в период развития этой семьи. Моральные воззрения, религиозное чувство, право и нравы – все одинаково поглощается в этой катастрофе, из которой выступает новый мир обязанностей и прав, привычек и стремлений, нередко даже мифов и богов. Всюду, куда мы ни посмотрим, мы видим, что вместе с материнским правом исчезает религия мрачных естественных божеств. Символ скрытно рождающих недр земли теряет свою силу и его эмблемы – болотные растения и животные, водяные твари и змеи, лебеди и болотные птицы – исчезают из религиозной символики, включительно до аиста, до сих пор столь дорогого для нашей детской веры. Их заменяют светлая символика, культ сияющей природы, вера в могущество светлых богов. Было высказано мнение, что, может быть, при этом ниспровержении всех воззрений асы[33] некогда и совершили свое вторжение в мир германских богов.

И на земле, как на небе, ниспровергаются старые власти. Правда, еще остаток воспоминания о более раннем значении матерей сохраняется в беспорочной святости женского колена, в признании за женским сердцем особых даров предсказывания и предвидения; в общем же, однако, руководительство миром переходит к мужчине. Национальная энергия развивается живее, плотские сношения одухотворяются, индивидуальные проявления силы приводят людей к самым вершинам спекулятивного мышления: очищается путь для мужского прогресса. Народы, живущие по отцовскому праву, делали и продолжают делать всемирную историю.

Вышеприведенные нами факты отнюдь не принадлежат к числу прочно установленных фактов в обыкновенном смысле исторически достоверных. Речь идет о переворотах и переменах, лежащих за пределами всякой писаной истории. Некоторые сопоставления из богатого запаса индоевропейских языков дают основание предположить, что, еще прежде чем народ разветвился на отдельные нации, стала оспариваться мысль о материнском праве в некоторых ее проявлениях, имеются кое-какие указания на то, что в то раннее время, которое лежит далеко за пределами всех исторических преданий, когда германцы запада, востока и севера еще переживали эпоху общей культуры, семейный строй был приблизительно такой же, с каким нас знакомят известия Цезаря и Тацита, а также наши древнейшие народные законы: строй семьи по резко выраженному отцовскому праву.

Поэтому изображенное выше естественное развитие из первоначального рода, племени и племен, как и изображение организации этих племен в родовых учреждениях, должно быть понимаемо лишь так: к немецким судьбам применяются такие же ступени развития, которые, как это старается доказать этнография, в существенных чертах повторяются однородно в процессе развития большинства наций.

Потому понятно само собою, что кое-какие частности развития могли произойти иначе, чем мы выше изобразили. При собирании отличительных черт речь может идти не о не подлежащей спору достоверности, а лишь о вопросе, вполне ли отсутствуют подобные черты, или же можно себе представить более понятную и более живую схему культурных переходов, благодаря особенностям жизни индоевропейских и германских народов. От этого, конечно, сущность исторического развития не изменяется, она твердо установлена, благодаря тысяче аналогий, даже в нашем национальном развитии, поскольку мы знакомы с ним, мы находим ее отзвук в сотнях различных останков. Если мы рассчитаем, какие огромные периоды отделяют первые века нашей правдоподобной истории от начального источника нашего национального бытия, то мы должны будем удивляться тому упорству, с каким сохранялись и дошли до нашего сведения древние обычаи, конечно, в форме часто непонятных воспоминаний из того первобытного времени.

Не исчезло еще даже воспоминание о первоначальной общности полов. Когда-то все члены одного и того же поколения называли друг друга братьями, позже – двоюродными братьями. В Исландии слово «брат» еще в историческое время имело более широкое значение, во многих отношениях превосходящее то понятие, которое мы связываем с этим словом, не говоря о понятии, распространяющемся на двоюродное родство, для выражения которого все немецкие Средние века, да еще и настоящее время, довольно часто употребляют слово Vetter[34]. Да и супружество между братьями и сестрами, как оно было в ходу под влиянием первоначальной общности полов, не забыто еще в наших древнейших сагах, хотя оно и не столь известно и не на столько далеко дошло до исторических эпох, как у индоевропейских эллинов или персов. Ведь были же германские боги Njordr-Nertlius и Frö Frouwa[35] (Ньёрд и Фрея) в одно и то же время и братом и сестрой, и супругами, и только в песне Эдды Локазенна (Lokazenna) упрекнет Ньёрда в этой связи, как в «Илиаде» божественную пару властителей, Зевса и Геру[36]. Но в конце концов разве в том факте, что еще во время Тацита знатным особам разрешалось многоженство, – как подобным же образом знатные особы персов крепко держались за институт брачного союза между братьями и сестрами, – мы не усматриваем недвусмысленный остаток полигамических отношений? И нация была еще очень далека от того, чтобы отречься от этого последнего аристократического остатка весьма раннего первобытного времени. Оставим даже в стороне Германский Север, где многоженство между знатными было вообще гораздо распространеннее, и на романско-германских границах и под влиянием христианства сохраняются также остатки древней привилегии вплоть до времени Каролингов – только с той разницей, что брали в супружество многих женщин не одновременно, а, изгнав прежнюю жену, брали после нее другую. Еще Карл Великий отдал дань этому королевскому обычаю.

Но там, где столь упорно сохранились следы даже смешения полов, вряд ли требуется доказывать, что продолжалось существование воззрений, вытекающих из материнского права. «Никакое дитя для матери своей не бывает незаконнорожденным», – поучает еще свод саксонских законов XIII столетия: стало быть, по крайней мере, относительно сожительствовавших вне брака, сохранился до столь отдаленных времен тот взгляд, что состояние и права ребенка берут свое начало не от отца, а от матери. Если же мы вернемся от этого момента назад лет за 600–700, к периоду наших древнейших народных законов и к ранней эпохе Меровингов, то мы увидим, что там вообще действует только следующее положение: само собою разумеется, что дети наследуют сословие матери, идет ли речь о незаконнорожденных детях или о детях, прижитых в законном браке. А если мы опять отодвинемся еще за несколько веков назад в прошедшее нашего народа – к эпохе Тацита, то исчезает всякое сомнение в том, что нисходящий ряд поколений считали зависящим (по крайней мере, по обычаю) исключительно от женщин. Отсюда педантическое охранение женщин в кругу ее племенных отношений, отсюда опасение, что раз будут брать в плен женщин, то вследствие этого может быть утеряна естественная основа всякого дальнейшего развития племени, – опасение, воодушевлявшее к победе гораздо больше, чем боязнь собственного плена, – отсюда обычай при особенно тяжелых условиях договора давать в заложницы совершеннолетних девушек вместо менее обязывающих юношей.

Так как германцы еще сильно чувствовали чрезвычайно ответственное положение девушки как будущей матери, то они чтили высоко социальное и духовное значение женщины, которое принадлежало ей во все периоды материнского права уже в силу присущего ей качества матери будущих поколений. Германский мир без сомнения приноравливал уже свои племенные саги, в их существенных частях, к требованиям отцовского права; уже народные группы ингвеонов, иствеонов и герминонов думали, что они происходят не от праматерей, а от праотцев, да и производители этих праотцев, так же как и его предок, были еще по всем вероятиям мужчины: однако же там, где родословное дерево начало теряться за их пределами – за человеческим и героическим пониманием во мраке религии, там победоносно выступало старое воспоминание о материнском праве, и сама мать-земля выступает как последняя и благороднейшая прародительница народа.

И в нравах, и в культуре старое понятие материнского права о женщине еще сохраняется у германцев. Непосредственно вслед за вышеприведенным известием Тацита в его «Германии» об особенном значении отдавания в залог девушек в брачном возрасте он пишет следующие знаменательные фразы: «Да, германцы думают, что женщинам присущ род освящающей и предсказывающей силы; поэтому они не пренебрегают их советом, как и их предсказаниями. Уже в наше время они при Веспасиане следовали за Веледой[37] почти как за божеством; также Альбруну[38] и некоторых других женщин они почитали, но не молились им и не делали из них божества (по римско-императорскому образцу)». В этих словах отражается высокое положение женщины в силу материнского права – той женщины, которая была защитой рода, носительницей всех небесных даров, источником всякой общественной мудрости. Альбруна была одарена рунической силой эльфов: никакое другое имя не могло лучше выразить во время Тацита значения германской женщины. Мы как бы слышим разъяснение этого имени, когда Брунгильда в Эдде посвящает Сигурда, убийцу Фафнира, в волшебную науку рун[39]:

В этом охранении идеальных благ народа, в этой сохранившейся еще у них духовной и благороднейшей стороне материнского права и имело свою опору своеобразное значение немецкой женщины в германское время. Ее больше уже не считали первым исходным пунктом всякого естественно-человеческого существования, но она сохранила еще все идеальные стороны своего прежнего положения в новой моногамии по отцовскому праву. Она еще не лишена была своего достоинства; гетеризм более прогрессивных периодов отцовского права был чужд этому народу. Еще менее склонна была она сама себя лишить своего достоинства. Продажная проституция не свойственна экономически низшим культурам и малой плотности населения. Вряд ли германец мог бы представить себе какое-либо иное самоунижение женщины, кроме замужества с неравным по сословию[42].

Но какое бесконечное значение должно было приобрести именно это положение германской женщины к тому времени, когда германцы пришли в соприкосновение с общественной и нравственной гнилью Римской империи!

В историческое время как эллины, так и римляне не знали достойного положения женщины. Древнему миру отказано было в пылкости благородной индивидуальной половой любви, в очищающей силе интимно-супружеского сожительства. Этот недостаток дал себя знать больше, чем когда-либо, при разложении этого мира. Бывали, правда, часто сентиментальными; по государственным соображениям в видах увеличения населения благоприятствовали бракам, и расшатывающийся мир извлек также женщину из ее прежней замкнутости. Но могли ли быть благоприятны результаты столь ненормального положения и столь ненормальных мер? Число эмансипированных, но несамостоятельных женщин росло, а возрастающая мягкость формирующегося мужского характера вела скорее к одинокой жизни, чем к принятию на себя супружеских обязанностей и ответственности.

В этот-то мир и ступили германец и его жена. Они были варварами. Но их союз был несравненно выше по нравственной силе и теплоте пошлых браков империи. Они ввели в этот мир новую моногамию сильных мужских преимуществ, но в то же время и достойного полного уважения мужского подчинения, – моногамию, соответствующую различным способностям мужской и женской природы. Моногамия эта не была их личной заслугой: она была произведением особой ступени развития, которая у германцев только что завершена была под благодетельным влиянием противоположных принципов материнского и отцовского права. Эта моногамия, перенесенная в прочные отношения высокоразвитой культуры, сначала насильственно, а позже незаметно, хотя и глубоко захватывающе благодаря содействию христианства, хотя с различными изменениями, стала прочным учреждением и глубоко вкоренилась как основа современного брака. Из нее, как из корня, развились формы средневековой и новейшей любви, на ее почве возрос идеал современной семейной жизни, и плодом ее является все еще жизнерадостная энергия настоящего времени, несмотря на то что позади него осталось прошлое в полторы тысячи лет культурного развития.

Но как все-таки, несмотря на все это, еще сильно давали себя знать последствия материнского права в области нравов, моральных и религиозных воззрений; какая масса житейских привычек, обусловленных единственно этим правом, циркулировало в среде германцев! Совсем иначе обстояло дело в сферах права и организации страны. Здесь отцовское право одержало уже более безусловную победу, живучие следы более древнего права можно подметить еще только в семейной жизни, но едва ли в жизни государства.

Государство первобытной германской эпохи основано на племени и сотне (auf Völkerschaft und Hundertschaft)[43] – на организмах, в которых при более обстоятельном рассмотрении (каковая будет иметь место в следующей главе) нетрудно узнать опять племя и род эпохи материнского права. Исчезла, однако, возможность проследить процесс воздействия первоначального генеалогического характера обоих этих членов на организацию племени и сотни. В особенности это можно сказать относительно племени; лишь в отдельных племенных преданиях находим мы указания на начальную естественную связь всех членов племени. Но и сотни потеряли весьма сильный генеалогический отпечаток свой уже задолго до исторического времени; то же, что мы находим еще в рассказах древних о родовой организации германцев как в непосредственных рассказах, так и в их характеристиках, относится к тем обществам, которые в менее отдаленное время образовались в пределах организации сотни по отцовскому праву. Все-таки, когда мы потом будем перечислять права и обязанности главы сотни, мы вновь встретим в нем никого иного, как прежнего родового старшину по материнскому праву. Легко построить гипотезу, каким путем род первобытного времени превратился в сотню. Решительным толчком и в данном случае послужил переход к браку по отцовскому праву. А именно, как только появился новый брак, а с ним вместе и нисходящий ряд поколений по отцам сделался законным установлением, прежнее запрещение для женщин выходить замуж вне своего рода потеряло значение. До сих пор полнота нисходящего потомства рода имела своим основанием сохранение всех матерей в пределах этого рода: ныне потомство не считалось уже больше по матерям, а по отцам; последние составляли устои этого нового образования, и стало уже безразличным, все ли женщины рода оставались в кругу родовой организации последнего, или не все. Даже больше: так как всякий супруг вскоре после этого по общему правилу стал уводить за собою свою супругу в пределы своего рода, причем уничтожались все связи ее с ее родом, то должно было наступить разрушение старых родов по материнскому праву, если только в той или иной форме не являлись более могущественные противоположные стремления к их сохранению.

Мужчины приобрели руководящую роль.

Как во время оно, мужчины первоначального рода, позднейшего племени, образовали военный отряд под предводительством своего старейшего, так позже, в племенном государстве, всякий род составлял отряд народного войска под начальством родового старшины: таким образом, рассматриваемый с государственной точки зрения род был прежде всего членом войсковой организации. Для этой цели он был в высокой степени приспособлен; роды по материнскому праву, этнологически до сих пор более известные, включали в себя приблизительно от пятидесяти до двухсот мужских членов; но вслед за исчезновением материнского права вместе с ним не исчезла и эта столь пригодная для военной организации основа. Государство поддержало военное значение родового союза, и таким образом древний род по материнскому праву, – конечно, после разнообразнейших преобразований, а в отдельных случаях и отклонений, – сделался преимущественно военным оплотом Германского государства и войска. Когда же эти первоначально родовые военные отделы народа приобрели землю и осели на ней, когда они завоевали и упрочили за собою известную область как твердую основу для своей государственной и войсковой организации, они превратились в «сотни», в подразделения области племени. Таковыми они являлись уже при Цезаре, еще более при Таците, и только функции их начальников напоминают еще о присущем им когда-то характере естественных союзов.

Еще яснее выступают эти союзы в истории развития семьи. Если на основании только некоторых, конечно весьма вероятных, заключений возможно было предположить переход от рода к «сотне», то в организации семьи первобытного времени сразу виден разлад между направлениями материнского права и отцовского права.

Еще и теперь мы имеем возможность воспроизвести по историческим источникам сущность и организацию моногамии, возникающей в конце эпохи материнского права. Центральный пункт семьи тогда все еще составляет мать; в ней лежит корень и прочная основа рода и семейной жизни, по ней называются дети, и по ее же положению они ценятся: еще в песне о нибелунгах три бургундских короля неоднократно именуются детьми Уоты без обозначения отца, а в более раннее время знаменитые королевские роды, напр. род лангобардов, ведут еще охотно свое происхождение от праматери, а не праотца. Но отец в эпоху случайного супружества материнского права принадлежал к семье лишь случайно; на него не смотрели еще как на родственника своей супруги, даже как на кровного родственника своих детей. Ближайшими родственниками ребенка после матери считались скорее его братья и сестры, а за ними – братья и сестры матери. При этом самый старший брат являлся прирожденным защитником всех сестер, как только он достигал совершеннолетия; до этого же времени он сам, как и мать его, находился под защитой старшего брата матери, а не отца. Еще Тацит изобразил эти еще при нем существовавшие отношения в следующих многознаменательных словах: «Сыновья сестер (племянники) держат дядю с материнской стороны в таком же почете, как своего отца. Некоторые считают это кровное родство между отцовским братом и племянником более тесным и священным»[44]. Это воззрение еще долго отражается в немецком предании: еще песня Вальтари десятого века не находит ничего более жестокого и печального, как борьба между братом матери и племянником; также песня нибелунгов во многих местах указывает еще на следы особенной привязанности между дядею и сыном сестры. И это вполне понятно. Ибо еще в то время, когда материнское право доживало уже свои последние дни, брат матери считался не только законным защитником своих племянников, он в то же время был их советником и воспитателем, часто он, наверное, и кормил, и одевал их, он же оставлял им в наследство стада и оружие, почет и влияние.

Каким жалким, напротив, оказывается положение отца и супруга! Он еще не считается господином и опорой своей семьи; он только собственник женщины и ребенка, а не любящий их защитник и опекун. Он может продавать и убивать своих детей, как своих рабов; да и жена его по закону вряд ли занимает положение иное, чем рабское. Ее также можно продавать[45]; если муж умрет, она в древнейшее время была обязана умереть вслед за ним, подобно рабам, коням и охотничьим животным. Да и в более поздние периоды северогерманского права женщина признается частью имущества, оставшегося после умершего мужа, подобно прочему наследству, и, подобно последнему, переходит к законным наследникам. Поэтому-то в рассказе северных саг брак вдовы с наследником примыкает нередко непосредственно к смерти супруга; свадебный пир и похоронный пир совпадают.

Подобные известия переносят нас в чуждый нам мир ощущений, полный необыкновенных противоречий; брак – при всем почтении, подобающем матери, – был еще не чем иным, как отношением собственности между супругой и детьми, с одной стороны, и супругом, с другой стороны. В словах «собственность мужа, состоящая под покровительством брата или брата матери» кроется глубочайшее противоречие жизни женщины к концу периода развития рода по материнскому праву. Постепенный переход от первоначального состояния свободного полового общения к шаткой моногамии предал женщину в руки ее супруга; но нравственная обязанность защищать женщину по мере своих сил и любить ее бескорыстно отнюдь еще не была перенесена от родственников женщины на мужа. Перемена эта совершилась большею частью только в исторически достоверное время; только в течение первых пяти веков после Рождества Христова германский брак развился до нравственного общежития.

Легко понять, почему перемена эта совершилась так медленно. Она могла завершиться лишь тогда, когда все права зашиты, какими кровные родственники женщины пользовались по отношению к последней, перешли к мужу; а для этого должен был создаться совершенно иной взгляд на нравственные и правовые отношения отдельных членов родственного союза: освященные седой стариной фамильные связи должны были быть разорваны, а новые, не менее прочные, отношения должны были быть закреплены. Такой переход мог совершиться только при самой страшной нравственной борьбе, при столкновении противоположных обязанностей в тяжелой борьбе и суровом отречении. С точки зрения древности братья женщины были ей родственнее, чем ее муж; отцеубийство в нравственном отношении считалось значительно менее предосудительным, чем убийство матери, убийство супруга – менее оскорбительным, чем братоубийство: сколько же потребовалось борьбы, прежде чем установился противоположный взгляд! На этой почве и взросли великие трагические конфликты наших народных эпопей. Не последнее место в этом отношении занимает песня о нибелунгах[46]. Как в греческом предании об Оресте развивается проблема нравственной борьбы между отцовскою и материнскою любовью, так и в песне о нибелунгах изображена в крупных чертах борьба между любовью к братьям и супругу. Братья Кримхильды являются соучастниками в убийстве горячо любимого ею мужа – они обманывают ее ради «утреннего подарка»[47] Зигфрида, ради клада Нибелунгов: должна ли она отмстить им за смерть, за бесчестие супруга? Она решается на это ради отмщения за супруга, она не останавливается перед гибелью братьев; лишь через убийство Гунтера она добивается смерти Гогена, убийцы Зигфрида, и этим осуществляет свое единственное желание. Однако сама песня в дошедшей до нас редакции и воплотившееся в ней народное сознание еще не становятся на сторону Кримхильды; песня проникнута старым воззрением первобытного времени, что взаимные обязанности братьев и сестер ближе и интимнее, чем брачный союз супругов; для них Кримхильда – дьявол в образе женщины, и Гильдебрант чинит над нею правый суд. Иное говорит «Жалоба»[48], которая по содержанию своему позднейшего происхождения. В ней гибель нибелунгов признается заслуженной божьей карой за своеволие, проявленное им при ограблении клада; Кримхильда же, думает автор, чиста перед богом, так как она сохранила супружескую верность.

В только что приведенном месте «Жалобы» отмечена глубочайшая сущность той проблемы, которую предстояло разрешить, для того чтобы из моногамии по материнскому праву развить нравственное брачное сожительство: женщину следовало побудить к супружеской верности, она должна была научиться любовно смотреть на своего супруга не как собственность его, а как любимое им существо. Существовавшая в период материнскаго права опека над женщиной в лице ее кровных родственников, сохранявшая свою силу и во время ее супружества, отныне должна была при сочетании браком перейти к мужу. Женщина должна была освободиться от опеки своего рода; она должна была перейти под опеку мужа; и эта перемена в опекающей власти должна была найти для себя правовое выражение при обрядах обручения и сочетания браком.

Такова была та почва, на которой совершался процесс развития; в древнейшее время мы рядом с ним находим учреждение брака путем похищения. Мысль, лежащая в основе последнего, еще вполне соответствует нераздельному праву собственности мужа в последний период материнского права. Подобное право собственности могло опираться только или на похищение, или на куплю: но купля женщин слишком мало соответствовала военным воззрениям германцев; похищение же, и в особенности похищение женщин, считалось всегда у здоровых народов, стоящих на доисторической ступени культуры германцев, геройским делом. Оно могло практиковаться между отдельными народами, как более или менее обычное дело, и тогда оно вырождалось в разорительную распрю: так было в течение целых веков между северными германцами. Дело в том, что добывавшему жену путем похищения помогали добрые друзья из его племени, родня же и народ девушки не щадили никаких средств, чтобы воспрепятствовать ее похищению, так как на нее все еще по обычаю смотрели как на существенного члена развития племенных поколений, или же чтобы по крайней мере отомстить за совершенное похищение. Масса северных саг сюжет свой заимствуют из этих именно отношений: наша Гудрун (Kutrun)[49] целиком основана на этом предположении: одна из песней последней озаглавлена: «Wie Harmuot Kûtrûnen mit gewalde nam»[50], да и песня о нибелунгах полна чертами, присущими этому явлению.

В основании древнейшего моногамического брака часто (если не всегда) лежало похищение девушки из другого, а не из своего собственного рода, так как браки в кругу родственном были вообще затруднены благодаря запрещению заключать таковые между двоюродными братьями и сестрами до второй и даже третьей степени. В интересах же развившейся уже общественной власти, в интересах обеспечения для государства мира было не допускать внутри собственного племени похищения женщин или по крайней мере предотвратить его последствия – родовые раздоры. В первом отношении, ввиду общего положения, – ввиду именно необходимости искать для себя жен по большей части в чужом роду, – мало что можно было сделать; достойно замечания, что еще в не столь отдаленное время на севере запрещалось сочинять и распространять любовные песни, прославляющие выдающуюся красоту, и запрещалось это по мотивам, вытекающим из этого положения вещей: в подобных песнях усматривали возбуждение к похищению женщин, как в портретах красивых женщин в цикле саг позднейшего времени.

Подобные запрещения не достигли, разумеется, цели; в общем, похищение женщин оставалось настоящей формой заключения браков. Из филологических данных видно, что «невеста» означает «похищенная»; на такую же точку зрения указывают и наши древнейшие народные законы. Еще по лангобардскому, франкскому и алеманнскому закону обручение, совершенное иным путем, расторгалось похищением, а по алеманнскому и англосаксонскому закону им расторгался даже уже существующий брак. Несмотря на сильные меры, выдвинутые против подобного правового обычая находившимся под влиянием христианства законодательством Каролингов, вдовы, наиболее подвергавшиеся похищению, как испытанные матери, обращались с просьбой к королю Лотару I об особенной защите против похищения; даже еще по Гамбургскому муниципальному праву 1270 года не подлежит наказанию тот, кто похищает шестнадцатилетнюю девушку с ее согласия. В нашей ранней истории рассказывается о похищении Туспельды Арминием, еще больше рассказов о похищении женщин и борьбе за похищение в мире наших древнейших саг, да и теперь еще всюду существуют такие свадебные обычаи и свадебные игры, в которых вряд ли можно видеть что-либо другое, как не остатки прежнего похищения женщин[51].

Но, хотя германское общество наиболее ранней исторической эпохи до времен Каролингов признавало похищение женщин законной формой брачного обряда, она, однако, в то же время и уже в течение весьма раннего периода нашего развития старалось избегать последствий этой формы – раздора между родами похитителя и похищенной, и в этом именно отношении чрезвычайно важна вышеотмеченная стадия развития: переход власти защиты женщины от кровных ее родственников к супругу. Чем больше внутри племени царили мир и закон, тем более обычай требовал от мужа, чтобы он и род его, по похищении женщины, полюбовно покончили с защитительной властью и родственниками последней по крайней мере дело о похищении, если уже не о передаче защитительной власти. В большинстве случаев это достигалось уплатою определенной отступной суммы. С течением времени к этой сумме главным образом все и сводилось; она точно устанавливалась по взаимному соглашению даже еще до похищения: последнее, таким образом, совершалось уже только для видимости, на этом пути развития возможно было удержать древние обычаи похищения еще на долгое время, в последних его проявлениях даже до настоящего времени, когда брак чрез похищение заменился заключением брака путем купли. Но как при этой новой форме близко уже было к тому, чтобы смотреть на отступную сумму как на покупную цену, уплачиваемую женихом и его родом за невесту! В самом деле, таков, кажется, и был взгляд на это дело в течение целых веков; еще лангобардское королевское право середины седьмого столетия рассматривает в этом смысле брак как чистую куплю. Но воззрение это недолго удержалось: слишком чувствовалась недостаточность такой моногамии, при которой мужу предоставлялось лишь право собственности над женой и детьми, а не власть господина-защитника. При подобном праве немыслимо было более тесное общежитие, которого, однако, единодушно требовали более мягкие нравы и хозяйственный прогресс и которое возможно было лишь тогда, когда мужу удалось бы при брачных переговорах с защитительною властью и родом своей жены купить у них защитительную власть над будущей супругой; это-то и совершалось путем купли. Стало быть, покупная цена невесты стала покупной ценой защитительной власти над нею, и брак чрез покупку заменен был защитительным, или, по германскому выражению, «Muntehe».

Эта последняя форма брака была обыкновенной формой германского брака в начале нашего летосчисления; оттеснив все древнейшие формы, она царит уже почти исключительно начиная с пятого и шестого века. Это был бесконечно большой прогресс, который трудно вполне оценить. Лишь теперь, когда уничтожена была также опека ближайших родственников со стороны матери над замужними женщинами их рода, единобрачие могло свободно развиться в ту форму, которую мы понимаем под моногамией. Лишь теперь, когда к мужу перешла опека над женой, а следовательно, и над ее и его потомством, муж становится вместе с тем супругом-господином; рядом с прежде приобретенными им правами на него переносится серьезная обязанность защищать свою супругу; производитель и собственник становится вместе с тем любящим и защищающим отцом детей. Лишь теперь из этой любящей опеки вырастает чувство кровного родства между отцом и детьми.

Итак, из этой последней формы брака, брака-опеки, развилось новое отцовское кровное родство. Семейный круг отныне не замыкался одной лишь материнскою стороной; права отцовской стороны отныне также обеспечены. Могло ли при этих обстоятельствах кровное родство по материнскому праву удержаться в прежнем смысле и объеме? Это было невозможно. Уже образование новой семьи, а еще более – ее разрастание в ряд поколений, в тип нового рода, были немыслимы без разрушения старых союзов по материнскому праву. По древнему праву жена с детьми оставались в ее роду, как муж в своем; по новому праву женщина оставляла свой род, родительская пара внутри рода супруга вместе со своими детьми составляла основу нового родового союза, центром которого, прародителем был супруг.

Тут перед нами совершенные противоположности, которые взаимно исключаются при полном проведении в жизнь их логических следствий. Но история не движется путем непосредственных переходов от одной противоположности к другой. Еще прежде, чем проявятся простейшие следствия новых сил развития, проходит длинный переходный период, в течение которого достигается временное перемирие на почве воззрений, старающихся воздать должное той и другой противоположности.

Таков был и характер развития нового германского родственного права. Понадобились целые века исторического и доисторического времени на то, чтобы «брак-опека» сделался правильной формой единобрачия и чтобы вместе с тем отцовское право одержало победу по крайней мере в самом тесном круге семьи: это-то время, должно полагать, и было посвящено опытам отыскать средину между участием материнского и отцовского рода в новой семье, опирающейся на «брак-опеку».

Такую середину можно было искать только на почве тех прав и обязанностей, которые до сих пор присущи были отдельному родовому кругу в интересах защиты, воспитания и материального обеспечения тех лиц, которые к нему принадлежали. До сих пор право и обязанности присваивались только роду матери; с появлением брака-опеки материнский род, наверное, еще долго был основой всех забот о семье, всех наслаждений семьей. Но когда полное отцовское право осуществилось в семье и за ее пределами, тогда и отцовский род должен был также принять участие в этих выгодах и заботах и в конце концов получить в них преобладание.

Таков ход развития. Вначале новая семья со всех сторон находится еще под прикрытием материнского рода. Позже отцовский и материнский род совместно составляют тот родственный круг, который облекает семью; а в конце родственники с отцовской стороны выступают на передний план. При подобной перемене в составе родственного круга, окружающего семейное ядро, естественно, что не у всех немецких племен все ступени развития проходились однородно и равномерно, а тем более одновременно: разнообразнейшие комбинации выступают на сцену и отражаются в исторических источниках. Тем не менее процесс развития совершается вообще в вышеуказанном направлении, и самые важные задачи развития индивидуума у всех племен по существу, или вполне, или почти вполне, совпадают.

Но прежде чем перейти к более подробному изображению хода этого развития, для лучшего понимания последнего следует предварительно бросить более обстоятельный взгляд на те права, какими первоначальный род пользовался по отношению к своим членам.

Древнейший род был одновременно и семьей, и государством. Внутри себя он защищал слабых членов от насилия, он же гарантировал всех своих членов от внешнего нападения и обеспечивал им пропитание. Он был опекуном несовершеннолетних, защитником и хранителем всех; он соединял в себе функции господина-защитника, военные и экономические. Затем, когда первоначальный род превратился в племенное государство, а роды вместе с тем составляли уже только части большого целого, им пришлось войти в соглашение с общественной властью по вопросу об объеме их прежних полномочий. При этом военные функции как таковые были для них потеряны, так как военную заботу о внешнем мире приняло на себя племя. Взамен этого роды сохранили за собою эти функции внутри племени, хотя и в измененной и отчасти в новой форме. Внутри племени легко еще восставали род против рода, как только раздавалась жалоба какого-либо сородича против члена другого рода. Эти разногласия между целыми родами разрешались, конечно, судом. Но судебное разбирательство при враждебных столкновениях и самая процедура суда была еще не что иное, как война, с той разницею, что перед судом спор велся не столько оружием, сколько доказательствами. Потому отдельная личность нуждалась в военной или присяжной поддержке своего рода, для того чтобы победить, а также и в материальной поддержке, чтоб в случае судебного или договорного примирения иметь возможность уплатить штраф. Теперь помощь эту оказывал род внутри государства вместо старой военной помощи: помощь рода в случае войны сменилась помощью при судопроизводстве.

Гораздо меньше пострадали при возникновении племенного государства опекунские и хозяйственные функции рода. Это само собой попятно относительно защитительной власти, составлявшей вполне внутриродовое учреждение. Но при развитии племенного государства остались также неприкосновенными и экономические права, насколько они по существу своему заключались сначала в поддержке коммунистического хозяйства, а потом – в регулировании порядка наследования движимого имущества. С общественной властью пришлось здесь столкнуться лишь тогда, когда народ владел прочной земельной областью и начал распределять ее между родом, т. е. с возникновением более прочных прав на землю. Теперь могло случиться, что общественные интересы регулировали права землевладения, а вместе с тем – и наследование этих прав владения, так что этим путем в наследственное право родов могли вторгнуться общественно-правовые воззрения. Но роды, о которых здесь идет речь, были таковыми уже не по материнскому праву – то было уже родство по отцовскому праву. Мы потом еще остановимся более обстоятельно на этом предмете; теперь мы констатируем лишь тот факт, что именно с этим развитием прав на землю и с возрастающим богатством в движимом имуществе экономическая и, в особенности, наследственно-правовая жизнь рода должна была приобретать постоянно все большее значение сравнительно с правовыми и опекунскими проявлениями его жизни, пока они, наконец (не позже как с шестнадцатого столетия), по степени важности для дальнейшего развития организации родства не превзошли все прочие функции рода. Отсюда зависит и то, что переход от материнского права к отцовскому, как и дальнейший результат этого перехода, организация вокруг ядра семьи, основанной на браке-опеке, лучше всего можно проследить на наследственном праве.

В доисторическое время в этой области речь шла только о движимом имуществе, так как прочное поземельное право нигде еще не образовалось. Движимое имущество состояло из женской домашней утвари, включая и супружескую постель, и из незначительного иного хозяйственного скарба. То и другое переходило по первоначальному материнскому праву от матери к дочерям, а если таковых не было, то к племянницам (дочерям сестер матери) и т. д. Муж, напротив, со своей стороны владел только своим оружием и своей утварью; то и другое наследовалось внутри его рода, т. е. переходило к сыновьям его сестер. Следовательно, супружеская община не произвела никакой новой определенной имущественной массы, скорее даже семейное имущество совершенно переходило к роду матери, не считая незначительного наследства из необходимейших вооружений мужа, переходившего к роду последнего. Каждый род, следовательно, благодаря почти исключительному праву наследования женщин, составлявших фундамент его организации, оставался самым независимым и самым прочным собственником всех имуществ, какими когда-либо и каким бы то ни было образом владели принадлежавшие к нему женщины.

Эти ясные отношения затемнены были развитием брака-опеки. Приняв на себя защитительную власть над женой и детьми, муж стал в гораздо более близкое личное отношение к ним, к их жизни, их будущности. При этом ему пришлось самостоятельно овладеть материальными основами супружеской жизни и экономическим существованием детей и улучшать их. В нем явились воля и сила принять на себя управление семейным хозяйством, исключая только части жены (так называемого впоследствии Gerade[52]), и он должен был дорожить тем, чтобы свою собственность в посуде и оружии так же, как и вскоре перешедшее к нему право распоряжения семейным имуществом, завещать своим детям, а не так, как практиковалось прежде с оружием (впоследствии так называемым военным снарядом, которое он завещал сыновьям сестер). Когда стремления эти сделали брешь в прежнем порядке и одержали над ним победу, установилось немедленно новое наследственное право для движимого имущества семьи, которое отныне по отношению к порядку наследования распалось на три части: парафернальное имущество (Gerade), военный снаряд и семейный скарб в более тесном смысле слова. Из них исключительно женские наследники[53] наследовали еще только Gerade, как когда-то все семейное имущество; военный снаряд отца предоставлялся его собственным сыновьям – вначале, правда, путем дарения живущим, а позже – в настоящем наследственном порядке; наконец, семейное имущество в более тесном смысле – стада животных, невольники, колесницы и дома – уже больше не наследовалось женщинами в материнском племени, а мужчинами семьи – сыновьями, а если таковых не было, то двумя ближайшими родственниками с отцовской стороны и уже за ними – ближайшими родственниками по матери.

Так образовалось то наследственное право, существеннейшие черты которого изображены Тацитом в «Германии». По этой картине видно, как значительно развивались естественные связи по отцовскому праву. Моногамическая семья составляет уже теперь исключительное ядро естественного размножения нации, главой ее является супруг и отец; она снабжена собственным имуществом, передающимся дальше по наследству в ее же пределах, обеспечена собственной хозяйственной гарантией своего существования вместо прежнего ленного владения из материнского рода. Однако этот зародыш окружен еще заботливыми попечениями ближайших родственников как с отцовской, так и с материнской стороны. Так как при судебном разбирательстве они защищают интересы членов семьи соприсяжничеством[54] и платой штрафных денег, то они составляют те естественные органы, которые в порядке наследования создают материальные основы семьи, в случае если брак бесплоден. Тем не менее материнский род еще столь же близок семье, если не ближе, как и род отца; это, так сказать, первый покров, облегающий зародыш моногамической семьи, родство со стороны отца занимает в этом отношении лишь второе место.

Период развития приблизительно ближайших пятнадцати поколений имел своей задачей, так сказать, переставить в обратном порядке эту очередь отцовского и материнского родства.

Центр тяжести этого новейшего и последнего преобразования, решившего окончательную победу отцовского права, лежит в факте происхождения собственности на землю. В этом месте нельзя еще изобразить, каким путем у немцев впервые образовались поместья; достаточно отметить, что развитию этой собственности предшествовали, длинный период времени, в течение которого существовали лишь права на те поземельные участки с определенным доходом, которыми пользовались (и то лишь лично) только самостоятельные мужские члены племени. Такое положение вещей мы находим еще в первом столетии после Р.Х. Но в скором времени с упрочением оседлости право на поземельный участок заменилось более или менее прочным владением определенным куском земли, и тогда право владения этой землей приняло иной характер: оно не прекращалось со смертью правомочного, а переходило по наследству. Однако же право это, по его сущности, могло наследоваться только мужчинами, и таким образом оно главным образом переходило от отца к сыновьям – вначале не дальше: если сыновей не было, то оно возвращалось обратно к тому земельному товариществу, на область которого оно распространялось. Между тем скоро развилось наследственное право на землю, а за пределами весьма узкого круга семьи, и, начиная с пятого и шестого столетия почти во всех племенах немецкого происхождения, кажется, одни лишь мужчины по отцовской линии преимущественно, если не исключительно, пользуются правом на наследство. Постепенно, правда, выросло еще для тех полевых угодий, которые не первоначально сделались поземельными участками, а обязаны были своим происхождением позднейшему выжиганию почвы, более снисходительное наследственное право, к порядку наследования допускавшее также и женщин, а при некоторых обстоятельствах – даже женщин по материнской линии: но это право наследства составляло исключение из общего положения вещей, начиная с шестого по восьмое столетие. В общем можно признать для этого времени за правило, что земля может переходить по наследству только к мужчинам, и даже почти только к мужчинам по отцовской линии.

Кроме того, это право повлияло также и на старое право наследования движимости, которое оставалось все еще сравнительно благоприятным для женщин и материнской родни. Начиная со времен Меровингов земля стала самым крупным, даже почти исключительным экономическим орудием власти, а регулирование ее судеб и ее отношений к человеку сделалось главной задачей прогрессивно развивавшегося права – задачей, которая в деле наследственного права могла быть разрешена лишь в том смысле, что порядок наследования движимого имущества все более и более сближался с порядком наследования земли. Процесс развития этого сближения наполняет собою первую половину Средних веков; его собственно можно считать характерным признаком средневекового мира.

Но если таким образом во всех хозяйственных направлениях и в той деятельности родового союза, которая стала теперь главной, материнское право было совершению побеждено новым отцовским правом, если теперь уже родня отца стояла к его семье ближе, чем родня матери, то как же могло во всех других областях естественно-родовых отношений удержаться старое преимущество родственников по материнской линии перед родственниками по отцовской линии! Даже более: так как эти другие области – покровительственная власть и помощь сородича при судопроизводстве – уже сами по себе почти совершенно исключали женщин, то переход от преимущества материнского права к преимуществам отцовского права должен был произойти еще легче. По отношению к покровительственной власти перехода этот совершился сам собою с основанием «брака-опеки». С этого момента отец стал господином – покровителем своей жены и своих детей. Когда он умирал, покровительственная власть над его супругой переходила к старшему из сыновей, т. е. она не выходила за пределы семьи: об обратной переходе ее к родне матери нет уже больше речи. Если при этом еще долго удержалось особое положение брата матери по отношению к племянникам, то оно все же не было уже более повелительно обусловлено каким-либо законом, а вошло лишь в нравы, как остаток прежнего правового положения.

Не менее бесследно и быстро исчезли и древние преимущества родственников по материнской линии, даже равенство родственников по линиям матери и отца в законной защите перед судом. Мы обстоятельно узнаем о них вообще еще только из знаменитой главы Салического закона о chrêne crûd, устаревшем уже ко времени датирования этого закона, к концу пятого столетия. И если мы находим в этом законе одинаковое участие родственников матери и отца в платеже штрафных денег за неимущего сородича, даже при внешнем преимуществе материнского родства, то в шестом столетии вместо этого закона действует уже другой, в силу которого недостающая сумма штрафных денег доставляется сыновьями, внуками, правнуками – стало быть, исключительно непосредственным мужеским потомством семьи по отцовскому праву.

Это последнее совершенно новое для шестого столетия постановление закона важно также и с другой стороны. Из него (как, впрочем, и вообще из развития права в это время) видно стремление освободить семью вообще из облекающих ее покровов, как отцовского, так и материнского родства, и поставить ее совершенно самостоятельно. И действительно, начиная с шестого столетия, а еще сильнее – с возникновения лучшей государственной организации при Каролингах (и соответственно – с влиянием этой организации опять-таки в Верхней Германии больше, чем в Нижней), являлось все более и более излишним покровительство молодой моногамической семьи со стороны родов родителей. Отныне мир и порядок в стране, чем дальше, тем больше, оберегаются законными представителями общественной власти или местными узурпаторами последней; чем дальше, тем меньше надобности было в ополчении массы родственников для обеспечения первых основ здорового прогресса. В этом пункте, как и во многих других, государство заменяло родственный союз. Для этой новой задачи, принятой на себя государством, ничто не может быть столь характерным, как тот факт, что при первом начертании Салического закона под наблюдением созидавшегося государства присоединено было новое определение, прочно устанавливающее те условия, при которых член племени может избавиться вообще от покровительства своей родни: он должен вступить под покровительство короля[55].

Мы не последуем здесь дальше за той перспективой, которая открывалась этой переменой: несмотря на несколько случайное развитие, она переносит нас непосредственно к новейшей семье, для которой связь с дальнейшим родом отца и матери, при всей задушевности обычных отношений, в области правового урегулирования по существу может быть названа только хозяйственной, имущественно-правовой.

Бросим лучше еще раз с этого крайнего пункта, который уже некоторым образом соприкасается с настоящим и его интересами, взгляд назад, на движение, совершавшееся начиная с весьма древнего доисторического времени. Исходный пункт его – смешение полов; конечный пункт – единобрачие. Начальный момент этого движения почти совершенно подавлял отдельного человека в тесных узах родового союза, а в далекой будущности оно почти совершению разрывает эти узы, до священнейших и теснейших отношений семьи включительно.

В начальный момент оно благоговеет перед хозяйственным коммунизмом, и завершается оно лозунгом почти безусловной экономической свободы личности и собственности. Наконец, оно же на заре своей требует от женщины безусловного пожертвования собою для всякого мужчины ее рода и в весьма раннем материнстве видит идеал благородной женственности, а ныне оно выше ценит всего целомудрие женщины.

Едва ли можно себе представить большие контрасты! Понятно, что, для того чтобы пройти такой путь развития, потребовались целые тысячелетия. И тем не менее величайшие двигающие силы этих беспрестанных превращений малочисленны и довольно просты. Увеличение еще плотско-грубого населения внутри первоначально тесно ограниченных естественных общин повело от половой общности – той ступени родового развития, которую едва ли можно избежать при ограниченном числе членов одной семьи, – к образованию групповых семей или родов и к конечному возникновению более или менее совершенных единобрачий по материнскому праву. Затем возрастание экономических благ, вызванное к жизни постоянно все более напрягающейся энергией, повело от брака по материнскому праву к браку по отцовскому праву, причем, однако, покровительство, под которым находилась новая моногамическая семья со стороны родственников супругов, не могло быть устранено. Наконец, учреждение истинно сильной общественной власти и вызванное этим возрастание высочайших идеальных благ нашего бытия – мира, нравственности и права – придали моногамической семье полное могущество и открыли ей путь к тому, чтобы собственными силами сбросить с себя старые путы и добиться свободного развития.

Семьи, сотня и племя – таковы более или менее естественно выросшие носители государственной мысли германского первобытного времени; они составляют органы строя того времени.

Каким образом могла бы образоваться общественная власть и продолжать свое дальнейшее развитие, если б она не имела прочной опоры в клетчатой ткани семей? В германское время семейные домохозяйства по отцовскому праву составляли уже эти клетки государственного организма. Отец и супруг был естественным господином семьи; под его защитой состояли все принадлежащие к дому дети (а если они были мужского пола, то и под его военной ответственностью); под этой же защитой находились далее супруга и ближайшее женское кровное родство с отцовской стороны, пока оно находилось вне брака.

Кроме семейного домохозяйства, этого истинного ядра хозяйственное и политического строения в недрах племени – в организации государства имели, конечно, значение и родственные союзы, хотя только посредственно, как звенья, связывавшие семьи в высшую единицу – сотню. Они состояли из всех тех домохозяйств, взаимное родство которых еще кое-где давало себя знать: дружеская кровь ведь сказывается, если ее даже не больше одной капли. Впрочем, это кровное родство придавало им еще совершенно особенную цену – не в государственной организации, а в противоположность ее. Родство в доисторическое время было предтечей государства, еще весьма задолго до всякой общественной власти оно пользовалось своим особенным правом, наслаждалось своим собственным миром, деятельно защищало своих сочленов. Государственно-родовой интерес был древнее чисто государственной организации, а в первобытном государстве он еще проявлялся в тысячах требований, в тысячах остатков. Мир в родне стоял рядом с миром племени, распря в родстве – рядом с племенной войной; не могло быть и речи о более свободных задачах для нравственного и духовного воспитания индивидуумов: последним служило еще только исключительно родство, почтя без всякого вмешательства государства. Тот, кто по отношению к первобытному периоду не противопоставит всех далеко разветвившихся форм жизни родственного круга учреждению общественной власти и не размерит старательно их взаимного влияния на существо общественной власти, откажется этим самым от проникновения в сущность и рост германской государственной идеи.

Высшей специально-государственной единицей, стоящей над семейными домохозяйствами, являлась сотня. Раньше полагали, что первоначальное происхождение последней кроется, вероятно, в материнском праве; ко времени Цезаря и Тацита она является по преимуществу военным отделом приблизительно в 100–120 семейных домохозяйств одной или (почти всегда) нескольких родственных групп с составом населения, который можно принять приблизительно в тысячу душ и самое большее в 300 воинов, и вместе с тем военной рамкой, которая благодаря возникающей тогда оседлости начинает приобретать территориальный характер: каждая сотня оседала на нескольких квадратных милях, как только племя утомлялось своими странствованиями.

Наконец, известное число сотенных общин – в среднем иногда несколько дюжин их – в совокупности своей составляли племя, основу особого независимого самодержавного государственного организма. При этом связь между сотнями нередко, конечно, бывала шаткой; в особенности во времена сильного политического движения, при нужде в выселении, или при смене лет обильных сражениями та или другая сотенная община часто отделялась, чтобы примкнуть к другому племени; случалось, что тот или другой народ, ввиду борьбы между сотнями, распадался на два государственных организма, продолжавших свое независимое существование.

При таких условиях, при подобной шаткости самых простых государственных форм трудно сказать, на сколько племен подразделялась в то время нация. Тацит в перечне своей «Германии» насчитывает полсотни названий племен, но кто скажет, что он стремился к полноте и достиг таковой?

Верно то, что племенное государство было сравнительно недостаточным для политически независимой жизни; оно, наверное, не насчитывало больше членов, чем ныне город средней величины, а в эпоху нашего средневекового императорского времени какой-либо из наших самых больших городов.

Но такое маленькое племенное государство организовано было симметрично. Семейное домохозяйство связывали, по существу своему, естественные интересы, сотню – на первых порах – военное товарищество, а затем – хозяйственно-артельные интересы, наконец, племя – политические интересы. Создано было то великое разделение на три части всякого общего дела, которое немец сохранил и поныне как свою национальную особенность.

Из этой организации выясняется, что общий строй был насквозь проникнут характером гармонического движения всех сообразно их природным и общественным связям, что везде и руководители племени вообще и в особенности какие бы то ни было представители монархического принципа возможны были лишь постольку, поскольку это требовалось и дозволялось этими связями.

Руководителем семейного домохозяйства был домохозяин.

Сотня имела вождем своего начальника, которого в известиях древних называют большей частью princeps – название, которое по большей части переводили словом Fürst (князь).

Наконец, для племени как целого при ничтожном развитии государственных задач не было необходимости в общем, продолжительно функционирующем властителе; им легко мог руководить совет начальников; там же, где благодаря особенным условиям являлась необходимость в едином вожде, такого легко было взять из среды начальников. Случалось это почти только во время войны; вождь-начальник назывался и был тогда герцогом (Herzog). Если же придерживались обычая иметь единого вождя и в мирное время, то таковой, хотя и пользовался королевскими почестями, но в сущности был лишь особенно привилегированным начальником без верховной власти и права суда; но ему одному предоставлялось право председательствовать в совещательном собрании начальников.

Таким образом, начальник является обычным вождем нации в германское время; рядом же с ним, но собственно не над ним, является еще первобытное королевство, в особенности у восточных племен.

Начальник сотенной общины избирался в собрании всех членов племени, стало быть, всеми сотнями. Но выборы вряд ли были безусловно свободны. Они сводились к признанию избранного тою сотней, для которой начальник выбирался. Внутри сотни опять-таки не всякий член общины пользовался одинаковым правом на этот почет: право это с древних времен было наследственным в некоторых фамилиях, даже, может быть, всегда только в одном роду; но в кругу этих семей шансы на повышение до звания вождя приобретались лишь выдающимися способностями. Избранный раз в начальники сам определил и время, а часто и объем своих полномочий, так как он пользовался доверием народа, которое приобретал благодаря признанию за ним благородного происхождения с древних времен и оценке его собственных заслуг.

Итак, начальник назначался отнюдь не тем порядком, какой имеет место в наш многоизбирающий век, – выборы не сопровождались всеми теми техническими соображениями и опытами, какие имеют ныне место и обходились без тайных предварительных соглашений во всем до мелочей. Начальника вообще не столько назначали, сколько он сам ввиду его рождения и заслуг и с одобрения общины, к которой он принадлежал, как бы вырастал для должности властителя. Из этого характера выборов ясно, что, кроме членов благородных родов, и другие члены племени не должны были считать себя принципиально исключенными из круга лиц, для которых сан начальника был доступен. В этом отношении дело обстояло так же, как и в Средние века. В течение нашей великой императорской эпохи до Штауфенов властители избирались из высшего рода, и сын следовал за отцом, пока естественный ряд поколений допускал это. Когда же составитель свода саксонских законов при императоре Фридрихе II попытался прочно установить законные условия для пассивного избирательного права короны, то он все-таки признал законным лишь то условие, что король должен быть свободным и законнорожденным.

Способ, каким избирался начальник, указывает уже на существо его полномочия. Он был доверенным лицом общины. Он везде был ее руководителем, как во внутренних собственных ее делах, так и в общих делах всех сотен народа, как в мирное, так и в военное время: мы не можем представить каких-либо ограничений его права творить всюду добро, он был не столько чиновником, сколько представителем своего товарищества.

Можно также по имеющимся известиям современников очертить круг обычной деятельности, присвоенной званию начальника. Тут выступают функции трех групп: начальник был защитительной властью, судебным органом и вождем своей общины.

Все несовершеннолетние члены сотни, нуждавшиеся в защите родственников, пользовались покровительством начальника, и последний, являясь представителем и защитником всех товарищей, подобно бесчисленным сменившим его покровительствующим властям Средних веков получал обыкновенно в определенное время года подарки скотом или украшениями, одеждой и содержанием. На него же, как на верховную защитительную власть общины, возложены были и почетные обязанности; он оказывал товарищеское гостеприимство чужим, ему же охотно предоставлялось право представлять собранному племени юношей, способных носить оружие, для принятия их в войсковой союз взрослых.

Как судебный орган начальник прежде всего был третейским судьей для товарищей[56] – к его полюбовному посредничеству обращались, прежде чем решались на суровое судопроизводство в деле родовой распри, прежде чем шли на формальное судебное разбирательство. Если же дело доходило до судебного решения, то опять-таки начальник являлся председателем судебной общины, и в знак своего законного руководительства он получал часть причитавшихся общине общественных пеней за нарушение мира.

Наконец, на войне начальник был прирожденным вождем; он отвечал за дисциплину и храбрость сотни, как и ему в свою очередь отдельные отцы семейств ручались за воинскую годность сыновей. Если начальник вел за собой к битве, то он вел также и к добыче; под его наблюдением распределялось то, что приобреталось по праву войны, в том числе и земля для пастбищ и для более прочного пользования путем ее возделывания.

При этом повиновение начальнику вытекало не из древней, естественно-патриархальной власти старши́ны в родовых подразделениях по материнскому праву: он приказывал в силу официального права на командование, вытекавшего из самого существа военного дела. Это древнейшая форма Банна (Bannes) позднейшей официальной власти немецких королей; слово, сродное греческому φωνὴ, латинскому fama, fari, fanum, еще во время Меровингов означало торжественное повелительное слово короля.

Но кто, однако, рядом с военным происхождением не узнает и того другого источника власти начальника в германское время, который переносит нас во времена гораздо более древние, чем время Тацита и Цезаря, в доисторический век немецкой родовой организации по материнскому праву. В своих обширных полномочиях в качестве властителя-защитника общины начальник является только наследником прежнего родового старейшины первобытного времени, равным образом его положение как третейского судьи, а потом и судьи, а также и его военное руководительство в первоисточниках своих взято из сферы власти старейшего. Связь эта слышится в самых ранних из дошедших до нас немецких названий начальника: у франков называется он thúnginus – «старый, достопочтенный», так же у англосаксов ealdor.

Но рядом с этим словом древнейшего образования мы уже рано находим (и одинаково у франков, как и у саксов и фризов) для обозначения начальника новейшее слово hunno, слово, которое в конце концов делается почти общим достоянием немецких племен; происхождение свое слово это берет в готском hundofaps и обозначает военного предводителя сотни[57]. Таким образом, изменение названия соответствует здесь изменению в полномочиях начальника и даже изменению в самом существе сотенной общины. Сотня, составлявшая первоначально, по всем вероятиям, родовое подразделение народа по материнскому праву, с появлением отцовского права лишена была своего древнего естественного характера; но, тем не менее, по своему внешнему объему, она в силу присущего ей одновременно с этим тактического значения оставалась подразделением народного войска: то же произошло со значением ее старейшины, из Thúnginus или Ealdor он сделался Hunno, и военные, а еще позже и судебные его полномочия постепенно переросли древнейший родовой состав его прав.

Одновременно с этим шло и дальнейшее, еще более богатое результатами, изменение в существе власти вождя. Старейшиной родового строя являлся старейший в данную минуту муж родового союза – в буквальном смысле слова старейший (Ältester); в историческое же время мы, напротив, находим звание начальника связанным обыкновенно лишь с каким-либо благородным родом общины, но без всякого отношении к возрасту. Как произошла эта перемена? Исторических сведений на этот счет у нас никаких нет, однако же родственные явления в области сравнительной этнографии объясняют нам ход этого превращения. Мы не видим, чтоб отцовское право где-либо завоевывало себе место, иначе как благодаря личному влиянию наиболее выдающихся мужей. В переходный период от материнского права к отцовскому старейшие должны были естественно настоять прежде всего на том, чтобы их положение, их звание, их имущество не переходили по закону к сыновьям их сестер, а к их собственным сыновьям. Этим путем при согласии членов своего рода, полученном как бы выборным путем, они основали первую семью по отцовскому праву; если же счастье благоприятствовало, а обставленное личными заслугами согласие товарищей вновь подтвердилось и при позднейших поколениях, то устанавливалась привилегия для данной семьи, она становилась дворянством. Так возникли те избранные семьи; имеющие общее им происхождение по отцовскому праву, с которыми еще позднейшие поколения общины связывали обыкновенно право на звание начальника, а выражение König (король), или Kuning от Kunni – «род», сделалось также общеупотребительным обозначением и для звания начальника.

Но какая еще разница была между положением начальника и положением короля! В сущности говоря, по существу власти между ними не было какого-либо принципиального различия: различие было только в расширении ее пределов постольку, поскольку эта власть была существенно политической. Если начальник начальствовал над сотенной общиной, то король повелевал над племенной общиной, что не исключало, однако, и того, чтобы он в то же время предводительствовал и сотней. Недаром начальник назывался еще truhtin, а король – thiudans: оба эти названия – прилагательные, первое обозначает руководительство военным отрядом (truht), а второе – руководительство племенем (thiuda); но эти руководительства должно представлять себе одинаковыми по существу своему.

Если таким образом во власти германского короля первобытного времени нельзя найти признаков каких-либо других существенных политических прав, кроме тех, какие мы находим в распоряжении начальника в мирное время и в распоряжении предводительствующего начальника в качестве герцога в военное время, то все же постоянному председательствованию своему в коллегии начальников своего племени король обязан был многими важными преимуществами, которые, кажется, главным образом относятся к церковной области. Ибо если председатель совета начальников племени, не имевшего своего короля, от времени до времени сходился с жрецом этого народа, чтобы приносить богам публичные жертвы, исследовать их волю по приметам, умилостивить их за нарушение их заповедей наказанием непослушных, то в государстве, имевшем короля, обязанности эти всегда возлагались на этого последнего. А так как обязанности эти связаны были с определенной личностью, с потомством определенной семьи, то для священной семейной традиции не было надобности в особенном жреческом сословии: королевский род как таковой мог вместе с тем быть и жреческим родом, и он таким действительно и был.

Трудно в достаточной степени оценить важное значение соединения этих функций в одном лице. Правда, благодаря ему всякое неблаговоление божества недовольное племя ставило в вину королевскому дому, и нередко поэтому при общественных бедствиях, при неурожаях в голоде, при поражении и смерти короли становились жертвами народной ярости. Но моральные выгоды этого соединения были несравненно больше. Король, будучи в то же время и жрецом своего народа, считался не только прирожденным вождем его на войне, законным его советником в мирное время, он вместе с тем был сокровищницей духовного предания, доверенным высшей силы, любимцем богов. Кто помнил еще происхождение его рода? Не ведут ли начатки этого рода за пределы действительности этого мира в вечные чертоги небесного мира? Весь проникнутый высшим духом, не рожден ли он богами? Королевскую голову окружал ореол таинственного света: жречество ставило короли высоко над значением и силой государства простого начальника.

Соединение королевства с жречеством существовало, вероятно, уже в первобытные времена. Ибо если власть начальника в своих зачатках уносит нас назад к естественной власти родового старшины, то особое положение короля и его семьи может лишь быть связано с естественным[58] величием старейшего первоначального рода, позднейшего старейшего рода в целом племени и народе. Если это так, то королевский род должен бы быть вместе с тем естественным хранителем первоначальных семейных святынь рода, которые теперь, сделавшись святынями племени, сделались основой публичного культа, а его жречество должно было теперь сделаться существенной составной частью королевской власти вообще.

Такова гипотеза, соответствующая во всяком случае тому единственному условию, которое необходимо иметь в виду при всех соображениях о существе древнейшего королевства; мы имеем в виду требование, чтоб для объяснения развития монархической власти принимались во внимание лишь предположения вполне общего характера. Ибо эта королевская власть некогда была всеобщим достоянием германцев доисторического времени, а стало быть, и происхождение его было естественно как образование света и солнца, и явления и образцы его, которые мы в историческое время можем изучить только у восточных народов, не были основами более важных грядущих образований, а лишь остатками прошлого. Но и у западных германцев мы находим еще последние проявления более раннего королевского господства[59]. Есть также еще возможность объяснить, каким путем у западных германцев исчезло древнее королевство. Правда, бургунды четвертого века – восточно-германское племя, очутившееся со времени переселения своего на берега Рейна под сильным западногерманским влиянием, – являются перед нами еще под руководством королей, но авторитет последних значительно тускнеет с появлением особого высшего жреческого сословия, и является опасность, что королевское достоинство будет стерто последним[60]. Отделение от королевства жреческих функций в западной части германской народной массы, по всем вероятиям, повлекло за собою уничтожение королевского достоинства. Но век единодержавия отнюдь не был совершенно забыт. В эпохи сильного развития и в периоды сознательно-энергичного нападения и трудной обороны всегда вновь воскресало воспоминание о прежнем единстве руководительства. И если при подобных обстоятельствах между вождями народа появлялся герцог, то старые воспоминания вдвойне побуждали его вновь упрочить за собою свои временные полномочия. Подобные попытки, действительно, имели место, и мы можем проследить их у бруктеров и херусков, маркоманов и гермундуров, а позже, кроме многих других примеров, великие имена Арминия и Марбода[61] служат примерами такого развития. Но никогда при этих событиях не пробуждалось вновь для новой жизни старое королевство с жреческим характером; новое королевство было узурпаторского происхождения, и за ним остался его революционный характер. Впоследствии пытались воспрепятствовать его возникновению тем, что герцог назначался из совета начальников не путем выбора сильнейшего, а по жребию. Напрасный труд! Развитие совершалось путем военного единства и объединения, с тех пор как римляне и германцы стали друг против друга на Рейне и Дунае, и в необходимости этого военного объединения новое королевство почерпало санкцию своего бытия и своих прав, чего более ранняя иначе складывавшаяся история нации никогда не могла бы ему доставить.

Было бы, однако, большой ошибкой воображать себе общие интересы народа и в раннее время какими-либо иными, чем преимущественно военными. Насколько самые ранние наши источники позволяют нам проникнуть в седую доисторическую древность, германец искони представляется нам воином душою и телом. Вера его была воинственная, боги его были героями, небо его было полем битвы. Государство было также только произведением союза естественных членов, соответствующего войсковой организации; народное собрание в значительной степени было еще смотром войска, военное выселение было еще единственной формой, в которой политический суверенитет выступил в полном блеске, а индивидуумы составляли лишь часть войска: несвободный становился свободным и членом народа, как только ему подносили оружие.

Потому-то обзор военной организации и распределения власти может послужить руководящей нитью и для понимания политического и экономического строя племенного государства.

Народное войско, к которому принадлежали все свободные, у западных германцев обыкновенно было пешим войском, здесь оказывали уже определенное влияние приобретенная оседлость и переход к высшим формам хозяйственной культуры; лишь как исключение рядом с пехотинцами требовались более сильные конные отряды. Восточные же германцы, наоборот, в большинстве были конными племенами и на быстрых конях могли промчаться то как готы, через обширные равнины долины Вислы, то как вандалы, через сожженные солнцем пустыни Паннонии. И здесь в военном отношении различие обусловливалось характером восточногерманцев как номадов, потребностью в конной охране стад.

Более точно известна нам для первобытной эпохи тактическая организация германцев, живших между Рейном и Эльбой, стало быть, той части нации, у которой в организации пехоты можно искать строгих принципиальных форм. Мы находим здесь весьма простые основания. Каждая сотня представляла тактическую единицу, которая составлялась из семейных хозяйств и родственных групп. По родству выступали семьи; они составляли прямоугольник в военной сотне, более короткая сторона которой обращена была к неприятелю и оканчивалась вершиной треугольника, составленного из лучших людей. В этой вершине треугольника мы, вероятно, и должны искать Hunno-начальника.

Сотня за сотней расставлялись в определенном порядке, составляя племя. Затем эти треугольники выстраивались и один за другим острыми клином врезывались в неприятельские ряды; как отдельным начальникам, так и герцогу приходилось мало командовать: вожди должны были действовать преимущественно примером личной храбрости.

Рядом с пехотой у западных германцев существовала и конница, даже в двойной, весьма своеобразной форме: обыкновенная конница (парабаты – Parabatenreiterei), и конные дружины начальников, герцога, короля.

Для формирования конницы брали от каждой сотни по пятидесяти всадников; численность отряда могла, однако, удваиваться тем, что каждому всаднику предоставлялось выбирать для себя из самых сильных воинов сотни пешехода в качестве спутника-товарища (Parabaten). Эти парабаты, легко вооруженные, во время битвы составляли прикрытие для конницы; если всадникам приходилось предпринять более быстрое движение, парабаты не отставали от них, бежали рядом с всадником, держась за гривы коней.

Этот род конницы, бесспорно, оставлял многого желать в смысле кавалерийском. Уже одно присоединение наработок показывает, как сами германцы думали о ней. Из римского источника нам достаточно известно, что солдаты не раз обучались делать двойные вольты и что, следуя старому обычаю, они обыкновенно бросались на неприятеля всегда только с левого крыла вполовину направо – вероятно, в начале сражения. То было древнее учреждение, застигнутое уже в момент своего вымирания, остаток прежних кочевых времен.

Совсем другое дело – конные дружины вождей. Развившись из военной потребности, они приобрели скоро гораздо более общий характер и имели пред собой бесконечно длинную, всегда неизменно почетную будущность.

Возможно, что первоначально дозволялось всякому члену германского народа окружать себя военной челядью из земляков. Таковое учреждение могло быть терпимо, до тех пор пока оно не сделалось вредным в политическом отношении. Действительно постоянным и в конституционном отношении во всяком случае более важным явлением оно стало лишь благодаря дружинам вождей; и к тому же остается вероятным, что всегда они одни лишь и существовали: ибо кто, кроме дворянства, кроме семейств начальников и короля, мог бы покрывать значительные расходы, потребные на содержание столь крупного военного учреждения?

Дружина первоначально была чисто военным учреждением, и еще во времена Тацита и даже значительно позже в ней решительно преобладает военный характер. Дружинник называется Degen, т. е. словом, которое обозначало первоначально дитя, а впоследствии стало употребляться для обозначения смелого геройского духа. Потому-то члены племени поступали в дружину начальника с военной целью, в качестве испытанных бойцов или учеников: в первом случае они прежде всего употреблялись для личной защиты господина в военное время, как и для свободной службы в его домохозяйстве в мирное время; в последнем же случае дружина являлась для мальчика высокой школой в деле дисциплины и владения оружием, а также благородных поступков и придворных манер. В эту дружину устремлялись все те, в ком общественное происхождение и личные достоинства будили заманчивые надежды. Начальник же, под кровлей которого находилась большая дружина, гордился военной славой и благородством своих сподвижников; щедрым и богатым он был для своей почетной свиты в мирное время и храбрым передовым борцом для своих телохранителей в бурное время. Дружина прикреплена была к нему священными узами верности; члены этой дружины смотрели на себя как на одну семью, и им приятно было слышать, когда их называли его двоюродными братьями, так как они стояли вне защиты своей родни; они были людьми, предоставленными на произвол судьбы, – Hagaslahle (старые холостяки), и они соединялись вокруг своего господина как бы в новый род братства. Господин во власти своей над ними был, однако, строг, как домохозяин в семье; люди подчинены были ему безусловно, а верность их должна была сохраниться до самой смерти.

В образовании этой дружины сказывается одна из великолепнейших черт специфически германского жизнепонимания – черта верности. Уже тогда существовала та непонятная для римлянина, но необходимая для германца вечно повторяющаяся немецкая потребность в более тесном личном соединении, в полной взаимной откровенности, в полном разделе всех стремлений и превратностей судьбы – словом, потребность в верности. Последняя никогда не составляла особенной добродетели для наших предков, она была жизненной потребностью для всего доброго и великого: на нее опиралось ленное государство более ранних Средних веков, она же была опорой позднейшего товарищеского строя позднейших Средних веков, и кто же бы мог вообразить себе военную монархию настоящего времени без верности? Да и выдающаяся верность свиты не так скоро заглохла; еще и ныне она тысячекратно проявляется в саге и в песне; наши великие эпопеи, в том числе и песня о нибелунгах, наиболее трагические конфликты свои заимствуют из отношений верности дружинника, и еще в поэтических произведениях цикла сказаний о Каролингах, как напр., в сказании о рыцарях Круглого стола Артура[62] верность дружины сохраняет свою старую чарующую силу.

Но не только пели о верности, а жили ею. Дружина франкских королей, придворное общество великих Каролингов, приближенные государственные люди и воины наших средневековых императоров, персонала, центральных управлений наших князей, начиная с четырнадцатого и пятнадцатого столетий, все это – не что иное, как видоизменения старой германской идеи о верности. В том-то и состояла чудесная жизненная сила этого института, что корни его лежали не в изменчивых политических или моральных основах, а в первооснове самого немецкого бытия, в потребности в верности.

Некогда в германское первобытное время нетруден был переход от отношений военных к другим – хозяйственным и политическим, как мы видели это относительно дружины. Nil agunt nisi annali: эти слова Тацита можно предпослать в виде эпиграфа всякому описанию германской государственной и народной жизни. Как дружина на первых порах была случайным явлением, а позже приобрела существенное политическое и административное значение, так и сотня уже ко времени Цезаря стала вместе с тем и хозяйственной единицей народа, – к военному ее значению присоединились экономические результаты, на которые с каждым столетием все более и более переносился центр тяжести этого института.

В первобытное время германцы знали лишь частную собственность движимого имущества. Она состояла из стад пастбищных животных, кроме того, из некоторой посуды и домашней утвари, украшений и оружия, а в числе последнего наверное много предметов военной добычи, связанных со многими воспоминаниями. Для пастьбы стад нужны были, конечно, обширные земельные пространства; но последние вряд ли когда-либо переходили в личную собственность какого-либо члена народа: ими пользовались сообща; может быть, в этих областях отграничены были лишь племя от племени, а может быть, уже и сотня от сотни.

Такое состояние, однако, уже во время Цезаря принадлежит прошлому, – по крайней мере у западных германцев. Народы сидели теснее друг к другу, и между Везером и Рейном, как и по ту сторону Рейна, свободные равнины и края долин отдельных народных областей носили уже следы древненемецкой обработки. Таким образом, сама земля указывала на повелительную необходимость более тесного отграничивания для себя пищевой площади, на переход к примитивно-земледельческой жизни рядом с старономадным способом пропитания. Так как германцы мало-помалу переходили к земледелию, то явилась потребность в распределении основ этого занятия – земли.

Как следовало за это взяться? Земля составляла имущество, приобретенное копьем, как и всякая другая добыча; само собою разумелось, что она, подобно последней, распределялась в пределах военной организации.

Из сообщений Цезаря мы узнаем о том первоначальнейшем способе, каким осуществлена была эта идея. Герцог[63] и начальники племенного государства распределяют земли между сотнями: по мере того как последние получили свои доли земли, совершается первое расчленение племени по месту его жительства. Но еще далеки были от того, чтобы внутри самых сотен взяться за дальнейшее распределение. Напротив, землю обрабатывали еще сообща (по крайней мере, у свевских народов), и лишь осенний урожай распределяли между товарищескими хозяйствами. Сотни, однако, не владели прочно отведенными им областями: их меняли ежегодно, и таким образом каждая сотня в течение более или менее определенного числа лет хозяйничала на всяком участке народной почвы.

Такова была самая первоначальная система землепользования, уже пять поколений позже – ко времени Тацита – уступившая более тесному сближению с родной почвой. Теперь сотни не меняли уже больше отдельных частей племенной области; они прочно сидели на какой-либо одной из них и уже могли называть своей более тесной родиной пару квадратных миль с находящимися на них лесом и кустарниками, пустошами и болотами, крутыми скалами и трясинами, а также разбросанными по ним местами для пастбищ и вырубками.

Но и внутри области сотни совершилось уже дальнейшее подразделение земли. Были выделены участки земли для начальника, а где необходимо было – и для короля; была назначена священная роща для культа бога и для прокормления его прорицающих коней, а там и сям на высочайшем горном хребте, где протекали частые источники или обширные покатости сулили пастбища, отмежевали общественные убежища для людей и скота и укрепляли их кольцеобразными валами из натасканных туда камней. Да и большая часть остальной земли не подлежала уже больше вполне общему пользованию. Выделились отдельные семейные домохозяйства, большею частью связанные родством, соединившиеся в более тесные хозяйственные общины, и там и сям обрабатывали землю по указанию начальника с согласия сотенной общины. Однако же эти хозяйственные общины еще не были раз и навсегда связаны с этими хозяйственными площадями – позднейшими селениями. Если того требовали общие интересы сотни, то родовые общины перемещались с одного места на другое: в этих случаях приходилось пользоваться тем же военным правилом о пользовании местом сообразно с изменяющимися потребностями, каким во время Цезаря племенные общины руководствовались по отношению к сотням: теперь сотни в свою очередь руководствовались им в более ограниченных пределах по отношению к своим родовым общинам.

Но и тут ближайшие века после Тацита принесли с собою изменение. Военная точка зрения потеряла свое значение, выступила на сцену хозяйственная. Скоро забыта была смена родовых общин. Теперь уже всякий древний род прочно сидит на своей родной пашне; занимая то одно, то многие поселения и деревни, он становится хозяйственной общиной, и сообразно с этим округ сотни распадается на несколько союзов деревень, пространственно друг от друга отделенных.

Да и в семейных хозяйствах одного рода не занимались уже больше общинной обработкой – они могли поселиться в одной или многих деревнях или жить разбросанно отдельными дворами. Уже скоро, после того как исчезла необходимость в перекочевывании с места на место, отдельное семейное домохозяйство получило, вероятно, прочное право владения, а вслед за ним – и право собственности, на свое дворовое хозяйство, ведь искони ему принадлежали его дом и еще более разные приспособления для ухода за пастбищным скотом, ради которого оно обыкновенно и устраивало двор; к последнему вскоре присоединилась определенная доля пашни на праве собственности. Еще все домохозяйства селения распахивали сообща пахотную землю вокруг дворов, сообща же они ее вначале и обрабатывали. Вслед же за тем, как вполне обработано было столько участков плодородной земли, сколько их требовалось, по общему опыту, для питания домохозяйств всех дворов, стали обнаруживаться экономические частные интересы различных дворовых хозяйств. Нельзя ли было достигнуть больших результатов отдельно-частной обработкой? Следовало ли работать сообща с такими дворами, на которых сидели гораздо более сильные семьи и приходилось, стало быть, насыщать гораздо больше желудков? Такую братскую взаимную помощь отклоняли, потребовали разделения. Проще всего в таком случае было выделить каждому домохозяйству в каждом значительном участке пашни равного достоинства по одинаковой полосе, а для осуществления высшей справедливости предоставлять отдельным домохозяйствам обрабатывать эти полосы попеременно. Так и случилось. Этим путем предоставлено было каждому двору право на определенную меру пашни, простиравшуюся обыкновенно, соображаясь с пищевой потребностью домохозяйства, до тридцати моргенов или больше, кроме того, право выгонять свой скот на общие выгоны, право на рубку дров в общем лесе в размерах потребностей двора, право ловить рыбу в общих водах, охота в районе общины: словом, право на разумное пользование теми хозяйственными выгодами, какие доставляло общее владение всех дворов, за исключением пашни. Совокупность всех этих прав и пользований называли Hufe.

С развитием гуф, отныне уже связанных со всеми дворами как местами пребывания семейных домохозяйств, сделан был весьма важный шаг к установлению частной собственности на землю. Но владение туфом третьего и четвертого века далеко не было еще владением на праве собственности: это само собою разумеется относительно общего пользования лугами и пастбищами, лесами и водами; но оно не было таким и относительно пользования пашней. Каждому данному двору не принадлежали еще определенные участки пашни. Каждый данный двор имел лишь такое же право на одинаковое количество равного количества полевых участков, как и всякий другой двор; пользование же этими участками менялось постоянно между дворами. Потребовалось еще много времени, пока прекратился этот обмен пользования пашней; окончательно он исчез, кажется, лишь к концу шестого века.

С этого лишь, стало быть, времени можно говорит о действительном прочном отмежевании пахотного участка гуфы; с этого времени двор составляет действительно полное средневековое крестьянское поместье. Но это можно сказать только в хозяйственном отношении. С правовой стороны потребовался еще период времени приблизительно в четыре столетия, для того чтобы установилась полная собственность на двор в смысле свободы владельца в управлении им и в передаче его по наследству.

Вот как долго оказывала здесь свое влияние старая военная точка зрения первобытного времени: участие в пользовании землей, прочное пребывание в области, двор и гуфа – все это первоначально предоставлено было воину, как участие в добыче! Можно ли было немедленно отказаться от такой точки зрения? Можно ли было предоставить владение двором безоружному мальчику, право наследования двора – женщинам, даже продажу его чужим, не испытанным в военном деле?

Двор и гуфа должны были остаться тем же, чем они были первоначально: прочным обеспечением жизни совершенно свободного воина и его семьи, наградой за участие в добывании копьем племенной области. Они не должны были делиться, а должны были переходить по наследству нераздельным только к тем сыновьям воина, которые способны были носить оружие; если таковых не было, то справедливость требовала, чтобы гуфа переходила к деревенскому товариществу, которое вместе с тем было и родней товарищей, не оставивших наследников: это товарищество назначало гуфу другому вооруженному мужу из числа младших его воинов. Так смотрели на дело первоначально; этот же взгляд удерживается, почти без смягчений, до конца шестого столетия.

С этого времени стало бледнеть воспоминание о древней нужде в земле, вызвавшей переселения народов и о первобытном добывании земли путем борьбы; чем дальше, тем все больше и больше гуфа становилась частной собственностью ее владельца, которая свободно могла переходить по наследству к мужескому потомству за пределами сыновнего круга. Это поземельная собственность состояла как из полевых участков, так и из дворов, которые с конца первобытной эпохи мирной работой завоеваны были для обработки. К чему было еще удерживать различие, имевшее законное основание лишь при совершенно других условиях раннего отдаленного времени? Древнее право на выморочное имущество, принадлежавшее раньше товариществу по отношению к освободившимся гуфам, исчезло; исчезла самая мысль, что гуфа была наградой, добычей воина, стал вообще исчезать тот взгляд, что поземельное владение, и военную обязанность следует представлять себе находящимися между собою в неразрывной связи; а с исчезновением всех этих идей исчезло и прежнее правовое положение гуфы. Последняя превратилась в полную частную собственность, подчинявшуюся праву на недвижимое имущество, давно уже образовавшемуся для тех расчищенных пашен, которые какой-либо член народа завел с особенным трудом в первобытном лесу.

Но если по отношению к первоначально распределявшимся полевым участком, позднейшим гуфам, общественно-правовой характер был утрачен самое позднее во времена Каролингов, то гораздо дольше и полнее он сохранился в самых хозяйственных союзах, в которые он вдохнул еще раз новую жизнь.

Во время Цезаря сотня, эта чисто военная единица, была вместе с тем и сельской поземельной хозяйственной общиной. Непосредственно из круга воззрений военного товарищества выработаны были те правила, которые нужны были, для того чтобы сотенная марка приобрела хозяйственный характер. Как на врага нападали сообща, так и против леса – первобытной вражеской силы земли – боролись сообща; и та самая тесная связь, которая там создала товарищеские интересы, положила здесь основание хозяйственной марке – товарищеской общине. Но чем оседлее была сотня, тем более перевешивали хозяйственные отношения, тем более исчезало товарищеское воззрение. Прошло лишь несколько поколений, и военный отдел сотни стал хозяйственной общиной, маркой – товариществом с широкими экономическими стремлениями.

Уже начиная с конца первого и начала второго века после Р.X. этот хозяйственный характер сотни выяснился достаточно, для того чтобы иметь возможность существенные основания его перенести на более мелкие образования внутри первоначального округа. Мы уже говорили, как начиная с этого времени внутри осевшей сотни стали все прочнее выделяться более тесные хозяйственные общины; то были семейные домохозяйства в группировках по родству. То в одной деревне, то во многих деревнях, а то лишь отдельными дворами поселялись семьи, связанные родством, и внутри более древнего хозяйственного строя сотни, на выделенной им марке с ее пашнями, пастбищами и лесами, принимались за образование более мелкой хозяйственной общины с постоянным характером. Без сомнения, для всеобщей структуры последней образцом служила организация рода; но если мы вникнем в позднейшие источники, впервые доставляющие нам верные сведения о хозяйственной стороне этих образований, то мы узнаем в них как в более мелких хозяйственных общинах самое точное отражение строя марки-сотни.

Но эти более тесные общины составляют те наиболее мелкие сельские союзы, которые вообще основаны были повсеместно на немецкой почве в течение Средних веков, а отчасти сохранились даже и до наших дней! Правда, в странах с особенно интенсивной почвенной культурой союзы эти многократно распадались на новые деревни и поселения, но и эти последние еще более мелкие единицы по строю своему и законам были точным снимком с больших до них существовавших союзов, которые точно так же, как раньше марки – товарищества, отнюдь не исчезали, а передавали лишь часть возложенных на них до сих пор задач более мелким союзам.

Таким образом, в наиболее богатых немецких странах появляется трехстепенная система сельских общин, существующая с первобытных времен почти до настоящего времени; система эта, хотя и многократно преобразованная, еще и ныне является для нас как бы отражением товарищески-общественного круга идей германских времен. В некоторых странах мы находим еще последние отголоски сотенных марк-общин в общем управлении древними пограничными лесами и далеко лежащими пастбищами: еще в большом количестве сохранились родовые марки-общины, обнимающие ныне многие деревни, сообща владеющие лесами, водами, пастбищами, даже иногда пашнями; до введения современной политической общины еще всюду существовали местные общины на праве германских марок.

Здесь мы сталкиваемся с развитием почти невероятной силы, сопротивления всем разрушительным попыткам позднейших времен. В этом процессе одеревенела шея немецкого крестьянина, оцепенело его чувство, но зато его сердце осталось честным, а его верность – неизменной; он цепко держался за все духовные преимущества древнегерманского образа мыслей наперекор гуманизму и римской юриспруденции, пока освобождение крестьян в нашем веке и всеобщая воинская повинность со времен войн за освобождение не привела его к современному образу жизни.

Ни один институт, как бы прочен он ни был, не мог бы обеспечить такой долговечностью первобытным зачаткам, если бы он лежал вне глубочайших, всеобщнейших и наиболее жизненных побуждений человеческой личности. Относительно этих союзов важно было именно то, что они основывались ни на каких-либо явлениях первобытной или какой-либо другой специфической культуры: их центр тяжести лежал в самом германском человеке, в самой немецкой народности. Германская община, начиная с доисторических времен и до наших дней, не была общиной домовладельцев, или капиталовладельцев, или владельцев определенного образования; она была общиной людей как таковых, общиной мужей, поскольку их сердце было широко, а их чувство велико, поскольку их голова была светла, а их рука – крепка для нападения и для отражения врага, и поскольку они обладали упорством к сопротивлению чуждым им идеям. И если ничто не переживет смены времен, то этот тип человека-мужа сохранится как вечная основа первоначальной богатой организации общественного строя:

Германский государственный строй был построен на тех же основаниях, как и хозяйственный строй. И здесь рядом с влиянием естественного сочленения народа выступает военный характер всего строя жизни. Разница в том только, что в политической сфере мы уже не можем проследить влияния военного строя столь же верно и столь же постепенно шаг за шагом, как в экономической области, ибо германское государство гораздо древнее германского народного земледельческого хозяйства.

При всем том, однако, нет нового сомнения, что великое народное собрание, в котором народ выступает сам в качестве суверена, по существу своему является военным союзом: употребляет же поэт выражение Thing, обозначающее это собрание, говоря о битве. Но и события самого Thing’а прежде всего и преимущественно военного характера. То был смотр войска под открытым небом, на месте, посвященном богу, в определенное время[64]. После торжественного открытия собрания священнодействиями народ, выстроенный в боевом порядке по отдельным сотням, начинал совещание. На собрании отдавались военные распоряжения, устанавливался порядок выступления войска. Тысячи вполне вооруженных мужей не состояли уже больше под покровом всеобщего обыденного права, над ними царил военный порядок и вместе с тем и боевой порядок; в силу этого порядка жрецы принимали на себя исполнение наказаний за насилие и нарушение общего права, хотя, без сомнения, по приказанию военных вождей, но для вида как бы по повелению божества.

Все происходившее на собрании в такой же мере сохранило военный характер. Корпорация начальников должна была предварительно старательно обсудить все предметы, подлежавшие обсуждению собрания и установить твердо свое мнение о деле. Таким образом, возможно было предлагать фолькстингу текущие вопросы уже обсужденными и в ответ на них требовать простое «да» или «нет». Правда, при этом не исключилась возможность пояснений со стороны начальников тинга (собрания), но разъяснения эти тесно ограничены, и вообще лишь выдающимся мужам между вожаками полагалось приличным говорить. Затем следовало голосование, выражавшееся при отказе ропотом, а при согласии – стуком оружия.

Так решался вопрос о мире и войне, также о политических мерах, поскольку последние имели серьезное значение для вопросов внешнего и внутреннего спокойствия; таким же образом избирали начальников, герцогов, королей. Но если начальник на собственный страх предлагал собранию отважный план похода с целью сумасбродного вторжения в чужую страну, в надежде на добычу или на славную гибель, фолькстинг превращался в вербовочное собрание. Если собрание не смотрело косо на поход, то немедленно собирались добровольцы для этого предприятия: они награждали нового вождя торжественными восклицаниями и присягали ему на верность на жизнь и смерть. Таким образом, народные собрания были исходными пунктами добровольных военных походов, из которых произошло военное королевство Ариовиста и Марбода, позже Радагея и других вождей народных переселений. Ибо те хищнические набеги, которые в спокойные времена ограничивались ничтожными размерами и рассыпались в прах после тысячи опасностей, во времена всеобщего брожения, с четвертого на шестое столетие, легко усиливались присоединением к ним рассеянных народных масс и по временам имели не меньшее значение для судеб законных властей в Римской империи, чем вторжение благоустроенных племенных войск.

С большею правильностью, чем это одобрение военных походов, происходило в фолькстинге комплектование правильного народного войска. Здесь представлялись юноши, получившие только что право носить оружие; их включали в военный союз под наблюдением испытанных воинов; здесь же при сильной убыли в людях пополнялись древние кадры сотен, здесь весь народ подвергал испытанию способности вождей и военное значение их дружин.

Какое малое значение имели в сравнении с этим политические и судебные дела! Устанавливали, правда, правила относительно политического руководительства, но и те по большей части касались того же основного вопроса о войне и мире; составляли, правда, некоторые законодательные акты (напр., некоторые народы запрещали ввоз из Рима вина), но таковые были редки, да и судебные решения фолькетинга во многих случаях носили лишь военно-правовой характер: наказывали за обыкновенную трусость и измену народу и судили за нарушение клятвы в военной верности.

В этой области, однако, насколько мы можем усмотреть, полномочия фолькстинга были очень большими. Наверное можно сказать, что споры между отдельными сотнями, какого бы они рода не были, подлежали разбирательству фолькстинга; затем кажется, как будто народ в своей совокупности мог принять на себя разбирательство по каждому судебному делу. Этот факт можно объяснить себе лишь при предположении, что некогда, в доисторическое время, Thing было единственным правильным судебным собранием народа. Такой взгляд находит себе подтверждение во многих других явлениях: каким образом прежде всего, при совпадении судебного решения и приговора по германскому праву, когда-либо могло бы дойти до того общего и вполне законченного образования положительного права, какое мы находим во всех древнейших правовых преданиях, если бы первоначально у каждого народа единое судебное учреждение не было единовременно источником всякого права и всякого судебного приговора?

Во всяком случае, во время Тацита, когда мы впервые более подробно знакомимся с судебным строем, такие или подобные им организации составляли принадлежность давно прошедшего времени. Правосудие в эту эпоху не было уже больше преимущественным делом фолькстинга, – вместе с военными и хозяйственными задачами оно стало собственно мирной работой сотни. Внешним носителем его был, таким образом, начальник. Его окружал комитет испытанных мужей, числом около ста, выбранных, наверное, из отцов семейств сотни, коллегия советников (Rutschopfer und Ratgeber[65]), на обязанности которой лежало постановлять справедливые приговоры. Вместе с этими советниками начальник приступал к судебному разбирательству, торжественно отправлявшемуся в священном месте на значительных высотах или между посвященными богу деревьями; вокруг него и его советников находились другие сограждане, члены окрестной родовой хозяйственной общины или всей сотни, которые в торжественных полновесных словах подкрепляли приговор[66] советников, когда его объявлял начальник.

Таким образом, судебный приговор в германскую эпоху приобретал силу закона при взаимодействии трех властей. Начальник открывал суд; водворив торжественно молчание, он требовал от жрецов ответа на вопрос: в надлежащее ли время, в надлежащем ли месте, надлежащем ли образом взялись за дело? Он был председателем собрания, наблюдал за правильным ходом дела и закрывал его по окончании. Советники составляли под его руководством комитет испытанных мужей для произнесения справедливого решения и сообща с начальством формулировали приговор. Но не они одни давали приговору силу закона. Они объявляли лишь проект приговора; чтобы сделаться законом, последнему необходимо было согласие всех присутствующих вокруг них товарищей, веское слово (Vollwort) судебной общины. Но приговор, получивши одобрение, хотя он и был уже законом, еще не был действующим законом; для приведения его в исполнение начальник должен был торжественно объявить его перед всем народом как установленный закон: силу практического значения придавала ему лишь публикация.

Таким образом составлялись отдельные приговоры в спорных делах, такова была процедура в уголовных делах, таким же образом создавались принципы нового права. Одним и тем же путем единодушной совместной работы народа и вождей, под внимательным наблюдением коллегии советников, олицетворявшей зрелый жизненный опыт и древнее обычное право, творилось правосудие и законодательство.

Таковы руководящие основы для истории нашего народа до того времени, когда княжеская власть и римское право разрушили древний правовой строй, отчего немало пострадал свободный естественный ход нашего развития.

Было бы, однако, ошибочно видеть в первобытном государстве и его судебной организации единственное ручательство упорядоченного положения вещей, единственное средство для воспитания законности и нравственного чувства справедливости. Общественная власть государства была еще сравнительно недавнего происхождения; еще моложе, наверное, была двойная судебная деятельность сотни и фолькстинга в том виде, в каком они представляются нам в эпоху Тацита. Хотя в отдаленное время более тесных отношений между всеми индоевропейскими народами начальников естественной организации человеческого рода чтили уже как властителей, однако же понятие о народе как о живом выражении и прочной опоре общественной власти не было еще, по всем вероятиям, известно; существовавшие тогда правовые понятия, насколько можно об этом судить, зиждились на совсем иной почве, чем государство.

Лишь в недрах рода возникли право и нравы, а взаимные отношения между родами вначале регулировались лишь в смысле взаимного соревнования в борьбе за существование; никакое преступление не сознавалось таковым вне родовой точки зрения. Деяния, причисляемые в любом государственном союзе к самым тяжким преступлениям, напр. убийство, требовали, правда, мести сородичей, умерщвления убийцы родными убитого, но вне этого рода совершившие эти деяния отнюдь не лишались уважения и благоволения посторонних; их даже почитали, если при совершении этих деяний они проявили хитрость и силу.

Нам трудно перенестись мыслью в это состояние, так как оно несовместимо с какой бы то ни было государственной властью, первой задачей которой всегда было предоставлять одинаковые права всем тем, кто ей подвластен.

Но государственный строй должен был прокладывать себе путь у германцев внутри отдельных племен в борьбе именно с родами, были ли последние организованы по материнскому праву или же представляли уже родство по отцовскому праву. Борьба эта началась задолго до исторического времени. Германцы, славяне и эсты получили, кажется, понятие об общественной власти еще во время их нераздельного бытия, и власть эта еще до распадения германцев на отдельные племена урегулировала внутри государства кровную месть в первых ее зачатках. Но как далеко, однако, еще было от этого первого результата государственного вмешательства, до того времени, когда общественная власть уже настолько победила родовую, что произнесенный ею над каким-либо членом племени уголовный приговор разлучал его даже с его семьей: такую верховную власть государство получило только в германскую первобытную эпоху![67]

Кто мог бы с уверенностью сказать, какими отдельными актами прокладывало себе путь развитие общественной власти, пока оно достигло этой первой исторической эпохи? Но если мы проследим общее положение вещей в самое первобытное время и развитие государства в противовес семьям и их родам в следующие столетия, то, может быть, мы будем иметь право сказать, что окончательной своей победой над родовой властью государственная власть обязана именно облагораживающей силе общественно-хозяйственного прогресса и благодетельному влиянию религиозных представлений на внутреннее родовое и государственное воззрение на право и справедливость.

Но во времена племенного государства мы находимся еще в периоде борьбы: государство тогда еще отнюдь не единственный или даже только приблизительно исключительный источник и убежище права; рядом с ним еще гордо стоит историческое право рода, и государство не столько навязывает предварительно последнему свое право, сколько само удовлетворяет право родов для их взаимного уравновешивания: поэтому речь идет еще не о народном праве, а о народном мире, и безродный муж в племенном государстве вряд ли находится в лучшем положении, чем бесправный чужеземец.

Род во время Тацита еще пытался, как раньше, защищать, в особенности вне своих пределов, жизнь и личность, свободу и собственность своих членов, и для этой цели он пускал в ход репрессалии против рода обидчика, причинившего вред кому-либо из его членов.

Старинная система возмездия составляет содержание права взаимной вражды. Взаимная вражда является военным состоянием данного рода относительно другого рода, член которого каким-либо образом обидел его члена. Такое состояние прекращается лишь тогда, когда принято или доставлено полное удовлетворение в размере причиненного вреда. При этом совершенно безразлично, направлена ли месть прямо против обидчика или какого-либо другого члена его, а при кровной мести имеют даже прежде всего в виду умерщвление самого сильного воина враждебного рода.

При такой системе взаимной зашиты прав, при посредстве родовой власти государство на первых порах должно было ограничиться одним лишь разумным регулированием взаимных отношений родов. Потому-то оно заботилось о возможнейшем ускорении мести. И действительно мы должны думать, что процесс взаимной вражды путем кровной мести имеет даже прежде всего в виду умерщвление самого сильного воина враждебного рода, начиная с более раннего периода родовой вражды и до окончательного его исчезновения, совершался в большинстве случаев необыкновенно скоро. Уже в древнейшее время не предавали погребению труп убитого, за смерть которого должны были отомстить, до тех пор пока не сводили счеты с родом убийцы; еще род фризов тринадцатого столетия оставлял труп убитого в доме, до тех пор пока не учинял возмездия.

Дальнейшей задачей государства было добиваться того, чтобы всякое насильственное деяние в процессе взаимной вражды отделить точно от обыкновенного преступления – насилия. Поэтому всякий акт возмездия должен был совершаться открыто, а не скрытно – коварно. Уже наказание сородичей убийцы за их домашним очагом – в высшем убежище, представленном их мирным двором – считалось несовместным с открытой местью и признавалось выдающимся преступлением, нарушением священнейшего мира. Еще больше обращалось внимание на то, чтобы ясно обозначено было, что член враждебного рода пал жертвой мести; труп его нужно было положить открыто на перекрестке, так, чтобы его могли свободно видеть все проходящие, а не прятать его в темноте леса и в гуще орехового кустарника; рядом с трупом или на самом трупе должно было лежать оружие, а на груди его должна была лежать монета – для устранения подозрения в разбойничьем убийстве.

В племенной области франков в этом отношении шли еще дальше: здесь требовалось, чтобы голова убитого в законной взаимной вражде насажена была на столб или чтобы тело его было публично повешено на виселице. Еще позднее, до самого конца Средних веков, домохозяину предоставлялось право при уличенном на месте воровстве, в случае учинения акта мщения, привязывать вора к верхушке своего дома.

Устанавливая эти и им подобные обычаи как обязательные для законного акта взаимной вражды или принимая, по крайней мере, под свое покровительство существовавшие уже свои обычаи, государство выработало идею о собственных карательных, полномочиях в отношении той родовой власти, которая поступала нечестно, и с этой точи зрения оно смотрело на нарушителей его распоряжений относительно процесса взаимной вражды как на состоящих с ним самим во вражде. Эта мера имела громаднейшее значение; ею общественная власть впервые создает собственное право возмездия; из этого корня вырастает публичное уголовное право государства. И государство страшно карало при самом начале этого института, вполне присущего его организации. Злоупотребление родовой властью каралось в фолькстинге, осуждение злодея торжественно провозглашалось: его разлучали с его родом, жена его становилась вдовой, дети его считались сиротами, его достояние разрушалось и уничтожалось. Его самого и память о нем предавали проклятию. В будущем на него должны были смотреть как на волка и убийцу, а не как на человека; никто не может предоставить ему свой дом или двор, или давать ему ночлег; никто не может напоить его, накормить, поддержать – даже жена не вправе этого сделать: отныне он должен жить в лесу, подобно дикому зверю; всякий встречный волен убивать его без всякой жалости. Это была страшная участь – участь лесного бродяги; он мог только, как разбойник, поддерживать свою жизнь с часа на час, существование его было непрочно и ежеминутно подвергалось опасности: потому-то англосаксы христианский ад называли vearch rael, т. е. домом проклятого убийцы.

Так государство карало за всякое нарушение тех первых правил, защиту которых оно приняло на себя вне родовой власти: стоило, вероятно, бесконечных усилий, чтобы положить начало публичной уголовной власти.

В историческое германское время далеко уже ушли от этих первых зачатков. Рядом с лишением покровительства законов государство выработало уже другое не менее сильное наказание – лишение чести. Как лишение покровительства законов ставило человека вне сношений с согражданами, превращало его в зверя, так и лишение чести отрывало внутреннего человека от сношений с товарищами, оно отнимало у него не жизнь, а нечто большее – честь. На первых порах германское государство лишение чести практиковало исключительно относительно таких преступников, которые уклонялись от своих непосредственных обязанностей к государству, а именно уклонялись как воины. В историческое время наказание это постигало таких, которые в недостаточной степени исполняли свои воинские обязанности, – как того, кто оказался вероломным относительно военного похода какого-либо начальника, так и того, кто возвращался из сражения без щита. Они потеряли свою честь: multique superstites bellorum infamiam laqueo finierunt.

Если лишение покровительства законов, как орудие права, являлось самым суровым наказанием из всех, какие только можно себе вообразить, то лишение чести относилось, по нашим понятиям, скорее к области нравов: уже в доисторическое время государство облекалось двойным щитом против древнейшей власти родов и их судопроизводства. И этим путем ему удалось уже к эпохе известного нам первобытного времени не только урегулировать родовое судопроизводство, но и поставить по многим направлениям преграды его компетенции и увеличить вместе с тем в области материального права собственную решающую компетенцию.

Издавна возможно было остановить процесс взаимной вражды между родовыми группами посредством примирения: если род обидчика добровольно старался выкупить свой проступок и если обиженная родовая группа на такой выкуп соглашалась, то взаимная вражда устранялась. Для государственной власти не представляла особенной трудности попытка превратить возможность в правило, а часто оспаривавшуюся действительность акта выкупа сделать неопровержимой благодаря тому, что нарушение этого акта влекло за собою с его стороны наказание лишением покровительства законов. На первых порах общественное чувство чести еще часто, конечно, успешно противодействовало этому государственному посредничеству, но государственному влиянию в течение многих поколений удалось очистить для себя дорогу. Этим путем, вероятно, возник судебный форум, если на первых порах не фолькстинга, то сотни, перед последней род обидчика совершал свой выкуп, за ее порукой составлялся акт выкупа, в силу которого род обиженного присягал роду обидчика, при объятиях и поцелуях, клятвенным обещанием не мстить за понесенное оскорбление, а с другой стороны род обидчика обязывался уплатить обиженному роду условленную выкупную пеню.

Дальнейшим шагом вперед сравнительно с этим состоянием было то, что постепенно выработался для наиболее обычных преступлений и проступков тариф пеней, вошедший в употребление под защитой общественной власти: этим устранялся всякий торг враждующих родов относительно материальной стороны выкупа. Таким путем возникли тарифы денежных пеней. Сначала средняя стоимость дома или двора принималась за выкупную сумму за убийство свободного человека (так назыв. вира – Wergeid[68]), существовала и меньшая единица пени – стоимость коровы за менее значительные проступки, начиная с исторического времени, штрафы эти стали принимать большие размеры^-, они постепенно развились до тех крупных пеней, которые известны нам из указаний немецких народных законов, начиная с пятого по восьмое столетие.

Еще дальше вел другой процесс развития, зачатки которого относятся также к доисторическому времени. По мере того как число договоров о выкупе, заключавшихся в присутствии судебных собраний, все более и более увеличивалось, все настоятельней становилась потребность в незначительном вознаграждении за труды судебных властей, и таким образом от примирившейся стороны требовали определенную сумму для оплаты судебной пирушки (Geriehtsgelage), ночлега (если в таковом была надобность), а также для снабжения суда приличным местом разбирательства. В этом порядке, по-видимому, появились мировые пошлины (Friedensgeld[69]) – сумма, которая должна была уплачиваться начальникам, как представителям судебных обшив. Скоро, однако, на эту плату стали иначе смотреть: в ней начали видеть цену за дополнительную гарантию народного спокойствия, которое теперь казалось нарушенным простым фактом склонности свободных родов к взаимной вражде: с этим изменением в воззрениях впервые нашел для себя недвусмысленное выражение тот взгляд, что всякий проступок, влекущий за собой процесс взаимной вражды родовых групп, является уже именно поэтому и общественным проступком – проступком против спокойствия государства. Необыкновенный прогресс! Ибо с этой точки зрения процесс взаимной вражды считался, наконец, сам по себе чем-то незаконным, нарушением народного спокойствия, и усиливалось стремление ограничить вообще старое родовое судопроизводство.

Таков процесс развития, к которому сводится внутренняя история нашего народа приблизительно в течение первых восьми столетий. Мы видим здесь, как родовое судопроизводство постепенно оттесняется, сохраняясь лишь для незначительного числа определенных преступлений, в особенности для кровопролития и убийства; между тем как общественная власть добивается того, чтобы договоры о выкупе вины, имеющие место перед ее судьями по отношению к проступкам, считались бы обязательными. И кровная месть в конце концов подчиняется принудительной власти государства. Уже королевство племенной эпохи пыталось обеспечить за родом убийцы право на выкупной договор перед судом даже против воли рода обиженного, и если цель эта не была вполне достигнута, то все же пробита была брешь в последнем сильном укреплении правовой власти рода, а позднейшая времена воспользовались этой брешью, чтобы добиться полной победы государственного права над древним родовым правом.

Но лишь только, уже в первобытное время, явилось представление об общественном интересе в процессе взаимной вражды, как только мировые пошлины потерпевшей стороны превратились в пеню за нарушенный покой, как только могла созреть идея об общественной власти и о ее праве наказаний рядом с старыми суровыми средствами лишения покровительства законов и лишения чести, тотчас же государство воспользовалось этими новыми могущественными средствами для развития собственной публичной уголовно-судебной власти. До сих пор государство наказывало лишь в силу судопроизводства родов; оно присуждало к лишению покровительства законов в случае коварной вражды (Fehole), к взносу мировых пошлин в случае судебного договора о выкупе, заключенного между родами. Сверх того вряд ли в его распоряжении была какая-либо иная карательная мера, кроме провозглашения лишения чести при проступке против общественной власти, и прежде всего против военной власти.

Теперь государство применяло наказание лишением покровительства законов также к публичным проступкам – к измене и дезертирству, похищению трупа и противоестественным порокам, осквернению храма и колдовству – к целой массе преступлений, которые вызывали единогласное осуждение со стороны общественного мнения как Meinthaten. Но оно не удовольствовалось этим. Раз государство получило полномочие на повышение мировых пошлин, т. е. публичных кар, то оно скоро должно было перейти к тому, чтобы ввести у родов пени – взамен ли старого лишения покровительства законов в тех случаях, когда наказание это позднейшим родам казалось слишком суровым, или как более мягкое наказание за такие проступки, которые лишь теперь стали считаться общественными.

Таким образом, рядом с древней самопомощью родов в процессе взаимной вражды и вознаграждения за него, рядом с родовой системой пеней, чем дальше, тем все более и более, устанавливалась другая система общественной власти: как, с одной стороны, государство перенесло уголовное право рода на путь публичного приговора, так оно, с другой стороны, рядом с древним уголовным правом и также на почве публичного решения и приговора установило новое чисто публичное уголовное право: последнее в течение первых восьми столетий нашего летосчисления постоянно все более и более побеждало первое, и под его верховной властью исчезли наконец последние остатки родовой уголовной власти.

Мы подошли к концу нашего обзора строя жизни первобытного времени. Мы не решились ограничиваться веками героической борьбы германцев с римлянами до начала народных переселений. Противоречия, которые замечаются в это время во внутреннем развитии германцев, заставили нас пойти дальше в глубь времен. Они возвращают нас к периоду чистейшего родового строя, в незапамятное первобытное время, и указывают на совершенно другие отношения национального строя жизни, начиная со времен Карла Великого. Они охватывают целые тысячелетия.

В течение столь долгого периода времени вырастает и исчезает первобытное германское государство. Оно отнюдь не есть внезапное образование, это отнюдь не организация вчерашнего дня. Старые роды по материнскому праву отдельных народностей давно уже распались, из них под влиянием военного давления развились сотни уже задолго до того, как мы услышали об этих учреждениях благодаря римским известиям, и эти разнообразные преобразования в каждой народности совершались, наверное, неравномерно, а с весьма сильными уклонениями, обусловленными различием обстоятельств. Таким образом, тип германского государства отнюдь не представляется нам однообразным и шаблонным. Система строения какой-либо одной народности вряд ли повторялась в полном объеме у другой. Это были однородные, но неравномерные образования.

Еще менее исчезли окончательно старые родовые воззрения при новом процессе развития, начавшемся после крушения материнского права с возникновением отцовского господства, с расцветом кочевого быта и с возрастанием военных интересов. Воззрения эти продолжали жить в родах по отцовскому праву. В этом виде старый родовой строй по материнскому праву (хотя и погибший в своей собственной форме) еще долго стоял на пути развития нового государства, на пути развития его общественной власти. Между ними завязалась долгая и упорная борьба, отдельные акты которой разыгрывалась большей частью в области судопроизводства; в течение этой борьбы старый, преимущественно военный, характер общественной власти становился все более и более одновременно и судебным.

Можно ли, стало быть, сказать, что уже на исходе первого и в начале второго столетия после Рождества Христова, приблизительно к времени Тацита, в этой жизненной борьбе между государством и родом первое одержало уже окончательную победу? Трудно это решить теперь, делая общий обзор громадного периода, более чем в полторы тысячи лет. Но при взгляде на ход развития во всей его совокупности можно утверждать с уверенностью как то, что победа уже сильно склонилась на сторону государства, так и то, что в это время могущество родового союза не должно быть игнорируемо. В эти века мы находим, однако, уже внушающую почтение общественную власть, встречаем представительство нравственных идей и требований права вне родов в общественном мнении, встречаем государственную мощь и государственные интересы.

Потому-то небольшое первобытное государство могло развиваться дальше, оно уже шло навстречу этому развитию. То развитие, которое было возможно в кружке приблизительно в 50 000 человек, уже отжило свой век: все, что могло расцвести в столь тесных пределах в силу ума и воспитания, уже расцвело. Теперь явилась потребность в несколько более широких размерах, в более широкой точке зрения: такой потребности и удовлетворяло племенное государство следующего периода.

Если бы мы хотели определить в двух словах существенное различие между племенным государством первобытной эпохи и современным государством, то различие это следует видеть в том, что первобытное государство не рассматривалось еще как абстрактная личность, в сфере которой живут отдельные физические личности; в нем скорее видели живую, всеобъемлющую личность, которая образуется из отдельных лиц, как бы из несамостоятельных клеток органического тела. Племенное государство на высших пунктах политической жизни, на больших народных собраниях, являлось фактически телесно осязаемым; отдельные племенные государства, подобно реальным личностям, дарили друг другу лошадей, оружие, искусно отделанные металлические украшения и копья.

Таким образом, единичная личность стушевывается перед значением совокупной личности государства; государственная жизнь охватывает основы духовного существования. Если государство являлось преимущественно, а вначале даже исключительно, военным государством, то и мысли его граждан поглощены были военными походами и боевой жизнью; бог неба и главный бог индоевропейцев, Тиу, занимает у западных германцев первое место как бог войны. Такие же военные воззрения проявляются как в религиозном мышлении, так и в самых интимных отношениях индивидуальной жизни. Собственные имена этого времени, даже имена женщин, редко не имеют отношения к битве и победе; супругу Армина звали, вероятно, Турзингильдой, т. е. борющейся с силой великанов.

Язык, это орудие почти всякого духовного общения, еще и в настоящее время многими выражениями (ныне употребляемыми часто в ином смысле) указывает на преобладающую силу этого политически военного влияния; «Ernst» (серьезный) первоначально означало «битву»; «Fahrt» (поездка) – «военный поход», «Gesinde» (свита) – военную дружину; слова «gewinnen» (приобретать, выигрывать) и «frech» (дерзкий), первоначально только и означавшее, что «усердно работать» и «быть годным к чему-либо», получили вскоре, наоборот, особый смысл: «сражаться» и «жаждущий битвы», чтобы позднее вновь смягчиться до более общих понятий. Если мы проследим возникновение и видоизменение первоначального запаса слов нашего языка, то мы ни в какой области не встретим уже в самое раннее время такого богатства и столь быстрых изменений во все последующее время, как в области военного языка. Уже в общий период индоевропейских народов корень «ver», «wehren» (возбранять) приобретает самое широкое применение. Также слово «Heer» (войско) индоевропейское, доказательством чего служит индоевропейская kâra, «боевая песнь», «убийство»; староперсидское kâra – «войско»; литовское karas – «битва»; готское harjis. Также древнее и общее понятие и слово для обозначения искусства строить крепостные сооружения, победы (вначале означавшее не больше чем грабеж), деятельности разведчика или вестника, славы героя. Но лишь только мы из столь раннего времени перейдем к периоду специального развития германских языков, как быстрая смена военно-технических выражений убедит нас в том высоком интересе, какой имело для германцев дальнейшее развитие военного строя. Так, мы находим в древнейшее общегерманское время для оружия слово, родственное санскритскому саги, сохранившемуся для нас только в готском «hainis». В Новейшее германское время слово это уже вытеснено словом «Schwert» (меч). Точно так же позднее западногерманское слово «Strahl» теряется; мы сохранили его в «Blitzstrahl» (молния) и «Lichtstrahl» (солнечный луч) – и заменяется очень рано образовавшимся из латинского «pilum» словом «Pfeil» (стрела). Изменяются даже слова для обозначения войны и битвы. Первоначально обычно употребительное слово «hadu» в смысле войны мы встречаем только в собственных именах Гадубрант (Hadubrant), Гадувиг (Haduwig). Уже в староверхнегерманском наречии оно вполне заменено «hilta», которое в свою очередь в средневерхнегерманском опять встречается еще только в собственных именах: Гильдебрант (Hiltebrant) и Брунгильда (Brunhilt). Средневерхнегерманский язык употребляет потом «kanipf» (битва), и это слово еще раз заменяется нововерхнегерманским «Krieg» (война), которое в средневерхнегерманском еще большею частью означает более общее стремление к чему-либо, потом – «противодействие», «раздор».

Все эти явления, хотя отчасти и принадлежащие позднейшему времени, служат неопровержимым доказательством воинственного духа, вдохновлявшего язык и мышление первобытной эпохи, и даже ближайших периодов, доказательством того, что первоначально воинственный характер государства господствовал вообще не над одними нравами и религией, но и над духовным бытием германской личности.

Настолько же государство стало постепенно связывать свободу личности, когда оно преследовало цели права и мира. Его мир отнюдь еще не был общечеловеческим и меньше всего – миром космополитической гуманности – это был только «народный мир», а право его отнюдь не было правом для всех, но только правом для членов одной нации. С полнейшей суровостью практиковалось первоначально государственная исключительность правового и мирного порядка; кто покидал государство, тот становился вне права и покровительства закона, его настигало проклятие лесного бродяги; он считался опасным врагом каждого в государстве. Эта исключительность государственного мира была страшным орудием, которым государство прикрепляло к себе индивидуумов и подчиняло своему строю как существа, сами по себе не имеющие никакого значения.

И все-таки в этих узах был большой прогресс сравнительно с прежним безгосударственным бытием: в них индивидуум мог двигаться свободнее, чем в более древних оковах рода.

Конечно, стеснения, налагаемые родами в первобытную эпоху, были, как мы выше видели, очень значительными, род также относительно отдельных своих членов выступал как цельная личность: только роду принадлежала полная собственность над владением отдельных лиц, которое обязательно, по неизменному правилу переходило по наследству от отца к сыну на праве пользования; только роду как целому принадлежала зашита и власть над волей членов. Коллективные мнения связывали даже родовых старейшин; они отнюдь не были властелинами; высшая их слава проявлялась в заботе о большом потомстве; видеть себя в кругу этого потомства было украшением их старости.

Столь же мало обособилась и семья внутри рода для самостоятельной жизни. С внешней стороны она была действительно самостоятельна, но в ней не было места для личной свободы. Недаром в нашем языке слова, обозначающие женщину и ребенка, были среднего рода: das Weib, das Kind – это были первоначально вещи, а не существа с значением личности. Они могли быть отчуждаемы; фризы при случае продавали жен и детей для уплаты римской дани. Некогда женщины и дети также находились вполне под властью мужчины; женщина не освобождалась даже от телесного наказания. Еще в песне о нибелунгах эпохи Штауфенов Кримхильда рассказывает о пережитых ею удивительных испытаниях, когда она однажды поступила вопреки запрещению своего мужа.

Итак, свобода личного развития находила для себя так же мало места в семье, как и в роду. И если государство связывало свободу мужа в военном и юридическом отношении, то род сковывал его в том же направлении. Тацит усматриваешь главный мотив германского военного мужества в тактической организации войска по родам и семьям; очень верное замечание, прекрасно разъясняющее значение древних генеалогических союзов в пределах государства.

В правовой же жизни не было еще и речи об индивидуальном положении отдельных членов народа. Даже присяга, это проявление личности для внушения суду внутреннего убеждения, не имела личной ценности. Личной присяги в частноправовых делах вообще не существовало; в области общественного и уголовного права известна была только форма родственной присяги, соприсяжничество рода за своего сородича.

Если едва ли можно говорить об индивидуальной свободе мужчин, то, конечно, нечего искать ее у женщин. Если женщина не выходила замуж, она оставалась на всю жизнь под опекой своего рода; а выходя замуж, она попадала под опеку мужа. Но и вне правового своего положения германская женщина связана была даже в самых нежных и в самых интимных отношениях женского существования. При выборе мужа она, обыкновенно, вряд ли могла выражать желания; муж с своей стороны обращал внимание только на внешнюю физическую силу, на наружность, на здоровье; меньше обращалось внимания на душевные достоинства женщины. Если женщина теряла мужа, то по обычаю многих народностей ей воспрещался новый брак, дабы она «любила своего мужа не индивидуально, а как представителя брачной жизни»[70].

Итак, крепчайшие узы государственной и родовой жизни сковывали как мужчину, так и женщину германской первобытной эпохи. И вне этих уз не было никакого спасения, не было даже человеческого существования. Ибо еще не существовало никаких иных, более свободных общественных учреждений, кроме тех, которые обусловлены были политическими и естественными связями. Даже чрезвычайно богатая жизнь корпораций, товариществ позднейшего времени развилась сначала в одном лишь направлении – в военном, да и здесь без всяких индивидуалистических черт. Воинственные дружинники начальников освободились, правда, если не юридически, то практически, от уз естественных отношений к их сородичам, по крайней мере старшими воинами среди них были холостые богатыри, стоявшие одиноко, покинутые своим родом, но это только для того, чтобы при посредстве товарищеской верности и личной преданности теснейшим образом связать себя с господином дружины. Они жили ради господина и умирали за него, только для него добывали они военные лавры, ему они приписывали даже собственные подвиги в битве, даже индивидуальное исполнение этих подвигов, – славу, которой жаждало германское тщеславие.

Обозревая те влияния, которые общественное и естественное состояние германского периода оказывали на индивидуальность этого века, мы приходим к одному несомненному выводу. Господствовало самое крайнее стеснение воли, мысли, разумного действия; духовная жизнь этого периода еще не способна была вообще для индивидуального проявления.

Но гнету государства и рода противопоставлялись разлагающие силы, стремившиеся освободить замкнутую жизнь настоящего, и непрерывное дальнейшее развитие этих сил давало уже возможность заглянуть в новую будущность: таковы по существу влияния прогрессирующего материального и социального развития.

Еще и теперь не совсем исчезли в языке последние следы прежних времен кочевого состояния нации. Нам известно хотя уже устаревшее слово die Rast для обозначения меры расстояния, слово, первоначально означавшее стоянку кочевников; в Средние века говорили еще о tageweide как о таком пространстве земли, на протяжении которого можно гнать в день пасущееся стадо. В те древние времена, когда слова эти получили свой смысл, впервые явился большой прогресс как в хозяйственном, так и в общественном развитии.

Когда народ перешел к пастбищному хозяйству, понадобилось очень много людей для охраны стад: военнопленные, которых до сих пор приносили в жертву богам или вполне принимали в свой союз, так как не имели возможности содержать их в зависимом положении, теперь представляли ценный элемент для увеличения могущества и благосостояния: возникла несвобода как первая ступень для позднейшего социального расчленения нации.

Спустя много поколений последовал новый шаг вперед: перешли, хотя сначала и неохотно и в малых размерах, к правильному земледелию. Теперь участь несвободных по большей части улучшилась. Если они до сих пор находились под непосредственным присмотром господина, приравнявшего их к своим стадам, считавшего их частью своего домашнего имущества, уничтожение которого проходило собственнику безнаказанно, то теперь их зачастую селили в маленьких поместьях господина, так что они освобождались из-под его непосредственного надзора и при аккуратном выполнении обязанностей и правильной уплате податей приобретали мало-помалу свободу в управлении своим крошечным имением. Таким образом, в хозяйственном отношении медленно прорывались на свет Божий их человеческие свойства, хотя таковые и отрицались народным правом, исключительным правом свободных германцев. Наступил век, когда начали говорить о расчленении народа как целого на свободных и несвободных; и даже это воззрение временами исчезало, когда стали вырабатывать и применять правовые формы для освобождении несвободных, и этим самым признавали, что у привилегированных несвободных рабство отнюдь не вытравило человеческого достоинства и возможности национального существования.

Между тем (по крайней мере, у западных германцев) достигнута была дальнейшая ступень развития, усилившая еще больше необходимость социального расчленения нации. Много раз западные германцы выступали из первоначальных границ германского мира и переселялись в кельтские области с более высокой культурой и, по-видимому, не изгнали вполне прежнее население, а скорее терпели их в стране в качестве покоренных. Возможно ли было обращаться с ними как с несвободными, как с военнопленными, по строгому древнему праву? Этого не допускала военная сила пришельцев, да и несомненное культурное превосходство покоренных делало невозможным применение этого права на продолжительное время. Как и всегда, прежде всего определилось положение побежденных: позднее, в исторические времена, мы находим широко распространившееся сословие полусвободных, Hörigen.

Так как это самое сословие по численности и значению своего мирного труда приобрело большее значение, чем сословие несвободных, то оно разорвало старые узы германского бытия. Теперь нельзя было больше удержать абсолютную исключительность национального народного государства; теперь это последнее давало возможность добиваться по крайней мере частного права, кроме свободных германцев, и полусвободным. Нельзя было уже далее выдвигать требования полного социального равенства всех членов племени; покоренные были тоже люди, и чем долее они жили оседло между победителями, тем более становились (хотя общественно весьма мало ценимой) частью нации; появились зачатки первых социальных расчленений.

За ними вскоре последовали, а быть может, шли вполне параллельно с ними первые следы социальных подразделений также и среди древнесвободного, германского населения. Искони в этом населении, вероятно, существовали руководящие роды – первоначально, конечно, те семьи, в руках которых при возникновении отцовского права находилась опекающая власть над сотней и члены которых вследствие того охотно призывались на пост начальников. С властью же начальника в военное время связывалась немаловажная военная сила. Она давала при победе более богатую долю добычи, при завоевании новых областей – более обширные земельные участки.

Следствия этого были очень важны. Так как семья начальника приобретала больше материальных средств, чем обыкновенные свободные, то она укрепляла свое значение и власть, становилась дворянством, поддерживавшим свое почетное положение не шатким уважением сочленов, а более всего своей материальной независимостью. Таким образом положено было начало социальному разделению внутри первоначального национального союза.

Таким образом, германцы, хотя они и крепко еще придерживались своих старых воззрений на государство и его естественное расчленение, все-таки перешли в существенных чертах к общественному разветвлению и вместе с тем к более самостоятельному развитию отдельной личности, они становились на точку зрения галльских кельтов и римлян. Очевидно, что тенденции к расчленению в их народной жизни должны были быть ускорены соприкосновением с высшей культурой чужеземцев.

Существенную роль в этом процессе сыграла торговли еще в такое время, которое лежит за пределами письменных исторических памятников. По торговым путям впервые восприняты были чужеземные элементы с юга и запада. Конечно, германцы тут держались на первых порах почти пассивно; сырые продукты, как янтарь, бусы, перья, меха, они выменивали на лучшие металлические произведения кельтского и италийского происхождения, и когда со времени римской эпохи рядом со старыми торговыми путями развилась далеко разветвившаяся мелочная торговля вином и мелкими произведениями промышленности, они ограничились, в сущности, положением потребителей: и только за конечной чертой римской торговли, к северу, в Скандинавском море они продолжали самостоятельно прибыльную деятельность южных купцов.

При всем том этим путем проникла в страну масса новых взглядов; даже деятельность туземного (конечно, в высшей степени скудного) мастерства получила, кажется, толчок, особенно в металлургической области. Прежде всего постоянно возрастающие сношения отодвигали на задний план (по крайней мере, от времени до времени) военные идеи народа и поддерживали таким образом новое мирное государство при вытеснении им старого военного государства; еще более торговля подорвала древнее воззрение на исключительность национального права тем, что содействовала развитию освященного богами права гостеприимства. Благодаря влиянию чуждых элементов, многие представления древнегерманского мировоззрения пошатнулись: благодаря торговому обмену первое освободительное, всемирно-историческое дуновение коснулось народа мрачных лесов.

Однако все это хотя и нарушало замкнутость германской жизни, но еще не в силах было уничтожить ее. Были еще бесконечно далеки от образования в нации свободного сословия при посредстве спокойного соперничества высших хозяйственных, духовных и общественных сил: возникающее общественное расчленение еще целые столетия оставалось замкнутым в правовом отношении, наподобие каст. Еще менее существовала культура дифференцированная на почве разнородной оседлости: не было еще городов, еще население было настолько редко, что в среднем едва насчитывается 120 семей на одну квадратную милю, еще в материальном отношении все жило однообразно, существуя скудной обработкой земли, доходом от леса и пастбища. Да и эти хозяйственные занятия существовали с недавнего еще времени, доставляли еще слишком недостаточно выгод, для того чтобы свободные люди нации почувствовали вкус к какому-либо духовному существованию, пользовались бы настоящим досугом. Усталые лениво лежали на своем ложе в грубой хижине, если их не пробуждало возбужденное состояние войны и охоты; традиции и сохранение природных духовных богатств народа, по существу, составляли еще задачу женщин. Да и новой отрасли хозяйственной деятельности, земледелию, пока еще посвящали себя не мужчины – она также была делом женщины и челяди: и таким образом не выработалось еще полного понятия о времени, о числе, чем обыкновенно сопровождается высшая хозяйственная культура. Привыкли считать только до тысячи, и когда сходились на народное собрание, то открытию его предшествовали долгие дни ожидания замешкавшихся товарищей.

Подобные проявления духовной культуры указывают еще на первобытное состояние, на отсутствие живого соперничества, на существенное сходство индивидуальностей. И это сходство существовало даже с внешней стороны. Знакомые с разнообразнейшими народами Германского Востока и Запада римляне постоянно и каждый раз удивлялись однообразию их телесного облика; все то же массивное телосложение, те же золотисто-белокурые волосы, все те же упрямые голубые глаза. Даже женщины по внешнему виду мало сравнительно отличались от мужчин, да и одежду оба пола носили совершенно одинаковую.

Однообразие телесного облика, как и духовной сущности, обусловленное весьма крепкой связью с государством и родом, не мешало, конечно, проявлению самых живейших чувств свободы. Эта любовь к свободе, которой древние никогда не переставали мечтательно восторгаться, в основании своем, однако, имела не индивидуальное самоуважение, а неудержимое стремление к национальной жизни, непреодолимую приверженность к отечественному существованию; поэтому-то она и проявляется только там, где германцы, под покровом общих связей, выступают массой, как например, против Рима, или в военном собрании против собственных вождей.

То была та любовь к свободе, та духовная сущность, которую Морган признал типичной для некоторых народов низшей культуры; они вполне сходны по характеру, они едва отличались друг от друга по наружному виду: геркулесовское телосложение, свободный прав, гордая поступь; при этом никакого индивидуального мышления или ощущения; племенные нравы и племенной строй – вот единственная духовная деятельность, вот на что они указывали с особенной гордостью, вот что они даже боготворили как сверхъестественное.

Установить характер духовной жизни, соответствовавший такой тесной взаимной зависимости индивидуумов в их естественных, хозяйственных, политических и социальных отношениях составляет одну из привлекательнейших задач исторического исследования. Ибо если в высокоцивилизованные периоды всякий индивидуум составляет обыкновенно для себя из культурного состояния своего времени известные представления, содержание которых для всех несомненно и потому имеет огромное влияние на всю духовную жизнь общества, то понятно, что принудительность подобных идей в первобытную германскую эпоху проявлялась еще сильнее, что, обусловленное, социальными и материальными условиями содержание духовной жизни всего народа, должно было быть еще более всеобъемлющим, чем в позднейшие, более индивидуалистические века.

Это вовсе не значит, что у германцев первобытной эпохи орудия мышления и ощущения были иные, чем у немцев позднейшего и нашего времени. Можно говорить, что нервная впечатлительность, тонкость интеллекта росли пропорционально с ростом культуры, но и в этом случае с достоверностью можно утверждать, что возрастающее изощрение чувств должно рассматривать не как причину, а как следствие дальнейших исторических процессов развития. Душевные и духовные начала, действующие как исторические силы, всегда представляются историку существенно одинаковыми, как бы типически различны ни были плоды духовной жизни, средства выражения умственного возбуждения в различные периоды. Для него психические процессы сами по себе настолько же неизменны, как и акты мышления: все изменяющееся составляет результат этих процессов – как понятие, вырабатывающееся ими, так и воззрение, возникающее из их применения. Но в сфере этих же процессов совокупные индивидуальности определенных эпох могут различаться между собою настолько же, насколько отдельные личности какой-либо одной эпохи.

Степень этого различия зависит, кажется, прежде всего от разделения духовной и телесной работы, обусловливаемого внешней культурной высотой определенной эпохи; лишь значительное разделение труда дает человеку возможность проникнуть в бесконечную массу естественных отношений, которые его окружают. Единичный человек тут сам по себе почти беспомощен; лишь человеческая организация господствует над природой внешнего и внутреннего мира и этим путем действует освободительно. Организация эта приобретается благодаря национальному организму: врастая, так сказать, в него из естественных отношений в течение долгих варварских веков, человек приобретает дар свободы, самообладания, господства над внешним миром. Такое воспитание индивидуумов делает для нас понятным национальное воплощение всемирно-исторического развития.

В германскую первобытную эпоху национальное разделение работы было еще бесконечно малым. Недоставало вообще сильной организации совокупной нации. Государства были малы. Внутри отдельного государства существуют лишь одни зачатки социального расчленения. В отдельных сословиях нет еще профессиональных подразделений, часто нет еще никакой склонности к духовной деятельности: почти одни лишь женщины являются носительницами духовной жизни народа.

Понятно, что при таких условиях даже чисто эмпирическое применение духовных сил должно было совершаться еще весьма несовершенно: о научном понимании внешнего мира нет и речи, да и искусственное понимание его, – в поэзии и в живописи – стоит еще на низкой ступени развития. Конечно, существовала уже поэзия как выражение увеличившейся чувствительности: возвышенное отражение одухотворенного жизнепонимания составляет всеобщее человеческое наследие.

Между тем средства для выражения этого настроения были (по крайней мере, с нашей точки зрения) очень своеобразны. Всякий эстетически ценный факт внутренней жизни проявлялся символически. Внутренней же жизнью называется актуальность, движение в действии или в страдании. Таким образом, символическое побуждение вызывало всегда символическое действие. Поэтому символ далек от уподобления: эти последние большею частью относятся к состояниям, к образам, так как они живописуют; едва ли немецкий народный эпос Средних веков знал уподобление; символ, наоборот, – эмблема действия. Если в позднейшее время любящая девушка дарила юноше кольцо, то это действие устанавливало прочную привязанность и преданность, но никогда кольцо не было только уподоблением самого чувства. Если в более раннее первобытное время при большой засухе молодую девушку раздевали, укутывали с головы до ног в зелень, в листья и ветви и обрызгивали водой, причем одновременно с этим возносилась к божеству горячая молитва о дожде, то это действие было образным олицетворением молитвенного желания, но никогда девушка, одетая в листья, сама по себе не являлась уподоблением земли, жаждущей дождя. Таким образом германская эпоха не знает созерцательного погружения в состояние покоя; в ее поэзии нет грез, бездеятельной идиллии; внимание ее приковывает к себе лишь действие и сильно волнующееся чувство: и это внимание поэтически отражается в символическом действии, сопровождаемом возвышенным языком.

Этого-то рода символические обряды сопровождали важнейшие моменты человеческого существования – рождение и помолвку, брак и смерть; серьезные моменты социальной жизни в хозяйстве, нравах и праве; смену природы весною и зимою; прежде же всего празднества, сношения с божественным. Полагали, что сами боги присутствуют при торжественных случаях. Их радостно встречали на деревенской марке и дома, предлагали им гостеприимство, сопровождали их дальше. При этом то юноша, то девушка удостаивались изображать сверхъестественное явление; там же, где не дошли до такого смелого символизирования, по крайней мере устраивали торжественные шествия животных, посвященных богу. Так еще в позднейшее время выводились в процессиях белочки и золотые жуки, а также (конечно, вместо волка и ворон Водана) лисица и ворона, раньше также медведь и козел Тора, боров и бык Фро (Frô). А там, где животные казались нежелательными, приносили инструмент или знак бога – копье Водана, каменный молоток Донара, меч Цио, фаллос Фро. Таким образом воплощенный в символе для выполнения небесного призвания на земле бог принимался с высокими почестями. Кому неизвестна колесница благодетельствующей землю Нерты[71], которую весною тащили через страну запряженной коровами, дабы она овладела вновь оплодотворенной землей? Как только колесница въезжала в новую полевую марку, ее приветствовало торжественное шествие земледельцев, навстречу ей неслось торжественное и радостное пение. Это – поэтически-символическая форма культа, после принятия христианства обреченного на гибель; на место древних гимнов появился монотонный «Кирие элейсон» древнехристианской молитвы. Но совсем нельзя было совершенно искоренить следы древнего обычая. В обходе нивы, в жатвенном кличе, в тысяче крестьянских обычаев отдаленная старина продолжает жить до конца Средних веков, до наших дней. На Рейне, в стране франков и в некоторых других местах молодые парни еще в шестнадцатом столетии собирали всех танцующих девушек, запрягали их в плуг и купали своего музыканта, сидевшего на плуге и насвистывавшего, в других местах они возили зажженный плуг, до тех пор пока он не распадался на кусочки. То были остатки древних перекочевок богов, выродившиеся в нечто непонятное, как например, около этого времени божественный геройский образ Зигфрида превратился в Зауфрица.

Гораздо лучше сохранились воспоминания о древнем символическо-драматическом выражении первобытной поэзии там, где дело шло только о поэтическом изображении естественных событий. И здесь, правда, в основании лежали первоначально мифологические отношения. Первоначально весна встречалась торжественно на сельском выгоне как въезжающий бог, а зима избивалась и выгонялась в темный лес или в растаявший деревенский пруд. Здесь между тем легче исчезали языческие формы, и еще в течение всех Средних веков сохранились веселые весенние празднества, на которых играл роль повелитель Май с конной дружиной; по придворному этикету он выбивал на турнире Зиму из седла.

Конечно, характер первобытной поэзии был уже тогда давно утерян; стихотворение не было уже больше одновременно и музыкой, и словом, и ритмическим движением; древнее южногерманское tihtôn (писать, сочинять, писать стихи), образовалось из латинского dictare; и древнее слово Singen, которое еще готы употребляли и в смысле «lesen» (читать), так как они не знали никакого иного способа передавать сообщение языком, как путем пения, нашло для себя в Sagen спутника, о котором еще ничего не знало первобытное время, когда всякая поэзии была еще полнейшим отражением внешнего мира, чувственно изображенным отражением действительности в языке и действии, символическим результатом соединения пения и музыки с торжественным обходом марки, с боевым маршем, с легким движением танца.

Нам, конечно, ничего не известно о характере германской музыки – известны были свирель, рожок, арфа, столь же мало мы знаем и относительно соотношения пения и мимики. Лучше осведомлены мы относительно возвышенного языка, так как богатство форм первобытной эпохи не исчезло одновременно с последнею; оно отчасти унаследовано было позднейшей поэзией. К тому же из сравнительного обзора самой ранней немецкой, англосаксонской и северной поэзии мы получаем общий запас особенностей возвышенного слога, к которому по праву предъявили требования как к достоянию древнегерманской поэзии, образование которой имело место задолго до римско-германского века.

Уже в то отдаленное время поэтическое излияние расчленялось по строфам; оно брало свое начало из глубокого источника патетических оборотов и слов; оно ослепляло щедрым употреблением типических сравнений, беспокойно волновалось оно там и сям в прибое вздымающихся и погружающихся волн представлений, смена которых отражалась в языке своеобразным складом конструкции фразы. Некоторые строфы из песен Эдды могут дать представление о таком характере поэзии германцев. Так, напр., Гудрун однажды жалуется:

В другой раз в песне говорится: «Превосходство мужской силы порабощает волю женщин: низко опускается вершина дерева, когда ветви вянут; ствол падает, когда разрезывают корень»[73].

Последний отблеск специально германской поэзии гимнов в том виде, в каком мы знаем его из самых ранних редакций нашей героической песни, в достоинстве своем уступает, конечно, богатству слов северной поэзии. Недостает обилия сравнений, образности выражения, типического обозначения беглых представлений образом: вместо короля – раздаватель колец (Ringspender), вместо воина – носитель шлема (Helmträger), вместо судна – жеребенок волн (Hengst der Wogen); взамен этого здесь имеет место быстрое драматическое движение, факты и лица обозначаются резкими штрихами, быстрое действие увлекает за собою и язык. Замечается стремление к образованию новых представлений, появляется склонность выдвигать на видное место значительное по содержанию.

«Отец и Сын, – говорится в песне о Гильдебранте, – изготовили свои доспехи, справили свою боевую одежду: опоясались герои своими мечами»[74]. Слушателя должно за живое задеть значение первых слов, «Vater und Solin». Цель достигается патетическим повторением понятия в конце предложения: «…die Helden». В стихотворении «Heljand» говорится: бог предоставил римлянам, чтобы они угнетали все народы и приобрели господство над Римом, они – шлемоносящие воины»[75], или в другом месте: «Многие люди хотели тогда хвалить его, учение Христа»[76]. Еще более своеобразное впечатление производит повторение данного представления в измененных выражениях. Поэтическое оттенение значительного напоминает о параллелизме стихов, возвышенном стиле древних культурных народов Востока. Как обманчивым кажется сходство с стихотворением псалмов, когда старый Гильдебрант восклицает: «Теперь мое родное дитя должно меня мечом разрубить, оружием поразить!»[77] Немецкая же, а в особенности англосаксонская поэзия в складывании представлений выходит далеко за пределы обычной формы восточных народов. Вот как изображается в поэме о Беовульфе скорбь короля Гределя (Hredhels) о потере сыновей: «…постоянно думает он, каждое утро, о смерти своего наследника; согбенный от печали, он видит в доме своего сына гостиную пустою, местом игралища для ветров: спит его рыцарский сын, герой, в могиле: нет уже, как прежде, во дворе ни звука арфы и никакой радости»[78]. Ряд представлений, непосредственно связанных с мертвым сыном, чередуется здесь в определенном складе с другим родом представлений о пустой зале сына. Этот особый род возвышенного ощущения – до того архинемецкий, что он продолжает еще жить в нашем народе до тринадцатого столетия. Еще Вольфрам фон Эшенбах, любимец нашего языка и хранитель стольких древних преданий, любит переплетать две мысли и попеременно переходить от одной к другой.

Древняя поэзия шла, однако, дальше. Она умела соединять эпитеты таким образом, как современный язык с его обычными средствами соединять не в состоянии. Так, напр., в Вессобрунской молитве (Wessobrunner): «da waren viele bei ihm herrliche Geister» («там были у него многие высокие духи»)[79] или в песне о Гильдебранте: «er liess daheim die nnglickliche sitzen die Frau im Hause» («несчастную женщину он оставил сидеть у себя дома»).

Если принять во внимание средства древнего возвышенного стиля, – многозначительное ударение на важном в конструкции фразы, наводнение речи периодами, запутанными по своему содержанию ради усугубления ее силы, – то мы поймем стремление этой поэзии к возвышенному. Чувства патетического должны были прежде всего волновать наших предков, если только форма этой поэзии является верным выражением их внутреннего настроения.

Поэтическое чувство охватывающих впечатлений составляет действительно выдающийся признак юношеских ступеней культуры. «Верно, однако, то, – говорит где-то Гёте, – что неопределенные, широко расплывающиеся чувства юношей и необразованных народов одни лишь приспособлены к возвышенному; что если это возвышенное должно вызываться в нас внешними предметами, то, формируясь бесформенно или в неудобопонятных формах, оно должно окружить нас величием, до которого мы не доросли… Но насколько возвышенное легко создается сумерками и ночью, когда образы сливаются, настолько же, напротив, оно разгоняется днем, который все разрознивает и отделяет, – и таким образом всякий рост образования должен уничтожить это возвышенное, если оно не настолько счастливо, чтобы спастись под прикрытием прекрасного и тесно соединиться с ним, отчего они оба тогда становятся одинаково бессмертными и долговечными».

Как всевластно проявляется вышеупомянутое стремление к пафосу на более ранних ступенях культуры, мы видим из того факта, что как раз те самые элементы, которые господствуют над конструкцией фразы древнейшей германской поэзии, мы видим опять в образовании ритмической формы языка и даже в ритмической форме движения. В рифмах важные понятия оттеняются тем, что они связываются с поражающими фактами, обозначаемыми словами, начинающимися с общего с ними начального звука; при этом нравятся также сочетания попарно соединенных слов. В песне о Гильдебранте сказано в одном месте: «Vordem ging er nach Osten, Floh er Otoakers Haus» («давно ушел он на восток, убегал он из дома Одоакра»), и дальше: «Ich wanderte uinherr der Sommer und der Winter sechzig» («бродил я вне родины шестьдесят лет и зим»).

Насколько возможно проникнуть в единство духовной жизни первобытного времени, видно из того, что в древнейшей скульптуре германцев, как и в орнаментике века великих переселений, мы находим одни и те же основные начала. Если в поэтическом языке основой всякой формовки языка и мимики были многозначительное слово, важное понятие или важная мысль и если эта основа осуществлялась путем взаимного соединения и переплетении, то в искусстве, творящем вначале только орнаментально, существуют некоторые простые мотивы, сплетением и взаимным проникновением которых определяется характер первобытной орнаментики.

Сначала употребляются только точка, линия и связка, а потом уже и кривая линия, круг, спираль, ломаная линия и украшения в форме S. Здесь, конечно, небольшое обилие мотивов. Однако какое разнообразие достигается способом употребления этих мотивов! То они параллелизированы, то укреплены скобами, то их обводят решеткой, то они завязаны узлами, то переплетены, то даже один составляет рамку для другого вследствие взаимного сплетения и сцепления. Так возникают фантастически запутанные узоры, загадочность которых возбуждает любопытство исследователя, сочетаний которых, кажется, то избегают, то ищут друг друга, составные части которых, одинаково отличающиеся образностью, сковывают чувство в живом, страстном движении, подобном ритмичности человеческого тела.

Берут ли эти узоры – в том красивом сочетании, в каком они покрывают германские находки чеканных металлических листов, – свое начало от первоначальных золотых и серебряных проволочных изделий, или от технических усовершенствований высокоразвитого искусства гравирования на дереве, или, наконец, от плетеного орнамента глиняных горшков, имевших форму короба: замечено во всяком случае то, что первобытная орнаментика из произведений римского искусства, предоставленных к ее услугам торговлей, не позаимствовала ничего другого, кроме линейных профилей и орнаментов, из коих и были создаваемы эти узоры. Развилась своеобразная национальная формовка, пренебрегавшая всем или подчинявшая себе все, что делало для нее доступным искусство, достигшее большого расцвета.

Эта орнаментика дает нам вместе с тем единственную точку опоры для установления границы эпохи столь своеобразного символического настроения в областях поэтически-драматической и художественной. Она процветает уже до возникновения римского влияния к северу от Альп; в периоде полного умирания, вызванного тем, что она пережила себя саму, она находится по меньшей мере за несколько поколений до начала Великого переселения народов христианской эры, т. е. приблизительно с третьего столетия. Тогда появляются первые ростки нового национального искусства – животной орнаментики.

Однако же остатки символического века как в поэзии, так и в живописи простираются еще далеко за пределы ранней эпохи; в последних своих отростках они достигают и до настоящего времени. В Средние века процветали очень значительные остатки старого искусства в орнаментике всей романской эпохи, пока под рукой Дюрера, этого наиболее немецкого из всех живописцев, они не отпраздновали новое возрождение; далее сохранились непосредственные составные части древней поэзии в народной песне четырнадцатого и пятнадцатого столетий. Да и не говоря даже о таких единичных остатках, Средние века находились вообще под господством символического элемента. Символическими были их праздники и их культ, символично было применение законов в это время и церемониал, символичны повседневная жизнь и шутки, символичны их сатиры. Даже Новый Завет, это ясное произведение нравственно и духовно индивидуалистического времени, толковался символически-мистически, пока, начиная с конца тринадцатого столетия, первые представители новой эпохи, враждебно относившейся к Средним векам, не стали оспаривать позволительность такого толкования.

То направление в эстетической передаче чувственного мира, которое одинаково сильно царило и в живописи и в поэзии нашей первобытной эпохи, корнем своим, кажется, имело определенную ступень развития духовной жизни вообще. Во всей нации не развилась еще способность интенсивно приобретать массу различных чувственных восприятий и свободно передавать их в образах; довольствуются еще неопределенными неясными представлениями и соответствующей этой неясности символической формой их передачи.

В живописи к концу этого периода впервые появляется более ясное подражание одной части внешнего мира, именно животному миру. Но как художественно передаются животные! Не вполне жизненно, не натуралистически, не разнообразно. Схватываются лишь немногие типы, да и те схвачены лишь в самых внешних своих очертаниях, т. е. они являются как орнаменты. Это такое время, когда художественное воззрение не располагает никакими иными средствами для выражения, кроме орнаментики. Это не значит, чтобы глаз древнего германца не способен был схватывать также животный мир в его бесконечно многообразных формах и изменчивых движениях, как наш глаз. Тогда еще не очерчивали определенно, а орнаментально, т. е. грубыми, хотя и характеристичными очертаниями; ведь имеются же у нас образчики резко натуралистического рисунка, дошедшие до нас из эпохи доисторической[80].

Но когда глаз передавал эстетические понятия, когда он должен был содействовать художнику в художественном воспроизведении природы, тогда его способность восприятия, его сообразительность оказывались настолько ограниченными, что лишь орнаментальная передача признавалась истинным эстетическим представлением естественных форм.

Но если нужно было представить действия, комплексы воззрений, внешних событий, то это возможно было лишь путем символической передачи действий, событий, и живопись с поэзией расплавлялись в драме символического изображения.

Таким образом, в основе эстетической духовной жизни в конце концов лежал известный недостаток в воззрениях, обусловленный отсутствием разделения духовной и физической работы.

То же можно сказать относительно особенного развития нравственной жизни. Здесь недоставало великого мира, далеко простирающегося опыта, который один только в состоянии помочь разуму господствовать над инстинктами, над мрачными волевыми силами первоначальных эпох. Его заменяла принудительность объективных институций – государства, рода, семьи: она властвовала почти безусловно, под ее влиянием нравственные понятия получили нечто несвободное, массовое, внешнее, связанное. Это относится даже к верности, этому глубочайшему первобытно-германскому свойству нашей нации; Тацит, римский наблюдатель, судящий с точки зрения индивидуалистической культуры, несмотря на все свое пристрастие к германскому строю, отмечает то, что германцы называли верностью, как глупое упрямство. И в самом деле, как с внешней стороны ограничено было это понятие! Северное воззрение знает верность лишь в связи с присягой: где не затрудняет присяга, там неприменимы масштабы, измены, вероломства: клятвопреступникам назначено в преисподней переходить вброд, через потоки яда. Не менее внешне нравственное понимание германцев различало трусов от храбрых. Всякий, потерявший в сражении щит, подвергался публично изгнанию, по какой бы причине это ни случилось, – и обычным концом его было самоубийство.

Лишь естественным результатом такого воззрения должно признать то, что оттенки нравственных понятий были еще крайне ничтожны. Уланд подразделял все характеры нашей героической саги на две группы – верных и неверных. То же самое можно без затруднения сделать с типами наших более древних сказок. И тем не менее, в наших сагах и сказках продолжает жить воспоминание о нравственном мире, который был уже значительно развитее германской первобытной эпохи.

Скованности всех нравственных понятий соответствует столь же великая необузданность индивидуума, как только он когда-нибудь вследствие чрезвычайных событий или выдающихся личных способностей пробивается через преграды государственного и родового союза. Тогда на долю индивидуума выпадает изменчивая судьба – гибель авантюриста или подъем на высшую ступень, как это часто случалось с великими характерами эпохи переселения народов; но целые общества подвергаются окончательному нравственному разложению, как например, франки эпохи Меровингов или северные обитатели в век странствий викингов.

Тем не менее для безграничных страстей германца даже при обыкновенных условиях оставался еще некоторый простор, так как не всегда и не везде государство и род стесняли его. Он был господином своих рабов и господином своего свободного личного положения. Его рабы не убивались, как у римлян, их не заковывали и не держали для принудительных работ: германец не обходился с ними со строгостью урегулированной дисциплины. Но чуть они провинились в какой-либо крупной ошибке, наступала решительная расправа воспламененного гневом господина, жертвой которого немедленно становится жизнь раба. Но тот самый господин, который так наказывал и уничтожал своего раба, в тот же день без страха рисковал в игре своей собственной свободой; несчастливый ход костью решал его судьбу, может быть, и жизнь его. Это старая черта индоевропейской необузданности. «Ради игральной кости, у которой одно очко решает дело, я отрекся от верно преданной супруги…» «Другие обнимают его супругу, в то время как его веселая кость добивается богатства…» «Мы его не знаем, – говорят отец, мать, братья, – уведите его связанного»[81].

Это страшные результаты будничной страсти; уже в обыкновенной жизни внезапное побуждение одерживало победу над ничтожными зачатками сильного волею размышления. То же усиленно проявляется в моменты приподнятого существования. Когда в пьяном состоянии возникала распря, то редко при этом срывалось бранное слово: немедленно доходило до увечий, до убийства. Также в военной сумятице битвы отличительной чертой германской силы была не продолжительно поддерживаемая борьба, а внезапный пламенный натиск; при обороне дело сводилось к тому, чтобы постыдно отступать, дабы выигрывать место для нового нападения; подобная страстная инициатива была для германца даже при защите легче, чем выдержанное и упорное сопротивление.

Недоставало накопленной силы самообладания, а вместе с тем и почвы для личной морали. В то время как современный дух в государстве и в обществе всюду требует законного порядка, исключающего произвол, а в этом порядке – сферы широкой свободы для лично нравственного влияния, в древнегерманское время едва лишь существовали зачатки этого простора индивидуальной деятельности. Даже склонности не могли проявляться свободно: необходимо было делить вражду и дружбу отца и родственников. Так, с германской точки зрения становятся понятными слова Тацита, что в Германии обычай имеет больше силы, чем где-нибудь в другом месте закон: едва еще различались между собою идеи закона и обычая. Нравственная бодрость нации, поскольку могла быть речь о таковой, являлась результатом правового и авторитетно связывающего воззрения. Но истинный обычай есть лишь осадок индивидуальных поступков некоторых, которым другие подражают подобным же поведением, пока совокупное сознание всех не признает и не освятит поведение это как условие социального благополучия.

Правовые воззрения также отнюдь не действовали еще как свободно-созданное достояние народа: они являлись скорее под прикрытием божественного влияния, благодаря лишь последнему осуществление их становилось возможным посреди будничных страстей. Таким образом, правовая идея облекалась в мифологические формы – а такой формой могла быть только поэтически-символическая. Но в символике была также надобность постольку, поскольку идея права уже свободна от божественного и поставлена на собственные ноги, поскольку она выражалась в определенных понятиях. Ибо понятия не были еще абстрактными, их господство признавалось лишь в родственных или тождественных правовых поступков и в то время, как их предчувствовали, как элемент постоянный, лежащий в основании отдельных правовых профессий, и придавали чувственный облик в символике судебного дела. Таким образом, право символически было вдвойне оплодотворено – религией и логикой; и понятно, что новое правовое содержание не оставалось чуждым неисчерпаемому богатству символических отношений.

Вначале все судопроизводство было не чем иным, как символом борьбы, борьбы при помощи орудий закона вместо оружия.

Еще в пятом столетии судья у салических франков был не больше как судья борьбы, как беспристрастный посредник между борющимися; в Средние века закон уделяет судье вынужденную бездеятельную роль: он должен сидеть с скрещенными ногами, не вмешиваясь, с белым судейским жезлом в руках, эмблемой окончательного приговора.

Характер символического действия был, кажется, присущ и всем правовым обязанностям. Им обусловливались личные отношения: право детей, брак и свобода; символичны были формы всякого договора, в особенности символичны были правовые сделки по владению землей. Полет стрелы из лука у лангобардов символически означал отпущение на свободу раба: он мог теперь искать себе свежего воздуха, подобно стреле. Усыновление по древнесеверному праву совершалось тем, что отец устраивал пир, убивал трехгодовалого быка, сдирал с правой ноги быка кожу и делал из нее башмак. Башмак этот надевал прежде всего отец, затем он приказывал вступить в него усыновляемому, а за ним – наследникам и родственникам. Процедура эта указывает на упрочение родительской власти; значение ее становится ясным благодаря многократно передававшемуся факту, что более могущественные короли присылали менее значительным свои башмаки с приказанием носить их в знак подчинения. Подобный обычай знаком и древненемецкому праву: жених приносит невесте башмак; надевая его, она становится под его защиту, под его власть.

В таких и подобных действиях проходила совокупная правовая жизнь первобытной эпохи, и поскольку действия эти не чрезмерно пропитывались мифологическим элементом, они в редком обилии продолжали жить вплоть до поздних исторических времен, – конечно, не неизменными. Лучше всего сохранились символические действия, преимущественно касавшиеся торжественных и редких судебных процедур; сильнее всего, хотя, конечно, в измененной форме, продолжало процветать то, что вместе с ростом культуры приобретало все большее правовое значение.

В первом отношении позднейший период Средних веков во многих местах вряд ли знает более древнюю процедуру, чем изгнание из страны. Обстоятельно изображает последнее так называемое «Rheingauische Weistum» (Наказ Рейнского округа) для ландтага округа Лютцельнау. Там должны присутствовать епископы, все сельские старосты и судьи Рейнского округа. И полномочный посол должен иметь пару белых перчаток и должен ступить правой ногой на камень, который стоит там, в Лютцельнау, по правую сторону дороги, он должен подбросить кверху перчатки и должен сказать: «Ныне я стою здесь, отлучаю Гинца или Кунца от отечественного права, объявляю жену его вдовой, а детей его – сиротами, предаю его имущество наследникам, ленное имение – его законному господину, шею – стране, тело – птицам; отныне никто не совершает по отношению к нему преступления». Это весьма древнее символическое действие. Откидыванием перчатки, отказом в покровительстве господина и безопасности преступник становится вне народного права, у него отнимается даже отечество; он становится wargus’oм, становится лесным бродягой, как выражалось древнее право.

Изменение более ранней символики, наоборот, едва ли где-либо можно лучше проследить, как по формам передачи землевладения: чем важнее с каждым столетием становилось владение ею, ее право, ее социальная сила, тем более на сопряженных с нею обязательствах соединялись почти все символические действия, какие только первоначально имели место при правовой обработке какого бы то ни было рода господства.

Но вместе с тем формы эти, как всякая правовая символика вообще, постепенно отпадали, пока совершенно не исчезли. Применяемые первоначально одними лишь заинтересованными сторонами при пассивном участии судьи, наблюдавшего лишь за правильным пониманием их религиозного содержания и их юридического значения, они после развития королевской власти, при более сильном значении решающего положения председателя суда, переданы были в руки судьи. Если до сих пор отчуждающая сторона подносила приобретающей стороне самолично стебель, кусок дерна, шляпу, стул, чтобы этим олицетворить правовое закрепление передачи имения или дома, то теперь посредничество принял на себя судья; он передавал приобретающей стороне символ из руки передающего. Если во время оно свободный сам сбрасывал перед королем, как перед представителем нации, денарий[82] с головы своего раба, которого он хотел отпустить на волю, то теперь раб преклонял колена перед королем, и король уже совершал акт освобождения пренебрежительным жестом сбрасывания.

Но одновременно с этим и часто раньше еще, чем наступало разлагающее действие вмешательства королевской власти, не принималось уже больше в соображение мифологическое значение символических актов. Христианство победило, и, защищаемая лишь тайною любовью, а публично изгнанная, старая символика скоро выродилась в нечто непонятное и смутное. А в конце концов распались и те прочные формы и формулы, в которых совершалось олицетворение права.

Так как правовые акты были необычными моментами существования, то к услугам их символики являлся приподнятый язык первобытной эпохи. Это доказывается тысячами примеров: наши правовые пословицы и теперь еще составляют сентенции, краткие дидактические стихотворения, поскольку они скрывают в себе золото древней мудрости и массу современных правовых понятий: Leib (тело) и Leben (жизнь), Haut (кожа) и Haar (волос), Hals (шея) и Hand (рука), Erbe (наследник) и Eigen (собственный), – все эти слова все еще чередуются в древнейшей аллитерирующей[83] форме нашей поэзии. Но насколько всякое правовое содержание тех ранних времен стояло близко к поэтическому воззрению, это всего лучше видно из позднейшей редакции известного места фризского права, перечисляющего три «Note» (нужды), три законом допускаемых случая, когда мать имеет право прикоснуться к наследству дитяти, не имеющего отца[84]. Первая нужда – когда ребенок заковывается в оковы и уводится в плен на север чрез море или на юг через горы: тогда мать ребенка вправе отчуждать его наследство и освободить свое дитя, помогая ему этим спасти его жизнь. Другая нужда – когда наступают дорогие годы и сильный голод разражается над страной, так что дитяти грозит голодная смерть: тогда мать вправе отчуждать его наследство и купить для него этим путем корову и хлеб, так как этим она поддерживает его жизнь, ибо голод – самый острый из мечей. Третья нужда – когда дитя совершенно голое или бездомное, а между тем темная, мрачная ночь и холодная, как лед, зима глядят через заборы, – люди спешат в свой двор и в свой дом, и дикий зверь отыскивает дуплистое дерево и горные ущелья, чтобы сохранить там свою жизнь: тогда рыдает несовершеннолетнее дитя и оплакивает свои голые члены и вопит о том, что у него нет крова, что отец его, который должен был прийти к нему на помощь против холодной зимы и против жестокого голода, покоится так глубоко и в таком мраке под дубовым деревом и землей, запертый и покрытый четырьмя деревянными досками: тогда мать вправе отчуждать наследство своего дитяти и продать его.

Никакая другая сторона древнегерманской духовной жизни не представляется для современного уразумения более несовершенной, чем религиозная. И это не есть только следствие недостатка преданий. Трудности понимания лежат глубже. Созерцание высокой культуры едва ли еще может до такой степени отрешиться само от себя, чтобы распознать интимнейшие акты молодых религиозных учреждений; даже в этнографической области – там, где живущие народы доставляют богатый, иногда даже без пробелов материал для положительного знания, – в виде исключения удается получить обоснованное представление о том способе, каким примитивный разум разясняет отношение человека к природе, человека к богу.

Тем не менее по отношению к индоевропейской группе верно то, что зачатки всей религии были естественны; не существовало никакого личного откровения. Но влияние природных сил, в подчинении которыми нашел себя человек, постигалось не как закономерное, а как произвольное, одушевленное, человекоподобное. Дождь шел не из неба, а небо дождило; бушевало не в воздухе, а воздух бушевал: и таким образом солнце освещало, утренняя заря краснела, луна бледнела. Из такого рода представлений и явилось олицетворение сил природы, которому, может быть, способствовал и язык, обозначения которого навязывали всякой силе, как и всякому понятию вообще, мужскую или женскую сущность[85]. Из представлений об отношении человека к природе явился род сверхъестественных мужчин и женщин: так создан был мир богов.

При всем том образы богов долго сохраняли за собою нечто необъятное; каждый раз, когда их олицетворяли, действие их сил насмехалось, кажется, над применением к ним какого-либо человеческого масштаба. На этом, кажется, лежит причина того, что германские боги еще в самое раннее историческое время являются по временами бесформенными в своем образе, неопределенными в ограничении своих обязанностей: отнюдь не достигнута была тонкая описательная пластика божественных типов, вроде пластики более высокой ступени культуры эллинов. Сомнительно даже, осмеливались ли уже в германское первобытное время на воплощение бога иначе как в изображении его символа или его временном символизировании при помощи прекрасного человеческого образа. По крайней мере, по общему правилу представляли себе главных богов живущими безлично в таинственном мраке лесов, святость которых поддерживалась традицией и весьма древним благоговением: доходили лишь до их опушки, внутренность же их созерцала лишь почтительная сила воображения, а не человеческий взор.

Все-таки подобный взгляд допускал уже более точные представления о числе и личности богов. На общей индоевропейской культурной ступени обоготворены были прежде всего, кажется, те земные силы, власти которых прежде всего подчинили себя: земля, вода, огонь, воздух. Из них первые три при более обстоятельном рассмотрении указывали уже на небо: в последнем видели их начало, их производителя, и рядом с ним развилось представление о земле как о кормящей матери. Так религиозная потребность связывала небо и землю; небо являлось вторым миром, к которому нельзя приблизиться и который все-таки не вполне сверхъестествен, так как оно на горизонте срастается с землей; оно представлялось контрастом земным предметам, жилищем существ сверхчеловеческих, хотя и мыслимых человекоподобными дэвами (der Dewas[86]), небесными богами. Их отцом и властным господином было само небо, представляемое как личность-вседержитель Дьяус (Djaus), Зевес, Юпитер, Тиус. Им противополагались божественные сыновья древней Матери-земли, более древний род богов, ближе стоящий к человеку в его работе и в его житейских стремлениях.

Это-то противоположение, вероятно, на немецкой почве проникает [в] обе династии богов – асов и ванов[87]. Верховным богом между асами в историческое время является Водан (Wotan), бог неба, всепроникающего воздуха, тихо шелестящей или яростно бушующей бури. Небесно-голубой плащ – его одеяние, единым солнечным глазом он, как молнией, зажигает светящие, согревающие лучи. На втором месте за ним Донар (Donar), кидание молотка которого проявляется в рокочущей громовой стреле молнии, это – быстро мечущий бог, каменный молоток которого сам собой к нему возвращается беспрестанно, подобно беспрерывному грохоту грома. На стучащей колеснице он разъезжает по дальним районам неба, на руках он носит железные перчатки, борода его красна, подобно ярко сверкающей молнии. Наконец, третьим в доисторическое время, а отчасти еще и в историческое время верховным небесным богом рядом с Донаром и Воданом является Тиус, первоначально господствующий Всекормящий (Allnährer), Всеотец (Allvvater), само небо: в историческое время он стал, по преимуществу, богом войны, божественным меченосцем (Сакснотом[88]).

В центре ванов стоит древняя Мать-Земля Хель (Hel), Утаенная, Скрытая: от нее исходит великое бытие, к ней возвращается всякая сила, она – богиня как пробуждающейся, так и исчезающей жизни, как плодородия, так и смерти. Но для оживляющего принципа ее бытия развились новые божества: Фро (Frô) и Нерта (Frouva), боги лета, земного света и теплоты.

Этим дружественным силам бытия – асам и ванам – германцы противопоставляли великанов – воплощения мрачных и страшных естественных сил, тупая сила которых, связанная во внутренностях земли, подобно титанам эллинов, стремится разрушить все доброе, – обжор и диких пьяниц, вечно томимых жаждою, неприятную силу, от которой можно опасаться гибели.

Полная мифологическая система первобытного времени дает нам божественную символику природных сил и человеческих к ним отношений, приближавшуюся к первым философским вопросам человечества. Все-таки фантастические настроения долго господствовали над простыми главными чертами религиозных воззрений. Рядом с великими природными силами символически воплощенными явились и меньшие: всякая вода имела свою нимфу (Nixe), всякое дерево – свою фею (Holzweibchen); по лугам плясали эльфы, а из глубин гор род карликов отвечал поддразнивающим эхо. Для главных же богов успели достигнуть обстоятельного символического воплощения главных деятельностей. Когда дни после летнего солнцеворота укорачивались, ожидали торжества зимних великанов над богом света, в праздничном огне символически праздновалась его смерть от огня. А если зимою бешено неслась через еловый лес буря и под ее ударами стонали сосны, то это Водан в бешенстве бил лесных фей.

Такое направление религиозного развития своей спутывающей множественностью богов и божественных деяний должно было повести к утрате идеальных основ древней системы. Дальнейший прогресс мог противодействовать этому только объединением воззрений; излишество политеизма должно было вызвать монотеистическое течение, а раз последнее явилось, оно не могло не иметь точек соприкосновения с существующим. Издавна культ проявлялся в приготовлениях к достижению и умилостивлению сверхъестественного, благосклонности которого добивались, гнева которого страшились: благодаря этому культу созрела мысль, что человеческая судьба зависит от божественной воли. Еще яснее и сильнее возникла фаталистическая идея из обычая гадания, основанного на значении ржания священных коней, на бросании палочек со знаками, на наблюдении за полетом птиц: здесь нередко имело уже место обращение к какому-нибудь определенному богу ради представления всеобщей, неизменной, заранее определенной и заранее определяющей судьбы. Не могло не случиться, чтобы фаталистический монотеизм не выступил в своем мрачном величии против полного поэзии мира богов: подобное же развитие было уделом народов классической древности. Оно очевидно в северных воззрениях Эдды: остается только сомнительным, предчувствовалось ли оно германской первобытной эпохой.

Верно, напротив, то, что германские боги не достигли еще непосредственных отношений к лично нравственному. Их жизнь представлялась похожей на жизнь смертного; и так как их характеры обязаны своею жизнью и существованием более ранним периодам с иного рода нравственностью, то они теперь по временам являлись с такими свойствами, которые во время, дальше ушедшее по пути прогресса, осуждались как безнравственные. Да и вообще мир богов не был представителем нравственных или безнравственных потенций личной морали. В этой области он держал себя индифферентно: из древней противоположности между его светлым существованием и мраком великанов едва ли сколько-нибудь определенно развилась противоположность между мирами добра и зла, как бы рано чувство конечной неудовлетворенности собственного «я» не породило мысль о том, что этот мир не венец совершенства.

Во всяком случае лишь несколько столетий спустя северная эпоха, уже на более высокой ступени нравственного индивидуализма, из идей этих извлекла религиозные выводы для древнего мира богов. Для нее стала невыносимой постоянно все резче выступавшая противоположность между собственной моралью и моралью мира богов, ставшею тогда уже безнравственной, и она покорила ее с неслыханным героизмом, заставив древний мир богов с его чувственными возбуждениями низвергнуться перед одной неумолимой силой Норн – дочерей, рожденных от исполинов. Но за низвержением богов должен был последовать новый мир, полный другими идеалами, нравственно чистый и рожденный невинным.

То было самоуничтожение древнего символического язычества ради более высокого нравственного представления – необыкновенный подвиг, может быть, лучшее доказательство всемирно-исторического призвания германцев. Этот подвиг приблизил одновременно германскую мифологию к христианству, и уже в основании этой новой северной системы отдельные, может быть, даже некоторые существенные, черты почерпнуты из содержания новой веры. Все-таки родственные воззрения мы должны рассматривать как подготовленные на почве германского первобытного времени, как бы слабое его эхо: полное их развитие было в некотором смысле заменено христианством – религией, более соответствующей наступавшей эпохе.

Но в древнегерманскую эпоху главный вопрос сводился не к нравственному, не к добру и злу: нравственный индивидуализм тайно дремал еще в неподвижных обычаях рода, государства. Боги имели отношение лишь к этим обычаям, лишь к коллективной нравственности.

Но область этих социально-нравственных отношений была бесконечно богата. В период развития этих последних Водан стала богом всех высших, более благородных вдохновений, – богом изобретений и тайн, рун и врачебной науки, поэзии и высоко драматического изображения; в этом направлении Донар (Donar), богатый громами, благословил теперь землю на плодотворный труд крестьянина и киданием своего молотка создал верные границы земельной собственности; таким же образом Берта стала богиней брака. В образовании именно этих отношений должно искать тех успехов германской веры в богов во время немецкой первобытной эпохи, на которые намекают разногласия в сообщениях древних и которые делают вероятными чрезвычайные изменения в материальной и социальной культуре нации, начиная с первого столетия до Р.Х., до второго столетия после Р.Х.: в конце этой эпохи великаны, грубые представители сверхъестественной первоначальной силы, являются уже также представителями доисторической бескультурности, побежденного чисто кочевого состояния, как изображает их позднейшее предание, потребителями молока, не сеющими и не жнущими, – пастухами, расчесывающими конские гривы, пасущими громадные стада и ведущими их на золотых цепях.

Но какое богатое поле позднейшего образования открылось для поэтического понимания, раз боги были готовы и призваны к защите вновь достигнутой культуры! Тогда женщина Холла (Holle[89]), блестящая Фрейя в течение зимы испытывала в каждом дворе прилежание служанок; она смотрела, тонка ли и совершенна ли пряжа сжатого льна; она наказывала ленивых и награждала прилежных. Во время расцветания хлеба Фро (Frô) разъезжала на кабане с золотой щетиной по волнующимся стеблям, почтительно склонявшим перед нею свои головы, ее зверь так тихо выступал, что едва касался верхушек колосьев, и благословение изливалось из ее священной руки[90].

Тем не менее богатое развитие религиозно-социальных отношений не помешало тому, чтобы первые вопросы о личных отношениях человека к божественному близко коснулись и этой ранней веры с едва намечавшимся фатализмом. Вопросы эти примкнули к основному эгоистическому желанию – к желанию жить, быть бессмертным. Уже общая индоевропейская культура занималась исследованием места будущей жизни праведников; Млечный Путь казался ей той тропой, по которой умершие шествуют в новое отечество. Германцы пошли дальше по пути развития этих понятий и украсили его сообразно своим земным воззрениям на счастье и блаженство. Так как старость их здесь, на земле, была безутешная безотрадна, так как на шестидесятом году они вновь становились детьми и подпадали под покровительство своих сыновей, то они не должны были вступать в новый мир старцами, может быть, для подобной же зависимой и печальной жизни. Смерть должна была принять их в свои объятия крепкими и гордыми мужами, дабы они продолжали свое существование на скамье для гостей Водана как герои: кто же трусливо состарился на гниющей соломе, тот должен был довольствоваться тем, чтобы спуститься вместе с женщинами к Хель бескровной тенью. Зато цветущим и юношески свежим продолжал вечно жить в Вальгалле[91] в обществе богов род мужей, умерших в битве: сюда они приносили с собою из могилы свое оружие, здесь вели они такую боевую жизнь, о какой германское чувство мечтало как о высшем земном счастьи. Кто же в это время был беден и не имел драгоценных орудий и в то же время был благороден и храбр, тому, по крайней мере после смерти, надевали новые башмаки, дабы он мог вступить в Вальгаллу твердой ногой.

Кто станет отрицать тот эвдемонистический характер, который присущ этому представлению и который, следовательно, должен был господствовать над нравственным пониманием жизни, поскольку таковое могло образоваться лично? Германец на том свете искал не идеальных, а реальных радостей, и лишь надежда на таковые его утешала, когда он подготовлялся к ним на этом свете воинственной жизнию. Против этого-то характера германской религии христианство и предприняло поход, еще и поныне не вполне оконченный.

По выступлении Цезаря из Галлии последняя далеко еще не могла считаться настоящей провинцией Римской империи. Годы беспрестанных войск еще не делают страну провинцией; когда умер великий завоеватель, в Риме опасались нового всеобщего восстания. Было сочтено особою милостью судьбы то обстоятельство, что подобное осложнение не наступило; и с тех пор политика Августов поставила себе ближайшею задачей провинциальное преобразование кельтских областей. Эта деятельность заняла больше десяти лет, и только около 15 г. до Р.X. можно было считать Галлию окончательно приобретенной.

Период от выступления Цезаря и до этого момента обнимал собою, таким образом, более одного человеческого века терпеливой правительственной работы, в течение которой едва ли возможно было уделять одинаковое внимание внешним отношениям, особенно к востоку от империи. И как было предпринять завоевательную политику против германцев, населявших правый берег Рейна, в такое время, когда еще не был обеспечен галльский операционный базис? Были счастливы, если хищнические набеги германцев не распространялись чересчур далеко по сю сторону реки.

Такое положение производило на германцев впечатление слабости. Особенно свевы становились с каждым днем смелее, и вскоре они подняли оружие против единственных сторонников Рима за Рейном – против иствейских убиенов – мореходного и торгового народа. Ввиду многократных опустошительных набегов римлянам ничего другого не оставалось, как переселить убиенов на левый берег Рейна, в ту местность, где ныне расположен Кельн. Но Агриппа, на которого в 35 г. до Р.Х. было возложено дело переселения, сумел даже из этой меры извлечь выгоды для будущего наступательного движения Рима. Уже Цезарь привлек на свою сторону воинственное племя батавов, живших у устьев Рейна; при Фарсале члены этого народа решили победу Цезаря, и их страна, Батавия, послужила в римских руках важнейшей точкой опоры для всех наступательных действий на северо-востоке Рейна. К этой позиции на самых низовьях Рейна Агриппа присоединил теперь новую, на среднем течении этой реки. Хотя страна, покинутая убиенами, была уступлена хаттам, но, вероятно, в то же самое время уже сделана была попытка подчинить последних римскому управлению и римскому влиянию.

Германцы же во всем этом мероприятии усмотрели лишь новое доказательство римского бессилия; с тех пор они удвоили неистовства своих беспрестанных разрушительных набегов на пограничные области Галлии; и, что еще хуже было, они соединялись с соседними кельтскими племенами для организованного сопротивления; так, например, в 29 г. до Р.X. с треверами на Мозеле, в 27 г. до Р.X. – с моринами на Нижнем Рейне. Во главе этих предприятий вскоре стали сигамбры, тогдашнее руководящее племя среди иствеонских, впоследствии собственно франкских, народностей. Напрасно наказывал их Рим вторжениями в их родину на суровых вершинах Вестервальда. Только Агриппа (19 г. до Р.X.) и следовавший за ним молодой, двадцатичетырехлетний Тиберий водворили, кажется, на некоторое время спокойствие.

После Тиберия, в 17 г. до Р.X., главное начальство перешло к М. Лоллию, человеку, который, по источникам, является воплощением всех отвратительных свойств, – корыстолюбивым, безчестным, грязным. Он нашел страну спокойною; предшественник Вара, Лоллий, подобно ему, думал, что в состоянии будет управлять как провинцией и землями, расположенными вправо от среднего течения Рейна; он отправил двадцать трибунов в страну сигамбров, узипов и тенктеров. Тогда эти народы восстали; они умертвили римских агентов, разбили конницу и пехоту Лоллия и с торжеством повезли орла пятого легиона чрез галльские села.

В Риме поражение это вызвало сильнейшее возбуждение; Август поспешил в Галлию, а из лесов зарейнских уже начали появляться новые полчища кимвров. В эти-то дни Гораций желал Августу победы над дикими сигамбрами как прекраснейшего триумфа его жизни.

Как мало знали в Риме германцев! Когда Август прибыл в Галлию, он нашел, что делать оставалось немного: произведши полное опустошение, сигамбры возвратились на родину, дали заложников и просили мира.

Этот способ ведения войны германцами заключал в себе нечто, долго остававшееся для римлян непостижимым. Внезапно и с адскою силой воспламенялся в германцах воинственный дух, чтобы после бурной вспышки тотчас же угаснуть почти без всякого следа. Это была противоположность тому мудрому, планомерно организованному, систематическому напряжению и расходованию сил, которое предписывалось римлянам как высокою степенью культуры, так и рациональным характером. К этому присоединялось малое знакомство римлян с внутренним состоянием Германии. Как далеко вглубь страны простиралась эта страшная нация? И разве преувеличенные повествования купцов не передавали о еще более ужасных подробностях о тех народах, которые жили там, далеко, в непроходимых лесах? Что если в этом печальном сыром климате гнездилась многоглавая гидра, которую не в силах победить даже римское счастье и могущество?

Странный контраст с этим страхом пред германцами составляет иногда почти безграничное легкомыслие римлян в понимании ими германского характера. Жертвою этою легкомыслия пал Лоллий, оно же было причиною несчастия Вара: и тот и другой видели в германцах не более как добродушно наивных простаков или даже обыкновенную толпу покоренного люда, судьба которого предоставляется на произвол провинциальных властей. Это было притупление способности понимать чуждую народную индивидуальность – притупление, которое, развившись веками на почве исключительно военных подвигов, сделалось злейшим врагом римлян в их борьбе с германцами.

Clades Lolliana (Лоллиево поражение) встряхнуло Рим; вероятно, из личного пребывания по ту сторону Альп Август вынес убеждение, что Германия должна быть покорена по крайней мере настолько, насколько это считалось нужным для безопасности рейнской границы. И уже была выполнена большая часть тех предварительных условий, которые казались необходимыми для прочного разрешения этой обширной задачи. Цезарь первый задался стратегическою мыслью охватить германцев, как тисками, с двух сторон: он хотел броситься на них одновременно с азиатского Востока и с галльского Запада. Эта идея концентрическаго наступления, поныне господствующая у высокоцивилизованных наций в их войнах с народами, стоящими на низшей культурной ступени, с тех пор сделалась нормою для всех римских нападений на Германию.

Но если Цезарь мечтал о нападении с Востока лишь как о деле будущего, то в 13 г. до Р.X. имелись уже практические средства для подобного образа действий; в 35 г. до Р.X. и затем, снова, с 14 по 13 г. до Р.X. покорена была Паннония, в 15 г. до Р.X. – Реция и Винделиция: Рим овладел и дунайскою границей. В то же время в верхнедунайских землях все мужчины, способные носить оружие, грубо и насильственно сосланы были в отдаленные провинции, и вдоль рейнской линии стала воздвигаться первая цепь застав и укреплений: двойной периферический операционный базис был в руках римлян. Если они первоначально эксплуатировали только рейнскую линию, то, вероятно, причиною этому, кроме неуместной, в конце концов, бережливости, была также и надежда, что рейнские по преимуществу задачи и разрешиться должны только на рейнских берегах.

В 13 г. до Р.X. главное начальство перешло в руки старшего Друза, одного из превосходнейших полководцев и политиков, какие когда-либо командовали на Рейне в период римского господства. Он тотчас же применил в северо-западном углу Германии принцип концентрического наступления; здесь, на севере, прежде всего требовалось приобрести ближайший, речной бассейн, именно – Эмсский. Это было самое легкое и самое счастливое начало для осуществления задачи – создать римское полугосподство между Рейном и Везером. На Нижнем Рейне полководец располагал, в лице батавов, германским союзным народом испытанной верности. На их восточном фронте он мог осуществить те работы по постройке плотин и проведению каналов, которые открывали ему доступ к Северному морю. У самого же Северного моря, от Зюдерзее до Везера и дальше, жили фризы и хауки, ингвеонские народы довольно мирного характера, природною противоположностью которых с южнее жившими племенами иствеонского происхождения легко было воспользоваться.

С этими предположениями и сообразовал Друз свой первый большой поход в 12 г. Он поплыл с легионами по каналам и естественным водным путям Зюдерзее к берегам Северного моря, преодолел опасности моря, благодаря мужественной поддержке, оказанной фризами, которых он скоро привлек на сторону римлян, поднялся вверх по Эмсу, бился с первым иствеонским народом на юге, бруктерами, и для обеспечения результатов похода заложил укрепление на Эмсе.

Это было огромным успехом. Но он немедленно (в 11 г.) повел к коалиции угрожаемых иствеоно-свевских народностей между Эмсом и Рейном под главенством сигамбров; к этому союзу примкнули и хауки. Могущественно было это первое значительное соединение германских племен, направленное не только к самозащите, но ревностно стремившееся также и к внутреннему объединению; нет сомнения, что окончательно скрепили этот союз сигамбры; так, своих южных соседей, хаттов, они даже путем неприятельского опустошения пытались принудить к вступлению в союз.

Друз воспользовался временем хаттского похода сигамбров, для того чтобы пройти по их стране вплоть до Везера. Но перейти эту реку ему не удалось; а на возвратном пути он, по рассказам, в узкой лесной долине был застигнут врасплох херусками, сигамбрамп, свевами (хаттами) и едва избег позднейшей участи Вара. Единственный прочный результат этого года для него состоял в закладке укрепления Ализона на верхнем течении Липпе и в постройке другого, значительно далее к югу лежавшего укрепления – вероятно, нынешнего Хеддернхайма.

Чрезвычайное значение имело то обстоятельство, что союз германских народов существовал лишь до тех пор, пока продолжались наступательные действия римлян. Каковы бы ни были те средства, с помощью которых разрушил его Друз, и принимал ли участие в этой перемене также Август, бывший тогда в Галлии, достоверно то, что великодушный характер полководца, его мягкое обхождение с отдельными племенами были очень благоприятными условиями для примирения германцев с Римом и разъединения их между собою. Во всяком случае лишь исключительно счастливые обстоятельства могли дать возможность Друзу предпринять грандиозный поход 9‐го г. до Р.X. через область хаттов к свевам (маркоманам?), херускам и до Эльбы. Это было отважное предприятие, успех которого, казалось, открывал честолюбию молодого полководца неожиданныя перспективы; но на возвратном пути, между Заале и Эльбой, он разбился насмерть, упав вместе с конем, и верные легионы торжественно похоронили его на Рейне.

Блестящим доказательством политического и военного значения походов Друза служит то обстоятельство, что Германия после его смерти осталась спокойной: хотя три укрепления на Эмсе, Липпе и Веттере представляли собою не более как первые форпосты для военного покорения Западной Германии, тем не менее, народы склонились перед нравственною силой юного военачальника. Говорят, что Друз купил у побежденных народов ту землю, в которой нуждался для закладки рейнских укреплений; под его управлением полупокоренные племена на правом берегу Рейна не знали ни податей, ни ликторов, ни трибунов; но возможность вступления в римские войска открывала новый мир их военному честолюбию. Это был самый верный путь к постепенному и прочному порабощению, даже поглощению низшей культуры высшей.

Тиберий, преемник Друза, опять поставил рейнские дела на обычный уровень римской завоевательной политики. Он начал постыдным вероломством и нарушением международного права. Послы сигамбров, знатнейшие лица этого племени, в большом числе вступили в Галлию и приведены были Тиберием к Августу; Август задержал их и подверг заключению в различных крепостях. Большинство пленников освободились от позора самоубийством; на родине же их народ поднялся для отчаянного сопротивления. Именно этого, по всей вероятности, и желали Август с Тиберием. Наступил день мести за Лоллия; сигамбры были покорены и уничтожены; сорок тысяч из них были переселены Тиберием на левый берег Рейна. Это подавило враждебный дух и в родственных и соседних сигамбрам народах; почти неограниченно повелевал Тиберий между Рейном и Везером. Ко времени его ухода первая цель римского завоевания была достигнута: приобретена была новая германская земля между этими двумя большими реками, и весьма вероятно, что вновь завоеванная область уже в следующем десятилетии получила своих особых наместников.

При таких обстоятельствах римляне уже искали новых земель далеко за Рейном; честолюбивая мысль Друза о римской Германии между Везером и Эльбой оказалась близкой к своему осуществлению. А римская политика почерпала опыт в борьбе между Рейном и Везером. Руководящим народом германцев в тех странах были сигамбры; с самого начала между Римом и ими существовала явная вражда; лишь уничтожением этого племени было обеспечено спокойное обладание страной.

Та роль, которую сигамбры играли на Рейне, на Везере должна была выпасть на долю херусков; последние имели на нее тем большее право, что они не только составляли самое значительное племя той страны, а еще, кроме того, одною частью своей территории врезались в земли по левую сторону Везера. Следовало ли Риму крутыми мерами сразу обратить их в непримиримых своих врагов? Следовало ли ему собственными усилиями создавать ядро трудноодолимого сопротивления? Было бы правильнее привлечь к себе херусков кротостью. К этому и стремилась римская политика в последующие годы. Конечно, Риму не удалось сделать своими сторонниками всю знать этого племени; но вскоре среди херусков образовалась по крайней мере римская партия, приверженцы которой служили в римском войске, были отличаемы при дворе Августа и, с почетом отпущенные на родину, превозносили там величие врага. Число этих сторонников Рима росло с каждым годом. Правда, по 2 г. до Р.X. они были изгнаны национальными элементами; но около 4 г. по Р.X. мы снова находим их у власти.

Таким образом, приблизительно в это время новое нападение было политически достаточно подготовленным и для приведения его в исполнение на Рейн и Везер был отправлен Тиберий, опять примирившийся тогда с Августом.

Но если дела на Везере приняли благоприятный оборот, то на Эльбе возникли тем худшие затруднения. Марбод, король-военачальник маркоманов, начав с новых земель, занятых его племенем в Северной Богемии, основал обширное государство, хотя и слабо сплоченное, но обнимавшее собою более трети всех германцев юго-востока и центральных областей. Начинаясь готскими племенами на берегах далекой Вислы, оно охватывало силезские народы и простиралось до области моравских квадов. А на западе к нему принадлежали гермундуры в Тюрингии, так же как древнесвевский жреческий народ семнонов и лангобарды Средней и Нижней Эльбы. Таким образом, напасть на область Эльбы значило в то же время вторгнуться в сферу власти Марбода. А Марбод был не из тех противников, которыми можно было пренебрегать. Раньше он состоял на римской службе и, присмотревшись к политике южных завоевателей, разгадал тайну их возрастающего могущества. Там, где в среде народностей его области существовала королевская власть, он таковую уничтожил, за исключением, может быть, одного случая; насколько германская культура допускала централизацию, она была создана им. Войско в семьдесят тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников повиновалось приказу великого короля; в Богемии он имел двор и был окружен блестящей стражей телохранителей; около него теснились послы Рима и варваров, а италийские и кельтские купцы находили мирное убежище за стенами королевского замка.

Оставит ли Марбод безнаказанным римское нападение на западные границы его государства? Таков был вопрос, в конце концов возникавший при каждом наступательном действии Тиберия между Везером и Эльбой.

Тиберий временно избегнул резкой постановки этого вопроса, начав завоевание страны к востоку от Везера точно таким же образом, как Друз начал оккупацию правого берега Рейна, а именно с севера, со стороны моря, т. е. по такому направлению, которое всего позднее приводило его в соприкосновение с пограничными округами маркоманских владений.

Стратегическая форма нападения была старая, центральная. Вторично усмирив волнение северных народов между Рейном и Везером, усилив римскую партию у херусков и в первый раз перезимовав с войсками во Внутренней Германии, у истоков Липпе, Тиберий двинулся на восток. В то же самое время вдоль берегов Северного моря шел флот, и экипаж этого флота соединился с сухопутных войском после легкой борьбы с ингвеонскими хауками. Таким образом, на севере между Везером и Эльбой, казалось, приобретена была позиция, которая, подобно позиции во Фрисландии, между Рейном и Везером, обещала прочные выгоды для покорения южных племен.

Обратившись к этим последним, Тиберий натолкнулся на лангобардов, семнонов, гермундуров. Он победил их; и изумленные восточные племена из дальних мест присылали послов с изъявлениями покорности. Но вместе с тем он коснулся владений маркоманского короля. Известная дальновидность Тиберия проявилась в том обстоятельстве, что он тогда же признал этот момент подходящим для центрального нападения на самого Марбода.

Для этой цели в 6 г. по Р.X. были предприняты огромные приготовления; собрано было такое войско, какого ранее Рим никогда не выставлял против одного врага; двенадцать легионов, всего численностью около 150 тысяч человек, были выставлены против вдвое меньших сил Марбода. Шесть из этих легионов выступили из Галлии под предводительством К. Сентия; шесть шли от Дуная под начальством самого Тиберия; предположено было сойтись в центре маркоманских владений: это было центральное наступление в совершеннейшем его виде. И обе колонны так близко подошли уже к войскам Марбода, что в течение пяти дней, казалось, следовало ожидать решительной битвы, как вдруг Тиберию доносят, что в Паннонии вспыхнуло восстание и что в Далмации тоже началось брожение. Больше чем вероятно, что это была устроенная на чисто римский лад диверсия Марбода. Мгновению все переменилось: Тиберий должен был счесть за счастье, что он мог заключить с хитрым королем мир, развязывавший ему руки для подавления восстания, и он поспешно повел свои войска назад, к юго-западу. В Паннонии он оставался занят в продолжение целых трех лет – с 6 по 9 г. по Р.X. – достаточно продолжительное время, для того чтобы совершенно покончить с влиянием Тиберия на ход германских дел и для неожиданного в них поворота.

Задача, поставленная себе Тиберием, должна была повлиять устрашающим образом на чувства и соображения отдельных германских народностей. Они в первый раз увидели себя окруженными опасностью со всех сторон; казалось, порабощение грозило даже отдаленнейшим племенам. Было бы удивительно, если бы эти смутные предчувствия не пробудили в германцах сознания общего интереса. Оно должно было достигнуть наибольшей ясности и привести к определенному решению там, где давление Рима давало себя больше всего знать, где люди сами пережили судьбу народов правого берега Рейна и где личные раздоры вызывали постоянное обсуждение римских планов, а именно у херусков.

То было состояние духовного брожения, для прекращения которого Рим пока не предпринимал ничего: оставшийся по уходе Тиберия наместником К. Септий сохранял полное спокойствие посреди своих войск, и в миролюбии не уступал ему его преемник, Вар. Только административные промахи этого последнего постепенно пролили свет на запутанное положение дел. Вар, отдаленный родственник императорского дома, пришел на Рейн из Сирии. На Востоке при мирных обстоятельствах он нажил состояние, для целей наживы ему было удобно предположить существование таких же обстоятельств и в Германии. Беспечность и алчность – черты, свойственные развращенному чиновничеству, – были пороками Вара.

Но с каким успехом сумелп воспользоваться этими пороками германцы! В среде херусков появилась неутомимо деятельная, беспокойная сила, которая, руководясь высоким идеалом национальной чести, национального самосохранения, обращала в пользу своих целей малейшие ошибки и слабости врага: то был Арминий. Ему было двадцать шесть лет, и настойчивая энергия мужа соединялась в нем с бурною пылкостью юности, рано сделавшись римским офицером и римским всадником, а позднее – брошенный в оковы римскою партией собственного народа, он, несмотря на молодые годы, имел за собою прошлое, не лишенное величия. К тому же он принадлежал к числу знатнейших лиц своего племени: род его называют stirps regia (царским) и происходившие в нем распри до значительной степени отражали в себе волновавшие нацию противоположные настроения. Таким образом, Арминий всем своим существом был предан партии германской свободы, служению которой он посвятил себя, и вскоре сделался самым выдающимся ее вождем.

Беспечный житель большого города, Вар, в 9 г. по Р.X. с тремя легионами неопытных войск, численностью около 30–40 тысяч человек, и с шайкой невооруженных людей был вовлечен Арминием в гибель; в лесах привезерской страны произошла встреча с соединенными истевонскими племенами – херусками, бруктерами, марсийцами и хаттами: в осенние дни римское войско погибло в Тевтобургской битве. На Рейне не получено было даже вслед за этим точного известия о катастрофе, не удалось даже привести в известность число дней битвы, и только Германию во время позднейшего похода, по недоконченным, но сильным насыпям последней стоянки, по костям соотечественников, рассеянным на пути их долгого бегства, мог сделать вывод о тактических подробностях поражения.

В то время как весть о неслыханном несчастии дошла до Рима, посреди восторгов и ликований паннонского триумфа, чтобы тотчас же вызвать меры, продиктованные ребяческим страхом, между Рейном и Везером началось народное восстание; римские крепости были разрушены, всюду, где римляне успели прочно водвориться, они были частью изгнаны, частью умерщвлены; дружественные Риму князья были изгнаны или брошены в оковы, и положено основание великому единству германских племен вправо от Рейна.

Но на этом не останавливались помыслы Арминия; взор его, устремленный в будущее, оставался спокойным среди величайших успехов. Он послал голову Вара Марбоду как залог общности интересов. Но Марбод воздержался от решительнаго шага, каким было бы как принятие подарка, так и отклонение его, и отправил печальную реликвию в Рим для помещения ее в родовом склепе Вара.

Тевтобургская битва вновь поставила в неизвестность дальнейшую судьбу Германии. О сколько-нибудь значительном римском влиянии на страны, расположенные к востоку от Везера, более не могло быть и речи; возможно ли было даже сохранить господство хотя бы вправо от Рейна?

Рим погружен был в соображения, подобные тем, какие возникли после поражения, нанесенноаго Лоллию сигамбрами. Но теперь с большим против прежнего основанием можно было задать себе вопрос: представляет ли для империи какую-либо ценность завоевание страны, продолжительное обладание которой, как казалось, требовало крови и железа? Если честолюбие Цезаря предназначало всю Германию к обращению в провинцию Рима, то Август, наоборот, с самого начала держался того мнения, что достаточно только части Германии для поддержания порядка в Галлии; и он уже заблаговременно воспретил своим полководцам по крайней мере переходить Эльбу. Со времени этих первых планов политика Августа еще лучше ознакомилась с характером германцев; с большим основанием можно было предположить, что для безопасности Галлии достаточно будет рейнской границы, теперь испещренной крепостями, в связи с возобновляемыми по временам наступательными действиями против соседних германских окраин. Достоверно было одно: опасение значительных и планомерных нападений со стороны германцев на центр империи оказывалось неосновательным даже после поражения Вара^-, а вместе с тем падал один из важнейших побудительных мотивов к завоеванию Германии. Таким образом, не должно казаться странным, что с тех пор римская политика ограничивалась благоразумною обороной, лишь иногда, при случае, сменявшеюся наступлением.

Чтобы положить начало новому направлению действий, на Рейн отправлен был образец здравого самообладания, Тиберий, так как, по счастливой случайности, паннонское восстание только что было усмирено им. Тиберий прибыл в Германию в 10 г. по Р.Х.; кое-что было уже подготовлено в его духе Л. Аспреной, одним из подчиненных Вара: восстание народов, населявших левый берег Рейна, которым, вероятно, поражение Вара еще раз напомнило о их старом племенном родстве с германцами, было подавлено в зародыше, и рейнская граница была обезпечена. Дальше не пошел и Тиберий. Правда, он предпринял несколько небольших походов на правый берег Рейна, с целью навести страх на германцев и уверить Рим, будто отомщено Тевтобургское поражение, но в остальном он ограничился восстановлением строгой дисциплины в войске.

Такой образ действий, в случае продолжительного пребывания Тиберия на Рейне обещавший прочные результаты, благодаря особым случайным обстоятельствам окончился несчастливо. Девятнадцатого августа 14 г. умер Август, еще раньше он вызывал к себе, в Рим, наследника престола Тиберия и указывал ему на Германика, любимца войск, как на его преемника в прирейнской стране. Таким образом, у войск осталась только ненависть к суровой, слишком рано прерванной муштровке, которой подвергал их новый император, и перемена царствования была сигналом к военному возмущению. Необходима была вся энергия Германика, чтобы хотя наружно успокоить волнение, и нельзя было не видеть, что происходившие в войске нарушения дисциплины могут быть исправлены только боевым напряжением и трудами, совместным несением суровых обязанностей, общностью надежд и воспоминаний. Таким образом, возникла мысль о новом походе против германцев как о самом верном средстве для создания надежного и пригодного для оборонительной войны войска.

Вероятно, в этих видах Тиберий и разрешил своему преемнику на Рейне занять наступательное положение. Но далеко не так рисовалось будущее в мечтах молодого полководца! Сын Друза, доходившего до Эльбы, проникнутый честолюбием и жаждою деятельности Германик лелеял самые причудливые планы: Германия должна была быть покорена до берегов Эльбы и еще дальше; сын должен был превзойти отца величием. При таком стремлении разрыв между императором и его полководцем с самого начала представлялся неизбежным, тем более что у Германика, при его больших тактических способностях, не было соответствовавшего им стратегического и политического таланта.

Когда Германик принял главное начальство, многое все-таки благоприятствовало его планам. Ингвеонские племена Северного моря, хауки, может быть, также и фризы, остались верными Риму; в их области находился еще римский гарнизон. Иствеонские же народы между Рейном и Безером жили, не опасаясь будущих войн: воцарившийся после поражении Вара мир сделал их беспечными; пяти лет было достаточно при беззаботности юной нации, чтобы она слишком многое забыла.

Так удалось Германику в первом походе застигнуть врасплох марсийцев, во втором – пробраться до хаттов. Конечно, этим достигнуто было немного. Иствеонские соседи в обоих случаях поспешили на помощь; несмотря на все принятые Германиком препредупредительные меры, прочного покорения не удалось достигнуть. Подобные опыты делали еще Цезарь и Друз при разрозненных попытках проникнуть вглубь страны.

Подобно Друзу и его преемникам, Германик вынужден был также обратиться к концентрической системе нападения. Но при этом он столкнулся с таким сопротивлением, какого не знали прежние полководцы. Еще жив был Арминий: под его влиянием улажены были партийные несогласия у херусков. Дружественная Риму знать, Сегест и его приверженцы, а вместе с ним и по его принуждению – дочь его, Туснельда, супруга Арминия, на которой последний женился увозом, переселились в римские владения. А на родине Арминий и его дядя с отцовской стороны, Ингвиомер, остались полновластными господами, и благодаря их усилиям племена херусков и их соседи, тесно сплотившись, были готовы к систематическому сопротивлению.

Германику предстояло обратиться против них и их союзников. Только через их область мог быть проложен путь к прочному обладанию Эльбой. И если бы даже Германик покорил их, то за страною херусков открывались границы широко раскинувшихся владений Марбода: пришлось бы начать новую, несравненно более серьезную войну.

Но уже те два похода, которые были предприняты против Арминия, не достигли цели. Первый, являвшийся, в сущности, повторением Друзова похода 12 г. до Р.Х., был начат одновременным нападением со стороны Эмса и с рейнского запада. Сам Германик пришел морем, а вверх по течению реки, со стороны Рейна, приближались двумя колоннами войска под предводительством второстепенных вождей. Произошла нерешительная битва, плодами которой, однако, воспользовались германцы. Германик без всяких результатов вернулся домой тем же путем, которым пришел; сухопутное войско едва избегло решительного поражения; только нетерпение германцев помешало полному успеху их нежданого нападения на римлян. Отступавшее войско было теснимо германцами, одушевленными новым мужеством; они напали на укрепление Ализон у истоков Липпе, на вновь приобретенный римский бастион в глубине страны, и только благодаря нескольким диверсиям Германика и, наконец, личному его появлению удалось отстоять крепость. Но она вовсе не получила большого значения как средоточие новых завоеваний; обнаружив много военной пышности, Германик снова отправился к Рейну, о римском владычестве на левом берегу Везера более не было и речи.

Поэтому при втором своем, более серьезном, походе Германик уже и не пытался сделать нападение с суши. От всей системы двойных концентрических наступательных линий была удержана только внешняя ветвь, ведшая через Северное море: это было последнее средство, минуя область независимых народов между Рейном и Везером, перенести войну в страну Арминия.

В 16 г. по Р.X. Германик велел построить флот в тысячу судов; все войско должно было морским путем и по Эмсу добраться до внутренней Германии. Но Арминий встретил римское нападение хорошо обдуманным наступательным движением. После битвы, в которой батавские вспомогательные войска были почти уничтожены херусками, он решился взять приступом римский лагерь. Когда же этот план был разрушен бдительностью легионов, он снова приготовился к битве в открытом поле. На Идиставизонской равнине произошло кровавое сражение; германцы были разбиты; сам Арминий с трудом избежал плена. Битва возобновилась, и херуски были еще раз побеждены.

Германик мог гордиться подвигами своего войска и вспомогательных дружин; неудивительно, что высокомерный юноша трофеями увековечил память о тех местах, которые были свидетелями его славы.

Ничего серьезного, однако, не было достигнуто; не осталось ни одного осязаемого результата. Мало того, характер последней избранной им морской наступательной линии уничтожил и самую мысль о возобновлении похода: на возвратном пути флот был застигнут сильной бурей и разрушен; погибло около двадцати тысяч человек, и только благодаря добрым услугам фризов рассеянные обломки этой армады постепенно были собраны к берегам Галлии.

Это был последний поход Германика; Тиберий отозвал его; два года спустя он умер в Азии. Если снять романтическую завесу, прикрывающую то, что было сделало им на Рейне, если оставить в стороне тацитовский рассказ о его деяниях, разукрашенный блестками патетической риторики, то останутся лишь немногие результаты, которые могли приобрести ценность только в отдаленном будущем.

Это был последний, прощальный привет римской наступательной политики на Рейне; он был героичнее и возвышеннее по замыслу, чем деятельность прежних военачальников. Последние события своим особым героическим характером могли увлечь германца, сделать римлян как людей более доступными его пониманию и тем самым неизмеримо выше поднять их в его глазах. Но этим нравственным влиянием на германцев и исчерпывается значение походов Германика. если оставить в стороне то обстоятельство, что они делают для нас особенно рельефной фигуру Арминия. Для самого Рима единственным приобретением осталось храброе, испытанное в победах войско: остался тот результат, которого мелочный Тиберий думал достигнуть посредством одной железной дисциплины.

С тех пор римляне вынуждены были довольствоваться Рейном и его побережьями; но судьбы Германии на протяжении еще одного поколения отражали в себе последствия той бури, которую римские походы возбудили в среде германских народов.

Когда Тиберий отозвал Германика, он, вероятно, рассчитывал на то, что внутренние раздоры могут сыграть такую же роль в деле истощения боевых сил германцев, как и нападения римлян. И, может быть, от его проницательности не ускользнуло то обстоятельство, что в среде германских народов, живших близ римской границы, теперь действительно возник антагонизм, от напряженности которого всецело зависел ход германской истории в последующие годы, а именно антагонизм между Арминием и Марбодом.

В Западной Германии, особенно у иствеонскпх племен, после Германика Арминий стал народным героем.

Уже тогда, вероятно, его подвиги вдохновляли германских певцов. Не существовало такой силы, которая могла бы устоять рядом с ним. Отец и братья уже покинули его. Теперь ему изменил последний близкий родственник, Ингвиолер. Он убежал к Марбоду. Здесь мы сталкиваемся впервые с влиянием антагонизма выдающихся личностей в германской истории.

Но, как и всегда, в этом случае оба национальные героя были только выразителями более глубоких контрастов. Различия культуры и духовной жизни давно уже вызвали раскол в среде великой западногерманской массы ингвеонов, иствеонов и герминонов-свевов. Римские полководцы не раз эксплуатировали естественную неприязнь ингвеонов, населявших побережье Северного моря, к южнее жившим иствеонам. А римские повествования совершенно ясно передают нам о различии между культурой рейнских иствеонов, отличавшихся более прочною оседлостью, более развитым земледелием и торговлей, с одной стороны, и той свево-германской культурой, которая еще характеризовалась кочевым скотоводством и военным строем с особыми органами для ежегодных хищнических набегов – с другой! Эти племенные и культурные различия, без сомнения, начали развиваться именно теперь, при Арминии и Марбоде; отдельные германские племена, в особенности сатты, подверглись влиянию более высокой культуры иствеонов и стали соединятья с ними; иствеонские племена на востоке в опустошительных набегах своих следовали, может быть, в свою очередь внушению древнесвевских племен.

Но контраст между группами этим, говоря вообще, отнюдь не устранялся. Обыкновенно он проявлялся в тысячах мелких пограничных стычек и опустошений, в похищении жен и в родовых распрях; теперь он нашел себе воплощение в лице двух национальных героев, около которых все теснее и замкнутее смыкались народности, как иствеонской, так и свевской группы.

Если Марбод на востоке, основал обширное государство, то и Арминий, на западе, был больше чем простым начальником во время мира и даже больше чем герцогом, общим командующим на войне. В течение многих лет, среди невзгод и бурь борьбы с Римом, его не покидало доверие племен. Можно ли было допустить, чтобы это сокровище, доставшееся ему дорогой ценой, было совершенно утеряно с наступлением мира? Кто мог поручиться, что в римской политике не произойдут новые перемены? Разве это доверие не могло сослужить службу могучего орудия для будущего? Таким образом, Арминий и Марбод отражают в себе также и политические контрасты исторического развития германцев: Марбод – представитель власти, отмеченной характером абсолютизма, не народный король, а «Великий Король», повелитель народов; Арминий – вождь свободных народных государств, великий по воле собратьев и в силу собственных заслуг, ставший тем, чем он был, не в силу самодержавного положения, а в силу свободного воодушевления народа.

Общие и личные контрасты выступили наружу, как только прекратилось объединявшее их давление Рима; в первый раз в исторические времена злополучный спор между значительными частями германского мира требовал решения оружием. И решение это произошло, вероятно, на территории гермундуров. На стороне Арминия стояли херуски и их ближайшие союзники, вооруженные своими длинными копьями, рядом с ними – семноны и лангобарды, жившие по среднему течению Эльбы свевские племена, пытавшиеся изменой Марбоду и борьбой с ним возвратить себе свободу и древнюю славу. На противоположной стороне Марбод расположил свои войска, выстроенные почти по-римски, и позади их первых боевых рядов стоял, как, вероятно, и у Арминия, резерв: таким образом, вожди соединили теперь германскую стремительность первой, все решающей атаки с предусмотрительной заботливостью римлян о резервах.

Исход битвы остался сомнительным; с обеих сторон разбито было правое крыло. Но нравственное превосходство защищаемого дела обеспечивало народам Арминия плоды победы. Народы Марбода поколебались в своей верности; король отступил на холм и, избегая всякой дальнейшей битвы в открытом поле, удалился, постепенно покидаемый своими дружинами, в Богемию.

Поражением Марбода великий антагонизм между северо-западом и юго-востоком германской наступательной линии был разрешен невыгодным для Рима образом. Но тут же внутри каждой из этих групп образовались новые деления, не менее богатые последствиями.

Королевство Марбода получило в походе против Арминия такой удар, от которого оно уже не могло оправиться; повсюду восставали революционные силы; самобытность отдельных племен громко заявила о себе и требовала мести за долгое порабощение. Марбод пожинал плоды неестественного абсолютизма и, видя, что власть ускользает из его рук, утратил проницательность и здравый смысл. Чувствуя себя совершенно изолированным, он обратился за помощью в Рим, к Тиберию. Но Тиберий стоил Марбода. С пышными изъявлениями соболезнования появился на Дунае по поручению императора Друз-младший, брат Германика; но втайне он раздувал восстание свевских народов. Катуальд – вероятно, изгнанный Марбодом благородный маркоман, – заручился помощью готов; с далекой окраины королевства двинулся он против Марбода и, опираясь на поддержку знатнейших маркоманских родов, без боя заставил его бежать. Всеми покинутому Марбоду оставалось одно прибежище – за римской границей. Гордо, не как беглец, а как король, обратился он к Тиберию, требуя гостеприимства. Он был принят: кто мог знать, для каких угроз можно будет злоупотреблять его именем? Но на этот раз Рим ошибся в своих расчетах. Сильный дух Марбода был сломлен; под старость король проводил свои годы в Равенне, месте ссылки Арминиевой супруги и ее злополучного сына; а римская историография могла поставить ему в упрек, что он не прекратил бесславное существование самоубийством, как сделали это некогда благородные послы сигамбров.

Роковым образом и в истории западногерманской, преимущественно иствеонской, культуры судьбы великой эпохи завершились концом, подобным тому, к которому пришел Марбод. Победой над последним Арминий достиг такой полноты власти, что блеск королевской мантии стал ему казаться единственным достойным ее внешним выражением. Так зародилось в нем стремление, на которое аристократические роды его племен должны были смотреть как на дерзость и которое непосредственно грозило им смертью и гибелью, в чем им могло служить наглядным примером прежнее обращение с ними Марбода. Сделана была попытка предупредить Арминия: вождь хаттов Адгандестрий просил в Риме об отравлении героя. Но для миролюбивого императора германские раздоры были важнее смерти Арминия, и просьба была отклонена, Тогда аристократические раздоры разрослись в племенную усобицу. Произошел ряд нерешительных битв, и Арминий был наконец умерщвлен своими собственными родственниками.

Он пал, если не при тех же обстоятельствах, то по той же причине, что и Марбод. Он пал, потому что пытался предвосхитить те результаты исторического развития, которые достигли у германцев полной зрелости только в III в. Великие римские войны заставили германцев сплотиться для дружного сопротивления. Со стороны героя этого сопротивления было простительною ошибкой, что он надеялся построить новые, прочные отношения, опираясь на такое положение дел, которое, сравнительно с жизнью целого народа, имело лишь временный характер. Его идеалом было племенное королевство в смысле позднейшего маркоманского и франкского господства; но племена позднейшего времени обязаны своим возникновением не только наступательным действиям римлян: они представляют собою результат непрерывного, в первом веке далеко еще не завершившегося развития. Таким образом, Арминий погиб благодаря крупной ошибке. Но эта ошибка была человечна: она истекала из веры в великую будущность его народа. В этом его отличие от Марбода, который уклонился от того пути, по которому шло развитие его народа. Его королевство держалось только его эгоизмом. Пристально наблюдая и изучая римское правительственное искусство, он легко понял и применил у себя те из его приемов, которые возможно было перенести на германскую почву. Но нация стряхнула с себя иго чуждой ей регламентации, и Марбод был забыт.

Не такова была судьба Арминия. Трагедия его жизни была искуплена тяжкою участью его народа: херуски уже вскоре после его смерти ослабели вследствие внутренних раздоров, сохранив только тень прошлого величия. Образ же Арминия, очищенный в памяти потомства, стал идеалом национального героя; он воплотил в себе мысль о победоносном сопротивлении Риму, и предание и поэзия окружили его сияющим ореолом. Римлянин же, который жил двумя поколениями позже и более соплеменников способен был начертать историческую картину великой эпохи, написал Арминию следующую удивительную эпитафию:

«Liberator haud debie Germaniae, et qui non primordia populi Romani, sicut alii reges ducesque, sed florentissimum imperium lacessierit: proeliis ambiguus, bello non victus» (Tac. Ann. 2, 88).

«Несомненный освободитель Германии, тревоживший не зачатки Римского государства, как другие короли и вожди, а империю в расцвете ее могущества, – он имел сомнительный успех в битвах, но не был побежден на войне».

Военные деяния римлян на Рейне, имевшие место после смерти Арминия, в первом и втором веке, до эпохи образования германского племени, представляют собою лишь эпилог более величественного прошлого. Притязания, правда, остаются те же, все еще существует стремление покорить или по крайней мере замирить страну до Везера; а на юге Германии преследуют все ту же старую цель – открывают для галльской иммиграции область между Рейном и Неккаром, и даже за пределами последних. Былая энергия, однако, исчезла; только когда вторжения германцев вызывают необходимость сильного наступления, легионы углубляются в непроницаемую чащу свевских или иствеонских лесов; затем римляне довольствуются обороною в несвойственной им форме защиты посредством валов и рвов.

В согласии с этими стремлениями на западе и на юге Германии, в прирейнских и придунайскпх землях постепенно возникает, главным образом в течение первого века, военная граница – одна из тех, какия обыкновенно создают дряхлеющие цивилизации для ограждения себя от напора стихийной силы юных народов. От мирного ядра империи отрезается полоса земли, получающая устройство как особая провинция с преобладающим военным характером; ее внешние границы укрепляются естественными и искусственными средствами; а перед нею тянется, в виде огромного гласиса, пограничное пространство как арена неприятельских нападений и собственной обороны.

Такова же была и организация германских границ. На западе обе части Германии уже в 9 г. до Р.X. были исключены из существовавшего до тех пор административного деления Галлии. Узкой полосой примыкала к верхнему течению Рейна Верхняя Германия между рекой и Вогезами, еще более сузившись, шла она вдоль среднего течения до северной границы страны треверов у Рейнброля. Здесь соединялась с ней Нижняя Германия; далее, раздавшись в ширину, ее границы охватывали Арденны и оттуда направлялись приблизительно через Шарлеруа к устью Эльбы. На восточной стороне обеих провинций Рейн составлял границу и вместе с тем и оборонительную линию. Давно уже он был соединен сетью превосходных дорог с соседними римскими владениями. От главного пути Прованса и рейнской долины Арль, – Лион-Безансонской шли две большие новые военные дороги: одна, через Страсбург – Майнц – Кельн – Нимвеген, непосредственно доходит до Рейна; другая тянулась через Лангр – Реймс – Бове к Саморе и оканчивалась тоже в стране, прилегавшей к устьям Рейна. Но между этими двумя главными ветвями в позднейшие времена возникла густая сеть разнообразнейших разветвлений, из которых важнейшие встречали рейнскую линию у Страсбурга, Майнца, Кельна и Ксантена; они, стало быть, доходили до главных крепостей на восточной границе.

Из этих крепостей Ксантен, укрепленный лагерь пространством в 800 кв. метров, был занят двумя легионами; Кельн, занимавший площадь в 900 кв. метров, содержал тоже два легиона; Майнц, размерами едва ли уступавший Кельну, был предназначен еще для двух легионов, наконец, в стенах Страсбурга, обнимавших площадь величиною в 530–370 кв. метров, по всей вероятности, находился обыкновенно только один легион.

Уже это распределение легионов в древнейшее время показывает, где следует искать средоточия римской оборонительной позиции; преобладающее значение среднего и нижнего течения Рейна станет еще яснее, если мы вглянем на возрастающее по направлению к северу обилие более мелких пограничных укреплений, каковы Бинген, Обервезель, Боннард, Кобленц, Андернах, Синциг, Ремаген, Бонн, Геллеп, Нейсс, Асберг, Нимвеген, Эммерих, Арнгейм.

Из этих укрепленных пунктов дороги левого берега Рейна вели непосредственно в восточные пограничные земли; в Майнце, Кельне и Ксантене временно, а в первых двух городах, по всей вероятности, и постоянно находились мосты; там же, где их не было, на помощь являлся императорский рейнский военный флот.

В самых же пограничных землях Германии первоначально имелись у римлян на далеком протяжении бастионы, большая часть которых обязана была своим существованием геройским битвам прежних времен; таково, например, укрепление на р. Фли во Фрисландии, укрепление Эмс, укрепление Ализон на р. Липпе, Таунусбург у Веттерау – и мн. др.

Подобным же образом, только не так сильно, первоначально была укреплена и южная граница. Здесь римские окраины лежали в провинциях Реции и Норике; к ним вели из Италии альпийские дороги из Милана в Кур и Браганц, из Вероны через Боуен в Вильтен (близ Инсбрука) и Аугсбург-Регенсбург, из Аквилеи через Обер-Лайбах в Карпунтум (Гаймбург близ Пресбурга). Конечные же пункты этих линий связаны были большой дорогой, которая вела от Гаймбурга через Регенсбург, Аугсбург, Кемптен и Браганц к Виндишу на р. Ааре и в свою очередь соединялась с западнорейнскою ветвью.

Главными пунктами этой границы, естественным укреплением которых были быстротекущие воды Дуная, являются Нассау и Регенсбург; со времени императора Клавдия ее защита поддерживалась еще дунайским флотом с позднейшими стоянками в Тульне и у устьев Эрлафа; а на случай если бы боевых средств самой, границы оказалось недостаточно, в Виндише стояли два легиона, всегда готовые выступить на помощь.

Рейнская и дунайская границы обладали великим преимуществом естественной недоступности; только между их верховьями оставался промежуток, но и он представлял собою горную страну, лишенную удобных дорог; да к тому же его закрыли римские инженеры. Мало того: империя имела еще достаточно сил, чтобы из этого пункта постоянно передвигать свои границы вперед и почти без промежутков развернуть новую оборонительную пограничную линию впереди старой линии Рейна и Дуная. Над этой работою потрудилось немало поколений; во многих случаях для этой цели были употреблены прежние полевые укрепления; другие сооружения были совершенно новые; сооружение пограничной линии отнюдь не было делом единым по замыслу и непрерывным по исполнению.

Линия начиналась, в виде стены, у Кельгейма, выше Регенсбурга, и однообразно тянулась к западу до нынешней Виртембергской границы у Лорха. Позади нее лежал ряд прикрывавших ее укреплений, впереди находились окопы, частью, вероятно, более древнего происхождения. Еще поныне сохранились значительныя части этого сооружения, хотя его деревянные сторожевые башни давно исчезли; оно продолжает жить в памяти народа как «Чертова стена», как произведение сверхъестественных сил, действовавших в давние времена.

У Лорха граница переменяла свое направление. Сопровождаемая цепью укреплений на Неккаре, служивших, вероятно, прежде прикрытием между Рейном и Дунаем, она шла большею частью по прямой линии, к северу, к Мильтенбергу на Майне, в виде земляного вала с рвами, башнями и оборонительными укреплениями. Далее, до Гросскроценбурга, границей служит уже Майн; на этом пространстве прикрывали его, кажется, семь укреплений, соединенных между собою дорогами.

В Гросскроценбурге к этой линии примыкала новая, охватывавшая область Таунуса и значительную часть стран по правому берегу Среднего Рейна и спускавшаяся к Рейну лишь у Рейнбролна, напротив границы между Верхнею и Нижнею Германией. Она представляла собой земляной вал с рвами, укрепленный, вероятно, палисадами; вблизи ее с внутренней, римской стороны, там и сям шла дорога, от которой концентрические пути вели вниз по течению Веттерау к Майнцу, столице Верхней Германии.

У пограничной области Нижней Германии также существовали подобные, хотя и не столь величественные, сооружения. Крепостные валы вместе с более сильными полевыми укреплениями встречаются между Лалом, Зигом, Руром, Липпе и далее к северу; они возникли, вероятно, при императоре Клавдии (41–54); а еще раньше по распоряжению Друза здесь были выполнены обширные земляные работы, и Домиций Агенобарб, своими pontes longi, имевшими форму бревенчатых плотин, проложил путь через обширные болотистые равнины.

Вся заключавшаяся в этих границах область, особенно окраины Верхней Германии, отличались в первые века империи кипучею жизнью и по высоте культурного развития мало уступали обеим германским провинциям.

Отличительным признаком этой культуры и здесь, и там являлся военный элемент. Рейнские берега, правда, местами окаймлялись сплошным рядом вилл, но все же в великолепных домах, украшенных мозаичною работой и прекрасными статуями, распоряжался воин; как бы обильны ни были результаты земледелия в долине Верхнего Рейна или на благословенных берегах Неккара, но они целиком уходили на прокормление легионов. Даже внешние формы римской культуры, памятники и храмы, частые здания, улицы имели военный характер, военное происхождение: легионы далеко не были, подобно нашим военным отрядам, одними лишь орудиями войны. В мирное время легионер был также фортификатором и вообще инженерным солдатом в самом широком смысле этого слова; он шурфовал в рудниках, он резал камень в каменоломнях, он строил дороги, создавал каналы – он вообще делал страну обитаемою для римлян.

Эта деятельность принесла стране много пользы. В Трире, резиденции многих императоров, еще не найдено ни одного кирпича, который не был бы сделан легионерами: в обеих частях Германии, Верхней и Нижней, у военной границы, страна кишела воинами. На одном Рейне при Тиберии стояло восемь легионов (около 100 000 человек), тогда как во всей Галлии находилось всего 1200 солдат; позднее оставалось, как кажется, всего около 30 000, а во втором веке – даже только 20 000 солдат.

Но и этого числа было достаточно, для того чтобы придать стране и ее культуре преимущественно военный характер. Рядом с коренным местным населением в городах толпилась масса военного сброда: маркитантов, солдатских жен, слуг, ремесленников и торговцев: это был жалкий люд; но у самых их хижин красовались великолепные казенные дома командиров, виллы их семей и дворцы крупных поставщиков армии. Влияние милитаризма распространялось и на села. Правда, здесь крестьянин – был ли то потомок туземного кельтского населения или позднейший переселенец того же племени, или ставший оседлым германец, – по обычаю предков возделывал свое поле; но посреди маленьких крестьянских поселений стали появляться – чем дальше, тем больше – необозримые плантации поставщиков армии и однообразные колонии тосударственных поселенцев, ветеранов и иноплеменников.

Таким образом, страна сохранила свой двойственный характер. Непосредственно рядом с утонченною роскошью римского офицера и крупного торговца ютилась жалкая некультурность туземного варвара; по-прежнему отсутствовало гармоническое слияние контрастов. Под золотым солнцем Трира, в благодатных странах Бельгии могла образоваться культура кельто-римского характера; более южные округа Реции и Норики, по изгнании туземных жителей, местами могли пережить, хотя бы не столько по содержанию, сколько по внешности, – местный расцвет италийской цивилизации; на Дунае же и на Рейне римлянин оставался чуждым пришельцем, почти изгнанником-порубежником. И в то же время эти местности положили предел напору германцев в такую эпоху, когда чувство военного долга с его суровыми требованиями давно уже уступило место стремлению к наслаждениям и комфорту.

Если мы будем судить с точки зрения третьего и четвертого столетия об оборонительных мерах Рима на Рейне и верховьях Дуная, то нельзя будет отрицать их целесообразности. Германцы, жившие по ту сторону границы, в главном подчинялись новым необходимым условиям: стесненные фортификационными сооружениями, они научились терпеливому уходу за своею пашней, их земледельческий промысел давал достаточное пропитание размножавшемуся населению: с этой стороны можно было более не опасаться стихийного порыва больших масс.

Но остановкою западных германцев задержаны были и следовавшие за ними народы. Таким образом, давление косвенно отозвалось и на восточных германцах, но в то же время последние лишены были прямого цивилизующего влияния Рима. Хотя они стояли на более высокой ступени духовного развития, чем их братья, жившие между Рейном и Эльбой, хотя они вели оживленные сношения с балтийским побережьем и ревностно заселяли его, они, однако же, не могли найти достаточного пропитания для возраставших масс населения. Образовался новый очаг, питавший обширное переселенческое движение: из стран, расположенных между Везером и Эльбою, непрерывно стремились на юг и юго-восток громадные толпы народа.

Это – начало так называемого переселения народов, которое лучше бы было назвать, в отличие от переселения западных германцев, имевшего место в дохристианскую эпоху, просто переселением восточных германцев; так как последние прежде всех начали его и управляли им. Впоследствии, правда, и западные германцы перебираются через Рейн и Дунай, переходит даже через горы в Италию и с побережья Северного моря переправляются к берегам Британии; но они только следуют примеру восточных германцев. Лишь тогда, когда готы и вандалы, бургунды и руги принялись разрушать внутренние силы Римского государства, на Рейне и Дунае исчезает надолго оборонительный вал империи.

Вероятно, уже около половины первого века нашей эры, в области Вислы и Карпат, имели место беспокойные передвижения в среде народов, главным образом чуждых, не принадлежавших к германской расе; и приблизительно тремя поколениями позднее началось, по-видимому, переселение восточных германцев. Прежде всех двинулись, вероятно, группы вандалов и тайфалов (готов); спустя сто лет, в 240 году, за ними последовала масса готского племени, а еще дальше шли гепиды и герулы, направляясь к Черному морю. Когда, наконец, бургунды, в противность остальным восточногерманским племенам, избрали себе путь к западу, примкнув к начавшемуся тогда медленному передвижению западных германцев в галльские провинции, руги и скиры, а также северные герулы двинулись к югу и, достигнув области Карпатского хребта, около половины пятого века были присоединены к гуннскому царству Аттилы.

Четыре столетия продолжалось это непрерывное и стихийное, до мельчайших подробностей однообразное движение: ни одно государство в мире не могло бы подавить его надолго, в силу военных качеств, присущих вообще всем кочевым народам. А Рим только иногда оказывал им энергичное противодействие, в периоды внутреннего упадка обнаруживалась также и слабость внешних границ; и в один из таких периодов, при крайне стесненном положении германцев, в пограничной стене империи открылась, наконец, ужасная брешь, через которую германцы и устремились с неудержимою силой. Это событие знаменует эпоху императора Валента и адрианопольской битвы 9 августа 378 г.

Уже в половине первого века, при попытке дипломатически овладеть, по удалении Марбода, маркоманским государством, римляне почувствовали натиск северных полчищ в тех затруднениях, которые испытывало это государство на Богемо-Моравском юго-востоке; они воспрепятствовали вторжению германцев в этом месте, им удалось даже основать еще севернее Дуная провинцию Дакия, огромная площадь которой служила оплотом перед Верхней и Нижней Мезией, провинциями, лежавшими к югу от Дуная, и тогда первые восточногерманские переселенцы пробрались мимо границ этих провинций, вдоль Карпатского хребта, на восток в Южную Россию, до Крыма.

На Черном море готы в первый раз появляются в 214 г., наводя страх на суше и на море, они вскоре опустошили побережья до самого Эгейского моря.

Но вслед за первыми толпами с севера двинулись новые, и опасность, грозившая Богемии и Моравии, росла. Однако она была устранена шестнадцатилетнею Маркоманскою войною, начавшеюся в 166 г. по Р.X.; Италия была окончательно спасена от непосредственного нападения варваров. Тем более усилилась опасность для Восточной Римской империи у устьев Дуная. Дакия, служившая оплотом по ту сторону реки, долее не могла быть удержана во власти римлян; Аврелиан в 275 г. сдал последние укрепленные городские посоления в провинции, а села давно уже были переполнены, варварами. Далее, в 281 г. Проб уже оказался вынужденным переселить из-за Дуная во Фракию около миллиона иноплеменников, а позднее за ними последовали несметные массы сарматов.

Положение, по-видимому, еще раз улучшилось при Константине и его ближайших преемниках. Столица была перенесена в Византию, на восток, в центр опасностей; приняты были новые оборонительные меры. В то же время германское движение начало, по-видимому, утихать; обширные и плодородные равнины Южной России давали неограниченный простор размножению готского племени. Конечно, и тогда германские племена были переселены в пределы империи; так, напр., вандалы – в Паннонию. И одно из этих поселений приобрело значение в истории германской духовной жизни. В 348 г. Вульфила, как новый Моисей, с готами, принявшими христианство, перешел из негостеприимных областей вестготского племени на правый берег Дуная; с помощью императора Константина он поселил свой народ на уютных склонах Балканских гор, около Плевны и Никополя; и пастушеский народ – мезоготы жили так еще в шестом веке в полной безопасности от всех бурь. Прочная оседлость была приготовлена избранному Богом народу; под руководством своего ученого епископа он стал распространителем арианского учения в среде восточных и западных германцев: какими бы путями ни проник к этим сотням германских народов составленный Вульфилой готский перевод Библии вместе с примыкающей к нему литературой, достоверно во всяком случае то, что его влияние обнаруживается повсюду и что даже еще спустя пятьсот лет к этим учениям прислушивались в Юго-Восточной Германии.

Одним из доказательств способности восточных германцев к духовному развитию служит тот поразительный факт, что первое, промелькнувшее, как метеор, явление родной литературы было воспринято ими с таким одушевлением, которого не мог заглушить весь шум переселения, и оставалось предметом поклонения, которому положили предел только собственная их вялость, воспитанная веками южной культуры, и франкская грубость Хлодвига.

Но если мы оставим в стороне это выходящее из ряду явление, то увидим, что положение дел в половине четвертого века представляло мало успокоительного. Спокойствие германцев по ту сторону Дуная было лишь кажущееся. Когда, около 370 г., гунны, рассеянный остаток племени гиунгну, покинув китайские границы, появились в Европе, подчинили себе аланов и степных остготов и погнали их перед собою, тогда и лесные вестготы не могли удержаться на месте; они спаслись в укреплении Трансильвании, и часть их просили о включении их в состав Римской империи.

Просьба их была уважена и устройство их на новых местах носило первоначально тот же характер, который исстари был обычным при водворении варваров на римской территории. Но дурное обращение ожесточило германцев, внутренние раздоры римских властей сбили их с толку, они ринулись через Мазию вперед, римлянам не удалось запереть перед ними балканские проходы, император пал в битве с ними при Адрианополе, и, торжествуя среди всеобщей гибели, германские пришельцы опустошили страну, а через неохраняемый Дунай тянулись все новые толпы их соплеменников.

Когда римское правительство оправилось от этих ударов, и в лице Феодосия (379–395) на престоле появился новый, полный сил, император, уже не оставалось ничего другого, как вступить в мирное соглашение с варварами. Это была последняя попытка подчинить пх определенным нормам римской жизни. По римскому обычаю они в военном отношении получают организацию, как союзники на договорном начале, и поступают под команду национальных, но назначаемых императором, начальников; подобно наемному войску, они пользуются содержанием из императорских магазинов или небольшими отрядами, размещаются в разных местах на постой, чтобы, в случае нужды, сражаться за империю. Таким образом, они не были собственно инородным телом в государственном организме; с другой стороны, их еще возможно было удалить. И вскоре представился очень благоприятный случай выпроводить их в Западную империю, в Италию.

В Западной Римской империи, при молодом Валентиниане II, начался ряд властителей варварского германского происхождения, на протяжении приблизительно трех поколений они подчиняли империю иноземным влияниям и наконец завладели им. Первым из этих могущественных властителей был Арбогаст, вероятно, какой-нибудь хитрый франк; в 392 г. он умертвил Валентиниана. Движение продолжалось при романском вандале Стилихоне, при Аэции и Рицимере, и закончилось господством наемников Одоакра (476 г.) и остгото-италийским королевством Теодориха Великого (493 г.).

Период паники наступает в эту германо-римскую эпоху, приблизительно в конце четвертого или в начале пятого века. Тогда вновь стали вторгаться восточию-германские племена и отдельные части племен. С севера, из Норики и Реции, из всех верхнедунайских стран в Верхнюю Италию устремляются германцы, и в их числе и вестготские воины из восточно-римской области. В самой Италии наступает полная анархия. По всей стране бродят шайки разбойников, ради защиты от которых организуют частную полицейскую силу. Лишившийся крова и пристанища легко утрачивает под давлением обстоятельств свободу; с ним, пришельцем, обращаются не как с беглым, а как с рабом. В период от 404 до 406 г. вторжения германцев приобретают организованный характер военных походов; главным образом тянутся из альпийских областей остготы; Риму едва удается еще раз сдержать натиск их полчищ.

Но в то же самое время поток восточногерманских народов, преимущественно вандалов, сопровождаемых свевами, квадо-маркоманами и иноплеменными толпами аланов, начинает изливаться в Галлию к северу от Альп. На этом пути переселение нигде не встречает препятствий; народы в течение трех лет бродят между Рейном и Пиренеями, опустошая страну, и в 409 г. вторгаются в Испанию.

Между тем остготы окончательно покинули территорию Восточной Римской империи. В 408 г. их король, Аларих из рода Байтов, потребовал, чтобы Западная империя предоставила ему управление Далмацией, Нориком и областью Венеции, еще раньше он подкрепил аналогичное домогательство вступлением в Северную Италию. Когда требование его не было исполнено, он выступает в поход против Рима, не с целью разрушить империю, а чтобы приобрести там более благоприятные условия существования для своего народа. В этом ему тоже отказывают, и, таким, образом, вестготские походы возобновляются до тех пор, пока Аларих, на пути в Сицилию и Африку, под руслом р. Бузенто, не нашел себе прославленной легендами могилы.

Его народ не пошел далее на юг, после ряда смут он, в 412 г., отступил в. Галлию и временно водворился на юге ее, при крестьянских бунтах, политических притязаниях галльских антицезарей и том запустении, которое оставили после себя вандалы и их союзники. По даже и теперь у вестготов еще не было намерений основать, вопреки желанию законных властей, независимое от империи государство на галльской территории. Король Валлия (415–419) снова вступает, в качестве союзника, на римскую службу; он сражается со своими соплеменниками, вандалами и свенами так же, как и с аланами; желая снискать себе благосклонность Рима, он старается приобрести императору новую провинцию, овладев Испанией. Эти старания доставляют вестготам законное право на оседлость в Галлии. В 419 г. они по договору получают юго-западную часть страны с главным городом Тулузой; как военное, так и гражданское управление переходит в руки короля готов; единственное, что связывает еще новое государство с империей, – это обязательная военная помощь. Но таковая оказана была только один раз, в 421 г., в войне с вандалами, и тотчас же оказалась неосуществимою: готское вспомогательное войско перешло на сторону врага.

Так было основано первое германское государство на римской территории. Это произошло, правда, в конце концов, посредством нарушения договора, но в общем все-таки при терпеливейшей покорности притязаниям Рима, фактически уже утратившим свое основание, и при удивительной готовности подчиниться условиям существования античной мировой империи.

Вслед за возникновением германского государства появились и другие, в Италии и Африке.

В Африку двинулись вандалы и аланы после беспорядочных битв 429 года; в 439 г. они завоевали Карфаген; ближайшие десятилетия были уже свидетелями расцвета нового государства.

Более продолжительны были страдания Италии. По уходе вестготов еще раз возродилась идея о единстве Западной Римской империи. При Валентиниане III (425–455) явился могучим поборником этой идеи патриций Аэций. Он бился на Рейне с бургундами, в Северо-Западной Галлии боролся с революцией багандов, ходил на пиктов и скоттов в Британии, на пиратов в Италии; в целом ряде походов он пытался отнять у свевов Испанию, задержал распространение господства вандалов в Африке и выступил против вестготов, которые, осадив Нарбонну, пытались овладеть Юго-Восточною Галлией. Во всех этих многообразных предприятиях опять действовал единый государственный интерес, хотя центр тяжести империи, по-видимому, находился уже скорее в Галлии, чем в Италии.

Но около половины того же века вторжение гуннов под предводительством Аттилы обратило в ничто все достигнутые успехи, а позорное умерщвление Аэция Валентинианом разрушило всякую надежду на восстановление того, что было сделано в предшествовавшие годы. Правда, после Аэция быстро возвысился до господствующего положения Рицимер, принадлежавший со стороны отца к свевскому, а со стороны матери – к вестготскому королевскому дому, находившийся в свойстве с бургундской династией, и по своим родственным связям, как и по характеру своей деятельности являвшийся истинным сыном этой эпохи. Но достигнуть того могущественного влияния, которым пользовался Аэций, ему не удалось. Галлия осталась самостоятельной; во владении Рицимера перед его смертью (472 г.) оставалась одна Италия. Он был последним римским патрицием в том смысле, какое слово это имело в V веке. Его племянник и преемник Гундобад вскоре нашел для себя более покойным сделаться бургундским королем; наемники Италии – руги, скоры, туркилинги – провозгласили королем Одоакра.

Однако, новый порядок вещей установился только по вступлении остготов. Долго прожив оседло в Паннонии, остготы в 470 г. решили покинуть свою страну. Одна часть народа двинулась, через Италию, в Галлию и подкрепила вестготов, другая пошла через Дунай в Сербию. Отсюда Теодорих Великий, ставший после продолжительных раздоров вождем народа, намеревался сделать нападение на Византию; но дипломатия Восточной Римской империи направила его в Италию. В 489 г. он перешел через Изонцо и после пятилетней войны овладел государством Одоакра; таком образом, в самом сердце империи основано было остготское королевство, и от всей Западной Римской империи остались только небольшие клочки земли во Внутренней Галлии.

Но новый порядок вещей оказался непрочным. В первой половине VI в., в царствование Юстиниана, Восточная империя вновь окрепла и направила весь запас своих сил на борьбу с пришельцами, самовластно водворившимися на западе. Государство вандалов пало, а вслед за ним пало и остготское королевство: большая часть восточногерманских государств исчезли с римской территории. Недолго суждено было просуществовать и вестготскому королевству в Южной Галлии и Испании. Только в первое время оно проявляло энергию; при короле Эйрихе (Eurich, 466–484) завоевана была Испания, а также Галлия до Луары. Затем королевская власть и самое государство пришли в упадок, и мавры в 711 г., при Херес-де-ла Фронтьере встретили уже только тень былого величия.

Государства вандалов и остготов в силу внутренних причин были бы также недолговечны, если бы полководцы Восточной империи не положили преждевременного конца их существованию. Ибо могли ли эти восточные германцы господствовать в странах, имевших перед ними преимущество многовекового культурного опыта? Они были лишь учениками в этом южном мире, и ученики не превзошли учителя. Тем не менее они учились в провинциях не бесплодно, ибо они учились с восприимчивостью духовно одаренных натур; и их воздействию на бессильное поколение провинциалов в немалой степени обязан своим возникновением новый, романский, мир.

Это такая заслуга, которой никогда не забудет германская история. Хотя готы, вандалы, руги, туркилинги и другие восточные племена были потеряны непосредственно для германской культуры, хотя их выделение причинило даже чувствительный ущерб целости национальной территории, но, с другой стороны, их мужественным и самоотверженным посредничеством было предотвращено возникновение той пропасти, которая легко могла образоваться между германской и романской группами европейской семьи народов. Результатом их жизни на юге Европы было то, что германцы могли легко воспринять романское влияние; не всегда видимою, но непрерывною нитью влияние это проходит через пеструю и яркую ткань жизни романских народов. Для нас, немцев, влияние это весьма заметно; до сих пор оно является и обусловливающим, и руководящим фактором германских симпатий к успехам романских наций.

Внутреннее состояние Римской империи далеко не было удовлетворительным в то время, когда на ее территории возникли восточногерманские государства. Обширные страны у западных берегов Средиземного моря, наслаждавшиеся в течение целого столетия миром, к которому они привыкли и который стал для них желанным, лишенные даже самых необходимых регулярных войск, подверглись тяжким испытаниям как раз тогда, когда в государственной и административной жизни начал развиваться упадок сил. Правительственный механизм работал уже с перерывами, произвол чиновников и бюрократическое высокомерие достигли небывалых размеров, и общественные устои расшатались. Не было военно-политической власти для защиты слабого от притеснений сильного. Уже до нашествия германцев воцарились беззаконие и самоуправство.

При таких условиях начали разлагаться общественные организмы провинций, по членам которых раньше еще проходил живительный ток политического участия в местном самоуправлении и в управлении государством. Теперь общество не видело перед собою такого призвания, которое бы объединяло и оплодотворяло его деятельность; ничем не сдерживаемый классовый эгоизм выступил вперед открыто и беззастенчиво, единственным отличительным признаком сословных групп остались, казалось, одни имущественные различия. Лицом к лицу стояли богатые и бедные, сенаторские роды – владельцы обширных латифундий и нищие бродяги; средние классы, производители, исчезли, страшась будущей анархии.

Этим положено было начало регрессу в области народного хозяйства. Все, что напоминало о богатой денежно-хозяйственной жизни лучших времен империи, пришло в упадок: города пустели, и на больших пространствах шли латифундии знатных, подобно маленьким замкнутым царствам. Но вместе с тем новое положение не соответствовало и эпохе натурального хозяйства, устойчивым отношениям землевладения и земледелия. Крестьянин сидел еще на земле помещика по краткосрочному арендному договору, и малейшей недоимки в арендной плате нередко бывало достаточно для его удаления; а рядом с этой постоянно прибывающей и убывающей массой свободных крестьян толпились полчища рабов, возделывавших плантанции и вскоре ставших самым ценным имуществом знатного человека.

Вот при каких обстоятельствах восточные германцы основали свои государства в Южной Галлии, Испании, Италии и Африке. Это было неслыханно смелое дело, которое может быть объяснено только наивностью победителей и теснившей их нуждой.

Уже по своей численности германцы были не в состоянии установить для провинциалов прочных законов и прав. Правда, треть миллиона остготов поселились в Италии, полмиллиона вестготов – в Галлии, правда, и вандалов считали сотнями тысяч; но что значило все это по сравнению с населением провинций, численность которого превышала всех их, вместе взятых, раз в двенадцать? О всестороннем влиянии на завоеванные земли даже при самом тесном соприкосновении между победителями и побежденными, очевидно, нечего было и думать.

Национальный германский вывод из этого взаимного отношения сделали одни вандалы. Они очистили от провинциалов прекраснейшую провинцию Африки в окрестностях Карфагена и замкнулись в ней. Таким образом, возможность смешения наций, казалось, была почти устранена; и, вероятно, вандальская кровь одержала бы верх, если бы распутства юга не отравили ее. Что же касается остальных народов, то они, ребячески придерживаясь фикции Imperium Romanum, давали своим поселениям форму римского военного постоя; даже мятежные наемники Одоакра требовали прежде всего себе трети пашни, полагавшейся римскому воину; на этих италийских третях (землях и усадьбах), отбиравшихся у крупных землевладельцев для надобностей постоя, впоследствии водворены были остготы, а вестготы (как и бургунды) отличались от них только тем, что требовали две трети. Результатом этого своеобразнаго завладения землею была прежде всего вредная разбросанность германских элементов. Мог ли привыкший к жизни среди родичей и товарищей германец влиять на провинциала, оставаясь одиноким? Если цивилизующее влияние восточных германцев все-таки было значительно, то только благодаря чрезвычайно однородной культуре новых пришельцев и, следовательно, совершенно почти однородному воздействию каждого из них, невзирая на всю их разбросанность.

На старые условия провинциальной жизни своеобразная форма захвата должна была, напротив, оказать благотворное влияние. Благодаря разделу земли возникло в некоторых случаях вредное дробление, но зато немало латифундий также были разбиты и раздроблены; а сельские занятия победителей, так же, как их неведение городской жизни, должны были направить экономическую жизнь провинции на путь натурального хозяйства.

Но все эти изменения и влияния были недостаточно сильны для того, чтобы существенным образом видоизменить социальную группировку провинциального населения. Различие между богачом и бедняком оставалось во всем своем безотрадном виде, и германцы, быт которых, за исключением разве вандалов, отличался преобладанием общей свободы и зачаточным состоянием дворянского сословия, погрузились в бездну векового общественного разложения. Эта бездна поглотила сословие свободных, возросшее еще на почве хозяйственного коллективизма; тщетно уже в VI в. Теодорих Великий и энергичные короли вестатов, а впоследствии – Карл Великий разыскивали средства к спасению. В то время как древний сакс пятого века еще представлял себе Христа начальником дружины, окруженным свитой апостолов, а самого себя считал свободным членом христианского воинства, вестготский крестьянин уже за много столетий раньше представлял себе Спасителя в виде лендлорда или римского поссесора, который, как патрон, заботился о спасении своих бедных клиентов. И вскоре законодательство новых государств отказалось допустить какое бы то ни было примирение между старой свободой германцев и свободой вольного провинциального крестьянства. Король остготов очень скоро начал обращаться с членами древнего свободного сословия как с имперскими подданными, удел которых – слепое повиновение; всякое политическое значение общей свободы рушится, народное собрание, высший орган государственного устройства самодержавного племени, перестает созываться; оно появляется вновь, но уже бесполезно, среди ужасных содроганий народной души, незадолго до разрушения империи. В вестготском же королевстве о народном собрании как о законном органе государственнаго строя нет даже и речи; уже в очень раннюю эпоху законы, проникнутые римским духом, подчиняют свободного человека хитросплетенной казуистике телесных наказаний, а низкое звание при случае является основанием к усилению кары.

Так пало во всех государствах, кроме королевства вандалов, сословие свободных, являвшееся представителем старого политического строя; члены его стали клиентами и колонами у знатных и сильных людей; их и римских бедняков в провинциях постигла одна и та же участь.

От такого крушения спаслось, без сомнения, германское дворянство новейшего происхождения, получившее свое звание или на службе короля, или благодаря чрезвычайной удаче в приобретении поземельной собственности; и это дворянство во многих случаях успело слиться с родовым дворянством пришлых германских племен. Но обе его составные части утратили свой германский характер.

Провинциальная аристократия окрепла в течение тех веков, когда она заведовала общественными делами; в ней развились упорство и эгоизм в тот длинный ряд десятилетий, когда она была предоставлена собственным силам при защите своего имущества и положения во время анархии. Этот характер она принесла в качестве «утреннего подарка» (Morgengabe) новым государствам и смело утвердила его на широком основании своего богатства. Новая государственная власть, великая только в своих военных распоряжениях и, напротив, нерешительная перед бесчисленными задачами традиционного, всеопекающего управления, нигде не отваживалась существенным образом затронуть положение этой аристократии. Частью она льстила ей, проникнутая наивным удивлением перед классическими складками сенаторской тоги и искренним благоговением перед старою римской образованностью, так было особенно в Италии; частью избегала соприкосновения с этим всесильным сословием в силу неуверенности и робости и старалась, по крайней мере местами, ослабить его влияние: так было в государстве вандалов. Но германскому дворянству нигде не удалось занять рядом с этою аристократией самостоятельного положения. Общественная власть старалась обращаться с ними одинаково, никому не отдавая преимущества; но сенаториалы в глубине души с брезгливым презрением смотрели на этих варваров, одетых в шкуры и говоривших на ужасном северном наречии. Примирение не состоялось; провинциальная аристократия вырыла могилу германскому дворянству.

Она же вырыла могилу и германской королевской власти в этих государствах.

Оставшись единственною значительною представительницей древней Римской империи, провинциальная аристократия, уже вследствие одного этого, являлась силою, превосходившею германскую королевскую власть, потому что короли варваров далеко не освободились от духовной зависимости своей от идеи Римской империи. Эта старая империя временами проявляла свою все еще импонирующую деятельность. Если грубым личностям из числа властителей случалось направлять, по прихоти, к одной какой-нибудь цели неспособные к сопротивлению, разрозненные и измельчавшие силы государства, то они даже на территории Восточной империи достигали результатов, сообщавших блеск их ложному величию, – блеск, за который приходилось расплачиваться несказанными бедствиями. Германские короли в большинстве случаев не постигали сокровеннейших условий положения вещей. Впоследствии магометане, фанатически проникнутые своими жизненными идеалами, разрушительным ураганом пронеслись над этими выбеленными могилами. Но германцы с постоянством, заслуживавшим лучшей участи, чтили минувшее величие и преклонялись перед ним даже среди его упадка. Остготские короли чеканили золотую монету только с изображением императора, и впервые Готила во время своего наибольшого могущества самостоятельно велел чеканить серебряные и медные деньги. Вестготы удалились от византийского типа монеты также лишь в начале VII в., и даже король вандалов Гильдерих еще чеканил монету с именем императора.

Уже одно это отношение к римской государственной идее должно было оказаться выгодным для древней местной аристократии; в лице ее чтили, так сказать, живой остаток империи. Поэтому ее привлекли к участию в управлении, льстили ей и старались подражать ей в достоинстве обращения и манерах.

И благо было тому государству, где короли удержали по отношению к этому дворянству всю полноту власти, принадлежавшей императорам, как это имело место в остготском королевстве; здесь Теодорих и его преемники издавали распоряжения, имевшие силу закона, совершенно еще в духе былого личного абсолютизма; а Кассиодор, гордый секретарь из рода Анициев, обосновал легитимность династии Амалов, приписав им происхождение от старинного классического королевского дома гетов. Не то у вестготов: здесь короли очень скоро подпали неограниченному влиянию властолюбивого дворянства; они издавали распоряжения и законы не иначе как с согласия знатных; и действия королевской власти до такой степени связаны были этою аристократией, что король Киндасвинт (641–652), снова попытавшийся освободить центральную власть, должен был, чтобы настоять на своем, наказывать конфискацией имуществ, ослеплением и смертью не только всякое покушение на преступление против величества со стороны аристократов, но даже эмиграцией палатинов, предпринимаемой с враждебною целью.

В общем, германская королевская власть оказалась слишком слабо устроенной для тех задач, с которыми она столкнулась на чисто римской почве. Уже существовавшее у древних германцев соединение выборного начала с наследственностью королевского достоинства не удовлетворяло новым условиям. Оно удержалось только в недолговечном королевстве остготов; у вестготов развилась почти свободная выборная система, и из тридцати пяти королей семнадцать умерли от руки убийц. У одних вандалов, благодаря стараниям их великого короля, Гейзериха, было создано учреждение сениората, устанавливавшее порядок престолонаследия, разумно приспособленный к положению дел в провинциях; но их государство пало вследствие разрушительного стихийного влияния слишком жаркого южного климата, расслабившего население. Да и как могла действовать при таких трудных условиях королевская власть, совершенно подточенная в самом [корне] – в обеспеченном преемстве престола? Как могла она создавать от нее одной зависимые орудия своей воли? Как могла она задержать процесс общественного разложения и излечить от того недуга, которым, были поражены завоеванные провинции?

Задача эта не только не была выполнена, но она не была и понята. Повсюду продолжало существовать прежнее римское управление, и даже должности замещались по большей части только римлянами; а непосредственно рядом с этой администрацией было поставлено германское военное управление, служившее мирным и военным нуждам германцев. И подобно тому, как уживались рядом эти разнородные власти, и в руках короля совмещались германская королевская власть (Bann[92]) рядом с военной властью (Imperium) цезарей. Во всех правах и функциях была двойственность, от которой могли произойти лишь путаница и произвол.

И этот компромисс отнюдь не удовлетворял потребностям германцев. Последние не были знакомы с городской жизнью, им чуждо было управление, сосредоточенное в центрах денежного хозяйства; их туземные государства знали лишь одно чисто сельское разделение на округа. Новые государства удержали римское административное деление с центральными пунктами в городах; сохранились даже муниципальные организации, уничтоженные в вестготском королевстве лишь магометанами, а в Италии – вторжением лангобардов.

Далее, в низших сферах жизни германцам известно было лишь товарищеское самоуправление в круге их хозяйственных, правовых и даже политических интересов; в провинциальных же областях сохранились из римской эпохи начальственная опека над самыми ничтожными проявлениями публичной жизни, сохранилось многовластие абсолютизма: разница была лишь та, что прежде система эта была регулирована, ныне же она проявлялась при временных столкновениях, действовала произвольно, и чем дольше, тем больше простора давала власти дворянства.

Такое положение дел с германской точки зрения было в высшей степени неутешительно. Размеры той власти, которою были вооружены германские короли, были совершенно недостаточны даже для продолжения римской правительственной системы; еще менее достаточны были они для того, чтобы твердо руководить социальным развитием в интересах государства. Дворянство удержало верх над центральною властью, и под его господством совершенно исчезла самостоятельность средних и низших классов. Германская народная свобода стала смутным воспоминанием прошлого; германец эпохи переселения спустя немного поколений перестал существовать как политический элемент исторического развития.

При таких обстоятельствах является вполне понятным, что восточногерманские государства, возникшие на римской территории, оказались неспособными устойчиво осуществить германские политические идеи.

Тем не менее время царствования, по крайней мере остготских и вестготских, королей не лишено было значения для распространения германского взгляда на государство, если мы при этом примем во внимание позднейшее будущее их народов и стран. Восточногерманские государства, усвоив себе, хотя и несовершенно, административный механизм, а также правовые и культурные цели Римского государства, воспрепятствовали тому упадку, который грозил быстро наступить в народном хозяйстве провинций и в зиждущейся на нем социальной группировке. В Италии при остготах королевские домены, не находившиеся в казенном управлении, сдавались в аренду на началах денежного хозяйства; Теодорих заботился о безопасности ярмарок, понизил портовые пошлины, приказал восстановить разрушившиеся торговые дороги; и везде получился, по крайней мере для правительственных нужд, cursus publicus императорской эпохи. Таким образом, торговля в новых государствах падала медленно; сирийцы и евреи Востока все еще появлялись с своими товарами на испанских и гэльских рынках. И короли даже законодательным путем пришли на помощь денежному хозяйству в его борьбе за существование. В Италии сделана была попытка путем административных распоряжений создать, в противовес германскому принципу личного права, особое земское право, имевшее в большинстве случаев римский денежно-хозяйственный характер; в вестготском королевстве германское судоустройство было отменено, и римские юридические компендии заменили, в виде нового государственнаго права, германский обычай.

Благодаря этим мерам старое денежное хозяйство умирало очень медленно, сливаясь с распространившимся натуральным хозяйством, оно образовало вместе с последним тысячи смешанных форм и таким образом продлило свое существование до восьмого и даже девятого века – до той эпохи, когда восточногерманские государства Южной Европы давно распались, уступив свое место мировому господству франков.

Но именно эта перемена вызвала на юге своеобразный и благоприятный поворот в судьбах германских государственных идей. В то время как восточногерманская государственная власть, сама по себе в политическом отношении бесплодная, задерживала, насколько это было в ее силах, упадок римского строя в своих областях, во Франции, на почве, испытавшей сильное германское влияние, новая культура, основанная на натуральном хозяйстве, успела отлиться в определенные социальные и политические формы, явно отмеченные германским характером. Таким образом, как внутренние учреждения франкского королевства, так и характер его центральной власти доставили ему преимущество перед более южными странами, которые, наконец, и подпали, в большей или меньшей степени, под влияние экономического и социального строя, водворившегося на севере. И когда Южная Галлия, а также Италия были покорены франкскими королями, заимствование франкских правительственных форм явилось в высшей степени своевременно для увядавшей культуры этих стран. Франкское судоустройство, так же как франкский государственный строй, в том своеобразном виде, какой придала им реформа Каролингов, торжественно водворились в покоренных южных странах. Таким образом, франкский политический строй приобрел влияние на политическое развитие средневекового европейского мира почти во всей его совокупности, потому что учреждения этого строя с берегов Франции и лангобардской Италии были перенесены, особенно норманнами, еще дальше – в Англию и Южную Италию, даже в Сицилию и Иерусалим и вообще на христианский Востока XII и XIII веков.

Гораздо непосредственнее, чем государственная идея восточных германцев, влиял их нравственный и духовный мир на провинциалов Римской империи. Правда, в религиозной области и здесь было немыслимо какое-либо влияние, и даже только соглашение, языческое германское мышление, насколько оно еще сохранилось, – а это, относительно вестготов, именно и подлежит сомнению, – подпало под власть той мрачной массы суеверий, которая образовалась как осадок бесчисленных религиозных систем, существовавших в Римской империи, и исчезло в этом хаосе, не оказав никакого плодотворного влияния. Как христиане же, германцы были арианцами; обращение еретическою проповедью Вульфилы и его учеников исключало всякую возможность сближения с ортодоксальным католицизмом Запада. Так возникла рознь, которая со стороны вандалов и остготов не прекращалась никогда, а вестготы положили ей конец только во второй половине VI века, безусловно присоединившись к ортодоксии. Невозможно отрицать, что, вместе с арианством вестготов, угасла также и самостоятельность германцев в религиозной области. Но все-таки это учение, обособив восточных германцев, тем самым долго поддерживало в них духовную свободу и таким образом облегчило им духовное влияние, если не в религиозно-церковной, то в иных сферах их жизни.

Это заметно даже в сфере искусства. Восточные германцы принесли с собою только обильную формами национальную орнаментику и унаследованную от предков виртуозность в металлургическом деле. И та и другая сохранились и приобрели влияние на произведения, по крайней мере, африканского и италийского искусств; только в Испании они, по-видимому, исчезли бесследно; по крайней мере, знаменитые короны короля Рекесвинта (Rekkesvinth) и другие вестготские украшения не носят на себе ни малейшего национального отпечатка и заключены в неподвижные формы римско-византийского искусства. В Африке, напротив, оружие и барабаны из вандальских мастерских пользовались славою, а в Италии произошло смешение классических и германских орнаментных форм, чему лучшим примером служит надгробный памятник Теодориху Великому.

Но эта строгая верность отечественному стилю и национальным приемам в искусстве не помешала германцам признавать неизмеримое превосходство классического искусства. О сохранении его священных остатков величайший из королей Италии заботился больше, чем ничтожное поколение римских эпигонов; в Риме и в Равенне Теодорих назначил особых хранителей для памятников искусства; он ассигновал ежегодный фонд на восстановление римских зданий.

Как в области искусства, так и в языке и в литературе сказалось это особое положение и влияние восточных германцев. Они долго держались национального языка, это обусловливалось существованием отдельного германского богослужебного языка при арианстве, а также необыкновенными восприимчивостью и пластичностью германских наречий для обозначения новых культурных понятий – качества, которые, несмотря на прочно сложившееся расчленение частей речи и синтаксиса, обнаружились на деле уже в эту раннюю эпоху. Вестготское наречие, ближе нам знакомое благодаря Вульфиловой Библии и ее литературе, еще до Великого переселения народов заимствовало из греческого и латинского языков множество чуждых элементов, как то: технические выражения по виноделию, некоторые выражения военно-служебного обихода, более развитого народного хозяйства и большего домашнего комфорта. Таким образом, вестготское наречие было хорошо подготовлено к восприятию богатого мира понятий, существовавшего на юге; и, вероятно, это наречие долго еще слышалось в Испании и Южной Франции, вероятно также, что речь остготов и вандалов раздавалась в Италии и в Африке до тех пор, пока не исчезли с лица земли эти народы. Относительно вестготского языка это доказывается уже немалым количеством выражений, употребляемых в повседневной жизни и перешедших в испанский и южнофранцузский язык из германского источника, для остготского языка, как книжного, развился даже особый курсивный шрифт; а язык вандалов, может быть, звучал еще в жалобных песнях королевскаго певца Гейламира (Geilamir).

Остатков литературы до нас, конечно, не дошло; то, что писалось, имело, вероятно, по большей части, теологическое содержание и после победы, одержанной ортодоксией, затерялось.

Но языком общественной жизни, за исключением, может быть, военной, был, конечно, латинский; его можно было слышать во всех купеческих конторах, он употреблялся во всех торжественных грамотах, и естественно поэтому, что все знатные германцы хоть поверхностно понимали этот язык. Но тот, кто претендовал на утонченную образованность, учился также и греческому, все еще всемирному языку стран, окаймлявших Средиземное море; Амаласвинта (Amalaswintha) свободно говорил по-гречески, так же как и по-латыни, а Теодагад (Tteodahad), в часы, свободные от правительственных трудов, изучал сочинения Платона.

Родная речь не была, однако, забытою, по крайней мере среди остготского и вандальского дворянства, даже литературный вкус и обычай, по-видимому, остались национальными. Так было, во всяком случае, у вандалов. Когда поэт Эмилий Драконций воспевает чужих героев, – вероятно, восточноримских, – это навлекает на него немилость короля Гунтамунда (Gunthamund), который тяжко наказывает поэта и держит его в заключении до тех пор, пока тот, раскаявшись, дает обещание воспевать короля: такое высокое значение придавал король – этот истый германец – посмертной славе, даваемой песнями поэта.

Но рядом с такими, вероятно, разрозненными, стремлениями, в государствах восточных германцев наступил, вызванный исключительно римскими влияниями, вторичный расцвет римской мировой литературы. Она отличалась, однако, вполне провинциальиым характером: в своих явлениях она не обусловливается возникновением и судьбами германских государств и живет исключительно римскими интересами, видоизменяющимися только по форме в разных местах. Наименее ясно охарактеризованная в Италии, кокетливая и переполненная громкою риторикой в стране вестготов, в Африке энергичная и склонная к пламенному пафосу, эта литература, в период своего высшего развития, принадлежит, преимущественно, к теологической области; Фульгенций, Боэций, Кассиодор; Орозий, Тертулиан; Аполлинарий Сидонский – вот наиболее славные ее имена. В Италии уже при остготах, немногим позднее в Южной Галлии и Испании литература эта приходит в совершенный упадок и разменивается на составление компендиумов и фабрикацию словарей и таблиц, она передает в сокращенной форме духовные богатства классического мира Средним векам и, несмотря на свою сухость, приобретает, благодаря своим посредническим услугам, такое значение для позднейших времен, которое не соответствовало ее внутренним достоинствам; этот период упадка имеет своим типичным представителем Исидора Севильского.

Но язык этой литературы и в лучшие ее времена является уже несвободным от германского влияния; раздаются жалобы на германизмы; Аполлинарий Сидонский весьма часто пускает в ход аллитерацию, а Седулий первый систематически употребляет рифму, – этот внешний прием поэтического творчества будущего.

Но что значили все эти эстетические влияния в сравнении с тем бесконечно более сильным импульсом, который был дан нравственному развитию провинциалов германскою иммиграцией!

У вестготов перед их вступлением в Римскую империю царил еще во всей своей силе древний родовой строй; об этом свидетельствует язык Вульфилы; у него sibja (sippe, род) еще означает родство и мир. В подобном же состоянии находились, вероятно, и другие восточногерманские племена. И вот эти восточные германцы, как некогда германцы Цезаря и Тацита, селились все еще родами и хозяйственными единицами в завоеванных странах: неизбежными результатами этого было то, что они сохранили массу национальных нравственных воззрений, которые в индивидуалистическом строе мышления распадавшегося провинциального общества должны были возбуждать множество своеобразных отголосков и противоречий. Этому содействовало еще то, что первоначально смешанные браки между провинциалами и германцами, по-видимому, были редки; по крайней мере, в вестготском королевстве, воспрещение браков между провинциалами и варварами, установленное еще в римскую эпоху, не было отменено до царствования короля Реккесвинта (Rekkeswinth, 649–671).

И в самом деле, влияние основанных на родовом строе нравственных понятий германцев в среде более цивилизованного провинциального населения было громадно: везде был распространен институт родовой мести; в Южной Франции евреями вспомнились даже слова: «Око за око и зуб за зуб». Вместе с тем родовой элемент германского судопроизводства повсюду выдвигается вперед и различными путями проводится в жизнь; соприсяжничество, процессуальная самозащита за поручительством рода вообще получают широкое развитие, по крайней мере, в королевстве вестготов.

Усилением родового союза оказано было несомненное влияние и на устройство германской семьи и брака. Тогда как географические имена германского происхождения во всех трех восточногерманских государствах встречаются чрезвычайно редко, имена лиц сохраняют германскую окраску; правда, сами германцы принимают греческие и римские имена; уже Теодорих Великий и еще раньше Одоакр называют себя также Флавиями; но стоит только вспомнить, что такие распространенные германские имена, как Альфонс и Родриго, имеют германское происхождение, чтобы признать, даже по отношению к восточному королевству, необыкновенное влияние германской семьи и брака.

Раньше мы уже показали, каким образом влияние это должно было проявиться. Оно внесло в понятия обоих полов романтический элемент поклонения женщине, впоследствии отличавший средневековую эпоху; оно же, своими результатами, соединившимися с влиянием христианских воззрений, в немалой степени способствовало возрождению романских нравов.

И не только влиянию родового союза, но даже идее товарищества, принесенной германцами, суждено было получить значение в провинциях. Восточные германцы вступили в свои государства, организованные по сотням; они явились в качестве воинов-завоевателей. Такая организация требовала, чтобы они, водворяясь на новых местах, дали своим поселениям форму марки. Но при существовавшей в империи густоте населения это было невозможно; нигде не оказалось свободных мест для устройства товарищеских поселений в больших размерах, а с другой стороны политический характер завоевания вел к необходимости продолжительного постоя по римскому воинскому образцу. Таким образом, применить германский порядок распределения угодий было очень трудно; даже и теперь система гуфов простирается на юге только до центра нынешней Франции.

Несмотря на все это, германцы крепко держались, по крайней мере, понятий товарищества и соседства; и даже идея коллективной собственности не вполне исчезла. В вестготском королевстве, где все германское вообще продержалось наименее долго, германец, водворенный на квартиры в двух третях угодий, и римский собственник остальной трети делят между собою только пахотную землю; а луг и лес остаются в их общей собственности. Но этом же королевстве соседи все еще рассматриваются как родственники и взаимные наследники, соседские отношения существуют только для данного места: одним словом, соседство все еще является точно определенным юридическим выражением германского общественного права (Genossenschaftsrecht).

Было бы благодарною задачей проследить и дальше за историей влияний, оказанных германцами на южные страны. Конечно, немецкая история должна установить только начальный период этого влияния; что же касается дальнейших его судеб, едва ли возможно в этом отношении многое извлечь из исследований, имеющихся в романских литературах. Вероятно, однако, что следы этого влияния сохранялись долго.

Конечно, они проявились не везде с одинаковою отчетливостью. Королевство вандалов очень скоро распалось, и прежде чем оно было разрушено Восточной империей, чрезмерно роскошный образ жизни уже подорвал в населении силу германских нравов и германского духа. В Карфагене особый tribunus voluptatum заботился об общественных играх; любовь к роскоши была широко распространена в частных собраниях; шелковые платья, золотые украшения, роскошь попоек и пиров изнежили дворянство; половые излишества пользовались широкою терпимостью. Вандалы совершено предались утонченным соблазнам перезрелой римской культуры – и это их погубило.

В вестготском королевстве дело обстояло иначе. Тогда как в Африке королевская власть достаточно окрепла для того, чтобы одержать политическую победу, если бы тому не воспрепятствовал наступивший нравственный и социальный упадок – испано-галльское королевство медленно умирало вследствие слабости центральной власти, вследствие эгоистически направленного преобладания римской, преимущественно духовной, аристократии. Правительству не удалось отстоять германский характер государства, а это повредило также социальному и нравственному влиянию победителей. Готское законодательство уступило свое место римскому праву, готская народная свобода – крупному римскому землевладению, готский язык – новосозданным романским наречиям. В начале VIII в., когда королевство было разрушено, баски и кельты, римляне и аланы, свевы, вандалы и готы стояли рядом, еще ничем не соединенные между собою, образуя нестройную толпу, над которою и простерлось, одновременно разрушая и созидая, семисотлетнее господство мавров.

Наконец, остготское королевство в Италии постигла незаслуженная им участь: оно было разрушено войною. Но и Восточной империи не суждено было долго владеть этой страной. Спустя четыре поколения после побед Велизария и Нарсеса, появилось новое племя германских завоевателей, и под лангобардским влиянием в Италии образовалась национальность, более богатая германскими элементами, чем в какой-либо из южнороманских стран.

Переселение восточных германцев, приведшее к возникновению трех государств у западных берегов Средиземного мора, рассеяло чары неприкосновенности империи. Вместе с тем оно косвенно открыло и западным германцам новые перспективы. Укрепления на Рейне и Верхнем Дунае теперь лишились своих гарнизонов, Британия обратилась в полузабытый внешний пост империи: весь запад открылся пред народами Германии, а на востоке, по ту сторону Эльбы и Богемских гор, вследствие выселения значительных масс народа, тоже образовалось свободное пространство. Западные германцы начали передвигаться по обоим этим направлениям.

В Галлию пробрались франки и алеманны (Alamannen), франки основали здесь будущее германское государство Меровингов, о чем будет речь в следующей книге. Британию и соседние побережья Северного моря рано стали посещать племена ингвеонского происхождения, как например, хавки, которые (особенно в правление Марка Аврелия 161–186 г.) тревожили берега римской провинции, Бельгии. Около половины V в., когда римская власть в Британии начала ослабевать и открыто осмеивалась пограничными северо-западными племенами пиктов и скотов, участились походы с германского берега Северного моря, англы, саксы и фризы наперерыв переправлялись за море; в конце первой и в начале второй четверти VI в. можно было считать, что остров перестал быть римской провинцией и перешел в их руки.

Приблизительно около того же времени на противоположном полюсе германского мира, на верхнем Дунае, стали распространять свою власть западные германцы из страны бойев (Bojer) – позднейшие баварцы (Bajern), – маркоманского и частью восточногерманского происхождения. Они овладели пространством между Лехом и Энсом, проникли в горы до Зальцбурга и обложили данью романское население страны, как например, валахов. Позднее – вероятно, уже во второй половине VI в., – они достигают Тироля и, таким образом, окончательно запирают великие юго-восточные дунайские ворота, через которые в течение V в. излилось на запад такое множество народных потоков.

В числе этих потоков был один, судьбами которого долго определялось значение и распространение отдельных народов в странах, лежащих между Дунаем и Вислой: мы говорим о нашествии Аттилы. Прежде чем Аттила погиб в Истрии (453 г.), он подчинил своей власти некоторые из этих стран, а именно, государства двух западногерманских племен, гепидов и герулов. Но после его смерти порабощенные племена восстали и их государства снова усилились. Гепиды удержали свою главную силу на Тисе, герулы утвердились на Мораве до верхнего течения Тисы и подчинили себе лангобардов, которые пришли сюда, отделившись от западногерманского племени свевов.

Но в конце V в. или в начале VI в. лангобарды восстановили свою независимость, прогнали герулов из их страны и спустя еще одно поколение передвинулись дальше на юг, в Паннонию; отсюда их привлекала к себе Италия, куда они и направились, предварительно разрушивши (567–568), с помощью аваров, государство гепидов.

Таким образом, страна между Эльбою и Вислой, находившаяся прежде во власти восточных германцев, теперь была открыта нападению чуждых племен. Уже с давнего времени она была лишь редко населена остатками переселявшихся народов; германцы назвали ее Mauringaland – страною дикорастущей щетинницы[93] – одиноко выселявшиеся племена все еще до VI в. считали ее своею родиной и собственностью.

Но когда авары нашли себе место на юго-востоке Европы, когда пали государства гепидов и герулов, восточные соседи уже без боязни вступили в эту опустевшую германскую страну.

Славяне, исстари жившие по правому берегу Вислы, теперь переправились через реку и, идя по следам отдельных пионеров, наводнили обширные области нынешней Северо-Восточной Германии, а также Силезии и Богемии. Принадлежа еще по культуре своей к родовому строю, беспокойно шатаясь небольшими группами по стране, они были мирными соседями немецких западногерманских племен до эпохи VIII в. и IX в., когда подготовилось новое распространение германского мира на востоке.

Если мы бросим общий взгляд на эти перемены, происходившие на востоке в V и VI вв., если припомним также одновременно происходившие перемены на западе и чрезвычайные передвижения восточных германцев на юг, вызвавшие эти перемены и составившие их основу, то в общем получится картина перемещения германского мира в пространственном и иных отношениях – перемещения, открывшего дальнейшим судьбам отдельных народов совершенно новые горизонты.

Отныне Британия стала навсегда достоянием германцев. Ингвеонские племена англов и саксов, исстари и по настоящее время отличающиеся особенным консерватизмом, целиком перенесли свою родину в новую, обетованную землю; язык и поэзия, право и нравы остались германскими; даже германская обработка железа и бронзы была удержана и водворена, несмотря на превосходство провинциальной культуры. Эти германские племена не отдались в неволю римскому духовному миру, хотя они и чтили его; они относились к нему, как к культуре чуждой и далекой; поэтому на британской почве всего раньше наступило возрождение классической древности.

Подобным же образом и лангобарды овладели Италией; как право их отличается чисто ингвеонским характером, несмотря на верхненемецкий язык, точно так же вся их культура обнаруживает близкое родство с нижнесаксонской и англосаксонской; каждое из этих трех племен сохраняет на себе отпечаток общей родины, лежавшей у низовьев Эльбы.

Условия, при которых лангобарды распространили свою власть в Италии, были, правда, несравненно менее благоприятны, чем те условия, которые существовали на Британских островах. Уже народы Одоакра поселились, главным образом, только в Верхней Италии, равным образом остготы жили только в Верхней и Средней Италии и, кроме того, в Далмации и Савии; так что германскими центрами были Верона и Равенна. Лангобарды также недалеко ушли за эти пределы; их народность отнюдь не проникла во все важнейшие области Италии; ускользнули, главным образом, юг и юго-запад. Притом они не селились так плотно, как англосаксы в Англии или даже как восточные германцы в древних государствах по берегам Средиземного моря. После ряда мятежей, имевших место в последние десятилетия VI века, каждому лангобардскому воину был наконец указан землевладелец, который должен был уплачивать ему подать в размере одной трети плодов своего хозяйства; германец-завоеватель не был обязан лично заниматься возделыванием этой трети. Это повело к тому, что значительное большинство Лангобардов отказалось от сельской жизни и обеспеченное в своем существовании платежами романского половника, переселилось в города. Но как должна была повлиять на них римская городская жизнь? Тогда как их дворянство и стремившаяся к власти часть сословия свободных развились в великие городские аристократии, они должны были сделаться в конце концов просто ослабленными представителями старой культуры.

Но эти последствия обнаружились только в позднейшую эпоху, целые века победители гордились своим лангобардо-германским происхождением, хотя и не пренебрегали преимуществами классического образования; и лангобарды дольше, чем готы и вандалы, оставались чужеземцами в глазах римлян. К тому же лангобардов поддерживал постоянный приток германских племен, шедших с севера; прибывали алеманны, баварцы и франки; англосаксы часто поселялись в стране, когда путешествие к святым местам приводило их на юг: в Верхней Италии, в конце IX и в начале X в., поземельная собственность, по-видимому, находилась преимущественно в руках алеманнов и франков. А вскоре наступило то новое усиление германских элементов, которое целые века поддерживалось политикою германских императоров.

Но прежде чем началось действие этих новых комбинаций, лангобарды уже основали в самом сердце империи наиболее немецкое из всех романо-германских государств.

Путем законодательства, в которое не допускали италийских элементов, при помощи системы управления, в котором высшие должности были замещаемы исключительно лангобардами, создавалась сознательно-германская государственная жизнь; даже социальные отношения определялись и перерабатывались в духе немецкого права. Эта многосторонняя деятельность, продолжавшаяся более столетия, долго еще оказывала господствующее влияние даже в то время, когда новые завоеватели, из рода Каролингов, не руководствовались уже подобно лангобардам в своей правительственной деятельности, различием национальных типов, а учредили общее законодательство для всех жителей без различия племени.

Вообще могло казаться, что приобретение Англии и Италии, около конца VII и в начале VIII в., явилось возмещением за утрату германцами страны между Вислою и Эльбой. Но вследствие подобного, так сказать, обмена земли и родины условия германского исторического развития совершенно изменились. Балтийское море в начале нашей эры было собственно германским морем, посредником, несомненно, оживленных сношений между восточными и северными германцами, а также их сношений с иноплеменными эстами и финнами; теперь же южные берега его перешли в руки славян, и северные германцы, с этой стороны, казалось, навсегда были отрезаны от соплеменников. Зато, правда, приобретена была Британия, а западногерманское племя саксов давно уже распространилось от истьев Эльбы до западных берегов Норвегии[94]: казалось, Северному морю предстояло возместить сношениями с западными германцами то, что было потеряно со стороны Балтийского моря. Но прошли века, прежде чем новые отношения оживились; еще больше времени прошло, пока эти сношения стали мирными; и только во второй половине Средних веков, кроме Северного моря, и Балтийское также стало опять немецким.

Между тем восточные германцы давно потеряли свое значение, и самое имя их было забыто. Деятельные и духовно одаренные племена готов, вандалы и герулы, и многие другие восточногерманские племена не имели никакого значения для возникших впоследствии германских народностей и государств. Может быть, восточногерманское племя варанов (Wariner) вошло в состав тюрингского племени; а герулы, руги и скиры – в состав баварского; но, в общем, современный германский народ не имеет ничего общего с восточногерманскою группой. И на романской почве восточным германцам также не удалось создать что-либо прочное. Оба готских королевства и королевство вандалов распались; бургундское королевство, пока оно сохраняло свою самостоятельность, с каждым десятилетием все более принимало западногерманский характер. Мы не можем с точностью указать причины этой, повсюду повторяющейся, несамостоятельности; вероятно, она обусловливалась полною оторванностью от почвы, от родины, слишком резким различием между полукочевым бытом завоевателей и дряхлою цивилизацией покоренного населения, а также, может быть, чрезмерною податливостью и пластичностью духа восточных германцев.

Выгодные последствия великого потрясения, вызванного восточными германцами на римской территории, достались, во всяком случае, западным германцам. Владычествуя от Эльбы до пограничного вала Шотландии и от Северного до Тирренского моря, они были теперь вершителями германских судеб. Если за пять веков перед тем сердце германской нации билось на Эльбе – там, где священная роща семнонов ежегодно соединяла свевские племена для поклонения богам, – то теперь средоточие германского владычества передвинулось далеко на запад, в нижнерейнские земли, в области Мааса и Шельды.

Врагом германцев все еще оставалась империя; войска Восточной империи разрушили вандальское и вестготское королевства; теперь они угрожали южной позиции западных германцев, италийскому государству лангобардов. Но в тылу мировой Восточно-римской империи поднялся новый грозный враг – ислам. Защищенные на востоке Византией, германцы должны были ожидать его нападения с юга и запада.

Из этого положения вещей возникли всемирно-исторические задачи маленького племени салических франков, жившего на Рейне, Маасе и Шельде. Оно разрешило эти задачи, основав Франкское королевство, в которое вскоре были включены обломки восточногерманских политических организмов Бургундии и Южной Франции; оттеснив арабов назад, в Испанию; наконец, завоевав лангобардскую Италию и успешно защитив ее от византийских притязаний.

Статуя Пифея в Марселе

Посидоний. Римский бюст

Зигфрид в кузнице. Старинная гравюра

Бронзовые предметы гальштатского периода

Макет поселения гальштатского периода

Ритуальный шлем. Латенская культура

Шлемы и мечи. Латенская культура

Германцы бронзового века. Художник В. Петерсен

Германцы в начале нашей эры. Историческая реконструкция XIX в.

Цезарь и Ариовист. Художник И.-Н. Гейгер

Римляне разоряют германское поселение. С колонны Антония

Маркоманы и квады. Художник А. Макбайрд

Франкские воины. Художник А. Макбайрд

Победа Мария над кимврами. Художник С. Альтамура

Тевтоны проходят мимо римского лагеря. Старинная гравюра

Вальгалла. Художник Э. Деплер

Один и волк Фенрир, Фрейр и Сурт. Художник Э. Деплер

Поклонение богине Нерте. Художник Э. Деплер

Хель. Художник Э. Деплер

Прощание Арминия с Туснельдой. Художник Й. Герц

Германский тинг. Прорисовка с колонны Марка Аврелия

Германик перед разбитыми легионами Вара. Художник Л. Руайе

Зигфрид и Брюнхильда. Художник Ч. Батлер

Веледа, пророчица немцев. Художник Х. Шерр

Амаласвинта (предположительно). Античный бюст

Вотивная корона короля Рекесвинта

Король Киндасвинт. Художник Х. де Барроэта

Король Валлия. Старинная гравюра

Теодагад. Изображение на монете

Гунны грабят римскую виллу. Художник Ж. Рошгросс

Готы переправляются через реку. Художник Э.-В. Люминэ

Боэций. Средневековая книжная миниатюра

Кассиодор. Средневековая книжная миниатюра

Исидор Севильский. Художник Э.-Б. Мурильо

Павел Орозий. Средневековая книжная миниатюра

Ромул Августул складывает знаки императорской власти перед Одоакром. Старинная гравюра

Руины римских пограничных укреплений. Современный вид

Римская средиземноморская держава в середине II в. до н.э.

Административное деление Римской империи в IV в.