Переговоры в Айгуне, в маленьком городке на правом берегу Амура, в ямыне местного амбаня. Ямынь[3] с гнутыми крышами и с разными головами зверей по коньку обнесенный глинобитной стеной с башнями, хорошо виден с реки. Муравьев и раньше бывал тут. Каждый год, проходя Амуром в низовья, он встречался с амбанем и с чиновниками, принимал их у себя на барже, угощал, показывал пароход или сам бывал гостем на берегу.

Но в этот раз его в ямыне ждал чрезвычайный полномочный Пекина, князь. И Шань, родственник императора, присланный под скромным титулом губернатора пограничной Хэйлунцзянской провинции, из главного ее города провинциального, захолустного Цицикара. Китайский губернатор прибыл для встречи с соседом — губернатором российским.

…Началось с того, что прибыла лодка с офицером, который поспешил в ямынь. Население Айгуна высыпало на берег. Русские суда появились. Послышался гудок парохода. Здешние жители видели прежде паровые суда, у которых колеса движутся огнем и водой.

Амурский сплав, судно за судном, стал прибывать и становиться на якоря около островов и вблизи устья реки Зеи, у русского военного поста на левом берегу Амура, палатки и свежерубленые дома которого белеют в перелесках среди огромных берез и лип, оставшихся от тайги.

Узнав о прибытии губернаторской баржи, князь И Шань, соблюдая гостеприимство, прислал к Муравьеву нового айгунского амбаня с приглашением вступить в переговоры.

Муравьев принял амбаня любезно, но сделал вид, что ему недосуг, сказал, что спешит в низовье реки, ему известно — англичане захватывают Китай, идут на север и могут напасть на Россию, пояснил, что остановился только на ночлег и по необходимости проверить, как идут дела на его военном посту на устье реки Зеи. Амбань[4] струхнул, смутился и поспешил в Айгун: закралось в голову подозрение, что не слишком ли затянули дело пекинские вельможи, откладывая переговоры, и поэтому сосед с войском спешит, опасаясь, что англичане могут ворваться в Амур.

Князь И Шань немедленно снова послал амбаня к Муравьеву. На этот раз с пригласительным письмом в сопровождении знакомого и любезного Муравьеву батальонного командира Фуль Хунги и целой делегации чиновников.

Фуль Хунга поведал Муравьеву, что про англичан у князя И Шаня есть сведения, которые можно сообщить только лично, как соседу и союзнику. Для переговоров о торговле и границах также понадобится время.

У Муравьева все готово для переговоров, с ним целая свита, штаб, дипломаты, от секретарей до статских советников, переводчики Министерства иностранных дел. Составлен даже проект договора, который желательно заключить.

Муравьев приказал готовить пароход и две парусные канонерки для сопровождения. Пароход взял на буксир генеральскую баржу.

Муравьев понимал, что до конечной цели еще очень далеко. Но Айгун — первый, самый важный этап его пути. Здесь, в этой деревушке с ямынем, решается будущая судьба великих держав. Николай Николаевич чувствовал, что он вырвался из-за плетня предубеждений образованного петербургского общества. Препятствий оставалось множество и в «мире внешних варваров», по охотно усвоенному им выражению, и за спиной — в своем стане. Друзья России на Западе, теоретики и мыслители, занятые после войны обсуждением нашей политики и предстоящих реформ, оставили за эти годы дурной осадок в душе Николая Николаевича. Они хуже китайцев и монгольского духа, страшней хромого Тимура и современных английских солдат и кораблей, непреодолимей тайги, морей и океана нашего невежества. Муравьев зол. Это монгольское нашествие европейских знатоков России, которые все перевирают! А наши собственные доморощенные мудрецы, монополизируя право представлять образованную Россию на Западе, подливают исподтишка масла в огонь. Парламентская система с чувством превосходства льет на нас потоки грязи и презрения под видом соболезнования и сочувствия.

Муравьев и князь И Шань почтительно осведомлялись о здоровье императоров, их близких, желали здоровья наследникам престолов, а также выказывали всякое внимание друг другу.

Муравьев знал, что губернатор соседней с Сибирью области отмечен чрезвычайными полномочиями. Муравьев не требовал себе особого почета и не настаивал, чтобы к нему прислали для переговоров кого-либо из знатнейших вельмож из столицы… Он приноравливался к китайским понятиям: каждое дело должно исполняться спокойно. Китайцы не хотят шума и огласки. Николай Николаевич их понимает. Он сам именует себя в переписке с Пекином генерал-губернатором пяти пограничных провинций. Государь доверил ему вести переговоры самостоятельно, как полномочному министру. Муравьев прибыл без военного флота, без винтовых канонерок. На барже, которую при надобности берет на буксир речной пароход, единственное паровое судно. Никаких угроз, самые миролюбивые намерения! На барже все сделано к удобству губернатора и к достойному приему гостей. При случае Николай Николаевич переходил на чистенький пароход, чтобы попасть куда-нибудь скорей. Солидно и просто.

Насколько сановиты и облечены доверием своих государей приступающие к важнейшим переговорам представители Китая и России, в полной степени знают только они сами.

Умный, зоркий взгляд у князя И Шаня. Слегка скуласт, кожа лица с нежным розоватым отливом, на высоком лбу есть и сажа.

Муравьев впервые видел китайского аристократа из императорского клана. Манеры светского человека. Отрезать И Шаню косу снять с него мандаринскую шапку да переодеть во фрак — будет современный дипломат. Не ждал Муравьев, что таким окажется губернатор захолустной провинции, в которую назначают лишь опальных вельмож.

Глава православной миссии в Пекине предупреждал зимой письмом Муравьева, что И Шань лицо особое, пользуется доверием. Но за что он побывал в опале? «Из клана желтого знамени», — объяснял переводчику Шишмареву один из здешних китайцев. Цицикар — ссылка для вельмож, которых нежелательно судить, как у нас была когда-то Сибирь.

Решили переговоры проводить попеременно: в айгунском ямыне и на барже генерал-губернатора, где, конечно, придется выставлять почетный караул и отдавать помести.

Муравьев, втайне ободренный, не сдержался, увлекся, пылко заговорил о делах, о границе, попристальней глянул в глаза собеседнику, вызывая на дружелюбие и откровенность. И Шань с лица переменился. Любезная улыбка исчезла, стерлась. Лицо выразило упрямство и тупость истукана. Туп ли он на самом деле или искусно притворяется? Дает понять, что при решении важных дел призывы к чувствам неуместны? Они могут скрывать фальшь. Попытки вызвать на откровенность неприемлемы.

Муравьев осекся и сам отупел.

На предстоящих переговорах он обязан принять другой тон, как принято всюду у дипломатов великих европейским держав, диктовать свои условия, требовать, заявлять, категорически не соглашаться.

И Шань, выслушав, сказал, что в прошлом году сильное неудовольствие высказали айгунские чиновники, виня Муравьева в самовольном захвате без ведома русского государи мест на берегу Амура. Очень сожалели, что при этом погибли русские люди. Поэтому И Шань выражает сочувствие.

Князь дал время Муравьеву для раздумий и возражений, показывая выдержку и характер.

И Шань далее объявил, что последний лист, присланный в Пекин из Иркутска, как и прежние бумаги Муравьева, как и его настояния, высказанные при былых Пограничных встречах, обсуждены в Цзун Ли Ямыне, как именуется у них Ямынь внешних сношений[5], то есть Министерство иностранных дел. Мнение в Пекине составилось. Русские очень волнуются за свое будущее, предоставляют доказательства, что опасности для России и Китая одинаковы. Поэтому в Пекине решено начинать переговоры.

Он мог бы добавить, что, говорят, у России мало хороших земель, все государство состоит из болот и льдов, хоть весьма обширно. Китай всегда поддерживал Россию. Произойдет не уступка по слабости: Китай готов помочь.

Солидность и важность заметны в другом уполномоченном, в дивизионном генерале Дзираминга. Он консерватор и догматик. Но ведь так и полагается составлять делегации: если один прогрессивен и намерен все переменить, то другой желает сохранить традиции и порядок.

Положение Китая незыблемо. Страна могущественна. Как доказал И Шань в Пекине, далее тянуть не следует. На Россию можно опереться.

Князь сказал:

— Путятин приехал в Шанхай и действует там, где находятся с войсками и флотом англичане, ведущие с Китаем войну. Они воевали и с Россией, и мы примирились с ними с помощью других держав.

Значительное замечание, а подано как бы вскользь. И Шань разгладил свои длинные усы.

Муравьев сказал, что должен отправляться дальше, нельзя дела откладывать в долгий ящик. На другой день переговоры начались. Дела пошли на лад. Текст предложенного им трактата ясен, статей в нем немного, нет никаких излишних требований. По сути, обо всем уже давно снеслись. Стороны друг другу новых претензий не предъявляли. Но И Шань полагал, что все статьи ему надо обдумать и обсудить.

Николай Николаевич для следующей встречи ждал И Шаня к себе на баржу, но с утра начался шторм на реке, волны расходились. Качка такая, что на барже неудобно вести дипломатические обсуждения. Муравьев предполагал, что И Шань в такую погоду не придет. Сам хотел идти на пароходе на берег. Но вахтенный офицер доложил, что китайский посол отвалил от берега.

Джонка с парусами в рисунках, со значками на мачтах, с командой из туземных солонов[6] и с охраной из маньчжур подошла к борту баржи. И Шань перелез с трудом на руках матросов, но показал, что он человек слова. Как решили заседать друг у друга поочередно, так и следовали принятому правилу. Русские матросы внесли князя на палубу.

Из-за качки деловой разговор не затянулся. За завтраком поговорили про Сына Неба, про его наложниц, помянули Иехоналу, родившую ему сына. Хотя тайны гарема — это почти государственные тайны, но И Шань, оставаясь с Муравьевым наедине, был откровенен.

Как близкий родственник императора. И Шань не боялся его осуждать. Конечно, и у нас есть пословица — за глаза и царя ругают. И Шань не скрывал своих взглядов от Муравьева, которому доверяли в Пекине. Известно, что Муравьева уважают и во Франции, и в других странах Европы. Он всюду принят по уму и по высокой должности. У себя в столице у Муравьева, как полагается, есть враги и завистники. Это признак его ума и заслуг.

— Сын Неба очень молод. Вы знаете… Он умен. У него крепкие руки, но их ослабляют. Он предается забавам. Его наложницы разделены на пять рангов.

Муравьев, рискуя, как и сам И Шань, доставил гостей на берег на пароходе. Похоже, дела шли к концу, явились мысли об обеде, торжестве и подарках.

Муравьев опять подумал: за какие провинности мог И Шань попасть в опалу? Обычно наказание ссылкой на почетную должность губернатора в окраинные земли определялось за поражение в войне, трусость в сражениях, за неверность и плохую службу государю, за чрезмерную слабость к казне. Не может ли быть, что попал он в опалу за что-то полезное, за мысли не по времени, за попытку сделать что-то полезное Китаю? Не цицикарский провинциал сидел с ним, а хитрый, набивший руку дипломат, при нужде то ласковый, то лукавый. Сквозь радушие и дружественность прорывается в нем ненависть и недоверие, а сквозь неприязнь — снисходительное согласие и человечность.

Мог пострадать за то, за что надо награждать людей? Еще не доросли, может быть, чтобы понять его? Либо боятся его благоразумных мнений и убрали с глаз долой? Может быть, сам Небесный Владыка помиловал?

Наутро шторм стих. На встрече в ямыне, когда взялись наконец за дело и все было готово, оказалось, что трактат подписать не так-то легко. И Шань стал уклоняться, спорить по всем пунктам, выговаривать выгоды, отказываться от своих обещаний и намерений и, наконец, заявил, что в таком виде, как предлагает Муравьев, договора подписать не сможет. Надо подумать. Желательно отложить еще на год.

Муравьев и не пытался возражать.

И Шань сказал, что с доводами Муравьева никак нельзя согласиться, не будут приняты в Пекине, так как вблизи тех земель, о которых идет речь, находятся родовые угодья боготворимых китайским народом предков маньчжурской династии.

Именно этот довод до сих пор, как полагал Николай Николаевич, приводился с совершенно другой целью, как подтверждение необходимости идти на согласие и на сближение с Россией, ради коренных интересов маньчжурской династии и защиты ее родовых земель.

Николай Николаевич предполагал, в чем причина. Он не ожидал такого поворота и не на шутку обиделся, так, что смолк. Если это ход, то и я должен ответить ходом.

Но если они на самом деле не решаются и нет в них согласия и твердых намерений, то у нас есть средства действовать. Пока со своей стороны мы сделали все возможное. Занимать южные гавани без их согласия Муравьев мог, но не желал бы. Им доказываем, что мы мирные соседи, а ведь не секрет, что идет про нас слава завоевателей.

Николай Николаевич не сдержался, а еще более сделал вид, что оскорблен, обманут, ушел на гребном катере прочь с вида Айгуна, как бы наотрез отказываясь трактовать.

За последние годы Муравьев наслушался про южные гавани. Были сведения, что этим летом опять собираются туда англичане. Шпионы из Лондона сообщили еще зимой. Верно ли, нет ли, подлинное ли это остережение или ловкий маневр, на все походит, но действительно иностранцы могут появиться в Приморье. Сказать сейчас об этом И Шаню? Он опять на вид отупеет, сделает вид, что не знает, как это все приложить к своему делу, либо сочтет за дипломатическое вранье, на которое я пускаюсь, чтобы припугнуть его и склонить на быстрейшие уступки.

У Муравьева были сведения о южных гаванях, поданные из отчетов моряков и исследователей. Среди мещан попадались любознательные и ходовые торгаши. Даже среди матросов были любители мен не хуже китайцев и джеков, узнававшие повсюду что-нибудь новое для отечества.

До посещения «Винчестером» гавани Мей наш Евфимий Васильевич на «Палладе» в 1853 году заходил в большой залив Посьета вблизи Кореи и там долго стоял. Он и назвал залив именем своего спутника. Простоял там порядочное время. Офицеры и люди его не сидели сложа руки, ходили на шлюпках, делая промеры, нашли выходы каменного угля, не упускали случая поторгашить, что-нибудь купить или сменяться с «манзами», как называли себя тамошние обитатели. Из-за прибрежных невысоких гор, рисунки которых в копиях представлены Муравьеву однажды маньчжуры привели двух быков на продажу для команды фрегата. Все обошлось к обоюдной выгоде, и стали в гавань Посьета приходить торговцы, по большей части китайцы. «Откуда вы?» — всегда расспрашивал их архимандрит Аввакум, плававший на «Палладе» с адмиралом, а также служивший переводчиком маньчжурского и китайского языков. Он и сейчас с Евфимием Васильевичем на «Америке» ушел в Китай морем.

Торговцы приходили из близкого от побережья, расположенного за сопками города Хунчуна. Туда рискнули отправиться вместе с Аввакумом для нанесения визита маньчжурскому начальству города двое морских офицеров. Городок стоял среди обширной плодородной равнины. Все жители его чем-нибудь торговали. Дешевизна необычайная. Быка продавали за несколько мексиканских долларов. Эту большую испанскую серебряную монету знали и ценили здесь, как и во всем Китае, предпочитая ее долларам и фунтам, которые, впрочем, и в маленьком Хунчуне, как и в Шанхае и в Гонконге, принимались торговцами. Карты залива Посьета у Муравьева были с собой. Карт описей «Винчестера» у него не было. А нужны были бы позарез. Англичане описали не только бухту Мей, но и все побережье страны, которую они назвали Maritime Province[7]. Его и наш Евфимий Васильевич намеревался описать, но из-за вспыхнувшей в 1853 году войны не довел дело до конца. Как и все моряки всюду, адмирал убежден, что британцы прошли по его следу. Обладая в этих морях сильной, так называемой Китайской эскадрой, помех войны они не чувствовали. Напротив, их военные морские походы в этих морях обрели второй смысл, принесли им новые географические, геологические и всякие другие открытия. Их виды на приобретение новых колоний очевидны.

А Путятин, снова отправившись в Китай морем для переговоров, помнил о южных гаванях. Получены сведения, что, проходя у берегов Приморья, капитан парохода «Америка» Чихачев открыл пролив между морским полуостровом и как бы отколовшимся от него островом. Выясняли, где тропы через леса, болота и горы, по которым, несмотря на запреты, сами китайцы — искатели наживы и хунхузы переправляются на острова и хищнически моют золото…

Николай Николаевич долго ходил по отмелям в одиночестве по широкому амурскому песку, напоминавшему пляжи Нормандии.

…А какой прекрасный климат в окрестностях Благовещенска, какая пышная трава, плодородная почва, как хороши коняги, работающие на участках подле деревни маньчжур. Муравьев обещал этих маньчжур не сгонять, оставить в своих владениях на нашем берегу. Это все маньчжурские крестьяне, населены правительством Китая после завоевания в позапрошлом веке тем же китайским способом, каким я сейчас селю семейных казаков.

Как цветут леса и как много обещает нам эта плодородная равнина между Зеей и Амуром, как ждет она земледельцев! Как привычен нам этот климат, куда привычней, чем где бы то ни было, не зря два века тому назад русские начинали тут пахать. Это наша прерия, и это наша Великая равнина, как в Америке. Сектантов сюда, гонимых староверов, крестьян из малоземельных губерний. Я должен заложить основу для тринадцати пуританских штатов. Всякое великое дело не стыдно начинать с подражания. Железную дорогу сюда, как в Америке, мыть золото здесь. Пароходную линию в новые южные порты Приморья из Одессы и Херсона! А пока — на лошадях через Сибирь. Мужик за волей на Зеленый Клин пешком Сибирь пройдет.

Выходя из глубокой задумчивости, опять глянул Николай Николаевич на реку в солнце, на пески отмелей, на острова вдали, на искрящийся песок под ногами и подумал: «По этому песку! По китайскому берегу надо провести границу». Он признавался себе, что боится европейцев, зная их силу и намерение вломиться в Китай. Границу надо вести по китайскому берегу Амура, чтобы вся река считалась нашей и чтобы никакая держава не смогла принудить Китай к уступке в пору слабости Поднебесной империи и получить своим кораблям право плавания на Амуре или право аренды островов. Спустя столетие Китай окрепнет, станет мировой державой. Самим китайцам проще и выгодней охранять границу по своему берегу быстрой и могучей реки, фарватер которой изменчив. Если какой-нибудь наш чиновник не превысит смысла договоренности и не испортит дела, навредив и нам, и им. Муравьев желал бы показать китайцам, что он деликатен, требовать лишнего не хочет. Можно подписать об этом соглашение потом, когда мы делом докажем им свое расположение.

Муравьев повеселел, и вновь мысль его вернулась на свою колею.

Но как быть теперь?

Ученые экспедиции находятся на особой барже. Они при деле с первых дней плавания. Ботаники, топографы, этнографы, знатоки почв, ископаемых высаживались на берега, делали описи, все осматривали, изучали, а потом на лодках догоняли свою баржу. Теперь стоят. Ждут, что губернатор, может быть, вместе с ними пойдет в экспедицию на Уссури и к южным гаваням.

Венюков наливает вино в стаканы. Запевает песенку, сочиненную лейтенантом Шлиппенбахом.

Муравьев, чиновник Министерства иностранных дел, статский советник Перовский, дипломатический секретарь фон Бютцев, переводчик Шишмарев, а также штабные офицеры и чиновники — весь Петербург налицо! Воссиянный Петербург на Амуре! На губернаторской барже! После поздравлений и шампанского Николай Николаевич прошел в кабинет при своей каюте. «Идешь верхом, идешь низом, у матани дом с карнизом», — лезла в уши солдатская песня. И верхом, и низом — все через Петербург.

«Сегодня счастливейший день в моей жизни!» Возбуждение не угасало.

Рядом не было привычного милого друга, с кем делился, закончив день, рассказывая обо всем откровенно и с подробностями. Это близко ей! Стало близко! Близко через Париж, через европейские академии и журналы, через моды и войны.

Мысленно Николай Николаевич всегда с женой. «Как Екатерина будет тронута, когда узнает, что цель моей жизни достигнута. Сколько она вынесла из-за меня. Она поверила в меня с первого дня. Она сказала мне: „У тебя есть интересы“. Она поверила в них, еще не зная сути. Мы проехали верхом тысячи верст через Джугджурские хребты к Тихому океану. Плавали на корабле в Камчатку. Екатерина Николаевна со своей подругой, виолончелисткой Христиани, дали там первый концерт в истории Камчатки. Она взяла камчадальских звезд за уши и встряхнула их своей игрой на рояле, пением, виолончелью и простотой понятий. Если бы она была сейчас здесь, со мной! Она знает, что русских чтят и уважают в Европе, и почувствует это сейчас с особенной силой. Ей нравился Амур, она прошла со мной всю реку в пятьдесят пятом году…»

Однажды она стояла у борта, молча любуясь рекой, при солнце, в огоньках саранок на берегу и жарков на кручах. В совершенной тишине мимо нее проплывали огромные острова, как материки. «Если бы меня спросили теперь, где рай на земле… — призналась она, видя, что по верхней палубе к ней подошел Николай, и, освобождаясь от задумчивости, добавила: — Я бы сказала, что рай на Амуре». Николай Николаевич не раз приходил в восторг от впечатлений своей жены. Предвзятые мнения для нее не существуют. «А как у нас принято? Она поняла Камчатку лучше, чем я сам! Что такое Камчатка? Попробуйте похвалить в столицах — на смех подымут. „В Камчатке был, вернулся алеутом и крепко на руку нечист“. Нашли, мол, что хвалить. Екатерина Николаевна в сорок девятом году пришла со мной туда в шторм». Входили в Ковш в сумерках, вулканы поблескивали в вершине неба, и она молча присматривалась, вдохновленная этим зрелищем. Ему показалось, что в ней живет художник и поэт. В этих практических натурах с художественным вкусом часто больше потаенного чувства поэзии, чем в профессиональных поэтах и художниках. В первое утро в Петропавловске вышла на балкон и воскликнула: «Николай! Какая прелесть!» Потом ей все больше там нравилось, и она однажды обронила, что могла бы жить на Камчатке.

Да, вулканы красивы. Несметные богатства морей просятся Муравьеву для французской кухни. А сопки — для батарей. Необычайное разнообразие даров моря! Она воспринимала Камчатку не такой, как о ней принято судить. Она давала опору Николаю в его любви к делу и отстраняла от предрассудков. Она не судила о Камчатке по пайкам солонины и масла с материка, и спирта из Эстландии и по размерам взяток с туземцев. Графиня де Ришемон согласилась бы жить в Петропавловске и разводить коров. А Прасковья Ивановна точит своего мужа, чтобы не вздумал поехать в такое захолустье проверять своих подчиненных. Пусть хоть сдохнут. Муравьев признался, что часто мы зря браним иностранцев из мнимого патриотизма, а иногда, кажется, притворного. Они оживляют в нас наш природный европеизм, запрещенный и забитый когда-то обязательной дружбой народов и потомками норманнов, рыцарски охамевшими в уделах. Но зачем бранить при этом наш бюрократизм! Никто его не ценит как надо: а ведь в нем наша сила и устойчивость.

Екатерина Николаевна не владеет отравленной рапирой злословия или дубинкой остроумия, как выскочки третьей империи. Из успеха она не производит позора обойденному сопернику. Сегодня в ее синих глазах проступила бы потаенная гордость за подвиг мужа, за его венец Но чуть заметно мелькнуло бы чувство настороженности, словно она желала бы стать еще уверенней в его благородстве и убедиться, что его подвиг никому не принесет горя.

Но она смела бы сказать: «Ты прежде всего будь благодарен».

«Да, я знаю, — ответил про себя Муравьев, — я помню! Ты подумала бы, конечно, о юной невельской маленькой аристократке, ставшей солдатом и прачкой и как матроска ходившей бечевой под „Дубинушку“. Сыновья и дочери потомственных героев гибнут в волнах или с оружием в руках, а выскочки хватаются за выгоды».

При свете свечей в медных подсвечниках Муравьев сел за стол и быстро написал Невельскому:

«Любезный Геннадий Иванович!

Сегодня подписан трактат в Айгуне. Спешу уведомить вас об этом знаменательном событии. Отечество никогда вас не забудет, как первого деятеля, создавшего основание, на котором воздвигнуто настоящее здание, целую ручки Екатерины Ивановны, разделявшей наравне с вами и со всеми вашими достойными сотрудниками труды, лишения и опасности и поддержавшей вас в этом трудном и опасном подвиге.

Николай Муравьев».

Его величеству государю, его высочеству великому князю Константину и в Министерство иностранных дел будет написано завтра, на свежую голову. Утро вечера мудреней. На порыв и чувства более полагаться нельзя. Деловые бумаги требуют спокойствия и расчета.

В Петербург курьером поскачет секретарь посольства по дипломатической части Вильгельм Бютцев, прикомандированный к Муравьеву министерством на время переговоров. На русской службе баронов называют, не упоминая приставку «фон». Бютцев пойдет на баркасе, а потом помчится, помчится через Сибирь на перекладных.

Ночь. А какая жара. Странная температура.

— Договор подписан, — сказал Муравьев вызванному в салон повару.

— Поздравить дозвольте, Николай Николаевич!

— Спасибо.

Генерал и повар перекрестили друг друга и трижды поцеловались крест-накрест.

— Дипломатический обед. Мартын. До этого церемонии, обмен подарками, торжества. По Айгуну они бумажные фонарики развесят, на ямыне и на лавках по улицам запустят фейерверки, захлопают хлопушками. И нам нельзя в долгу остаться. С утра на полигоне начнем пальбу из французских орудий. На обед прибудут послы Небесного Китая. Сто марок вина.

— Сто марок наготове, — ответил лысоватый повар. — Стол на сколько персон?

Выслушав. Мартын сказал:

— Так точно, в пять утра пойду на дежурной шлюпке на баржу. Надо взять живность.

Это не закуска на привале! И не стол для иностранных капитанов в кают-компании, где им сразу подают дюжину начатых бутылок. Переговоры о заключении трактата — подвиг. А Николай Николаевич всегда говорит, что хороший обед там, где продуктов нет, — тоже подвиг! Сказал, что, мол, запрашивай все, что понадобится, у приставленных к нам маньчжурских чиновников. Мартын обойдется сам. Не зря на этот случай взят был скот, и есть живая птица. А муку, рис, сахарную пудру, соевый соус, рыбу и свинину, а тем более лук и чеснок да пряности китайцы ежедневно доставляют.

«Лука-перца не жалеем!» — смеется китаец, передающий нам все эти дары. Он каждый раз поднимался на борт и заходил в генеральскую кухню.

— Сегодня китайцы задали мне славный обед, — сказал Муравьев.

Весть о заключении договора с Китаем сильно тронула Мартына. В камбузе слыхал, что наверху ликовали и пили шампанское. Какие хлопоты закончились, сколько лет трудились с Николаем Николаевичем. В сорок девятом Николай Николаевич с супругой ехали верхами через Джугджур, через цепи гор, с реки Лены к Охотскому морю, и Мартын был с ними. Обедали в горах, и у Мартына все там было в лучшем виде. Вот где настоящий барский комфорт — в походе, в вершинах гор. Какие там тетерева, глухарки! Какая форель в речках! Тогда еще на привалах толковали со спутниками про Амур. А теперь мы тут. И все свершилось. Есть пароходы и войско. Дело за угощением. А мешки с серебром за стенкой кто-то уже ворочал.

Мартын готовился к этому обеду с сорок девятого года и в грязь лицом не ударит.

«А что же Сибирцев? — вспомнил Муравьев. — Переменился: не таков, как был. Как он стушевывается на фоне великих событий, отходит на вторые роли. Он скучает. Или это лежка перед прыжком? Опасный голодный зверь, жалок от невзгод, от умственного голода, от запретов на жизнедеятельность. Так ничтожен каждый молодой человек в Петербурге. Я осадил его заткнул ему пасть тряпкой официального бюрократизма. Пообещал небольшое дело. Сиди, зверь, и дыши пылью Петербурга даже здесь!» Муравьев вызвал адъютанта:

— Сибирцева ко мне!

«Ну погоди, Муравьев, я отплачу тебе, — думал князь И Шань, слегка опьяненный, довольный и смеющийся от души. Неприятное настроение рассеивалось, и опасения, владевшие им сегодня, когда он отправлялся на дипломатический обед, временно стихли. — Не думай, что ты победил! Сто марок вин! Ты думаешь, что у нас в Китае не найдется сто марок. Научился у французов и на Кавказе, как можно изысканной вежливостью и угощениями задеть человека, нарушить его спокойствие вкусными кушаньями и небывалой почтительностью. Такой едой и винами! Ты думаешь, нам нечем ответить? Таксе обилие блюд! Пьянство как из лошадиных ведер. А ты знаешь ли, что на приемах у англичан я и мои китайские сановники показывали, как невкусна западная пища, отталкивали от себя вот такие же кушанья, подаваемые даже на серебре».

И Шань мог бы сказать, что у богдыхана имеется фарфоровый сервиз, который, как считается, прислала ему в дань английская королева. Говорить не стоит про императорскую посуду. Так люди сидят и говорят любезности, а главное и самое интересное утаивают друг от друга. Ради дисциплины и порядка нельзя сказать о севрском фарфоре во дворце Юань Минь Юань. А мятежники на юге убивают императорских солдат, и это уже не тайна. Дрожь пробегает по телу при одном воспоминании о событиях на юге.

«Но и я очень хитрый азиат, Муравьев, такой именно, каким у вас представляют нас, и я это тебе докажу. Сто марок вин! Двадцать пять кушаний. Разве ты думаешь, что в китайской кухне не найдется гораздо большего количества изысканных блюд и деликатесов? Я бы угостил тебя гнездами ласточек, пропитанными птичьим жиром, или пилюлями Божественного меда, о которых вы, может, ничего не слыхали. Жизнь в приамурских провинциях груба, чужда аристократической утонченности. А нам хотят доказать, что Китаю следует лезть еще выше на север по европейской карте мира, туда, где нет китаянок, где женщины грубы, как оленьи телки. Но у И Шаня есть с собой не менее вкусные китайские вина, чем твои из Франции. Мы знаем все о тебе: что у тебя француженка жена, но сам ты азиат и татарин и не знаешь меры в угощениях. Конечно, все хорошо, все приятно, от радости хочется посмеяться. Если бы не тяжелые заботы».

Издали докатился раскат орудийного выстрела. Как раскат грома. И сразу выстрелила другая пушка. Выстрелы были сдвоенные, все знают, что сегодня шло учение не на шутку и еще не закончилось, стреляют бомбами по целям, по пням и по деревьям. Хороший салют для парадного обеда.

А вот заиграла духовая музыка здесь, на палубе губернаторской баржи, похожей на плавучий ямынь.

Князь И Шань попросил сделать любезность и посадить юного кавказского князя Дадешкалиани рядом с ним и с переводчиком. Хорунжий при прошлой встрече очень понравился И Шаню. Он в черкеске, с двумя рядами золотых газырей на груди, с кинжалом, ручка которого в золотой насечке. Очень горячий при исполнении дела, вихрем скачет со своими казаками, высадившись на берег по поручению Муравьева. Имеет право! По левому берегу! Там у них, на Кавказе, колючие леса, сползающие со скал к стремнинам. Но там у Муравьева была не только служба, а целая жизнь… Дадешкалиани как родной Муравьеву. Его любимец как приемный сын у японского князя.

Старый князь и молодой князь стали вежливо уверять друг друга в преданности России и Китая друг другу. И Шань с длинными белокурыми усами и блондин хорунжий со светлым пушком на губе посматривали друг на друга с симпатией. Дадешкалиани остер, за словом в карман не полезет, изысканно любезен, учтив, чувствуется кавказская натура и петербургское образование. Склоняет И Шань со временем приехать в Петербург.

«Это ты, Муравьев, на Кавказе воевал, вмешивался со своим войском в распри между христианами и магометанами и там научился от тех и других доброжелательному гостеприимству! Привез к нам кавказского красавца князя. Это тоже хвастовство, на которое Китаю пока нечем ответить. У нас пока нет своего Кавказа, но есть Тибет».

— А у вас едят свинину? — спросил И Шань.

— Да, ваше сиятельство.

Ответ понравился И Шаню.

— А баранину?

— Да, конечно.

И Шань поморщился. Молодой хорунжий знал, что китайцы считают далеко не всякую баранину изысканной пищей. Любую баранину едят монголы. Это плохая рекомендация. Но он не желал бы из вежливости осуждать то, что принято в другом народе. Дадешкалиани сказал, что кавказская аристократия, как все и всюду в Европе, приняла французскую кухню, но что и народ, и знать одинаково любят баранину и сохраняют вкус ко множеству собственных кушаний. И Шань услышал, как бараньи вырезки жарятся на шомполах и что шашлыки любимое кушанье всей русской императорской кавказской армии. И какое вино пьется в каком случае. И Шань выслушал целую проповедь, как по священной книге, про символы вин и про обычаи мужского братства.

И Шань вздохнул, но не мог не согласиться, что это может быть очень вкусно и освящено древними легендами. Даже слушать вкусно. Народ с обычаями заслуживает уважения. Даже если в нем меньше, чем триста миллионов душ. И очень гордо рассказывает молодой князь. В нем есть аристократизм. Мужская дружба воинов превыше всего! Муравьев сказал, что тоже любит шашлыки.

— У нас есть шандунская баранина, которую тоже любят все китайцы, — обронил И Шань.

«Про Муравьева не скажешь, что он варвар. Вежлив и честен, как настоящий азиат, тверд, как татарин, и вызывает к себе доверие. Он никогда не предаст Китая и его династии, в этом можно быть уверенным».

— А что еще говорят у вас про политические события, князь?

— Опасаются, что вы. Муравьев и англичане, деля мир и враждуя, дошли до Китая и разорвете его на части, а мы будем виноваты. Кому мешает огород с тыквами на острове Манчсаха или с арбузами на Ли Шуй Коу? Люди тихо живут и гонят самогонку из своего проса… Так хорошо. Но мы не можем так сказать, конечно, мы сами виноваты, не устояли перед соблазнами индийских зелий и товаров морских пиратов. С этого все началось. Теперь я понимаю, почему вы их не любите. А они вас.

И Шань сказал грузинскому князю, что велит подать на своем пиру юнаньские и гучжоуские вина. Настойки на тигровых костях. Вина с островов южных морей. Какие ароматичные и сладкие вина с юга Китая! Крепкие северные, настоянные на целебных корнях. Тут и возбуждающие: из корня жизни и из коры целебного дерева. А есть амбань-ханьшин — генеральский ханьшин — чудо виноделов, из риса, выгоняющих не ту араку, которой спаивают простолюдинов, а прекрасную водку для руководства и бюрократии высших мандаринов, наикрепчайшую, как спирт. Многие иностранцы ценят ее как алкоголь удвоенного действия. Один день пьешь, а несколько дней ходишь пьяным. Если с утра выпьешь натощак чашку чистой холодной воды, заново становишься опьяненным!

Прибыли генерал Дзираминга, айгунский амбань и Фудь Хун Га. Дзираминга сказал, что пушки хороши. Все благодарили Муравьева. Хотя не стоило беспокоиться.

Пальба на островах началась сегодня спозаранку. Видно, китайцам понравилось, и они в свое удовольствие все еще лупят по мишеням. Так могут истратить все бомбы.

— Будем еще учиться, — сказал айгунский амбань.

— А где ваш офицер Си Ли Фу? — спросил Фуль Хун Га.

— Это они так нашего Сибирцева окрестили. — пояснил переводчик Шишмарев.

— Сибирцев — Си Ли Фу, — ответил Муравьев, — готовится в дальний поход по моему поручению. Он все объяснил? Он вам еще нужен?

— Ваш офицер действовал правильно, как вы ему приказали, и принес большую пользу, — похвалил дивизионный генерал.

— А вы знаете, кто этот офицер? — вдруг спросил И Шань.

— Да, конечно, — ответил Муравьев. — Мой офицер Сибирцев представился вам?

— Да, да. Он являлся ко мне в Ямынь с офицерами.

— Вы с ним поговорили лично?

— Да… — ответил И Шань, давая понять, что мало говорил. Известно, что еще вчера князь пожелал видеть Сибирцева. — Мне показалось, что я его где-то видел.

— Где же?

— Не могу вспомнить.

— Были ошибки при соблюдении этикета?

— Нет, нет… Что вы? Как можно! Все прекрасно. Он слишком хорошо все знает.

— Ваши чиновники смогли понимать моего офицера, когда он говорил по-китайски?

— Да… — грустней ответил князь. Что-то ему, кажется, не понравилось.

— Или он плохо говорит?

— Нет, он говорит хорошо.

— Можно понять?

— Да, понять… вполне…

И Шань все же что-то недоговаривал. Ну ничего, позднее узнаем.

— Он князь, как Дадешкалиани? — спросил Фуль Хун Га.

— Он дворянин высокого звания, — ответил Муравьев и подумал: «Вот и вози после этого с собой князей; с другими офицерами дела не хотят иметь…»

— Да. Но… знаете… ваш офицер говорит не на нашем языке, — сказал вдруг И Шань. — Это мои чиновники утверждают.

— Они его не поняли? — багровея, нервно и требовательно спросил Муравьев.

И Шань смолчал.

— Мы поняли его, — сказал генерал Дзираминга.

— Как же вы его поняли, если он говорит не на вашем языке?

— Старались и поняли, как нам было приказано.

— Его сиятельство князь И Шань понимал Сибирцева. А вам помогали толмачи?

— Толмачи, как люди небольшого звания, не принимают участия в государственных разговорах.

И Шань молчал.

«Дел еще много, — подумал Муравьев, — закончим возиться с маньчжурами, и благодарственные молебны придется слушать во всех ротах и эскадронах». Генеральская баржа иллюминирована. Сегодня предстоят салюты. И Шань всегда просит не стрелять громко, зря, поберечь снаряды на случай встречи с врагами и не пугать местных жителей.

— Си Ли Фу говорит по-кантонски, не так, как у нас считается правильным, как говорят в Пекине, — объяснил Фуль Хун Га.

У Николая Николаевича отлегло от души. Ах, не так, как в столице! Это понятно! Экий бюрократизм!

— Пишет ли мой офицер по-китайски?

— Да, он письменно объясняется.

Муравьев и князь И Шань уединились для отдыха в спальном салоне. С ними переводчик Шишмарев.

— Но вы, генерал-губернатор и управляющий пяти величайших провинций империи, давно ли знаете Си Ли Фу? — спросил И Шань.

— Конечно.

— Он человек вашего народа?

— Да.

— Вы уверены?

— Вполне. Он верно служит государю.

— Моим чиновникам кажется, что он нерусский.

— Он не немец.

— Да, конечно.

— За кого его приняли?

— Ах, черт возьми! Вот я забыл название этого народа. Только что мы с вами о них говорили. Из тех морских пиратов, которые взяли Кантон.

— Они решили, что он англичанин?

— Да.

— Почему так показалось?

— Со мной есть чиновники, служившие в Кантоне. Они заметили, что он говорит по-кантонски. Но неправильно, не точно как в Кантоне, а по-гонконгски. Значит, он учил язык на юге, от кантонских китайцев, убежавших в Гонконг. Но и по-гонконгски он говорит не чисто, а с английским акцентом. Это вселяет опасения. Я должен вас предупредить…

«Что они к нему привязались!» — подумал Муравьев.

— Есть ли в вашем великом государстве особые чиновники, проверяющие сведения, которые сообщают о себе подчиненные? — спросил князь И Шань.

«Но что их так Сибирцев всполошил?»

— Есть. А у вас?

— У нас много.

— А не сходят ли они с ума от постоянной подозрительности, не заходит ли у вас ум за разум, и не мерещатся ли вам всюду тайные враги?

И Шань сжал губы, на вид отупел, стал как истукан.

— Наши чиновники никогда не сходят с ума, находясь на службе.

— А я слыхал, что даже самих себя многие подозревают.

И Шань вежливо и хитро заулыбался:

— А вашим чиновникам было бы известно, если мама этого офицера когда-нибудь в юности… встречалась со знатным иностранцем?

— В нашем великом государстве нравственность высока и ничего подобного не случается.

Муравьев сказал, что офицер был с адмиралом Путятиным в Японии, сидел у англичан в плену в Гонконге. Потом с другими пленными отправлен был к королеве Виктории.

— Будьте с ним осторожны, генерал и посол. Я не хочу, чтобы англичане узнали про наш договор раньше, чем наши государи.

«Эка что!»

— Может быть, настоящего Сибирцева, когда он воевал, взяли в плен и там подменили? В ваших странах все люди походят друг на друга. Их трудно различить по лицам. Вслушайтесь, генерал, он говорит по-русски не чисто, с западным акцентом. Мне показалось, что он по-гонконгски знает лучше, чем по-русски.

«Черт знает что им лезет в голову после того, как англичане задали им кровавую баню. — подумал Муравьев. — И Шань, который выказал себя умным дипломатом, буквально одурел, когда речь зашла про бдительность и благонадежность. Пуганая ворона куста боится. И меня чуть не сбил с толку. Ведь они по-русски знают мало, а берутся судить о нашем языке, словно служат в Петербурге в Академии наук».

Для Муравьева очевидно, что его новый приятель маршал И Шань воспитан в боязни тайн. «Могут и себя, да и меня с ума свести… Да и я от них далеко не ушел. Я-то верю, конечно, Сибирцеву, знаю его. Но вот если… А что, если слух разойдется и напишут доносы в Петербург… прочтут в III отделении, и там не поверят. Но может встревожить кого-то. И пойдет… Пойдет писать губерния. А кто его знает в общем-то… А вдруг да на самом деле что-то? Дыма без огня не бывает. Тогда что же я посылаю его со всеми секретами в британский стан? Это означает пускать щуку в воду».

И Шань сказал, что его также беспокоит, почему Сибирцев прыгает в воду. Человек ли он?

— Да, утром и на ночь он купается.

— Плавает ли ночью?

— Ночью, по-моему, никто не купается, — ответил Муравьев.

— Это очень страшно, когда человек лежит в воде как покойник, а при этом быстро движется на любое расстояние.

— Еще в древнем учебнике китайской географии, — хотел свести все к шутке Муравьев, — по которому еще и теперь у вас учат в школах, написано про русских, что это народ, который умеет сеять, но не умеет пропалывать, но что русские хорошо плавают через реки, движутся по воде как по суше.

И Шань не входил в подробности, но заметил, что умеющий так плавать может стать опасен. Человек доверенный, при секретах, не должен плавать один так далеко. Так ему, может, пришло в голову, что можно уплыть, захватив важные государственные тайны, и передать их противнику на другом берегу реки или за морем. Кто переплывает такую реку, тот может переплыть и море.

— Вам не надо о том думать, — сказал Муравьев. — Это мое дело, и я глубоко благодарю вас.

В салон подавали вино. Муравьев сам пил и напоил гостя. И Шань, кажется, полагал, что представляется удобный случай поговорить откровенно. Остались один на один лишь с переводчиком. Князь ослаб, это заметно. Муравьев попросил его чувствовать себя как дома. И Шань понял буквально или сделал вид: не заставил себя долго ждать, распоясался. Решил быть еще откровеннее и совсем по-домашнему распахнулся.

— Скажите, генерал и посол, а бывает ли, что переводчик, который слыхал много тайн, — тут князь поскреб ногтями в затылке и рыгнул, а потом высморкался в розовый платок. — после важных переговоров… ну… Случается с переводчиком несчастье?

— С кем угодно может случиться.

— Что-нибудь съест и…

Шишмарев перевел слово в слово, но глаза его посоловели. Его при нем же советовали отравить после таких переговоров. Настолько они секретны. Он с мольбой обратил лицо к генерал-губернатору. Вопрос ужаснул не на шутку, словно его вот-вот пустят на дно Амура с камнем на шее.

Муравьев ответил, что переводчики клянутся на Евангелии и что в России все верят в бога и не изменяют вере. Своему переводчику он верит как себе.

— А у вас?

— А у нас по-разному. Считается, что иногда опасно доверять. Мы стараемся иметь меньше переводчиков. Китайцы, которые служат переводчиками у англичан, оказываются нашими злейшими врагами. Вам, генерал и посол, лучше знать наш язык самому, а переводчики вас подведут. Это хитрый народ. Хороший и порядочный человек не пойдет на такую работу. Пустое шпионское занятие. Как у англичан.

И Шань совсем раскраснелся, ему мало, что он распоясался и распахнулся. Он снял с себя парадный тяжелый халат. Он снял и розовый халат, остался в нижнем, похожем на длинную рубашку. Пьянел в меру, цепко вглядывался в лицо Муравьева. Понимал, что ведет себя не совсем пристойно, как лесной охотник, напившийся у торговца, как дикарь, и, кажется, делал все это нарочно, испытывая Муравьева. Желал испытать, стал ли тот ему, китайцу, подлинным братом, который все простит и простоту стерпит. Или ему в душе отвратительно, как англичанину на его месте сейчас стало бы. Если ты свой, так во всем. Князь испытывал нового союзника. Выкажет ли свое превосходство и презрение к азиатской простоте и распущенности желтого вельможи. И этим обнаружит, что общеевропейские интересы всем им ближе, чем соседство.

Муравьев, как брат, виду не подал. Он расспрашивал и мотал на ус. Опять И Шань сказал, что мы оба народы северные и друг другу близки. Муравьев делал вид, что не понимает, о чем речь. Заходить так далеко он не намеревался. Это походило на то, что говорил когда-то Невельской, что маньчжуры в случае падения их династии будут проситься в подданство России. И Шань нетрезв, но говорит трезво, гораздо основательней Невельского, и дело казалось исполнимей, так как сам маньчжур о нем толкует.

Молодой Сын Неба знал ли, что делал? Им прислан дипломат тончайшего ума. Или есть у них влиятельная оппозиция? И Шань желает испытать: союзники ли мы на самом деле или такие же захватчики, как все европейцы?

— После переговоров вы поспешите прямо к своему государю?

— Да. — ответил Муравьев. — Осенью я буду в Петербурге. Если появится чрезвычайная необходимость, то выеду немедленно. Говорите прямо.

— Положение маньчжур очень хорошее, мы побеждаем мятежников самозванца Хуна и разбиваем войска и флот варваров с Запада. Но в будущем хотели бы под надежную власть, — от волнения И Шань схватил воздух ртом, — присоединиться к сильной империи. Если при наших победах нам грозит полное уничтожение, мятежники придут, то все мы погибнем от рук китайцев. Наша страна, конечно, бывала еще в большей опасности. Поэтому мы рады, что вы на Амуре и приморские земли в совместном владении и граница там не определена. Мы просто выедем на свои земли, общие с вами, и окажемся с Россией в одном государстве, что всегда можно подтвердить войскам и сославшись на трактат. Китайцев это дело не касается. Тайпины, как националисты, не признают захваченный нами Тибет, а также и Маньчжурию настоящим Китаем.

— Да, над Китаем нависла угроза. После сражений в Кантоне начинается новая война против Китая. У меня нет самых последних сведений. Вероятно, вы, князь, знаете больше меня. Соединенные флоты двух сильных держав высадят войска, чтобы угрожать Пекину.

И Шань усмехнулся:

— Англичане очень легкомысленный народ, если думают, что Китай можно завоевать. Их новые пушки и скорострельные винтовки лишь глупые выдумки, которыми можно разбить поиска, но нельзя победить Китай. Этого не будет никогда. Они полагают, что если мы потерпим поражение в боях, то сдадимся. Их новые часто стреляющие пушки привезены, чтобы пугать. Но такую страну, как Китай, нельзя победить и тысячами пушек. Англичан горсть. Они могут пробить брешь в стене Кантона, захватить ямыни, уничтожить часть наших войск, но они даже не в силах разграбить все лавки в большом городе, как Кантон. Они ничего не сделали там с Китаем. Мы не верим в их выдумки, что нас можно победить. Ваши две пушки мы посмотрели с благодарностью и остальное вооружение. Мы, конечно, все возьмем, когда будут полезны. Но спокойней нам с вами жить в одном государстве. Может быть, при двух монархах.

Муравьев начинал постигать, о чем так давно хотел и не решался поговорить с ним князь И Шань. Он давно клонил к этому и дотянул до последнего. Переговоры о трактате он провел с честью и достоинством, соблюдая интересы своего отечества, династий и китайского народа. Теперь же шел частный разговор.

— Страшны не англичане, а мятежники, — вдруг вскинув свою гордую голову, признался маршал. И Шань — Восстание в нашей стране разрастается. Армии тайпинов увеличиваются. Они несколько раз пытались прорваться к столице, надеясь на поддержку в торговых городах. Но в одном из самых богатых наших городов, на севере страны, в Тяньцзине, который стоит там, где оканчивается Великий Канал, купцы, торговцы и ремесленники вооружились до зубов и нанесли повстанцам полное поражение. Династия еще крепка, поэтому сможем найти спасение только в России. При этом мы до последней возможности будем побеждать.

И Шань достал из футляра и показал карту, составленную мятежникам, на которой Китай показан без Маньчжурии и Монголии, и пояснил, что эта карта признана Хуйом и принята всеми тайпинами, хотя вычерчена еще французами при императоре Кхан-си. Как всегда, в истории все запутано. Маньчжурии на этой карте в составе Китая нет, хотя Маньчжурия главная часть Китая. А если тайпины захватят страну, то сразу же начнется завоевание Маньчжурии и поголовное уничтожение всех маньчжур.

Похоже было, что И Шань выпил здорово, но лишь для храбрости, как сват, собравшийся по важному делу. Чтобы его свалить, понадобилось бы ведро. При случае откажется, заявит, что не помнит, говорил спьяну. При этом утверждает, что династия крепка и Китай непобедим.

На прощание И Шань повторил свой совет не доверять Си Ли Фу и узнать о нем все поподробней. Проверить, куда он плавает. Позаботиться о здоровье переводчика Ши Ма Фу.

«Нарочно пугают Шишмарева, намекая, что зарежут его при случае, если распустит язык».

Когда сампунка князя со множеством фонариков на бортах и на мачтах отходила, с парохода и судов амурского сплава грянули салюты. Снопы огней разносились по ночному небу, множество искр летело по ветру и падало в Амур.

— Китайцы вас, Николай Николаевич, вокруг пальца обвели.

— Позвольте, позвольте. Меня ли? Присядьте. Алексей Николаевич, и скажите все толком. Вам желательно было остаться в Благовещенске?

— Я к этому готовился.

— Вы желали продолжить здесь свои изучения?

— Я подчиняюсь вашему приказу. Но я не хотел бы идти на юг Китая. Мне там нечего делать. Я был там в плену и не хотел бы еще раз появляться.

— Вот характер! Молод, а норов! У вас такие неприятные воспоминания?

— Да.

— Личные дела отбросим, Алексей Николаевич.

Подозрения, высказанные И Шанем, мелькнули в голове Муравьева. Он опять, как случалось в пору Незабвенного, почувствовал себя напуганным. Отменить поручение, данное Сибирцеву, уже нельзя, поздно, а яд действовал. Это была втравленная в душу низкая потребность подозрения, он презирал ее в себе.

— Для того, чтобы знать и решать дела с соседними странами, надо постичь их как следует. Здесь, на грани двух миров, многому можно поучиться.

— Зачем вам это?

— Тут-то и надо изучать отношения России с Китаем, на месте их соприкосновения. А не в Кремле и не на Дворцовой в министерстве.

— Так вас интересует освоение Приамурья, как оно пойдет?

— Да. Николай Николаевич, должен знать.

— А вы опять плавали через Амур?

— Купаться по уставу не запрещено.

— Вы прыгнули с борта вниз головой! И Шань как ополоумел. Хотя и уверяет, что мы и они народы родственные. Зачем спектакль устраивать?

— Какое их дело! Мы возились, и я упрел. Может быть, я кинулся в воду от радости, что убираюсь отсюда.

«Он хитрит!»

— Какая может быть радость, когда китайцы плетут на вас бог знает что?

— Пусть пеняют на себя. Полковник Иванов все объяснил. Капитан Лукин показал стрельбу бомбами. С первого выстрела лесина разлеталась в щепы. Потом через рощу стреляли навесными и попадали в цель. Все чертежи готовы к передаче. Но пока не берут. Лукин еще будет объяснять, что возможно. А они, чего доброго, если даже примут, вместо того чтобы палить из этих пушек по неприятелям, спрячут их где-нибудь во дворце, как сокровища, вместе с шелком и фарфором… А маньчжуры, конечно, родственны некоторым нашим племенам. Под таким предлогом вся Азия скоро запросится к нам в Россию.

— Только мне еще маньчжур не хватало! Амбань получил рапорт, что ночью в реке плавает чудовище, похожее на человека. Они и прежде получали подобные сведения, но беспокойства не проявляли. Как говорит Шишмарев, их опасения иностранцев вполне уживаются с понятием, что вода и пространства населены драконами и оборотнями, и это их правительство не тревожит. Они боятся англичан, а не драконов.

— По их мнению, вредна холодная вода, можно заболеть, освежаться надо горячей водой, опускать в ведро с водой полотенце, ну, дальше вы сами все знаете. А уважающий себя человек не должен лезть в реку и махать голыми руками, это неприлично. Напрягаться должны низшие, а лицу высокого ранга надобно показывать, что он от усилий освобожден, а только думает. И неприлично такую великую реку превращать в баню.

Муравьев напомнил про секретные сведения, о намерении Элгина произвести демонстрацию у берегов Приморья.

— Англичане на это не пойдут, — возразил Алексей. — Им это не надо. Они избегают хоть в малой мере задевать наши интересы, даже если вы досадите им. Это все вам, Николай Николаевич, нужно, чтобы пугать правительство.

— Как бы то ни было, но вы произведите демонстрацию на пути в Печили. Пройдите там, где мы ищем пригодный для нас Босфор. В прошлом году Чихачев на «Америке» прошел вот здесь, проливом, который на английской карте назван Гамелин. Демонстрация необходима. Может быть, возвращаясь, пройдете там же, если что-то не задержит. Пока нет никаких сведений об англичанах там, но могут в любой миг появиться. Их флот поблизости — в Печили. А что стоит пройти это расстояние для современного парохода? Венюков со своим отрядом пройдет в гавань Ольги через горы из бассейна реки Уссури. У вас есть какая-то своя цель?

— Да, у меня есть цель. Такая же, как у вас.

Муравьев встал.

— Вы желаете создания здесь, на Амуре, отдельной республики? И полной независимости от Петербурга?

— Делить Россию я не собираюсь. Такую республику тут придавят или закабалят иностранцы.

— Вы знаете, что китайцы вас подозревают?

— Я знаю… Они это умеют.

— А кто не умеет? Бы желаете изнурять себя из-за несчастной любви? А из скромности ссылаетесь на идею и политику?

— Как же мне жить?

— Вы хотели бы выдержать штормы в прямом и переносном смысле, упражняться в езде, в стрельбе, в изучении иероглифов?

— Да, и прийти к браку по расчету.

— Разочарование не может стать причиной такой деятельности. Иногда кажется, что вы на самом деле старше своих лет и что смелые мысли вам кем-то внушены, что вы лишь исполнитель чужих замыслов.

— Это вы, Николай Николаевич, внушили мне. Постараюсь исполнить ваше поручение.

— С богом, мой дорогой, милейший Алексей Николаевич! Но помните: я в генеральском мундире и осыпан милостями государя. А где вы жили в Лондоне? На Чаринг-Кросс?

— Я жил на Пикадилли. Б книжных лавках на Чаринг-Кросс я купил карты и книги. Зачем вспоминать. Николай Николаевич?

— А вы знаете, что китайцы уверяют меня, что вы англичанин?

— Да, они лупят на меня глаза, как на огородное чучело.

— Они решили это, когда услыхали, что вы по-китайски говорите с английским акцентом: предположили, что вас подменили в Лондоне, что это не вы, а человек из Гонконга! И все это чиновниками, бывавшими в Кантоне, выяснено и доложено князю И Шаню. А он умолял вам не доверять.

— А откуда чиновники И Шаня могут знать английский выговор и гонконгский язык? Вы не спросили? Какие у И Шаня чиновники из Гонконга! Это вранье. Вы бы его спросили…

— А вы в ямыне долго говорили с ним?

— Он басни сочиняет, что кто-то ему из чиновников внушил подозрение. Когда мы были в ямыне и представлялись, я следил за ним и вдруг заметил невольно, что едва начал ему отвечать поподробней, как он с лица переменился, словно услыхал что-то знакомое. Он и есть, Николай Николаевич, этот чиновник. Он сам шпион из английского Гонконга. Он сам знает англо-кантонский жаргон.

— Ну-с… А дальше?

— Уж если на то пошло, пожалуйста. Его англичане звали Ке Шань, а в Пекине он был И Шань. Он тот самый императорский родственник и полномочный посол, который двадцать лет назад отдал англичанам Гонконг и заключил мир, за что его объявили английским шпионом и приговорили к казни. Он отделался дешевой ценой, отдав скалу в море в обмен за мир для Китая. Но получилось, что он творец и создатель Гонконга, и никто до сих пор не верит, чтобы англичане не вознаграждали его мешками серебра. Но англичане, видно, везде теперь мерещатся. Он так привык к ним, что уловил оттенки жаргона в моем произношении.

— Откуда вы все это узнали?

— От надежного человека.

— Кто он?

— Этого я вам не скажу. Вы великий государственный деятель, вас со временем признает весь мир, о вас будут книги, вы напишете мемуары и приведете в них имя человека, который без вознаграждения обещал доставлять мне разные секреты. С вас как с гуся вода, а у маньчжура потомки останутся. А здесь так просто, как в Европе, на шпиона не смотрят…

— Когда вы успели завести знакомство?

— Когда вы назначили меня начальником поста, я вознамерился завести себе надежного приятеля. Сегодня, когда маньчжуры всполошились, он сам подошел и сказал: «Любезный человек, в чем меня подозревают?» Вы полагаете, что я дал ему серебра? Все, что у меня было? Он рассказал про И Шаня всю подноготную.

— Дайте мне имя этого человека.

— Это мое частное знакомство.

— Алексей Николаевич, вас тут оставлять нельзя. Тут от вас будет больше вреда, чем пользы. Дракон на мелком месте смешон даже ракушкам. Я посылаю вас туда, где вы будете как рыба в воде. Туда, возможно, где вас ждут.

— Меня никто нигде не ждет. Но ваши намеки сродни страхам И Шаня. А князь И Шань не так прост, как, может быть, вам кажется. Это, уверяю вас, стреляный воробей. Он не зря приехал. У них есть вторая цель. И у них есть дипломаты, какие были в Китае всегда.

— А И Шань про вас говорит, что у вас есть еще одно лицо…

— Если такого бывалого дипломата послали подписать трактат, то это означает, что ему дано тайное поручение. Поэтому мне кажется, что они вас провели, а не вы их, как все убеждены.

— Какое поручение? Над ними беда! Яйца курицу не учат, Алексей Николаевич, И Шань мне еще не то говорил, но я сделал вид, что не понял. Я трактовать прибыл не с маньчжурами, а с Китаем…

«Экая дыра эта Усть-Зея! — подумал Сибирцев. — Да тут наплетут на меня и свои, и китайцы. На обоих берегах шпионы. Надо убираться отсюда подобру-поздорову».

Дул холодный ветер с востока, погода переменилась, и на Амуре стало как на море. Капитан-лейтенант Сибирцев прощается с генерал-губернатором, чтобы идти вниз по реке на шлюпке, на морском берегу пересесть на корабль и отправляться в Китай к русскому послу адмиралу Путятину, уполномоченному заключить договор с китайцами о границах и торговле, который уже заключил с ними Муравьев. Следовало как можно скорее известить Путятина об этом и передать адмиралу копию трактата.

Вокруг серые холодные волны, полная перемена ветров, температуры и пейзажа. При ударах ветра амурские волны вспениваются и становятся все желтей. Над головой тяжелое мрачное небо.

Матросы в клеенчатых куртках и зюйдвестках подняли парус. У руля на корме прапорщик Маслов, рядом с Сибирцевым. Шлюпка пошла правым галсом к китайскому берегу.

Первая волна обдала как на море, плавание началось. Шли в дожде и волнах мимо смоленого борта баржи.

— По До-ону гуля-ает… — послышалась наверху песня.

Несмотря на непогоду, тягости плавания и ночлегов, матросы ободрены, они снова при своем деле. Нет больше бородатых переселенцев, пехотных солдат, да еще каторжных, с которыми приходилось возиться, обучая их управлять баркасами, постановке самых простых парусов, как у дикарей или малайских пиратов.

Погода переменилась: прояснило и подул попутный ветер. Пошли быстро. Алексей позабывал свои страшные разговоры с Муравьевым. Похоже, что губернатор сорвал на нем досаду, отплатил за что-то. Не мог же в самом деле принять он за чистую монету бредни маньчжур, уверявших, что Сибирцев совсем не тот, за кого он себя выдает. Что его подменили в Англии, подобрав другого, похожего! Кому еще придет такая мысль от нечего делать? Но говорят, нет дыма без огня и нет ветра без волны. Не все забывалось Алексеем и не совсем. Есть уязвляющие причины, в которых далеко не один Муравьев повинен. Все же клевета всегда действует на государственного человека. Он поколебался. За его спиной стоит туча мундиров и кокард. Не говоря уже о III отделении, их дело особое. Все, кроме узкого круга приятелей и хороших знакомых, таких, как Венюков, пугались и сторонились Алексея, когда он начинал разговаривать откровенно. Особенно когда в его суждениях чувствовался самостоятельный взгляд. А Муравьев с оттенком злорадства передавал Алексею эти сплетни.

Иногда он вспоминал свои встречи с Пэгреймом и другими американскими офицерами в Японии, а также с сенатором Джонсоном и с банкиром Сайлесом Берроузом, как они уверяли Алексея, что в России ему ходу не дадут, советовали переходить в американский флот или поступать на корабль большой торговой фирмы. Были случаи, когда наших офицеров посылали служить во флоты других стран по их собственному желанию, для практики или обмена знаниями, а также из дружественного расположения к союзникам, с которыми хотя и нет особых трактатов, но есть взаимное влечение. В Штатах грозила вспыхнуть гражданская война за освобождение негров. Петербург, как того желал государь Александр, поддерживал Север Штатов против рабовладельцев Юга. Были отправления туда во флот на службу наших офицеров и матросов, и добровольцам разрешалось переходить на службу к североамериканцам.

Сейчас, при хорошей погоде, спускаясь по пустынной реке, Алексею казалось, что плывет он по не раз описанной американцами Миссисипи, так широк и роскошен был Амур и так плодородны равнины на его берегах. Буйно разрослись луга и леса. Широта реки, пышность и размеры ландшафтов, перемена их красок — все это необычайно для континентального глаза. А тем более для морского, который, кроме воды, ничего не видит.

Муравьев перед отъездом предупреждал, что чем ниже, тем шире и опасней становится река, но тем менее опасны на ней штормы для хорошей морской шлюпки, какую он отдал Сибирцеву. Кроме того, Амур разбивается на множество рукавов, которыми можно идти в любую погоду. Для этого в низовьях нужно иметь надежных проводников. Николай Николаевич сказал, что ниже устья впадающей в Амур горной речки Хунгари есть стойбище Бельго, из хороших глинобитных зимников, в котором живет старый его друг и знакомец гольд Удога. Он послужил русским экспедициям, как и его брат Чумбока. Оба верны нам и вооружены хорошим оружием. Муравьев просил зайти в Бельго, передать братьям подарки и полагал, что один из них пойдет на шлюпке проводником.

Пока что некоторую помощь оказывал восьмой участник экспедиции на шлюпке, унтер-офицер забайкальского казачьего войска, несколько раз в своей жизни проходивший Амур вверх и вниз. Поначалу матросы на него косились, как на мужлана, но понемногу привыкли слушаться. Он бывалый и умелый. Хотя, конечно, настоящего знания реки, как у гольдов, у него быть не могло. Казак служил верой и правдой. Он изловчился ловить рыбу сеткой из шлюпки на ходу. На ночь было что варить и жарить. Собака его всегда сыта рыбой, на привалах ловила сама.

На ночь разбивали палатку. Собака караулила. Сибирцев. Маслов, матросы и унтер-офицер, который, кстати, родом был из Кяхты и толмачил по-китайски, умещались в палатку и засыпали как убитые.

…Алексею что-то приснилось, он закричал во сне, звал на помощь, пугая рычанием самого себя, и долго не в силах был очнуться. Вскочил, вылез из палатки. Громадная река, вся в огнях, шла, отражая россыпь звездного неба, по которому тек поток звезд, похожий на огненную реку. Сырая, холодная ночь. Крик его никого не разбудил. Собака с удивлением посмотрела. А бывало, чуть она залает — все просыпаются сразу.

Горы велики, и луна светит, и река холодна, идет мерно, кажется, что в ней собрана не только вся вода Сибири, но и все ее могущество. Это сила Сибири движется к океану.

Сибирцев постоял, подышал и опять полез в жаркую духоту.

А молодой матрос лежит в мокрых сапогах. Матросы бывалые. Некоторые постарше Алексея. А вот новичок заснул, не сняв мокрые сапоги. Сибирцев встал на колени и стянул сапоги с мальчика, посадил их на палки над огнищем у костра, близ палатки. А на босые ноги бросил ему ворох травы из мешка, взятой в деревне у гольдов, чтобы, по их примеру, употреблять вместо портянок. «Будет ли у меня свой сын?» — подумал он.

На рассвете палатка уложена в шлюпку. Якорь, весла, мачта, паруса, войлоки для подстилки, фуфайки и клеенчатые куртки в сундучках, ящики с продуктами, спирт и лекарства — все на местах.

После горячей ухи и вяленого мяса разместились. До фарватера прошли на веслах: полезно размяться.

Ветры чередовались. Не так-то быстро идем, как Муравьев уверял. Только при попутном — необычайно быстро. При низовом — лавировали.

Становилось суровей. На берегах и на островах всюду еще только цветет верба на безлистых желтых, черных и ярко-красных прутьях тальника. Мутная вода в реке, и кое-где под скалами видны льды на берегах.

Алексей и большинство матросов шли здесь впервые. На берегах еще есть дубовые и липовые рощи, но все больше хвойных зарослей, и видны пятна темных кедров, стоящих как тучи в хребтах.

Над лодкой летели караваны птиц. Раздавался выстрел. Собака, бросаясь с борта шлюпки, плыла и доставляла подстреленного гуся.

На далеком берегу, под горами, видна гольдская деревушка, берестяные амбарчики на сваях, глинобитные зимники с деревянными трубами. По всем признакам это стойбище Бельго. Ветер дул попутный, и до сумерек, казалось бы, еще долго можно идти быстрым течением: в Бельго заходить не с руки. Но решили приваливать. «Нужен отдых», — подумал Сибирцев. Хотя никто не роптал, но видно, что все выбивались из сил, Алексей по себе чувствовал. Желая подать пример и не засиживаться, он исполнял все работы в очередь с матросами и на привалах, и в шлюпке. Он изнурял себя. Гусей сегодня настрелял в свое удовольствие. Отдадим гольдам. У них ружей таких, как у нас, нет. Заряды жалеют, за порох здешние торговцы выматывают из них душу, как слыхал Сибирцев. Бьют гольды гусей из луков стрелами или ловят какими-то своими туземными, попросту говоря, первобытными устройствами, как в каменном веке. Это мы по дороге уже видели.

Гольд Удога заметил русскую шлюпку задолго до того, как она пристала. Он вышел встречать, надев на себя военную фуражку и мундир. На груди у него медаль. Матросы обрадовались, словно встретили знакомого. Им, может быть, показалось, что близок морской берег. Все дисциплинированно молчали, но о настроении можно догадаться по просиявшим физиономиям.

Удога высок, с приятным смелым лицом. Он довольно хорошо говорил по-русски. Пригласил гостей к себе в дом, и когда снял форменную фуражку, то из-под нее вывалилась длинная коса, а половина головы оказалась выбрита. Тут разочарование появилось на лицах спутников Алексея. Явно перед ними был не настоящий моряк, что-то вроде ласкара или кули из английского полка милитери-сервис.

Удога в этот вечер, несмотря на косу, заслужил всеобщее доверие и расположение. Сначала на столе появились превосходные горячие пельмени из свежей осетрины и тала из мелко наструганного максуна, обильно осыпанная рубленым лесным луком, что и для Алексея, и для матросов было в диковинку и в отраду. Прислуживали за столом молодая жена Удоги и его дочь, прехорошенькая юная девушка в голубом шелковом халате. Появилась и другая знаменитость, тоже приятель Муравьева — гольд Чумбока, родной брат Удоги. У него медаль на рубахе; мундира на нем не было.

Чумбока нервно стал объяснять, что стойбище сейчас почти пустое — никого нет.

— Думаешь, все убежали, какая болезнь, — спросил он Сибирцева. — боишься? Нет, большой болезни нет… Где-то ходит, конесно… Сейчас не болезнь, а рыбалка. Все уехали на летний дом, на протока.

Братья ожидали, что в низовья, как и каждый год, пойдут русские суда, не уходили из зимнего дома и рыбачили и охотились поблизости. Удога отказался идти проводником. Зимой он женился. Наездной русский поп крестил его невесту, и они венчались. Ясно, что Удога не мог оставить молодую жену. Брат его Чумбока тоже не соглашался идти на шлюпке, у него были какие-то свои намерения, он несколько раз спрашивал про Муравьева, может быть, хотел встретиться.

Чумбока производил впечатление большого пройдохи, он всех знал, всюду бывал, при маньчжурах убегал из родной деревни, жил на Охотском берегу, встречался с моряками со всего света, тут же признался, что гиляк, его приятель, держал его в рабстве и хотел продать.

Матросы соблюдали свою честь, они при исполнении важнейшего приказания генерал-губернатора, каждый показывает, как моряк умеет владеть собой. Никто из них не улыбнется, не скажет лишнего слова, если говорят, то по делу.

— Дай мне холодной воды, — подавая пустую морскую кружку, сказал прелестной дочери хозяина Маслов.

Девушка поняла, зачерпнула в глиняной китайской кадушке. Родниковая вода вскоре была не только перед Масловым, но и перед всеми. За сытной и жирной едой не выпить такой воды грех. А поначалу, зная морские обычаи, Удога всем поднес по чарке водки, как на корабле, когда хотят поощрить команду.

— А у тебя ром есть? — спросил Чумбока у Сибирцева.

— А ты хочешь рома?

— Нет! Чо, у меня, что ли, рома нет! — И опять Чумбока стал рассказывать, как он плавал по морю с гиляками, пил ром с американом, как были у японцев, Невельской пришел, признал его за разбойника, хотел повесить на рее. И что без рома в море к китайцам идти нельзя. У них водка вонючая. Пить не станешь.

Сибирцев сказал, что бывал в Китае.

— А если бывал, так че опять пошел? Че там хорошего? Че не видел? Ты бы под китайцем пожил, узнал бы, какой китаец.

Оба брата уже слышали, что Муравьев подписал с маньчжурами договор и Амур утвержден за Россией, и не удивились.

— Конесно, хорошо, — вымолвил Чумбока, как о деле, которое и не могло решиться по-другому. Это, по сути дела, решено еще в 1854 году. Кажется, тут озабочены были чем-то другим, смотрели в будущее, а принадлежность России полагали делом давно решенным.

В двух котлах нагрели воды. В очагах накалили камни. Около дома натянули парусину на жердях. Все выпарились и вымылись. К ужину Удога выставил жбан китайской водки. Его юная дочь приготовила похлебку из сохачьего мяса, а молодая жена на другом очаге нажарила огромную сковороду кабанины. На стол подали черемшу, рыбу, диких уток, жаренных на костре, появились лотки с кедровыми орехами и сласти.

Алексей отдыхал. Дочь хозяина, очень хорошенькая, с темными волосами, с белым лицом, все время что-нибудь подавала на стол, старалась услужить и поэтому обращала на себя внимание. Показалась Алексею не хуже светских девиц, но не по годам задумчивой, грустной. Если с ней пытались заговорить, она слабо улыбалась и отходила в сторону. С женой Удоги, кажется, была дружна, вдвоем у очага они походили на сестер или подружек. Матросы пытались перемолвиться, но она уклонялась.

— У Анги большая сила. — сказал Чумбока, обращаясь к Сибирцеву и показывая на дочь Удоги. — Проси, чтобы помогла, и благополучно дойдешь. Она маленько в бубен бьет — тебе будет все хорошо. Лечить умеет. У-у!

— Что значит в бубен бьет?

— Шаман, — ответил Чумбока. — Молоденькая девка, а шаман! Че, еще такой девка не видал?

Чумбока сказал, что пошел бы проводничать, но нужно охранять дом и стойбище, маньчжуры грозятся мстить, дорогу сюда знают, могут прийти на прощание из верховьев, напасть и ограбить.

Удога долго объяснял, где и как надо плыть, чтобы быстрей добраться до перешейка, отделявшего заливное озеро Кизи от морской бухты Де-Кастри. Он вычертил для Сибирцева длинную карту.

На ночь оба офицера и пять нижних чинов легли вповалку на горячий кан — глиняную лежанку во всю длину стены, под которой шел дымоход. Семь лохматых русых голов виднелись из-под края огромного мехового одеяла. Казак, покуривая и поджав под себя ноги, долго еще сидел и разговаривал с Удогой. Потом и он разделся и разулся, и залез под то же одеяло. Удога с семьей улегся на другой лежанке.

…Юная Анга лежала и думала про приезжих. Она много слыхала рассказов от отца и от Чумбоки про русских моряков. Это были новые люди. Они серьезные, спокойные, разговаривают тихо, не кричат. Казаков Анга видела много раз, а столько моряков впервые.

Анга приподнялась и подошла к очагу. Теперь все они, с русыми головами, крепко спят у них под одеялом, восемь русых голов в ряд из-под края нового семейного одеяла выставились. Как интересно отец про них рассказывал…

Утром Удога пошел на шлюпке с Сибирцевым. В этот день сделали самый большой переход. Заночевали в деревне, где Удоге все приходились родней. Здесь похолоднее, тепло весны еще не дошло, и население еще не уходило на летнюю рыбалку. Здесь опять путников хорошо встретили и угощали.

Удога выбрал в проводники молодого парня, мало знавшего по-русски, но сказал, поймете, будете слушаться, и доведет до следующей деревни, где будут стоянка и ночлег, и там опять сменят проводника, дадут нового. Сам Удога должен возвращаться домой. По его словам, там могли появиться торгующие китайцы, от которых всегда много пользы и хороших товаров, но они часто напиваются, безобразничают. Раньше их маньчжуры сюда не пускали. Теперь они осмелели и стали опасны; смелей торгуют, иногда насильничают и обманывают.

— Не знаю, зачем Муравьев разрешил им здесь жить. Надо было их отсюда гнать.

— А почему у тебя дочь такая печальная? — спросил Сибирцев, прощаясь с Удогой.

Высокий косатый гольд вздохнул и покачал головой:

— Мне с девкой беда, замуж не идет.

— Почему?

— Сам не знаю. А маленькие ребятишки ей нравятся. — Гольд поскреб затылок под косой. — Она, понимаешь, болела и потом стала шаманкой. Может видеть то, что никто не видит. Может черта гонять, больной выздоровеет.

«Странно. — подумал Сибирцев. — такая хорошенькая, ей бы жить да жить, ведь шаманка — это знахарка, колдунья…»

Через несколько дней, войдя через протоку на шлюпке в заливное озеро Кизи, Сибирцев и матросы получили на военном посту лошадей и седла и через перешеек переправились к морскому берегу.

Шумела, и рушилась, и раскатывалась по огромному простору в галечниках и в песках высокая зеленая волна. Рассеивала свежие брызги. Пахнуло просторами моря, свежестью, водорослями. Весь берег в морской капусте, в раковинах, в морских звездах, в разных чудесах. В этот ясный день, в солнце, звон воды кажется праздничным, как колокольный.

На борту нового железного корвета у трапа встречал капитан. Темные бакенбарды провисают со щек пышными клочьями. Сильное лицо, свежее и молодое. Дорогой мой! Спаситель мой! Старый спутник и товарищ по скитаниям и по плену в Гонконге Александр Сергеевич Мусин-Пушкин, спаситель Сибирцева. Стоял на коленях в лазарете на английском корабле над умирающим от холеры Алексеем и выходил его. А потом, в Петербурге, за городом, в деревянном особняке при заводе, рассказывал про него отцу и матери, отдыхая в глубоком кресле. Говорил много утешительного, слушали его родители со вниманием, был он скромен: про Алексея, оставшегося в Лондоне, чересчур не распространялся. Каждое слово его, как рассказывали потом, ловил присутствовавший там же Васенька Керженцев, родной брат Веры и Наташи, влюбленный в Алексея, как и его сестра. Как радостно им было видеть Пушкина! И как больно теперь вспоминать Алексею.

Да, это он. Александр Сергеевич, с его усами, переходящими в бакенбарды, и с повелительным взглядом!

— Здорово, кума!

— На базаре была! — встречаясь, кричали и обнимались матросы.

— Маслов! Ваше благородие. Ты произведен? Офицер?

Все горды, из рядовых, свой брат. Стал сначала унтером, а теперь офицером.

— Запевай, братцы, поздравительную!

— Собакин! А ты откуда взялся? Ты же ушел на «Америке»?

— А Сизов тоже произведен Евфимием Васильевичем. Только его тут нет.

— Кто бы мог предполагать, что курьером, которого мне велено было ожидать, окажется товарищ мой, Алексей Николаевич Сибирцев! Как я рад! — говорил Пушкин в миниатюрном салоне при капитанской каюте. — Алеша… Лешка. Лешка.

Долго Сибирцев находился под начальством Пушкина, а теперь Александр Сергеевич со своим кораблем поступал в его распоряжение.

— Куда, когда?

— Завтра же. В Китай, к графу Путятину. В жаркие края, в теплые моря, туда. Александр Сергеевич, где нефритовая башня весны. Но давайте сначала зайдем в Императорскую гавань. Я придумал, снизойдите. Я намерен сделать спекуляцию. Без взяток с иностранцами дела не сладишь. А чем военный моряк может потрафить? В заливе Хади еще толстые льды должны быть. Мы напилим и возьмем с собой для тайных коммерческих целей. Согласны?

— Куда ни шло! — Пушкин, зная жизнь в колониях, сразу постиг намерение Алексея и оценил его сметку. С кем поведешься, от того и наберешься.

— Можно ли взять полный трюм льда? В Императорской гавани…

— По моим предположениям, там бухта Паллады забита льдами. Опять афера. Вы — авантюрист. Янки! Как и следует ученику Сайлеса Берроуза, — снисходительно покачав большой головой, добавил Пушкин. — Опять хотите в британскую тюрьму…

— Наоборот.

— Я готов поверить, что вас не зря в колонии посадили под арест за спекуляцию оружием в Кантоне. Вы молодой, да ранний. У вас есть склонность к бизнесу. — Он уж не стал поминать приключения Сибирцева в Африке и в Лондоне, о которых сам толком ничего не знал.

— Чем же плохо? На этот раз спекуляция льдом. Поддержим свою репутацию перед сынами Альбиона. Я рискую честью мундира. Берем для себя, чтобы команде облегчить тропическую жару.

— Так завтра! — воскликнул Александр Сергеевич Мусин-Пушкин. — Тогда начнем сейчас же! — Он приказал вызвать офицеров и механиков. — А чуть свет подымем паруса. Моря хоженые. У меня все наготове. Ваших матросов я освобожу на сутки от вахты. Уголь мы сами наломали у своих берегов и сотни долларов не платили американцам. Деньги я сберег! Мы с вами богачи! Но как я удивился, дорогой мой Алексей Николаевич, вы вернули мне в команду Маслова и всех старых моих сослуживцев и верных соратников. Я встретил их как родных братьев. У меня двое умерли, а троих я списал больных на берег. Люди мне нужны.

— Поздравляю. Александр Иванович! — встречая Маслова, сказал капитан. — Вашу руку! Новоиспеченного прапорщика корпуса штурманов!

«Александр Иванович!» Впервые за всю жизнь, за все годы службы и плавания капитан так почтительно пожал руку. А называл Маслова по имени-отчеству прежде не раз.

— Садитесь, мой дорогой, вы теперь офицер, ваше место в кают-компании.

Маслов и прежде сиживал в салонах, когда бывал нужен, и у капитанов, и у адмиралов, командующих эскадрами, но своего места в кают-компании у него не бывало.

— А ведь говорят, Александр Сергеевич, что курица не птица. — отвечал он, — прапорщик не офицер, а его жена не барыня. Я так и сказал своей, когда прощались.

— Пойдете со мной. Дослужитесь. Вот бывший наш матрос, ваш товарищ Петр Сизов, дважды произведен; теперь — в штурманские поручики. Он в Китае с Путятиным на «Америке». Сизов годы учился, сдал экзамены в Николаевске. Адмирал Казакевич был очень доволен им и произвел. Сизов в прошлом году не дождался документов, ушел с Путятиным. Адмирал дозволил ему носить мундир. Я возьму в порту его бумаги, и вместе поздравим, бог даст. Дай-то боже!

— А как Собакин? Был капитан джонки? Дошел от Шанхая в Де-Кастри? — спросил Маслов.

— Спросите его самого. По окончании войны мичмана Михайлова и всех оставшихся в Гонконге матросов англичане доставили сюда, в Де-Кастри. Он служил тут. Потом с Евфимием Васильевичем был в Макао и оттуда весной пришел на китайской шаланде с письмом для адмирала Казакевича.

— Слава богу, — сказал Сибирцев. — А я часто вспоминал его, думал, где он. Опасался, зная, что матросы всюду мрут от простуды и, не дай бог. Собакин погибнет.

— Жив, и обе собаки с ним. Любимцы экипажа.

Вызвали Собакина. Алексей обнялся с ним и, вспомнив плен, избиение Собакина англичанами из-за собак, чуть не заплакал.

— И собаки твои — любимцы экипажа?

— Pets[10], — отвечал Собакин с видом джентльмена.

— Как ты дошел?

— Путятин купил джонку. Что же не дойти? И вы бы дошли. Вы ему не поддавайтесь, а то он на джонке пошлет вас в Новую Зеландию или в Аляску. Дали мне хронометр, секстан, компас. Я не спешил, знал, что тут льды. А матросы говорят: «Собакин открыл Америку».

— Да, действительно, он обсервации делал, — подтвердил капитан. — У меня есть его карта.

— Путятин адмирал китайского флота, у него пароходов нет, джонок накупил и рассылает их.

— И ты командовал?

— А че не дойти? Какая разница, корвет или джонка? Мы паруса переменили и поставили на той же мачте по-своему. Ветер так же дует. Я видел в Лондоне джонку, поставили в Темзе и показывают за большие деньги.

— А кто на пароходе делал вычисления?

— Сами. Мастер астрономии сам себе как китолов. Смеются, мол, командир над лодкой. Разве это лодка, это корабль. И половина команды была китайцы. Евфимий Васильевич говорил, что у персов флот еще хуже, чем джонки, а он плавал с ними и крест за освобождение Греции получил от короля. Джеки рассказывали в Макао, что такой же крест, как у Евфимия Васильевича, получил отец английского посла в Китае Элгин. Они прониклись, как увидели на шее у Евфимия Васильевича. Я плен помню, и как изгалялись в Гонконге, голодом морили, и как они били меня за собак. Но пока политес соблюдаем чин чинарем.

Итак, на железном корвете в южные моря. Алексей поместился в одной каюте с Масловым. Капитанская мала, Пушкин хотел взять к себе, предложил чувствовать себя в капитанском салоне как дома во всех отношениях, но Алексей отказался.

Кают-компания оказалась довольно просторной, есть небольшая библиотека и фортепьяно, приятное общество собралось к ужину. Офицеры, инженеры, механик, доктор, молод, новичок в этих морях, в войну делал операции вместе с Пироговым в госпиталях в Крыму.

Ночью подняли пары. На рассвете, при безветрии, вышли из бухты в открытое море.

Ранним утром двадцать второго апреля из восточных ворот Пекина выехала вереница из десяти повозок, запряженных мулами, и покатила по запаханной равнине на юго-восток тряской, вымощенной камнем дорогой к морю, на Тяньцзинь, «в места, которые доселе были бдительно и ревниво охраняемы от взоров иностранцев», как записал в своем дневнике архимандрит Палладий Кафаров, возглавлявший эту экспедицию.

Глава русской духовной миссии в Пекине отправился к русскому послу адмиралу Путятину, стоявшему на пароходе «Америка» в заливе Печили, неподалеку от Тяньцзиня, и не допускаемому в Пекин китайскими властями. Еще месяц тому назад архимандрит Палладий и мечтать не смел о чем-либо подобном, живя размеренной жизнью ученого и пастыря небольшой общины православных китайцев и принятого в столице Поднебесной империи.

Многолюдные сборища сановников за последнее время почти ежедневно, кроме праздников, происходят во дворце у императора Китая, богдыхана, как называют его русские. Обычно начинаются с семи часов утра и длятся до обеда. Судя по этому, молодой богдыхан не так слаб, как толкуют о нем злые языки, и далеко не отстранился от дел. Случалось, что и Кафарова, в свой черед, как доверенного, вызывали в Цзун Ли Ямынь, учреждение, соответствующее европейскому министерству по сношениям с иностранными государствами. И даже требовали его ко двору, без права входа в совещательную залу Сына Неба. Оттуда через вход, похожий на ворота, к нему, ожидавшему в почетном помещении, приходили сановники и говорили по делам.

26 марта этого, 1858 года, Кафарову было прислано письменное приглашение прибыть на следующее утро в маньчжурское отделение Верховного Совета, на этот раз не к Запретному городу, а в загородный Западный Летний дворец Юань Минь Юань под Пекином, куда двор переехал с первыми теплыми днями еще в феврале и куда временно перенесены учреждения Верховного Совета с маньчжурскими и китайскими отделениями. В эту пору издревле богдыханы выезжали на природу, к горам, где бьют родники целебной воды. А воды недостаточно в Пекине. Город основан кочевниками не у большой реки, а поближе к горам, подальше от географического центра империи, чтобы не была столица окружена территориями, сплошь населенными природными китайцами, которых завоеватели побаивались. Если в Японии всюду чистейшие горные ключи и реки и вода доступны каждому, а японцы любят мыться, пить воду могут бесплатно и досыта и без разрешения правительства, то в Китае воды немного. Весенней и летней порой двор и правительство наслаждаются водой знаменитых источников и чистым ветром с близких Пекину диких северных гор. Польза природы и всего природного для здоровья известна китайской медицине с древнейших времен, и уже тысячи лет в Китае происходят сборища в защиту всего естественного, созданного природой, и есть даже религия, проповедующая близость человека природе. И у Кафарова есть друг — монах-даос, живущий в горах, в лесу, с которым он во всем находит общий язык.

Приглашение в Юань Минь Юань прибыть к раннему часу, когда и проходят совещания у Сына Неба. В маньчжурское отделение, которое, кажется, вблизи совещательной залы.

К вечеру Кафаров прибыл в окрестности Летнего дворца и остановился ночевать в деревенской гостинице, где бывалый и толковый хозяин, не скрывая досады на чиновников, поговорил с ним весьма откровенно. В Юань Минь Юане, по его словам, царит суматоха. По дорогам скачут со всей страны курьеры с желтыми повязками на рукавах, означающими государственные поручения. Мчат недобрые вести с войны, со всех концов про беды империи. На юге война с мятежниками. В городах все недовольны, всюду восстания, в государстве смятение, на дорогах разбойники нападают на проезжих, грабят в деревнях крестьян и торговцев. Чиновники ленятся и бесчинствуют сами вымогают и казнят невинных. Преступникам рубят головы, но их все больше. Нарушен порядок жизни, нужный для торговли, хозяйства, земледелия.

Утром отец Палладий подъехал ко времени в своей коляске к внешней стене Юань Минь Юаня, которая тянется очень далеко, охватывая огромную площадь с парками, прудами, разными сооружениями и дворцовыми ансамблями. У ворот ждал его свой человек, маньчжур Суч-жанча, служивший наблюдателем от правительства в должности пристава при русской духовной миссии. Он вручил Кафарову деревянную мерку-пропуск для входа во дворец.

Сердце замирает, когда выходишь в Юань Минь Юань, в это священное обиталище Сына Неба, в это чудо из чудес не только парковой и дворцовой архитектуры, но и всех искусств. Закончен Юань Минь Юань лет полтораста тому назад, в пору расцвета просвещения и военного могущества Поднебесной империи.

При втором императоре маньчжурской династии, Кхан-си, империя вступила в новые торговые отношения с разными странами, в обществе проявлялся интерес к Европе и ее культуре. Европейцы получали все более широкий доступ в Китай. Китай вел войны, обретая новые владения и расширяя свои и без того великие просторы. Земледелие улучшалось, каналы поддерживались в исправности. Всюду, как встарь, возводились плотины, защищавшие плодородные земли, кормящие великий народ, от буйных сил воды.

Даже теперь, в эпоху падения династии и ослабления Китая, многолюдье его населения, крепость нравственных устоев и расстояния великой империи еще спасали Пекин от надвигавшихся бед.

А в эру Кхан-си, по советам и указаниям иезуитов инженеров Жербильона и Прейры, сведущих в артиллерии и фортификации, храбрые маньчжуры одолели русских на Амуре, подвергнув главный их город Албазин правильной осаде, одновременно снося и выжигая все русские городки, заселения и заимки по Амуру, по малым и большим рекам Приамурья и на Сунгари. В Забайкалье, в русском городе Нерчинске, куда маньчжуры подвели большое войско, был заключен мир. Албазин был срыт с лица земли.

А пленных русских албазинцев увели в Пекин. Кхан-си повелел, чтобы им была сохранена вера, а для отправления обрядов священнику, не покинувшему в битвах и беде своей паствы, была предоставлена кумирня, превращенная в православную церковь. Маньчжуры не глумились над храбрыми пленниками, не изнуряли их и не казнили. Их зачислили в Императорскую гвардию в Восьмизнаменное войско, в Желтое, самое почетное Знамя. Они переженились на хрупких, отличающихся миловидностью китаянках и маньчжурках, а священник крестил их жен и детей. Могущественное государство не усматривало в том опасности.

В те времена у русской церкви в Китае существовал грозный соперник в лице католических проповедников, приносивших в Китай свою веру, обычаи, европейскую науку и навыки западного цивилизованного мира.

В шести милях от Пекина, вблизи известного с древних времен священного и оберегаемого источника чистейшей воды, где и при прежних династиях были устроены павильоны для летнего отдыха. Кхан-си на широкую ногу, как он делал все, задумал великолепный Летний дворец с парковыми ансамблями.

Там, где северо-западный ветер всегда чист и ароматен и напоминает вольные просторы земли предков, преемник Кхан-си, император Чен Лун. «поэт с широтой мысли и романтическим воображением, обладавший жестоким могуществом суверена», чей вкус признавали художники, восхищенный полученными из рук своих советников и иезуитов планами и рисунками Версаля, изучил их. Возводимым зданиям и ансамблям Летнего дворца он придал черты французской архитектуры, не отступаясь от твердости и величия китайских понятий, гармонически сочетал искусство далеких друг другу рас. Он все достроил, украсил и объединил в великолепном единстве. Юань Минь Юань — это китайский Версаль, его творец, мечтая о Франции как о земле учителей искусства, и не предполагал, что когда-нибудь сыны Парижа, опьяненные китайской кровью, ворвутся сюда как грабители и поджигатели.

Вот и пруд. Неньюфора[11] еще не зацвела. Через пруд перекинут горбатый мостик Аллеи наподобие версальских, но между деревьями кое-где нефритовые и фарфоровые башенки, гранитные арки, на искусственных холмиках среди аллей ступени подъемов и спусков, похожие на мосты, цветы на тучных грядках на почве и на воде и опять пруды и прудики с розовыми в летнюю пору неньюфора.

«Ом ма ни бед хэ хом» — «Родившийся на Лотосе» — вспоминается молитвенная фраза буддистов.

Вдали высокая красная стена и над ней золотая крыша. Вблизи мраморные колонны и мраморный фронтон с резными драконами над входом. Мраморный лев с лапой на шаре и мраморная львица, держащая лапу на львенке, который лежит перед матерью на спине. Царит дух древних заветов плодородия.

В опрятном рыцарском помещении Маньчжурского отделения Кафаров, разложив на столе словари, исполняя долг, переводил иностранные бумаги. Их унесли. За красной стеной императорского зала, в святая святых дворца, сейчас богдыхан слушает чтение переводов отца Палладия.

Кафарову тем временем предложен обед. Он поблагодарил и отказался. Мандарины обступили его и занимали расспросами. Судя по этому, его еще не намеревались отпускать.

Сановный мандарин вышел из зала совещаний, передал Кафарову благодарность премьера Юй Чена и сказал, что письма Путятина не останутся без ответа. Путятин настоятельно просит, чтобы Кафаров к нему прибыл. Просьба Путятина будет обдумана. Как и другие его просьбы.

Остались наедине.

— А могли бы вы запомнить слова Сына Неба с той же совершенной точностью, как их запоминают наши чиновные высшие сановники? — спросил любезно мандарин.

Имелось в виду запомнить, не записывая. Можно записать, но позже, дома.

Кафаров весь внимание. В Пекине он девятый год и пользуется доверием, не смеет не считать Сына Неба и своим повелителем.

Надо ждать высочайшего повеления. Путятин досаждал богдыхану, бомбардируя его правительство письмами с настоянием допустить в Пекин, с посулами и советами, намекая на готовность посредничества. Так пусть он докажет на море, не выезжая в Пекин, свою дружбу, а тогда откроются пути. Так мог понять суть дела Палладий.

Ответы послу повезет Кафаров. Формально, в глазах народа, он поедет, чтобы доставить Путятину почту из России, а от него получить мешки с серебром для духовного нашего посольства в Пекине, которое давно сидит без гроша, истратилось и истощилось от безденежья.

Но есть поручение, ради которого Кафарову будет открыта дорога через исстари окутанную тайнами пристоличную провинцию Чжили на Тяньцзинь и дальше к морю. Это поручение дает ему Юй Чен через посредничество пристава миссии маньчжура Сучжанча, который и отправится сопровождающим. Два важнейших поручения Сына Неба к Путятину. О них будет писано. Следует ждать, все объяснится.

…А мулы весело бежали к югу. С тряской дороги спустились на дно высохшего канала, а потом опять поднялись.

Земля парила. Пекинские горы исчезли в весенней мгле. Вокруг расстилалась бескрайняя равнина, сплошь запаханная и возделанная, в грядках под пшеницу и гаолян, в садах и деревнях, которые заметны издали по рощам деревьев. Людей множество, все вышли на поля в ожидании вождя, они всюду, как муравьи…

Навстречу попадаются верховые с желтыми повязками и с сумками казенных бумаг.

Переночевали в городке Тунчжоу в гостинице. Стены комнат были исписаны, как и у нас на российских подворьях и станциях, стихами и заметками путников, выражающих то грусть по оставленной столице, то жалобы на тоску по любимым, с которыми слезно расставались. Насмешками над грязью выражали скуку в ожидании погоды для плавания по реке. У ворот гостиницы на ночь была сооружена баррикада из мебели, зажжены свечи в фонарях и всю ночь орали сторожа, лупили палками в доски и не давали спать.

Утром за полями среди серых глинистых берегов стало видно мутную речку, исчерченную отмелями. Несколько лодок идут под парусами. Десяток бурлаков, накинув на левые плечи по короткому коромыслу, тянут вверх по течению сам-пунку с пассажирами в мандаринских шапках, которые сидят на корме, покуривая трубки.

— Неудивительно, — признался Сучжанча усмехаясь, — расстояние от Тяньцзиня проходят они за пятнадцать дней…

Это река Байхэ. По ней грузы на север Тяньцзиня идут в Пекин. А в Тяньцзине окончание Великого Канала при его соединении с рекой Хай Хэ. Там великий перевал, перегруз.

Завиделись удлиненные дуги береговых плотин. Это защита от наводнений, которые тут часты. Проезжая дорога отошла в сторону, самой реки не видно, но течение ее можно угадать по множеству парусов, которые кажутся идущими посуху извилистым рядом.

Опять проскакал курьер с желтыми перевязями сумки, в которой возят депеши. Ясно, что в Пекин с морского берега. Уловил Кафаров презрительные взгляды крестьян вслед всаднику. После полудня доехали до местечка Ян Цун. Это крайний предел, куда доходят морские приливы. Повеяло морем, илом, морской грязью. До моря еще далеко, еще надо проехать в Тяньцзинь, а оттуда дорога пойдет слегка возвышенным берегом реки. А до Тяньцзиня ехать среди болот и посуху и рисовыми полями, через деревни, меж садов и пашен. В отдалении искривленные линии морских лодок на реке, там как сплошное шествие в белых одеждах. Сучжанча велит погонять, поскорее проезжать через селения, чтобы поменьше жители смотрели на необычайного путника: народу не следует прознать про путешествие иностранца к морю.

С большой тревогой, но и с охотой ехал отец Палладий на встречу с соотечественниками. На корабле у Путятина служит переводчиком старый приятель и сослуживец по Пекинской миссии архимандрит Аввакум. Там же и другой знаток китайского языка доктор Алексей Александрович Татаринов. Много новостей придется услышать и от адмирала, и от друзей. Какими соображениями руководствуется Путятин, явившись сюда? Все ли им обдумано как следует? Не упускает ли сам Палладий каких-то важных соображений, обусловленных высшей политикой? Не много ли берет на себя, намереваясь давать советы Путятину? Каков собой Путятин? Как он все воспримет? Очевидно, что пришло время Китаю открываться и принимать у себя в столице посольства других государств. В том числе и наших дипломатов. Православная духовная миссия за двести лет существования свое дело сделала, и узы, связывающие Россию с Китаем, ее заботами были все эти годы крепки.

Была и своя беда у Кафарова. Временами сильно болели ноги. Застужены смолоду; семинаристам жилось нелегко. В Пекинской миссии годы проходят в низких каменных домах. Лекари не помогают Бога молить грешно об исцелении. Не поминай имени господа бога твоего всуе. Хотелось бы пожить в сухом бревенчатом доме.

В дороге Кафарову хочется слезть, пройтись пешком. Сучжанча все велит кучерам погонять, надо спешить, раз император дозволил такую поездку. Сучжанча старается показать, что не надо позволять иностранцу присматриваться, есть опасения, ненароком увидит что-либо среди возделываемой в эту пору плодородной равнины, что потом пойдет на вред Китаю, окажется как обнаруживание секрета, и Сучжанча может за это поплатиться. Особенно торопит он проезжать мимо запасных рисовых складов, которые здесь построены издревле.

Ноги пока не болят, сказываются новые впечатления. А больные ноги вызовут болезнь сердца, что, видимо, излечить невозможно, чем и бывает озабочен Палладий.

А весенняя равнина вокруг становится все прекрасней; при всей своей бедности крестьяне превратили ее в сплошной обработанный покров земли от горизонта до горизонта, со множеством каналов для орошения. При таком богатстве труда и природы сами деревеньки бедны. Часто попадаются кладбища, обсаженные деревьями. На полях кое-где уже видны ранние всходы. Дул теплый ветер, и заходили тучи, обещая поливку посевов и награды за труды и счастье этому народу, на который даже смотреть запрещено.

Может ли мнение богдыхана произвести сильное действие на Путятина? Ведь в чем суть? Богдыхан дает понять Путятину, что ему нечего и незачем ломиться в Пекин, что договор будет заключен на Амуре, а не с Путятиным. По сути, и Петербург, и богдыхан желают одного и того же.

И еще китайское правительство просит взять на себя посредничество в улаживании спора с западными державами. От Кафарова ждали, что он убедит Путятина, который дружит, как узнали в Пекине, с дипломатами Англии и Франции.

24 апреля за равниной завиделось множество деревянных крыш, некоторые ярко окрашены. Видны сады, богатые кумирни, стены и башни, рощи среди города, давно, видно, вышедшего за крепостные пределы. Открылась величественная река Хай Хэ, со множеством джонок, пришедших по каналу, а также военных с рисунками на бортах и с пушками на палубах. Вон и сам Великий Канал, мельком на другом берегу видели узкое его устье, стрелку, где Канал соединяется с Хай Хэ, и там много торговых судов, можно пройти по их палубам через реку. Всюду перевозчики на лодках, и есть, говорят, мост… Б городе каждый дом торгует, торгуют все предместья, базары всюду, товаров множество, тут и овощи, капуста горами, мясо, баранина, магазины шелков, хлопчатых материй, чего тут только нет, одних хлопушек можно на многие тысячи долларов продавать в Европе и Америке для праздничных карнавалов, для детей на елку. Пойдут нарасхват.

Кафаров, желая призадержаться в Тяньцзине, сказал, что ему придется разменять серебро в слитках на монету; перечить ему в делах Сучжанча не смел. Пусть попробует тяньцзиньские пирожки и поглядит на магазины, в которых выставлены изделия лучших в мире тяньцзиньских ремесленников… И ножи, и фарфор, и душистое дерево, скобяной товар… масла… Сбежался народ, всем хотелось посмотреть на иностранца. Кафарову кивали головой, показывая, что желают угостить, завести с ним разговор. Один из чиновников, одетый в кафтан красного цвета, залез на лошадь и обратился к толпе с речью, убеждал, что не следует проявлять внимание к иностранцу. Ему помогал кучер повозки Кафарова. Забравшись на мула, он также пояснил в свою очередь, что вся вселенная находится под властью и покровительством Хуанди, как называл он богдыхана, и что все самое лучшее находится в Китае, и что нигде на свете, кроме как у нас, нет ничего хорошего, нигде нет людей, заслуживающих внимания и любопытства, у которых можно было бы чему-то поучиться. Но толпа продолжала расти. «По-человечески говорит!» — восхищались тяньцзиньцы, слыша китайскую речь Кафарова. Серебро разменяли. Не устояли перед соблазном. Поели известные на весь Китай тяньцзиньские пирожки. В ресторане под названием «Только собака не оценит вкуса тяньцзиньских пирожков» Сучжанча дал волю аппетиту, как голодный волк.

Деньги теперь были. Сучжанча велел гнать мулов; поспешно выехали из города. В Тяньцзине задерживаться нельзя. Да, не велено иностранцу. А ехать еще порядочно.

Река Хай Хэ шла прямо к морю. Дорога к устью, теперь уже к фортам крепости Даго, защищающей вход в реку и путь по ней сюда, к огромному торговому городу, где стык Хай Хэ с Каналом и пути начинаются на север, на Пекин, водой и сушей.

Великий Канал прорыт через весь Китай с юга на север, соединяет его реки, издревле избавляя великое торговое движение Китая от капризов моря. Великий Канал кончается в Тяньцзине. Не зря Тяньцзинь называют воротами Пекина. Любо было бы англичанам занять Тяньцзинь, взять в свои руки все вожжи управления движением товаров и снабжением столицы. Но китайцы утверждают, что европейские корабли никогда не войдут в Хай Хэ, она мелка, годна только для китайских судов. Форты Даго на устье Хай Хэ прикрывают также подступы с моря к сухопутным дорогам на Тяньцзинь и в глубь материка.

Ехали берегом. Видно, что китайцы холят реку, всюду отводные канавы, плотины. Ключи, впадающие в Хай Хэ, обсажены деревьями. По дороге обгоняли бредущие к морю войска из наемных китайцев, вооруженных копьями. Навстречу попался конный разъезд Пекинской гвардии. Тут среди конников могут быть и верующие из православной общины, потомки лихих албазинцев, приведенных с Амура.

Вот так он едет, отец Палладий, по запретной для иностранцев столичной провинции, которая готовится к войне. Даже при гостинице в Туньчжоу сооружена была в ночь ночлега Кафарова баррикада из стульев, на всякий случай, видно, не столько чтобы не вздумалось кому напасть на гостя, а скорей — чтобы показать, как стараются власти отгородить население от иностранца. Сколько подозрений пришлось снести за эти три дня Кафарову! Подозрения эти притворны. Сам же Сучжанча сеет их и старается пробудить страх и недоверие, хотя он-то знает прекрасно, что сам великий Хуанди послал сюда Кафарова и облек доверием. Но и это тайна! А страх надо поддерживать в народе, при этом выпятить себя. Отсюда и бой в доски по ночам, и баррикады из стульев у ворот гостиницы, и охрана с палками, орущая ночами.

Зачем бы такие смехотворные воинственные приготовления? Против кого? Ну, а как дойдут в эти места, как в глубины Африки, английские и французские, а за ними и американские, как в Мексику, десанты? Чем их тут встретят? Баррикадами из мебели и ящиков? Вот поэтому и смотрят крестьяне с таким презрением на проезжающих мимо чиновников, разворовывающих цареву казну. Цену им знают, не верят им и добра не ждут.

А ведь Кафаров едет не только по делам духовной миссии и посольства России. Тем неприятней слежка и показная подозрительность. Этого не ждал Палладий, когда отправлялся по делу Хуанди с поручениями богдыхана, всеми боготворимого! С самой бесстыдной наглостью присматриваются к Палладию чиновники. А ведь, если подумать, он — посол Пекина. А все, кто в службе, из кожи вон лезут, чтобы показать свое старание, как хотят они прозреть в нем лазутчика, соглядатая, шпиона. Желают везде и всюду возбудить в народе презрение и пренебрежение ко всему иностранному, чего сами не видели никогда. Не так ли фальшив всякий патриотизм, за который чиновникам платят по службе?!

А сам государь пытается договориться с иностранцами. А здесь сеют к ним вражду и ненависть. Как это одно с другим сходится? Пойдет ли так дело с западными державами? Нет, видно, и у нас тут еще не будет толку. Вряд ли и у англичан что-нибудь получилось бы. Они люди дела, торговли; все испробовав и рассчитав, войны не побоятся, без войны им тут, кажется, не обойтись.

Мысли повторялись. Обида, конечно, со временем забудется.

Долго катили по прибрежной равнине, которая по сторонам дороги местами, как заметно, затопляется в приливы или в накат волны. Вон и море видно. И ветер пахнет морскими водорослями.

И видны в море корабли с дымящими трубами, как будто плавучие европейские фабрики подошли к Печилийским берегам. Всюду по морю флот, даже по горизонту стоят корабли. Чем дальше, тем кажутся еще таинственней и грозней.

Почувствовал Кафаров, какой тут простор и воля и в какой темнице приходилось ему сидеть годами за стенами столицы, где и ум как в клетке, что не только был он ограничен в движении, но мыслями стиснут; приходилось, себя не жалея, погружаться в научные занятия, не давать себе роздыху, губить изнурением мыслей, находя утеху лишь с такими же занятыми людьми, так же стиснутыми законами и стенами.

А ведь как-то забылись тут сразу все недуги, уж и ноги совсем не болят. Вид моря излечивает лучше, чем теплые воды при уединенной кумирне в горах, у первозданного родника, где живет преданный друг и приятель Палладия, монах-даос.

Видно, суждено Палладию быть заточенным на годы. Если не наука, руки бы на себя наложил.

Не так ли чувствуют себя наши дипломаты во множестве стран, куда стремимся мы ради величия и престижа и живем, окруженные фанатичными народами, губя себя, людей своих и не извлекая торговых выгод. И Путятину на корабле, видно, нелегко. А Путятин еще хочет вложить средства России в Китай, учить чему-то китайцев и начать тут проповеди, дорогостоящую утеху… При этом мечта многих передовых устроителей государства нашего переженить азиатов на русских, обрусить их. А зачем китайцам православие, когда их вера и так глубока и осмысленна?

Пахнуло от ветра и вида моря не только водорослями и волей, но и тревогой большого мира, торговых предприятий, войн, событий, от которых не отсидишься в теплом, укромном уголке гнезда за стенами. Ведь и птицы перелетные уходят за эти моря, высиживая детенышей. Этот мир доплыл на кораблях до «стен недвижного Китая».

А корабли с дымом труб и без дыма, и без труб, с мачтами без парусов и с парусами были еще далеко-далеко.

Путятин не сидел без дела. Он стоял в Печилийском заливе, или, как тут говорили, «в море Печили», на своем белоснежном пароходе «Америка» с огромными красными кожухами по бортам над колесами.

Берег виден. Это темная низкая полоса. Там устье реки Пейхо, так на эскадрах европейцы называют Хай Хэ. На картах она под этим же названием.

Там сплошные мели, вход заметить можно, когда паруса тяжелых морских джонок с грузами в Тяньцзинь из разных городов Китая уходят в пески, петляют там мимо фортов крепости Даго.

Все время ветры в Печилийском заливе, временами немилосердно качает, будь он проклят! Всем в тягость. Кажется, кроме Евфимия Васильевича, который так воодушевлен идеями и так привычен к морю, что внимания не обращает.

Ставка генерала Тянь Тин Сяня, главнокомандующего китайскими войсками на устье Пейхо и в крепости Даго — он же губернатор столичной провинции Чжи-ли, — находится в монастыре, который подымается за деревьями сада из-за низкой стены. Ставка видна отлично. Монастырь совсем близко от фортов. Башня его и деревья на возвышенности показывают ясно, где пребывает командующий: преотличная мишень для корабельной артиллерии англичан и французов. Путятин уже предупреждал Тяня, что он не на месте расположился; да что толку подавать ему советы? А первыми же залпами его ставку снесут вместе с самим Тянем, если не поступит по древнему правилу стратегии — при неудаче спасаться бегством.

Когда выдаются редкие тихие утра, при игре света и тени с палубы монастырь кажется плывущим в воздухе.

У Путятина есть большая черная книга, подобная тем, что заведены еще во времена португальского и испанского владычества на морях. По их примеру он, как и многие капитаны во всем свете, каждый день записывает все новые сведения и все свои соображения о плаваниях. Он как бы составляет конституцию для будущих моряков и дипломатов, которые придут к берегам Китая. Обладая множеством важных сведений и собственных наблюдений, он полагал, что все это не должно пропасть, со временем может пригодиться не только ему, но и поколениям других моряков. Уж не говоря о составлении планов на будущее, о наших действиях в Китае.

…Китайцы в приморских городах, в Кантоне. Шанхае, меняются, становятся теперь не теми потешными оригиналами, какими их описывали в пору испанских и португальских открытий. Конечно, и тогда бывали из них смелейшие воины и богатыри. Разденется такой рыцарь и полуголый с косой, весь в мускулатуре, вооруженный мечом или копьем, ловкий до невероятности, ничем не уступит европейцу с огнестрельным оружием.

А ныне китайцы в приморских торговых городах отличны от своих собратьев из мандаринской бюрократии, много впитывают они и хорошего от европейцев, с которыми ведут обширные дела с миллионными оборотами. И которым поставляют все, начиная от шелков и фарфора и кончая пороками…

Такими, говорят, становятся и тяньцзиньцы, хотя их город не портовый, не у самой воды, а на порядочном от нее расстоянии, которое надобно пройти сушей или по реке. Но Тяньцзинь живет морем, морской торговлей и промыслами, славен самыми вкусными деликатесами, которые кудесники, тяньцзиньские повара, превосходя столичных соперников, готовят из разной рыбы и морских чудовищ, из слизняков раковин, морских червей, из черепах и осьминогов, а особенно из разных сортов капусты. А любимые китайскими гурманами блюда из мяса молодой собачки в Тяньцзине не в фаворе. Но как в Тяньцзинь попасть? Посол России пришел не за кушаньями, не за знаменитыми тяньцзиньскими пирожками, но знать надо все, чем город славен и чем живет: дипломат должен суметь польстить самолюбию властей и особенно обывателей, купцов и ремесленников, вовремя отдать должное величию предков горожан. И их подвигам, и черепашьей яичнице.

С главнокомандующим, губернатором Тянь Тин Сянем знакомство устанавливается. С его мандаринами дела налаживаются, они бывают у Путятина на корабле. Среди них есть молодые толковые чиновники, особенно хорош любимец здешнего губернатора мандарин Бянь.

Он напоминает тех юных красавцев, которые изображаются на старинных китайских рисунках как идеал красоты и силы: хорош собой и строен и при всей миловидности далеко не женственен. Чувствуется, что под шелковым халатом каждый мускул его тела играет. У них свои упражнения, укрепляющие тело. Сильный китаец мастерски берется голыми руками за противников в борьбе, а в драке помогает при этом себе ногами.

Бянь уже освоился на пароходе «Америка»: всех знает, кланяется с американскими механиками, умеет обратиться почтительно и достойно к офицерам, а некоторых матросов зовет ласково по именам: «Саша! Петя! Вася, здравствуй! Как поживаешь?» Быстро выучивает русские слова и разные названия.

Не в пример некоторым гонконгским молодым людям без кос, получившим кое-какое английское образование, одетым по-европейски, служащим переводчиками на британской эскадре и рекомендующим себя англичанами, Бянь носит косу, и при этом его элегантности, ладной фигуре, перехваченной в талии кушаком цвета родовой знати, росту и хорошим манерам позавидует любой англизированный собрат. Дыхание времени доносится к ним и сюда, в города, близкие столице и Китайской стене, выходящей к заливу Печили северней крепости Даго.

Итак, у Путятина свои обдуманные и обширные планы. Его решительному характеру свойственны смелые замыслы, которые он готов по-адмиральски добросовестно исполнять. Он сторонник прогресса и деятель обновления. Он теперь обрел превосходный колесный пароход, обладающий всеми достоинствами для плавания и в глубоких морях, и по мелким рекам. И если Тянь Тин Сянь пригласит Путятина пройти в Тяньцзинь, это в силах Евфимия Васильевича. Тем более с китайским лоцманом.

Тут не Япония, где Евфимий Васильевич был без корабля и пребывал в полной власти тех, с кем трактовал. И то нашелся. Добился успеха, пребывая в невыгодных условиях. Сравнить нельзя с тем, что было в Японии. Теперь он — всеевропейски признанный авторитет, открыватель, дипломат с заслугами, обласканный государем, возведенный в графское достоинство.

Как и в Японии, намерен он и тут опередить соперников, оправдать доверие своего государя и просветить здешний народ. Правда, помехи тут большие, из Петербурга есть неприятные инструкции, про которые он спутникам своим не докладывает и сам старается не думать. Не в них суть. Конец — делу венец. Победителей не осудят. Путятин всю ответственность берет на себя. Он уверен, что будет победителем, осуществит замыслы. Для этого надо держать язык за зубами.

От мыслей и молчания Евфимий Васильевич переменился, немного обрюзг лицом, как безработный бродяга; заметно тем, кто знал его прежде, в годы блеска и успеха, рассвета его таланта, в войну, в Японии.

На рейд, где стоят большие и малые корабли союзников, все время приходят новейшие канонерки с небольшой осадкой, видно, чтобы при штурме ворваться в реку, перейдя мели.

Про Тяньцзинь всем и все давно известно. У англичан и французов артиллерийские офицеры располагают планами крепости Даго и занимаются расчетами и вычислениями: как, откуда стрелять при штурме, навесами или прямой наводкой. Высчитывают свои траектории. У адмиралов и капитанов речь про повседневные заботы. Планы высадки готовы и у них.

Англичане и французы уверены, что возьмут крепость. Но близок локоть, да не укусишь. У входа в реку Пейхо мели, непроходимый бар. Хотят идти до Тяньцзиня, а дальше будет все понятно само собой. Надо зажать торговый путь с юга Китая по Великому Каналу, выход товаров к столице, обречь Пекин на голод.

Послы морских держав из своих планов секретов не делают и обо всем открыто признаются Путятину. На рейде Пейхо мощные эскадры англичан и французов. Гигантский пароход «Монитоба» под американским флагом. Русский пароход «Америка». Английский посол лорд Элгин частый гость Путятина. С французским послом бароном Гро в тесной дружбе Евфимий Васильевич по многим соображениям. Более по вкусам и расположению друг к другу, чем по политическим целям. С американцем Ридом полная дружба и понимание общности политических задач. Самый крепкий орешек — это сэр Джеймс Элгин. Он постоянно бранит китайцев. Путятин и сам на них зол, иногда кажется ему, что, мол, возьмутся за вас англичане, устроят такое же побоище, как в Кантоне. Так вам и надо, пусть вас тряхнут как следует, сколько еще можно упорствовать. Элгин уверяет, что они, англичане, хотят мира, что войну начнут только в крайнем случае. Мол, мы не военная, а торговая нация! Это известно давно и всюду. Что их прельщает не покорение многомиллионного народа, а торговые выгоды, которые много пользы дадут и той и другой стране.

Покачивает изрядно. Но это не беда. Евфимию Васильевичу привычно, как морскому льву или кашалоту. Он в японскую экспедицию три года качался на волне по морям и океанам. А когда пришел в Японию, его долго не пускали на берег, пока фрегат «Диана» не погиб во время цунами. Волны ему не вредят. Как бы делая вызов стихии, купил в Шанхае китайскую джонку. Возит он то на нее, то обратно на «Америку» свою черную книгу и, уединяясь ради обдумывания дела, чувствует себя хорошо на джонке в любую погоду. Бьет, бросает, хлещет водой, катает вал за валом по палубе. А джонка не пароход. Качка и на «Америке» дает себя знать. Но Евфимий Васильевич в положенное время надевает очки и садится за крепко принайтованный стол…

Американский посол Рид жалуется, что надоедает качка и отбивает охоту к делу, что ушел бы в Шанхай, но ждет, когда англичане начнут войну, надо посмотреть. Чтобы все знать, а потом подать пример гуманной демократии китайцам. Он подозревает и Евфимия Васильевича в такой же политике.

В своем салоне на пароходе Путятин закончил очередное послание в Пекин. Переводчики архимандрит отец Аввакум и доктор Алексей Татаринов все проверили, перевели, переписали начисто, скопировали. Работы в посольстве всегда много, такие же бумажные дела, как в Петербурге.

Путятин вызвал Петра Сизова, спутника своего по японской экспедиции. Нынче Сизов произведен из матросов в офицеры. Сизов, решивший выбиться в люди, годы занимался самообразованием и сдал экзамены. Ждет документы. В Японии сходился с японкой, которую за связь с иностранцем японские бюрократы отдали в публичный дом, открытый для иностранных моряков.

Петруха скрытный, крепкого характера, но, когда уходили из Японии, заметно было, что нелегко ему оставлять Фуми в заведении. И взялся он учиться.

Путятин сказал Сизову, что ветер стихает, море улегается. Утром надо на шлюпке идти на берег, доставить доктора Алексея Александровича с бумагами.

По старой памяти адмирал поручал Сизову опасные переходы. Полюбовался на него: красивый мужик, славянского типа, каких набирают во флот из Костромы.

А Сизов помнит Евфимия Васильевича не обрюзгшим, а свежим, молодым.

На берегу у Тяня из Пекина может быть почта из нашей духовной миссии или из Ямыня внешних сношений для Путятина. Татаринов все узнает. Надо будет дождаться, пока суть да дело.

Утром не стихло. При слабом волнении пошли за мелью на шлюпке и сразу подняли парус. Путятин некоторое время смотрел вслед и пошел к себе. Дела его с Пекином не ладились.

Дуло все сильнее. Пришел на вельботе английский офицер в зюйдвестке и синем жакете. С нашим вахтенным офицером обменялись приветствиями и пошли по мокрой качавшейся палубе как на паркете в бальном зале.

Элгин прислал любезную коротенькую записочку Евфимию Васильевичу с приложением копии своего письма в Совет внешних сношений в Пекин к премьеру Юй Чену.

Так копии всех бумаг послы посылают друг другу. Китайцы, наиболее смышленые в делах с иностранцами, подметили, что у всех европейских представителей, несмотря на разницу их намерений, существуют общие интересы. И что, по сути дела, они едины, как ни разобщены из соображений выгод и политики.

Крепче других спаяны Элгин и Гро, а другую партию составляют Путятин и Рид. Симпатии взаимны, а интересы перекрещиваются, сторонники и противники любезны друг с другом. Все меняют мнения, и получается, что все союзники и все соперники. Если китайцам и может быть обидно за кого, то только за него и за Россию, как за своего соседа. Так полагал Евфимий Васильевич. Желал бы Путятин снять с себя это пятно, разубедить соседей, да как это сделать!

Коротенькая записка сэра Джеймса!

Очень мила эта переписка, заменяет здесь, среди моря, на виду враждебных крепостей, европейские газеты и все другие средства сообщения.

Как жаль, что все эти записочки и все, что касается отношений английского посла с русским в заливе Печили, было потом разворовано из архивов, может быть, продано.

Англичане согласны, что Юй Чен входит в Пекине в большую силу. Тому свидетельство — сегодняшнее письмо Элгина, адресованное правительству Китая, выражающее настоятельный призыв к благоразумию, мирному решению конфликта. В тоне английского посла заметна некоторая перемена к лучшему. Путятин давно старается отвратить кровопролитие, склонить китайцев на уступки, а союзников убеждает не начинать войны.

Путятин убеждает Элгина не требовать лишнего. Сэр Джеймс выслушивает доводы, похоже, что колеблется, и похоже, что ждет удобного момента, а скорее всего новых подкреплений.

Тем временем, как доходит до Путятина, британские переводчики из гонконгских китайцев объясняют мандаринам на берегу, что Путятин пришел на одном корабле не из миролюбия, а оттого, что других у него нет. Он действует хитростью, притворяется от слабости.

Пароход «Америка» кидает все сильней. Английскую шлюпку подняли в ростры. Лейтенанту придется ночевать, ему отвели место в каюте с Татариновым, который отправился к Тяню. Наши задерживаются на берегу.

В кают-компании с гостем пошутили про общие невзгоды. На столе появились острые китайские блюда, фрукты и деликатесы. Все это на корабль посла Путятина присылается с берега из кухонного заведения при ставке Тянь Тин Сяня. Секрет из этого зачем же делать? Угощение редкое и вкусное. К нему приятнее вино. Разговор с английским офицером сразу потеплел.

Спросил, как идут дела. Англичанин ответил, что задача трудная, шлюпки каждый день посылают с промерами, берега описываются. Но не могут найти переход через бар реки. Вчера все обратили внимание, что при ветре с берега пошли китайские груженые лодки с моря, так называемые шанхай-гуани. Шли вдоль берега, а потом сплошной вереницей в реку.

— Да, да! И наши заметили это движение при западном ветре…

С некоторой аффектацией молодой человек стал рассказывать, что, видя все это, сам пошел на шлюпке за шанхай-гуанями, в кильватере китайского купца потяжелей. Расчет, что удастся пройти глубоким фарватером; китайцы заметили и пытались мешать, заманивали не туда, сами при этом садились на мель. Китайцам пригрозили. Их мачтовые лодки сбились. Пока, проходя за джонками, глубин не нашли, но исследования не прекратятся. Все же удалось заметить, где они проходят: там, где скопились и встали, делая вид, что обмелели. В крайнем случае придется схватить китайского лоцмана и заставить. Но пока командование не соглашается.

Утром англичанин ушел с ответным письмом Путятина. С берега прибыла наша шлюпка. Алексей Александрович доставил письмо от Тяня. Из Пекина прибыли два сановника У и Чун. Готовы встретиться с Путятиным.

Стоило сообщить об этом Элгину. Касается и его. Лишний предлог отвлечь сэра Джеймса от поспешных решений.

Самому Путятину надо спешить. Союзники вот-вот потеряют терпение. Тогда колесо вспять не повернешь. Китайцы явно отдавали предпочтение Путятину перед всеми другими послами, а дело и у него не шло. Нужна встреча с главнокомандующим армией и губернатором провинции Тянем на берегу.

Путятин воодушевился, отписал Тяню: готов к встрече с ним и с сановниками, будет настаивать на принятии его в Пекине на основании статьи 9 Кяхтинского трактата 1728 года, когда постановлено было принимать русских послов в Пекине. Он лишь должен все объяснить в столице. Обещает по прибытии в Пекин не утруждать его богдыханское величество, снесется с членами Верховного Совета, обсудит спорные дела между Китаем и европейскими державами. Готов дать советы. Ему легче отклонить западных послов от начала войны, если сам поедет в Пекин, а не будет действовать письмами с моря.

Впервые Евфимий Васильевич выложил в официальном письме свое намерение при переговорах в Пекине уточнить подробности предоставления помощи Китаю в случае неблагоприятных политических обстоятельств и если это будет необходимо. Подразумевалась помощь оружием и инструкторами.

— Экие лежебоки у них в Пекине! Меч занесен над их головами, а они хоть бы что, — сказал взлохмаченный Евфимий Васильевич, передавая написанные им в Пекин бумаги своему секретарю и переводчику отцу Аввакуму. — А богдыхану хоть бы что, сидит в гареме и кунки гладит своим красавицам.

Подошла яхта. Оказалось, посол Англии прибыл. Не дожидаясь парадного трапа, схватился за конец и, как матрос, перемахнул борт.

Элгин пожал руку адмиралу. Пошли по-приятельски, как матросы в поздний час по качающейся припортовой улице.

Элгин кивнул на джонку, купленную Евфимием Васильевичем в Шанхае, которая в двух кабельтовых от парохода отчаянно качалась на волнах:

— Это рабочий кабинет?

— Да. — ответил Путятин. Добавил, что для обдумывания важных дел предпочитает находиться в одиночестве.

На пароходе всегда возня, это еще можно стерпеть, но, кроме того, происходит болтовня, кто-нибудь из офицеров непременно занимается не тем, чем надо. Чувствительный слух нервного адмирала ловит голоса, даже самый слабый гуд через все переборки. Им на ум не придет, а его бесит. Шум моря — это явление природное, привычное и не раздражает, как люди, которые так и бубнят что-то и не понимают, что адмирал все время занимается. Напротив, волны, даже в шторм, успокаивают, это сама стихия, которая бережет нервы моряка.

В мальчишеском возрасте восторг чувствуешь, едва взойдешь на палубу. И вне себя от счастья, когда корабль пойдет. Такелаж, рангоут, паруса, вооруженные матросы и офицеры… А ведь каждый из теперешних офицеров все это в свое время тоже чувствовал. А теперь они идут в плавание ради выгод, может быть, скорбят от разлуки. Но более всего, наверно, думают о том, в каких портах удастся пожуировать.

Не только рабочий кабинет, но, как знал Элгин, и посыльное судно.

Элгину нравился пароход «Америка» по многим причинам. Такого нет в британской эскадре, а очень был бы нужен. Мелко сидит, может пройти через мели, устойчив, на волну всходил легко. На «Америке» не качает так сильно, как на «Фьюриосе».

Пароход Путятина построен для входа в реки: качку, которая продолжается без перерыва целый месяц, переносит превосходно. Строили его янки. Они умеют.

За обедом сэр Джеймс признался, что в голове у него сидит забота. Бар реки непроходим.

— Что делать? Стоять бесконечно и ждать? Нельзя упускать время.

От приезда уполномоченных У и Чуна, как полагал Элгин, ничего существенного ждать нельзя. Шлюпки с британских кораблей входят в реку, делают промеры. Китайцы недовольны, но не стреляют, не смеют препятствовать. Британские шлюпки пойдут и выше в реку, произведут промеры мели и бара со всех сторон. Китайцы потопили на реке две старые джонки, хотят устроить препятствие. Говорят, натянули цепи от берега до берега.

— Там, где джонки потоплены, там и фарватер должен быть. — заметил Путятин. Впрочем, англичане все это и без него знают.

Джеймс Элгин всегда и везде занят делом. Он терпелив. Все изучает. Но наконец и его тут проняло. Стоянка затягивается непомерно, а все причуды британской парламентской демократии и гуманизма не предусмотришь. Чего же ждать?

Элгин сказал, что завидует Путятину, что ему приходится иметь дело с самодержавным монархом, который может все решить сам. Что над Евфимием Васильевичем нет парламента, этого громоздкого учреждения, в котором не столько занимаются делом, сколько болтовней и без согласия которого ничего не решить там, даже когда время не ждет.

Путятин не стал говорить, но ему представляется все не так, а наоборот. При парламенте в России его имя гремело бы на весь мир, его знали бы и в своем отечестве, и в народе, он служил бы примером для поколений, а при монархе известен лишь во дворце и в адмиралтействе, и только редкий случай может быть, если упомянут о нем в английском парламенте, чего можно зря прождать всю жизнь, какие бы ни были заслуги и подвиги. У нас вся деятельность Путятина происходит в царствование либерального государя императора Александра II, чем, собственно, и знаменит каждый, как и вся новая эпоха.

Волна обдала пароход, залила его до колес и тут же повалила через себя в яму.

— Наше месячное пребывание в заливе Печили подобно стоянке на якоре среди Атлантического океана. — хладнокровно процедил сэр Джеймс.

Путятин, с которым у Элгина после ухода из Гонконга снова установились дружественные отношения, опять пользуется влиянием в концерте послов морских держав, которых вместе с их эскадрами вот эта стихия треплет и треплет в Печили.

Дружбой и под всякими предлогами Путятин старается отвратить Элгина от решительных действий. Сэр Джеймс уже располагал десятью тысячами солдат для высадки десантов. Не входя в реку, можно снести всю крепость огнем корабельных орудий.

Матросы и солдаты терпят. Волны всех бьют и катают по волнам, всех томит скука. Люди смотрят проще дипломатов: их привезли всевать, они рвутся на берег. Там, может быть, ждет их не только опасность. Что еще надо нашему послу? Такой вопрос может задать каждый. Все готово, виноватого всегда можно найти. Главнокомандующий для этого самая подходящая личность.

Родной брат Элгина и его дипломатический советник Фредерик Брюс уверяет, что Путятин интриган, держится с ним вежливо, но холодно. Сэр Джеймс полагает, что Путятин нам нужен. Влияние русского посла на китайцев возрастает, и у него всегда есть информация от посольства в Пекине. В то время как у нас накоплена сила и нервы начинают не выдерживать, а качка, скука и безделье как в сумасшедшем доме. Через своих людей среди береговых китайцев капитан Смит многое выведывает. Смит подтверждает, что Путятин усиленно убеждает китайскую сторону уступить, не доводить до войны, но при этом защищает лишь умеренные требования европейцев.

С тех пор как Путятин обманул Элгина во время войны в Кантоне и вышел сухим из воды, сюда он явился чистеньким и здесь у него происходят встречи с мандаринами, тут нет никаких излишних подозрений, коллега играет надвое.

Но сэр Джеймс никогда бы не унизился обнаружить хоть тень подозрения. В его положении приходится ценить любую возможность получения информации и обмена мнениями. Граф Евфимий Васильевич от этого не уклонялся и, в свою очередь, ждал многого от сэра Джеймса.

А бар непроходим. А китайцы тянут и упрямствуют. Качка усиливается.

Элгин не моряк, но не хуже любого моряка. Он знает штурманское дело, может сделать обсервацию, понимает толк в паровых машинах, при случае сам может вести корабль, но не в свои дела никогда не лезет. Он терпелив, привык к опасностям, стоек, умеет заставить себя казаться бесстрашным, в бою под Кантоном стоял под пулями и ядрами.

Лицо загорелое, большое, открытое, с короткими темно-русыми усами и с прямым носом. Черты его приятные, даже когда начнет хитрить или становится зол как волк и как волк может схватить мертвой хваткой, что и показал в Кантоне. А лицо при этом сохраняет выражение вежливости и спокойствия.

Глаза цвета моря смотрят прямо, дружелюбно и честно. Лицо сытое, как у всех у них, выражение серьезное и доброе, но бывает и пасторское. Отдает аскетизмом. Это опасные натуры с сильным потаенным темпераментом. Бывает, значит, и завистлив, и лжив, но и тогда смотрит прямо в глаза.

Китай никому даром не дается. Евфимий Васильевич брюзгнет, а сэр Джеймс лысеет. Чуть-чуть, а оба меняются — становится заметно.

— Если бы не этот бар, я бы давно ввел флот в реку. Если бы ввел в реку флот, то разгромил бы всю крепость, это ясно.

— Как им объяснишь! — откликнулся Путятин.

— Втолкуйте им, граф Евфимий Васильевич.

Путятин опять помянул про надобность переговоров с послами У и Чуном.

— Что я буду с ними чин-чин! — ответил сэр Джеймс. — Это мелкие сошки.

Элгин, бывая на русском пароходе, всегда присматривался к его офицерам, словно кого-то разыскивая. Ветер резко переменился, стало стихать. Николай Матвеевич повел гостя в машинное отделение показать изобретение наших инженеров, пригодившееся американскому механику.

— А вы не были в плену в Гонконге? — спросил Элгин, призадержавшись с Чихачевым на палубе.

К чему бы такой вопрос? Ведь Элгин бывал на «Америке» еще в прошлом году в Макао. Его офицеры знакомы с Чихачевым с тех пор, и давно можно было узнать, попадал ли он в плен. Что все это означает? Подозрение или симпатии?

Николай Матвеевич ответил, что из его офицеров был в гонконгском плену только мичман Михайлов, но он ушел в Россию.

Настроение сэра Джеймса меняется, когда бывает на пароходе «Америка».

В молодости, когда еще не был Элгином, а был Брюс, женился, как он полагал, по любви и вполне счастливо и без оглядки на выгоды, но получилось вполне в согласии с принятыми средой обычаями и понятиями. Он стал образцово счастлив. Совесть его всегда и во всем чиста, за исключением тех периодов, когда он задумывался о судьбе человечества. Может быть, само соблюдение обычаев среды и приличий есть разновидность расчета на карьеру и оглядка на богатство. Он этого не чувствовал. Положение семьи невесты, репутация в своем классе не имеют ли характера приданого? Да, может быть. Дело не в этом. Все гораздо ужаснее в действительности. Джеймс скрывает свое чувство. Здесь, в колонии, у Энн, несмотря на ее юность, были вес и положение, может быть, даже большие, чем когда-то в метрополии у невесты молодого Джеймса.

Собственные заслуги Энн очевидны. Она от всего готова отказаться и уйти с ним в Австралию. Она говорит, что у нее есть страшная тайна. Это не имеет никакого значения. Банально, но он любит так, как никогда не любил.

В годы ранней молодости Джеймс, оказывается, даже не знал, как все это бывает, и вообще не знал он никаких настоящих увлечений, словно у него не было молодости, он жил более умом, мыслями, впечатлениями от речей и парламентских кафедр, и поступки его были благородны, словно он родился благовоспитанным стариком, который всю жизнь занимается спортом для поддержания физической силы и ораторского искусства, изучавшим любовь по либеральной литературе.

Глуп и тот либерализм отрицания всякого порядка, который сулят вожди умов с кафедр. Что сказал бы здравомыслящий фермер, отец сыновей, кормильцев, солдат острова, если ему предложить такую революционную программу отрицания порядка, благополучия и честности ради свободы и саморазвития чувства ради чувства без границ? Поэтому Джеймс не поколеблется, он пойдет с Энн в Австралию, он возьмет в руки лопату. И он построит дом.

Матросы в неистово налетевший шквал в Индийском океане на глазах у посла ринулись к снастям и парусам, рвали и хватали их… Мяли и топтали паруса на реях и пели. Они все делают под песню: убирают ли паруса, ставят ли их, ходят ли на шпиле, месят ли воск с сажей или моют свою одежду. Для каждой работы есть своя песня. В шторм как звери выли: «Рви ее, ломай, ребята, вали ее, а ну, ребята, все вместе, не жалей… чтоб помнила, неверная, не воротила нос, а ну, ты… Рви все с нее. А, красотка, будешь помнить?»

Волчий вой во всплесках волн. А корабль преображался, убираясь штормовыми парусами и сохраняя независимость, как владыка моря, перелезал с волны на волну.

Песня о том, как моряк вернулся из плавания и встретил возлюбленную, с которой гулял. Но она переменилась, не хочет его знать. «Я не для тебя, паренек, найди себе другую». — «А ну…» — «Нет-нет! Забудь, что было». — «Ах, так! Ребята! Сюда!» И, как стая голодных волков на хороший кусок мяса, кидается орава матросов.

Когда поешь такую песню, забываешь про смертельный риск. Сейчас на реях в шторм, воображая, что мстят насилием женщине, они отлично работают, мнут и вяжут паруса покрепче.

Какая хитрость — песни моря! Что угодно сочинят и дадут матросам, разожгут ревность, только иди на смерть! За нас!

…Джеймс помнит Энн с чувством нежности.

Голос тайного зла мучил ли его, шептал ли: «Что ты с ней церемонишься, рви ее, ломай…»

Оставшись в одиночестве в своей каюте на «Фьюриосе», Джеймс подумал, что никогда в жизни не поддавался порывам зла. Он молодо любит Энн, как юную женщину.

Утром у зеркала парикмахер сказал, что лысина видна, но что сделает все как следует и не будет заметно. Надо мыть отваром из китайских трав.

Море стихло. Сановники Чун и У со свитой мандаринов прибыли к Путятину, но не на его пароход, стоящий на рейде, а на празднично убранную и расцвеченную флагами джонку, которую Путятин ввел в реку и поставил в устье ниже бара. По просьбе Тяня решился на этот раз не трактовать на берегу, но и не на русском пароходе. Тактика спасительная на все случаи жизни.

После церемонии встречи, за беседой, Путятин почувствовал, что с этими уполномоченными толку не будет. Элгин прав, угадал, это мелкая сошка Путятин настаивал, чтобы прислали к нему Кафарова из Пекина. Не надо откладывать. Об этом будет просить и при встрече с Тянем. Теперь надежда на деловое свидание с губернатором.

Евфимий Васильевич сказал, что русская духовная миссия в Пекине пребывает без средств в плачевном состоянии, а он доставил для нее мешки с серебром, без которого в Пекине не проживешь. Этот довод основательный, похожий на собственные китайские уловки. Благовидный предлог для приезда Кафарова к Путятину. Кроме того, никто не поверит, что серебро предназначено лишь для священников из миссии, а не для китайских вельмож, но уж это тайна, дело сулит выгоды, всякий приток серебра в Китай полезен и очень оживляет, улучшает настроение всех чиновников. Нашелся иностранный посол, который не требует с Китая контрибуции, а сам шлет мешки со слитками.

На джонке с сановниками поговорили по душам. Угощение задали на славу. Остен-Сакен и Пещуров старались, отец Аввакум и Алексей Александрович переводили. Чун и У не олухи, пустились в расспросы, старались разузнать побольше о намерениях европейцев, а заодно кое-что и о жизни в Европе и про европейские товары также. За безопасность Китая они не беспокоились, утверждали, что англичане сильны только на море. И когда находятся на своих кораблях. Но в реку Хай Хэ они не попадут, бар реки непроходим.

Им сказали, что шлюпки все время изучают берега, приливы и отливы, проходят в устье реки среди мелей в любую погоду, делают промеры. Да и не только устье Хай Хэ они изучают. Они все и всюду измеряют для науки и составления атласов. Корабли эскадр союзников все время заняты описями берегов и бухт огромного залива Печили, заходят в гавани торговых городов, делают закупки.

Англичане описывают берега и многочисленные гавани Ляодунского полуострова, отделяющего залив Печили от Желтого моря. Ляодун, как стена, отгородившая залив с востока, ими преодолен. Ходят у берегов Кореи, могут появиться, как только разойдутся льды, и в северных гаванях. Не делают это только потому, что признают там интересы русских.

Евфимий Васильевич сказал, что скоро весь флот союзников соберется на рейде Даго. Надо пойти на уступки. Англичане могут разрушить город Тяньцзинь. Такое сокровище следует спасти.

Чун и У, хотя и не олухи, но и не семи пядей во лбу, в один голос заявляли, что бар реки Хай Хэ непроходим, и хотя европейские суда сильно вооружены, а их пушки далеко стреляют, но опасности для Тяньцзиня нет Суда англичан в реку никогда не войдут.

На другой день, 16 апреля. Остен-Сакен записал в своем дневнике: «Наши нынешние конференции с китайскими сановниками были весьма занимательны, особенно при сравнении их с прошлогодними переговорами на этом же месте. Не могу не упомянуть об одном из аргументов сановника Чуна, маньчжура, который кажется почти невероятным. Граф уговаривал его делать уступки, так как в противном случае начнутся немедленно военные действия со стороны англичан и французов, что будет иметь следствием погибель множества несчастных жертв. Чун повторил их обычный довод, что бар непроходим и войну против Китая вести тут невозможно, и на ухо, обращаясь к нашему переводчику доктору Алексею Александровичу Татаринову, сказал ему как бы конфиденциально: а если будут стрелять — не беда. Пусть перебьют хоть и тысячу — ведь это только китайцы».

На «море Печили» опять бушует. Сегодня при ярком солнце. Ветер разносит косые и плоские пласты огня, выламывая их по всей поверхности моря. С палубы парохода «Америка» английская эскадра кажется как в нимбе из солнечного сияния, словно вознеслась над Китаем как святая. Корабли не дымят, стеньги и реи спущены, мачты обнажены. Людей на палубах не видно.

Грохот волн как обвалы в горах, как взрывы при непрестанной бомбардировке. На мелях поднимаются горы воды.

Путятин велел спускать двойку. В отчаянии, от скуки, он, бывало, и прежде гонялся, как на яхте. С ним любимец его Сизов.

Спортивная гонка в шторм, как на регате! К Элгину! Сколько можно еще моряку возиться с бумагами? Путятин встряхнется, выветрит заботы из головы, вспомнит молодые годы; кажется, нет разницы для яхтсмена — в пятьдесят или в двадцать идти в море.

На посольском корабле заметили, что идет двойка.

Сами любят море! В Кенсингтон-парке на пруду по воскресеньям взрослые мужчины вспоминают свое детство и мечты — пускают на воду маленькие кораблики с парусами, их носит ветром, сами бегают вокруг пруда, каждый отталкивает свой крейсерок палкой, если ветер занесет к суше. В парке свое игрушечное море, и совершаются подвиги океанских капитанов, умело устанавливающих паруса и руль. И все между вытоптанных детьми лужаек и нескольких деревьев платана, которые там называются «лондонское дерево».

Элгин и Путятин, держась за натянутые леера, прошли в каюту посла. С них сняли клеенчатую одежду. Подали горячий грог.

— Подобно стоянке посреди Атлантического океана, — иронически повторил сэр Джеймс.

Некоторое время посидели, довольные собой и друг другом, как яхтсмены из разных стран, соперничавшие на регате.

— Если богдыхан согласится пропустить меня в Пекин, как и вас, то я хотел бы дойти на вашем пароходе до Тяньцзиня, — задумчиво молвил Элгин, возвращаясь к общим заботам и подтверждая свое совершенное миролюбие.

Как известно, корабль «Америка» мелко сидит, может переходить мели; на глубокой воде как скорлупка. При этом в море его не раскачивает, как «Фьюриос». Последний раз Элгин побывал на «Америке», осматривая корабль с видом квартиросъемщика. Это работа американцев. Как они смастерили! Соперничеством янки нельзя пренебрегать. Вон в море стоит их огромная «Манитоба»…

А на далеком берегу виден монастырь, от которого скоро может не остаться камня на камне. Там в архиве капитан Смит надеется захватить переписку Путятина.

Элгин сказал, что послал ультиматум Тяню. Если за шесть дней не будет согласия, высадит десанты и начнет обстрел.

Вопросительно глянул на Путятина. Ждал ли, что может добиться чего-то утешительного в предстоящей встрече с Тянем на берегу, о которой Путятин объявил сейчас… Конечно, Путятин будет склонять Тяня на уступки европейцам. Конечно, Тянь решит, что Путятин будет шпионить в пользу англичан. Конечно, Путятин будет шпионить для китайцев, полагает Элгин, и надо немного припугнуть, показать, что глаз за ними есть, мы все видим и знаем. Ультиматум касается не только Тяня, но и Путятина.

Настал день встречи с главнокомандующим Тянем на берегу. «Америка», минуя входные мысы с низкими фортами, вошла в устье реки и бросила якорь ниже баров, переход через которые невозможен для морских судов. Дальше пошли на шлюпках до шатра, разбитого на берегу для свидания высших персон в зоне безопасности, выше баров. Так китайцы берегут свои секреты. Тянь не вправе принимать иностранцев в своей ставке в монастыре, где Путятину любопытно побывать.

Палатка для свидания с ним вынесена на полосу окаменевшего ила, на самый берег, впереди фронта укреплений и старинных фортов, за которыми деревня. А на реке британская шлюпка делает промеры, но к этому, казалось, тут все привыкли.

— Шлюпки пусть ходят, — пренебрежительно сказал Бянь, сопровождавший гостей, — они как нищие под окном, просят милостыню.

Такая радость для мореплавателя ступить на твердую землю, но к качке все так привыкли, что и этот скудный берег качается под ногами, как море в мертвую зыбь, и кажется, что качается весь Китай.

Хорошо бы не на окаменевший ил, не у загаженной солдатами, дурно пахнущей деревни и казарм, а в благоухающий монастырский сад, где сейчас, верно, все цветет и даже есть ранние плоды на деревьях и ягоды на грядках и кустарниках. А вы сидите на своих кораблях, качаетесь, поглядываете издали и стервенеете, если вам нравится… Как Бянь намекнул.

В торжественной обстановке встречает Тянь, оказывает честь послу Путятину, все входят в палатку, рассаживаются. Будь они прокляты, эти торжественные приемы! Тянь задерет халат и драпанет, как и в Кантоне, когда Элгин ему ижицу пропишет. Еще вчера видно было, как китайцы стараются, ставят шатер на голь берега, подальше от себя, навынос.

— Сам император Поднебесный осудил упорство Е Минь Женя и указал, что он напрасно раздражал иностранцев, когда следовало сделать ему уступки. — говорил Путятин на заседании. — Обо всем этом упомянуто в указе его величества богдыхана от четырнадцатого дня двенадцатой луны седьмого года правления Сянь Фына, когда при дворе стало известно из доклада сановника Мукдене Бо Гуя, что иностранцы вошли в губернский город Кантон и дело было расследовано.

Так заявил 17 апреля 1858 года посол Путятин главнокомандующему Тянь Тин Сяню. Бюрократия — великая сила, и ссылка на документ, а тем более на указ необходима для утверждения доводов и основания всего предстоящего разговора. Попробуйте, господа либералы, обойтись без бюрократии, только суньтесь, вам живо подрежут языки.

— Император указал, что следовало зрело сообразить меры к успокоению иностранцев. Поэтому и вам давно пора согласиться, принять требования иностранцев и пойти на уступки. Ваши доводы, что бар реки Пейхо непроходим для европейских кораблей, что иностранцы в Тяньцзинь не пробьются, похожи на действия и ответы Е Минь Женя, которые признаны в указе императора как неблагоразумные, а сам Е разжалован и лишен всех заслуг и званий.

— Англичане силой тут ничего не добьются, — возразил Тянь. — Бар реки Хай Хэ действительно непроходим для их кораблей, мы это знаем. Это не Кантонская река, куда входят океанские пароходы.

Губернатор, открывший переговоры с Путятиным, обнаружил некоторую осведомленность о том, что делается, чего и не скрывал.

— Посол Англии сказал мне, что не согласен дольше ждать, но не будет предпринимать еще шесть дней никаких действий и потом, если за это время получит достойный ответ.

Путятин стал объяснять, что никакое государство не может в современном мире избежать перемен и уклониться от требований времени. Прямо заявил, что помощь оружием Россия может оказать.

— Но об этом толковать я должен в Пекине.

Объяснил, что нужен быстрейший приезд Кафарова.

Тянь вдруг объявил, что император уже соизволил разрешить Кафарову приехать на русский корабль для встречи со своим послом и он вот-вот будет.

Это уже хорошо! Славно! Это новость важная, а сказана как бы между прочим.

— Вы встречаетесь с английским и французским послами, пожалуйста, возьмите на себя объяснить им, что, если уведут эскадры, можно будет приступить к переговорам и пойти на уступки.

Опять, казалось бы, важная новость, да уж поздно.

— Я уговаривал их отложить начало войны в надежде, что из Пекина пришлют согласие на открытие переговоров. Больше они не хотят ждать. Время идет, а дело не движется. Я желаю вам добра. Но послы Англии и Франции терпеть не станут. Я еще сдерживаю их, но они вот-вот начнут военные действия.

— Они нам много вреда не сделают. — И Тянь опять повторил свои доводы. — А под угрозой Китай не пойдет на уступки.

— У нас так принято, — пояснил сановник Чун. — шесть дней мало.

— Нас могут наказать, если мы что-то будем решать сами, — добавил сановник У.

В это время Путятин опытным ухом уловил какой-то стук, словно работала машина, и стук этот становился явственнее, словно приближался.

— И зачем вы, Путятин, привели сюда англичан?! — в досаде воскликнул Тянь. — Разве это по-соседски, разве хорошо? Зачем мне молчать напрасно, когда каждое китайское сердце разрывается на части, если друг и сосед Китая показывает, что он одновременно друг врагов и действует в согласии с ними.

— Я не приводил англичан и французов. Они пришли бы и без меня, с теми же требованиями, но действовали бы еще грубее. Война бы уже шла.

— Вы смягчили их действия? Что же они желали? Это ужасно слышать.

— Я не раз говорил вашим представителям, чего бы они желали. Их превосходительства сановники Чун и У слыхали это сами. Я пришел, чтобы предупредить вас, что вас ждет, если вы не пойдете на благоразумные уступки. А вы так тянули время, что даже мои переговоры с вами начались, только когда Гро и Элгин явились с флотом. Вы представили теперь меня как их союзника. Это ваша неловкость и привычка. Теперь надо быстро решиться и менять политику. Вы вините меня, что я друг Китая и что в то же время я друг англичан.

Переводчики Путятина добавили от себя несколько китайских восклицаний, которые не имеют смысла в переводе на русский, но которые показывают все несогласие и даже насмешку при сохранении формы вежливости и даже почтительности.

— Вы слепнете от преданности старине. Но я пришел сюда, чтобы как можно скорее проехать в Пекин и там решать дела между Россией и Китаем.

— А что это стучит? — встревожился сановник У.

— Что это? Что? О-о! — взвыл Тянь как ополоумевший.

— Нет, что вы, что вы! — попытался успокоить его Чун.

— Вот вам и непроходимый бар! — перевел слова своего посла доктор Татаринов. — Вот вам ответ, ваше превосходительство Тянь…

В палатку вбежал Вянь, в разгар спора незаметно выскользнувший, чтобы посмотреть, что происходит на реке.

— Две английские канонерки перешли бар и движутся сюда! Идут вверх по реке, прямо к нам. На их палубах офицеры и матросы с оружием в руках. Их пушки поворачиваются в нашу сторону.

Полы палатки раздернули. Две канонерки шли прямо на шатер, но они были еще довольно далеко.

Тянь заметался. Путятин схватил его за рукав.

— Пока я здесь… — грозно произнес он.

Две канонерки цвета серого неба еще несколько постучали винтами. Ход их замедлился. Они бросили якорь поодаль.

— Вот видите, а вы советовали мне не стрелять! — несколько приходя в себя, встрепенулся Тянь. Отдышавшись, он уселся и несколько успокоился. — Они же прошли мимо наших фортов, прежде чем дойти до бара, а мы? Мы могли бы потопить их… А вы дали совет…

— Да если бы вы сделали хоть один выстрел, — ответил Путятин, — то от всей вашей крепости, и от селения Даго, и от монастыря не осталось бы камня на камне.

— Иди сюда! — заорал Тянь, вскакивая и протягивая руки по направлению к морю, где стояли эскадры союзников.

Когда все несколько стихли и настало время расставаться. Путятин поднялся, а за ним все вышли из шатра и стали любезно прощаться. Сразу же на канонерках загремели цепи, матросы, налегая на вымбовки, заходили вокруг шпилей и стали поднимать якоря. На них никто не обращал внимания на берегу.

Подарки от китайского губернатора русскому послу были снесены в баркас с парохода «Америка». Русские стали садиться в гребные суда.

Когда отвалили от берега, британские канонерки тронулись вверх по реке, медленно двигаясь по направлению к крепости Даго. Видимо, ждали лишь отъезда русского посла, чтобы подойти поближе к главным фортам.

Когда шлюпка с адмиралом и офицерами проходила мимо, на канонерках подняли сигналы приветствия, а команды выстроились на палубах. В ответ на шлюпке приспустили флаг.

«Срамят они меня перед китайцами», — подумал Путятин.

Тянь Тин Сянь после отъезда Путятина объявил своей свите, что не уступит заморским варварам и примет меры. Приказал строить укрепления, вбивать колья по всему берегу, скрываться за ними, а если иностранцы высадятся, то кидать в них вонючие горшки с отравляющими газами.

В сумерках отец Палладий въехал в местечко Даго. Где-то близко во мгле шумело море.

На улице нарыты окопы и землянки для солдат.

В гостинице хозяин извинился, что не может лучше устроить: комнату предложил опрятную, но небольшую. Сказал, что всюду стоят войска, из Пекина наехали чиновники и офицеры, на все ужасная дороговизна, постарается приготовить хороший ужин.

— Вам ведь нельзя подать простую пищу. Закажите, что вам желательно.

Кафаров поостерегся воспользоваться такими любезностями.

Пришел ресторатор из генеральского кухонного заведения. Предложил капусту, осьминога, мясо, баранину в самоваре. Яйца по-шанхайски. Утка по-пекински.

Быстро вошел молодой чиновник Бянь и представился. Хозяин, выбрав миг, шепнул, что это доверенный генерал-губернатора.

— Чрезвычайно приятно видеть вас в добром здравии! С благополучным прибытием! Но зачем же вы остановились в гостинице? Ах, это грубая ошибка. Это недогляд. — Он строго глянул тигриными глазами на хозяина, а потом на Сучжан-чу. — Для вас и вашего спутника. — тут Бянь поклонился русскому приставу миссии Храповицкому, — приготовлена особая квартира, в доме богатого купца. — Бянь улыбнулся и несколько снисходительно добавил: — Торгующего опиумом.

Явная перемена. Сучжанча роль свою больше не играл. Бдительностью и игрой в секреты тут никто не занимался. Нет надобности.

Купец отвел для знатного гостя лучшую комнату в своем богатом доме. Из его обширной библиотеки были вынесены все книги, и помещение убрано богато и со вкусом. Обед Кафарову подали на новую квартиру.

…Бянь рассказал, что губернатор провинции Чжили, он же главнокомандующий войсками генерал Тянь Тин Сянь, поручил ему завтра сопровождать высокого гостя из Пекина к русскому послу. Что сам он. Бянь, часто бывает на пароходе «Америка».

Проводив Бяня. Кафаров вышел глянуть на небо. Ждать ли завтра погоды? Далеко ли придется идти к Путятину и каким-то будет море?. На безмолвных пустынных улицах ни души. Звезд не видно. Море шумело. На нем повсюду огоньки. Это стоят военные корабли. Местами они вытянуты линиями, как ночные проспекты в большом городе с многоэтажными домами.

Утром море зашумело сильней. Палладий вышел посмотреть и увидел над крышей дома, в котором он ночевал, два огромных стяга с полотнищами, развевавшимися по ветру. Хозяин пояснил, что так показывается направление ветра для парусных судов, которые вереницами движутся с моря целыми днями.

В десять часов утра хозяин и местные чиновники задали Кафарову богатый обед. Апрель на дворе, а председатель казенной палаты прислал свежих плодов.

Кафаров готов был к разговору о политике. Чиновники спешили не упустить случай. Жаловались на грубость англичан, что совершенно не хотят говорить о деле, оскорбляют китайских сановников. Что вон два их корабля пришли и встали против крепости.

Все выражали надежду, что русский посол по настоянию Кафарова образумит англичан и убедит их.

Ясно, что чиновники представляли цель приезда Кафарова по-своему, что тут на него возлагали слишком большие надежды, и это удручало отца Палладия. Он сознавал, что вряд ли просьбы добрых его хозяев смогут быть выполнены.

После обеда явились два пограничных офицера и сопроводили Кафарова, Храповицкого и Бяня на берег.

Вянь заметил, что Кафаров поглядывает на английские канонерки.

— Генерал Тянь Тин Сянь говорит, что может в любое время отдать приказание открыть стрельбу и потопить эти корабли, но он миролюбив… — уверял Вянь.

«Не очень-то верится», — подумал Кафаров.

Берег моря низок, почти в уровень с водой. В отлив обнажился ил.

Увязая по колено, матросы протащили лодку с пассажирами и вытолкнули на воду. Ополоснули голые ноги, забрались в нее и взялись наваливаться на весла. На рейде стояла джонка. Кафаров и Храповицкий поднялись на нее следом за Бянем и пограничными офицерами. Рассекая мутные волны, джонка пошла.

Вот и они! Справа по борту надвигаются две английские канонерки. Стоят носами против течения на якорях. Матросы выстроены на палубах, им что-то объясняют.

На корме джонки был спуск в трюм, похожий на колодец. Бянь сказал, что не хочет попадаться на глаза англичанам, и спустился под палубу.

А вдали в синем море завиднелись красные кожухи колес парохода «Америка».

После семи лет, проведенных в Пекине, сердце Палладия сильно забилось, когда увидел он над бортом русского парохода длинный и тесный ряд русых голов своих соотечественников.

Рулевой указал на человека в сером сюртуке и сказал:

— Русский посол.

С парохода спущен бронзовый трап. На палубе Кафаров и Храповицкий сразу были окружены земляками. Путятин, на вид строгий и серьезный человек, подошел под благословение.

Все тут! И архимандрит Аввакум, несравненный друг любезный сердцу и душе Палладия, и капитан, и офицеры, дипломаты и матросы, все свои.

Джонка с Бянем ушла к берегу.

В кают-компании все уселись за большим столом. Разговор сразу пошел о деле.

Евфимий Васильевич сказал, что до сих пор нет ответа из Пекина на его письма и что Кафаров прежде всего должен способствовать получению на них ответа.

Отец Палладий впервые видел Путятина. Человек лет пятидесяти, с лицом, которое, как ему показалось, не выражало никакого чувства, с длинным подбородком, с серыми строгими глазами. Серые торчащие уши, спокойный и безразличный голос — все вместе с первого взгляда производило сильное впечатление.

«Обрисовалась мне особа с характером стойким, умом изобретательным, но, видимо, при этом чувствительным и переменчивым, безделица могла его встревожить и возбудить раздражение» — так записал потом в своем дневнике Кафаров.

Выждав, когда посол стихнет, отец Палладий начал с того, что пекинское правительство с ведома богдыхана дало ему два поручения, о которых он обязан доложить графу.

Движение началось за столом. Необычайна была новость. Все понимали, что подобного случая еще не бывало в истории. Но граф оставался невозмутим, похоже было, что намеревался не позволить сбить себя столку.

Кафаров угадал. Так и случилось. Путятин снова пустился в рассуждения, что сам он, прибыв в Пекин, все изложит там. И именно для этого он вызвал Кафарова, чтобы тот все объяснил…

Палладий опять выждал и сказал, что Юй Чен сообщил ему о намерении Пекина решить дело о границе на Амуре и просит Путятина не касаться этого там, где находятся англичане и французы. За уступки богдыхан желал бы двух услуг, которые исполнимы здесь, без приезда Путятина в Пекин, что было бы неудобно, принимая во внимание отказы посольствам других западных держав в таких же просьбах и настояниях. Это лишь раздражит их еще более против Китая.

Путятин перебил, сказал, что об этом будет разговор отдельный.

— Если посол России откажется трактовать о границах, находясь рядом с англичанами и французами, тогда руки наши, по понятиям китайцев, будут чисты, — продолжал Кафаров. — Как писано мне из Иркутска, это согласно новым инструкциям из Петербурга, по которым все переговоры по сему предмету возложены нашим правительством целиком…

Отец Аввакум, сидевший рядом с Кафаровым, уже давно дергал его за рукав.

— Молчите об этом! — с досадой шепнул он. — Я потом вам все расскажу.

Путятин терпел, лицо и взгляд его оставались бесстрастными.

— На вас, ваше сиятельство, смотрят в Пекине как на доверенного английского и французского послов. Они просят, пользуясь дружбой вашей, убедить англичан отказаться от непомерных требований, а вас не обижаться на отказы пропустить в Пекин, а действовать здесь на пользу Китая, чтобы дать возможность Поднебесной империи, не позоря себя и не сразу ломая устаревшие обычаи, вступить впоследствии в достойные переговоры. Так, по их мнению, все дела придут к согласию. Они понимают…

Кафаров почувствовал, с каким интересом и как бы с сочувствием слушают его все сидящие за столом. Первый случай, когда в полной мере все полномочия Сына Неба даны русскому. У всех сейчас отзывалось сердце на доброе и разумное предложение.

Только сам граф оставался холоден, и лицо его казалось еще суше.

Выслушав Кафарова до конца, он назидательно заявил, что вопрос о границах по-прежнему непременно остается у него на руках и что он полон решимости вести дело до конца.

По окончании обеда граф сказал, что обо всем более подробно будет отдельная беседа с Кафаровым один на один и все неопровержимые доказательства будут представлены, убедят его и отвратят от неверных представлений. А пока предложено было приехавшим отдохнуть.

Опочивальня отца Аввакума оказалась рядом с кожухом пароходного колеса по правому борту. Путятин предоставил эту каюту для архимандрита, чтобы качка была ему менее чувствительна.

Аввакум, сидя голова к голове рядом со своим приятелем, поведал ему на древнегреческом, что внимательно выслушал за обедом доставленные новости и должен открыть секрет. Обо всем, что излагал отец Палладий, Путятин знает сам. Он получил инструкцию из Петербурга, из Министерства иностранных дел через Суэц с прибывшим полковником Мартыновым. По высочайшему повелению обязанность трактовать о границах от графа отстраняется, дело передается Муравьеву на Амур. А Евфимий Васильевич инструкцию скрыл, чтобы руки не были связаны.

— Я — секретарь посольства, предупрежден графом, что должен молчать об этом и ни в коем случае содержание бумаг, известных мне, не разглашать.

Поговорили о делах, обменялись новостями. Аввакум порасспрашивал про своих приятелей в Пекине и порассказывал, что происходит на своем корабле, про дружбу графа с послами.

— С бароном Гро у него личное близкое знакомство. Из его рук получает граф письма от жены из Парижа, доставляемые французскими пакетботами. Они часто и по-приятельски встречаются, избегая при этом бесед о политике и дипломатии. Это просто светские встречи. Доказательства полной независимости барона Гро от английского посла.

После отдыха Путятин пригласил Кафарова на джонку. С адмиралом и с Палладием отправлялся Остен-Сакен. Держа под мышкой толстую черную книгу, он как ни в чем не бывало перешагнул с трапа, не держась ни за что, в пляшущую на волнах шлюпку.

Для Кафарова все это было не так-то просто, но и он перешел.

На гребнях волн закипела пена. На джонке таких удобств, как бронзовый трап, не водится, шлюпка пляшет, и джонка тоже, хвататься надо, когда волна в подъеме, и шагнуть на веревочную лестницу с деревянными перекладинами, как их там по-морскому называют — не знает Палладий. И тут обошлось. Поднялись и среди начавшего бурлить моря уселись за тайное дипломатическое совещание, в самом неудобном для этого месте, какое только можно вообразить.

От кого тайны? Путятин теперь уже сам дал намек, что есть инструкция из Петербурга, все ему известно…

Не давая посланцу из Пекина раскрыть рта и не расспрашивая, что же происходит в Китае, Путятин вынул из портфеля кипу бумаг, надел очки и начал читать первый лист и дальше продолжал копию за копией своей переписки с Петербургом. Потом пошли лист за листом в Пекин и оттуда.

Кафаров терпеливо ждал. А джонку начинало бросать, качка и скука, бюрократические сведения, к сути дела не идущие.

На нос и палубу джонки стали накатывать волны, и архимандриту не приходит на ум иного сравнения, как с бревнами, которые рушатся на половицы, выбрасываемые гневным морем.

— Я вызвал вас из Пекина для того, чтобы вы ясно представляли себе, как должны там вести себя…

Путятин дал понять, что не позволит учить себя, что дело пастыря толковать о нравственности, а не распоряжаться дипломатами…

Кафарова начинало мутить и от качки, и от голоса посла, желавшего сообщить как можно больше сведений из своих бумаг.

Миссионер должен все стерпеть. Палладий дождался, пока адмирал отложил бумаги и снял очки. Сказал, что просит прервать заседание, что чувствует угар и хочет выйти на палубу освежиться.

Ветер был холодный. Сегодня за столом офицеры уверяли его, что морской ветер не делает простуды. Палладий вышел без теплой куртки, подставил ветру лицо и грудь. Действительно, голова стала освежаться.

Когда заседание возобновилось. Кафаров все более убеждался, что хотя поручения его останутся невыполненными, но приезд не пройдет впустую.

Путятин продолжал свое, он полагал, что обо всем надо толковать только в Пекине.

— Если же китайское правительство не послушает меня, то пусть еще раз англичане обрушатся на них. Тогда уж им несдобровать. Сколько еще ждать? Сколько я буду уговаривать и тех и других? Я ли уже теперь не посредничаю? Да я всюду, где только возможно, пытаюсь исполнить все то, чего хотел бы и богдыхан, да что толку.

Остен-Сакен все это записывал в большую черную книгу протоколов. Вроде тех долговых, которые заводят в лавках китайские купцы на своих должников.

Путятин предложил Кафарову остаться ночевать с ним на джонке, чтобы поговорить с ним еще более откровенно и подробно и без помех. Нетрудно разгадать его хитрость, не хочется ему, чтобы Кафаров, который знает слишком много, провел бы вечер в кают-компании, среди спутников Путятина, многие из которых с ним не согласны.

— Нет уж, увольте, ваше сиятельство, я не в силах ночь провести в этой люльке, — ответил Кафаров.

Каково! Желает содержать меня под собственной стражей в отдалении от своих! Каковы же тут нравы! Что же на Сучжанчу жаловаться?

Тут Кафаров сказал, что получил частное письмо от Муравьева, в котором Николай Николаевич подробно сообщает о полученном им распоряжении из Петербурга взять все дело на себя, и что это письмо многое разъяснило бы графу, да он позабыл взять его с собой, оставил на пароходе с вещами.

Получалось, что предугадал, как бы не заставили его ночевать на джонке.

— От святого дела нельзя отречься, — говорил Путятин. — надо договором обусловить право проповеди веры православной в Китае. Муравьев, судя по тому, что я знаю и что вы говорите, ни о чем подобном не помышляет. Да ему, может, и неудобно на Амуре толковать о судьбах христианства во всем Китае.

— Если бы договор наш с Китаем упомянул про распространение христианства в Срединной Империи, то это пошло бы лишь на пользу католической церкви. Потому что у них в Китае большие денежные и материальные средства. Но более потому, что они оружием будут требовать для себя этого же, зачем же нам как бы вступать с ними в союз и того же добиваться кровопролитием?

— Вам ли сопротивляться тому, чему вы радоваться должны, в чем я стремлюсь дать вам подмогу? Согласие на уступки сразу переменит обстановку к лучшему. В Пекине сами запутались и меня путают. Да выйдите, гляньте в море. Что происходит сколько тут кораблей, сколько богатства и силы, и этот народ проповедует идеалы, а без выгоды для себя ломаного гроша не затратит. Объясните все это в Пекине. Христом-богом прошу вас!

Так говорил Путятин, когда совещание закрылось и все трое его участников поднялись и черная книга захлопнулась.

— А моим спутникам я совершенно не обязан докладывать о своих намерениях, и не надобно мне посвящать их в свои секреты, усвойте это. Не могу объяснить им то, что знать рано. Их дело исполнять и верить. Не из личных амбиций беру я на свои руки дела об Амуре и проведении границы.

Но духовное лицо, как полагал Палладий, тем сильно, что независимо. Лишь духовные вправе иметь в отечестве свое мнение. Их нельзя скинуть со счетов, как нынешняя молодежь полагает.

— Что же получается: все послы, кроме меня, подпишут договора, а я уйду с пустыми руками? Да где гарантия, что договор с Муравьевым будет подписан, что маньчжуры его не обманут? А как я буду выглядеть в глазах других послов, не подписав договора? Элгин уже и теперь подозревает что я шпионю в пользу Пекина. А если выяснится, что я пришел не договор подписывать, то это и подтвердится. Как будто я не знаю, что у кого на уме.

Вечером в кают-компании за ужином отец Палладий при всех достал письмо Муравьева и подал Путятину. Граф прочел и опять ловко увернулся от сути разговора. Он так и не сказал слова про инструкцию из Петербурга.

— Да, я так и знал, — неодобрительно молвил посол, прочитав письмо и складывая его.

Казалось бы, уже нельзя смолчать про содержание, скрыть от своих сподвижников, восседавших вокруг большого стола с видом нетерпения; обидел бы. И правду сказать не следует, хотя попы про что не надо растрезвонили… Пришлось Евфимию Васильевичу пойти конем. Здесь все ему подчинены, возражать не будут слишком, не потребуют зачесть; ответственность за все он берет на себя, и за себя и за них. Со своими он сладит. Про перемены в петербургских намерениях распространяться не стал, перевел разговор на уязвимые места, уж очень мало пунктов в предлагаемом проекте договора, очень кратко все и просто.

Путятин возвратил письмо и свел речь на главный недостаток, на неупоминание о распространении православной веры в Китае, о чем Муравьев и в письме ни строкой и с чем душа не мирится.

Из-за этого первыми ударами шпаг уже обменялись с архимандритом на джонке. А сейчас продолжение спора кстати.

— Что же вы, ваше сиятельство, ломитесь в открытую дверь? — поддался Кафаров. — Ведь положение нашей миссии самое достойное и устойчивое из всех христианских церквей в Китае, а если и бывает неустойчиво, то лишь по причине скаредности, безденежья, в котором нас оставляют как наши владыки, так и казначейство. Мы ждем из Петербурга мешки с серебром и премного благодарны вам за их доставку, а католики ссужают свою паству из обильных отчислений от военных контрибуций, наложенных на Китай, и сокровищ, взятых их же войсками в богатых китайских городах.

— Я же сказал вам, что мешки серебра для вас есть, берите их завтра с собой.

— Англичане же существуют не столько на военные контрибуции, как на отчисления их богатых коммерсантов от торга опиумом, закупают души отчаявшихся китайцев. Трудно сказать, сколь искренна подобная вера новообращенных, хотя, приняв ее, оказываются они стойкими христианами. В Азии любая денежная религия найдет последователей среди нищеты. А мы?

— Нечего умиляться нашей скромности! Мир богатеет, всюду строятся города в колониях, возводятся прекрасные европейские здания, страны преображаются, всюду заработали машины, открываются банки, совершаются открытия в неведомых землях, и туда идут европейцы; правдами-неправдами, но торговля процветает и оживляет народы. А с ней приходит и цивилизация. Успехи делают христианские проповедники. Для темных народов строятся школы. Светская наука процветает, англичане намерены открывать университеты в Индии. А что же мы? Вот когда получим права держать посольство и резидентов в Пекине, я переустрою вашу миссию на современный лад. После подписания договора она будет переоборудована, расширена, переведена в другие современные помещения. Довольно вам, как летописцам, сидеть в своих кельях, изучать Китай и составлять великие ученые труды, про которые в мире никто ничего не знает. Я построю пятиэтажный дом для нашего посольства и заставлю уважать ваши же открытия как светских, так и духовных просветителей. А кто и что знает про русскую деятельность в Азии сейчас? Труды любого немца-эмигранта в Лондоне известны на весь мир не меньше, чем фирма Джордина и Матисона из Гонконга и Индии, а наша деятельность, как бы грандиозна она ни была, никому не известна, про нее знать ничего не хотят. Современное просвещение и наука должны быть подкреплены коммерцией, финансами и сильным военным кулаком, без которого государственных и научных авторитетов не существует. Довольно вам сидеть в ваших одноэтажных зданиях. Дадим вам штат исполнителей, бухгалтерию. Должен быть у вас и свой офис, да не один. А во всех городах и по всему Китаю. Затребуем и мы право на концессии в китайских портах. В Пекине построим новый богатый храм. Для архимандрита возведем дворец не хуже, чем у гонконгского епископа. Закупим новейшие печатные машины, начнем издавать ученые труды наших миссионеров, этот кладезь непочатой мудрости людской. Нечего главе нашей церкви ютиться в монашеской келье. Не все же плохо у иностранцев. Стыдно излишне скромничать. Надо кое-что полезное и от них заимствовать. Дайте только срок. Дайте открыть посольство в Пекине, и мы вам поможем, возведем вас в сан светских профессоров, ничем не уступая другим христианским церквям. Тем более что земли нам для этого просить не придется. Вот тут мы сохраним свою скромность и проявим ее в сравнении с другими. Иностранцы, как только получат права, начнут рвать для себя наилучшие куски земли в Пекине. А у нас есть участок с пашней, с садами, с мельницей и скотным двором, он издревле обширен, и китайцы уважают нас, не отрезают от него кусков. Много хорошего есть в их исконных традициях. Конечно, Муравьев скажет, куда лезете, пробудите коммерческую жизнь внутри своего государства, постройте дороги. А вот именно тогда-то и построится хорошая дорога через Сибирь и зажгутся новые интересы, когда мы перестанем жить по китайским традициям, интересами общины, стравливая мужика с мужиком согласно немецкой философии!

«Не Пекин ли обчистить собираются иностранцы, по примеру кантонскому, а Путятин готовится уравновесить влияние? — подумалось Кафарову. — Чем? На какие средства? Брать все это с волжского мужика и оставлять его без школ и церквей».

Путятин стал развивать мысль о том, что при благожелательстве, которое он чувствует во всех без исключения китайцах, с кем приходится ему встречаться, он раньше англичан может заключить с ними договор. Не Петербургу рассуждать обо всем этом.

«Путятину здесь лучше видно, как поступить. И рапортуй посол нижайше своему молодому государю, что повеление его исполнил, что открыты виды на будущее, которого желает в мире для России его величество. А Горчакову сумеет все объяснить, у канцлера голова золотая на плечах, он будет судить по результатам, по смыслу совершенного дела. А если Муравьев подпишет… Ну что же, договор договору не повредит. В государственных мыслях мы едины».

Уходя в Китай, Евфимий Васильевич получил повеление государя заключить договор, и теперь, какими бы ни были перемены и новые инструкции, он будет исполнять, но не их. Да, действительно, нет иного выхода у Путятина. В новой инструкции есть ссылка на высочайшее одобрение. Но ведь государь и мое представление одобрил, сам мне повелел заключить договор. И для этого отправил меня с посольством. А перемена произошла из-за интриги. После этого может быть еще одна перемена в случае успеха Путятина, а он решился не на шутку, и если взялся за дело, то доведет его до конца.

— В то время, когда идет война, льется кровь китайского народа, рушатся города Китая, неуместно нам, ваше сиятельство, предъявлять требования о распространении христианства как начала высшей нравственности, которую тут же демонстрируют по-своему наши братья европейцы, которые кричат, что пекутся не только о торговле, но и об учении Христа. А у китайцев высока своя нравственность в народе, у них обширная религиозная и нравственная философия, которую пока нет смысла заменять ни им, ни нам. От такой замены выиграет только тот, кто усмотрит в ней свою корысть. Нам невозможно тут соперничать с католической церковью…

Кафаров мог бы привести еще более глубокие доводы, которые графу показались бы теоретическими. У китайцев есть учения, унаследованные от предков, к которым они привязаны, и можно ли все это ломать договорами политиков между государствами? Ради чего? Как это объяснить? Интересами торговли? У Кафарова были друзья-китайцы академики и философы, монахи, вероучители, ему дозволялось читать древние китайские рукописи. Он изучал историю страны и ее умственную жизнь, читая древние тысячетонные издания Большой Китайской Энциклопедии времен династий Хань и Мин.

Сухое лицо Путятина молодо зарделось, выражая вдохновение.

— Сам Христос повелел проповедовать веру его! Сказано ибо: «Пусть ради святых истин сын восстанет на отца, брат на брата, а подданный на правительство»!

«Смотрю на тебя, как на Торквемаду», — подумал Кафаров.

Утром Бянь прибыл на джонке за Кафаровым. Погода была хороша, и море спокойно. Мешки с серебром перегрузили на китайское судно. Храповицкий, по желанию посла, оставался на «Америке».

— Мне надо поговорить с вами наедине, — сказал Путятин отцу Палладию.

«Боже ты мой, неужели опять на люльку?» — подумал Кафаров.

Адмирал провел его в свою каюту, состоявшую из трех комнат. Здесь борта и корма образуют стены. «Зачем же нам для уединения понадобилось вчера уехать на джонку, когда здесь мы в полной изоляции, кругом лишь море? Куда же больше, и так наедине», — подумал Кафаров, осматривая помещение.

Путятин понял взгляды Палладия, обегавшие стены адмиральской каюты. Да, она находилась между бортов, а не между переборок. Как говорят, «и стены имеют уши». Но дело-то было не в переборках, через которые моряки никогда не подслушивают друг друга. На флоте этого не заведено. Рыцарский дух царит среди офицеров издревле и передается матросам.

Евфимий Васильевич сказал:

— Нам надо погрузиться в беседу и снова обсудить дела со всех сторон.

— А пройдет ли джонка? Как сказал Бянь, скоро начнется отлив.

Евфимий Васильевич смягчился, он переменил тон, стал спокойнее, дух его смирился, он сказал, что благодарит Кафарова за его приезд, согласен со многими его доводами. Дух посла укротился перед прощанием с отцом Палладием. Совесть русского дала себя знать.

Путятин сказал, что постарается сделать все, о чем просит пекинское правительство, но пусть и они в свою очередь поймут его.

Кафаров сказал, что и он в свою очередь вник в доводы графа, понимает, что иначе ему действовать нельзя, может быть, постарается помочь ему по силам. Передаст в Пекине все так, как хотел бы Путятин. Он готов признать, что в речах Евфимия Васильевича есть свой резон, смысл, обязательный дипломатический такт. Путятин явно умеет диктовать, умеет и выслушать. Он многоглаголивый, но искусный дипломат, хотя душа Кафарова не ко всему лежала из его рассуждений. Обсудили все кратко и серьезно. Толковать тут много не о чем. Получалось, что вчерашний день не прошел впустую, как казалось поначалу.

В обратном плавании Бянь опять залез в свой колодец. На реке выше бара теперь стояло уже восемь английских и французских канонерок.

Начинался отлив. Из моря выступали целые равнины, которые, по словам рулевого, простираются на многие ли.

Вянь, выбравшись из колодца, сообщил, что вчера шлюпка с британского корабля подошла к берегу и пристала напротив крепости. Англичане вышли на берег. Их встретил патруль во главе с офицером. Англичане немного поговорили с ним, а потом, вдруг крепко схватив его, утащили к себе в шлюпку и ушли в море. Китайские солдаты были плохо вооружены. Они не посмели сопротивляться, не имея на то приказания. За все время столкновения несколько британцев держали их под прицелом наведенных карабинов и при первой попытке отбить офицера положили бы всех насмерть.

— Так нашего офицера схватили и увезли без всяких объяснений? И вы знаете, что случилось дальше? Конечно, Тянь Тин Сянь был в гневе, приказал всем быть наготове, но соблюдать спокойствие. Офицера к ночи вернули.

Оказалось, что захваченного китайца англичане возили по всем кораблям и показывали ему вооружение и артиллерию и объясняли, какую страшную угрозу все это представляет для плохеньких укреплений Даго и как опасно не соглашаться на требования посла.

Бянь горько засмеялся и потер лоб ладонью, как бы не зная, решаться ли, пускаться ли дальше в откровения с пекинцем.

— Но… Но, возвратившись на берег, наш офицер, побывавший на английских кораблях, доложил командующему, что у заморских варваров все пушки поддельные, глиняные, их не надо бояться, это только пугала.

— Тянь верит?

— Что же ему остается? — ответил Бянь. — Офицер, как ему и полагается, показал, что верит только в китайское могущество, что для Поднебесной империи не существует ничего страшного. Он показал себя патриотом! Хэ!

Кафаров заметил Бяню, что английские пушки пленник с берега действительно мог принять за глиняные, так как современные морские орудия для предохранения от погод обмазываются толстым слоем стойкого состава, похожего на глину.

Бянь качал головой понимающе, но заметно было, что горькие иронические мысли не покидают его, что он многое знает и понимает, а про предохранительный состав для пушек ему и самому, видимо, известно.

В доме богатого купца опять собрались чиновники, и отцу Палладию перед отправлением в обратную дорогу был задан богатый обед. Не хотелось бы Кафарову огорчать своих хозяев. Но и скрыть от них истину он не смел. Не скрыл, что вряд ли окажется возможным Путятину скоро выполнить то, о чем просят его из Пекина. На это потребуются годы, может быть, или по крайней мере месяцы. А до истечения срока ультиматума остаются часы.

Чиновники озадачились, некоторые, чуя беду, преисполнились досады и гнева. Говорили, что ждали и надеялись, верили: Кафаров и Путятин помогут, и Тянь Тин Сянь ждал. Рассказали про очередную грубость англичан с захватом офицера.

— Это было оскорбление нашего командующего, доверенного государю!

Кафарову опять пришлось объяснить, что не могут быть на военных кораблях у англичан орудия из глины. На это нельзя надеяться. Там стоят пушки огромной разрушительной силы. Нельзя доверяться первым впечатлениям их напуганного соотечественника, которого насильно увезли на эскадру, а в таком положении человеку небо с овчинку покажется. На современных кораблях пушки обмазываются липким составом из сажи и воска, предохраняющим их стволы. Пленнику нарочно все показывали, чтобы объяснить, какая опасность грозит. Никому, конечно, и в голову не пришло, что он мог принять обмазку за пушечные стволы, сделанные из глины.

Либо со страху, либо от хитрости человек явно врет без совести, желая угодить начальству, зная правило, которому обязан следовать — что в Китае все самое лучшее, — и опасаясь потерять голову, если возьмется доказывать противное и поверит глазам. Что бы с ним было, если бы объяснил Тяню, какова опасность? Китайский офицер не смел сказать правду.

Расспросам не было конца. Как ни крепился Кафаров, но китайцы по виду его догадывались, что дело их плохо. Теперь уже ясно, что Путятин не сможет уговорить Элгина уйти. Очевидно, что ничего хорошего ждать не приходится. Надежды напрасны.

Добрая затея русского пекинца провалилась! Явно отвергнуто миролюбивое предложение Сына Неба. Что толку, что по приказу Тяня вбиваются колья на берегу и копаются рвы. Что могут сделать медные пушки фортов Даго?

— Небо рассудит нас!

— Вэнь тянь ши цзян! Вэнь тянь ши цзян!

— Они оскорбили Тянь Тин Сяня!

— Небывалая дерзость!

— Пеняйте на себя! Только суньтесь, и вы испытаете всю силу нашего могущества! — кричали мандарины, вскакивая и грозя кулаками в направлении канонерок.

Тут ни тех, ни других теперь не остановишь! Хочется всем схватиться друг с другом! Чувствовалось, что и у англичан кулаки чешутся, что и они, несмотря на осторожность своего командования, лезут на рожон, только и ждут случая придраться и обрушиться со всей силой, и у китайцев то же самое, не лучше, уже не в силах сдерживать своей ненависти, хотят вцепиться во врага, начать бой, хлынуть всей массой, колоть и резать, обещают хватать пленных и отдать их на съедение крысам.

— Они приехали сюда как разбойники! — закричал Сучжанча. — Они оскорбляют Тянь Тин Сяня! В Кантоне они схватили уполномоченного Е Минь Женя, оскорбили честь империи! Наш государь, воздвигнутый и охраняемый небом! Они стращают! Захватили нашего офицера и возили по пароходам! Вэнь тянь ши цзян! Вэнь тянь ши цзян!

А Кафаров убеждал сказать Тяню, что надо уходить из монастыря, что прежде всего союзники артиллерийским огнем разрушат Кумирню Морского Духа.

Кафаров хоть этим советом, поданным хозяевам, желал помочь Путятину, чтобы переписка его с Тянем не попала в руки англичан.

Мулы бежали по знакомой дороге. Вокруг расстилалась равнина и виднелось множество празднично одетых китайцев. Справлялось что-то вроде праздника весны, молились о плодородии. На телегах ехали нарядно одетые мужчины и женщины, молодежь веселилась. На великом просторе великой страны народ жил по-своему. И опять заметно Кафарову, как с презрением оглядывал он проезжающих мандаринов.

Не было сына у Удоги. Анга помогала ему на охоте, готовила снаряжение перед промыслом. Далеко от деревни Удога зимами на промысел не уходил. Весь дом был на дочери, она в свои ранние годы не по возрасту становилась умелой и опытной хозяйкой. Душа отцовская радовалась.

В позапрошлом году зимой Анга услыхала, как отец признался своему брату, дяде Чумбоке, что задумал жениться. Так всегда бывало, так и должно быть. Сильный мужчина не должен оставаться вдовцом. Дочь подросла, скоро уйдет, замуж выйдет. В доме должна быть хозяйка.

В свои детские лета Анга много страшного перевидела. Она часто пугалась во сне, в ужасе звала отца, вскакивала, безумно открыв глаза. Насилия ли маньчжур, умирающие ли от повальных болезней мерещились ей во сне? Подолгу была она задумчива. Иногда настроение ее менялось, она становилась весела, разговорчива и казалась беспечной. Может быть, ее пугали шаманки и шаманы, которых звали взрослые, чтобы полечить Ангу? Впечатления передались от предков. «Кровь Дюбоки и ее старого отца Локке в ней!» — думал отец. Он любил дочь, берег. В эту зиму братья не брали ее с собой на ближнюю охоту.

Чумбока, после многих лет, проведенных на чужбине, осенью вернулся. Не имевший своих детей, он дружен с Ангой. Она стала его отрадой. Мать Анги давно умерла.

— Я жениться хочу, — повторял Удога.

Чумбока понурился. Но он знал, что так надо, так и будет. Грустно стало и за Ангу, и за себя. Жалко стало прежней жизни, когда, молодыми будучи, и он, и Удога жениться собирались. А теперь уж седина в косе у брата, уж не такой он быстрый и проворный, как прежде. Соседи и родственники решили постараться и к свадьбе Удоги побольше добыть хорошего молодого мяса: сохатины и кабанины.

— Я себе хорошую невесту нашел! — говорил Удога брату. — Не первый год ее отца знаю. Батюшка приезжал — их крестил. Она деревяшкам молиться не будет. Еще молодая совсем, славная.

Анга знала, о ком речь. Как велел приезжающий поп, Удога дождался, когда Айоге исполнилось семнадцать.

Перед свадьбой надо было сходить в лавку. Удога там редко бывал. Не нравилось ему, что торговцы селились в Бельго. Все же старый обычай своего народа не надо отбрасывать. Полагается купить привозные вещи на подарки невесте, ее родителям и родне, так, чтобы все видели. Да и неприлично не зайти в лавку в своей деревне, в которой Удога назначен старшиной. Лавочники могут подумать, что я их боюсь. Нельзя обижать торговцев: так велел Муравьев. Зачем с них же пример брать? Они ведь обижали, говорил Николай Николаевич, когда им нужна была выгода. Но теперь сила не у них, а у нас.

Братья пошли в лавку. Торговцы купили под нее дом гольда. «Сколько их тут!» — подумал Чумбока. Сам хозяин, двое его братьев, двое работников, еще какой-то приезжий китаец, богатый, толстый, с ним приказчик и работник, у всех собаки. Китаец сказал, что построится тут большая лавка. Амбары и сейчас есть, кругом нарты на снегу, большие и малые, целая усадьба с хозяйством. На двух печах варят, парят и пекут. Все пропахло бобовым маслом.

«А маньчжуры не позволяли им такими шайками собираться! — подумал Чумбока. — Даже не пускали их сюда!»

— Кокарду видишь? — спросил Чумбока, показывая на фуражку брата.

— Вижу. — отвечал китаец-лавочник. — Что отпустить? Порох? Водки? Я пригожусь любой кокарде.

«Моя теперь не китаец. Моя русский», — объяснял торговец своим должникам.

Всю жизнь у отца этих лавочников Гао Цзе не было своей лавки. Китайцы торговали вразвоз. Они ловкие, верткие, умелые, выворачивались, арендовали лачуги гольдов под лавки. Но приходилось прятаться от маньчжур и за все платить их чиновникам.

— Брат женится!

— A-а! Удога! Очень умный! Заслуженный, храбрый! Да, слыхал, что хочешь жениться! У меня все приготовлено для тебя.

Вечером к Удоге пришел один из родственников, сосед Кальдука Большой, хороший охотник и добрый, доверчивый человек.

— Сегодня я принес с охоты две выдры и пошел в лавку. Меха отобрали за долги. Сказали, что мне ничего не следует.

Тысячу раз слыхал Удога за свою жизнь про подобные случаи. Его самого когда-то обманули с позором. Как теперь? Только что Удога сам взял хорошие вещи к свадьбе, заплатил за них полностью, при свидетелях. Вещи хороши! И сразу идти и ссориться из-за Кальдуки Большого? А они опять начинают как прежде… Как это надоело! И так вся жизнь проходит, власть меняется, обманы остаются.

Братья-лавочники всех теперь зазывают к себе, объясняют, что тут Россия, им даны все права. Обосновались, получили позволение считаться «льготными китайцами». Вот какое противоречие. Мы помогали русским, старались высвободиться от ига маньчжур и выгнать их, а появились китайцы. А маньчжуры запрещали им тут жить, даже появляться не позволяли. Только за взятки!

У них теперь будет новый дом, усадьба, богатство, о котором отец их Гао Цзе и мечтать не смел при маньчжурах.

— Я русский! — заявляет теперь старший его сын.

После свадьбы повеселел Удога. Только Анга стала печальной. Отец — она чувствовала — отдаляется от нее. Загрустил и Чумбока. Конечно, он радовался за брата, дому нужна хозяйка, а Удоге жена. Хорошо, что женщина в доме, что уют домашний сохраняется и достаток явится. Не заметил дядя, что с Ангой что-то случилось, даже ему ничего не говорит, что на душе. Не больна ли она? Наверное, страшных рассказов наслушалась, жалеет тех, кого обижали и казнили, закапывали в землю живьем. Да ей еще рассказали, как у дяди Чумбоки сами же наши родичи жену убили.

На счастье, румяная, крепкая и старательная Айога была несварлива, независтлива, падчерицу со свету не сживала, не обижала ее. Айога и Анга жили в согласии, как подружки.

«Но что с моей племянницей делается?» — думал Чумбока.

После новой луны, на следующий месяц после свадьбы, братья ушли на охоту. В лесу наст, весна близилась, голодно было, зверя убить не смогли, не нашли. Чумбока пришел домой за юколой. Айога встретила его хорошо.

— А где Анга? — спросил Чумбока.

— Она на проруби рыбу ловит, — ответила Айога как-то смущенно. Испуг и вина явились в ее взоре.

«Что-нибудь случилось? — подумал Чумбока. — Как-то странно она разговаривает».

Чумбока быстро пошел на реку. На морозе, на самом ветру, полузакрыв дырявой шубкой голые колени. Анга сидела у проруби и ловила рыбу.

— Здравствуй! — подбежал к ней Чумбока.

— Здравствуй, дядя! — улыбнулась она, подняв большие и грустные глаза свои и как бы даже не удивившись, что дядя домой пришел. А ведь шел издалека и с большим трудом пробирался в Бельго.

Дядя разговорился с ней.

— Тебя не обижают тут без отца?

— Не-ет! — засмеялась Анга и стала собирать свои снастенки.

«Какая-то она странная. — думал Чумбока, идя с Ангой в стойбище, — и как-то странно про нее Айога говорит. Словно Айога знает что-то или ее боится».

— Как ты кушаешь?

— Хорошо.

— Сыта?

— Да…

— Тебя никто не обижает?

Анга опять засмеялась тихо и как-то странно. Чумбоку пробрал мороз по коже.

— Айога тебя не обижает?

— Не-ет… — Анга на этот раз с безразличным видом ответила.

Чумбока почувствовал, что Айога тут ни при чем. «Слава богу, что свояченица не злая. Но что с Ангой?»

Вечером у соседей сказки рассказывали и все там собирались. Ногдима убил чушку, и все наелись досыта, и разговоры были занятные. Но в разгар бесед Чумбока вдруг заметил, что Анга исчезла.

«Э-э», — подумал он. Чумбока потрогал свой нож. Это был хороший нож из крепкой стали, тонкий, но твердый и сильный, как топор. Он вспомнил, что Анга засмеялась на вопрос, не обижает ли ее кто-нибудь… «Ах я дурак, как не догадался? Конечно, кто-то есть… Кто-то губит нашу Ангу. Пока мы на охоте были, она похудела. Глаза у нее блестят, как у больной. Это с женщинами бывает. Так вот почему Айога боится. Знает, что Удога будет бить ее, если все обнаружится… А не хочет выдать Ангу… Смотри, какая подружка она. Горе будет Удоге…»

Чумбока, улучив удобный миг, убрался из дома.

Ночь была тихая, звездная. Огромные сопки в ярком ночном снегу и в черных пятнах леса, снега, озера, все в огненных искрах, река, полосы леса за ней — все видно. Тишина такая, что, даже отойдя шагов пятьдесят, хорошо слышны все разговоры, каждое слово в фанзе Ногдимы, что там стукнуло, кто засмеялся.

«А в доме нашем огонек горит, — подумал Чумбока. — Анга-то дома». Огонек мерцал за кустами.

«Что это она там делает? Собирается как будто куда-то?» Неясный страх стал подкрадываться к сердцу бывалого воина, он не верил теперь в чертей и даже не слыхал, будто есть русские, которые в бога не верят. Не страшился он врагов смелых и сильных. Но тут разбирал его страх. Вдруг он услыхал какой-то странный удар… Через некоторое время послышался другой. «Что это? Я не ошибусь, слышу хорошо. Но это… в бубен били». Все смолкло. Вдруг словно кто-то застонал или заплакал… «Кто-то там еще есть!» — решил Чумбока.

Чумбока быстро подошел к дому, мгновенно приоткрыл дверь. Луна светила ярко. Посреди пустой фанзы, приложив горевшую щеку к старому дедушкиному бубну, ходила Анга и тихо-тихо ударяла по нему и что-то пела. Она смотрела прямо на Чумбоку, но, должно быть, не видела его. Она где-то что-то видела. Глаза ее были устремлены куда-то вдаль. Нежные детские губы ее что-то лепетали, а голос тянул какую-то песню.

«Она — шаман! — в ужасе подумал Чумбока. — Гэ-э! Я давно в ней волшебные силы замечал. Она, бывало, предсказывала, что зверь попадется или что зверя в этот раз не добудем… Но слабо, по-детски. Отец еще сердился. Умела полечить больного ребенка. Вот русские говорят, что шаманы обманщики!» Чумбока стоял как вкопанный. Родная племянница, которая никогда и никого не обманывала, которой не верить он не мог, которую любил, — шаманка! Духи с ней… Так вот кто ее обижает, кто ходит к ней! Вот как мучают тебя, что даже дядю своего, который тут, напротив тебя, на корточках у двери сидит, не замечаешь.

Анга вдруг запрыгала, закричала, забила в бубен быстро-быстро…

«И как ловко пляшет, — думал Чумбока. — и кто ее учил? А вот русские говорят, нет чертей… А вот что тут скажешь?»

Анга наплясалась. Лицо ее пылало. Она ничком улеглась на пол. Тогда Чумбока подошел к ней, тихо взял у нее из рук бубен. Она выпустила его. Анга спала.

«Богу молишься? — думал Чумбока — Шаманишь!» Он готов был, как учил его когда-то отец, тоже бить в бубен и призывать духов.

«А черт знает, может быть, вдруг поможет? — подумал он. — Я, конечно, не очень верю. Что, если попробовать?» Чумбока взял бубен, ударил раз, другой… «Нет уж, в другой раз…» — подумал он и бросил бубен. Анга очнулась.

— Дядя, ты?

— Я…

«Вот все же очнулась, — подумал он, — неужели помогло?»

Чумбока присел к ней. Прибежала Айога. Она повеселела, догадалась, что дядя все видел, что он скажет мужу, что, значит, родные все будут знать. Ведь мужчины умные, они, что надо, все сумеют сделать и сами решат, как ей помочь. А то она. Анга, часто вот так задумывается, потом к Ней духи приходят, мучают ее.

А на другой день Ногдима, встретив Чумбоку, вдруг сказал ему:

— Ну, видел, как Анга шаманит?

Оказалось, что уже все стойбище знало, что Анга стала в эту зиму шаманом.

— Она будет великий шаман! Я видел, как она шаманит, — говорил Пагода, — уже ребенка привозили, она шаманила, и сразу выздоровел. Это счастье большое вашей семье. Великий человек в ней родился.

— Женщина не могла разродиться. Просили помочь. Анга шаманила, и женщина легко родила, и ребенок крепкий, здоровый.

«Однако тут обмана нет, — думал Чумбока. — То Анга словно сама заболевала, или как сонная, то как просыпалась. Но ни пены изо рта, ни припадков не было. Что она видит? Вот я хотел знать».

Когда-то Чумбока сам умел шаманить.

«Может быть, эти духи — здоровые парни и лезут к ней», — думал Чумбока. Брат сидел на охоте без юколы, все, наверное, кончилось, а Чумбока из Бельго не ехал.

А жители деревни радовались. Девушка-шаман у нас! Старухи приходили к Анге, учили ее, какие есть духи, о чем их просить. Уговаривали молиться об удаче. Но она не всегда соглашалась.

А люди говорили, что им помогает ее шаманство, они становятся счастливыми. И много людей приезжало в Бельго, и подарки привозили старикам и старухам, просили похлопотать у Анги, чтобы нашаманила здоровья и счастья.

Чумбока собрал запасы и помчался на собаках в тайгу. За день добрался по насту туда, откуда через свежие рыхлые сугробы брел двое суток.

— Анга шаманкой стала! — сказал он Удоге. Чумбока все рассказал. Братья недолго охотились и вскоре возвратились в Бельго. Решили, что надо в город Софийск поехать к попу. Посоветоваться.

Поп велел крестить. Приезжал, кропил святой водой, молился. Анга молилась и крестилась. Но поп уехал, и она опять шаманила. Удога был польщен и озадачен. Конечно, это редкость и счастье, когда такой талант родится в семье. «Но что с Ангой?» — думал он.

— Она много плохого насмотрелась. — говорил Чумбока.

Но сам Удога, казалось, еще крепче стал в своем христианском законе.

— Ее надо замуж, — решил он.

Ногдима пришел и сказал, что китайцы молодую женщину отобрали за долги у охотника, кажется, издалека привезли.

— Удога, ты очень умный, честный человек. — уверял Гао-старший. — Мы уважаем тебя! Слыхали про подвиги. Мы плохого ничего не делаем. Муж ее сам просил — возьмите к себе мою жену, мне кормить нечем. Голодная зима! Мужья всегда и везде приводят к торговцам своих жен за водку. Так у всех народов! Зачем же ты заступаешься? Твои родичи тобой очень недовольны будут, если оставишь их без водки. Могут напасть на тебя и убить. Как друг тебе скажу, не советую связываться. Ты думаешь, что они все такие честные, как ты?

— Я не хочу слышать такие слова, — спокойно ответил Удога. — Я узнал, как ты поступил, и пришел, чтобы приказать тебе отпустить женщину.

— Бери ее сам. — сказал младший брат, почти еще мальчишка.

Китайцы засмеялись.

— Пусть идет. Вот она. — ответил средний брат. — Она сама пришла. Ее никто не звал. Тебе надо — бери ее. А Кальдука тебя обманывает, если говорит, что мы у него взяли выдр. Ты что же, будешь теперь каждый раз приходить, когда у нас женщины?

Да, каждый раз не будешь ходить в лавку и выгонять оттуда женщин. Эта оказалась не из дальней, а из ближней деревни. А мужьям приходится ходить на охоту далеко. Пока лавочник меня все же слушается. После женитьбы на Молодой Удога ближе к сердцу принимал подобные случаи.

— Чем же дело кончилось? — спросила дома Айога.

— Он отпустил женщину. Сказал, пусть идет, если хочет Мы ее не звали.

«Всегда я не смогу заступиться. Если еще раз явлюсь, они подымут меня на смех. Их много. Наверно, лучше стараться к ним не ходить», — полагал Удога.

— Я убью Гао. — сказал Чумбока.

— Нет, пока не связывайся! Решим с Муравьевым.

Молодая жена Удоги и его дочь делали вид, что заняты хозяйством, но внимательно слушали.

Наступила весна. Женихи один за другим приезжали в дом Удоги. Но Удога, в несогласии с обычаем своего рода, никому ее не обещал. Говорил, что жених должен быть грамотный и крещеный, жить надо не по глупой старине, а по христианскому истинному закону.

Каждый раз, когда сваты уезжали, Анга рыдала и в ужасе кричала, что не уйдет из дома, и ссорилась с отцом, кидая подушки…

Ум Удоги развивался под влиянием новых понятий. Он, как и те русские, что жили на Искае, полагал, что нельзя дочь продавать еще ребенком, что и вообще нельзя ее продавать. Нельзя продавать девушек, как вещи, объясняла Катерина Ивановна Невельская.

Удога не неволил дочь. Тем более что она еще юна. К тому же она становилась знаменитым шаманом. Шаманя, она не трогала ран, опухолей, не расспрашивала никого ни о чем. Она только пела и просила у «тех».

«Но разве есть „те“?» — думал Чумбока. Уверяли, что есть. Чумбока сам брал бубен в руки, но утверждал, что никаких духов нет, все вранье. Хотя знал, что «те» есть и бывает, что «они» врут, а бывает — помогают. «Разве это совпадение?»

— Зачем же ты сам шаманишь? — говорил ему брат.

— Только чтобы показать Анге, что не стыдно. У нее все пройдет потом. Это ее маньчжуры напугали в детстве, когда мать тянули к себе…

Удога молчал. Он колебался. А Анга сказала одному человеку из соседней деревни, чтобы тот пошел на охоту завтра, что поймает двух соболей. Так и было. Охотник пошел в тайгу и на удивление всем принес две шкурки.

Талые воды пропитали снега. Медведи вылезли из берлог. Чумбока убил медведя. Люди собрались, съели мясо. Старухи закоптили его кости. Они просили Ангу, чтобы она уговорила духа убитого зверя еще прийти. И через сутки прямо к стойбищу выскочил огромный медведище. Его тут же убили.

Юрты, собаки, нарты, вера в духов, в чертей, в шаманов, болезнь любимой племянницы, темнота, безграмотность, вера в колдовство, готовность жену отдать купцу за водку, продать ребенка — все тут по-прежнему. Тяжело в эту зиму Чумбоке. После того как был он китобоем, служил в экспедициях. Он ссутулился и совсем выглядел стариком. Уйти куда-нибудь из родного стойбища? Никогда брата и племянницы не оставит. Вспоминал он казармы в Петровском и Николаевске и свою жизнь там, полную надежд.

Оставалась у него отрада — Анга. Когда она не шаманила — милей и умней не было для него никого. Он рассказывал ей про русских, про их корабли, город, про их рассказы о русской земле, про обычаи. Анга слушала допоздна, сидя у свечи или лучины на чистом кане на камышовых циновках, которые сама плела, когда была хозяйкой. Отец с молодой женой уже спали давно. Дядя стал учить Ангу русской грамоте. Она быстро выучила буквы, но, не зная слов, не могла писать по-русски. Дядя стал учить ее говорить по-русски, и так увлеклась она, что реже шаманила. Но чем реже были шаманства, тем дольше и горячей она плясала.

А за стенами дома ровными волнами шум ходит по тайге. Идет весна. И как зашумит лес, как порыв его пронесется по верхушкам деревьев, так и в душе у Чумбоки что-то колыхнется. Вот так же весенний шум леса бередил когда-то в молодости. А теперь в своей душе — холодно. Только хочется, конечно, чтобы другим было хорошо, чтоб лето скорей настало, чтобы русские суда и пароход мимо прошли. В это лето должен пройти Муравьев.

Оттаяли сопки. Зелень поднялась в тайге. Ждали судов. Теперь каждое лето что-нибудь новое приходилось повидать.

Вдруг пришла, сразу за льдами, русская шлюпка. На ней семь уставших моряков и один казак. Один из моряков, офицер, послан курьером от Муравьева. А Муравьева нет и не будет. Путников накормили. Все моряки похожи друг на друга. Самый молодой — начальник. Все уснули под одним одеялом, а казак сидел с отцом.

Утром моряки ушли.

Гольдам кажется, что многолюдно стало на их когда-то пустынной реке, где редко-редко, сонно, лениво пробредала за лето одна-другая сампунка. Вскоре сплав потянулся, а потом, чуть ли не через каждые пять-шесть дней, — баржа, а то и две вместе. Лето в разгаре. Травы стояли глубокие и буйные, и буйна природа. Часто бушует река, находят черные тучи, налетит и польет ливень, гремит страшный гром, все в испуге, молятся. Один Удога не кланяется грому.

Грозы страшны, но быстры, зальет тайгу, все склоны гор потекут сплошной водой, руша деревья в долинах, речки вздуются, станут реками и несут деревья с корнями, а уж светит жаркое солнце.

Когда половина лета проходит. Удога всегда, каждый год, тяжесть, скуку, тоску чувствует. И дочь, и жена дома, все счастливы, а первая половина лета уже прошла. Травы буйны были, а вот уж и сохнут, желтеют. Уж летняя дава[12] пошла. Как я ждал лета, как хотел, чтобы тепло было, а уж половины его нету, думает Удога. Так жизнь проходит. Так зима и лето, да опять зима, и опять ждешь лето, а оно придет и принесет заботы, и незаметно пройдет первая половина, самая лучшая, любимая Удогой пора. В конце июля дождь сеял, как осенью. Тихо на реке. Лодка Удоги с сетями, острогами, с веслами и палаткой стоит под берегом. Братья вернулись с рыбалки. Вдали чернеет большой баркас. Это какой-нибудь русский купец на большой лодке целую лавку строил и плывет вниз, от стойбища к стойбищу ездит, торгует, товары продает людям, меняет их на зимние меха. Когда ветер парус поставит. Когда тихо — по течению спускается. Наверно, к ним придет.

Многие жители деревни, ожидая торговых барж-магазинов, возвратились. Все ждут.

Ночью разыгралась буря. Амур глухо зарокотал. Чумбоке всю ночь не спалось. Вспоминал он жизнь свою у гиляков, скитания по берегам морей. Встречи с американцами.

После дождя и бури утро было ветреное и холодное. Мутные волны лизали белую косу под бельговским берегом. Чумбока вышел на обрыв и вдруг увидал, что чернеет какая-то лодка, и человек рядом на песке хочет костер разжечь и не может.

«Сыро. — подумал Чумбока. — Как он в такую бурю приехал? Волнами его, видно, выкинуло ночью».

Амур шумел и, как водопады, рушил крутую волну за волной. Чумбока вернулся к брату. Дома все всполошились.

— Русский приехал! Волнами его выкинуло, — говорили собравшиеся в дом Удоги соседи. — Он на песке ночь сидел, нашей деревни за лесом не увидел. Коса его от большой воды прикрывает.

— И сейчас он нас не видит! — воскликнула Анга.

— У-у… Страшно! Какой человек, хороший или плохой — не знаем! — толковал дед Падека. — Надо тихонько подойти посмотреть.

— Он костра разжечь не может — все мокрое, — сказал Чумбока, — надо ему помочь скорей. К себе позвать.

— Все же нам осторожно подойти к нему надо, — сказал Удога. — За последние дни слышно было, что грабеж случился в одной деревне.

Гольды стали собираться.

— Он молодой! — вбежав, сказала Айога. — Совсем молодой русский парень. Без бороды, с такими же белыми волосами, как у семерых русских моряков, которые на шлюпке в Де-Кастри шли; мылись и ночевали у нас.

— Молодой? — спросила Анга.

Солнце взошло, и вся коса горела в лучах его множеством мелких огоньков.

На косе сидел русский парень на корточках, возился, раздувая костер. Он все же разжег пламя. Лодка его была на боку, вся в песке, какие-то свертки, видно, с товарами, лежали в ней.

Гольды толпой сошли с берега.

Парень заметил людей.

— Эй, дидю еуси![13] — крикнул он по-гольдски.

Гольды переглянулись. Такого еще не было слышно, чтобы русский по-гольдски говорил.

— Ты чё, по-своему не понимаешь? — насмешливо спросил его Чумбока по-русски.

— А тут чё, деревня? — отозвался тот вопросом же и вскинул голову.

— Конечно, деревня! Не деревня, что ль!

— А что за лесом?

— А в лодке чё у тебя, товар?

— Товар!

— Наверху хорошо, тихо, ветер не дует.

— Ну, пойдем к нам!

— Пойдем! — обрадовавшись, сказал русский. Он взял из лодки ведро и, в лодке же зачерпнув воды, залил костер, а ведро бросил. Он оставил лежащую на боку лодку с тюками товаров и пошел с гольдами.

— Торгаш? — спросил его Чумбока.

— Торгаш! От большого торгаша — маленький торгаш!

— А где купец?

— А черт его душу знает, где он! Где я сам-то, и то не знаю!

— Это Бельго!

— Эх, тут озеро какое у вас! — сказал русский, поднявшись на реку и жмурясь от света, отраженного озерной водой и ударившего из-за поредевших кустов. Под берегом стояли редкие фанзы. Женщины толпой встретили поднявшихся.

Парень, подтолкнувши в бок Чумбоку, кивком показал на Ангу и улыбнулся ей.

Прошли мимо, а парень вдруг обернулся. Широкое, красное от румянца лицо его с темными бровями расплылось еще шире, он подмигнул Анге одним глазом и пошел своей дорогой.

— Это моя девка! — на чистом русском языке и угрожающе сказал шагавший следом Удога.

В доме гостя накормили, напоили горячим чаем. Потом все его мокрые товары перенесли наверх. Лодку вытащили. Парень не стал много разговаривать и уснул.

Спал он крепко, сладко, темно-русый вихор его разметался на подушке, сам он румяный, как девушка, с полными пунцовыми губами, а ростом как великан, с огромными, как казалось Анге, плечами. Из-под мехового одеяла видна его русая голова.

Под этим одеялом весной, ночуя у них, семеро русских моряков спали. У них такие же лохматые русые головы, из-под этого одеяла все в ряд виднелись. А их казак с отцом, оба в медалях и мундирах, пили чай и курили трубки.

— Сильно же он устал…

Анга, стоя на коленях, рассматривала незнакомца, его рот, брови, губы с пушком и нос, когда вдруг русский открыл глаза. Он, видно, уже давно проснулся. Кажется, хитрил, лукавство мелькнуло в его взоре. Анга, вспыхнув, закрыла лицо руками и с необычайной ловкостью юркнула к котлу, к Айоге.

Парень живо перевернулся на бок.

— Ей-богу, не спит! Только притворяется. — шепнула Айога.

Пришли старшие. Анга и Айога умолкли.

— Надо мне пойти товар посмотреть. — вдруг сказал парень.

Он живо сносил весла и посуду из лодки в фанзу. Все было цело.

— Как тебя зовут? — спросил Удога.

— Меня? Иваном.

— Ну, Иван, давай торговать.

— Эй, Иван, давай товару! — попросили гольды.

Иван согласился.

— Прежде всего продай мне лодку, — сказал он Удоге.

— Сколько дашь за лодку ситцу? Чего еще? Шубу? Ружье в придачу?

Торговля началась! Парень этот ловко торгуется. Гольдские слова знает!

Парень за ситец просил дешево, а набрал кучу мехов и получил новую лодку. У него разные хорошие товары. Есть сапоги из сафьяна.

Парень несколько раз поглядывал на дочь хозяина и все улыбался.

— Смотри, эта девка шаман! — заметил ему Чумбока.

— Как же! — без тени удивления отозвался парень. — Это я вижу.

«Врет так ловко или в самом деле видит? — подумал Чумбока. — Черт знает, за последнее время какие-то чудеса происходят!»

— Ты не врешь? Откуда знаешь?

— Как врешь! Вон бубен у нее в головах!

— Откуда знаешь, что она тут спит? — удивился Чумбока.

Русский сделал вид строгий и серьезный, скулы его сжались, и он, сверкнув глазами, взглянул на гольда так, что тому захотелось попятиться.

После торговли опять пили чай, кушали. Русский наелся.

— Худо, брат, застудился я, — сказал он Удоге.

Парень вдруг улегся и начал хрипеть.

— Как сразу заболел? Отчего так? — удивился Чумбока.

Русский поднял плечи и, казалось, натужился сильно.

Потом он подозвал Удогу и сказал:

— Че-то я горю! Жарко, говорю.

— Улен[14], брат! Дай-ка руку… — Удога тронул его лоб и удивился. В самом деле у парня жар. Голова русского горела как в огне.

Парень остался в доме Удоги. А наутро к селению вышел лось.

Зверя убили, и вся деревня была с мясом.

— Э-э, этот русский, что у нас лежит болеет, счастливый! — сказал дед Падога. — Пусть он подольше поживет…

— Он хворает, — ответил Удога, — простудился.

— Худо мне, — жаловался русский.

— Что же делать?

— Пусть твоя дочь меня полечит, — просил парень.

Удога перевел Анге просьбу больного.

— А ты веришь? — спросил он Ивана.

— Захочешь выздороветь, так поверишь!

Обычно Анга брала в руки бубен и молилась, желая помочь больному. Но тут она схватила бубен, спрятала его куда-то за котел и, сгорая со стыда, краснея от бросившейся в лицо крови, опрометью кинулась вон из фанзы.

Русскому стало хуже. Вся деревня просила Ангу пошаманить.

«Как я с ним стану шаманить! — думала Анга. — Он сам шаман…»

Опять Ангу упрашивали, но она не согласилась.

Ночью русский кричал и скрипел зубами. Наутро привезли старика шамана из деревни Мылки, тот шаманил, но не смог помочь. Вечером, когда старик уехал. Анга зашла в дом.

— Возьми бубен. — сказал ей отец строго. — А то он сказал, что умрет.

Анга достала свой бубен и быстро прошлась по избе, ударяя в него. Все стихли. Вдруг русский вздохнул тяжко, провел по глазам руками и присел. Все переглядывались. Чудо свершилось. Человек на глазах выздоровел. Анга стала серьезней. Она не кричала и не пела, а несколько раз еще ударила в бубен, потом положила его на кан, а сама ушла к очагу.

— Шамань еще! — тихо сказал ей дядя.

— Ему и так легче, — ответила Анга.

Она вышла из дому.

Парень поднялся. В этот вечер он плотно поужинал. Анга пришла и поглядывала на него с большим удивлением. Она била в бубен, но думала не о болезни.

Утром дядя с соседями поехал рыбачить на свое озеро. Русский остался дома. Удога ушел к лодке. Айога хозяйничала.

Солнце ярко светило в выставленное окно из промасленной бумаги. Вода сильно прибыла. Виделись проносившиеся водовороты на вздувшихся просторах Амура.

Анга с бубном в руках, сияющая и веселая, заглядывала в румяное лицо парня. Она сама не знала, почему легче ему, когда она шаманит? И ей легче, на ум не идут молитвы, обычные видения исчезли.

В доме светло, на улице тепло и тихо.

Иван приподнялся и взял Ангу за руку. Она молчала.

— Как это по-гольдски? — спросил он, показывая на палец.

Она ответила.

Он взял ее за обе руки, потянул к себе, она постаралась высвободиться. Бубен загремел.

— Посиди рядом, — сказал он.

Она присела.

Иван проворно вскочил. Руки у него были сильные. Он совсем не походил на больного и, ловко обнявши Ангу, притянул к себе. Она выгнулась. Он стал целовать ей щеки…

Она ударила его бубном по голове сильно, так, что у него искры из глаз брызнули, но он не отпускал ее. Она вырвалась, отбежала и, уставившись на него, замерла посередине дома.

— Сиди! — со злом крикнула Анга по-гольдски, видя, что парень хочет идти к ней. Он остался на месте.

— Лежи! — сказала она властно. Он лег. Она взяла бубен и заходила по фанзе, ударяя в него. Парень лежал смирно. Вдруг она сама подсела к нему и заговорила с ним по-гольдски. Она ласково заглядывала ему в лицо.

Пришла Айога. Приехал дядя. С ним вошли двое соседей.

— А чё у тебя морда покарябана? — удивился Чумбока.

— Это черта гоняли! — ответил Иван без заминки. — Еще никогда я не видел, чтобы так ловко шаманили!

Дядя стал догадываться, в чем тут дело.

— И чё, теперь здоровый? — спросил он.

— Теперь здоровый, — отозвался Иван.

— Конечно! — подтвердил Чумбока с удивлением.

Вечером Удога вернулся. Он удивился, как много гольдских слов выучил русский парень.

— Говорить выучился по-нашему и выздоровел, — сказал Чумбока. — завтра уезжает.

— Кто? Я? — удивился Иван.

— Конечно! Тебя сегодня хорошо лечили! Надо ехать! Хозяин ищет тебя и в полицию хочет заявить.

— Откуда знаешь?

— Я все знаю! Кто что хочет — я уже знаю.

— Да, хозяин твой ищет тебя, — сказал Удога. — Теперь он, твой купец, у которого ты в приказчиках, стоит у стойбища Хольбо. Ему сказали, что ты здесь.

— Это верно, — подтвердил Падека, — я слыхал, соседи видели твоего купца, тот жаловался, что парень пропал с товаром.

Утром Иван привесил нож к поясу, связал и снес в новую лодку тюки мехов и остатки товаров. Встретивши Ангу, он хотел ущипнуть ее за бок, но она увернулась. Вскоре лодка его ушла. Поблескивали на солнце весла.

— Ловкий парень! — сказал Чумбока.

— Утром было холодно, и топили печь.

«Что это звенит? Неужели опять Анга шаманит?» — подумал Чумбока, прислушавшись. И вдруг он увидел, что девушка ломает свой бубен и бросает куски его в огонь, а у самой лицо в слезах.

Море желтеет и мельчает. Местами лот показывает глубины. Волны бьют в железную обшивку корвета. На траверзе справа по борту тонут вершины гор Маньчжурии. Глубины то и дело меняются.

Алексей Сибирцев, весь в белом, с дочерна загоревшим лицом, в небольших светло-русых усах, стоит на самом носу судна, и волна подкидывает его, как на качелях. Он держит в руке новое германское изобретение — небольшие сдвоенные подзорные трубы, бинокль. На исходе весны и при начале лета пора тяжелых густых туманов в здешних морях заканчивается. За последние дни в Китайском море прояснело, но еще есть какая-то мгла.

В лицо Алексею дует теплый западный ветер с берегов изобильной и плодородной Чжили, ветер китайского плодородия. Жар молодой крови дает себя знать тут с особенной силой. Входишь в обширный залив, в котором сосредоточены китайское мореплавание и богатейшая торговля, как бы во внутреннее море Поднебесной империи.

В это лето Алексею предстоит быть свидетелем военных действий. Эскадры англичан и французов вошли в этот залив, их корабли бывают видны. Сибирцев ищет адмирала и посла Путятина, чтобы остеречь, известить, что договор на Амуре заключен. Все произошло в дружеских встречах соседей губернаторов по поручению высших правительств. Сибирцев должен передать мнение Муравьева: не следует Путятину подписывать документы с Китаем под грохот английских и французских пушек, марать русское имя.

В море видны две рыбацкие лодки. Алексей поймал в бинокль одинокую джонку. Тяжелая китайская посудина идет с попутным ветром в оранжевых вздувшихся парусах.

Мусин-Пушкин в белоснежном кителе, с густыми, выцветающими бакенбардами положил руку на медную ручку машинного телеграфа и подал команду. Штурвальный в белой рубахе и в белой панамской шляпе стал поворачивать свое колесо. Босой матрос в закатанных штанах и шляпе с ремешком под подбородком кидает лот. Пошли курсом на джонку, которая всей тяжестью бьется в плену моря.

Пушкин и Сибирцев в этом плавании переменились ролями. Теперь корвет предоставлен в распоряжение Сибирцева, исполняющего дипломатическое поручение. Сибирцев не вмешивается в указания своего старшего товарища и никогда не мешает ему.

А за кормой сопки Ляодуна стали еще видней, ветром снесло утренние облака, и появилась новая гряда возвышенностей довольно далеко, как насыпанные конусы из песка выступили из моря. Это оконечность полуострова, правая сторона ворот в залив Печили. Ляодунский полуостров лакомый, драгоценный ломоть, там плодородные земли в долинах и удобные стоянки для кораблей. Алексей знает, что пароходы Майкла Сеймура, а также французский военный флот и многочисленные коммерческие и военные суда всех «наций, спасающих Китай» там уже стоят, пользуются гаванями Ляодуна.

Очертания дальних, насыпанных среди моря сопок очень знакомы Алексею, похожи на Приамурье и на Приморье.

«И на Гонконг», — подумал Алексей.

Босые матросы в панамских шляпах и в побелевшей парусине дружно хватают баграми борт китайской джонки, пляшущей на волнах. На ее мачте измытая, истрепанная тряпка, оставшаяся от флага. Матросы в засученных штанах уперлись дочерна загорелыми ногами в свой борт.

— Ноу би гуд, каптейна![15] — грубо кричит шкипер, рослый китаец с косой, в шапочке, голый до пояса, поспешно надевая грязную голубую куртку. — Воде ноу пирата![16]

Волна сровняла палубы, Сибирцев перешагивает на джонку и спрашивает:

— Куда идешь?

— Ли Шуй Коу.

Рожи тут у них довольно зверские, и все с ножами. На всякий случай и у нас все матросы с кинжалами за поясом.

— Почему же, джангуйдэ[17], мало китайских кораблей в море Печили?

— Война! — ответил тот с таким выражением, словно хотел сказать: «Разве не знаешь? Зачем напрасно притворяться, зачем же вы сами идете сюда?»

Сибирцев показал на флаг на мачте корвета и сказал, что это корабль русского царя, а не королевы. Перешли на корвет.

Шкипер сказал, что в глубине залива Печили, при устье реки Хай Хэ, уже несколько дней как происходит страшное сражение. Там все корабли.

— Если хорошо прислушаться, то услышите О-е-ха! Вот, вслушайтесь! Как стреляют с пароходов.

Шкипер сказал, что идет из Шандуни и там везде слышно.

Но Пушкину и Сибирцеву ничего не слышно, кроме шума волн. Временами морской вал обрушивается с гулом, который можно принять за звук выстрела. По всему морю на мелях грохочет канонада.

— Флоты иностранцев бомбардируют крепость Даго. Хотят высаживать десанты, идти на Тяньцзинь.

Шкипер сказал, что всегда ходит в Корею и доставляет разные товары.

— Теперь вы идете в Корею?

— Нет, я иду на Ляодун. Там много иностранцев. Просят доставлять быков и баранов из Шандуня. Ли Шуи Коу — глубокая круглая бухта. Там стоят большие военные транспорты.

— Несмотря на войну, англичане верны своим привычкам, — заметил Пушкин. — Закупают баранов на жаркое и быков на бифштексы. Что с ними поделаешь!

— Без бифштексов не воюют. — отозвался Алексей. — Только у нас на Камчатке на Охотском побережье поголодали.

Шкипер, не понимая, что говорят между собой капитан и офицер, кивал головой из вежливости.

— Где удобнее идти к устью реки Хай Хэ?

В рубке у карты шкипер пылко удивился, что залив описан европейцами. Он показал глубины и большую мель, которая прикроет корвет от волнения, и вдоль нее удобно идти к Даго. Течение реки продолжается в заливе вдоль этой отмели, и там путь кораблям.

— Слышите, слышите, опять стрельба. А вы знаете, там есть и русские корабли.

— Да, есть. Но они не стреляют и не участвуют в сражении.

— Ах так? А я этого совсем не знал. Все думают, что русские тоже воюют.

— Совсем нет…

— А вы знаете, кто привел сюда англичан?

— Вы были в Даго и видели, что наш посол делает?

— Нет.

— У нашего посла только один пароход.

Китаец вежливо и почтительно поклонился. Пушкин попросил продать двух баранов для команды. Китаец ступил на канат и, как цирковой фокусник, перепрыгнул на джонку. Матросы придержали борт баграми. Сибирцев и Пушкин тоже перешли.

Трюм набит баранами. Накатила волна, и бараны повалились сначала на один борт, потом на другой. Перешли наши матросы. Степанов заметил, что здесь не щадят животных, особенно назначенных на убой.

— Они с веса спадут! — сказал Сибирцев шкиперу.

— Ничего им не сделается! — воскликнул шкипер и дал пинка одному из баранов под брюхо. — Это же баран! Идти недалеко. В новых портах ждут свежего мяса.

Матросы унесли на корвет двух баранов.

Джонка и корвет разошлись. Шкипер, заметив, что Алексей оглядел его судно в бинокль, показал на запад в сторону побережья столичной провинции Китая, откуда дул горячий ветер.

Залив начинал оживать. На горизонте появились многочисленные суда. Пальбы не слышно.

— А вон и герой войны! — молвил Пушкин.

Вырываясь из небольших волн, идет пароход под французским флагом. Знают мель, идут под ее прикрытием, глубоководным каналом, прямо на сближение с нами.

Приветствовали друг друга гудками.

— С успехом? — крикнул в рупор на французском Мусин-Пушкин.

— Благодарим! — Еще что-то кричали в рупор, как будто сражение закончилось, дальше не поняли — ветер отнес.

Пушкин решил не идти, вставать на якорь под ветром, за мелью. Пошли самым малым ходом, с промером. Раздалась команда и грохот цепи. Близка мель, стоим на глубоком канальчике. Вечером идти дальше опасно.

Боцман подозвал рыбака. За монету китайцы дали рыбы и свежего лука.

Ночью в море видно было много огней. Волна шумела и раскатывалась, но не добегала до корабля через едва прикрытые водой мели.

Утром был туман. Когда видимость стала отличная, заработала машина, пошли. Проступил берег; очень далек и очень низок в цвет моря. На обед поели луковой похлебки из свежей рыбы с уксусом. На ужин будет баранина. Запах ее дразнит всю команду и придает людям силы. Но как мог наш Евфимий Васильевич привести сюда флоты союзников? Кто распустил такой слух?

А вон уже отчетливей за желтыми водами видны деревни. Дома с соломенными крышами. Тут житница Китая. Население провинции Чжили тридцать миллионов. Чжили, как и вся страна, кормит Пекин. Равнинная область.

А что тут творится! Несмотря на всю таинственную неприкосновенность этих берегов и вод, эскадры европейцев стоят по всему заливу.

Слабеющие волны выбегают из глубин, разводят толчею и сбивают водяные вихри.

Идет железный пароход под британским флагом. Торговое судно. Этот корабль не похож на плавучий свинарник или скотник. Шхуна битая волнами, бывалая, с облупленной краской, но ладная и быстроходная, как военный корабль, слышно, машина работает отлично и сильна. Корабль режет воду, разводит усы вихрей.

Рыжебородый шкипер — англичанин. На всех парах спешит куда-то. У шкипера собака, пистолеты за поясом, шляпа на голове. Барыши тут сами просятся к торговцам.

На судне перекладывают руль, поворачивают. Шхуна держит на корвет.

— Мистер Сибирцев! — слышится в рупор. — Мистер Пушкин!

Алексей замер, увидя на стучащей палубе знакомую плечистую фигуру китайца с улыбающейся сытой и крепкой физиономией. Он в светлой кофте и такой же юбке.

— Мистер Вунг! — закричал Алексей, вне себя от радости.

Машину резко застопорили.

— Сейчас я к вам перейду. — сказал китаец по-русски.

Англичанин стал у штурвала. Шхуна сделала красивый разворот. Борта сошлись. Вунг перешагнул, стукнув в палубу башмаками. Офицеры подхватили его.

— Ах, зачем, зачем. Зачем напрасно. Александр Сергеевич! Это вы! Как я рад! Алексей Николаевич…

Офицеры крепко поздоровались с гостем. Он обнял Сибирцева и всхлипнул.

— Я буду называть вас просто.

— Да, конечно… Алексей… Как было принято в клубе в Гонконге.

Постепенно перешли с русско-китайского на пиджен, а потом на английский. Тут видно доверие и расположение к Алексею Николаевичу. Матросу Собакину подумалось, что капитан-лейтенант наш курьер, с любым обойдется, умеет втереться. А встретился богатейший китаец. Матрос знает его по Гонконгу.

Борт парохода отошел. Его машина еще немного постукивала и стихла, время от времени попыхивая.

Слышно было, как вскипел сильный китайский чайник, протяжно выпуская пар через свисток. Рыжебородый шкипер ушел с палубы. Его китайская команда сядет сейчас за рис.

— Дорогой мой Алеша! Как я рад! — восклицал мистер Вунг. — Ах, боже мой, что происходит!

Матрос расставлял водки, вина и закуски. На камбузе готовился обед.

— У вас водка? О-е-ха! Лед! Вода! Каксе наслаждение… Я выпью воды со льдом… Ха, ха…

От этого китайца можно узнать все новости лучше, чем из газет или по телеграфу. Он шел из самого пекла.

— Что происходит?

— Эскадры сражаются?

— Полная победа.

— Чья?

— Наша. Лорд Элгин и адмирал Сеймур победители. Также барон Гро. Крепость Даго снесена с лица земли.

Ясно. Вунг не очень радостен. Разве китайскому сердцу не больно? Войска богдыхана разгромлены… При этом гонконгский купец и банкир Вунг помогал англичанам. Не он ли снарядил торговые эскадры китайских и европейских коммерсантов для снабжения войск союзников всем необходимым? Без помощи китайских посредников англичане в этих водах бессильны…

— Ах. Алексей! — Вунг сказал, что ему совсем не хочется говорить о войне, о своих старых врагах, что вы сами все увидите. Что он идет к себе домой, мыслями уже в семье и хотел бы что-то поведать… Сибирцеву.

Вунг бегло рассказал гонконгские новости.

— А откуда вы идете? Из Сибири? Сейчас идет война, жаркая погода. Ваш лед дороже золота и откроет вам все двери. Сделайте подарок адмиралу Сеймуру. Алексей, вы только не стесняйтесь, скажите любому капитану или адмиралу: «У меня есть лед!»

За обедом Сибирцеву пришлось рассказать, что происходит на Амуре и что там подписан договор. Он и не должен делать из этого секрета. Алексей помянул, что познакомился на Амуре с интеллигентным китайцем с юга, очень приятным и знающим…

— Что он там делает?

— Он заключает договора с перекупщиками мехов. В Цицикаре. Сансине и Айгуне он скупал меха у торговцев. Большими партиями.

— О-о! Это Сен Пин! Он из Кантона. Хозяин фирмы. Мой друг.

— Вы знаете?

— Да. Я несколько раз переправлял его меха в Лондон. Лучшие меха с Хей Лу Цзяна. Я из Гонконга, а Сен Пин из Кантона, и мы мечтаем открыть собственный магазин мехов в Лондоне на Риджент-стрит. Но это только через сто лет. Китайская дружба длительна. Это дружба семьями.

Тут только вспомнил Алексей, какое доверие и деликатность выказал ему Сен Пин. Мог ли он слышать что-то об Алексее прежде, ведь сплетнями земля полнится, а Кантон и Гонконг близки друг другу, и эти антиподы живут единой жизнью.

— Сен Пин рассказывал вам про князя Чи Шаня и его кантонскую карьеру?

— Да.

Вунг расхохотался:

— Я очень рад! Тогда вы все знаете. Но я вам расскажу про свою семью.

Разговор шел по-английски: Пушкин не понимал, и ему приходилось переводить. Его все время что-то заботило, он часто вставал из-за стола и выходил.

Да, после ледохода на Амуре лучшая скупка мехов у торговцев, которые ездили всю зиму по Маньчжурии и Сибири и забирали меха у жителей, возвратившихся в свои селения с зимней охоты. Говорят, там все торговцы из беглых хунхузов. Они и грабят, и торгуют, но к делу привыкают и разбираются в мехах, как говорит Сен Пин.

Сплетни делали имя Сибирцеву? Сен Пин мог знать, что он был под арестом в Гонконге… И мог знать то, что сам Алексей, кажется, уже не знал больше, про что забыл. Сен Пин уехал из Айгуна прежде, чем договор был подписан Муравьевым.

Вунг стал рассказывать, как Алексею показалось, с некоторой долей притворной горечи, как он озабочен своим старшим сыном. Мистер Эдуард Кинге Вунг на лучшем счету у посла сэра Джеймса Элгина как дипломатический переводчик. Но что отцу!

— И вы знаете, вместе с Элгином он пошел на пароходе вверх по реке в Тяньцзинь, чтобы продиктовать этим небесным… ха-ха… условия капитуляции. Скорей спешите в Тяньцзинь, Алеша. Очень красивый город. Ха-ха-ха… Мистер Эдуард Вунг! Ах, я, старый пират по былой кличке Джолли Джек, стал теперь… кем бы вы думали? Собственным поставщиком его превосходительства посла императорской России графа Путятина… Мистер Вунг думает и не может понять, как английский посол и командующий граф Элгин, решая, как ему пройти после битвы в устье реки, до Тяньцзиня, поднялся на борт русского парохода «Америка» и ушел вместе с Путятиным в Тяньцзинь!

Как это могло быть? Шутка Вунга? Он шутит, но не обманывает. Он ценит свое слово. Королева Виктория знает его имя. Он достиг могущества и богатства верной службой коммерции. У него международное признание. Серебряные испанские пиастры и мексиканские доллары не принимаются ни в Гонконге, ни в Шанхае, ни англичанами, ни китайцами без штампа фабрики его банка. Вунг проверяет полноценность монет.

— Пароход «Америка» пошел вверх по Хай Хэ… Посол Путятин взял с собой посла и главнокомандующего Англии. Победа огромная!. Но знаете, поезжайте в Китай, зайдите в любую из миллиона его деревушек и спросите, что случилось, какая и где была война. Вам ответят: «Разве идет война, разве что-то случилось?» — «А разве вы не знаете?» — «Ах да… где-то кто-то вылез на берег и кого-то убили… Да, может быть. Как далеко?» — «Пятьдесят ли от вашей деревни». Нет! — вскричал Вунг. — И за пятьдесят, и за десять ли никто не чувствует поражения Китая. Только те страдают, в чей дом попала бомба или кого ограбили. Поэтому поражение полное. Это, конечно, так. Но Китай не пострадал. И ничего не почувствовал. Без моего сына англичане не смогли бы добиться успеха. Без помощи китайцев нельзя рассчитывать на удачи в будущем. Элгин хочет взять Пекин. Он заявляет, что там гнездо злодеев: до них как добраться? Вы не знаете? Не поможете ли вы?

— Вы на что нас подбиваете, мистер Вунг! Мы служим своему императору. Его Величество состоит в дружбе и во взаимно вежливой переписке с богдыханом Поднебесной империи.

Примерно в таких словах перевел Алексей возражение Пушкина, несколько сбиваясь с их резкого смысла.

— Как хороша вода со льдом, успокаивающая вода! Вы брали в горной холодной реке?

— Да.

Пушкин вернул разговор к делу, спросил, что в Даго.

Вунг начал рассказывать о происходивших сражениях, и речь его стала пылкой. Но тень горечи заметна, хотя Вунг гордился победой. Значит, действительно китайскому сердцу больно.

В любом деле Вунг честен до мозга костей, как полагал Сибирцев. Только с китайским патриотизмом у него концы с концами не сходятся, что, впрочем, приносит ему странные, но гигантские доходы.

— Видеть такое унижение и падение Великой империи! Нас упрекают, что в стране господствуют иноземцы. А чем лучше китайцы? Кому, как не вам, я могу признаться в этом, Алексей? Александр… Мой родной сын хочет стать англичанином. Что хорошего! У меня маленький внук, едва говорит, а уж тянется не к отцу и матери, а… ко мне. А увидит молодого рослого европейца, возьмет его за руку и говорит: «Папа, папа».

— А что же Эдуард?

— Ах… Эу… Ему совершенно все равно… Разве это китайский отец. Эдуард настоящая обезьяна! Во всем хочет походить не на китайца: по примеру англичан он не обращает на детей никакого внимания. Вся забота о мальчике на мне и на матери! У меня банк, бизнес, пароходство. А я сам нянька! Китайская нянька — лучшая в мире, как и китаец-прачка. Моя невестка из семьи, известной высокой образованностью. Она английской школы, воспитанница дочери губернатора Гонконга сэра Джона Боуринга, моя любимица. Вы знаете… Вы знаете, какая это высокая семья, какие нравственные устои… были внушены моей невестке ее наставницей мисс Энн Боуринг. Какая высокая нравственность!

— Да, да… Конечно. — несколько смешался Алексей и почувствовал, что лицо его становится горячим. Ему очень хотелось спросить про Энн. Где она, что с ней, но язык не поворачивался.

— Вы помните? Ах, что я говорю! — И Вунг добавил по-русски: — «Мало-мало старика, мало-мало дурака!» Но мальчику нужен отец. А его отец бог знает где! А вон, кстати. Ляодун опять виден. Англичане заняли там бухты и будут держать их до капитуляции Пекина. Там красиво! Порты среди гор, а не на реках, как на Янцзы, на Хай Хэ и на Жемчужной. Англичане дали бухтам названия. Называют именами своих лейтенантов и капитанов… Будут держать, пока Пекин не уступит.

— А как зовут вашего внука? — спросил Пушкин.

— Джон. Он, конечно, крещен. Джон Вунг. Но что странно, мальчик не похож на китайца. Неужели такая перемена может быть в детях от знания матерью и отцом иностранного языка? В моем роду растет ханьжи — китаец, но новой породы, бел лицом, как человек с севера. Европейские ученые доказывают, что от сильных впечатлений происходят изменения в натуре человека. Приезжайте, Алеша, посмотреть на Гонконг, вам понравится. Епископ Джонсон построил новую церковь. Когда сойдете в Гонконге на пристань, спросите любого китайца, где находится новое пятиэтажное здание банка мистера Вунга. О-еха! Новый бильдинг Вунга! Конечно, там у нас жарко и душно. Здесь, на севере, прекрасный воздух… Американец из Гамбурга, ваш друг, господа, всегда говорит мне: «Передайте Сибирцеву, если встретите, пусть приезжает в Гонконг». В Гонконге вас многие ждут.

Мистер Вунг поднялся и стал прощаться.

— Так приезжайте в Гонконг, господа. Приезжайте. Алексей! Посмотрите моего внука, мою семью. Ведь в нашем доме вы всегда были своим. У англичан свой высший свет, и вы вхожи в него. Вы вхожи, а я не вхож. Со мной не сядут за обеденный стол, я китаец. Еще сто лет так будет Меня не пустят за порог клуба «Наций, спасающих Китай». А про вас они говорят, что у вас там есть свой дом и свои друзья. Но я заговорился, пора вспомнить, что у вас срочное поручение к послу Путятину. Ах, Алеша, мне еще так много хотелось бы вам рассказать.

Вунг всхлипнул и, наклонившись к уху Сибирцева, шепнул ему: «И и чжи и»[18].

Рыжебородый шкипер отдавал распоряжения своей команде. Сделал вид, что не обратил внимания на появившегося хозяина, словно Вунг еще один простой китаец, и больше ничего.

— Этот джек-пират служит китайцу. — говорил на баке освободившийся от вахты матрос Собакин своим товарищам, глазевшим на паровую шхуну, — а за стол его с собой не садит: обедает с собакой.

— Из одной посуды.

— Лакает…

Матросы прыснули.

Собакин посмотрел на своих собак, они любимицы экипажа. Стоят у борта и смотрят на капитанского пса на шхуне.

В сумерках подходили к рейду Даго. Тут все больше кораблей. Прошли у бортов, мимо цепей, уходящих в воду и освещенных фонарями. Жизнь на рейде затихала. Спрашивали в рупор на французском и на английском, не знают ли, где стоит пароход русского посла.

Двигаемся как по городу на воде, светящиеся кварталы которого уходят в море.

Окликнули на французском: «Кто идет?»

Пушкин отвечал, что русский корвет, спросил про пароход «Америка». Ответили, что французская эскадра дальше, там дежурные шлюпки, все узнаете. Дадут лоцмана. Бой уже три дня как закончился, идет расчистка реки от затопленных китайских судов.

— Видите огонь? Это как раз устье реки. Там жгут разбитые китайские джонки. Некоторые чем-то пропитаны так, что невозможно сжечь, не сгорают.

В ночной тьме огни вспыхивали, потом гасли и слабой цепочкой пробегали как по горящему мосту.

Подошел английский офицер на шлюпке. Алексей спросил, назначен ли маршал по рейду, к кому явиться и доложить о прибытии в зону военных действий.

«Вставайте где вам удобно, вас сами найдут. Как вы дошли сюда без лоцмана?»

Бросили якорь. Подошла другая шлюпка. Офицер поднялся по трапу, спросил: откуда, с какой целью прибыло судно. Сказал, что пароход «Америка» ушел в Тяньцзинь, там находятся часть флота и послы. Офицера угостили виски со льдом.

В темноте подошел вельбот. Окликнули:

— На корвете!

— Yes. The man-of-war from the Amour. Russian[19].

— Эу! Мы вас ищем. Жаль, что не торговое судно. Хотели бы предложить выгодную сделку. Мы без льда тут задыхаемся.

С корвета навели фонарь с зеркалом. Свет пал на шлюпку, на двух офицеров и джеков с веслами.

— Не беда, master[20] Мей. Вам дадим бесплатно.

— Кто это? Неужели вы. Сибирцев? Охотно пожму вашу руку.

Френсис Мей. Штурманский офицер с корабля «Винчестер», на котором находился с пленными матросами Алексей. Сумасшедший адмирал Стерлинг потом в наказание за дерзость, сказанную ему русским лейтенантом бароном Шиллингом, переводил пленных русских с корабля на корабль, чтобы не устанавливались товарищеские отношения с британцами. Расстались, потом опять встречались. Пушкин в войну был на тех же судах, что и Сибирцев.

Мей мал ростом, с ним высокий офицер, типичный английский моряк.

— Лейтенант Артур! — представил его штурман.

За столом гости отказались от угощения, выпили вина со льдом.

Пришлось услышать, что адмирал Сеймур на старомодном трехпалубном бревенчатом гиганте стоит в трех кабельтовых. Как и все, сгорел от жары…

Вразнобой пошел разговор обо всем понемножку, форты снесены огнем дальнобойных орудий, с канонерок били прямой наводкой. На эскадре есть убитые и раненые. Как обычно, адмирал недоволен графом Элгином. Послы больше месяца держали огромный флот без дела. Люди теряли терпение. Жара невыносимая.

Мей известен русским тем, что два года тому назад вместе с адмиралом Сеймуром описывал заливы на юге Приморья и одна из гаваней названа его именем.

— Если вы здесь. Френсис, то есть новые открытия? Мне сказал китайский туз, что вы описали Ляодун и назвали его Меч Регента.

— А вам это интересно? Приезжайте ко мне на корабль, мы покажем вам карты описей.

— Я спешу утром в Тяньцзинь к своему послу.

— Вряд ли вы уйдете завтра. — заметил Артур. — Какая осадка у вашего судна? Корвет, мне кажется, не пройдет до Тяньцзиня. Надо делать промеры. А вам, может быть, идти не на корвете.

Мей и Сибирцев обсуждали, как лучше поступить. Адмиралу, конечно, надо представиться. Тут Пушкин и Сибирцев будут зависеть от своего времени и от благосклонности сэра Майкла.

Артур, владевший французским, разговорился с Пушкиным про цветоводство. Александр Сергеевич провел его по корабельным оранжереям в кают-компании и в жилых палубах, где принайтовлены цветочные горшки даже вблизи пушек, среди пыжевников и прочих приспособлений для пальбы.

В каютах показал горшки с японскими камелиями, называл сорта, рассказал про адисай, который трижды за лето меняет цвет, и про виды лотоса на рисунках, ни один из которых не годен для высадки в грунт.

Артур обрадовался сибирским лайкам. Собакина. Он гладил собачьи морды, рассказывая про своих собак и про цветник, который остался у него на канонерке «Дрейк», которой он командовал. Не стал объяснять, что за отличие в боях адмирал взял его к себе, теперь Артур распоряжается и много работает для Сеймура. Сказал лишь, что временно в распоряжении адмирала на «Калькутте». При этом помянул, что всегда недолюбливал флотских бюрократов.

На «Дрейке» остались китайские розы. За ними смотрит старый матрос. Рассаду цветов и клубни здесь, в Даго, китайский компрадор добывал перед началом военных действий у монахов. Б монастыре Морского Духа хорошее цветоводство было, но теперь все разгромлено. В Тяньцзине можно достать любые китайские цветы.

Отличие в боях нарушило Артуру ход жизни, он не в своей тарелке на адмиральском корабле. Сказал, что пришлет Пушкину последние французские газеты, которые отдал ему барон Гро, уходя вверх по реке.

Пришел вахтенный офицер и сказал, что лед в английскую шлюпку загружен.

— А его превосходительству сэру Майклу Сеймуру пошлем в подарок утром на баркасе, — пояснил Пушкин.

— Зачем же вам беспокоиться? Сами пришлем шлюпку и людей, — ответил Артур.

Обстоятельства складывались так, что придется задержаться. Утром надо разыскать джонку, оставленную, как оказывается, Путятиным на рейде на случай, как надо полагать, прибытия какого-либо русского судна. Там ждут из Японии прихода нашего фрегата «Аскольд». Наготове должны быть лоцманы из китайцев для проводки гребных судов в Тяньцзинь. Надо нанять лоцмана для прохода корвета извилистыми фарватерами.

— Идемте сейчас ко мне на корабль, — предложил Мей. — На Пей Хо столпотворение вавилонское. Завтра увидите. От китайских флотилий по всей реке остались кучи хлама. Время еще есть.

— Вряд ли вы уйдете завтра. — подхватил Артур. — Корвет мне кажется, не пройдет до Тяньцзиня.

Мей сказал, что если Сибирцев и Пушкин интересуются его описью маньчжурского берега, то он может показать подлинники.

— Едемте со мной! Я вам покажу мое депо карт.

Артур кивком головы подтвердил приглашение.

Офицеры еще некоторое время беседовали, пока шлюпка, нагруженная льдом, ходила во тьму и обратно.

Через решетку, закрывавшую стеклянный люк салона, часовые поглядывали с палубы, проходя мимо, и переговаривались:

— Они еще сидят!

На стоянках, на кораблях, особенно в хорошую ночь, после длительных и тяжелых переходов и сражений, жизнь затихает раньше обычного. Сразу после отбоя и спуска флага. Хотя было еще не поздно, но казалось, что близка глухая полночь.

Пушкин и Сибирцев побывали на корабле Мея. Двухмачтовый винтовой корабль переоборудован под описное гидрографическое судно. Тут в самом деле депо карт. Штурманские столы, подобные старым комодам, разные измерительные инструменты, хронометры, оберегаемые в ящиках на бархате под стеклами.

Какие глубины у самого берега! Это в бухте Мей. Гордость Френсиса незаметна; бывалый мастер — маленькая рабочая лошадь.

— А китайцы не мешали делать описи?

— А мы их и не спрашивали. Там только пришлые рыбаки и ловцы трепангов.

Показали описи Кореи, Ляодуна. На полуострове Меч Регента Сибирцев заметил имя Артура и невольно взглянул на стоявшего рядом лейтенанта. Англичане не делали секрета из своих описей. Сам капитан корабля присутствовал, назвал Пушкина и Сибирцева союзниками, сказал, что Элгин друг с Путятиным, что русский адмирал взял посла Англии на свой пароход «Америка» и они вместе ушли в Тяньцзинь. Вот этого не мог понять Пушкин: зачем Евфимию Васильевичу понадобилось лезть в такие дела?

Капитан показал Пушкину карту фарватеров реки с цифрами промеров, которая размножена для английских и союзных капитанов.

Бухту Мей тамошние гольды называют Уня — Палец. Сибирцев с завистью косился на карту. Даже не верится, что у берега могут быть такие глубины. Эта бухта как трещина в скалах, глубоко залитая водой и окруженная лесами на горах, как уже занятая нами Императорская гавань. Дойдет ли Венюков до южных заливов в это лето? Сибирцеву случалось проходить у тех берегов. Видно было изрезанную линию берега, горы. Там и теплей, чем в Императорской. Где-то там поселились старообрядцы, пришедшие с боцманом Шабалиным на боте.

— Если вы хотите, я вам сниму копию описей, — сказал Мей.

— Но мы завтра уходим.

— При случае я дошлю вам в Тяньцзинь.

— Тут надо подумать о привлекательности гаваней Ляодуна, — сказал капитан. — Со временем все будут заняты европейцами.

«Ни в коем случае, — подумал Пушкин. — Целостность Китая обязательна, это мнение государя!»

«Очень хорошая карта», — со вздохом подумал Алексей. Не пообещал дать знать о себе из Тяньцзиня.

— Они правы. Нам нельзя завтра уходить, — сказал Мусин-Пушкин, возвратившись на корвет.

— Мне надо как можно скорей к Евфимию Васильевичу.

— Все равно завтра не уйдете. Надо с рассветом найти джонку, смотреть, где входы в реку, и все приготовить. Хорошо, если мы за два дня разберемся, как и на чем идти в Тяньцзинь. По всем сведениям, полученным сегодня, корвет пойдет медленно.

Утром матросы в трюме напилили блоки льда и подавали их на стрелах в спущенный баркас. Когда лед был уложен, его укрыли широкими пластами таежного дерна. Такой же была подкладка под лед. Дерна взяли в тайге с запасом. Лед укрыт со всех сторон, как в огромном меховом одеяле.

С джонки, которая, как оказалось, стояла рядом, прибыл мичман. На рассвете там часовой заметил Андреевский флаг. С джонки Пушкин и Сибирцев отправились на «Калькутту». На вельботе подошли под высокий борт старого «бревенчатого» трехпалубного корабля.

Адмирал Сеймур, блондин с сильной проседью, с узким лицом, крутым носом и высоким лбом. Во время битвы под Свеаборгом или при осаде Кронштадта получил тяжелое ранение, ему выбило глаз, который закрыт теперь черной повязкой. Зрячим глазом, даже не испытывая неприязни, он смотрит зло и мрачно на явившихся к нему гостей, как всегда и на всех, словно все человечество виновато. Потому он, как уже предупредили Сибирцева и Пушкина, всегда строг и властен. Но что им опасаться нечего.

— Вы прибыли из Сибири? — спросил Сеймур.

Муравьев, отправляя Алексея, велел не скрывать при встрече с иностранцами, что у нас происходит на Амуре. «Секрета из этого не делайте, берите с них пример, но не хвалитесь, где не надо». Польстил, что, мол, чутье у вас есть…

Сибирцев толково ответил. Пушкин представился. Сеймур с офицерами и с гостями вышел посмотреть на разгрузку льда. Выражение лица его не менялось, но чувствовалось, что сэр Майкл доволен. Адмирал нагнулся и потрогал руками сверток одной из полос дерна, бережно поданный на палубу для укрытия льда в трюме.

— Только в девственной Сибири природа ткет такие гобелены, — разгибаясь и не вытирая рук, сказал Сеймур, все так же мрачно глянув на Сибирцева. — А под дерном, кажется, глина?

— Да, ваше превосходительство! Все это снято с чистой глины.

— Вам надо беречь леса, — заметил английский адмирал.

Это он открыватель бухты Сеймура, нашей Ольги. Видимо, выходил на берег и ступал сам по мокрым коврам таежных трав, мхов, хвои и ягод… Там часты лесные пожары, с моря ночью зловещее зрелище: горят целые хребты там, где побывали команды китоловов.

При прощании Артур сказал Пушкину, что адмирал разрешил Френсису Мею вычертить копии карт.

— Какие вам понравятся. Мы сами найдем вас, где бы вы ни были, не беспокойтесь. Вы разрешаете?

— Конечно, — ответил Пушкин.

— Вы разрешаете прислать вам карты Ляодуна? — спросил Френсис у Сибирцева.

— Да, все, что вы найдете нужным, — ответил Алексей и подумал: не обнаруживается ли алчной несдержанности?

На другой день началось движение корвета по реке Хай Хэ. То и дело садились на мель. Лоцмана и карты не помогают, река как все реки, русло ее меняется. Приливы тут доходят, говорят, до притоков в верховьях за Тяньцзинем. Прошли дни, и Алексей пересел на шлюпку.

Путятин обрадовался приезду Сибирцева, обнял его и поцеловал и решил сразу же его обрадовать, сказал, что вчера он заключил договор между Россией и Китаем обо всех делах двух соседних империй.

Остен-Сакен за большим столом китайской резьбы справа от Путятина распаковывал пакеты, доставленные Сибирцевым, и выкладывал бумаги перед адмиралом, возвратившимся в свое кресло.

Крупным шрифтом на листе написано: «Айгунский трактат». И рукой Муравьева: «Копия».

Путятин прочел внимательно и сказал, что не противоречит заключенному Тяньцзиньскому трактату.

Остен-Сакен встретил Алексея еще в воротах и, быстро проводя двором, рассказывал, что непрерывно приходится принимать депутации китайских купцов и знатных граждан, но по какому случаю, не помянул. Теперь ясно, про какие подарки обмолвился барон.

Путятин расспросил про дела на Амуре. Рассказал, что тут происходит наиболее важное по его мнению.

Вышел из-за стола, пригласил с собой Алексея, показал ему дом главы корпорации тяньцзиньских купцов магометанина Ханя.

Англичане завидуют нашей резиденции! Они, как всегда, желают занимать самое высшее положение. Элгин из соображений престижа потребовал, чтобы ему был предоставлен под резиденцию императорский дворец Ван Хай Лоу, полагая, что там ему будет чести больше. Послушал своих ученых и советников. А теперь сами не рады. Там полный развал и все в запустении, крыс множество. Одна слава, что императорский дворец, а сам император давно не приезжает. Богдыханы уже лет сто как забыли про Ван Хай Лоу.

Язвительной насмешки не заметно на холодном лице Евфимия Васильевича, словно он сочувствует своему коллеге.

Прошлись по двухэтажному деревянному особняку, предоставленному в полное распоряжение русского посольства китайским купечеством, выразителем чувств которого в этом случае явился сам богач Хань. Дом со слугами, с кухнями во дворе, с флигелями. Особняк прекрасный, построенный с большим вкусом среди сада с балконами на набережную реки Хай Хэ, на которой стоит прямо напротив окон Путятина наш белоснежный красавец пароход «Америка». А дальше, вниз по реке протянулись линиями эскадры канонерок союзников с развевающимися флагами. Кое-где видны и большие их корабли. Сумели провести по реке Хай Хэ.

По этой реке, выбиваясь из сил, только что добрался на шлюпке Сибирцев, покинув свой корвет, медленно двигавшийся вверх по реке с китайским лоцманом.

В восемь часов вечера согласно порядку, заведенному у адмирала на суше, обедали. Путятин высказал свои замечания об Айгунском договоре, сравнил его со своим.

Договор, заключенный Муравьевым, хорош. Оба договора трактуют об одном и том же, преследуют одинаковые цели и составлены в согласии с высочайшими повелениями, которые у государя всегда ясны. При этом налицо вся необходимость Тяньцзиньского трактата, в чем, как сказал Евфимий Васильевич при всех. Алексей Николаевич и сам смог убедиться.

Евфимий Васильевич с видом именинника, которому соперник, может быть, и желал подпортить торжественный день, но не тут-то было, не на того напал.

Потолковали о джонке, усевшейся на мель с китайским лоцманом, и расспрашивали Сибирцева, как он добрался на шлюпке. Обменивались мнениями, дойдет ли Мусин-Пушкин на корвете до Тяньцзиня. У моряков сомнения не было, но время потребуется.

Весь вечер провел Сибирцев в кают-компании в кругу друзей и соотечественников. Немного стыдно было, что не во что ему переодеться. Спешил, все вещи оставил на судне, явился в чем был. Но свои простят. Беседа затянулась, и допоздна рассказывали друг другу новости.

Утром после завтрака с товарищами Алексей опять вышел на балкон, посмотрел на реку, увидел нашего красавца «Америку» и эскадры союзников, улицу с пристанями и множеством китайских джонок, протянувшуюся вдоль реки Хай Хэ богатыми жилыми домами.

А к послу уж опять пошли делегации мандаринов, прибывали гонцы и переводчики от послов Гуй Ляна и Хуа Шаня, с которыми заключен был договор. Подвозились целые телеги с угощениями. Купцы присылали в подарок фрукты, свежие кушанья и собственных поваров. Архимандриты и Остен-Сакен готовили ответные любезности.

Кафаров принимал во всех делах участие. Как узнал Сибирцев, он вторично прибыл из Пекина и много помог Путятину.

После полудня Евфимий Васильевич вызвал Сибирцева в свой кабинет, где он вчера принимал его за большим резным столом.

— Откуда английский посол знает, что вы здесь? — несколько вздрагивающим голосом, нервно спросил адмирал. Прежде, в плаваниях, голос такой означал, что Евфимий Васильевич вот-вот разгневается и завизжит. Как бывало на своем корабле.

Алексей ответил, что причины, по которой английский посол может знать его, не представляет. Может догадываться, что английские моряки, с которыми он встречался в Даго и вместе с которыми подымались вверх по Хай Хэ, где и наш, и их корабли неоднократно садились на мель. Что могли сообщить своему послу… Донести…

— Посол Англии знает, что договор на Амуре заключен? Вы говорили с кем-нибудь об этом?

— Суть моего поручения я не сообщал никому.

— А вот надо было сообщить. Прочитайте.

Путятин протянул листочек бумаги, на котором написано: «Му dear count Putiatin, send me Sibirceff. Yours sincerely Elgin»[21].

— С кем из англичан вы говорили?

— Я встретил своих знакомых по плаванию на «Винчестере» и на других судах, когда я был в плену.

— Я не желаю, чтобы меня поссорили с Николаем Николаевичем, — не дослушав объяснений Алексея и, кажется, не обращая на них внимания, воскликнул Путятин, — не хочу, чтобы меня втягивали в интригу. У них всегда корреспонденты с собой. Так где вы еще успели побывать в Даго?

— Знакомые офицеры приглашали нас с Пушкиным на свои корабли на рейде в Даго.

— Дошлые они люди! Все хотят знать! Но вы сказали, что вы с Амура?

— О том, что у нас были переговоры на Амуре, они сами знают.

— Вот, Элгин и хочет, чтобы не я, а вы что-то рассказали ему. Он всегда умеет выбрать наивного человека, внезапно озадачить его. И от своего не отступит. Ясно, что хочет узнать. Из первых рук, пока я сам не знаю, чем он интересуется, и не смогу вас предварить.

— Что значит, Евфимий Васильевич, «от своего не отступит»? Я всегда могу уклониться и найдусь, как это объяснить. Но я не имею никакого желания являться к лорду. Да мне и не в чем, смотрите, как я одет.

— Сейчас же отправляйтесь к Элгину. Он просит меня прислать вас. Отказать я не могу. Мы считаемся друзьями. Не исполнять его просьбы нельзя, и я взыщу с вас.

— Вы сами, Евфимий Васильевич, проболтались, наверное, а я ни при чем.

Путятин знал благоразумие Сибирцева и отпускал его со спокойной душой.

Всем известно, что Путятин и Элгин бывают друг у друга. Сэр Джеймс пришел в Тяньцзинь на «Америке». Путятин взял его с собой. Истолковывают это по-разному, как вчера услыхал Алексей, когда адмирал ушел к себе из кают-компании — так называлась по морской привычке обширная гостиная в доме Ханя. Адмирал ушел, а беседа продолжалась до полуночи с взаимными упреками и с издевками над самим собой, над поведением адмирала с нашими и с англичанами во время боев в Даго. Когда Путятин против воли офицеров и команды приказал кричать «ура», в то время как англичане после боя провозили на баркасах современные медные орудия, захваченные на китайских фортах. Нашим пришлось прокричать дважды, прежде чем спесивые джеки-победители ответили как бы нехотя. «Чуть пупы не надорвали, кричавши», — сказал один из офицеров. «Что значит „пупы не надорвали“?» — возмутился другой офицер.

Вчера за столом в доме Ханя дело начинало попахивать дуэлью.

— Помилуйте, Евфимий Васильевич, да мне и одеться не во что. Как я пойду? Я в грязи! У меня все вещи на корвете. А что было с собой на джонке, я там и оставил.

Путятин сел и написал короткую записку.

— Поезжайте как есть, в дорожной одежде. Ваш вид и молодость все извиняют. В чем вы есть! Они сами уважают экспедиционную экипировку своих офицеров и лишь с большим уважением отнесутся к вам. Я надеюсь на вас. С богом! Отвечайте на все вопросы Элгина и говорите все. И при этом держите язык за зубами! Да пусть видят, что у нас дело кипит, а то они верят только в себя. На моем вельботе в императорский дворец на ту сторону реки. Он расположен напротив стрелки при слиянии Хай Хэ с Великим Каналом. Посмотрите, как Великий Канал соединяется с рекой и какое там множество джонок, они стоят сплошь, так что через канал и даже через реку можно перейти по их палубам как по понтонным мостам. Посмотрите императорский дворец, знаменитый Ван Хай Лоу… Элгин сам выбрал себе резиденцию.

Путятин приказал готовить вельбот для Сибирцева.

— А пока выслушайте внимательно, посидите еще минутку. Ваша встреча с лордом… Вы не должны поставить меня в неудобное положение перед Элгином. Мы друзья, но надо помнить, что они ищут любой повод, чтобы прощупать наши слабые места. Может быть, расколоть наше единство с Муравьевым.

— Ведь вы, Евфимий Васильевич, и на самом деле с ним во многом расходитесь.

— Вот за этим вас и посылаю, чтобы сделать вид, что этого нет, и на самом деле мы исполняем одно и то же дело в полном согласии и в поддержке друг другу. Объясните им все. Я вам скажу. Запомните, что вы должны говорить с Элгином и о чем вы не должны говорить… Трактат, заключенный в Тяньцзине, во многом дополняет и расширяет муравьев-ский, так как заключен там, где задевают нас мировые события, происходящие в Китае. Говорите спокойно свое мнение. Сила Айгунского договора в решении коренного нашего общего с Китаем вопроса, но тут, в Тяньцзине, мне с горы видней. Поэтому, кроме муравьевских статей, много еще упомянуто в моем договоре. Более чем в четыре раза статей в Тяньцзиньском договоре. Я знаю многое, что Муравьеву неизвестно, поэтому у меня больше пунктов. Муравьев совсем не упоминает о распространении религии. Англичане поначалу тоже не собирались упоминать об этом. Но теперь уж и они вставили такой пункт в свой проект трактата, который еще не заключили, как и французы. Они не заключили, а я уже заключил. Уж теперь мое имя загремит в парламенте. Элгин искусный дипломат, красноречивый оратор, может попытаться пленить вас, но вы не поддавайтесь, не обнаруживайте наших слабых мест. Со всей вашей находчивостью и остроумной изобретательностью парируйте Элгина немедленно, не давайте ему усомниться, что мы убеждены в своей правоте, в согласии и справедливости наших действий. А потом я уже сам постараюсь. О южных гаванях пока в обоих трактатах дело еще не решено так, как мы делали бы. Одинаково сказано, что те земли в совместном владении. По настоянию И Шаня в Айгунском упомянуто при этом «как было и прежде». А совместнее владение землями Приморья означает обещание нам в будущем пойти на уступки. Они ждут от нас поддержки делом. Вот тут-то…

Путятин с обидой посмотрел на Сибирцева.

Оглядывая свой испачканный костюм, Алексей мчался на вельботе по реке. А на берегах богатый город. Есть крашенные краской балконы и крыши, всюду многочисленные склады и причалы, множество народу на набережных.

Возвышался и стал приближаться императорский дворец с резными крышами и многочисленными украшениями, над которыми на высоком штоке полоскался по ветру Юнион Джек в своем «красном жакете».

Алексей ободрен выражением чувства благожелательности на лице сэра Джеймса и крепким тяжелым рукопожатием.

Сели в императорские неудобные просиженные кресла.

Алексей видел в Лондоне портреты Элгина в британских газетах и журналах, когда его назначали послом в Китай. Величествен и красив образцовой красотой чиновника, прошедшего через посвящение в рыцари и губернаторство. Теперь пред Сибирцевым живой Элгин без тени важности, попроще, чем на портрете. Чувства его не закрахмалены, в чем нет сомнения.

Чем дальше в глубь стран Азии и Африки, тем радушнее европейцы друг с другом. Однажды в Капской колонии выздоравливавший Алексей забрел, гуляя, куда-то далеко от города. Каждый европеец, проезжая, останавливал лошадей и спрашивал, не надо ли подвезти, не случилось ли что-нибудь.

— Кажется, меняется погода? — сказал Элгин.

— Кажется, идет тайфун.

— Погода все время была хороша.

— О да!

Ни один его портрет не согласен с этим меняющимся лицом в солдатском загаре. Элгин собой владеет, конечно, в совершенстве, но минуту спустя, как познакомились, стало заметно, что он озабочен. Какая поразительная откровенность. Вообще вид у него такой, словно он исполнял дело, которое ему не по душе. Он сильный человек, а сила зря не существует, она требует жертв. Алексей ждал вопросов знаменитого дипломата парламентской эры, одного из драконов мысли и красноречия.

«Так вот это кто! — подумал сэр Джеймс. Дальше время пошло в молчании. — Энн нельзя отказать во вкусе».

Молчание сэра Джеймса было довольно благожелательным. Но он не хотел бы сдаваться.

За окном начиналась гроза. Послышались раскаты грома. Налетел ветер.

Сэр Джеймс встал.

— Don’t you mind, if I shut the window?[22] — спросил он, направляясь к окну.

Элгин повернул рычаг довольно громоздкой задвижки, которая могла бы подойти и для дворцовых ворот. Он двигал эти медные рычаги с тщательностью и аккуратностью европейского машиниста. За окном рванул сильный ветер.

— Сигару, пожалуйста.

Сибирцев поблагодарил, давая понять, что не курит.

Элгин возвратился на место, сел и смотрел на Сибирцева, словно это доставляло ему удовольствие.

Поговорили о погоде в Лондоне, в Петербурге и в Китае. Помянули климат в Гонконге.

— Вы знакомы с Энн Боуринг?

— Да. — ответил Сибирцев.

С потаенным интересом и настороженностью наблюдал необыкновенного человека, готовясь скрывать свои чувства, теперь это было необходимо.

«Молодой человек, — подумал Элгин, глядя гостю в лицо. — Поношенная форменная одежда. Отсутствие предрассудков — признак аккуратности и самодисциплины. По закону естественного отбора через Сибирь к морям придут новые поколения». Доброе и хитрое лицо Путятина при всем умении графа казаться безукоризненным джентльменом принадлежало старой России.

«Честного и доверчивого молодого человека я должен обмануть? А с фальшивым Путятиным я искренен и доверчив и в свою очередь остаюсь обманут».

Молодой человек принял вопрос Элгина легко, будто видел в нем союзника, от которого нечего скрывать, словно искал в нем поддержку. Натура прямая. Такие не изменяют, они смелы, но их нечего опасаться. К нему пробуждается чувство как к сыну, которого ни о чем расспрашивать не надо, все и так ясно.

Элгин опасался, что теперь, когда сомнения его начнут рассеиваться одно за другим, он ожесточится, станет беспощаден, безжалостен и выместит все на Гуй Ляне и Хуа Шане, все, чего они заслуживают. А Путятин. Пусть он поймет, что в его советах китайцы не нуждаются.

Лорд опять предложил сигару, хотя Алексей уже дважды отказывался.

Элгин рад был бы, если бы самая жестокая его догадка оправдалась.

«Он похож на Энн Боуринг! О боже! Неужели они созданы друг для друга?»

Этого не могло быть. Ни в коем случае никогда не поддавался Джеймс неблагоприятным обстоятельствам, случая не представлялось, он и не позволял себе ничего подобного. Утаивая свою оскорбленность, он молчал, становясь еще любезней, но с проблесками тайного зла.

Судя по лицу Элгина, он впал в глубокую задумчивость. Время шло. Очень возможно, что лорд не терял времени зря, обдумывал что-то важное. Долг Алексея не прерывать, ни дуновением ветерка не потревожить Элгина, как бы долго ни вдумывался он в свое дело, не выходя из странного погружения. Какие-то мысли явились ему не по времени и, может быть, сулившие что-то неприятное и опасное собственно для нас. Впрочем, он достаточно порядочен, чтобы не думать о нас плохо в моем присутствии, не проявлять негостеприимство к приглашенному им русскому. Это было бы невежливо. Потом, когда расстанемся, — сколько угодно. Алексей уверен в высоком благородстве хозяина. Что его разобрало? Почему он молчит, ведь он знаменит своим красноречием…

Желая облегчить задачу лорду, который по какой-то причине, может быть, из чувства достоинства и сознания положения, которое ему надоело, не задавал вопросов. Алексей мог бы помянуть об открытиях в Сибири и о встречах в Даго со знакомыми, с которыми плавал в войну.

Элгин быстро взглянул ему в лицо, словно догадался о мыслях Алексея и хотел бы сказать: «Вы напрасно составляете о нас ложное мнение…»

«Такое знакомое лицо!»

Как мог на море сохраниться подобный приличный человек? Таксе умение молчать. У морских офицеров всех флотов сэр Джеймс никогда не видел приятных физиономий. «Вторая рука!» — так на них написано. Что это за профессия, когда ежедневно приходится бить людей. Элгин терпеть их всех не мог, начиная с адмирала Сеймура. Здесь они нужны, но это уже другое, государственное, дело. Поручение такого рода лучше всего исполняют неприятные люди с тупыми головами, точно и не колеблясь.

Прошло довольно много времени.

— Я приглашаю вас к обеду, — вдруг сказал Элгин, встал и тронул поднявшегося Алексея за локоть.

«Да, он молод и похож на нее. Они созданы друг для друга. Я государственный человек и богатый землевладелец, всегда считался философом и мыслителем, и мне не может быть стыдно, если сохраняются при всех достоинствах мои искренние человеческие чувства и жажда любви к молодому созданию. Подобно стремлению художника творить, глядя на прекрасную натуру».

Он ввел гостя в императорскую столовую с резными красными и в золоте балками потолка. Представил нескольким джентльменам разного возраста, которые ожидали. Все стали рассаживаться. Слуги начали подавать кушанья.

За обедом Элгин, казалось, исчерпал свой интерес к гостю. Либо он не знал, о чем еще можно его спросить. Однако ему жаль было бы расставаться с этим молодым человеком. Казалось, он сейчас с Энн. Это и он, и она.

За столом Элгин молчал с видом оратора, который собирается сказать речь. Спустя время он властно поднял голову и красноречиво осмотрел всех присутствующих. Но он не начал говорить. Не потому, что слуги непрерывным потоком обносили обедающих кушаньями. Они никогда бы не позволили себе перебивать оратора. Напротив, они поняли, что лорд говорить не будет, ничего не скажет.

Элгин ел без аппетита, тянул палочками лапшу, агар-агар и капусту, кажется, он знал толк в китайской кухне. Потом опять властно поднял голову и еще некоторое время красноречиво молчал. Так прошел обед, и лишь иногда джентльмены обменивались с гостем короткими замечаниями.

Элгин был явно чем-то вдохновлен. Он вдохновлен, а не озабочен.

Алексей и сам вдохновлен в своем собственном молчании. Почему его спросили про Энн Боуринг? В этой обстановке такой вопрос действовал с впечатляющей силой, как буря и гром, прокатившиеся за окном. И все это при полной свободе личности, благожелательность очевидна, но с тобой никто не хочет разговаривать.

Дипломатический секретарь посла сэр Лоуренс Олифант сказал, что прибыли моряки с эскадры.

Обед закончился.

Элгин провел рукой по воздуху и так замер на мгновение. Наконец он сказал: «Yes!» Как отрубил, словно закончил длинную речь, в которой подробно разобрал перед гостем все стороны какого-то сложного дела.

— Yes! — Элгин, словно просыпаясь, увидел Алексея и еще раз сказал любезно: — Yes!

У него был вид оратора, сошедшего с трибуны.

…Джеймс всегда был склонен к одиночеству. В Оксфорде говорили про него: «Like all men of an original mind, he lived a life apart of his fellows»[23]. На свое родовое имение он смотрел как на долг. В Оксфорде его можно было всегда найти на занятиях в библиотеке или на спортивном поле Мэртон. Нельзя сказать, что он имел преданных друзей. Теперь про него говорят: Элгин учился с Гладстоном! С Каннингом! Гладстон покровительствует ему. По его настоянию Элгина оценил Пальмерстон.

Перейдя из Итона в Оксфорд и занимаясь в Крист Черч, Джеймс Брюс — он еще не был тогда графом — находился на самом лучшем счету у каноника и у профессоров как прилежный юноша и лучший знаток древней и современной философии. В студенческих клубах его речи выслушивались с величайшим вниманием. Виллиам Гладстон был на два года старше, но считал за честь находиться в его обществе.

Каннинг и Рамсей! Ньюкастл и Гамильтон! Виллиам Гладстон — сын богатого купца — влиял на него более чем кто-либо другой. На студенческих собраниях в Юнион Клуб, опровергая оуэнизм. Брюс воспитывал умы будущих государственных деятелей, вооружая их отличными доводами против сторонников социализма. Большую часть времени Джеймс проводил в одиночестве. Он часто думал о своих братьях и желал им, сохраняя доброе сердце, так же владеть своими страстями и темпераментом, как он сам. Действительно, Джеймс с юных лет умел владеть собой, в высшей степени подчиняя дисциплине свой ум, тело и чувства… Верная дружба со многими старыми друзьями сохранялась до сих пор, несмотря на неизбежные различия в убеждениях.

Еще когда Джеймс учился в Оксфорде, наступало время, когда быть просто консерватором становилось неудобным, так как жизнь общества менялась слишком быстро. Консервативные устои подтачивались. Их приходилось менять или обновлять непрерывно. В таких условиях консерваторы, выступая перед избирателями, рекомендуют себя либеральными, что, впрочем, бывало и прежде, и, безусловно, продолжается, чем и сильна консервативная партия.

Через несколько лет после окончания Оксфорда речь Элгина в Саутгемптоне была вполне либеральной по убеждению и блестящей по ораторскому искусству, которому всегда отдается предпочтение избирателями с независимыми взглядами. Они знают, что хороший оратор сможет отстоять их интересы. Мямля, да еще плохо знающий свой язык, всегда попадет впросак, косноязычный не может объяснить как следует даже лучших своих намерений, за него договаривают другие, присваивая его мысли и лавры.

Все случилось внезапно, когда так серьезно началась его парламентская карьера и первые речи тридцатилетнего оратора обратили на себя всеобщее внимание: будущее было открыто, и самые благоприятные намерения осуществлялись. Лидеры партии ставили на молодой талант, представлявший все доказательства своей независимости и недюжинности. Горячие мысли о судьбе братьев, о которых годами заботился он в Итоне и Оксфорде, сменились такими же размышлениями о благе и нравственности общества и всего народа.

Когда после одной из речей молодого Брюса правительство получило вотум недоверия, его успех был очевиден и побуждал к деятельности.

Внезапно умер старший брат, который должен был унаследовать от отца титул графа. Затем умер и отец. Джеймс Брюс становился восьмым графом Элгин и двенадцатым графом Кинкардин.

Родовое поместье потомков рыцаря Роберта Брюса находится в герцогстве Файфшир, в Шотландии. Пэры не могут быть членами нижней палаты парламента. Далеко не каждый шотландский пэр может быть членом палат лордов, так как там на Шотландию полагается всего 16 сидений, они всегда заняты. А пэров в Шотландии много.

Поэтому Джеймс Элгин не сидел в парламенте. Он стал губернатором Ямайки, а потом генерал-губернатором Канады. Теперь он посол и главнокомандующий в Китае.

И вот теперь оказывается, что развитие его ума, его государственная деятельность не имеют никакого значения для него самого, хотя он продолжает все, что обязан исполнять. Он любит Энн Боуринг. Он так насмотрелся на кровавые бойни, на грабежи и насилия, что решил бросить все: семью, общество, поместье, положение и обязательное лицемерие, уйти с Энн в Австралию, рубить золотую породу и мыть пески.

И вот, когда он так увлечен, так полон преступных, по мнению общества, надежд… Сибирцев, конечно, тот, про кого на балу на корабле в тропическом ночном море Джеймс получил записку без подписи: «Энн любит… она ждет его». Но Энн сама была в таком же состоянии, как Джеймс сейчас.

Что же будет теперь?

А Путятин переходит дорогу и не скрывает своего злорадства.

Как же после этого можно не быть искренним с молодым человеком, который даже в грязной одежде солдата так достоин и почтителен за столом посла и в его обществе. Он как бы частица Энн. Она его любила! На нем на всю жизнь останется ее влияние. Это видно сразу. Он и похож на нее.

После обеда морские офицеры передали Алексею личный подарок от его друзей, пересланный с рейда Даго в замок Ван Хай Лоу.

— Особый шик — цветы, пахнущие плохо вымытым горшком, — говорил молоденький лейтенант, сопровождавший Алексея к шлюпке, когда ливень стих, — а у китайцев все благовония натуральны. Неужели Европа идет к декадансу?

На корабле играл оркестр, а на набережной тысячи тяньцзинцев слушают, в то время как мандарины сидят в своих домах, видимо, содрогаясь от ненависти и не в силах запретить музыки, преградить влияние иностранцев.

Путятин заметил, что вернулся Алексей Николаевич какой-то странный, осунувшийся, словно омраченный не на шутку. В руках у него что-то вроде футляра для флейты, но очень большого размера. Он положил эту вещь, войдя к Евфимию Васильевичу в кабинет, на небольшой столик подле дверей.

— Вы от Элгина?

— Так точно.

— Что же вы так долго? Я беспокоиться начал.

— Элгин оставил меня на обед.

— Зачем он вас вызывал?

— Не знаю. Евфимий Васильевич.

— Какое же его мнение про Айгунский трактат?

— Про договор речи не было.

— А про вашу экспедицию?

— Ни слова, Евфимий Васильевич.

— О чем же он говорил?

— Он вообще со мной ни о чем не говорил.

— А вы у него сидели?

— Да. Потом Элгин сказал мне, что приглашает…

— Сколько же вы у него сидели до обеда?

— Час с лишним.

— И что делали?

— Ничего. Сидели и смотрели друг на друга.

— И что же, он молчал и вы молчали?

— Да, и за столом мало говорили, меня попросили перевести вызванному повару, что китайский обед хорош.

— Вас?

— Да.

— Зачем же, наконец, он вас приглашал?

— Это может знать только сам Элгин. Сказано мне не было.

Все это начинало выводить Путятина из терпения.

— Ни одного вопроса про Амур не было задано? О чем же говорили?

— Ни о чем не говорили.

— Но не все же время он молчал?

— Да… но не все время. Иногда молчание было очень впечатляющим.

— А вы?

— А что я могу сказать!

— Странная встреча! Что он, белены объелся, вызвал вас, перепугал и вас, и меня… Это что у вас за футляр?

Алексей хотел объяснить, но Путятин перебил его:

— И все молчали? Они молчали неодобрительно? Или молчали приветливо? Вы говорите толком, со мной-то не молчите.

— Молчали, как они умеют. Даже очень благожелательно. И сам Элгин молчал вдохновенно, по-моему.

— Ну, это по-вашему, а не по-моему. По-моему, наоборот. Но они знают, по-вашему, о заключении договора на Амуре?

— Конечно.

— Почему вы решили?

— Они не скрывают этого, как само собой разумеющееся дело.

— Но хоть один вопрос он вам задал?

— Да.

— И что же?

— Я ответил. Про погоду, кажется…

Путятин никогда бы не посмел подозревать своего офицера, что тот лжет. А Сибирцеву приходилось лгать. У него язык не поворачивался сказать, как Элгин спросил его: «Вы знакомы с Энн Боуринг?»

— Что за инструмент у вас? Вы играете на дикарской флейте?

— Это карта.

— Покажите.

Сибирцев расстегнул футляр, вынул и развернул перед адмиралом во весь большой стол огромную карту всего Тихоокеанского побережья к северу от выхода из залива Печили, вместе с Ляодуном, Кореей, Приморьем, устьем Амура. На непромокаемом материале, в масштабе довольно крупном, с цифрами и надписями. У Путятина голова задрожала, как при потрясении.

— Карту подарили участники всех этих описей, у которых на эскадре находились мы во время войны. С их кораблями мы бывали на некоторых описях. Это от них на память.

— Далеко пойдете, дорогой мой… Но от них всего можно ожидать! Они не похожи на всех других людей.

Но может быть, Алексей Николаевич чего-то недоговаривал? Не в молчанки же его играть приглашали.

Путятин опять пристал как с ножом к горлу и заметил, что тут взгляд у Алексея Николаевича дрогнул.

Но про упоминание Энн у посла Алексей полагал себя вправе не докладывать. Он не может посвящать в личные тайны… Да и дело это забытое. Да и язык не повернется.

— А что это за росписи на карте? Артур, Форсайт, Мей и все остальное?

— Это собственноручные росписи офицеров-открывателей, именами которых обозначены бухты и мысы на карте. Бухту Мей вы знаете. Master Мей мой знакомый. Каждый расписался на своем открытии. Тут и острова…

— А что это? Сеймур? И глубины проставлены?

— Но не всюду они сделали промеры. Адмирал Сеймур — вы его знаете. Вот его собственноручная подпись. Он дал офицерам позволение переснять для меня эту карту. Именем Сеймура названа наша бухта Ольга.

— Это он желает быть открывателем Ольги! Я открыл! Редкий автограф он вам оставил. Но я вас теперь уже без дела не оставлю. Как они за вас взялись! Так вы не говорили про договор?

— Нет, ваше сиятельство.

— Элгин знает, что я уже заключил договор. А он никак не добьется, китайцы не согласны с его непомерными требованиями!

Как бы то ни было, но росписи на карте подлинные, и все это явный признак миролюбия. Хотя бы временного. Возможно, конечно, что карты эти в Лондоне уже изданы, но не в таком масштабе. А копия этой карты-плана лежит в Адмиралтействе в Лондоне. Хотя тут, как видно, есть открытия, сделанные ими за последние месяцы, которые до Лондона еще не дошли.

Чем же теперь отблагодарю я китайцев? Цели достиг Евфимий Васильевич, трактат заключен. Что же дальше? Богатые подарки получены Гуй Ляном и Хуа Шанем от Путятина, и ответные подношения сделаны, благодарностями и посланиями вежливости, а также торжественными обедами обменялись. Но это только начало. Конечно, не в подарках дело, мол, спасибо, да… Путятину самому ясно, что не в этом суть. Китайцы Путятину верят, они со своей стороны сделали все и ждут теперь от него основательного и скорого содействия. Горе их безутешно… А что же получается? Поэтому Евфимий Васильевич и решил. Что тут предпримешь?

Пришло письмо из северного предместья Тяньцзиня от уполномоченных богдыхана Гуй Ляна и Хуа Шаня с жалобой на переводчиков английского посла Элгина. Грубят и оскорбляют, с ними невозможно разговаривать. Путятин послал Кафарова с письмом, в котором обещал содействие. Архимандрит уехал в повозке, запряженной мулами. Возвратившись, отец Палладий изложил суть дела обстоятельно. Переводчики Элгина торопят с подготовкой текста договора, требуют согласия по всем его статьям. При этом становятся грубей, кричат, оскорбляют высоких уполномоченных государя Китая. Угрожают военными действиями. Особенно дерзок Эдуард Вунг.

Англичане, знающие китайский язык, на переговоры больше не приезжают, передоверяют все ему и другим гонконгским и шанхайским переводчикам, а те уверены, что им все сойдет с рук. Эдуард Вунг взял себе другую, английскую, фамилию, но известно, что он природный китаец и чей сын.

Путятин знает, в чем причина раздоров: в неуступчивости послов богдыхана. Они согласны не со всеми пунктами договора, на которых настаивает Элгин. Есть статьи, с которыми им никак нельзя, не позволено правительством примириться.

Про Вунга сказал Хуа Шань, будто он заявляет про себя, что англичанин, а действует как хунхуз. Послы Элгина не смеют ему сказать: ты же сам китаец, только одет как англичанин, как тебе не стыдно, ты же вырос в богатой семье, знаешь обычаи вежливости, какое почтение должно оказываться старшим, тем более облеченным высокими полномочиями… Не тут-то было, он знать ничего не хочет, дерзит нарочно. Гуй Лян и Хуа Шань боятся его. Хотя он еще не покорил их, как хунхуз или тайпин.

Англичанин священник больше не приезжает, а с Вунгом невозможно подготавливать договор, требует полного подчинения и принятия всех пунктов трактата. Но послы, даже если бы и хотели согласиться, не могут без позволения из Пекина; туда писано, а переговоры заходят в тупик.

Просят Путятина объяснить все Элгину по дружбе. Пусть граф Путятин примет на себя переговоры с англичанами. Китайские полномочные сказали, что им нет никакой возможности самим вести переговоры с англичанами, с этими неприступными, дерзкими и наглыми врагами.

«Ведь они, — сказал Гуй Лян, — нападали и на вас, также беззаконно, и вы помирились с ними при посредничестве других держав. Пусть граф, знающий их, по чувству дружественного к нам участия устроит все дела».

Хуа Шань добавил, что в годину бедствия китайцы стремятся к участию в своей судьбе русских, своих соседей, которых всегда отделяли от европейцев и ставили выше их.

Путятин хотел идти утром к Элгину. А вот еще! Оказия! Гонец-мандарин из Пекина прибыл к уполномоченным с пакетом. Доставлен указ императора Сян Фана на имя посла России. По случаю заключения дружественного договора и подтверждения полного согласия между Серединным Государством и Россией, как сказано в указе: «Путятин теперь должен увести из Тяньцзиня англичан и французов…» Таков указ, то есть повеление государя ему, Путятину. Путятину писано, честь велика. А какая ответственность! Условившись о встрече, доставили этот указ сами послы и вручили. Поговорили при этом почтительно.

Вот и поди же ты… С ума можно сойти. Договор заключен. Успех Путятиным достигнут небывалый. Все так очевидно. Пресса европейская скрыть не посмеет, что союзники отстали. А положение еще более ужасное, чем было.

Рука господа всевышнего! Пособила Путятину в самый решительный час. Элгин сам пришел, озабоченный, к нему. Еще раз поздравил с заключением договора. Прежде было от него письменное поздравление.

— А у меня дело не идет! — признался он.

Элгин остался обедать. После сетования на упрямство китайских послов и на неустройство их учреждений лорд с несвойственной ему откровенностью и с оттенками горечи или досады сказал, что не хочет больше, чтобы его водили за нос, и не может более лить кровь своих солдат и матросов и что испытает другие средства, более гуманные. Решил пойти китайцам на уступки и отказаться от тех двух статей в договоре, против которых послы Пекина возражают особенно. От права плавания английских судов по рекам Китая. И от немедленного допуска в Пекин послов западных держав на постоянное пребывание там. Пункты об этом намерен он из проекта исключить. Спорить больше будет не о чем, и китайцам придется подписать трактат.

Элгин полагал, что с установлением доверия и дружественных отношений с Китаем, как ему сами тяньцзиньские китайцы говорят, со временем неизбежно послам западных держав разрешено будет жить постоянно в Пекине… И уладятся все прочие важные дела в согласии… И Путятин не «потеряет лица». Вовлеченные в торговые интересы китайцы поймут и оценят стремление западных стран к плаванию по рекам.

Очень немногословен был Элгин. Да все и так понятно, но нам тем более надо быть на своих границах настороже при таком проникновении западных держав в глубь Китая. У России уже есть, по заключенному договору, право держать посла при дворе в Пекине. Надо будет только в столице Китая, как всегда помнит Евфимий Васильевич, построить новое здание вместо древнего нашего подворья, где размещается духовная миссия уже два столетия. Участок там большой, это известно, и на почетном месте вблизи дворца, планы Путятину приходилось рассматривать. Попам придется потесниться с их амбициями и передать на руки дипломатам дела по сношению Петербурга с Пекином. Сказано было об этом Кафарову еще в прошлый приезд его.

Элгин заметил, между прочим, что Сибирцев произвел на него хорошее впечатление, сказал, что понимает графа Евфимия Васильевича, и что-то еще сказал, чего тот не понял либо не расслышал, задумавшись о главном-то. Думая про свое и воодушевляясь. Понял только, что такие, как Алексей, вызывают хорошие чувства и доверие укрепляется, когда знакомишься со столь молодыми.

Видно, имел в виду, что приятней вести дела с молодыми сотрудниками посольства, бывалыми, испытанными в походах спутниками Путятина, отважными и выносливыми, а не с министерскими мямлями, комнатными собачками дипломатии, которые всего опасаются, предпочитают не иметь своего мнения, да у них и нет своего ни за душой, ни в уме. А у меня — бывалые моряки, закалены опасностями, испытаны невзгодами, да и за словом в карман не полезут.

— Но, может быть, — промямлил Евфимий Васильевич. — вам не совсем удобно отказываться от пункта о послах? Ведь это была ваша цель.

— Что же делать! — ответил лорд. — Нет, я решительно и категорически отказываюсь от своих требований, — заявил он тоном приказа. — Не побуждайте меня поколебаться, вы сами столько раз просили меня обдумать все тщательно, приводили доказательства, с которыми я долго не был согласен, остерегали, уговаривали уступить. Уверяли, что при обширности нашей торговли с Китаем нам необходимо соблюдать осторожность и не рисковать выгодами коммерции и своим престижем просветителей. Я согласился с вами. Все будет достигнуто! Трудно было, но так важно сделать первый шаг.

Путятин, в конце концов, вправе отнести перемену своему влиянию. А уступка значительная, теперь и Гуй Ляну с Хуа Шанем, и самому Евфимию Васильевичу дело облегчено.

Элгин найдет более гуманный способ! В изобретательности ему не откажешь. Шаг смелый, само подписание договора втягивает Китай в новые отношения. И Путятину легче, хотя заслуга его не велика, но она есть.

Элгин уехал, дружески простясь и крепко пожав руку Евфимия Васильевича.

Путятин решил, что обо всем этом надо немедленно подать сведения Гуй Ляну и его сотоварищу Хуа Шаню. Вот где будет наш вклад действительный. Намерение китайцев будет удовлетворено. Надо их ободрить и объяснить, как им следует действовать дальше. А то совсем пали духом.

Как же теперь, кого послать к китайским уполномоченным?

Кафаров — хитрый поп, не любит англичан и не верит им. Сказал, что и в уступки их не верит, рано Евфимию Васильевичу проникаться их заверениями. На мнение дать совет послам не обнаруживать, что им стало известно все от нас, Кафаров ответил Остен-Сакену, что китайцы и сами понимают это.

Мог бы ехать Кафаров. Но его приберегали для переговоров серьезных, когда от послов потребуются доверие и откровенные признания. Его не надо слишком часто посылать. А уж такую подать благую весть может молодой человек, приятный послам.

Решили, что отправится переводчик доктор Татаринов. Он поехал по знакомой дороге в западную часть северного предместья на квартиру в дом богатого магометанина и повез письмо графа.

Вернулся довольный и много утешил Евфимия Васильевича рассказами, как принято его письмо и содержащаяся в нем благая весть.

Гуй Лян, получив ободряющее известие от Путятина, предпочел бы уклониться от ловушки и от злой дипломатической игры с переводчиками. С Вунгом никогда не знаешь, как поступить. На этот случай никаких традиционных указаний нет и ничего нельзя найти готового при решении, как поступать, подобных примеров нет в истории.

Вунг и другие оборотни защищены законами королевы. Они во всем подражают англичанам и стараются казаться неприступными. Видя нашу беспомощность и бессилие, говорят что захотят, поступают произвольно, невежливо высмеивают наши доводы. Можно все стерпеть ради успеха дела. Но нельзя сказать переводчику о том, что мы узнали от Путятина. Эти невежественные люди будут глумиться и могут все испортить.

Впоследствии, в конце века, когда в Китае возникла новая литература и стали изучаться европейские науки, а некоторые молодые люди получали образование в университетах западных стран, новые китайские историки стали утверждать, что во времена тайпинского восстания и опиумных войн китайская дипломатия, как и китайское общественное мнение, находилась в младенческом состоянии. Но старый Гуй Лян и тогда видел и понимал все, что происходит В своих горестях Гуй Лян и Хуа Шань не сидели сложа руки. Они умело подбирали свои козыри, старались угадывать, как и в каком случае поступить. Они привлекли к себе молодого знатока новой дипломатии, который до разгрома в Даго с большой пользой служил китайскому губернатору и главнокомандующему, ведя переговоры с европейцами, часто встречаясь с ними и бывая на западных кораблях. У него была способность к общению с западными людьми.

Это был Бянь, один из козырей новой китайской дипломатии, которым Гуй Лян ловко крыл карты Вунга.

Вянь похож на Вунга, но сохраняет китайский вид и элегантность. Образец джентльмена с косой и в халате.

Вянь делал карьеру, надеясь, что перед ним откроется будущее. Это не мешало ему задуматься о судьбе маньчжур в Китае. Происходящие события показывают силу англичан и других европейцев. Но еще в большей степени видно могущество китайцев. Как же мы, маньчжуры, выглядим при этом?

В чем проявляется сила китайцев? Казалось бы, их всюду бьют и уничтожают. Наемные войска из китайцев самые слабые. Но в рядах тайпинов китайцы сражаются с величайшей храбростью. Они воюют ради цели свергнуть маньчжурскую династию. Но китайцы в коммерческих делах еще сильнее, чем на поле брани. Тут они явно превосходят маньчжур. Китайский воротила Хоква, фирма которого находится в Кантоне и от которого все европейцы, торгующие в это лето в заливе Печили и в городах по его берегам, получают товары, имеет от войны большие выгоды. Выходит, что англичане становятся исполнителями воли китайских воротил. Его настоящая фамилия У Хо Гуань известна, но все зовут его Хоква. Когда после войны оказалось, что в казне императора нет больше денег, он заплатил англичанам четыре миллиона контрибуции, которую они наложили на Китай. Со времен первой войны прошло без малого двадцать лет. Хоква вернул с лихвой все деньги. Он освободил Китай от ярма иностранных долгов. После войны он торговал с иностранцами, не требовал возвращения долга с императорского двора, сам при этом платил с оборотов своему императору по двести тысяч долларов в год. Он не чужд европеизма.

Напротив Кантона находится огромный и плодородный остров Хонан. Предместья торгового города уже начинают вползать на него. Набережная застраивается жилыми кварталами. На Хонане доки, лесопильные заводы и разные мастерские. Дальше простираются необозримые, возделанные крестьянами поля. Большая часть острова Хонан принадлежит У Хо Гуаню. В имении на Хонане, близ своего загородного дома с павильонами. Хоква вырастил сад. Он открыл его с разрешения властей, для прогулок и отдыха европейцев, живших в те времена замкнуто в торговых блоках под стеной Кантона без права выхода за их пределы. Какой роскошный дар преподнес Хоква своим западным партнерам! Правительство Китая разрешило два раза в месяц всем европейцам приезжать с семьями в райский уголок на Хонане и любоваться там природой. Хоква недаром проводил время со своими гостями, он учился.

Нынче на Хонане шли бои, англичане и французы маршировали по полям, а в саду У Хо Гуаня они срубили несколько деревьев и построили батареи для обстрела Кантона. Извинения были принесены, когда Элгин, не в силах справиться с побежденным населением Кантона, попросил совета Хоквы, как ему быть дальше. Так У Хо Гуань еще раз доказал, что он неприкосновенен и необходим обеим враждующим сторонам.

Хоква — китаец. Бянь — маньчжур.

«Так чья же дипломатия совершенней? — с презрением глядя на лица явившихся гонконгских переводчиков, думал Бянь. — Чему вы можете научить китайцев? Грабьте, бахвальтесь! Хоква не маньчжур, но настоящий китаец, он ханьжень, и он всем нужен. А вы?»

Бянь — маньчжур. В этом и боль, и гордость. Он может пойти по дороге предков. Он верно служит Китаю.

Китай беден, но в нем богатое купечество, которое заменяет государю банки, и Китай никогда не знал поэтому внешних долгов. Чиновник богатеет от купцов.

Бянь служит ретиво, выделяясь силой молодого ума и талантами, он движется вверх и станет важным чиновником. Вот тогда попробуйте потягаться с ним, мистер Вунг!

Бянь замечал, чем гонконгские китайцы отличаются от пекинских. А что будет, если весь Китай со временем начнет подражать гонконгцам? Силу и богатство коммерции пробудит в китайском народе. Уже теперь южные провинции завалены европейскими заказами. Старые мастерские в Гуандуне скупают у крестьян плоды их трудов, перерабатывают и через западных людей отсылают в Европу и Америку. Это очень соблазнительно. Китай заставит весь свой трудолюбивый народ надежно работать на европейцев и разбогатеть. Таков ли путь к спасению?

Хоква это понял давно. Поэтому он открыл свой сад для хозяев западных фирм и завел конюшню породистых скаковых лошадей[24].

Тайпины — китайцы. Они так ненавидят маньчжур, что не признают Маньчжурию своей. На карте Китая ее у тайпинов нет. Другие китайцы, напротив, полагают, что все земли, входящие в состав империи, будут всегда принадлежать им Они обвиняют маньчжур за уступку острова Сянган англичанам, а реки Амур — русским. Говорят, что маньчжуры охотно отдали бы русским большую часть своей Родины, чтобы потом, в случае падения династии, хлынуть к русским в свои бывшие пределы в поисках спасения. Сами маньчжуры этого не говорят и так не думают. Они очень горды и верны Китаю.

Но злые китайские языки толкуют, что причина не в маньчжурской гордости. Русские, будто бы не желая оскорблять китайцев, не стали приобретать всю Маньчжурию.

Русские — хитрые, подучивают китайцев: забирайте у маньчжур оставшуюся часть Маньчжурии, все равно их династия уже дохлая, вам надо ее заселять, а земли запахивать самим, там еще много свободных плодородных просторов. Так подучивают нас англичане, убеждают, что спасение могут дать Китаю только они.

Бянь не обольщается. Маньчжурам приходит конец. Китайцы против них. Европейцы объявили им войну, но намекают: если сговоримся, то Китай можно спасти и от китайцев защитить. В европейских войсках, прибывших воевать, есть надежные люди, офицеры, которые берутся разбить тайпинов. И это, конечно, пираты. Они наймутся служить пекинскому правительству и составят частную армию как от купеческой фирмы. Это будет дорого стоить, наниматься будут люди, которые воевать не боятся, но хотят, чтобы за такое дело им хорошо платили.

А что дальше? Маньчжурам все труднее. Друзей нет. Англичане уверяют, что русские нам не друзья, какими они притворяются, а самые опасные наши враги. Что они ежегодно под разными предлогами дружбы и защиты Китая будут отнимать у нас по целой области, по большому куску земли. Кому же верить?

— Кушали ли вы сегодня? — вежливо спросил Бянь у Вунга.

Это приветствие, принятое в простонародье. Так можно здороваться на базаре или на улице. Но самолюбивый и дерзкий Вунг на этот раз не обиделся. Он любезно улыбнулся. Это хороший признак. Кажется, заметна некоторая перемена. Переводчики сегодня порадушней.

Прибыл англиканский миссионер, главный переводчик, не приходивший на последние заседания.

— Так что вы еще хотите? — спросил Вунг.

— С какими новыми предложениями вы явились? — в тон ему отозвался Бянь.

Вунг засмеялся, и Бянь тоже засмеялся. Вунг улавливал свое влияние и родственное нахальство.

Священник молчал со скорбным видом, словно читал про себя молитвы.

«Они сами должны сказать об отмене условий, — полагал Бянь, — этого сразу, конечно, не произойдет. Но и тянуть нельзя».

— Не знаю, о чем вы говорите, — отвечал Вунг.

— Только что, по-моему, получено английским послом письмо из своей столицы. В Англии переменилось правительство. А когда меняется правительство, то случается перемена политики.

Лицо Вунга окаменело. Об этом толковать он не будет с Бянем.

Тем временем Гуй Лян и Хуа Шань, слыша голоса, готовились к выходу из соседней колшаты и трепетали, предугадывая новые унижения и позор, которым их подвергнут бесчестные наемники, ханские люди, продавшиеся противникам Китая.

Послы вышли, и с ними заговорил англичанин. При виде физиономий переводчиков смущение и дурные предчувствия опять дали себя знать, и послы поспешили сесть.

Переговоры начались.

Гуй Лян хотел бы узнать суть перемены в тексте договора от самих англичан. Он не знал, как это сделать.

Гуй Лян, выслушивая миссионера, по нескольку раз переспрашивал одну и ту же фразу, как бы желая показать, что говорим не про то, что следует. К тому же пекинский посол показывает, что сегодня стал хуже слышать. Пока…

Разговаривали очень долго и без толку. Это вызвало раздражение и язвительные замечания гонконгских переводчиков.

Гуй Ляну надоели околичности. Он прямо спросил от имени послов миссионера, можно ли наконец ждать перемен в договоре и поскорее его подписать.

Миссионер смолчал. Вунг ответил, что все решается в Ван Хай Лоу. Переводчики явно стали вежливей, спасибо Путятину.

Гуй Лян уверен, что Путятин прав, изменения в договоре будут. Хуа Шань становится все мрачнее, полагая, что никаких перемен нет.

Гуй Лян сказал миссионеру что в связи с новой надеждой на взаимные уступки и улучшение переговоров желательна личная встреча с послом Англии и обмен мнениями.

Совещание кончилось.

Бянь был послан в Ван Хай Лоу по совету миссионера. Ответ получен неожиданно быстро. Бянь не видел посла Англии и точно не знает, что тот сказал. Может быть, лорд сказал: «Я не желаю больше разводить с ними чин-чин», — а Бя-ню перевели, что посол королевы предлагает, чтобы уполномоченные императора сегодня же явились к нему на торжественный прием, где им будет сделано важное заявление.

Час назначен. Наконец-то.

Похоже, что Путятин все же убедил посла Англии, воспользовавшись дружбой с ним. Неприступный англичанин уступил. Как убежден Гуй Лян, Путятин не стал бы зря извещать о том, чего нет. Мы уступили Путятину и он нам сразу помог. Тем более что мы уступили то самое, что уже было нами уступлено раньше по договору этого года в Айгуне.

Хуа Шань не смел выразить полного несогласия с дядей жены императора. Хотя жена еще не совсем жена… Как у всех владык, семейные дела у императора запутанны.

К назначенному часу Гуй Лян и Хуа Шань были доставлены в паланкинах в императорский дворец напротив стрелки, где Великий Канал сливается с рекой Хай Хэ. Тут гвардия в красных мундирах, пушки, каски на солдатах, всадники сикхи с пиками и канонерки на реке. Гуй Лян и Хуа Шань прибыли как в Англию.

Вот и неприступные англичане. Вылезших из паланкинов послов офицеры в красных мундирах провели в зал торжественных приемов. Гуй Лян заметил местами в полу щербатые дыры, проеденные крысами.

Послы оказались в обществе Маркеса, военного переводчика, всегда любезного, бывшего служащего банкирской конторы в Шанхае.

Вошел Брюс, брат посла и его доверенный.

Гуй Лян, в старческом умилении и стараясь сохранить достоинство, и богатырь Хуа Шань приветствовали его. Все уселись.

Брюс сказал, что посол войти не может. Встреча с ним будет при подписании трактата. Для этой церемонии должен быть предоставлен храм Хай Гуань Сы в южном предместье Тяньцзиня.

Имелся в виду тот храм, в котором подписывали договора с Путятиным и с американцем Ридом.

Ответили, что мы принимаем.

Через некоторое время Брюс прочел ультиматум посла. Маркес перевел.

— Вы еще чего-то ожидаете? — спросил он, видя разочарование на лицах послов.

— Да. — ответил Гуй Лян.

— Что еще?

Гуй Лян решил взять с европейцев пример и пошел напролом:

— За отказ от двух неприемлемых для нас статей мы желали бы попытаться выразить вам благодарность.

Брюс — брат Элгина, но не похож на него. У Брюса сытое лицо, одутловатое, он толстоват ему сытно живется за спиной брата, указания которого он точно исполняет. Брат очень умный, поэтому самому думать не приходится: нельзя, и не надо.

Выслушав речь Гуй Ляна, удивленный и озабоченный Брюс сказал, что сам не слышал ничего подобного, что он прочел ультиматум, в котором ни о какой отмене двух статей и речи нет.

Брюс пошел к послу. Его долго не было. Сейчас все решалось. Исторический миг.

Гуй Лян утешал себя мыслью, что подобные важные дела не должны решаться сразу, полагается по этикету затягивать, и что Путятин не мог ошибиться. Хуа Шань злорадствовал, его дурные предположения сейчас сбудутся… Его доказательства окажутся верней, пусть Гуй Лян поймет, хоть он и дядя…

Вошел секретарь посла Лоуренс Олифант с французским полковником, с двумя офицерами — англичанином и французом и с двумя военными переводчиками. Олифант сказал, что посол не выйдет, так как нет причины для личной встречи с уполномоченными императора.

Посол оскорблен и глубоко возмущен. Требует неукоснительно исполнять все условия.

— Откуда вы взяли, что посол Элгин отказывается от двух важнейших статей? Его превосходительство не потерпит уловок. Немедленно принимаются строгие меры. Б наказание за обман посол отдает приказание начинать военные действия. Готов счесть недействительным свое обещание, которое он дал обществу тяньцзиньских купцов не занимать и не грабить город. Никаких уступок! Что за ложь! Мы вызвали вас, чтобы вручить ультиматум. Посол давно возмущен затяжкой переговоров. Он до сих пор проявлял миролюбие. А эта хитрость — ваша выдумка об отмене важных пунктов договора. Мы никогда не откажемся от самых главных своих требований: от плавания по реке Янцзы и по всем другим рекам Китая. И от права держать послов всех европейских держав в Пекине. Его превосходительство передает дело в руки военного командования, как это было в Кантоне. В случае если не получит немедленного согласия уполномоченных на подписание всех пунктов подготовленного договора без всяких изъятий. Город Тяньцзинь до сих пор не тронут и не занят нашими войсками по просьбе коммерческих обществ, и представители Пекина сами нарушают состояние мира, ссылаются на неприемлемость статей, уже утвержденных в проекте договора. Такое положение далее не может быть терпимо. Все статьи, включенные в договор, должны быть приняты. Миролюбие англичан и французов не оценено.

Вошел озабоченный клерк и передал Олифанту записку. Все поняли: что-то срочное от посла.

Лоуренс Олифант, читая ее, нахмурился и глянул на послов Пекина с таким подозрением, словно их обличили еще в одном преступлении.

— Посол извещает, что уже отдал приказание войскам, прибывшим на кораблях, начать выгружаться на берега Хай Хэ, занимать город и предместья. В случае отказа подписать трактат войска выступят по дороге на Пекин. Его превосходительство французский посол барон Гро только что сообщил письмом послу Великобритании о полной поддержке и просил ускорить все действия, также отдал соответствующие приказы по французским вооруженным силам. Всякое сопротивление будет сломлено. Любая попытка принести нам урон, любой выстрел вызовут бомбардировку города, такую же, какая была в Кантоне. Чем скорее мирный договор будет подписан, тем быстрее можно предотвратить войну.

Гуй Лян обмер и едва владел собой.

— На этом наша беседа заканчивается. Наши представители немедленно явятся в вашу резиденцию для обсуждения церемониала подписания договора. Здесь мы не продолжаем переговоры. Пора начинать войну.

Их почти выгоняли. Маркес, провожая послов, пояснил, что отдан приказ о высадке на берег полка морской пехоты. Также бенгальцев, которые по просьбе китайской стороны были в свое время отозваны из города. Орудия кораблей уже наведены на город.

— Вы слышите, слышите?

Доносились свистки дудок, крики в рупор, гудки, лязг и стук железа.

Вунг явился в деревянный особняк послов в северном предместье.

— Ха! Какое нахальство Путятина! — кричал он. — Вот как позорят вас ваши друзья! Нашли утешителей и советчиков.

Путятин переполошился, услыхав грохот и знакомые звуки на реке. С балкона своего дома он увидел выгрузку союзных войск. Немедленно были получены подробности через переводчиков. Французский посол барон Гро прислал письмо Евфимию Васильевичу с изложением причин всего происходящего.

Путятин ужаснулся и схватился за волосы.

Время шло, а войска все выгружались, лебедки грохотали и трубы пели. Евфимий Васильевич поднялся на балкон вместе с Ридом.

— Это же опять война начинается!

Кафаров сказал: все, что было, это лишь игра в уступки со стороны Элгина, повод припугнуть китайцев еще сильнее.

«Вот это называется посадил меня Элгин в калошу». Уж кажется, знает этих островитян Евфимий Васильевич, а вот и его черед пришел: посадили в лужу.

Американец Рид занимал половину второго этажа в особняке, который отведен Путятину. Уступил ему Евфимий Васильевич лучшую часть дома с балконом. Вид на реку оттуда прекрасный. Америка была страной молодой, подающей надежды. Американцы считали глупостью излишние приверженности правилам этикета, принятым в Европе. Всякое дело они делали просто, не гоняясь за престижем и церемониями. Во всем важна суть, а не форма и триумфы. Китайцы пошли на заключение договора с Ридом, предоставили Америке право содержать в Пекине посла, как и по договору с Россией, также торговать. У Рида не было с собой ни морской пехоты, ни оркестра, он пришел в Тяньцзинь без флота на пароходе Путятина. Американский гимн сыграли русские музыканты, которых одолжил по дружбе Путятин. Подписание было скромным. Рид приехал с переводчиком и миссионером, обошлось без торжества, словно скрепляли у нотариуса доверенность на покупку недвижимости.

Теперь Рид с неизменной зрительной трубой похаживает по балкону, оглядывает реку и город или валяется на диванах в гостиной, которая принадлежит одинаково и ему, и Путятину. Собирается вместе с Путятиным в обратный путь на пароходе «Америка», на рейд Даго, где в заливе стоит его гигантская «Монитоба». А пока остается зрителем забавных зрелищ.

«Да, какой бы вам еще подать им совет, — с горькой усмешкой думал отец Палладий, с сожалением глядя на Путятина. — Право, сейчас Евфимий Васильевич не посол и не адмирал, а привидение. А еще так недавно разрумянившийся от сильного пыла, в предвосхищении славы сказал он за столом с пафосом, что его имя загремит в парламенте».

— Поезжайте к китайским послам, — велел Путятин отцу Палладию, — сегодня же… Если мы не в силах подать совета, то хотя бы засвидетельствовать, что мы с ними и готовы… Ну… словом… словом, обязательно поезжайте!

Путятин изложил свои соображения. Кафаров выслушал и уехал. Евфимий Васильевич вызвал Сибирцева.

— Немедленно отправляйтесь в Гонконг, Алексей Николаевич. Да, барон Гро известил меня, что туда идет французский пароход. Он предлагает послать почту и курьера. В Гонконг! Вы что, остолбенели? Я не хочу, чтобы вы видели все безобразия, которые тут сейчас начнутся. Что наделали и как обманули меня ваши приятели британцы, будь они прокляты, анафемы! Чтоб им на том свете… И вас обманули, хвалили вас, мол, какая благородная натура, мол, делает мне честь… Уезжайте с глаз долой, чтобы не встречаться с ними. Вы пошлете из Гонконга пакеты обычной почтой, но сами останетесь и будете ждать меня. А с Элгином и его спутниками вам лучше не встречаться. Только холодность и презрение можем мы выказывать им. Но поскольку это невозможно, то вам лучше убраться. Я беру все на себя и буду держать вас в запасе до перемены к лучшему. Но уж я их угощу. Завтра в Даго и в Шанхай. Мусина-Пушкина я извещу. Он ждет вас с корветом. Барон Гро предложил послать на пароходе в Шанхай почту и курьера, зная, что нам надо отсылать в Петербург копию договора. Пойдете в Гонконг немедленно. Готовьте там все к моему приезду.

Путятин долго объяснял, что надо сделать, куда какую почту, куда письма господ офицеров и команды.

Кафаров приехал в своей повозке, запряженной мулами, к темному двухэтажному деревянному дому богатейшего тяньцзиньского коммерсанта Тянь Тин Вена, где жили послы. Стемнело. Лишь в одном окне тускло горел огонек. Кафаров в этом доме как свой. Прислуга и чиновники знали его. На этот раз чиновников не было, а слуги какие-то сонные и словно не понимали, что от них хотят. Наконец появился Бянь, также присмиревший и озабоченный, и сказал, что сейчас постарается найти и пригласить послов, словно где-то в этом доме надо было их искать.

— Осмеливаюсь исполнять срочное поручение моего посла, — пояснил Кафаров.

Бянь выслушал с печальными глазами и ушел. Через некоторое время послышались нетвердые шаги. Появился сонный Гуй Лян, его, видно, подняли с постели несмотря на то, что время непозднее. Он шел, едва ступая и качаясь, держась за могучего сотоварища своего Хуа Шаня. От него пахнуло водкой. Кафаров понял, что в горестях мирских послы прибегли сегодня к утешительной чарочке и завалились спать. Узнав о прибытии Кафарова, видно, осилили себя и поднялись. Не ожидая ничего хорошего, не хотят портить дружбы с нами. Что им плел Путятин — это простительно. Маньчжуры в своем положении, полагаю, понимают, что иначе ему и нельзя, и он делал вид, что старается.

Но, как понял Кафаров, трудно с ними будет теперь говорить, с потаенной горечью, а может быть, и с презрением примут они доставленные им новые советы графа. Путятин велел Кафарову все точно изъяснить, как им надо действовать теперь в их положении. Трудная задача предстояла Кафарову: не уклониться от исполнения возложенной на него обязанности, но и постараться не покрыть Евфимия Васильевича при всей его гордыне еще большим позором. Но как им подашь советы графа, когда они в таком положении? Гуй Лян и Хуа Шань не стояли на ногах, так хмельны.

Может быть, и надо вернуться и сказать Путятину, что послы перепились с горя и разговаривать не могут, и если выслушают, набравшись терпения, то все равно вряд ли запомнят.

А на кораблях пробили склянки. Звон их прокатился по всей реке. Тяньцзиньские петухи, полагая, что сейчас не вечер, а утро, запели по всему городу. Так бывало каждый раз, когда били склянки.

Послы Пекина не хотели и не могли слушать советы, но были тронуты приездом Кафарова и неослабевавшим вниманием Путятина. Они согласны понять, что посол России сам ловко обманут и поэтому сам хитрит и обманывает и при этом горюет вместе. Но что Путятина следовало отблагодарить, отплатить ему при случае таким же вежливым вниманием. Китайцы, начинавшие заводить многообразные дела с представителями разных европейских стран, замечали, что у тех существуют общие интересы скорее по цвету кожи, чем по здравому смыслу.

Кафаров знал, что у Путятина не все советы пустые, есть и весьма коварные. Да он и сам признает, что пока придется кой о чем умолчать, о том, за что они могут ухватиться.

Начались горячие суетливые дни.

— Ха-ха! Ждете помощи от своих советчиков! — в лицо послам глумился мистер Эдуард Вунг. — А они будут у вас отбирать каждый год по целой области. Кто вам сказал такую глупость, что посол Англии хочет отказаться от двух самых важных статей в трактате? Кто? Говорите! Не лгите! Как это можно придумать такую чушь! Из-за этих двух пунктов уже была одна война, сгорел Кантон, погибли сотни наших английских моряков, неужели все это произошло зря? Нет, все это стоило денег! И вдруг объявить, что все эти жертвы и расходы были принесены зря, даром?

«Спаси-ите!» — хотел бы закричать в отчаянии Гуй Лян.

— Ах, вы не смеете сказать, так я сам знаю, кто вам это сказал. Не успели вы получить лживое, выдуманное вашими врагами и подстрекателями известие, как мы уже все знали… Мы все знаем, что у вас говорят и что пишется в бумагах. Молчите! Слушайтесь нас, англичан, мы, и только мы, ваши друзья, и только мы вам поможем. Теперь, когда вы согласились на все наши требования и когда мы получим контрибуцию, а вы исполните все условия трактата, мы защитим Китай и будем выгодно торговать… И никто больше не посмеет вас притеснять… А ваши советчики будут вам врать и врать. Надеюсь, вы выслушали мой урок добросовестно.

У кого просить спасения? Только у Путятина. Но и к нему уже нельзя писать просьбу о спасении.

— Молчать! — орет Вунг на мандаринов, которые по поручению послов составляют окончательный текст трактата, и ударяет палкой по драгоценному столу с инкрустациями.

«Мы и так молчим! Куда еще больше молчать!»

В канун подписания трактата к Путятину приехал Бянь. Привез благодарственное письмо послов. Сообщалось, на какой час назначено подписание договоров с Англией и Францией в храме Хай Гуань Сы.

Гуй Лян и Хуа Шань очень, очень благодарят Путятина.

«За что же они меня благодарят?» — подумал Евфимий Васильевич и, теряясь, пробормотал:

— За что вообще все эти благодарности?

— За то. — ответил Бянь, — что вам удалось убедить посла Англии отменить две самые неприемлемые для нас статьи. Спасибо. Теперь заключение договора сразу стало возможным, и сегодня все состоится. Спасибо за помощь и участие.

«Вот это отблагодарили!» — думал Путятин простясь. Но в голове своей он уже составил новый план. На этот раз надо все рассчитать и не сразу действовать. Пусть колют мне глаза двумя статьями. А я подам совет, как все осуществить. Подписывайте договор, а я тем временем к весне постараюсь найти способы. Теперь они и сами сообразят, что надобно взять у нас купленную для них во Франции артиллерию и штуцера и вооружиться до зубов. А что дальше, они сами лучше меня знают, для этого у них есть примеры от предков и по части философии и стратегии. В борьбе все средства хороши. После подписания договора никогда этих двух условий они не будут исполнять в том виде, в каком этого желал бы Элгин. Они и сами не без головы.

Когда первые канонерки пришли в Тяньцзинь, а за ними караваны джонок, набитые солдатами и лошадьми, на буксире пароходов, по улицам пошли патрули, и город был занят союзными войсками. Граф Элгин, барон Гро и граф Путятин вместе прибыли на пароходе. Сэр Джеймс пожелал занять под свою резиденцию императорский дворец Ван Хай Лоу на берегу реки, о котором он много слыхал. Ему рассказывали миссионеры, и он читал в книгах, что в Тяньцзине есть императорский дворец, хотя город не столичный. Как и почему это получилось. Элгин знал. Да, действительно там будет достойная резиденция. Барон Гро разместился в не менее роскошном здании еще лучше сохранившейся кумирни, которая находится при дворце, так что послам можно сообщаться постоянно и проводить время в огромном парке, не пребывая под одной крышей, но находясь под единой охраной. На реке перед дворцом у кумирни строй канонерок.

Дворец Ван Хай Аоу стар, но величествен. Престиж и амбиции послов великих держав требуют утвердиться именно здесь.

Общество богатых коммерсантов Тяньцзиня предлагало предоставить для Элгина более удобный дом. Что это означает — неизвестно.

Купцы уверяли, что в частном доме будет значительно удобней. Там услуги, просторные помещения. Но посол королевы решил занять императорский дворец в ответ на уверения, что в частном богатом доме ему было бы лучше. Престиж превыше всего.

От купцов стало известно, что Путятин поселился в доме Ханя. Английский посол не намерен брать с него пример. Китайская империя обязана исполнять все его требования и предоставить ему, как лицу высокого положения, роскошное государственное помещение. Лучше императорского дворца для этого ничего не придумаешь. Кстати, дворец виден всем кораблям с реки, английские пароходы оберегают его. Это красивейшее здание с двойными гнутыми крышами в потускневшей позолоте и в киновари балок. Оно стоит на самом берегу реки среди парков. И рядом кумирня. Это достойная резиденция для высоких гостей. Тут чувствуется мастерство, роскошь, старина, высокое искусство созидателей.

Вечером во дворце слышно было, как под полом и где-то в потолке заскреблись мыши. Как еще могли существовать эти создания там, где уже более полустолетия никто не жил, кроме немногочисленной прислуги и сторожей? Как оказалось по расспросам, дворцовый штат числился большой, но что-то тут было неладно.

Сэр Джеймс спросил у Вунга, где же этот штат. Переводчик ответил, что придворные действительно многочисленны и они есть, так как на всех по статистике идут деньги, но, как он где-то узнал, все эти мандарины живут в своих домах.

Как бы то ни было, но мыши ожили, чувствуя сытых пришельцев. Видимо, дворец не так пуст бывал, как про это говорили. Кого-то пускали переночевать, и, может быть, сторожа сдавали помещения в каких-то случаях и тут бывали тайные кутежи братьев-разбойников. Хуже того, как полагал Вунг, в таком большом городе, где кипит торговля и грузы подолгу ждут кораблей, за хорошее складское помещение могли платить большие деньги. А там, где грузы, там, как и на кораблях, хлебная моль и мыши.

Для посла убрали императорскую спальню во всей ее роскоши. Императорское белье оказалось давно не освежавшимся. Тут пособили тяньцзиньские коммерсанты. Глава их общества Тянь By. торговец всеми изделиями городских ремесленников и дарами земли, допущен был сотоварищами под очи брата посланца королевы. Тянь By, выразив знаки почтительности и готовности полного подчинения, вкрадчиво начал и с достоинством закончил. Купцы просили разрешения от имени всего города убрать дворец всем необходимым. Также вывести войска союзников из города и не грабить Тяньцзинь. Чтобы общество могло взять на себя полное снабжение войск союзников всеми видами продовольствия и всем необходимым. Тут же послу и его штату были доставлены подарки. Элгин пожелал видеть Тянь Бу. Лорд и богатый китаец поладили.

У интендантов тоже обошлось, и с императорскими простынями дело поправили. Купцы доставили новое крахмальное белье, заодно одеяла и целые комплекты нужных вещей. Особенно хороши были широчайшие простыни.

Когда пришло время отходить ко сну, сэр Джеймс был доволен тем, что увидел в спальне: все устроено с роскошью и комфортом, только нет ванны, и по местному обычаю воду приходится подавать в тазиках. И тазы доставил предусмотрительный приказчик, назначенный Тянь Бу.

Как было заметно, сам Тянь Бу не одобрял выбора квартиры послов и не скрывал этого. Что-то ему не нравилось. Элгин не обращал внимания на вежливые гримасы своего благожелателя. Обычно граф не входил в житейские мелочи, да и надобности в этом не бывало.

Как обычно. Элгину помогли раздеться, и он, оставшись в одиночестве, улегся на душистую простыню, готовясь сладко спать при слабом свете ночника. Какой отдых чувствуешь после многих ночей в каютах на кораблях. В одиночестве он всегда находил отраду и покой. Сон стал межить ему глаза. Кровать хороша!

Вдруг прямо на грудь прыгнуло какое-то животное. Кошка? Ужас! Элгин вскочил. Крыса упала с потолка и умчалась. Элгин невольно схватил пистолет.

…После битвы с крысами, когда по дворцу было объявлено что-то вроде аврала, посол лег спать. Французы в кумирне, и они там все вычистили. Смирились, что не во дворце, что им там чести меньше. Но и крыс меньше, а других помех нет.

Джеймс обладал крепкими нервами. Он снова лег спать со спокойной душой. Но уже через час опять вскочил как ужаленный. Он не понял, что с ним происходило. Неужели простыни так туго накрахмалены, что кусаются? Все тело чесалось. Были вызваны люди.

Зажглись огни.

— Блохи! — в отчаянии закричал сэр Джеймс.

Сам посол, его брат и сэр Лоуренс Олифант вместе со слугами лазали по постели графа и рылись в ней и, как китайские старухи, ловили блох. Откуда таксе нашествие? Явно в этом дворце творились темные дела, грязные личности проводили здесь время довольно часто. Вот что значит престиж, резиденция в императорском дворце. Б этом когда-то роскошном и ныне величественном здании, хранившем все богатства и все признаки красоты, как видно, не так пусто бывало. Тут жили старики сторожа и прислуга, людям не платили, деньги на дворец разворовывались чиновниками, и старина тускнела. Может быть, сдавали императорские покои для свиданий любовников, для оргий или для компаний ночных игроков.

Утром пришлось вызывать с кораблей мастеров, исправлять что возможно, ремонтировать, чистить, мыть, травить ядом. Весь дворец полон работающих матросов. Англичане не сдаются. Но матросы знают, что даже на кораблях при всех стараниях и при выкуривании грызунов и насекомых серой они все же не выводятся совершенно.

А по утрам, в сиянии воды и солнца, вид на город Тяньцзинь на другой стороне реки был прекрасен. Какая роскошь была и тут, когда вокруг не настроилось домов и сохранялась чистая природа!

На набережной виден деревянный дом Ханя, на штоках на крыше легко и красиво заполаскиваются два огромных полотнища, одно с двухглавым черным орлом посла российского императора, а другое с яркими звездами Штатов.

Элгин побывал у Путятина. Евфимий Васильевич очень доволен своей квартирой. На доме нет гнутых крыш, он крашен с выделением покрытых киноварью балконов и кровли. В опрятном, сухом, чистом доме китайского коммерсанта послы обитали в чистоте и уюте, катались как сыр в масле. Вместе со своим гостем и приятелем Ридом, которому Евфимий Васильевич уступил под знамя полкрыши и пол-особняка под жилье, русский посол ни в чем не нуждался и чувствовал себя прекрасно. У него были самые радужные надежды.

Хань осыпал своих квартирантов всеми знаками внимания, снабжал всеми самыми изысканными деликатесами для китайской и европейской кухни. Общество Коммерсантов Тяньцзиня и Общество Китайских Магометанских Купцов Тяньцзиня и разнообразные общества патриотизма, а также Общество Ремесленников старались превзойти друг друга, оказывая внимание русскому и американскому послам.

У Путятина за столом лангусты, осьминоги, черепаховый суп, креветки простые и королевские, шаньдунская баранина, изобилие свежих плодов и овощей… Китайские обеды и прежде приходились Элгину по вкусу. Элгин чувствовал, что теряет благородство и что ему опять хочется побывать на обеде у Путятина; это всегда приятно. Даже скупой Путятин в Тяньцзине за китайский счет стал щедр и гостеприимен, гордился кухней и своими поварами.

Элгин решил, что если так вкусна тяньцзиньская кухня, то и себе надо попробовать то, что Путятину предложили сами китайцы. Пока что английские педанты занимались своим любимым делом: они просвещали китайцев и на кухне, как всюду, учили их, какие продукты нужно подавать на европейскую кухню.

Элгин заявил о своих новых вкусах.

А вечером в спальне…

— Ага, опять поймал блоху. — Элгин запустил руку в крахмальную рубаху и на этот раз не промахнулся. Уж если англичанин что-нибудь научился делать, то он делает это лучше, чем кто-либо другой в целом свете.

В те дни, когда переводчики подвергали унижениям и пытали своими дерзостями надменных послов Пекина, сэр Джеймс делал вид, что он остается вдали от всего происходящего. Он как высшая сила, за ним лишь последнее слово. Хотя всем этим военно-дипломатическим оркестром дирижирует он. Оставалось много свободного времени, и Джеймс, как всегда, занимался научной деятельностью.

Ученый китаец и английский миссионер сидели у посла Англии, и разговор шел об истории дворца.

Когда-то здесь было пустынно, и одинокий монах поставил на этом месте среди рощи у реки маленькую кумирню.

Император Гао Дзун в пору расцвета и могущества династии Цин много ездил по стране, стараясь всюду наводить порядок и заботясь о благоустройстве городов и поселков. Он побывал в Тяньцзине и ночевал на этом месте, на этом левом берегу реки Хай Хэ, как раз напротив слияния с ней Императорского Канала. Стрелка этого соединения, как и сейчас, на правом берегу, там, где большой торговый город. А здесь было тихо. Красота и мягкость пейзажа, чистота вод Хай Хэ, зелень, благодатные поля, рощи и речные просторы — все нравилось императору. Каждый день некоторое время он сидел и наблюдал. Гао Дзун назвал это место Ван Хай Лоу, что означает «Хороший Вид На Море», и сказал, что вид этот ему так понравился, что он приедет сюда еще не раз. Так назвал сам император и велел произвести перестройку, снести кумирню, вырубить лес и рощу и построить тут императорский дворец для своих приездов. Со всей роскошью и величием, какие полагаются для императорского дворца. А рядом возвести храм. Теперь в храме живет барон Гро… А во дворец уже более ста лет как императоры не приезжают средства для поддержания покоев в порядке не отпускаются, все в развале, а построено было со вкусом и со всей императорской роскошью и размахом.

А блохи еще иногда кусаются. Но их гораздо меньше. Они разбрелись из спальни и кусаются в кабинете, во время научных занятий, и за столом, куда каждый третий день подается китайский обед. И блондина англиканского миссионера тоже кто-то давно кусает. Но миссионер терпит и вшей, и блох, этому у них при подготовке бывают посвящены уроки поведения в окружающей среде. К укусам, как и к мукам за веру, они всегда готовы.

Почему «вид на море»? Император был маньчжур. Маньчжуры происходят из страны, которая находится вдали от моря. Она отделена от него Кореей. Хай Хэ могущественному воображению императора, вероятно, никогда не видавшему моря, показалась морем; он знал, что море близко, что река втекает в него, но что там нет ничего хорошего, отмели ила, вой ветра, соленые волны. Поэтому красивый «вид на море» государственный ум избирает на тихой прекрасной реке с обильным торговым движением по соединенному с ней каналу. Ясно, что с тех пор все разворовано. Достояние императора служит для свиданий преступных шаек, а блохи упиваются кровью хорошеньких веселых девиц, которые за вознаграждение и наряды терпят не только укусы блох.

В день подписания договора, когда Бянь приезжал благодарить Путятина за содействие и советы, но раньше часом, сэр Джеймс, как всегда, был в одиночестве на прогулке в императорском саду.

Утренний вид на реку напоминает Элгину судьбу маньчжурского императора. Как старался Гао Дзун, как прославлено было его имя! И что остается от деяний великого человека? Возводится здание или переустраивается общество, а потом оказывается, что все это никому не нужно, все разграбляется, над подвигами и стараниями творца поколения народа смеются и глумятся. Они глумятся не только над тем, кто был творцом, они глумятся над теми людьми, которые в него верили, над целым народом, как над ними самими будут смеяться и глумиться в свою очередь.

Как император Гао Дзун, который обладал вкусом художника и опытом строителя, сэр Джеймс, невольно подражая ему, любовался в этот ранний час красивым «видом на море» и готов был впасть в наивность и поверить названию, хотя он меньше всего желал бы стать китайским императором. Да, это красивый, спокойный вид. Это море как в сентиментальных романах. Тут отдыхает душа. А Джеймс знает настоящее море. Сколько еще придется ему в жизни качаться на волнах, если он благополучно унесет ноги из Китая!

В императорском парке на аллее устроены горбатые возвышения с вычурными лесенками; гуляя, все время подымаешься вверх и спускаешься вниз. Ходьба с препятствиями. Искусственные живописные холмы неудобны. В своем имении Джеймс привык ходить по ровному месту, предаваясь привычным размышлениям. Архитектура китайского парка все время сбивает его с толку. Он согласен лазить по горам или скакать по холмам, но там, где это необходимо или доставляет удовольствие. А тут и лазание по холмам не получается. Спустившись по лесенке, потом долго идешь ровным местом и только раздумаешься, как тебе опять надо приноравливаться к новой лесенке. Мысль как машина работает под мерные шаги ног. И вдруг гора, вода, мост, лестницы…

Поднимаясь, опять видишь реку, водный путь к морю, в Шанхай и дальше — в Гонконг. Замирает ли сердце Энн? Сердце Джеймса слишком закалено.

Каким эстетом был китайский император! Хороший вид на море. Это путь к свободе. Или к тревогам, которые смутно угадываешь.

Когда снисходишь по лестнице искусственного холма и оказываешься среди грядок цветов, то чувствуешь себя на ровном месте, как в своем шотландском имении.

Какая встреча! Барон Гро на прогулке!

Послы часто встречаются в императорском парке.

Англичане добились своего лишь частично, выморили во дворце насекомых и вывели грызунов, за некоторыми исключениями. Этот дворец стал памятником уважения сэра Джеймса к древней цивилизации и рекламой современных гигиенических средств для оздоровления ветшавших городов.

Красная стена и золотая крыша дворца виднелись над розовым морем цветущих азалий.

Барон Гро излагал свои намерения. Здесь в будущем произойдет перестройка. Придется снести Ван Хай Лоу со всей его глупой роскошью.

— Здесь мы воздвигнем величественное здание кафедрального собора во имя господа нашего. А в застенном Тяньцзине появится торгующий всеми товарами Европы роскошный Маленький Париж.

Не первый раз барон Гро намекал на свое желание утвердить влияние Франции на севере Китая. Тяньцзинь для этого был подходящим местом. Французы, как бы не задевая интересов союзников, избирали для своей торговой и религиозной деятельности Тяньцзинь, перенося свою экспансию на север. Барон Гро, впрочем, вполне признавая, что на юге Китая, в Гонконге и его окрестностях, англичане создали особую зону, где они эксплуатируют по меньшей мере тридцать миллионов китайцев, тем не менее там же желал снести прочь ямынь поверженного Е и воздвигнуть на его фундаменте еще один величественный собор на деньги, которые получит Франция от китайской контрибуции и частично поделится с католической церковью. Отдавая пальму первенства британцам на Жемчужной, в дельте Кантонской реки, у Тигровой пасти и во всех портах юга. Сегодня подписание договора!

Сегодня начинается!

Час настал. Войска выстроились на набережной. Прибыл со свитой Элгин. Заиграл хор музыкантов. По набережной покатилось «Хур-рей!..»

На Хай Хэ сплошная линия военных кораблей. На мачтах флаги государств всего мира. За исключением России.

На набережной Хай Хэ сплошные сверкающие штыки. Сверкание шапок медных. Белизна соломенных шлемов. Миллион праздничных китайцев заполнили улицы, крыши, лодки, мосты. У многих в руках флажки, хлопушки, бумажные змеи и драконы, идет продажа пирожков и всякой снеди.

«Может быть, так и лучше? — подумал Джеймс, когда выходил из дворца. — Ведь временами, когда я погружаюсь в дела, то не помню Энн. Я чиновник более чем человек. Я не поэт и не художник, которому всегда кажется, что он влюблен первый раз в жизни. Впрочем, я забываю даже коллекции наших элгинских мраморов».

Кто поверит, что при начале торжества посол державы-победительницы помнит свою возлюбленную, с которой намеревался бежать в Австралию… И терзается от молодого офицера побежденной державы. Он чем-то похож на Энн! Из ревности и эгоизма Джеймс становится пылок. Как бы ни взывала молодость к своим правам.

А жена спрашивает, почему он не пишет, ей все сочувствуют, близкие в тревоге. Ее частый гость кузен Тимоти. Он холост.

Нет, Элгин владеет собой, умеет взять себя в руки, он не думает об Энн. Сам виноват.

Мановением руки Элгин привел в движение полки.

Торжественный марш начался.

Тем временем русские и американцы заполнили всю террасу второго этажа дома Ханя, наблюдая за шествием.

Впереди шагал английский полк в красных мундирах и в белых соломенных шлемах. Солдаты шли вольным шагом. Все вооружены штуцерами. Впереди полка оркестр музыкантов.

В богатых носилках дюжие китайцы несли на плечах лорда Элгина, за ним плыл в таком же паланкине адмирал Сеймур. И дальше целая вереница из тридцати носилок. Шествие двигалось по набережной в южную часть Тяньцзиня в кумирню Хай Гуань Сы.

В этой роскошной кумирне Путятин уже подписал! Имя его загремит в парламенте… В газетах столиц Европы.

Над красной крышей двухэтажного дома Ханя полоскались посольский флаг Путятина и американское звездное знамя.

Паланкин посла подплывал под балкон. Вокруг Элгина, сверкая на солнце оружием, золотыми эполетами и шитьем, шагало не менее сотни британских офицеров.

Элгин одет просто, в темном сюртуке.

— По-пасторски. — заметил Путятин без зла и язвительности.

— Да. — согласился посол Рид.

«Доблестный американец расхаживал по балкону с безотлучной зрительной трубой, как на вахте», — записал в этот день отец Палладий.

Замечено, что среди поднятых флагов нет на мачтах русского. Ну, что же. Путятина не удивишь. Он закален.

За вереницей носилок, замыкая шествие, маршировал вольным шагом еще один пехотный полк в красных мундирах. А дальше хлынули огромные толпы любопытных китайцев.

В полдень началась процессия французов. Они также промаршировали в храм Хай Гуань Сы для подписания своего договора.

У Путятина гвоздем в голове сидела благодарность Бяня, прибывшего с благодарственным письмом от Гуй Ляна и Хуа Шаня.

Гуй Лян почтительно благодарил Путятина за его помощь.

Что он подразумевает?

«За то, что благодаря вашим заботам и посредничеству Элгин убрал из договора два самых спорных пункта…» О-о!

«Позор! Высмеяли и унизили меня. Ничего не убрал Элгин. И за это они меня благодарили. Может ли быть укор жесточе и горше? И для меня, и для них».

У Путятина есть в запасе кое-что. Цыплят по осени считают.

Путятин в свою очередь очень и очень благодарил и передавал самые наилучшие пожелания.

А в городе праздник. Мир заключен. Торговля идет вовсю.

У союзников ликование. На кораблях играет музыка. Пришлось писать поздравительные письма. Получать извещения от своих приятелей — союзных послов.

Элгин добросовестно подготовил со своими чиновниками предлиннейший договор, во многих пунктах которого перечислялись многочисленные новые обязанности китайского правительства. Но только не убрано два пункта, а наоборот, добавлено новых тягот. За все расходы по снаряжению флота и по его стоянке в заливе Печили, по убыткам войны придется расплачиваться китайскому правительству. Поначалу в проекте у Элгина не значилось распространение христианства. Не упоминалось ни слова. «Дело не мое, я не католик», — говорил Путятину сэр Джеймс.

В заключенном договоре все есть.

Право торговли по всей стране. Право плавания по рекам. Право держать послов в Пекине. И это последнее право распространяется на все государства, которые того пожелают.

Ну как тут не поздравишь! Тут и Путятину, и Риду пришлось диктовать у себя в кабинетах поздравительные письма. С припиской «искренне» и с личной подписью. И пошло, и поехало. И сразу не уберешься отсюда. Всему свое время.

Хорошо, что нет тут Сибирцева.

Элгину понравился, хотя, кажется, лично ему этот молодой человек наносил грубую рану…

Все так переменилось, что на улице Алексей запутался, он не узнавал места. Ему казалось, что особняк Вунга должен быть где-то здесь. Но тут трехэтажный дом, построенный в лондонском стиле, с балконами и колоннадами по этажам и с куполами надстроек в черепице. Новый англо-китайский банк, видимо, это и есть банк Вунга.

Сибирцев обращался к индусу-полицейскому в чалме и мундире, тот взглянул на него с подозрением и послал с перекрестка в эту сторону.

— Где же усадьба мистера Вунга? — обратился Сибирцев к приличному на вид китайцу маленького роста в белой шелковой кофте, шляпе и с косой. — Как туда пройти? Туда, где дом, сад и оранжереи.

Китаец испугался. Почему бы, однако, сегодня всех настораживают вопросы Сибирцева о местожительстве Вунга? Может быть, это секрет, богатейший деятель колонии и глава китайской общины живет в постоянной опасности, и китайцы не сообщают о нем неизвестным. Зачем какому-то иностранцу, явно не жителю Гонконга, понадобилась усадьба Вунга? Если у этого европейца есть связи в городе, почему бы ему не обратиться к своим знакомым?

Нетрудно догадаться: с ростом богатств грабителей в колонии стало больше. Тут всегда крали детей и членов семейств или даже самих отцов-богачей и прятали их как заложников в трущобах китайских кварталов, требуя выкупы. Среди пиратов и вымогателей, как всем известно, немало европейцев. В свое время генерал-губернатор Кантона Е не брезговал подобным бизнесом и добывал деньги себе и казне, держа в заложниках семьи гонконгских компрадоров.

По случаю праздника банк закрыт. Нелепо обращаться с расспросами в магазины: там еще сильней напугаются. Полицейского под рукой нет, хотя у банка должен дежурить. Алексей извинился и еще раз повторил свой вопрос, обращаясь к китайскому джентльмену.

Китаец отпрянул, лицо его задергалось, его забило как в лихорадке, он озирался по сторонам, словно желая позвать на помощь. Но никто не обращал внимания, люди шли по тротуару, по улице проплывали паланкины, пробегали входившие в моду рикши, изредка появлялись экипажи европейцев и арабов. Разносчики-торговцы, быстро неся на плечах тяжелые корзины, кричали, зазывая покупателей, и только усмехались, замечая на ходу странных собеседников.

Появился высокий китаец со зверским выражением лица, осмотрел Алексея с ног до головы. Маленький китайский джентльмен, ободренный присутствием свидетеля, с которым он, видно, был знаком, закричал, хватая Алексея за руку, но тут же получил шлепок по запястью и вдобавок пощечину. Еще один китаец огромного роста вынырнул из толпы. Началось объяснение.

Подъехала коляска. Юная леди сошла, направляясь в магазин фарфоровых изделий, которыми тесно уставлены были витрины. Она приостановилась, завидя уличную сцену.

Видя, что незнакомец чувствует себя уверенно и при этом дерется, китайцы переминались в нерешительности.

— В чем дело? — подходя, спросила юная леди.

Она в шляпке с цветами и в чесучовом костюме цвета соломы и дюн. Ее коляска отъехала.

Маленький джентльмен с худосочной физиономией и оба рослых китайца переглянулись.

Леди что-то сказала им по-китайски, и достопочтенный джентльмен, подхватив полы халата, опрометью кинулся бежать прочь. Собравшаяся толпа китайцев тут же исчезла, словно их ветром сдуло.

— Им показались странными ваши вопросы, как, вероятно, вы уже поняли сами. Вы могли попасть в недостойное положение. Вы не могли добиться толку потому, что были необычайно вежливы и это показалось подозрительным. Что вам надо? Спросите меня. Это я вам скажу! Отделение банка Вунга? Вот оно, по праздникам полицейский должен дежурить у подъезда, но он куда-то спрятался от жары.

Алексей остолбенел. Казалось, находчивость изменила ему, и он не мог подобрать слов для нужной формы благодарности.

— Эу! — воскликнула леди. — Теперь вы видите? Поняли? Помните, что у банка Вунга всегда собираются преступники под видом приличных господ и завязывают знакомства. Вы могли попасть в их руки. Но китаец сам заподозрил вас. Они могли бы увести и зарезать вас, но сначала им надо было что-то узнать… Вы поняли?

— Да. Благодарю вас.

— Это все? Все, что вам надо? Благодарю вас, — сказала леди и пошла в магазин.

— Извините! — закричал Алексей.

— Что еще? — высокомерно взглянула на него юная леди.

— Вы не узнаете меня? Энн!

— Почему вы думаете, что я вас не узнаю? Вы видите, как переменился Гонконг, там, где были маленькие особняки, построены новые здания…

Алексею казалось, что он попал впросак, опозорился.

— Я ждала вас, Алексей, — с затруднением произнесла она довольно внятно по-русски. — Я не могла не ждать вас, на это были причины, хотя временами теряла себя и впадала в отчаяние. — Она неожиданно взорвалась слезами. — Я всегда знала, что так будет и что вы найдете меня. Богач Вунг! Вы никогда не лгали мне, признайтесь, зачем вы искали его? Почему вы не расспросили обо всем своего друга банкира Сайлеса Берроуза? Зачем вы ловили случайных прохожих, как бездомный?

Сквозь слезы Энн говорила все горячей, теряя самообладание:

— Вунг никогда не был пиратом. Он из семьи старых аристократов времен династии Мингов. Слух о своей прежней профессии он пустил сам, чтобы ему верили и его страшились. Если бы я не узнала вас, я не отпустила бы возницу. Почему вы думаете, что я вас не узнаю? Как можно не узнать человека, которого я ждала два года и была сама не своя от мысли, что когда-то встречалась с ним. На расстоянии все чувствуется особенно. Каждый вечер, ворочаясь с боку на бок, я вспоминала встречи и представляла вас несчастным.

Прохожие и проезжавшие в экипажах замечали, что хорошенькая знатная леди, известная всей колонии учительница, расплакалась на улице. Но с ней достойный молодой человек, очевидно, ее брат, возвратившийся из далекой экспедиции, очень похожий на нее лицом, она повествует ему о своем горе и находит поддержку. Трогательно: значит, у аристократов свои несчастья, как у всех людей, даже в семье губернатора.

Все делали вид, что не обращают внимания. Правила хорошего поведения и достойного тона одинаковы у индусов, китайцев и выходцев из Европы.

— Вы встречали Вунга в море?

— Да.

— И он уверял вас в чем-нибудь?

— Ни слова…

— Так знаете ли вы, что вы связаны с семьей Вунга родственными, кровными связями?

— Я? — Алексей удивился. Он начинал о чем-то догадываться.

— Да! В семье китайского магната воспитывается ваш и мой сын, который оказался брошенным всеми. Но Вунг, если он не аристократ, а пират, остается благородным и преданным рыцарем. Вот куда пришлось отдать ребенка. Ваш сын не от японки. Японки не англичанки. Они не лицемерны, их отцы выручают дочерей и внуков, в то время как английские отцы сочиняют трактаты о нравственности и политической экономии. А японцы растят детей. И они обгонят мир глупых западных догматиков либерализма. Я была в Японии из-за вас, я многое поняла там. Японцы не англичане. Каждого ребенка, рожденного японкой, тем более от европейца, они считают своим народным богатством и никому не отдадут. Они не лицемерны и смотрят правде в глаза. Только европейцы так жестоки в своем благочестии. Вы… поняли?

— Да.

— Вы мой муж! Я ваша жена, у нас семья.

«Не пора ли мужчиною стать?» — пришла на ум знакомая фраза.

— Хотя мы еще не в законе…

— Какая чушь! — воскликнула Энн.

Сибирцев чувствовал, что надо открывать лицо, подымать забрало и отвечать за себя, защищая Энн, семью, долг.

— Что делать? Вы это знаете. — Энн быстро и с гордостью взглянула в его глаза. — Вы всегда сильны! Вы все исполняете до конца. Я верю вам.

А милая Вера сказала: «Ты, Алеша, — Обломов».

— Я должна поговорить с вами. Остановите коляску… Сядьте со мной в экипаж, остановите китайца.

Кеб доставил их к изгороди за деревьями. Энн повела Алексея в парк епископа как в свой собственный для приведения чувств в порядок. Ушли в аллею японских кипарисников. В конце ее большая деревянная скамья.

— Сколько раз мысленно я бросала себя в объятия авантюр. Но библия чувств грозила мне гибелью за разрушение своих же идеалов. Вы видите?

— Да.

— А что мне оставалось в наказание за грехи!

— Я искал банк и дом Вунга не из желания отдать долги или занять. Вунг единственный, у кого я мог узнать про вас, где вы, что с вами.

— Я это знаю. Вы не осмелились заговорить с ним при встрече в море…

— У Сайлеса я не мог спросить про вас по многим причинам.

— С мужчинами вы говорите только о своем бизнесе. Может быть, вы последний пират китайских морей? Потом я открою вам свою тайну и что посол королевы сказал мне.

— Если адмирал не согласится и откажет, то я оставлю службу. Я найду выход. Да. Я увезу тебя и моего сына в Австралию.

Милое лицо Энн сжалось в отвратительную гримасу.

— Только не в Австралию! — закричала она. — В Японии я узнала о вас все, хотя вы и там были честны и не скрывали от меня… но…

— В Штаты, в Новую Зеландию! В Россию мы возвратимся, когда там переменятся законы.

— Это ваш корабль? — спросила Энн, кивая на бухту, где на рейде виднелся «Стрелец».

— Энн, любите ли вы меня?

— Кто же любит своего мужа! Зачем вам знать! Что вы делаете, не целуйте меня, здесь же святое место… идемте отсюда. Вы хотите видеть своего сына?

— Я уже видел его! — закричал Сибирцев.

— Где?

Когда корабль бросил якорь в гавани Гонконга, Пушкин и Сибирцев отправились к капитану над портом. Выйдя из управления, они решили пройтись по новому бульвару над морем, соблазнившись цветочными аллеями и линиями магазинов по другую сторону улицы.

«В этом месте, пожалуйста, держите своих собак на поводках», — бросилась в глаза надпись у грядки пышных кустов с разноцветными азалиями. Тут же росли цветы мар пацифико — Алексей видел их в Японии. Название означает — тихий океан.

Рослая китаянка с белоснежным лицом и яркими губами, сама в расцвете молодости, что-то объясняла гулявшим с ней двум маленьким мальчикам. Офицеры невольно остановились, залюбовавшись живописной группой и молодой счастливой матерью. За грядкой азалий находился ее телохранитель. Он доброжелательно поглядывал на моряков иностранного флота, приостановившихся у подзащитных.

Вдруг кто-то тронул Сибирцева за руку. Алексей вздрогнул от неожиданности, прикосновение было нежным и ласковым. Около него стоял русый мальчик, прильнув лицом к его руке. Двое его братьев были вылитыми китайцами, а он — белокурый со светлыми глазами…

— Как тебя зовут?

Мальчик не понимал по-английски. У Алексея сердце облилось кровью. Откуда он и что с ним будет, если когда-нибудь начнется резня европейцев? Вспомнилось, как свирепый коммодор Эллиот говорил про своего сына от китаянки: «Из-за него мне не дают адмирала».

Мать смотрела на Сибирцева, улыбаясь. Он спросил мальчика по-китайски.

— Папа! — ласкаясь щекой о руку, сказал мальчик.

Офицеры почтительно простились. Мальчик пошел за ними. Китаянка подбежала, извинилась и взяла мальчика на руки. Он не плакал.

— Я подумал, что охотно взял бы его к себе. Ни по-французски, ни по-английски он не говорит. Только по-китайски. «Он — китаец», — сказала мать.

…Алексей вспомнил мистера Вунга, встречу в море и рассказы, что у Эдуарда Вунга растет белокурый мальчик, любимый внук Вунга-старшего, что отец им так мало озабочен… Все время занят политикой.

— Я понял, что это мальчик из семьи Вунга. Я только от вас узнал, что это мой сын.

— Идемте.

— Куда же? — спросил Алексей.

— Не здесь же. — оглядела она вершину готического храма. — Я и так отдала жизнь церкви и нравственности. Там твой корабль? — повторила она, показывая на гавань.

— Да.

— В Японии в храме Гёкусенди, где вы жили, я читала манускрипт, написанный китайскими иероглифами священником храма о первых американках, приехавших со своими мужьями в их страну. Американцы продавали виски и разные товары. В рукописи упоминается твое имя, Алексей, как ты танцевал с американками, а с одной из них, самой молоденькой, после танцев на балу в храме выходил в сад и целовал ее среди цветущих грядок адисая. Японские шпионы все видели и подсчитали, сколько раз и как, и летописец-священник внес это в свою рукопись. Постепенно вы соблазняли ее. Вы не думайте, что я была вне себя от ревности, но я знаю, в какое бешенство впала Оюки, узнав про все. Но я поблагодарила мастера слова — священника, а Оюки забеременела от ревности. А я не могла уже вторично забеременеть, тебя не было, я вернулась в Гонконг. Город стал пуст для меня… Но ты не знаешь, как твоя южноамериканская любовница опозорила себя. Вся Япония смеялась. Об этом есть в японской рукописной летописи храма, где ты жил и где вам вместе с американцами разрешено было устроить ночной бал.

В Японии я все узнала о тебе. Вы были честны и не скрывали ничего. Я прочла о первых американках, как они остались одни в храме вместе с вами, когда их мужья после бала отправились отвозить ваших товарищей на Камчатку. Американки очень беспокоились о судьбе своих мужей. Что же произошло дальше? Белокурая южноамериканская любовница поступила с тобой, как у них принято в Штатах. Да, об этом есть в японской рукописной энциклопедии. Священник пишет. «Ансей седьмого года. 1855 году по европейскому летосчислению в год быка… Кажется, в час лебедя, — я помню наизусть, — прибыл из России корабль, на котором возвратились мужья американок. Японки никогда бы не позволили себе ничего подобного» — так пишет наставник. «Американки не стали ожидать мужей, сидя дома, они бросили своих детей на руки японок и китайца-слуги и помчались в шлюпке к мужьям». Мало этого! Они при всех, при всей Японии и Америке обнимали мужей, рыдая и крича от счастья, и тут же показывали им подарки, полученные от русских. А испано-американка, блондинка, с которой ты танцевал, обхватила при всех своего мужа за шею и увела его в каюту и заперлась с ним на ключ. И так же поступили остальные американки. Все увели своих мужей по каютам, и все закрылись на ключ. Это позорно и стыдно для Японии. Но это так естественно для Америки. Но, как замечал священник, все происходящее восхитило всех японок, и они осуждали американок, но тихо бормотали: «Это великолепно!» — и шли кланяться низко и покорно служить своим мужьям. Я так много говорю! Но суть в том, что я не могу не сказать, что вы мой муж. Есть ли у тебя на корабле своя отдельная каюта или ты как французские лейтенанты, которые просят своих товарищей убраться на время?

Они вышли из епископского парка и спустились по каменной лестнице. Вид улицы и движения отрезвлял Алексея. В этом деловом котле отовсюду слышались голоса, призывавшие его к немедленным и решительным действиям, страсть ослабевала и глохла.

Новый вид коляски с запряженным в нее человеком входил в моду, заменяя громоздкие и медлительные паланкины. Говорят, что это завезено из Японии, где эксплуатация носильщиков искусней и рациональней и приносит больше пользы.

На «Стрельце» Энн и Алексея ждали. Молодые офицеры торжественно их встретили. Им поднесли цветы. В честь молодых устроили в кают-компании в складчину прекрасный вечер. Это была помолвка.

Все офицеры либо знали, либо догадывались о секрете Алексея, но, сохраняя деликатность, никогда не задевали в разговорах с ним темы его личной жизни. А он сам себе показался подлым: скрывал от себя то, что для всех было ясно. Его судьба очевидна, и путь предначертан. А он еще так колебался.

Теперь настало время пойти на риск. На риск шла Энн. На не меньший риск шли все его благородные товарищи, как бы сплотившие офицерский строй в защиту Алексея и Энн. Они готовы были отвечать за свои поступки. Честь мундира превыше всего.

В фуражках с белыми чехлами и в белых рубашках с погонами, с букетами цветов они на вельботе доставили дочь губернатора колонии к ее особняку и ждали Алексея, поднявшегося по ступеням, чтобы попрощаться с невестой в дверях.

На другой день Энн говорила Алексею:

— Вас не испугало вчера мое желание средь бела дня отправиться на ваш пароход и запереться на ключ в вашей каюте? Нет? Неужели вы так подумали обо мне? Вы ответите мне, что это был взрыв чувства, выраженного мной. Да, но я ни на миг не сомневалась в вашем самообладании и в том, что ваши друзья достойные офицеры и примут нас с честью и благородством. Но я женщина, я любопытна, а любопытство форма женской храбрости, и я желала убедиться в этом. You see? Я верила тебе и лишь еще раз убедилась…

Алексей и Энн отправились к Вунгу.

— Папа! Папа! — увидя Алексея, сказал белобрысый мальчик.

— Ах, такой непослушный! — воскликнул Вунг. — Он всех европейцев так зовет, не думайте, что вы папа. Его папа — мой сын Эдуард. А с его мамой вы уже знакомы… Госпожа Фань шикарная дама. Какая яркая представительница китайско-американского будущего.

Вунг, как всегда, обнаружил артистические способности. Он притворялся со всем китайским остроумием, показывая, что к разговору на деликатную тему и к открытию истин должен переходить не он. Он обязался свято хранить тайну и данную клятву исполнял честно.

— Да, — продолжал Вунг, — он всех европейцев зовет «папа». А они иногда пугаются. Что страшного могут произнести уста маленького мальчика? А его отец невнимателен, не видит его годами.

Энн холодно встретила маленького мальчика, удивительно похожего на Алексея. Почувствовалось, что скульптор, создатель этой живой натуры, вложил в свое создание все силы и страдания. Энн как страстный художник вылепила его со всей любовью к Алексею, по его образу и подобию.

Целый мир горячей любви, спрятанной под холодностью, прочитывался Алексеем в ее лице. Слов и не надо.

Вунг заплакал. Мальчик был спокоен и доверчив, держа Алексея за руку, потом отпустил ее и стал играть у его ног, словно чувствуя, что обрел отца.

Вунг понял все с полуслова, и объясняться долго не пришлось. Казалось, в этом богатом, изобилующем произведениями искусства и новейшими техническими приборами доме китайца жизнь текла как обычно.

Энн и китайские дамы удалились во внутренний двор, а мужчины, как принято в хорошем обществе, поговорили о политике.

— Вы про любовь, а старый Вунг про общественное развитие!

Вунг уверял, что китайцы проходят в Гонконге хорошую школу и спустя многие годы больше сделают для Китая, чем богдыхан и тайпины.

— Гонконг! Мы не предатели! Мы — ханьчжи! Ханьские люди! Китай будущего здесь, в Гонконге. Гонконг — это маленький слиток золота, такой тяжелый, что со временем он притянет маньчжурскую империю.

А про Энн и Алексея старый Вунг все знал. Как они вчера искали его дом и встретились. Как отправились на корабль, как их там ждали и встретили массой букетов. Все это было похоже на свадьбу.

Вечер Алексей проводил наедине с Мусиным-Пушкиным.

— Ну и крепкий же вы орешек, Алексей Николаевич! — сказал ему Александр Сергеевич. — Поздравляю вас. Если бы вам не было так больно расставаться с ней три года тому назад, то вы бы и холерой не заболели на переходе из Гонконга. Видно было, как вы тогда ослабли, пали духом, какая безнадежность охватила вас.

Сибирцев не просил заступничества. Ясно, что Пушкин возьмет на себя честь переговоров с Путятиным, когда наш посол по пути в Петербург появится в Гонконге. Архимандрит, кажется, тоже все понял и сочувствует Алексей должен немедленно спасать Энн и сына.

Путятин, сидя в готическом кресле с высокой спинкой, на которой резные острия как шпильки башен, сказал епископу Джонсону, что смолоду обрек себя на послушание, вечный пост и намерен был принять монашество.

У Джонсона в жизни бывали встречи с самыми необычайными людьми; попадались разные оригиналы. Но тут русский адмирал, военный, льющий кровь в боях, претендует на роль духовной особы. Речь его безупречна, строем мыслей и выбором слов он не производит впечатления иностранца. Путятин объяснил, как дал зарок богу пойти в монастырь, если оправится, когда умирал, но не умер, исцелился, в монахи не пошел, спустя годы получил адмирала, обрек себя на молитвы и добрые дела и является к Джонсону, как можно подозревать, как к коллеге.

При этом он неожиданно добавил, что молодой государь в России искореняет пороки бюрократии.

Епископ Джонсон сказал, что читал Гоголя и что взяточничество в России ничтожно. Врачу дарят гуся к празднику, а судье щенка; пустячные взаимные услуги осуждаются как преступления, этим общество обрекается на застой. Надо знать размеры взяток в Западной Европе и в Азии.

— Россия еще отстала в пороках! — утешительно отдал епископ должное патриархальной честности русского народа. Его лицо как лик с иконы, вокруг головы нимб сияет из тропических лучей солнца, пробившихся через витраж стрельчатого окна.

Джонсон быстро понял, в чем дело. С упоминаниями о возрождении России речь пошла о счастье молодых людей, о спасении их душ. Джонсон вполне согласен содействовать. Джонсон все видел и все знает. Поначалу очень мило увлечение посла Элгина дочерью Боуринга. Но потом могла возникнуть угроза катастрофы, хотя Элгин никого в подробности не посвящал и вообще никому и ничего не говорил. Скандал мог разразиться. Небывалый скандал на всю колонию, мало — на всю империю и на весь мир, со следами, которые поведут в историю. Элгина надо было выручать. Он сходит с ума. Могущественные дубы ломаются сразу. До сих пор у епископа был свой план. Но тут навертывался удобный выход.

Когда в гонконгскую бухту из Шанхая пришел пароход «Америка» под флагом русского посла адмирала Путятина, якорь по указанию английского лоцмана отдали на почетной стоянке, не занимая места у причала, на рейде вблизи берега, напротив самой роскошной части города Виктория, так что боковые иллюминаторы рубки стекло в стекло смотрелись с белой громадой губернаторского дворца на горной террасе сопки. Как знал Путятин. Джон Боуринг больше уже не губернатор колонии, а новый губернатор еще не прибыл. Самого сэра Джона только что видел Евфимий Васильевич в Шанхае, встречался с ним любезно и толковал с ним по душам. Боуринг еще более месяца пробудет в Шанхае, он изучает там нравственную теорию тайпинов и собирает сведения о личности Хуна, их короля и бога, по тем печатным изданиям, которые распространяются самими повстанцами. После этого на короткий срок сэр Джон отправится в Японию. Перед тем как покинуть колонию навсегда, желает побывать в этой стране, северный остров которой еще недавно желал занять под английскую колонию. Он в 56-м году признался в этом американскому консулу Харрису, ища в нем союзника, а Харрис пил с нашим капитаном Посьетом и в благодарность за подаренную ему шлюпку выложил секрет. Посьет, возвратившись в Петербург, доложил Горчакову. Путятин узнал от него же.

С крепостей Гонконга загрохотали салюты в честь посла императорской России. Путятин принял почести местных властей. На другой день он нанес визиты высоким чиновникам, заменявшим Боуринга и главнокомандующего.

В тот же вечер Сибирцев получил доступ к послу и открылся ему вполне. Командир корвета «Стрелец» Пушкин о том же деле успел поговорить с архимандритом Аввакумом. Путятин узнал суть дела от своего духовника, был готов к встрече с Сибирцевым и выслушал его терпеливо.

Канитель предстояла невероятная. Надо пройти по целой лестнице разрешений, как по качающемуся штормтрапу на борт огромнейшего корабля. До самого царя!

Есть законы божеские, а есть государственные, которые всюду свои. Но ведь есть и нелепые законы. Молодой человек хочет жениться. Тайну его, может быть, знают, что сын растет в семье банкира Вунга и, вероятно, станет китайским финансистом. Евфимию Васильевичу позарез хотелось бы переженить лучших своих офицеров на англичанках. Он чувствует себя прирожденным атташе и таким останется на всю жизнь. А военно-морской представитель заинтересован в подобных браках.

Путятин несколько раз перетолковал с отцом Аввакумом.

— А благословение родителей? — спросил Путятин у Алексея.

— Отец с матерью разрешили, они все знают, — засвидетельствовал Мусин-Пушкин.

Евфимия Васильевича подмывало закричать на него: «Перед строем завтра сорву погоны и разжалую в рядовые! Пока идите с богом с глаз долой, я не хочу вас видеть…»

Законов Российской империи много, даже слишком, как в каждом государстве, где мало порядка и нет надобности его устанавливать. Есть закон о правах адмирала и командующего в далеких плаваниях. Сейчас государь отменяет крепостное право и все устаревшие законы, и я, волей бога, ниспровергну ненужные мне помехи и поступлю по здравому смыслу. Не хочу быть крепостником. Разве я не жил в демократических парламентских странах? Да там бюрократия страшней нашей. С нашим бюрократом хоть можно жить. Всегда можно уговориться в обход любых законов по-свойски.

Путятин предназначил в подарок Джонсону соболью шубу. Определена была в числе других подарков для богдыхана, но случая передать не представилось. Оставлять ее до будущего года, когда наше посольство поедет в Пекин, негде, да и нельзя. Если взять с собой такую шубу в Петербург обратно? А если ее моль съест?

Поначалу съездил к Джонсону архимандрит Аввакум. Речь шла о том, как усыновить Сибирцеву собственного ребенка, росшего под видом китайчонка, взять его из семьи Вунга. Теперь у епископа Путятин. Говорили о строгом соблюдении всех законов церкви, администрации и государства при разрешении, казалось бы, наипростейшего, а по сути, наитруднейшего дела. После этой встречи епископу доставили меховую шубу на соболях, которая в Лондоне затмила бы все самые драгоценные изделия в модных магазинах на Риджент-стрит. Нет равной в целом мире по подбору шкурок; это делают татары в Казани. В Гонконге ее носить нельзя, только если перед зеркалом наденешь. Если бы Путятина пустили в Пекин и состоялась бы встреча с Сыном Неба… А императору Китая Евфимий Васильевич еще не такие подарки поднесет.

Адмирал и офицеры парохода «Америка» устроили прием в честь невесты. Она прибыла со своим братом, с его женой и с тремя подругами, миловидными молоденькими барышнями, как потом оказалось, учительницами школ для детей туземцев.

Путятин сидел во главе стола. Он был искренен, почтителен и любезен с Энн, понравился ее брату, золовке и подругам. Вспомнил время, когда сам, еще молодым офицером, женился на такой же молоденькой англичанке, которая еще в те годы выказывала свою самостоятельность. «Смотри, прижмет она тебя со временем», — сказал Евфимию его дядя перед свадьбой.

Евфимий Васильевич познакомился с Энн еще в прошлом году, когда на приеме у Боуринга сэр Джон представлял ему своих дочерей. Нет сомнения, что она прелестная, умная особа, и Путятин старался не обнаружить перед ней своей озабоченности, как она досаждает ему.

Энн владеет собой, не подает виду, что взяла Алешу в руки; весела и сидит рядом с ним счастливая, кажется безмятежной и уверенной в будущем. Сибирцев молча сияет, как маков цвет. Но должен бы понимать, что ему-то рано радоваться!

Хорошенькие англичанки, как оказалось, не говорили по-французски, и разговор за столом не клеился, но воодушевление было всеобщим и во внимании гостьям никто не отказывал. Всеобщая радость была так велика и сами англичанки были так довольны, что Путятину стало стыдно за себя, что сидит здесь, как сухой законник, старый тиран, заедающий жизни молодые, и он мысленно просил прощения у бога за свои грехи и обещал ему, что пособит Энн и Сибирцеву, несмотря на их грехи и обманы. Когда-то и где-то, бывая в Гонконге в прошлые годы, слыхал он от кого-то, будто бы Боуринг по какому-то случаю сказал про Энн с грубостью: «Это не моя дочь. У меня есть свои дети…»

Евфимий Васильевич решил, что ему надо убираться вовремя, тем более что явился по приглашению банкир Сай-лес Берроуз и придал много жара всеобщему оживлению. Сайлес говорил со всеми и на всех языках, и на всех неправильно, но понять можно: ему прощалось. Посьет хлопотал для него орден, но государь Александр отказал. Сайлес обиделся, может быть, зная, в какую заслугу ставят ему постоянную готовность оказывать денежные услуги наши капитаны кораблей и господа офицеры.

Сайлес благодарил Сибирцева. Китайские коммерсанты разорили Сайлеса в наказание за вмешательство не в свои дела, в политику. Сибирцев в Лондоне у Ротшильда помянул про Сайлеса. Этого оказалось достаточно. Ротшильд предоставил Сайлесу кредит, и теперь гонконгский банкир неимоверно разбогател.

Отец Сайлеса в Гамбурге с детства знал семью Браунов, у главы которой на вывеске ростовщической конторы изображен был красный щит, откуда и пошла фамилия Рот Шильд.

…Адмирал послал письмо Боурингу в Шанхай. Просил руки его дочери для своего офицера.

— В английской церкви нет исповедей, нет монастырей и монашества. И нет монашенок. — втолковывал Путятин жениху Энн у себя в салоне. — Монашек у англичан заменяют учительницы. Они дают обет безбрачия. Иначе англичане детей учить не доверят. Ваша невеста создание кристальной чистоты. Мне лучше, чем кому-либо, понятно ее положение. Она еще и писательница, печатает статьи в журналах Эдинбурга о самых высоких нравственных идеалах и воспитании. Мисс Энн Боуринг образцовая англичанка, дочь посла и губернатора, как бы напоказ являющая высокую британскую нравственность в Китае. Посвятила себя китайским детям, растит новое поколение для нового Китая…

Путятин задумался, а Сибирцев не понимал, зачем его вызвали. У Евфимия Васильевича мысль прервалась, и только помнилась забота: сколько тут предстоит дела ему самому, епископу Джонсону и нашему архимандриту.

Можно избежать позора. Надо выбивать клин клином, закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Джонсон читал Гоголя и утверждает все правильно… Путятин возьмет дело на себя и утвердит рыцарские благородные идеалы.

Алексей и Энн получили разрешение венчаться. От адмирала, который в таких далеких плаваниях обладал неограниченной властью, хотя закона переступать не должен. От архимандрита. Было согласие епископа. Британские власти всегда на все согласны, если не в ущерб торговле и королевству. Сэр Джон быстро ответил из Шанхая. Но не Путятину, а на письмо Энн. Сожалел, что не мог быть на свадьбе. Сибирцева он помнил хорошо. Знал о нем больше, чем сама Энн.

Путятина ознакомили с письмом. Прислано отцовское благословение. Хотя у англичан, по сухости их и преданности коммерции или идеалам борьбы за права человека, все не как у нас. Истинное чувство отцовства они редко обнаруживают. Путятин, прожив с ними жизнь, даже предполагал, что его у них и нет. На письмо посла ответ пришел позже.

Высшие чиновники колонии присутствовали при совершении некоторых формальностей.

Свадьбу сыграли в Макао. Для этого пароходы, яхты и парусные катера ходили между Гонконгом и Макао, а также между Макао и глубоководным портом Вампоа, гнездом янки на реке Жемчужной. Из Вампоа явилась целая компания американцев. В их числе модные дамы, знаменитая Кати, урожденная Армстронг, ныне вышедшая замуж, сделавшая блестящую партию. В позапрошлом году была еще несовершеннолетней, когда увлекла Воина Андреевича Римского-Корсакова. Воин танцевал с ней на балах в Макао и под всякими предлогами тянул отвал своего корабля, которому надлежало возвратиться в Петербург.

Алексея и Энн венчал отец Аввакум. Путятин отдал для свадебного пира и бала дворец португальского гранда, нанятый им для посольства и оплаченный щедро, несмотря на скаредность Евфимия Васильевича. Это произошло еще прежде, из разных соображений, чтобы не ударить лицом в грязь императорскому посольству на стыке интересов на шее Китая всех сошедшихся великих держав Старого и Нового Света.

На свадьбу понадобились деньги. Сайлес открыл Сибирцеву кредит. Оказалось, что Энн богата, ей завещано наследство от дальней бездетной родственницы, которым она могла распоряжаться только после выхода замуж. Прежде Энн хотела отказаться от всего в пользу благотворительности, зная, что отцы церкви склонят завещательницу к перемене условий или высудят все в свою пользу. Теперь под это наследство, получение которого еще требовало формальностей, все банки Гонконга и Макао готовы ссудить дочь бывшего губернатора. Но Энн от услуг отказалась, показывая, что надеется на мужа.

Прибыл в Макао на свадьбу на своем пароходе молодой Боуринг, старший брат Энн, зять знаменитого дожа опиумной торговли Джордина. Джон Боуринг-младший не похож на сестру. Невысокого роста, несмотря на молодость, обрел осанку и наел брюхо, нажил деньги, отрастил щетинистые усики, такие же, как у его тестя, которого китайцы называли Старая Железноголовая Крыса. Рожа у молодого Боуринга, как это говорится по-русски, просит кирпича. Облобызал нового родственника своего Алексея Сибирцева, с которым знаком давно по катаниям и скачкам времен Крымской войны и по отцовской губернаторской гостиной.

Путятин предоставлял свой дворец молодым, чтобы провели в Макао медовый месяц. Алексею — полугодовой отпуск. Отец Аввакум, не без согласия адмирала, сообщил Сибирцеву, что он представлен к награде за особые заслуги при заключении Тяньцзиньского договора.

Веселье царило в португальском дворце. Для Джона Боуринга-младшего нашлась русская водка и пришлась очень по душе. Он благодарил Алексея и опять обнимал его и целовался трижды, крест-накрест, по-русски, согласно своим представлениям.

— Очень благодарю вас…

Все так благодарили, даже обидно, словно Алексей Николаевич покупал у Великобритании залежалый товар или устаревшие машины для нашего казенного предприятия, на что у британцев нюх есть.

Путятин успокоил Алексея Николаевича, сказал, что не надо обижаться, они рады-радешеньки. Но от пьяных объятий и поцелуев молодого богача, а теперь еще и русского родственника сам адмирал деликатно и с достоинством уклонился. На что, как тот понял, ему обижаться не следует.

Для молодых приготовлена роскошная кровать в спальне дворца, из которой они после свадьбы долго вылезти не захотят. Вид из кровати через огромное роскошное окно и через тончайшие китайские занавеси прямо на древний собор. Сам Путятин оставался на пароходе «Америка», чтобы пойти в Гонконг. Корвет «Стрелец» ушел на Амур. Путятин на первом почтовом пакетботе пойдет из Гонконга в Европу. Ему предстояло со всеми договорами и документами явиться к великому князю и к генерал-адмиралу Константину в Неаполь. С окончанием войны высочайшие особы по самым важным делам принимают своих покорных слуг в европейских столицах. Только царь сидит все время в Петербурге и за всех отдувается, окруженный блестящей и геройской гвардией и бюрократами. Попадется ли Путятин в их когти?

Вунга, который осчастливил молодых, не пригласили; на свадьбе не был. Посадить его за стол нельзя. Сразу все англичане и американцы поднялись бы и уехали. Да и мысли об этом быть не может.

Сын, маленький Джон, взят Алексеем и Энн из дома Вунга при слезах детей и взрослых всей семьи. Маленькая внучка старого пирата Джоли Джека горько плакала и кричала, что никогда, никогда в их семье не будет мальчика с голубыми глазами.

Через месяц после отправления Путятина из Гонконга на другом пакетботе должна отправиться семья Сибирцевых.

Муж, жена и сын привыкали друг к другу. Семейная жизнь потребовала забот и обязанностей, прежде неизвестных. Начала разгораться любовь молодых семьянинов, долго бившихся в цепях общественного порядка. Постигалась суть прекрасного и радость всех наслаждений, доступных, разрешенных богом и его законами, ради которых не надобно уходить на яхте в море или запираться на ключ в каюте. Брак был признан и православной, и англиканской церковью. Казалось бы, все узаконено и скоро будут закончены последние формальности.

Жена сэра Джона Боуринга была в метрополии. Энн получила нежное благословение матери и поздравление сестер. Одна из них с особенным характером, не она ли писала донос на Энн сэру Джеймсу во время бала на корабле?

После отбытия Путятина пароход «Америка» пойдет следом за корветом на Амур.

Епископ Джонсон, как мудрый Соломон, все разрешил, огорошил Путятина, предоставил ему документ, что в 1856 году у супругов Алексея и Энн Сибирцевых, повенчанных без разрешения командования военным пастором, родился сын, получивший в крещении имя Джон-Алексей.

Джонсон сказал, что тут нет надобности отвлекаться от подлинной сути дела. Выдан документ мальчику, сыну Алексея Сибирцева и Энн Сибирцевой. Выдан взамен утерянного, которого, может быть, и не было.

Путятин подумал, что такого слона, как Джонсон, отвлекать от взятого им направления опасно. Вот таковы мы, адмирал и епископ, святой любви ради. Но что же получается? Ребенок у Сибирцевых родился в 1856 году, а по нашим документам свадьба родителей состоялась в пятьдесят восьмом.

Джонсон сказал, что все остальное должна взять на себя православная церковь. Англиканская церковь всегда искала контактов с русской православной. Теперь для ребенка на руках у родителей будет подлинник, а копия предоставляется командованию Российского флота. Это ясно.

— Да.

Джонсон просил, чтобы молодые приехали к нему в Гонконг и побыли его гостями. Сказал, что давно знает Энн, она росла на его глазах.

Путятин приехал на «Америку» злой и мысленно вызвал Алексея Николаевича. «Вот вы в мечтах и рветесь в небеса из чувства любви от счастья, а я послан в Китай вести с богдыханом переговоры о границах. А что получается, чем я занимаюсь, о чем веду переговоры и с кем?» Все документы, действительные в Гонконге, могли быть отвергнуты в Петербурге. Какой там от них толк? Теперь уж нельзя послать Аввакума к Джонсону. Как очевидно стало еще в Тяньцзине, духовные не могут держать язык за зубами. К царю обратится его посол и генерал-адъютант Путятин. Окончательно все будет решать Александр в Петербурге. «Что же, — спросит государь, — так получается, что они дважды венчаны? Обратиться ли в Святейший синод? Были у них подобные случаи? Или я все должен взять на себя? Как по-твоему? Говори. Путятин. Разве ты не понимаешь, о чем просишь?»

Путятин уже предупредил Сибирцева, что по прибытии в Петербург может быть награжден, а может быть, отдан под суд.

Путятин ушел на пакетботе. «Америка» отправилась в сибирские гавани, по которым так скучал капитан ее Николай Матвеевич Чихачев.

В Гонконг приехал отец Джон Боуринг и, как частное лицо, на собственной яхте, с преданными ему морскими офицерами отправился в Макао.

Как и два года тому назад, рассказывал Боуринг теперь уже своему зятю о дружбе с Карамзиным, что у того было много детей и все не похожи друг на друга. Великий писатель, представляя свое потомство, говорил: «Вот мой англичанин… а вот мой монгол…, а вот мой итальянец…» Болело ли о чем-то британское сердце лорда? Внука своего он повидал в детской и понял, что мальчик говорит только по-китайски. Потолковать с ним так и не удалось.

А Путятин день за днем, идя на корабле, винил себя во всех грехах и промахах. Элгин опозорил его. Я сам — Евфимий Васильевич — стал участником событий, в которые, если их описать, никто не поверит. Никто не примет все происшедшее в Гонконге иначе как карикатуру. Ну что же. Они про нас сочиняют, а мы про них. Жена с мужем, брат с братом и то бывают несогласны.

А это не карикатура, что они из меня в Тяньцзине сделали?

Перед походом на Янцзы эскадра стояла в Шанхае и снаряжалась. Собирались сведения о том, что происходит на реке и на территориях, находящихся под властью мятежного правительства, как идет гражданская война. О противостоящих друг другу флотах и армиях империалистов и тайпинов, как их называли тогда — инсургентов. Об их арсеналах, укреплениях, о путях доставки им оружия торговцами всех «наций, спасающих Китай». При этом знание китайской жизни проявили шанхайские миссионеры и капитан Смит, отправлявшийся на Янцзы вместе с Элгином.

Сэр Джеймс усвоил древнее китайское наставление полководцам — не начинай войну, пока не получишь верных сведений о силах врага, отдай последние мешки золота и серебра шпионам, этим сбережешь своих солдат и свое царство.

Фредерик Брюс, родной брат, отправился в Лондон с копией договора и со всеми документами. После некоторых колебаний сэр Джеймс решил идти на Янцзы, он желал бы встретиться с Хуном, главой Великого Тайпинского Государства, в его столице городе Нанкине на этой реке. На то были причины. В Тяньцзинь, перед уходом оттуда англичан, прибыли представители Хуна с целой делегацией. Они бесстрашно явились туда, где ненавидевшие их горожане вместе с императорской армией однажды уже разбили и почти целиком уничтожили войска тайпинов, двигавшиеся на Пекин. Теперь представители тайпинов, прибывшие в окрестности Тяньцзиня, прислали гонца к послу Англии. Под сенью Юнион Джека им гарантировалась неприкосновенность.

Переговоры происходили в Ван Хай Лоу. Они были краткими. Их вел Брюс.

Тайпины предлагали послу Англии союз в общей борьбе христиан против буддистов и сторонников всех других ложных, по их мнению, религий, опозоривших себя эксплуатацией народа. Против помещиков и мандаринов. Против иноземной династии.

Они опоздали. С представителями Пекина договор уже подписан, ожидается быстрая ратификация, и действовать надо осторожно, чтобы не испортить отношения с Китаем.

Элгин несколько колебался, прежде чем послал брата в Лондон, а сам решил идти на Янцзы, иначе поступил бы не как англичанин. Это решение вносило некоторый порядок в его мятежную душевную жизнь, которая становилась все тяжелее, ее приходилось тщательно скрывать. Этот восстановленный порядок, которому приходилось следовать, лишь с новой силой вызывал потаенную боль.

Элгин пойдет на Янцзы, чтобы все выяснить и видеть своими глазами, кто такие тайпины. Он желал это знать. Свою личную судьбу он подчиняет делу. Он отдает все на руки Энн. Пусть решает сама. Пусть ее охватят укоры совести, пусть она… Опять эта злая ревность!

Хитрый Путятин, живое воплощение московских палачей… Не у него ли собачье чутье! Он же послал Сибирцева в Гонконг!

Адмирал Сеймур оставался с большим флотом в Китайском море, который теперь надо занять делом. Многие корабли пойдут в Индию и в другие колонии. Срочно расплачивались с зафрахтованными коммерческими судами и отпускали их на все четыре ветра. С послом в страну мятежных революционеров пошли испытанные моряки, жаждущие научной деятельности и авантюр.

Капитан Смит — гимнаст ума и кузнец искусных поделок железной воли. Его нос и лоб ясно вычерчены, профиль напоминает античные скульптуры. В его лице есть отблеск режущего ножа и острота тяжкого рубаки-ледокола будущего, который пока еще в чертежах. У Смита нервные пальцы, он сжимает их или держит свободно, но догадываешься, что всегда напряжен. Цепкая рука с тонкими длинными пальцами скрипача или пианиста; кулак неувесист. Поэтому Смит при необходимости бьет задержанных шпионов по лицу ногой, владея приемами китайских криминальных драк.

У Смита везде свои шпионы: китайцы-торговцы и миссионеры, через которых он собрал далеко не все, что надо. Но кое-что известно новое о мятежном движении Хуна, об устройстве его государства. Много пользы Элгину от этого молодого офицера, упоенного решением своих задач, вычисляющего, как математик. Прекрасный молодой человек, иссушающий себя ради идеала, король детективов.

В Шанхае правительственные мандарины убеждали Элгина не идти на Янцзы, приводя небезосновательные доводы. Позже, уже в реке, в ее островах и на побережьях, приятное впечатление произвели на сэра Джеймса генералы правительственного флота и армии, которая была расположена на условной линии, протянувшейся от реки на север. Ее можно назвать пограничной или фронтовой, хотя фронта не было. Постоянно происходили беспорядочные сражения, и собрана была большая сила со всего Китая. Среди боевых китайских генералов, кажется, нет самодовольных и заматерелых бюрократов, каких приходилось встречать в Кантоне и в Даго. Тут есть люди дела, привыкшие принимать самостоятельные решения. У Элгина побывал сановный молодой мандарин Ли Хун Чжан, из китайцев, о влиятельности которого приходилось слышать в Шанхае.

Ли Хун Чжан ряб и неказист, держится с достоинством.

— Путятину в Пекине больше не доверяют. — любезно сказал он. — Полагают, что Путятин — шпион. В этом вся разгадка! — И с улыбкой добавил при прощании: — Нам нельзя больше на него надеяться…

Чьим же шпионом считают его? Видимо, не русским. Это на руку лорду. Зачем это сказано?

На Янцзы рядами стояли эскадры правительственных джонок с пушками, среди которых пришлось увидеть небольшой пароход, видимо, с кем-то из нанятых европейских машинистов. Но если нанят механик-англичанин и помогает империалистам сражаться против инсургентов, то почему нельзя предложить правительству нанять за хорошие деньги целую армию добровольцев из Европы и Америки? У этих берегов Китая шляется много авантюристов, которым не удается разбогатеть, несмотря на всю решимость. Почему бы не дать им верный заработок, право воевать за деньги — право грабить не оговаривая — и дальнобойное огнестрельное оружие? Но пока еще рано, пусть Пекин к будущему году ратифицирует подписанные с нами договора.

Картинное зрелище — джонки и пароход на поверхности реки-моря, которая в тихую погоду при игре сильного солнца кажется частью сферической поверхности: выражает округлость воды и земной тверди.

Ответные доводы Элгина правительственным генералам: я подписал договор, предоставляющий нам право плавания по рекам Китая. И я иду. Ответы генералов: не идите на Янцзы, мы не можем вам гарантировать безопасности. Поэтому нельзя дозволить до тех пор, пока не подавим восстания.

Любезное прощание. Генералы сходят с флагманского корабля в свои джонки. Предупреждение сделано. Прощай, Китай, подвластный царствующей в Пекине династии. Начнется Китай, подчиненный мятежному Нанкину.

Тяжело дышали паровые машины, подымая эскадру навстречу воде и островам. Никаких признаков морских битв. На берегах поля и сады, деревни, местечки и города. Всюду виден труд земледельцев, к чему сэр Джеймс привык еще во время войны под Кантоном на островах дельты реки Жемчужной в минувшие годы.

За кого же мы? Посмотрим, что у Хуна, каков он. Пока, сам того не желая, Хун помог нам. Пришлось повидать, какие укрепления, батареи и многочисленные войска у генералов Сына Неба, составляющие многосложный заслон дальнейшему движению мятежников. Эти военные силы Китая скованы были гражданской войной с тайпинами.

Право, не следует ли нам отблагодарить Пекин и послать в помощь ему добровольцев? Может быть, это выгодней, чем разрушать сложившуюся тысячелетиями торговую систему Китая ради победы революции, глядя безучастно на грозящую империи катастрофу. Эта грандиозная авантюра помощи Пекину предусматривается не только Элгином. Она уже начата. Все готовилось само собой. Британцы прочили во главу армии наемников нашего крымского героя инженера-капитана Гордона. Американцы действовали смелей, с нашего согласия им это удобней, пусть берут авантюру века в свои руки. Но все же Хун — создатель новой христианской религии и объявляет себя нашим братом. Хотя сторонники реформ, борцы за справедливость для нас опасней традиционной слабой власти.

— Тайпины! — сказал лоцман-китаец, долго присматривавшийся к каким-то лодкам.

— Мятежники! — раздался крик матроса с мачты.

Все наверх. Бинокли и трубы наведены. Посол Элгин и рядом с ним дипломатический секретарь Лоуренс Олифант, офицеры и чиновники свиты, моряки. Все ищут. Под парусом и веслами шла джонка под флагом революции, вся в надписях: «Умрем за свободу», «Землю — народу», «Трудящиеся — хозяева мира», «Мы братья с европейцами».

Да, это тайпины. С красными флагами. Без кос. Все с длинными черными волосами, схваченными красными кусками материи. Они обязались не стричься до полной победы. Босые, они обязались до торжества свободы не носить обуви. Это гордые, убежденные люди, они создают справедливое государство. Не опасно ли иметь таких союзников? Они принесут в свой народ нравственность, готовы умереть за свободу. И не позволят нам взять Китай в наши руки. Невольно заслуживают уважения. На их джонке новая пушка, самой современной отливки, и деревянная пушка в обручах, как бочка. Такова их философия, смесь старого и нового. Старая пушка пригодна для сокрушительного, но единственного выстрела. И сами они, и их быстрый корабль, обклеенный революционными лозунгами, — живая пропаганда решимости и честности народа, который готов на самопожертвование, на установление торговли с европейцами и, как уже известно, на закупку у них пушек и оружия, даже самого дрянного и устаревшего. Тайпины в поисках поддержки. Они еще не обрели тех истин, найти которые стремится все человечество. На джонке Флаг Мира. Они знают значение белого флага.

Элгин приказал кильватерной колонне кораблей, сокращая скорость, продолжать движение вверх, несмотря на предупреждение морского патруля и на знаки комиссара джонки, что надо остановиться.

Смит на паровой шлюпке отправился на встречу с тайпином. Канонерка отстала от эскадры, охраняя его с некоторого расстояния. Река, как иногда представляется, шире моря; ведь на море нет берегов и деревень, и если нет флотилии рыбаков, качающихся на волне, то простор его кажется не так велик, как на Янцзы со множеством приманок для глаза.

Джонка комиссара, звание которого прочел Смит еще в бинокль — оно было написано на значке на вершине мачты, — щетинилась копьями и ружьями. Ястребиные глаза Смита различали в руках у морской стражи много старой дряни. Гордым, жертвующим собой революционерам европейские торговцы продавали всевозможную дрянь и хлам; ради выгоды, но за ширмой благородной идеи спасения можно обирать догола, драть с них, терпеливых, голодных, но очень сильных, не искушенных в хитростях, несведущих в изделиях арсеналов Европы.

Все это Смит знал и раньше. Тайпины бывали и в Гонконге, появлялись там поодиночке, иногда они не скрывали свои цели и убеждения, желали обучаться военному искусству, некоторые поступали служить в британские подсобные войска «отца и наставника» капитана Морисона.

Но настоящих, вооруженных до зубов революционеров, с длинными волосами и раскрашенными лицами. Смит встречал впервые.

Его объяснение: посол королевы Англии идет с флотом в столицу тайпинского государства для установления знакомства с Тайпин Ваном. Его спросили, о ком речь, к кому намерены продвигаться. Смит ответил, что эскадра движется к столице Китая, где посол мог бы встретиться с богопочитаемым Хуном. При этом капитан назвал известные ему титулы главаря мятежников.

Отвечено: Тот, к Кому намерен продвигаться посол Англии, не может быть собеседником. Невозможно знакомство с богом; комиссар намекнул, что это кощунство. К богу можно стремиться лишь для поклонения.

Смит объяснил комиссару, что во время пребывания лорда Элгина в Тяньцзине к нему явилась делегация из Нанкина, посланная по велению божественного Хун Сюэ Цюаня. С предложением провести переговоры в Нанкине.

Комиссар посмотрел на англичанина с презрением.

«Экий догматизм! Экая бюрократия!» — разочарованно подумал Элгин, когда Смит, прибывший к нему на слегка подгребавший винтами флагман, обо всем доложил. Здесь никто и ничего не знает о поисках Хуном союза с европейцами. Всюду запрет и секреты.

Капитан Смит не упоминал про мелочи. Один миг был очень опасный, его намеревались схватить и, может быть, отправить на перевоспитание, а он присматривался, как удобней прострелить комиссару голову. Вежливость и радушие перед прощанием восстановились, хотя нервная узкая рука капитана, с пальцами скрипача или пианиста, скользила в кармане по «кольту».

К дальнейшему пути предстояло подготовиться и сэру Джеймсу, и его эскадре. Радужные надежды потускнели…

— Вспоминается позолота Лондона, его соборов и палат. Память выхватывает люстры в сиянии огней, мозаичные полы дворцов и особняков, и возникает целый мир драгоценностей, созданий ума, труда и талантов, по всему острову как с птичьего полета становятся видны загородные замки, города из церквей и башен, из готических крыш и венчаний, особняки и фермы, поля, разделенные каменными изгородями, каждая из которых вблизи кажется художественным произведением. Вглядитесь в кладку! Сады и парки старой Англии, классицизм с континента и Готика. Даже коровы в стране английской цивилизации кажутся художественными произведениями. Овцы? У сэра Джеймса есть свои овцы… Как они вдруг стали милы сердцу… Сэр Джеймс не брезговал тяжелым и грязным трудом фермера. Он любил свое огромное хозяйство. Умел принять ягнят от котившейся овцы. Мысль его ускользнула от Лондона на север, мимо золотых зал за мрачной серостью стен Виндзора. Далеко, далеко в родовое поместье, где роскошь произведений рук людских и природы, величие замка, парков, озер… Инкрустированные ларцы, секретеры, комоды, столы и стулья, картины и портреты предков на огромных стенах комнат, козетки в золоте. Но все чудеса мира бледнеют перед скупым торжеством античных греческих скульптур, вывезенных отцом Джеймса с Акрополя и из Коринфа и царствующих в мире искусств в веках над всеми красотами красот. В музее Британии и у Элгина во дворце. Из его имения на весь мир сияет гений древних. Отец сказал, что если бы он не спас эти сокровища и не вывез их в Англию, они были бы уничтожены. Афродита и Зевс — статуи с Акрополя, все энциклопедии разных времен и народов… Сокровища искусства и боги сами теперь в собственности Элгина. Сэр Джеймс хозяин сонма богов Олимпа. Они же в коллекциях лондонских сокровищниц.

Страшней отталкивать от себя воспоминания о близких. В наказание себе сменит ли Джеймс семью и богатство на голую пустыню в Австралии с золотом в земле и на любовь с Энн? В вознаграждение за раскаяние убийцы. Горька ослабленность гуманной натуры впечатлениями, на которые сам себя обрек.

А сам Джеймс с пистолетами в карманах, за спиной с веками службы богу, королям и свободе, на огнедышащем драконе по Янцзы вползает к сердцу нового Китая.

Как у трубящего оленя или тетерева на току в годы сильной зрелости ослепление подстерегает на перекрестке опасностей, которых не замечаешь. За всех мраморных богов Олимпа, за подлинные шедевры, любя и мстя, заслоняет их живучая юная красота. Все забываешь, как олень в горах. Джеймс не сойдет с круга, по которому начал гонку. Он возвратится к юной жизни, преисполненный новых сил..

А желтая волна Китая мерно рушится в борт а лодки рыбаков расплываются при виде невиданной эскадры.

Форты крепости. Город на берегу. Это первая цитадель тайпинов. На вершине форта грохочет выстрел, и ядро не долетает до корабля. Второе ядро пролетает над пароходной трубой. Угроза. Об этом предупреждали.

Смит пошел к берегу на канонерке и пытался завязать переговоры. Появилась джонка под парусом. Революционеры требуют, чтобы суда остановились. На канонерку наводят пушку. Смит выхватывает пистолет и с близкого расстояния стреляет длинноволосого в голову. Выстрелами с канонерки джонка разнесена в щепы, прежде чем успели донести матросы тайпинов горящий фитиль. Черные длинные волосы набухают в воде вокруг голов уплывающих моряков. Они шли на гибель, раскрасив лица на страх врагам.

Со всех этажей фортов по английским кораблям начинается артиллерийская пальба.

Через час от всей крепости остались груды камней. Кажется, что на берегу все опустело. Остатки зданий догорают. Десант синих жакетов высажен. Цель — оставить письмо.

Герои революции не бегут. Они выскакивают из развалин, скалятся, рычат, как вепри, скрипят зубами. Зубы и пасти на их щеках дорисованы до ушей красным, белым и синим, лозунги свободы у каждого на лице или на обнаженной груди. С ними невозможна штыковая. Они оказываются весьма искусно обученными приемам рукопашной схватки и в первом же столкновении насмерть повалили британского парня. У революционеров невиданные способы битвы. Где-то у них существует школа военного искусства. Они изощренны и неуловимы. На этот случай на эскадре готовились, предусмотрительно взяты барабанные пистолеты. Врагов издали бьют из штуцеров, а вблизи из «кольтов». Только мастерские западного мира, с их умами, изобретательностью и рабочими руками смогли дать своим сынам подобное надежное оружие. В схватке тайпинов надо уничтожать, тут некогда думать про их благороднее будущее.

Об этом же подумал сэр Джеймс после того, как ему доставили известие, что на развалинах разрушенной крепости не осталось в живых ни одного тайпина. Городок или деревня поодаль сожгла сама себя. Смит поймал старика, связал ему руки и прикрепил на шею письмо к командующему князю. Писано, что англичане не враги, идут по приглашению послов, являвшихся к ним из Нанкина, как друзья к братьям-христианам, и у эскадры есть законное право входа в реку Янцзы, согласно приглашению. Они все объяснят командующему, одному из четырех великих князей четырех ветров — пророку бога тайпинов, а в миру Хун.

Вот теперь начинается настоящее испытание для сэра Джеймса. Он не в Кантоне и не в Тяньцзине. Элгин выполняет миссию века, он вошел с флотом в Тай Пин Тянь Го, чего еще никому не удавалось. Может быть, здесь, на рубежах Старого и Нового Света, возникнет в Азии новое человечество.

На эскадре приняты все меры предосторожности.

У следующей крепости на эскадру прибыла джонка под белым флагом. Тайпины высокого положения и боевых заслуг принесли извинение лорду Элгину и британскому флагу. По их словам, произошла ошибка. Виновные будут наказаны за оскорбление друзей. Путь в столицу открыт, и посол всюду может сходить на берег.

По словам Лоуренса Олифанта, принимавшего делегацию тайпинов, было в этих высокопоставленных революционерах что-то напоминавшее мандаринов, в чередовании и проявлении ими высокомерия и увертливости. Элгин решил не сходить на берег в прибрежных городах с корабля. Начало переговоров в Нанкине также возложено на Лоуренса Олифанта.

Не зря в Кристиан Колледж про Джеймса говорили, что этот студент предпочитает проводить все свободнее время в библиотеке, на спортивных площадках или в одиночестве, глубоко погружаясь в свои замыслы. Кто бы мог предполагать, какой огонь зажжется в этом скромном спортсмене в зрелые годы в далеком Китае, там, где дуют ветры плодородия. Он сойдет на берег только для свидания с самим Хуном.

Беря себя в руки. Джеймс решил не спешить в Гонконг. Договор с маньчжурами подписан, и путешествие на Янцзы напрашивалось само собой. Может быть, так и лучше. Смею ли я сражаться за женщину? Зачем мне Австралия?

А британские корабли подошли к столице тайпинов, бросили якоря на виду Нанкина. Элгин готов к переговорам. Мысленно он во власти дела.

Как пьянеет и безумствует европеец в колонии, становится одержимым: лишь благородная любовь сохраняет его, помогает исполнять веления эпохи. Ошеломляющие впечатления гасят жаркие воспоминания, новые открытия следуют одно за другим.

Умение все добросовестно изучать сохраняется у Джеймса. Он поймал себя на мысли: не отяжеляет ли его любовь, обретенная впервые в жизни?

Войдя в предварительные переговоры, на берег отправился Лоуренс Олифант со свитой и конвоем на двух баркасах. Он был принят в новом революционном городе, во дворце оригинальной архитектуры, стены которого облицованы зеркалами. С ним встретились лица высокого звания. Лоуренс Олифант вернулся на корабль посла с печальными известиями. Встреча посла Элгина с Хуном невозможна. Даже говорить о встрече с богом не соглашаются.

Элгин это предвидел. Он перечитал о тайпинах все, что мог. Он встречался с авторами известных книг об их восстании и об учении Хуна. Некоторые из них были морскими офицерами, знали китайский язык, он приглашал их с собой, и один из них служил у него на эскадре. Сэр Джеймс мог получать от них нужные сведения.

Исследователи и авторы книг о тайпинах придерживались обычно двух противоположных мнений. Одни восторгались, как простонародье Китая, объединившись во имя идеи, пытается создать что-то подобное социалистическому обществу, о котором так настойчиво декларируют современные философы в Европе. Тайпины создали прекрасную армию, организовали экономику, уничтожая эксплуататоров, оздоровляют быт народа. Они казнят мандаринов и помещиков. При этом щадят детей помещиков, ценя их как грамотных людей, забирая их к себе на службу и давая простор развитию их талантов… А не шельмуя их как врагов народа и лишенцев прав. Но особенные восторги европейцев вызывали не военные и хозяйственные успехи, не передел земель и не наделение земельными участками крестьянской бедноты, а замечательная решимость в стремлении к справедливости, пробуждавшаяся в народе, который до сих пор пребывал в полудреме, под вечным насилием: это была не вспышка отчаяния, не только бунт и расправа с мучителями. Во всем, что делали тайпины, чувствовалась их готовность к созиданию нового мира, как в их вождях, так и в миллионах людей, ставших свободными. Пока они еще не прояснили своих идеалов, они сбиты с толку общей своей неграмотностью, не зная современной науки и философии, но зная суету миссионеров, они создали свою веру по отрывочным понятиям о христианстве, объявили Хуна не суперчеловеком, а братом Христа, основоположником новой разновидности христианской религии, желая остаться и в этом независимыми и чувствуя, какие опасности принесет им новое подчинение идеям иностранцев.

Как бог, Хун отказывался принимать посла Англии, не считая его равным себе. Но могли быть и другие причины, в том числе и политические. Элгин и это предвидел. Олифанту даже не сказали, где сейчас находится Хун.

Хун важничал? Над ним нависали тучи, и могла произойти катастрофа.

Как бы то ни было. Элгину нельзя идти на берег. Он не побывает в городе. Англичане никогда не отказываются от установления отношений с сильными властителями, которые возглавляют искусный народ земледельцев, ремесленников и бесстрашных солдат Продолжение переговоров возложено на Олифанта.

Проведя день в городе, Лоуренс Олифант видел новые сооружения революционеров, коллективные жилища, закрытые базары и пустые магазины, огромные запасы продовольствия, которые распределяются бесплатно. При этом молодые тайпины, сопровождавшие англичан, говорили о честности потребителей, которую лишь в редких случаях приходится поддерживать казнями. Старинный императорский парк времен Мингов застроен жилищами новой конструкции для сообществ бедняков, а фарфоровая башня и беседки сломаны, как произведения враждебного искусства. При этом гораздо большую ненависть, чем к мингам, тайпины питали к царствующей династии Цинов, которую они намерены вырезать, как и всех маньчжур.

Олифант помянул, что переводчик, молодой Вунг, много помог сегодня. Смит и Вунг заметили здесь некоторых гонконгских знакомых. Но не подали виду. У Смита, как всегда, дальний прицел. Вунг понимает его с полуслова.

Наутро посольство Олифанта снова отправилось в город, на этот раз чтобы прожить там два дня и провести обстоятельные переговоры.

Олифант всюду был допущен и любезно принят. Ему назначена встреча с одним из служителей новой христианской религии, почитающей Хуна сыном бога и братом Христа, который прославился казнями врагов народа и получил кличку, которую можно перевести как Железный Рыцарь.

Олифант в беседе с ним получил довольно ясные ответы о воспитании нравственности и распространении грамотности.

— Рад познакомиться! — сказал Смит почтительно после официального приема и банкета одному из приближенных Железного Рыцаря.

Да, это был не кто иной, как Тин. Он самый. Небольшого роста, сутуловатый, с хищно вытянутыми губами и сморщенным носом. Один из служителей новой религии. Когда англичане заняли в прошлом году дельту Жемчужной, Тин создал на ее плодородных островах «Общество Британского Миролюбия и Патриотизма» и обложил население налогами якобы в пользу британской короны. Крестьяне догадывались, что англичане, освободившие огромные территории от власти мандаринов, от сборщиков налогов и вымогателей, не станут этим заниматься. На одной из далеких проток шайка мошенников заняла пустовавший помещичий дом. Там открыли контору «Британского Миролюбия и Патриотизма» для сбора налогов королеве Виктории. В подвале устроили тюрьму и застенок. Нашлись грамотные крестьяне, явились с жалобой к Элгину в Гонконг Смит повел розыск. В подвале конторы «Миролюбия и Патриотизма» Смит и его детективы нашли закованных в цепи крестьян. Тогда-то на допросе Тин за свое нахальство и получил от капитана удар ногой по скуле.

Его следовало бы выдать для казни в Кантон, англичане обычно у себя не казнили китайцев. Но военные действия уже начались под Кантоном.

Пока Вунг заговаривал зубы своим соотечественникам. Смит и Тин обменялись любезностями.

— Тин Чин Фан! — вдруг наклоняясь, процедил сквозь зубы Смит и опять, как прежде, увидел испуганную физиономию преступника.

Тин в память первого знакомства откинул голову на сторону, словно опять ожидал удара.

— Я восхищен! — сказал Смит. — Вы стали судьей, карающим преступников.

Смит перешел к делу. Он почтительно попросил Тина не забывать старых друзей. Еще поговорили… Смит изложил суть дела. Упомянул о подробностях.

Заметив гордость и негодование на физиономии собеседника, видимо, вспомнившего о своем новом положении, Смит напомнил о преданности Тина семье, которую жрец и идеолог тайпинов держит в Гонконге под надежной защитой британской законности.

— Я полагаю, вы согласитесь на мое предложение, а я позабочусь о вашей семье. Конечно, я никогда не позволю отдать приказания своим китайским детективам передушить ее. Этого никогда не будет.

Возвратившись после двухдневного пребывания на берегу, Олифант рассказывал Элгину обо всем, что видел, что ему пришлось услышать. И напомнил, как в Гонконге в прошлом году делегация крестьян обратилась к послу королевы за помощью.

— Вы приняли их в своей укрепленной резиденции, в большом парадном зале. Я взял бумагу из рук старого крестьянина, стоявшего на коленях. Там было написано, что после того, как острова на Жемчужной были заняты англичанами, от населения потребовали платежей для Общества «Британского Миролюбия и Патриотизма» взамен отмененных нами налогов кантонскому правительству. Как только бумага была переведена, вы, сэр, находившийся при этом инкогнито, вышли вперед из группы офицеров и объявили о своем решении. Дело было поручено капитану. Смиту. Он быстро нашел следы, приведшие его в старый помещичий дом, находившийся в лабиринте проток и занятый шайкой преступников, которая выдавала себя за служителей британской короны. Там в подвале крестьян, отказывавшихся платить, подвергали пыткам. Налог был непосилен. С них требовали стоимость половины урожая. Эту контору возглавлял некий Тин Чин Фан. Смит схватил его. Его ждала виселица… Сегодня капитан Смит опознал этого афериста в столице тайпинов среди идеологов нового режима. Здесь он заслужил себе репутацию карателя непокорных и за это был возведен в сан священнослужителя новой церкви… Смит и Эдуард Вунг смогут рассказать вам, сэр, много подробностей о тайпинах.

— Но пожалуй, самое интересное. — сказал Олифант, — что, не обращая никакого внимания на свое разоблачение, Тин, провожая нас, спрашивал у наших офицеров, нет ли чего-нибудь, что они хотели бы продать с большой выгодой. Даже если вещи поношенные, самые обычные изделия. Тут люди привыкли, что при дележе на равных им ничего не достается. Часы… Будильник… Оружие, опиум, сказал, какое множество прекрасных тканей вырабатывается в городах на Янцзы, но что сейчас сбыта нет, на складах залеживается масса припрятанных товаров. За них охотно возьмут любые европейские вещи. Сейчас требуются знатоки из Гонконга. В деревнях народ так не голоден, как в городах, но все хотят купить что-то, например, часы, даже сломанные, не для определения времени, а как красивое украшение… Китайцы на улицах обращались с подобными просьбами к нашим синим жакетам.

— А что же джеки? — спросил Элгин.

— Наши мальчики выказывали осмотрительность. Для них Тяньцзинь был хорошей школой.

Элгин подумал, что китайцы хотели бы видеть в каждом из британцев коммерсанта. В этом могут быть ключи к будущему.

Элгин понимал, что Олифант почувствовал в словах Тина поэзию коммерции, готовность к торговле и к обмену товарами без революционных грабежей. Словом, Тин, несмотря на все превращения, оставался самим собой. Может быть, в столице тайпинов немало деятелей из бывших пиратов на Жемчужной и на Янцзы? Смит этим воспользуется.

Наутро загрохотали цепи, запели свои рабочие песни матросы… Эскадра уходила в плавание.

Тяжелей всех переживал происшедшие события капитан Смит. Он совершенно не допускал мысли, что у Элгина был какой-то интерес к Энн. Посол во время тяньцзиньских событий выказывал неприязнь, похожую на ревность, несколько раз спрашивал о ней. Смит верил, что она свято хранит обеты учительницы, живет, не зная слабостей, очень жалел ее и мечтал о ней. Каков гусь из свиты Путятина!

Каксе животное, бестия, которую, по наивности Энн, теперь допустили за порог, в наше общество, и чем больше думаешь, как это произошло, тем ужасней, что он произведет из этого в будущем? Что он посмел возомнить, как и чем этого добился? Смит никогда допустить не смел ни на йоту, что Энн могла бы любить его. Русского? Англичанка? Дочь губернатора. Это невероятно. Эго небывалый мезальянс. Укор Смиту, знавшему все, что происходит в колонии, и упускавшему из виду то, что рядом.

Позор прежде всего нам, что нас опередил незнакомец с нечистыми намерениями. Адская хитрость Сибирцева. Он с Энн. Знай я прежде, я бы нашел занятие для сообщников Тина или для трех фотографов. Живым бы он у меня не вышел из плена! Уязвлены были и профессионалы, детективы Смита, задета честь и поругана любовь к Энн, которую он скрывал. Проклятая застенчивость! Это от непривычки быть смелым в добрых делах! И еще из-за честолюбия, он желал сначала прославиться и тогда действовать наверняка. А что получилось? Знать все и не знать, что у тебя под носом! Он знал все и про всех, но женщина, неопытная, святая и молодая, оказалась искусней его. Она подчинилась животной страсти. Она не виновата. Она жертва! Как жаль ее. Про любовь речи быть не может, чем ее соблазнил этот бывший пленный? Юные создания наивны, весьма чувствительны. Сибирцев опытен и не молод, ему 25 лет. Блеск имени Боурингов манил его. Заманчиво осквернить честь, престиж семьи родовых аристократов! Какая катастрофа! Чем закончилась блестящая карьера сэра Джона! Аристократ интеллекта: даже невозможно подумать, нельзя предположить, что стрела хитрого хищника может попасть в такое благородное сердце. Смит всех подозревал и всегда, а про Энн не смел подумать ничего подобного, со всеми вежлива и милосердна, но никого не подпускает к себе, слишком высока и чиста эта душа, слишком велик престиж ее отца, и слишком скромен оказался сам Смит Пуп его гордости уязвлен до глубины чрева. Это самый тяжкий удар не только для него, но и для всей английской службы «интеллидженс». Увели из-под носа! В обществе и в семье все поздравляют не чувствуя, что получится потом и как это унизительно.

Что же сам Смит? Его молодая жизнь сломлена, у него нет будущего, ему не о чем мечтать, кроме жажды мести. Мстить теперь? Уже поздно…

Наши моряки в Печили пьянели с их офицерами. Дружба началась не только из-за льда. Неужели наши офицеры что-то знали и скрывали? А втайне смеялись надо мной? Это мина. Они рыли… Ах, британские саперы. Так, значит, они ненавидят Смита или, может быть, презирают его. Но Смит умеет действовать по схеме, быстро или не торопясь, по обстоятельствам. Сейчас пока что руки его связаны. Колония не допустит такого позора. Мы же так благочестивы.

Возвратившись после Янцзы в Гонконг, Смит предполагал действовать самостоятельно, никому не докладываться без особой надобности о своих намерениях. Элгин покидал колонию. Он, как предполагалось, поспешит в Лондон и на долгожданный отдых в Шотландию.

Не желая далее ждать, Смит сразу же осмелел, решил рисковать и во всем открыться Энн.

— Знакомьтесь, моя жена. — сказал ему Сибирцев при встрече, в радости, как и со всеми в эти дни, еще сдерживаемой, Алексей очень радушен, не обратил внимания при этом, а Энн заметила, как поблек Смит и побледнел Оттенок неприязни на лице капитана постепенно отходил, сменялся на выражение любезности.

— Нашлись ли в архиве Е письма Путятина?

Вопрос Сибирцева легкомысленный, задан Смиту с маху, когда тот не про архив думал.

— Нет. Архив Е отправлен в Лондон.

— А в Кумирне Морского Духа?

— Да.

Вот так раненный любовью выболтает собеседнику секреты, а вдохновленный любовью узнает секрет, не находя иной темы для вежливого разговора.

Разговор продолжался сам собой.

— Упоминается ли какое-либо сочувствие Путятина китайцам в письмах шпионов?

— Пока ни единого. Китайцы считают Путятина английским шпионом.

В то время когда дело по сбору информации удалось наладить и оно заведено с точностью часов, когда добывались обширные сведения и все шло как по маслу. И оказаться таким олухом перед лицом бывшего арестанта, заключенного им, Смитом, в военную тюрьму, но выпущенного им же, в тот же день… Оказаться побежденным представителем низшей расы, живым экспонатом.

Только в роли Апулеева осла он мог представить Сибирцева в этом браке. А посол Элгин принимал его в Тяньцзине как равного. Он неровня послу. Смит впадал в бешенство, понимая, что низок, воображая Сибирцева ослом в фаворе у знатной патрицианки.

Теперь бывший ничтожный пленник приглашает к себе в португальский дворец Макао.

Смит не верит сплетне о сэре Джеймсе и Энн. Ведь у него было увлечение в Маниле. Сам слышал, стоя в патио, как за окном в занавеси раскричалась молоденькая испанка: «Я думала, что вы — святой, мне всегда представлялось, что англичане особенные люди!»

Южные дамы не сдерживаются и не стыдятся посторонних. Даже королева красоты и аристократка. Несдержанность — оборотная сторона темперамента! Ценимого мужчинами! Воспитанная дама не отличалась в миг пыла от простолюдинок. «Нет, и вы такой же, как все!» Привлекательная, без сомнения, она оказалась страстной в брани, которая вдруг обрушилась на Джеймса из-за пустяков, словно он был ей ровня; она не могла удержаться, у нее чесался язык, она трепетала всем телом. Это была потребность горячей натуры. «Вы такой же, как колониальные испанцы!» Чем он ей так не угодил? Она узнала, что он ведет дневник в письмах и по кускам отсылает жене в Шотландию. Она не отнимала его себе, но надо же сдерживаться.

Хватать, убивать Сибирцева уже поздно. Ну что же…

— Алексей! Мои вам поздравления, сэр. Поздравляю вас и вашу супругу.

Смит серьезен. Его поздравления правдоподобны.

— Ждем вас к себе.

— Благодарю. Много обязан. Очень, очень любезно с вашей стороны. Вы не желали бы зайти к трем братьям-фотографам, которые делают цветные фотографии?

Энн засмеялась. Эти примитивные, традиционные китайские лубочные картинки! Смесь пошлости с новейшим изобретением. Яркие сентиментальные безделушки, в которые тут превращают фотографию. Все приспособлено китайцами под вкусы моряков.

Элгин шутя подарил Энн и Алексею фотографию с забавной надписью и при этом сказал «о своем дурном вкусе, сына спасателя великих греческих мраморов, который в отличие от отца коллекционирует не греческих богов, а дешевку».

— Конечно, я хотел бы, — сказал Смит, горячо глянув на Энн.

Фотографы знали свое дело. Исполнив работу добросовестно, они запомнят эти лица на всю жизнь.

Какая изощренность московских палачей! С какой веселостью представил он Энн как свою супругу. Какое утонченное издевательство хитрого москаля! Как она могла согласиться на такой неравный брак, выйти за человека ниже себя, славянской расы. Даже чухонцы на Балтике в войну уверяли англичан, что они, «нобль», принадлежат к высшей расе, более высокой, чем поляки и русские, и что все богатства германского ордена созданы ими, в том числе все церкви, если бы не чухна, немцы остались бы дикарями. Для них изготовили книги, построили соборы и замки.

Ничего подобного шпион Смит, при всей своей осведомленности, не подозревал. Это его провал. Он озлоблялся и готов был смыть с себя позор так безрассудно, как принято.

Но Элгин считал Сибирцева ровней. Это обязывало Смита. Он всегда был бережен с Энн, как со святыней. Но что за темные дела, появился какой-то…

До отъезда молодых в Макао Смит позвал их на прогулку в море на яхте. Утопающий хватается за соломинку. Но тщетно.

— Там пираты, я уже насмотрелся на них досыта. — ответил Алеша.

Приглашение во дворец в Макао оставалось в силе еще несколько дней, потом Сибирцевы уезжали. Но это лишь вежливость.

Энн сказала мужу, что в утешение ему будут раскрашенные снимки.

Алексею не было забавно, он по-иному представлял значения этих снимков. Что-то слышал от Сайлеса про трех братьев фотографов. Но не будешь же сейчас выказывать нежелание с тем, что приятно Энн. Она доверчива. Как дочь губернатора, она никогда не бывала обманута, унижена и потому думала о людях как о самых хороших созданиях, какими они старались выглядеть перед ее отцом и его семьей.

Смит, приглашая на яхту, с такой ненавистью посмотрел на Сибирцева, что тому пришло в голову, что в английских романах всегда есть злодей, на борьбу против которого, на изобличение и наказание сосредоточен весь сюжет. И что таким образцом злодея с головы до ног, без единого светлого пятнышка, мог бы быть Смит и что он таков и есть. Ну что же, опять мне колебаться? Но не может быть, чтобы в нем не оставалось ничего человеческого. Алеша сейчас ко всем благожелателен.

В то же время он догадался, что Смит ревнует и что он, видимо, влюблен в Энн и ранен в сердце, но не просить же снисхождения! Не расшаркиваться же! «Я совершенно не желал оскорбить его».

— Видимо, как в английском романе, — сказал он жене. — мне суждено обрести сильного врага, который будет действующим злодеем в продолжение всего сочинения.

— Посмотрим, сэр! — заносчиво бросила Энн воображаемому противнику своей молодой семьи. Она владеет собой в совершенстве и в сплаве с мужем еще покажет себя.

Сибирцевы уехали из колонии в Европу. Смит терял самообладание, он сорвался и обнаружил досаду.

— Как вы, сэр, могли допустить что-то подобное? — грубо и бесцеремонно сказал он Элгину. — Такой неравный брак безвестного чужеземца, бывшего нашего пленника, с англичанкой высокого происхождения?

Смит сам не знал, в какой попал просак. Любимая им вышла замуж за недостойного.

— Кто? О чем вы говорите, сэр?

До сих пор у Смита рот был на замке.

— О дочери губернатора Энн Боуринг, вышедшей замуж за Сибирцева, из моряков Путятина.

— Скажите, а как они познакомились?

Со Смитом у посла разговор без излишней деликатности. В конце концов Смит сам проворонил и несет ответственность.

— Откуда вы знали Сибирцева? Где познакомились с ним? Когда?

— Отец Энн, сэр Джон, когда-то был лучшим в Англии литературным переводчиком русских поэтов. Он знает русский язык. Пользуясь пребыванием русских пленных в Гонконге, он возобновил занятия русским языком. Это возбудило интерес в семье. Этим воспользовались пленные.

Смит, видя, что Элгин не желал бы слышать грязные сплетни, продолжил про ученую карьеру сэра Джона. Боуринг избран в академии нескольких европейских стран. Это мало убеждало Элгина. Академии подчиняются политическим интересам спекулянтов, это чем дальше, тем хуже, дело возвеличенных ими не в ученых заслугах, а в Польше и России.

— Как только увлечение молодого человека стало заметно, мы постарались все пресечь, — не удержался Смит. — Сибирцев был взят под стражу, скомпрометирован этим, но сразу выпущен, и вскоре его постарались выслать из колонии на судне, где были холерные больные.

Элгин дал понять, что не желает слушать о делах военной полиции. Нельзя связывать это с чистым именем сэра Джона.

Смит осекся и обещал рассказать подробнее, если потребуется.

Элгин сказал, что Сибирцев производит самое хорошее впечатление.

В низовьях Амур шел вздувшимися полями вод навстречу речному пароходу. Чихачев стоял у рубки на верхней палубе.

Река в разливе, из нее, как трава или кустарники, торчали вершины тальниковых рощ, высоких голенастых деревьев, поглощенных вместе с островами. Нет ветров, которые то и дело меняются, нет волн и качки, есть ровный ход по сильной, ровной воде.

…Ненастья минули.

Солнце греет ярко, все видимое пространство кажется чистым и незапятнанным, живет вольной природной жизнью, к которой и Николай прикоснулся, он тут походил зимой и поплавал летом.

Вода начинает спадать.

Путь далек и будет скучен; скорей бы в Петербург. Вокруг звучит торжественная музыка природы, жизнь проходит быстро, незаметно минуло восемь лет с тех пор, как впервые пришел он сюда. Поэтому и отрадны беседы со старым знакомцем гольдом, бывшим проводником, Чумбокой, которого Чихачев взял с собой на пароход. Сам себе опять кажешься девятнадцатилетним.

Тишина на реке и солнце. Только слышно, как шлепают плицы колес. Мимо проплывают знакомые места. После величайших событий и людских унижений, свидетелями которых был в этом году Чихачев, он опять там, где прошли лучшие годы.

— А чё, Колька, ты где так долго был? На китайца воевал? — спрашивает Чумбока.

— Нет, китайца не воевал. Видел, как воевали.

— А чё нет? Че не воевал? Ево надо гоняй. Ево хунхуз. Чё Сибирцева видал? Я ему так говорил. Че он не слушал?

— Там, где Сибирцев, хунхузы на китайца нападали.

Вон деревенька Хальбо. Дальше деревня Бичи. Похоже на залив. Устье реки Горюна. Осенние леса как золотые тучи. По этой речке, сюда, вышел из тайги Николай на второй год службы в экспедиции. Перед глазами идут не леса и горы, а юные годы. Вспоминаешь, как голодал, как проводник раздал его сухари, угощая своих родственников, к которым явился с экспедицией. Тогда стойбища прятались в снегах, заметены были до крыш, только по наложенным на солому жердям со скрещенными неотпиленными концами, похожими на рога, можно было заметить дома. А сейчас, по осени, весело желтеют травяные крыши, сереют и белеют амбарчики из бескорого накатника, измытого дождями. Всего восемь лет, а сколько прожито и сделано открытий. Теперь уж Чихачев командует не собачьей нартой. Ему двадцать семь, а он почти два года проплавал на прекрасном морском пароходе «Америка». В бухте Де-Кастри, открытой Чихачевым, теперь порт. И даже имеется «Hotel».

— Помнишь, как мои сухари в этой деревне раздал? А я тебя ругал.

— Нет, Николай, — ответил Чумбока. — я сухари твои отдал не здесь, а в Кондоне, это далеко-о-о, вверх по этой речке. Ты там ругался. А я не понимал почему. Еще тогда подумал: «Как русские разбалованы, без сухарей обходиться не могут!»

— И здесь тоже мои запасы раздавал.

— Разве здесь? Что-то я не помню… А потом у тебя нога заболела: это помню.

— Это было ниже, не доходя до озера Кизи. Мы те места прошли позавчера.

Гольд Чумбока за эти годы переменился. Лицо сморщилось. Быстро стареют люди природы. Юность и молодость их, как это поэты говорят, «мимолетны». Рано начинают походить они на стариков. Б тридцать пять и в сорок лет, а иногда и в тридцать считаются среди своих пожилыми; часто в этом возрасте их не отличить от пятидесятилетних. Но зато больше не старятся, кажется, такими останутся чуть ли не до девяноста. Жизнь их тяжела, работа трудна, опасна, река и тайга кормят скудно. Хотя рыбы тут много, но зимой брать ее из-под льда трудно. С Чумбокой толкуешь как со своим, после бесконечных свиданий с англичанами, китайцами, французами, португальцами, японцами.

Нужда не покидает гольда всю жизнь.

Сколько ни пытался рассказать Николай иностранцам про первые времена амурской экспедиции, слушали с подозрением, недоверчиво. Невельского знать не хотят и не верят, что экспедиция не приносила доходов. Только японцы верят, но с досадой; мудрое изречение сказано кем-то из их образованных князей: «Инородцы Приамурья и Сахалина льнут к русским, как муравьи на сахар». За это японцы нас недолюбливают.

Чихачев протянул руку и дал несколько коротких гудков, остерегая ребятишек, плывущих с собакой в лодке посередине реки к одинокой юрте на острове. В небе закричали испуганные гуси, и караван их, дважды переломив строй, пошел на сторону над травяным морем. Стаи нырков пролетели над водой неподалеку от парохода. На острове открылось озеро среди камышей, гладкое и на вид холодное, как стекло, на нем не спеша плывут белые лебеди по кругу, все на равном расстоянии друг от друга, словно ведут хоровод. Тепло, и небо ясное, а что-то холодное уже чувствуется, природа предвещает нашу родную осень. Вода спадает.

В ветер, особенно во встречный, в непогоду, перелетные птицы, как приходилось видеть Чихачеву, часто летят тут сплошными тучами, в несколько слоев. А сейчас так солнечно и тепло и так тихо и мирно, птицы, может быть, не спешат улетать, задерживаются в травянистых зарослях на озерах, протоках и старицах.

На палубе прохаживаются пассажиры. Дам нет. Читать надоедает. Перелет птиц для большинства не представляет интереса. Есть тут офицеры, с которыми служил в экспедициях и на кораблях. Несколько чиновников возвращаются в Россию. Другие — в Иркутск по месту службы. Есть служащие сибирских торговых фирм. Есть хозяева сплавных баркасов, которые отваливают из Забайкалья сразу за льдами, спускаясь все лето, проходят реку к осени, скупая меха. Распродавшие товар платят большие деньги за проезд на пароходе и еще хороший мех подарят капитану. Им полный расчет пораньше возвратиться домой, чтобы загодя собраться в новую торговую экспедицию будущего года. У них переписка с фирмами и торговыми домами Казани, Нижнего и Петербурга, некоторые съездят зимой в столицы за товаром. Другие выписывают товары из-за границы. Все, что надо, пришлют сибирским торговцам. Люди простые, но грамотные и практические до мозга костей. Говорят, такой народ всюду нарождается по России, не только в Москве и на Волге. На юге купцы открывают банки, требуют проведения железных дорог.

Чихачев за грех посчитал отказаться от соболей, предлагает денег — слышать не хотят: «Покорнейше просим вас, ваше высокородие», «Женитесь. Николай Матвеевич, очень кстати будет». Им мало важности, что Чихачев из Тяньцзиня и Гонконга. «Родных соболишек, Николай Матвеевич, примите. И не обессудьте, как вы здесь положили много труда», «Много о вас наслышавшись…» Один сказал, что знает и помнит, когда Николай Матвеевич был мичманом, а он на компанейском зверобойном боте юнгой, зуйком. Свой! Чихачев богатый наследник, заплатить за соболей ему нетрудно, но обидишь.

На восходе солнца роса, как снежная пороша, обеляла палубу, крыши надстроек и кожухи над колесами.

Река все еще тиха. Вода сильно спала. Течение ослабло. Косы изгибами протянулись по всему Амуру, как сабли. Пески чистейшей белизны выступили под островами и подняли их, вместе с зарослями травы и озерами, с лугами вейника, лесами и перелесками. Но скоро подует, и понесет и польет. Еще нет предвестников холодной осени. Только кажется по привычке Николаю, когда снова попал сюда.

— А че. Сибирцев живой?

— Живой.

— Че с тобой не пришел?

— Откуда его знаешь?

— Он нынче весной у Григория в избе ночевал. С ним были матросы, все похожи на него. Устали, везли договор, торопились. Сделали баню за парусом, камни калили, парились, потом купались, никого не обижали и легли спать под то меховое одеяло, под которым ты спал. А ты помнишь это одеяло? Чё, Сибирцев сапожник? Он себе зашивал сапог…

— Да он все умеет.

— Китайцы его не убили? Брат, говорит удивлялся, в Дадах он зашел в лавку; и там был один китаец. Товар смотрели, слыхали, два китайца говорят. Брат оглянулся, посмотрел, черт не знает. Алексей, понимаешь, чисто-чисто по-китайски говорит, как китаец. Это он был вторым китайцем.

— Он женился этим летом.

— А где брал бабу?

— В Гонконге.

— На китайке? Это чтобы китайцы его не убили.

— Нет, он женился на дочери английского амбаня. Ее отец хозяин Гонконга. Тюрьма хозяин и товар хозяин, флота хозяин.

Чумбока почесал в затылке.

— А чё ты смотрел? Чё ты?

— А чё я?

— И где теперь? Куда Алешку эта баба таскала?

— Поехали в столицу просить у царя прощения, что столько дел натворили.

— Его, наверно, много платил отцу. А где взял? Такой баба, отец как царин?

— Вот и поехали расхлебывать.

Морем пошли на следующее утро. Чумбока надел фуражку моряка с белым чехлом. Гольд подходит к своим местам. Знает тут «все тропинки в Амуре».

Над бледно-голубой рекой, под таким же светло-голубым небом сопки в пожелтевших и покрасневших лесах — как полотна модных французских художников, развешанные в воздухе.

Чумбока смотрит на перелесок над песком. За ним, через проредь деревьев, блестит озеро.

— Вон Бельго. Брат сюда переселился, когда была оспа. Наши люди умирали.

— Хорошее место?

— Конечно. Охота есть, близко. И озеро. Рыбы много. Лоси, олени прямо к озеру подходят. Медведей много. Белки…

Соболь есть, выдра, лиса, рысь…

Фанзушки, а за ними свайные амбарчики из свежих бревен протянулись над берегом. С десяток фанз. Кажется, один дом из бревен. Еще одна фанза, большая, длинная, лучше других. Хорошо на пароходе, когда стоишь на мостике, — все видно.

Теплый осенний ветерок был родным и милым. Это знакомый ветер. Вон наверху на сопке ветер стал деревья раскачивать. Скоро осенний ветер белые гребни на волнах подымет. Не морской, не злой и бессмысленный, глупый, который дует без конца. Наш ветер помягче, хотя и суровый, но свой, как свой отец. А когда на мостике стоишь, ветер вдруг, налетая, так подхватывает, как будто хочет унести, как птицу.

Нынче на Амуре навстречу пароходу проплыли русские плоты с переселенцами. На берегах строились шалаши, а у староселов избы.

Пароход шел на Бельго, упрямо и быстро пробираясь сквозь подымавшиеся волны, которые не могли нанести ему никакого вреда. Птицы звонко шлепали, Чихачев давал звонки в машину, и оттуда звонками отвечали. Солнышко играло на медной трубе, на рупоре, поручнях, на ручке машинного телеграфа.

А навстречу плыли огромные крутые сопки, все в осеннем золотом и красном лесу. Они образовывали своими крутыми боками стены, обступившие озеро Бельго. А перед озером, отделяя его от реки, тянулась узкая релочка — перешеек, заросший густым лесом.

— Где приставать? — спросил Чихачев. — Показывай.

— Дай, капитан, я встану у руля, — ответил Чумбока. Гольду все дозволялось. — Давай гудок, Николай, — сказал он, — приставать будем.

Застучал трос. Штурвал завертелся в опытных, сильных руках Чумбоки. Пароход резко засвистел.

— Вон мой брат, — сказал Чумбока.

Ветер прошел по перелеску, над фанзами, деревья слегка наклонил, как рукой по щетке провел.

И вдруг стоявшие внизу на песках стали что-то кричать. Чумбоку узнали.

Чумбока показывал на высокого босого гольда в розовой рубахе. Это Удога. Рядом его жена, и с ними худенькая девушка Анга.

Пароход пристал к самой косе. Матросы стали выбрасывать трап. Тут стоянка, матросы будут загружать дрова на пароход.

Чихачев сдал судно помощнику, сошел на берег.

— А где пароход «Америка»? — спросил за столом Удога.

— Пароход «Америка» остался на устье Амура, в Николаевске, будет зимовать. Его отремонтируют на казенном доке к будущей навигации, когда придется ей идти на самое важное открытие…

— А-а! — Удога понял, о чем речь.

Кто пойдет на ней в будущем году? Муравьев просил идти Чихачева, письмо от него получено Николаем по прибытии из Китая.

Но Николай уже устал и больше не может. На реке идешь — отдыхаешь и ждешь, когда же наконец… Есть судьба человеческая, против которой не пойдешь.

Зимой в Иркутске получил Муравьев письмо от Николая Матвеевича. Чихачев женится и пойти в экспедицию в южные гавани не может. Благодарит Николая Николаевича. Женится на баронессе Корф. Это обрусевшая давно православная семья.

Чихачев столько лет ждал, что его пошлют на открытия в Приморье.

«И вот теперь, когда все готово, когда „Америка“ пойдет и я сам отправлюсь на ней, — размышлял Муравьев, — Чихачев не пойдет… Кто же вместо него? Кто же пойдет на самое важное и великое открытие? Кто будет основателем порта Владивосток? Долго тянулось дело, шло как многолетняя война и в наших пределах, и в соседних странах, и в Европе, события происходили на морях и на огромных территориях суши. Эта война еще не окончена, она продолжается и здесь, и в Европе».

На основание новых портов весной пойдет целая эскадра военных кораблей. Флаг губернатора поднимут на «Америке».

Много опытных офицеров есть у Муравьева. «Но жаль, жаль, что не пойдет Чихачев. Он нужен был бы».

Ранним утром русская эскадра под командованием адмирала Сибирцева входила в Токийский залив. Свой флаг адмирал держит на броненосном крейсере «Память Азова». В кильватерной колонне идут легкий крейсер «Ослябля» и миноносец «Бесстрашный».

Ночью, на подходе к японским берегам, увидели вспышки прожектора. Их встречал японский корабль. Обменялись прожекторными сигналами. Японец лихо развернулся, приглашая следовать за собой. Повел эскадру к своей столице, время от времени подавая сигналы.

На восходе гигантский красный шар выкатился из волн океана за кормой и, всплывая в густом тумане, улавливал в нем, как в волшебном фонаре, зеркально засверкавшие паруса рыбаков.

Эскадра уже в Токийском заливе. Огненный шар над горами. Над всем пейзажем господствует ледяной конус Фудзи. Образуя торжественный эскорт вокруг гостей, подошли еще два японских военных корабля. В глубине маячит голубая громада гигантского броненосца.

Навстречу эскадре один за другим, подавая гудки приветствий и разгоняя последние остатки тумана, шли к выходу в океан тяжелогруженые пароходы и парусники разного тоннажа под флагами многих стран мира. Гудки доносились и с берегов, и из городков, и из пригородов приближавшейся столицы; Япония в этот час шла на работу. Сибирцев на все смотрел опытным взором военного моряка: он все понимал. Страна вступала в число морских держав.

Очертания корабля, который вел русскую эскадру, казались адмиралу знакомыми. Это новейший быстроходный истребитель миноносцев, и не только миноносцев, «destroyer», близкий по типу крейсеру. В Англии ему показывали подобный корабль до выхода из дока, до покраски, без иероглифов на борту и без названия, может быть, этот самый. Наиновейшее произведение выглядело тогда, как драная шкура.

Никто не поверит и никому это не интересно, что Сибирцев, когда-то еще Леша для товарищей, и «ваше благородие» для матросов, строил тут первую килевую морскую шхуну для японского флота. Неподалеку отсюда в бухте за горами под Фудзи.

Время Муравьева и Путятина прошло. О них больше не вспоминают. Хотя был слух, что по России собирают средства на памятник Муравьеву.

…Жизнь понеслась, как паровоз по прерии на картине Тернера[26].

Алексей Сибирцев после многих лет службы в России и за границей прислан на Дальний Восток. Соседи наши сильно переменились. Китаю трудней, чем Японии. В Китае тон задают британцы. Чехов написал: «Дураки будут китайцы, если не отберут у нас Амур. Они не сами отберут, а им отдадут англичане».

Александр III прислушался к мнению Чехова, прочел «Остров Сахалин», и наследник прочел. И на другой же год отправился на Дальний Восток, был здесь, заложил камень при начале постройки будущей сибирской железной дороги.

Япония крепла. Ее силу еще не почувствовали в мире, а у нее чесались кулаки. Ее недооценивают, считают японцев подражателями, обезьянами, макаками.

В ранней молодости, работая с японцами на стапеле, Сибирцев постиг, как они старательны и точны в труде, сообразительны, находчивы, не только переимчивы. Он уже тогда угадывал их будущее.

В России за эти годы создан современный военный флот. Во Владивостоке Сибирцев совершенствует батареи на мысах и сопках, строит новые: инженерами закрываются все подходы к порту, морскому заводу, к будущей железной дороге, докам и богатевшему городу.

По всей России продолжалась подписка на покупку новых кораблей в Америке для русского океанского пассажирского Добровольного флота. Она началась при Александре II. Даже крестьяне на это жертвовали, они знали от солдат и матросов, своих сыновей, что делается на свете. Русский крестьянин живет государственными интересами, и это огорчает революционеров. Наши матросы переменились. Им больше платят за службу. Стали грамотней, есть среди них читатели газет, они толкуют между собой про политику, к ним норовят проникнуть агитаторы. Деньги не каждому идут на пользу. Бывает, что матрос поймает в иностранном порту и принесет на свой корабль венеру… Подраться с иностранцами до сих пор любят, особенно все с теми же своими «закадычными друзьями»…

Былой забитости в матросах уже нет, да и прежде у многих не было.

Государь чувствует себя хозяином. Он приучен мыслить размерами своей империи как единого целого. Он взял великую страну, как огромную драгоценную шкуру, встряхнул ее, рассмотрел и принялся за выделку. Того желает он от общества, чтобы мысль наша стала «континентальной», так судят про русских образованные японцы. Сами они огорчены, что их собственные мысли «островные», мелкие, отрывочные, видимо, желали бы расширить их.

Тургенев уловил в Александре III это свойство хозяйственного мужика и задал тон обществу, приветствуя его воцарение. Великий писатель видел его глазами русского европейца.

С тех пор, как тихоокеанское побережье с южными удобными гаванями оказалось в наших границах, гигантски выросла вся основа России и ее смысл в мире. Теперь пригодился опыт и таланты наших инженеров, изобретателей и подрядчиков. Крестьяне по Сибири, вооружившись лопатами, обзавелись тачками на земляных работах. На многих участках одновременно началось строительство железной дороги, подготовка к прокладке полотна. Местами прокладывали рельсы в обе стороны.

Без железной дороги на Тихий океан Россия уже не могла существовать. Без соприкосновения и отношений с народами древних держав Дальнего Востока не жить уже Петербургу и Москве. По-прежнему жить уже нельзя. Японцы, видя наши перемены, недаром заговорили про «континентальные» мысли. Они не хотели бы остаться лишь островитянами.

Революционеры в бешенстве: «Ненависть! Борь-ба!» — сжимая кулаки, яро возглашают агитаторы среди петербургских рабочих больших заводов и среди фабричной бедноты. «Вы — обездоленные! К свободе, к солнцу! Поднимайтесь против царизма. Богатые жрут ваш хлеб. За волю, к солнцу, товарищи, за лучшую долю! Только завоюйте нам власть!». Студенты и курсистки учат рабочих в кружках грамоте, математике, географии.

Русские суда в Японии не новость. В Нагасаки — зимняя стоянка русского флота. Моряки не желают зимовать в бухтах Приморья даже во Владивостоке. Причин много. Уголь, дешевизна жизни, временные наемные японские жены манят их в Японию. Это весьма не по душе Сибирцеву. Ему кажется это слабостью людской, доходящей до предательства. Зная, как это опасно, он намерен все переменить. Ему возражают, зачем людей лишать комфорта. Мол, офицеры и матросы «Дианы» сами подали пример. А потом зимовал «Аскольд», и было всё то же самое.

Сибирцев служил на «Диане» лейтенантом. Но отвечать на этот колкий намек? Будет лишь опошление прошлого. Разве так все это было у нас в те чистые юные годы? Во время Крымской войны!

Теперь Сибирцев адмирал и командующий, а колют ему глаза за юное прошлое. Верно, говорят, что береги честь смолоду.

Эскадра Сибирцева — это рука России, протянутая государем Стране восходящего солнца.

Берега Токийского залива знакомы Сибирцеву. Бывал он здесь не раз. Живя в Японии, присутствовал при заключении Симодского трактата. Городок Симода с его храмами, увеселениями и лечебными купаниями недалеко отсюда, за сопками, которые плывут слева по борту. Там пруды в плавучих клумбах и каналы. Оттуда к столице через горы была прямая дорога, но для нас она была закрыта заставами на нескольких перевалах. А теперь японцы проложили железные дороги по древним закрытым для иностранцев трактам. Все это известно, японцы не скрывают, карты ими изданы.

Места напоминают декорации к японской опере, всюду сосны с ветвями, похожими на протянутые широкие ладони, на склонах крутых гор сплошные чащи елей, склоненных, как пики воинов. В вершинах кедры и опять сосны с ветвями, как вытянутые руки с раскрытыми ладонями. Дальше в горах на берегу круглой бухты, утонувшего кратера вулкана, круглая улица, где в 1855 году выбрал наш адмирал место по рекомендации японцев, где начали строить новую шхуну для возвращения части команды домой, с тем, чтобы подать весть о судьбе посольства и корабля «Дианы». Деревня Хэда подальше, чем городок Симода, где в 1855 году американцы, а потом мы заключили первые договора. А наша команда погибшей «Дианы» строила себе корабль, лейтенант Александр Александрович Колокольцов работал аккуратно и старательно и проявил большие таланты инженера. Сам учился у японцев способам работы и их учил так же, как и остальные наши офицеры и плотники. Тогда первый корабль европейского образца сошел со стапеля, построенный русскими в деревне Хэда.

Капитан «Дианы» Степан Степанович Лесовский спустя годы стал адмиралом, командовал эскадрами в разных морях, во время Гражданской войны в Америке стоял с русскими кораблями в портах северных штатов. Защищая город, принял бой с двумя пиратскими кораблями южан. Взяли пленных. Лесовский встретил среди них знакомого по Японии лейтенанта Пегрейма, участника экспедиции Перри. Пегрейм оказался на стороне рабовладельцев. У него имение в Каролине.

Позднее Лесовский был губернатором Владивостока и командующим тихоокеанской эскадры. Многие деятели, начинавшие на востоке России, заявляли потом о себе в Петербурге как государственные умы.

После дней приемов, торжеств и парадов в японской столице в честь императора России, русского флота и русских моряков, которые перемежались с ответными празднествами на берегу, задаваемыми посольством и гостями, предстоял и визит японского адмирала и моряков на русскую эскадру.

На русском крейсере ждали адмирала Ретто, японскую знаменитость, морского волка, создателя новейшего флота, прошедшего морскую школу в английском флоте, сторонника сближения и союза с Англией.

Сибирцева интересовала предстоящая встреча. Он познакомился с адмиралом Ретто, встречаясь с ним на приемах в честь русских гостей, и заметил его странный интерес к себе, осторожные наблюдающие взгляды. Теперь предоставлялась возможность познакомиться поближе, попытаться копнуть вглубь загадочной души, что, как полагают иностранцы, всегда умело делается нами под предлогом русской человечности и нашего великодушия. Хотя японцы очень скрытны, из них можно кое-что умело вытянуть и составить впечатление. Опытный дипломат может угадать по мелочам и о важном составить мнение, найти верное направление. Сибирцев не боялся японской скрытности и замечательного их умения владеть собой. Он знал их слабые места, ему известна была их пылкость. Ретто, как вчера сказал Сибирцеву один важный японец, с которым Россия ведет дела, очень готовится к встрече с русским командующим. «Наш адмирал волнуется», — сказал японский гость, знакомец капитана крейсера. Гость как бы о чем-то предупреждал. Это, кажется, не была простая японская вежливость, комплимент. «Его превосходительство знает, что вы владеете японским языком».

Если так, то значит, голова морского дога не целиком повернута в сторону Великобритании?

Перед уходом из Владивостока Сибирцев изучал присланные по его просьбе из Министерства иностранных дел копии документов о русско-японских отношениях в разные годы. Узнавал много нового, что у нас забыто, о чем и не подозревал, живя в Японии, в юные годы не интересовался. Так всегда смолоду, когда ветер в голове. А Евфимий Васильевич Путятин, наверное, все знал и понимал, может быть, и пытался рассказывать нам, а мы не любили его доктринерства.

Особняк военного губернатора и командующего флотом во Владивостоке выходит одним этажом на Светланскую улицу, а двумя этажами с балконом в сад, он на круче, на косогоре. В саду ветви лип, густая зелень тяжелых кленов и ореховых деревьев, пробковых дубов, оставшихся от тайги, и цветники на грядках и в застекленных оранжереях. Сквозь густые ветви внизу, как в пропасти, виднеется синь бухты Золотой Рог.

Кусок леса преображен в сад. Есть посадки, но основа — натуральный кусок дебрей Уссурийского края. Сад в цветах и редкостных деревьях. Тут еще до прихода нашего и до основания города леса походили на сады, когда-то в древние времена рассаженные, как утверждают туземцы, народом ха[27], и с тех пор одичавшие. С годами переродились в дички плоды развесистых яблонь и груш.

Энн Сибирцева целыми днями в саду с китайскими рабочими. Иногда ходила по Светланской и по косогорам, заставляла себя, приучала поврежденную ногу к напряжению.

В канун отплытия мужа в Японию в особняке над Золотым Рогом гости говорили о японцах, что в своем стремлении совершенствоваться они идут далеко. «Кстати, у адмирала Ретто жена европианка». «Вы видели ее!» «Англичанка? Голландка, немка!» «Нет, кажется, бельгийка»…

…Вон катер уже отвалил. На палубе выстроен почетный караул, умеют блеснуть выправкой и видом русские матросы. Оркестр. Салюты эскадры. Ответные салюты. Жаль, государь не видит этого волнующего торжества. Его Величество желал протянуть руку нашему восточному соседу, посылая с визитом эскадру.

Кажется, японцы готовят нам какой-то сюрприз. Все напряжены, внимательно наблюдают. Японский адмирал идет с супругой. Знак особого внимания к нам и дружественности.

Ветер дул с ледяной вершины Фудзи. Гора была безоблачна, открыта. Это признак доверия Японии к гостю. Когда чувствуется опасность, Фудзи закрывается.

Адмирал Ретто на фоне далекой Фудзи казался ее посланцем. У японцев Фудзи не «она», а «он». Это привет богатыря, а не гостеприимной матери отечества.

Адмирал Ретто похож на англичанина. Держится без аффектации, естественно, с достоинством, смотрит с твердым спокойствием. Английские усы, прямой нос. Слегка скуласт, впрочем, такие лица бывают и у наших, и у английских аристократов, как и у петербургских околоточных.

— Моя жена…

Что-то знакомое Алексею Николаевичу в чертах блестящей тонкой дамы в безукоризненном парижском туалете, в лице с черным льдом глаз.

«Неужели? Это ты!»

«Да. Ареса сан», тая, отвечал черный лед.

Сюрприз… Адмирал с супругой? Его жена — это Оюки. В деревне Хэда юношей Сибирцев влюблен был в эту деревенскую красотку.

Представили свиту, среди которой был высокий элегантный и тонкий офицер с огненно смуглым японским лицом аристократа и голубыми глазами. Со скромным блеском достоинства и пристального ума. В струнку вытянулся перед русским адмиралом.

Холодно-вежлив, склонен к улыбке, великолепно владеет собой. Оюки рядом с мужем-адмиралом. Сибирцев узнавал всех троих. Он узнал молодого японца, хотя никогда в жизни не видел его.

Да, хромая жена русского адмирала осталась дома, в особняке командующего эскадрой, с садом на круче, сквозь ветви которого распознается панорама бухты Золотой Рог. Энн, а теперь Анна Ивановна, дочь сэра Джона Боуринга, когда-то в юности на британском военном судне ходила в Японию, тогда еще закрытую, нашла там Оюки и видела там этого мальчика. Она видела его, а родной отец не видел его никогда.

Прошли года, нога Энн, раненная во время Великого восстания[28], зажила, лишь временами хромота одолевала, и, стараясь перебороть ее. Энн много ходила, упражнялась со всей ее необычайной настойчивостью, по нашей русской пословице, клин клином вышибая.

Наши самодовольные капитаны, офицеры и матросы, сторонники сохранения зимовки нашего флота в Нагасаки, посматривают на японцев чуть ли не как на свою собственность, полагая, что эта страна у нас в кармане. Видят ее развитие, но не придают значения.

Какой едкий ветер с ледяной Фудзи с подмесью дыма фабричных труб Иокогамы и Канагавы ожог лицо и глаза русского адмирала, вырвал из них слезу, заслезил. Как непривычен моряку дальних плаваний едкий дым промышленных окраин.

Японский адмирал стоял к ветру спиной, словно часть этого режущего берегового ветра с Фудзи, и слез у него на лице не было. Его глаза сухи. Это глаза сильного, много страдавшего благородного человека. Он может в любой миг обнажить самурайскую шпагу и казнить себя за ошибку. Но он не совершает ошибки. Он вырастил рыцаря из своего великолепного мальчика. Это его сын. Он воспитал его, взлелеял, научил мужеству и святой преданности отчизне, императору и знамени с восходящим солнцем. Сын элегантен не по-японски. Он не ходит нараскоряку, как японские офицеры, походками напоминающие аульных старшин из киргизских степей.

На торжественном приеме адмирал Ретто заявил, что ему оказана высочайшая честь и доверие предварительно сообщить благородным гостям о том, что японский император в память заслуг перед Японией награждает русского адмирала Евфимия Васильевича Путятина японским орденом Восходящего Солнца…

Это недавно учрежденный орден для награждения японцев, имеющих особые заслуги перед своим отечеством. Япония впервые награждала этим орденом иностранца. За заслуги при открытии Японии…

Адмирал Ретто объявил, что орден будет передан командующему русской эскадры на особом приеме.

За столом все встали. Адмирал Ретто поднял бокал.

— Я хочу сказать несколько слов в память заслуг адмирала Путятина…

Эти слова адмирал произнес по-русски. Вот и сюрприз, о котором, подготавливая гостей ко дню приема на крейсере, предупреждали японцы.

— Но нам неизвестно, был ли награжден японским орденом когда-нибудь кто-нибудь из иностранцев еще.

После торжественного обеда начались развлечения. Адмирал Ретто, вдруг заискивающе улыбаясь, попросил адмирала Сибирцева, чтобы его плясуны, пожалуйста, исполнили «камаринскую».

— Это для моей супруги! — сказал он опять неожиданно по-русски. — Ее желание.

Он все знал, конечно. Он знал вкусы своей супруги по ее рассказам. Она предана своему супругу, признательна и откровенна.

А молодой японец со страстью смотрел в лицо Сибирцеву. Адмирал Ретто отдал какое-то распоряжение молодому человеку. Лейтенант отвесил четкий поклон, подняв голову, широко улыбнулся в лицо нареченного отца, показав сквозь напряженные губы ряд отличных зубов, повернулся на каблуках.

Оюки-сан с молчаливой задумчивостью посмотрела на адмирала Сибирцева.

Оюки… деревенская девушка, дочь разбогатевшего отца. Наша шхуна «Хэда» уходит, а с ней вместе мир бедной счастливой юности и несчастной любви.

«Ее желание…» Она помнит удалые пляски наших матросов, поражавшие японцев. Больше всего в деревне Хэда любили, когда русские пляшут «камаринскую».

— А говорили, что у адмирала Ретто жена англичанка или немка. Нет, кажется, бельгийка. Говорят. Да, говорят, — толкуют полушепотом молоденькие офицеры.

— Говорят, что в Москве кур доят, — обрывает разговаривающих старший офицер, — а коровы яйца несут.

Адмирал Ретто и модная парижская дама отбывают.

— Оюки-сан! — вырвалось у Алексея.

— Аре…сей! — отвечает Ретто-сан, протягивая руку в перчатке.

А сын Алексея! Как он тщательно сбережен, отлично воспитан. Какая забота о поколении. Б стране выводится сильный человек.

Адмирал Ретто пригласил русских моряков во главе с адмиралом Сибирцевым к себе в свой загородный дворец. Это произойдет после важного государственного приема…

…По возвращении во Владивосток из Японии Алексей Николаевич вечерами улучал время просматривать бумаги, присланные из Петербурга. В современных отношениях с Японией угадывались некоторые неясности, и ответы на них дипломаты пытались найти в истории.

Он читал интереснейшие отчеты адмирала Рикорда, министра торговли при Александре I, Румянцева и Головнина, выписки из дел Путятина. Иногда занимался на террасе с видом на бухту в провале, который в туманную погоду мог показаться бездонным.

Когда не было дождей, Сибирцева с китайцами продолжала работу в саду, который разбит террасами и спускался, как рисовые поля, по склону ступенями. Они были засажены фруктовыми деревьями, цветами и кустарниками. Энн любила ягоды, фрукты и овощи, выращенные своими руками.

Для Энн рассказы мужа о Японии были занимательны, но она кажется, ничему не удивлялась. Он рассказал про встречу с Оюки, ее мужем и сыном. Более тридцати лет тому назад Энн ходила на английском военном судне в Японию. Дочь посла королевы и генерал-губернатора колонии нашла Оюки и смогла догадаться о ее будущем. Она повидала сына Алексея. Все это велела ей совесть.

Под конец недели Сибирцевы уходили на яхте на Амурский залив, где у них была небольшая дача. Там еще все девственно, как в годы открытий этих мест экспедицией под началом Муравьева. Место, где построена дача, называется Седанкой. Это не упоминание о Седане, где во время недавней войны с пруссаками была разгромлена французская армия. Как и зачем такое название могло попасть сюда, на побережье под Владивостоком? Не названо ли в честь визита французского военного корабля во Владивосток? Подобными колкими вежливостями умеют угощать друг друга европейцы. Но русским, кажется, такое коварство не свойственно.

— Седан? — однажды удивился французский лейтенант в разговоре с младшим сыном Сибирцевых. Андреем. Заметно было, что название неприятно ему. Андрей объяснил, что название связано с внешностью седого китайца, который жил поблизости. Господа-офицеры бывали у Седанки на яхтах или приезжали на рысаках. Господские повара-китайцы получали тут трепангов, омаров и крабов, королевских креветок и прочую снедь. Острые приправы, водка на тигровых костях, генеральский ханьшин[29] всегда в запасе у седого хозяина фанзы.

Оба старших сына Сибирцева получили морское образование. Андрей вскоре оставил морскую службу. На реке Янцзы у него были куплены земли с чайными плантациями. Хозяева русских плантаций на Янцзы образом жизни уже не отличались от колониальных европейцев, закупавших плодородные земли в Китае. Кроме того, Андрей стал компаньоном известной фирмы Попова. Молодой Сибирцев вместе с молодым Поповым решили разводить чай в России. Для этого они купили земли в Тифлисской губернии и начали там дело. Привезен был китаец, образованный агроном, до того служивший у Попова на чайных плантациях. Дело началось, шло успешно, русский чай покупали в Москве и в Петербурге. А теперь молодой Сибирцев, находясь в Китае, фрахтовал пароход, который доставит из Шанхая в Батум целую экспедицию китайских специалистов по возделыванию чая вместе с их семьями, а также рабочих со всем необходимым для них инвентарем и с утварью. Жена Андрея родом из древней и знатной китайской семьи, предок которой был генералом в пору завоевания Индокитая. За битвы во Вьетнаме он награжден был орденом Сына Неба. Ему определена была ежегодная пенсия в виде большого слитка золота с правом передачи потомству.

Сибирцевы отправились на дачу на парусной яхте. Энн одной рукой держала руль, а другой, перекидывая парус, пошла по бухте галсами, как бы показывая мужу его торговый город, со всеми промышленными заведениями, с причалами, кораблями и крепостями на лысых сопках, с трущобами и хатенками.

Его высокопревосходительство на этот раз в штатском, с обычным адмиральским выражением профессиональной строгости на лице. Алексей всегда прям и на вид жесток. При таких проходах в штатском по кораблям и причалам предупреждали, чтобы никаких салютов. Но китайцы-старшинки на погрузочных работах, а также рыбаки на шаландах узнавали и, не соблюдая приказа по флоту, кланялись, выражая вежливый восторг, а из толпы кули, которых русские прозвали тут «рогульщиками», кто-то поднял руку и фамильярно помахал.

В двух кабельтовых впереди яхты идет паровая шлюпка с охраной. Унтер-офицер сигналит гудком зазевавшимся лодочникам. Капитаны и шкиперы узнают Алексея Николаевича, приспускают флаги.

С яхты открывается панорама Владивостока. Вдоль всей бухты тянется главная Светланская улица с церквями, казенными зданиями, с большими магазинами и конторами богачей.

По уступу сопки — тесная улица из узких домов, каждый в несколько этажей, в стиле модерн, как в Италии, где земля у моря дорога, а спрос на квартиры велик. Здесь сдаются в наем квартиры.

Проходя там пешком или проезжая в экипаже, можно услышать из открытого окна, как детские пальцы разучивают ноты на рояле или уверенные руки играют что-то очень знакомое, а по вечерам — скрипку, трио или квартет, совсем как в русском старом дворянском городе. Проживают в этих домах интеллигенция, инженеры, ученые востоковеды, учителя гимназии, врачи, не имеющие собственных особняков.

Еще выше по сопке — хатенки, есть и основательные дома.

Там среди обывателей попадаются бывшие сослуживцы Алексея Николаевича, ставшие тузами и тысячниками или мастеровыми.

Матрос Собакин, некрасивый, но славный малый, с железными кулаками, любитель собак, отслужил царскую службу и вернулся во Владивосток. Земля раздавалась по дешевке, и он получил участок. Построил на видном месте порядочную гостиницу на английский лад, какие бывают у них в портах, с мезонинами, скромную и опрятную. На вывеске написано «Sobakin’s Hotel» и приписка «English breakfast»[30]. Известна она негромкой славой всем плавающим морякам по Великому океану на коммерческих судах и самим коммерсантам. При гостинице собаки редких пород. Хозяин в Крымскую войну был в английском плену, плавал у них на кораблях, потом в Гонконге работал на заводе.

Не первый раз Алексей Николаевич слышал о мадам Чен, имевшей огромное влияние. Эта китаянка с несомненными финансовыми талантами держит в руках огромную китайскую торговлю в тайне, о которой мы мало что знаем. Она связана также с предпринимателями во Владивостоке и огородниками, снабжающими флот и город свежими овощами. С ней считаются другие китайские тузы. Алексей слышал, что она кредитовала русское предприятие, которое завел Собакин…

На Светланской выделяется четырехэтажный магазин фирмы «Кунст и Альберс». Напротив него, через улицу, выстроен и облицован, как и сам магазин, белой глазурованной плиткой дом для приказчиков этой фирмы с полукруглыми огромными окнами второго этажа. Старший приказчик, управляющий магазином, из ярославцев, а жена — дочь сахалинского каторжника, любительница скаковых лошадей, элегантная наездница. В этом доме квартиры для приказчиков, есть зал для клуба, где бывают балы и концерты.

Дальше торговые дома Чурина, Пьянкова. Весь торговый центр города каменный.

На горе над зданием почтовой конторы два зеленых двухэтажных деревянных дома, обшитых досками. Оба принадлежат американцам. Смит торгует оружием. Его небольшой магазин — на Светланской. И русские, и удэгейцы со всего Приморья приезжают покупать тут ружья и даже пистолеты. Американец Купер — хозяин шхуны и владелец стапеля, на котором строятся небольшие суда и который недавно горел. Это все занесенные к нашему берегу океанской волной. А другая волна пришла сушей, и обе всплеснулись новым городом и новой жизнью. Среди больших зданий, как ларьки, маленькие магазины из досок, оштукатуренные под дорогой камень. Торгуют галантереей, мануфактурой, дорогими японскими и китайскими шелками. Есть и драгоценности: китайские изделия из оранжевого золота высшей пробы. На ночь на витрину с грохотом опускается железная рифленая штора и запирается замками. Китаец-сторож таится всю ночь у такого магазинчика, вооруженный американским оружием и, не задумываясь, уложит грабителя.

Над военным портом моряки разбили сквер с правильными аллеями. Узкая полоса тайги сохраняется почти вдоль всей Светланской, образуя бульвары. Местами видны старые бараки, свалки.

У самой воды — морской завод с каменными воротами, как для въезда ко дворцу. Каменные цеха. Доки. Миноносец у причала. Дальше пароходы, баржи, шаланды. Паровая шхуна городского головы Семенова, торговца морской капустой, про которую хозяин говорит, что она ходит сама без карт и приборов, сама знает дорогу.

Переменили курс, пошли на выход к кошке[31], мимо новых причалов. Над ними начинает строиться вокзал: конечная станция всего транссибирского железнодорожного пути — у самого торгового порта, чтобы перегрузка из вагонов на корабли происходила сразу.

За кормой видны стали лысины на сопках. Их гряда прижала город к воде. Не верится, на каких пятачках его модные улицы. Все сопки с коническими вершинами, очищены от леса, почти на каждой мощная батарея дальнобойных морских орудий — детища Сибирцева и его предшественников, военных инженеров и адмиралов, в том числе и Степана Степановича Лесовского. А под сопками строительные сараи, свалки, причалы, лачуги, дальше — трущобы, китайские кварталы. Китайскую часть города прозвали Миллионкой. Китайцам нравится название. Когда-то это было скопище лачуг с харчевнями. Всегда дешевая китайская еда: пампушки горячие, изготовленные на пару, супы, рис. Игра в кости, в узкие китайские карты «по большой», на медные чохи с дырками, их носят на шее на веревочках. В рубле их тысяча, а в копейке десять. Вот за такие «богатства» русские прозвали этот квартал Миллионкой. Как острят, моряки «жарят» интерес на миллионы, на дырявые монетки… Отсюда Миллионка. А вот теперь появились на Миллионке настоящие богачи. Построены кирпичные дома с воротами внутрь общего двора, в глубине которого всякие заведения, китайский театр… Теперь на месте фанз и лачуг появились дома в несколько этажей. Миллионка начинает оправдывать свое название. Там банки, корпорации, не упускающие из вида ни единого китайца в Приморье, там же ночуют кули, грузчики, уличные торговцы.

Яхта приближается к воротам в пролив. Небольшие сопки тут оголены от леса и почти не застроены. У причала, на отлете от города, стоит пароход «Кострома», прибывший с крестьянами-переселенцами. Пассажиры размещены в карантинных бараках, построенных на сопке. Там баня, госпиталь, кухонный барак и плиты на открытом воздухе.

Пароход Добровольного Флота «Кострома» вышел из Одессы, имея на борту шестьдесят восемь семей переселенцев из Полтавской, Черниговской и Курской губерний. Поставлен в карантин, прибывшим выход в город пока не дозволяется. В пути на судне была холера. Умерло двое. Один из них был кормилец семьи. Остались жена, двое парней и малые дети. Для этих переселенцев ходоками выбраны места на великой равнине Зеленого Клина по реке Суйфун. У переселенческого управления есть средства помочь осиротевшим семьям, но они невелики, как и всякая казенная помощь. Существует благотворительное общество во Владивостоке для помощи переселенцам. Энн в числе его учредительниц. Нет для края дела важней.

Эти люди повидали Сингапур, Цейлон с их благодатью. А теперь берутся за топоры и за плуги и потянутся строиться и пахать на Зеленом Клину.

Осматривая участки, выбранные для новоселов, адмирал Сибирцев побывал и на Суйфуне, на местах своей молодости, и на Уссури. В станицах стало людно. На пароходе видели вечером берег, где улицы казацких изб. Поодаль от станицы на поляне играли подростки: шагали в ногу, держа ряды, все белобровые, боевые, в штанах с лампасами и в стареньких картузиках с околышами.

— Среди лесов дремучих, — зычно и удало, грянули враз, когда пароход приблизился.

Стволы кедров багровы и в черных бороздах, прошлогодние урожаи у каждого под ногами; подымешь из травы — полшишки сгнило, а половина со сладкими орехами, щелкай на здоровье. Матросы переняли разговор от сибиряков; сладкий — не значит сахарный. На лиане кишмиш, совсем не тот кишмиш, что продают на рынке, мелкий и черный, а крупный, иззелена полосатый. Этот сахаристый, с ним можно варить здешний кислый виноград, кок знает: будет сахарно. Душно, воздух медовый и много пчел, зудит гнус.

Пробковые дубы, клены, ясени, ореховые деревья толсты у земли, а уходя ввысь, гнутся там дугами, играют листьями на солнце над темной крышей леса. Тут же прямые стволы других деревьев, как свечи, уходят в небо.

Здешняя береза называется черной, а на ней красная береста, как излопавшаяся китайская бумага. Только снизу от старости задубела, превратилась в кору, такую же, как на деревьях ореха, похожего на турецкий. Орешника тут множество. Лес мрачен, кажется черным под крышей из листвы в несколько этажей. Некоторые стволы обхвата в три и четыре, растут тесно. По стволам ползут вверх лианы толстые, как корабельные канаты; от них, словно сеть под бугшпритом[35], -виноградник со спелыми гроздьями. Б подлеске вьюн ловит за ноги; лезешь по лежачему плетню в траве, хватайся, прыгай через трухлявые лесины и валеги[36], переваливайся по колодам. Много разных невиданных деревьев, у всех тяжеленные стволы. Не оплошай. Тихо, и вдруг под носом что-то зашевелится и как рванет с громом в чащу. Рога мелькнут, как птица полетела.

Карабины у охотников наготове. Тигр не шутит, китайцу на днях голову откусил. Трое матросов с корвета — Собакин, Маточкин и Грамматеев — посланы на охоту добывать для команды освежение, лезут трущобой по гриве. Сквозь нее в ветвях бывает видно воду с обеих сторон. На восточной стороне океан, а на западной залив.

Тут так высоко, а кажется, к воде близко, словно Богатая Грива обрывается в нее прямыми стенами на обе стороны.

Из земли тычком лезет чертово дерево, похожее на палку, не схватись, все в иглах, взвеешь.

Матросы, хватаясь за лианы, как по снастям, спустились с кручи и вышли на утес. Море открылось, и видно стало наше судно вдали у выхода в океан, и внизу в слепящем блеске воды что-то плещется.

— Смотри, какая рыба бьется, — заметил Маточкин. У матросов за спиной наверху остался лес, как черная туча, а на жарком небе без облачка. Различаются толстые лапы кедров, лезут из тучи. Воздух и здесь стоялый, как на меду, зудят пчелы, осы, оводы. На удачу назначили сегодня троих в охотничью команду.

Матросы, слезшие сверху, остановились дух перевести.

— Это не рыба бьется, а человек тонет, — присмотревшись, сказал Грамматеев.

Собакин с убитым горным бараном на спине сполз с утеса, свалил добычу на песок, скинул сапоги, кинулся в воду. Грамматеев и Маточкин спустились за ним. К их удивлению, на отмели сидел на корточках туземец в побелевшей куртке и смотрел в море, у него шел лов, стояли сети. Китаец не обращал никакого внимания на тонущего человека и испугался, когда его попытались расспросить.

Свалив в груду косулю, глухарей и фазанов, матросы стояли с заряженными карабинами наготове. Собакин, загребая сильными взмахами, ушел далеко, выхватил из воды голову с длинными черными волосами и, спустя время, выгреб к берегу. Вытащил маленькое человеческое существо в белой кофте и в белых штанах, одеждой похожее на кореянку. И с косой. Как говорят в экипажах, тут все с косами.

Собакин приподнял спасенную, наклонил и тряхнул так, что из горла у нее хлынула вода. Грамматеев разжал ей зубы, вызвали рвоту, дали глоток рома.

Собакин подошел к ловцу. Тот оторвал взгляд от шеста, торчавшего из моря, и сделал вид, что удивился.

Матрос сгреб его за шею, а другой рукой — за отвисшие штаны и показывал, что намеревается с размаха выбросить его в море.

— Хунхуза, хунхуза[37], — уверял ловец, показывая на море. Он объяснял знаками, что шла пиратская сампунка и с нее выбросили женщину и что хунхузы страшные, он их боится.

Матросы бывали по всему свету и довольно толково понимали все эти объяснения из знаков и непонятных слов.

— Если кореец тонет, то китайцы не спасают, — пояснил Собакин, — чо, мол, ему кореец! Нелюди!

Собакин еще дал прихлебнуть из фляжки спасенной. Она совсем отошла.

— Кому-то ты, видно, досадила.

— Мужу, наверно.

Подошла шлюпка с Сибирцевым и гребцами. Все обступили спасенную. Сибирцев заговорил с ней по-китайски. Она ожила. В глазах ее, до того покорных и тусклых, промелькнул едкий огонек.

— Она китаянка, — пояснил Сибирцев. — Тут неподалеку есть тропа к бухте. — Сибирцев не стал поминать название. Речь шла о бухте Мэй. — Надо ее отвести туда, к Тунсянке.

Сопровождающим назначен был Маточкин. Матрос и женщина ушли. Через некоторое время послышался условный выстрел, означавший — вижу свежий след зверя. Уговор был дважды стрелять, если понадобится подмога. На всякий случай двое матросов, проверив карабины, кинулись туда.

Так начинали жить здесь в ту пору… Ранней весной 1859 года паровые корветы «Новик» и «Стрелок» прибыли к побережьям южного Приморья в залив Королевы Виктории, который был назван так в Крымскую войну. Громадный залив этот весь по берегам в бухтах.

По приказанию Муравьева «Новик» и «Стрелок» начали подробные описи. Подготавливались карты и собирались все нужные сведения для Муравьева, который должен был прийти сюда с эскадрой в июне, чтобы встретить сухопутную экспедицию полковника Будогосского, осмотреть бухты и решить судьбу Приморья.

Сибирцев знал, что по заключенному в прошлом году с Китаем договору пока Приморье находится в совместном владении России и Китайской империи. Но мы должны немедленно, под угрозой потери великого будущего отмежевать его к себе, пока не поздно и тут не утвердились другие. Захват? Толкуй, как хочешь. Муравьев должен прибыть сам, чтобы выбрать место, где быть нашему главному порту на Тихом океане, на что права у нас уже есть: совместное владение. В прошлом году при подписании договора китайский посол сам подал совет: «Занимайте новые гавани скорей, Муравьев». Он знал, что говорил, и причина была ясна: Муравьеву некогда, дела много и с Китаем и с Японией. Он спешит наверстать то, что упущено за сотни лет истории и нами, и нашими соседями. Он спешит. Сам не будет ходить на шлюпке по бухтам, кормить комаров. Он прислал два корабля, и дело возложено на молодых офицеров, которых можно заставить сносить нечеловеческие тяготы.

Сибирцев понимал, что за его проступки должен был подвергнуться наказанию. Его послали на Восток. Сибирцеву предстояло заслужить высочайшее прощение за свою авантюру. Государь знал, что этот офицер тайно женился в плену, вопреки всем законам и правилам, на англичанке, но утвердил усыновление его же собственного сына и все остальное. Энн приехала в Петербург из Гонконга беременная. Государь, узнав об этом, сказал: «Удивительно, что за плодородная страна этот Китай. Не успел мой офицер там жениться, как у него уже двое детей». Энн оставалась с родителями Сибирцева в Петербурге. В Петербурге известно, что Энн — дочь губернатора английской колонии, знаменитого просветителя, имеющего рыцарское звание. Судя по письмам, она была принята в обществе. Алексею известно стало из писем Энн, что она, как это ни странно, познакомилась с его бывшей невестой и увлеклась ею и находит, что голос Веры очень мил, как и она сама. Да, голос Веры она находит необычайно нежным, музыкальным и скромным.

Вера замужем. Она вышла за врача. И, что еще удивительней, Энн и Вера вместе с мужем Веры бывают в театрах — в Мариинском и в Малом — с его французской труппой.

А Сибирцев летом 1859 года оказался на описи южных бухт. В обширном заливе Виктории, где их больше сотни, все невозможно описать в одну навигацию. Англичане, побывавшие здесь, нанесли на карту лишь некоторые, и были-то здесь недолго.

Муравьев должен был прийти из Японии на пароходе «Америка». Подготовка карт и описи была возложена на офицеров «Новика» и «Стрелка». Корвет «Стрелок» зимовал в незамерзающем порту в Японии и поэтому пришел сюда ранее «Новика», отправившегося также раньше намеченного срока из Де Кастри после взлома льдов штормами. Подробные и толковые распоряжения Муравьева капитан «Стрелка» получил заранее, имел возможность хорошо подготовиться к летней описи 1859 года в Приморье. Вообще-то у Муравьева золотая голова, и слово с делом не расходятся. Он умело пользуется портами Японии и Китая для кораблей, приходящих из Кронштадта. На Сахалине ломка угля разворачивается на широкую ногу, и мы можем при случае снабжать им иностранцев.

Николай Николаевич Муравьев, как моряки, учитывает и климат с выгодой для себя, ветры, условия в разных широтах и режим льдов. Моряки не все довольны. Мол, лезет не в свое дело, и Николай Николаевич, пользуясь своей властью, при случае спуску никому не дает, тасует капитанов, переводит их с корабля на корабль. Он научился разбираться в качествах морских командиров и штурманов, и тут помогает ему крутость нрава и опыт, ведь он почти все эти годы проводит в море. Он держит капитанов в узде, как они своих матросов, только морды им не бьет, а распеканции закатывает. И подозрителен. Алексея Николаевича заподозрил в прошлом году. Китайцы его надоумили, что Сибирцев может оказаться английским шпионом, что он не русский, а подменен в плену. Почему жив?! Но Николай Николаевич все же не отменил важного назначения, послал Алексея Николаевича в Китай к Путятину с наиважнейшим дипломатическим поручением. Алексей Николаевич все исполнил, получил для нашего адмирала от британцев карту их описей за полный трюм льда от знакомых ему по времени плавания у них в плену английских офицеров.

А потом Гонконг, новое поручение, неожиданная встреча с Энн и… женитьба. Какой калейдоскоп событий и такая карьера! Встреча с Великим князем в Неаполе. Милость государя, утвердившего законность женитьбы.

Команду вместе с охотниками послали за убитым кабаном и теперь, после осмотра мяса доктором, у которого есть микроскоп, оба экипажа будут со свежиной.

Послышался ружейный выстрел. Через некоторое время второй, но из другого ружья. Это не тревога. Бьют по дичи.

Грамматеев возвращался с кем-то вдвоем, с гостем. Ружье у того хорошего боя, как винчестер. Два выстрела подряд, как велено Грамматееву, должно означать тревогу, призыв на помощь. Но тут — явно по дичи из разных ружей… Из лесу вышло четверо. Впереди Грамматеев с карабином на правом плече на ремне дулом вниз. За ним молодой мужик с глухарем, в застегнутой куртке из чертовой кожи, в картузе, в плисовых штанах и в сапогах. Под картузом белая тряпка от комаров, из нее торчат обожженные солнцем нос и скулы. За ними двое матросов.

Грамматеев доложил, что спасенную китаянку оставили у здешних гольдов.

— Здрав желаю, ваш высброд, — отозвался мужик.

— А я думал. Серега хунхуза в плен взял, — заметил Собакин. — Здорово, паря Яков, ты как тут?

Матрос доложил Сибирцеву:

— Это торгаш, виделись в Николаевске, а потом в бухте Святой Ольги.

— Как ты сюда из Ольги? — спросил Сибирцев за чаем.

— Тунсянка приходил в Ольгу, и я с ним.

— На лодке?

— Нет, на китобое. Они забили тут китов, пошли в Японию, а я остался.

— Как же ты с ними объяснялся?

— А я им добыл в Ольге мяса на команду. Понимали друг друга. И если обедать, то со всеми, спать давали гамак. Если надо помочь с парусами, я понимаю.

Матросы знали, что Яков Семенов заводит промыслы с морской капустой, работать нанимает китайцев, а добычу отправляет на шаланде в Китай.

— Какой же у тебя товар?

Яков ответил, что без торговли не проживешь. Товаришко готов показать, кое-что есть.

— Пойду в Посьет. Слышно, там промыслы, Хунчун[38] близко, все дешево.

Попросил взять его с собой на корвет, если туда пойдут. В назначенный день в условленное место под Богатую Гриву подошли «Стрелок» и «Новик». Появился военный топограф Усольцев, спустившийся по реке Суйфун до моря через всю Великую Равнину. Моряки встретили его при описи реки.

Яков Семенов с товаром уже ждал там, где тропа к селению удэгейцев выходила на берег из леса. Тут Тунсянка, наехали торговцы, навезли на лодках разного товара. Маньчжурский торговец подряжался пригнать в Посьет из Хунчуна быков для экипажей.

Торг удался. Все довольны. Китайцы доставили ханьшин. Некоторые матросы перестарались и теперь наказаны.

— Словом, Яшка. — говорил торгашу матрос Собакин, — видно, этого дела бросать не надо, открыл бы ты тут Семеновский базар…

У Муравьева все получилось не так, как он предполагал. Николай Николаевич прибыл в Японию с эскадрой, которой намеревался произвести впечатление на правительство Страны восходящего солнца.

Но у него ничего не получилось, кроме, в конечном счете, конфуза, которого он никому не выдавал, держась, как всегда, козырем. Японцы это не китайцы. Китайцы, по словам Сибирцева, говорят: «Ах, японцы, это такой легкомысленный народ!» Конечно, они очень легкомысленно поступили. Понимают ли они, чем рискуют в своем упорстве? Пока в конфузе и легкомысленными чувствовали себя не они, а Муравьев. В Японии ему утерли нос. Самураи изрубили саблями мичмана Мофета и двух матросов в одночасье, после того как накануне наши моряки, как и каждый день, маршировали по улицам столицы. Вот японцы и показали, что не устрашились. Убийц Мофета обещали казнить, это им ничего не стоит. Извинились. Условия нового договора, привезенные и заявленные Муравьевым, в главных своих частях отвергнуты. А задумано было обстоятельно.

За Айгунский трактат Муравьев возведен молодым, либеральным государем, на которого с надеждой смотрит вся Европа, в графское достоинство, с прибавлением к родовой фамилии титула Амурского. Его планы на будущее одобрены. Путь его верен и надежен. Но не Айгунский договор Муравьева, а Тянъцзиньский трактат Путятина ратифицирован. Путятин не должен быть посрамлен, Николай Николаевич и не желал этого. Такая страсть уничтожать соперников чужда его благородной крови. Она унижает прежде всего тех, кто ею одержим. Путятин как бы взял верх. Хорошо. Но Путятину он обязан доказать делом его промахи и ошибки.

К весне у Муравьева была собрана эскадра из двух отрядов новых военных винтовых кораблей, пришедших из Кронштадта, и он отправился с ней в Японию как полномочный посол, намеренный решительно действовать и исправить ошибки Путятина. Чем более прогрессивен деятель, тем он неукротимей в интригах и борьбе. Он — полная противоположность реакционерам, которые всего опасаются. Нет ничего приятней для общества, чем быть уверенным в своих связях, проявлять деловую благоразумность во всем, даже во взятках верноподанным вельможам, быть благонадежным, пребывающим в благополучии и согласии со всем окружающим миром, в котором каждый устраивается, как может, и все вносят лепту в процветание общества, создавая щит для нравственности молодого поколения. Разве можно сравнить их с бешеными в своих спорах революционерами, которые все время кричат «Борьба!» в вечных схватках в Лондоне, все доказывая друг другу до ядовитой слюны, как верней спасти человечество. Там раздаются призывы к кровавому насилию, террору, свержению. Прогресс рвется в будущее.

Для охраны бухт и описей послана эскадра из трех судов с опытными офицерами. Пока Муравьев будет вести переговоры с японцами, в Приморье должны все подготовить.

Направляясь в Японию. Муравьев решает взять с японцами иной тон. Он сыт по горло унижениями. Тем более к ним в сердце страны уже лезут другие. Заслуги Путятина, превозносимые японцами, ему претят. Николай Николаевич исправит промахи графа Путятина. Кроме личных, на это есть и другие причины. Государь и Великий князь недовольны договором Путятина с японцами. Муравьев шел в Японию в то время, когда он сам должен был быть в Приморье.

Муравьев прибыл в столицу Японии в город и порт Эдо[39], в заливе того же названия. Он затребовал уполномоченных, предъявил им претензии, высказал пожелания, соблюдая величайшую осторожность, зная хорошо, что самурайские мечи тут остры. С японцами надо быть тверже. Он твердо знал, что русские — друзья Японии, и знал, что он сам не такой, как Путятин, а страшней, свирепей, что решения его жестче, чем у всех «эбису» стран севера. Они были с ним так же любезны, как он с ними.

Грянул духовой оркестр русской морской пехоты, и по японской столице замаршировали наши гренадеры. Б самом городе Эдо, близ одного из священнейших озер, на берегу для проживания Муравьева с русским посольством отведен священный храм Сиба.

За всю историю человечества все были завоевателями. Начиналось с дружбы соседей, а потом один другого завоевывал. Завоеватели — могучий народ при императорах. Русские должны заявить о себе.

Муравьев — граф, но он остается сторонником революции и обновления человечества на творческих началах планов и открытий науки. И никогда еще завоевания не будут так свирепы и кровавы, как под знаменами освободительных революций.

Переговоры начались и продолжались ежедневно. Триста императорских матросов с офицерами каждый день маршировали по улицам, провожая посла, генерал-адъютанта графа Муравьева на ежедневные переговоры. Шли из храма Сиба, при котором многочисленная прислуга и вся вооруженная до зубов охрана Муравьева удобно размещены.

Японцы взяли всех на прокорм, почтительно доставали все, что надо, не препятствовали русским ходить по городу. Слава прогрессу. Япония открылась! Но с открытием пришли аппетиты. Рис и рыба… Этого мало. Посылались офицеры с матросами на рынок закупать продукты. Снеди множество, но мяса и молока нет. Эх вы, дикари! Молока не пьете. Высокий белокурый мичман Мофет навострился и добывал со своими матросиками целые корзины креветок для офицерского стола. Какие супы! Какие чудеса творили повара! Как гудела от восторга кают-компания!

Муравьев не затягивал церемонию. Он предъявил японцам требование: исправить Симодский трактат.

А на улицах цвели камелии, и огромные деревья азалий стояли у храма, как в розовых облаках.

Муравьев спешил. Он объяснял, что неопределенность границ неудобна для обеих империй и ради вечной дружбы… надо… Сахалин не может оставаться в совместном владении. Это исключено… Японцы кланялись, ласково улыбались, твердо отвечая, что это исполнить невозможно. Есть трактат…

Но в заливе Эдо стоит сильный винтовой флот России с большими пушками, которые могут разгромить, сжечь деревянный город, столицу Японии, как британцы Кантон.

Мчатся курьеры из Киото в столицу Токио. Токио — духовный владыка, а не светский. Но светские дела без него не решаются. Или он не касается светских дел.

Япония не Китай, но она опасна. А времени терять нельзя. Путятин не промах был. Он писал Константину, почему ему пришлось отступиться от некоторых своих требований к японцам. Если бы он затянул переговоры, уперся, оскорбил их, то и договора не было бы. Япония, не дождавшись от нас уступок, ждала бы еще и еще, просила и настаивала, а договора не было бы. И Япония все более попадала бы под влияние грозных противников России. Японцы и теперь в храмах столичного города Эдо, куда уже допускаются иностранные послы, на переговорах остаются тверды и упрямы.

Муравьев начинает понимать Путятина. Пожалуй, иначе он и не мог поступить. Он видел, что Европа нужна Японии. И что японцы стремятся к нашим соперникам за образованием, а наша человечность дешева во всем мире, но нам она обходится кровью простого русского народа и лучших сынов благородной аристократии.

Муравьев чувствовал, что подавился, как жадный волк костью. Он слишком много захотел, схватил слишком большой кус, даже хуже, несколько сразу, и не в силах был перегрызть костей. Это отразилось на подготовке дел, могут потребоваться десятки лет для исполнения каждого. Он получил пощечину, и ничего другого не оставалось, как снести, стерпеть.

Его напрасно не послушали. Быть беде, отрешение наше от океана неестественно, и мудр будет тот японский император, который это сам поймет и уступит. За это и мы должны будем уступить. Но если добьемся своего кровопролитием, ужасной войной, то понятия престижа, гордости с обеих сторон, из обоих гнезд царственных предрассудков, невежества и ложных понятий о могуществе власти, подкрепленных процветающей цивилизацией, пропадут как у нас, так и у них. Добром не решилось, Николай Николаевич перестарался, он и сам не добром начал, попытался диктовать, обязывать, указывать, как европейцы действуют в колониях, и самурайский меч, острейший как бритва, мелькнул, как молния, перед его носом.

Теперь он шел к еще более огромной цели. Но он столько насмотрелся на неоткрытые, неведомые земли, на богатства природы, что теперь, когда был у цели, когда дело жизни многих поколений начинало осуществляться, он боялся почувствовать себя усталым стариком, бессильным обладать тем, что манило его всю жизнь. Берега Восточного Поморья завиделись теперь, и божественный огонь, словно воздух, ветром нового мира запылал в груди от их вида. Исполнение дела запаздывало, как запаздывало все, что мы делаем. Как запаздывает освобождение крестьян. Мы не в силах решиться. Идут споры, дать или не дать землю крестьянам. Но ведь крестьянин существует, он потомственный работник, есть у него любовь к земле, он пашет, сеет даже в эту пору, когда все ждут. Что же мешкать? Может быть, поэтому и японцы обошлись с ним так жестоко не только из-за того, что не Путятин к ним явился; они почувствовали, что он хочет указать им и уйти, сделать с ними дело, походя, не отдаться делу с ними, что он чем-то озабочен. Откуда им знать, что на душе у Муравьева? Они не догадываются, что в голове его бродят идеи мировой революции, великих решений, что его мучает унизительность его собственного положения в глазах всего мира как душеприказчика из империи народа рабов, презираемого слуги тирании, что ему не до японцев по сути дела. Голова его вся в огне, в ней мука пламени.

Так надо сломить себя. Но есть ли в нем силы? Может быть, силы падают, когда идешь на пустое дело и тут только водкой подкрепишься, чтобы вырабатывалась потребность в насилии и привычка убивать. Может быть, он гораздо слабее. Дает ли ему силу и ведет ли его к жизни завиденная им земля, которой он должен посвятить себя со страстью подвижника и открывателя, обречь себя только на это дело, а не мановением руки чиновника решать и походя подписывать росчерком пера очередной трактат.

Но прежних сил не было. Осечка давала себя знать. Дадут ли ему силу молодые офицеры и ученые, посланные к этим берегам его умом по следам казаков?

Штурманский поручик Петр Лукич Сизов на паровой шлюпке под парусом крейсировал у мыса Поворотного и ожидал не первый день пароход Муравьева. Он поднялся на борт и одним своим континентальным и весьма русским видом, как маг, выжал из души рыжего генерала все его потаенные смятения. Муравьев почувствовал, что этот офицер из матросов одним видом своим обещает будущее, приказывает становиться ему в общий ряд и думать только о деле, сбросив всю пошлость устаревших рыцарских понятий и гордость. Какая гордость? Сизова били по морде больше и чаще, чем Муравьева, а он какой молодец! И, видимо, есть у него дело. А ведь и ему тяжелую рану нанесли в свое время японцы. За что? Это он повалил ночью в лесу и целовал юную, прекрасную девицу в закрытой тогда еще для иностранцев Японии. И вот как он ответил. Да еще сдал экзамен на офицера. И не давит формальностями своих бывших товарищей, как чухна[41], выслужившийся в гвардии.

Говорят, что Россия страна амазонок, женщин — не скажешь, глядя на Петра Лукича. Эта японка дала ему силы стать образованным и обрести вдохновение открывателя, написанное на его лице. Хочет ли он снова в Симоду? Нас туда не пускают.

«Америка» легла в дрейф, машина продолжала работать, но колеса почти остановились, чуть-чуть подрабатывая. Сизов и его матросы поднялись на пароход и вытянулись перед Муравьевым. Их шлюпку подняли на ростры[42] Сизов доложил генералу про последние сведения с кораблей «Новик» и «Стрелок», про их местонахождение и о том, какие наши суда из Китая должны были уже прибыть в залив Посьета.

Муравьев взял пример с бывшего путятинского матроса и подтянулся душевно, стал осанистей, стройней и, казалось, его рыжеватость стала ярче, волосы и усы жестче, а взгляд острей, проницательней, словно в нем таился заряд сильной бомбы.

Но он знал при этом, что во всем мире никто не прочь аристократизироваться, стать элитой, даже безграмотные, даже пламенные революционеры, а уж тем более любой кулак, торгаш, вор, жулик и грабитель, а с приобретением исключительности пренебрегать всем и всеми. Да будь проклят этот грех в человечестве!

— За дело, господа! — крикнул Николай Николаевич так, словно до его прибытия дело тут стояло и лишь он давал мощное движение вперед. Он был, как многие великие вожди, но он увлекал, и за это его боготворили. Теперь он смотрел на себя глазами окружающих и стал таким, каким они желали его видеть.

Пароход пошел в залив. Сизов объяснял с видом молодого ученого.

Муравьев стоял рядом с ним у штурвала, повеселев. Ум его запоганен, как ему казалось, революционерами, чиновниками, твердым государем и японцами, на которых он валил все вины. А сейчас он был лицом к лицу с первозданной природой. «Что же ты? Кто ты!» — как бы спрашивала она его. — «Только захватчик?»

Его могла бы успокоить только женщина. Но любимая женщина далеко. Могла бы помочь и животная страсть к женщине, но он не смел себе этого позволить, как и все окружающие. Даже матрос Грамматеев не подумал, что может изнасиловать спасенную кореянку, а это было бы так естественно в глазах любого моряка любого флота. Но ему и в голову не пришло и теперь не приходит.

Пароход шел полным ходом, держа прежний курс. Сизов смотрел на Муравьева с недоумением. На его матросском лице выразилась какая-то борьба, происходившая в нем.

— Вот здесь есть залив.

— Тут нет никакого залива, — переходя к столу с картой, сказал Муравьев. — Берег на карте ровный. Как вы его увидели?

— Нет, ваше сиятельство, есть залив.

— Англичане открыли?

— Бог его открыл. — сказал молодой человек, недавно произведенный в офицеры.

Сколько тут чудес! На дальнем берегу отчетливо видны три пирамиды, как бы вычерченные архитектором. Большая, средняя и малая, под ними дюна намытого морем и снесенного водой реки песка.

На вечернем фоне темных лесов, идущих к небу по горам, пирамиды сияют солнцем.

— Пирамиды, как брат, сестра и племянник, ваше сиятельство. Там из гор идет чистая река: эти пирамиды закрывают ее от ветра, и по реке отличные земли, ждут сохи. — Петр Лукич показал акварелью сделанные рисунки. Небольшие акварели изображали малые горы с покачнувшимися вершинами, склоны в густых дубняках.

— Так это — находка! Тут не город, а порт просится. Три пирамиды и под ними Лев. Почему нет на карте Мэя?

— Они прошли мимо, не заметили, ваше сиятельство. Вход удобен.

— Но каким внутренним путем можно будет связать город в этой бухте с водными и речными путями?

Богатство шло в руки.

— Что это за пирамиды? — Сизов рассказывал. Тут же столпились и подавали реплики его матросы. Дюна под пирамидами, как лев. Если тут построить город, то сюда пойдут путешественники со всех стран мира. Смотреть льва и три пирамиды. Чудо природы или плод рук людских? Если это естественная природа, то такого места нет во всем мире. Это явно след древней цивилизации.

И бухта за бухтой… Придется исправлять карту, штурманы уже чертили и перечерчивали… Черновые описи сохранены. Все подняли и показали генерал-губернатору.

Муравьев велел самую затаенную в горах бухту в честь парохода назвать Залив Америка. А лучше Находка. Как есть находка, так пусть и называется. Залив не только назвать в честь открытия на пароходе «Америка». Это указующий шифр, сигнал через океан.

Новый город? Морской выход для общения со Штатами и со всем миром. Можно, конечно, назвать «Залив Великого Князя» или «Залив 40-летия празднования победы над захватническими полчищами Наполеона». Длинно, неудобно писать адреса на конвертах для отсылки, но зато патриотически рьяно, высоко по духу, торжественно по смыслу.

Паровая шлюпка пошла к берегу. Сизов сказал, что здесь удобней, мог быть главный порт. Земельные угодья рядом, будет скот и хлеб без завоза. Было бы сохранено крестьянство после освобождения.

«Что же я!» — думал Николай Николаевич. Люди склонны объединяться в шайки, а отдельная шайка — зародыш аристократии из-за сознания совершенства в своем деле, а значит — избранности. Он действовал сам, без шайки, но, кажется, он не больно хватал за горло, он надеялся на японцев, поверил Путятину, что в этом народе есть глубокий здравый смысл. А он заявил себя как новый Перри? Японии надоели эти Перри!

Наступала ночь, и краски неба менялись. Ничего подобного в России не бывает. Во тьме вернулись к огням «Америки». Николай Николаевич влез по трапу, поблагодарил Сизова и велел выспаться. И сам пошел.

Петр Лукич есть не хотел, он так устал, что был, как пьяный, и уже ничего не понимал. Сказалась многолетняя тяжелая служба рядового матроса. Многодневное непривычное умственное напряжение опустошило Сизова. Он потерял разум, ушел в жилую палубу, повесил чей-то гамак, кого-то из вахтенных, залез в него, а утром, проснувшись на трубе, себе не поверил: ведь у него место в удобной офицерской каюте, и назначен для услуг один из новичков. Матросы удивлялись, верно, решили, что Петруху разжаловали за его открытия. Ведь за великие открытия всегда наказывают.

Большая черепаха лежала на озерном песке неподвижно, как каменная. Спала ли, грелась ли на солнце или замерла, таясь под цвет отмели? Алексей захотел тронуть. Черепаха зашевелилась, погружаясь в песок, как в воду, и потонула в нем. Алеша не собирался варить черепаховый суп. На биваке обед готовится. Любопытства ради разгреб песок лопатой, которая всегда с собой, и добрался до панциря. Черепаха стала уплывать глубже.

Черепахи у китайцев — символ рогоносца. «Черепахе яйца надо» — дразнят матросы китайских торговцев.

…Озеро мелкое, илы чуть прикрыты водой. Чашечки лотосов цвета драгоценных камней поднимаются из пластов плавучей зелени. Черепахи на каждом шагу. Черные лебеди вдали кружатся на воде.

Матросы на берегу реки на привале сварили уху и нажарили кабанье мясо. Алексей вышел из камышей на релку[43], чего-то опасался. Вдали курился синий дымок. Уставшие матросы готовились к ночлегу. Повар покормил офицера. Он поднялся на верхушку холма. В моряке проснулась и заговорила кровь открывателя и археолога.

По реке Суйфуну всюду целина, похожая на брошенные и заросшие, засохшие поля. А местами почва рыхлая, видно, что когда-то была преотличная, и пахано было все вокруг на многие версты, и похоже на древние земледельческие угодья.

Утром пошли на шлюпке дальше вверх по Суйфуну. Нигде ни души, что за странное зрелище! Заметны следы наводнений на деревьях. Плодородная пустующая земля.

Как и все равнинные реки, Суйфун петляет; течение тихое, похоже на реки средней России. Равнина поросла травой, скрывающей человека. Пошли дубняки и липовые рощи, на открытых местах много яблонь и орешника. Словно была здесь еще не так давно процветающая страна — и вдруг все население ее погибло или было сослано.

Пока не у кого в этой пустыне разведать про нашу экспедицию, идущую к морю на соединение с эскадрой. Сибирцев послан вверх по реке, чтобы в эти дни встретить, как приказал Муравьев, либо самого начальника экспедиции, полковника Будогосского, либо его посланца с рапортом и картами для губернатора. Будогосский вместе с китайскими чиновниками идет по горам, намечает будущую сухопутную границу. Совершается разграничение по водоразделу, где сама природа облегчает дело. Там, где берут начало на возвышенности реки в Китай и в Россию, и проводится граница по приказу Николая Николаевича.

Муравьев сразу после заключения договора в прошлом году[44] послал сюда, в Уссурийский край, исследовательский отряд Венюкова. В этом году пошла отлично снаряженная экспедиция подполковника Будогосского. А сам Николай Николаевич в эти дни должен быть в Японии, скоро прибудет.

Вчера, войдя в реку, видели ферму маньчжура. На поле растет гаолян[45], уже порядочная кукуруза и пшеница на грядках. За холмами — фанза.

Хозяин фанзы удивился, когда Алексей заговорил по-китайски, позвал к себе. Алексей заметил куб для выгонки ханьшина. Хозяин фанзы, окитаевшийся маньчжур, женатый на гольдке, ничего не слышал про экспедицию подполковника Будогосского, не может помочь встрече с ней команде Сибирцева.

Устья равнинных рек описывать трудно, они теряются в камышах и разбиваются на русла. Времени нет, спешили осмотреть реку, опись беглая. Кое-что исправили со слов китайца.

Чем выше по реке, тем жарче и глуше. Не может быть, чтобы всегда тут было так пустынно, на этой великой равнине. Экспедиция описывает эти богатые земли. В прошлом году формальное право на них подтверждено договором, признано в совместном владении России и Китая. Подтверждено и оговорено, что это согласно всегда существовавшему положению. В прошлогодний договор, заключенный в Айгуне, где Сибирцев присутствовал, так и вписано по желанию китайского посла князя И-Шаня: «Как и прежде». Территории необъятны, тут тепло, климат по всем признакам мягче, чем на Амуре. Хотя бывают непогоды, зима с морозцем.

Алексей сходил через травы и кустарник на озеро посмотреть, действительно ли лотос расцвел, как вчера китаец сказал ему. Убедился — все так.

Сейчас во всем мире идут захваты, и никто не прикрывает их декларациями о милосердии или защите дикарей. Делается якобы ради распространения цивилизации и христианства. В Америке сметаются с лица земли целые народы ради освоения новых территорий. Муравьев давно мог взять, но всегда говорил: трактатом, а не захватом. У нас нет иного выхода к морю — страна слишком велика, не может замкнуться. Нужно вечно помнить сделанные нам уступки и жить с соседями мирно, может быть, совершить что-то великое для Китая.

Яков Семенов толкует: где китайцы, там торговля.

Выгоды ждут любого, кто сам умеет работать не хуже, чем китайцы. Яков намерен перебраться с Амура, поселиться ближе к теплу. Он знает, как тяжки наши холодные, сырые углы Охотского моря, надолго замерзающие северные заливы и устья рек. И здесь, как сказали удэгейцы, замерзают гавани, но вскрываются раньше, чем Де-Кастри и Амурский лиман.

Морякам приходилось в те времена здесь заниматься коневодством. На устье Суйфуна начиналась колесная дорога на озеро Ханку, где проезжающих брал пароход и доставлял водными путями на устье Амура. При почтовой станции конюшни и казарма, вся казенная работа исполняется солдатами, они и возничие и конюхи.

Жалкие бараки, небольшие дома, вот и все, что казна выстроила. Колесные дороги. Два парохода на Суйфуне, один на озере Ханка.

Лед в бухте Мэй гораздо тоньше, чем в лимане Амура. Бывает лед на заливах по обе стороны Гривы. Со временем Россия начнет постройку ледоколов, об этом говорил Алексею его отец, инженер-кораблестроитель. Исследования и опыты уже давно производятся в Петербурге и Архангельске. Во всяком случае, в голове ученых моряков это сидит, задача задана сложнейшая, и она будет решена.

Сибирцев проснулся рано, еще тьма и синь, все спали, и люди и собаки. Он вспомнил про лотосы и про черепах, и опять полезло то же, что и вчера, в голову. Про хунхузов он спрашивал у хозяина фанзы, но тот очень насторожился. Фанза стояла от моря в отдалении, на возвышении. По реке шаланда не проходила, а лодка с несколькими хунхузами могла пройти рукавами незамеченной. Вопрос Алексея заметно напугал китайца. Он сказал, что хунхузов здесь давно не было.

Солнце взошло над роскошной прерией Приморья, когда шлюпка отвалила. Отдохнувшие матросы налегли на весла. Течения почти нет, как на озере. Иногда сменялись, порой брались за шесты, как гольды. Плыть в этот день далеко не пришлось. Еще солнце не дошло до обеда, как из-за мыса появилась еще одна длинная лодка. У нее над дощатым днищем сбит второй нос, который, как плоская лопата, выходит вперед и украшен резьбой. Настоящая гольдская. На носу и на руле гольды с веслами, работящие и серьезные, в типичных конических берестяных гилянах[46]. Обе лодки сошлись и подвалили к берегу, гольдская налегла пластом днища на песок, а шлюпка врезалась килем. Русские с обеих лодок высыпали на берег, обнимались и целовались, не веря глазам своим и счастью.

Посыпались вопросы друг к другу. Солдаты и матросы обычно не очень-то любезны взаимно, но тут, как родные братья.

Поручик Усольцев, топограф сухопутной экспедиции подполковника Будогосского, спускался по Суйфуну к морю. Послан на встречу с его высокопревосходительством генерал-губернатором Муравьевым, который должен прибыть к назначенному времени в эти воды. Его надобно предупредить, как идут работы по разграничению с Китаем. Передать рапорт с копиями карт и собранными экспедицией сведениями. Будогосский, как и условились, должен выйти к заливу Посьета у корейской границы и ждать там прибытия Муравьева из Японии.

Усольцев еще совсем молод, у него усы над губой кудрявые и русые, как первый юношеский пух. Сносит тяготы и опасности завоевания почти как бывалый римский воин.

Какая удача! Конец гребле и тяготам! Разбили палатки. Наутро вниз, домой к морю! Довольно кормить мошкару. Хватит пялить глаза, как в зверинце, на черепах. Насмотрелись и на черных лебедей. Всему есть край и мера! Все стало ясно, как только встретились свои.

Офицер лишь утвердил догадки.

Хунхузов встречали?

Нет. Видели тропы через болота и тайгу, по косогорам, по которым искатели наживы ходят в горы Сихотэ-Алиня и к морю, где на островах есть золото в россыпях. Нашли старую конскую дорогу. Про хунхузов больше разговоров. Гольдские деревни еще сохраняются на правом берегу Уссури. Есть и на Ханке.

Экспедиция подполковника Будогосского движется по горам, намечая пограничную линию между Россией и Китаем от озера Ханка к корейской границе. Идут тяжело, прорубая леса и ставя знаки по вершинам хребтов. До сих пор границы определяли по рекам. Теперь по водоразделу. Все речки, идущие с хребтов на восток, отмежевываются от России. Все речки, текущие на запад, остаются Китаю.

Поручик Усольцев с внимательным выражением слушал все, что говорил Алексей. Он в деле оказался опытным межевщиком, расшифровывал вид равнины, словно читал по учебнику любопытные страницы. Идя с Будогосским, они присматривались тут ко всему и обсуждали. Конечно, не сразу все могли решить.

Вот идет древний пограничный вал. Сибирцев что-то поморщился, и Усольцев вздрогнул, испугался, чем-то не угодил? Почему этот молодой офицер, такой нежный на вид, так напряжен в разговоре с Алексеем?

Слыхал про Сибирцева, но никак не ожидал, что встретит. Да где, среди Великой равнины на Зеленом Клину!

Из травы выбежали две косули и замерли, вздрогнули и понеслись к травяным зарослям, оставили вмятины на траве.

Муравьеву нужны такие быки, как Будогосский. Как он умел их находить? Навьючить, любые рога обломать, а известно, что Будогосский — грубый интриган, соперников не терпит. Венюкова со свету сживает за экспедицию 1857 года. Но все делает, что ему поручено. Такие характеры и нужны для разграничения земель.

Сибирцев и Усольцев пошли по равнине, бросали лопатами. Оказалась — точно земля. Всю эту равнину когда-то запахивали. Государство зависело от Китая. Как и все соседи Китая, оно перенимало у китайцев все полезное.

— Посмотрите. Видите, это грядки.

Это были грядковые посевы китайского образца.

Сибирцев хотел спросить: но были ли тут китайцы? Вместо этого сказал:

— Пойдемте дальше. Посмотрите, ведь это крепость!

Более версты шел вал и частые новые брустверы[47], и разные остатки укреплений и батарей. Просматривались и боковые валы, но уже без подобных фортификаций, только с укреплениями по сторонам ворот провала.

На другой день пошли дальше. Из травы и болота, травой же обросшая открылась впадина, мохнатая крутая стена, вся в кустарнике и деревьях, вросших в ее трещины. В основе этого грандиозного сооружения — земляной вал. Влезли наверх. Как и все здешние городища, оно укреплено для отражения врагов с юго-запада, со стороны Китая и Маньчжурии.

Сибирцев и Усольцев вместе ходили по холмам, осматривали окрестности.

— А не это ли Зеленый Клин, о котором толкуют по всей России от Пскова и Чернигова?

— Конечно! — отвечал Усольцев.

Пароход «Америка» пришел и встал на якорь в проливе между оконечностью полуострова, названного на карте Принц Альберт свисающего от материка в океан, и отрезанной от него горою острова, обращенного на пролив крутой стеной почти к судну. На глаз пролив прям, как аллея, в милю шириной и длиной около восьми, иначе говоря, почти в десять верст[48]. Сопки на обоих берегах прикрывают его. Пролив соединяет два опоясанных хребтами залива по обе стороны полуострова. Оба в свою очередь полуопоясаны мысами.

Пролив защищен почти от всех ветров и способен вместить бесчисленное множество кораблей, стать гаванью, подобной Гонконгу, где порт на проливе и каждое углубление в береге служит гаванью. На карте пролив не прям, как видится глазу. Справа по борту «Америки» северный берег на карте полуострова, как в лапках животного под брюхом. Это гористые мысы, между которыми гнездятся бухты, одна другой лучше. Всех интересует вход в самую дальнюю, пятую по счету, она уходит вглубь полуострова и еще изгибается, образуя в нем полость, как может выразиться сухопутный человек.

С правого борта видна оконечность полуострова Принц Альберт. С левого — сопки в тени, повыше и помрачней, как стены в лесах, падают к воде. Подошла шлюпка с «Новика». Сибирцев, Усольцев и двое штурманских офицеров поднялись на борт, представились и рапортовали. «Новик» в западном заливе, крейсерует в вершине по другую сторону полуострова Принц Альберт, на подходах к устью реки Суйфун.

Муравьев, войдя сегодня в пролив, глянул и велел его назвать «Босфор Восточный». Не совсем понятно, почему Муравьев был весьма неразговорчив и чем он озабочен, он спешил и толком ни во что не входил и не придавал значения тому, что видел, хотя деятельно стремился сюда. У Муравьева, конечно, все обдумано и решено заранее, и он очень спешил на встречу со своей сухопутной экспедицией, проводящей границу. Оставались дела с Китаем, с Японией, с Англией и ее союзниками. Он исполнял дело, к которому давно готовился. Спешил спокойно, и взор его не менялся и не был мягок. Он «драл шкуру со зверя»…

Летние ночи коротки и по-южному черны. Сорок вторая параллель. Муравьев сел за стол до свету, при свечах, мерцавших огоньками в медных подсвечниках. Голова его в бумагах на столе и в делах, а чувства полны идеями дня.

Слышно, как лопатами перегребают уголь. Пары поднимают. Передышка для механиков и кочегаров окончилась. Слышно, как стучат лопатами еще и еще.

При свечах наскоро прошли обмены мнениями с полковником генерального штаба Романовым, с капитаном «Америки», со своими штабными и дипломатами. Вызваны корветские офицеры, исполнявшие описи, которые оставались ночью на пароходе. Командиры корветов вчера после принятия от них рапортов отпущены; у них своих дел по горло.

Пролив еще закрыт густым туманом. Солнце не всходило.

— Туман! — сказал Николай Николаевич, выходя на шканцы[49] и обращаясь к Сибирцеву с таким видом, словно в этом виноват он.

Какое таинственное покорение края. Зачем все это? Для чего? Всякая слава не вечна! Разве в славе орла суть? Важнее всего торжество природы, новизна, волшебство и чистота людских трудов. Во всяком открытии есть что-то таинственное, непознаваемое. Ради жизни и продолжения семьи. Народ, или как теперь говорят «нация» — это большая семья, и дом ее, и ее поля, угодья, и моря, и выходы к братским семьям оставлены будут своей семье от отца. «Славянские ручьи сольются ль в русском море, оно ль угаснет — вот вопрос…» Как на горящую свечу готовы дуть со всех сторон…

И сразу в тумане закраснела отчетливая тонкая дужка, как бывает нитка малого месяца, но ярче, окрашенней. Солнце сразу выплывает и убирается из воды, как после вахты. Огромное и красное, оно с красной леской оторвалось от воды, прошло еще несколько повыше от моря и встало прямо над кормовым флагом. В машине заработало погромче, словно курнула трубка американского механика, затянулось опиумом и пустило дым ввысь.

У Николая Николаевича спросили, взыскивать ли за курение опиума. Он сказал вчера, мол, пусть курят. Зато не пьют. Да и дорог опиум, часто не набалуешься, не пристрастишься. Муравьев не моряк, но постигает все быстро. Вокруг лежат медвежьи шкуры с шерстью бурых лесов. Чудом досталась неоткрытая, неописанная Находка.

Шлюпка отваливает от парохода. С Богом! У шлюпочного корпуса, подобного переносному ящику с ручкой и со стеклом в скошенной стенке, стоит еще молодой, иссохший на солнце и ветрах подпоручик Сизов, начинавший матросом у Путятина. На банке расположены инструменты для обсервации. Унтер-офицер на руле, на носу — лотовый с веревкой, намотанной кольцами на руку. Губернатор и его важные дела сами по себе, а моряки свое дело знают. Им тут есть работа.

Перед отвалом Николай Николаевич глухо сказал Сизову:

— Никому зря ничего не говорить. Сохраняйте в тайне все, что открываем сегодня. Карты скажут сами за себя.

Откуда он так знает Сизова, уверен в нем? Никто слова не услыхал и не понял, что сказано.

Солнце вышло над океаном и светит над пароходом. Дымка над горами по обе стороны пролива.

Началась подготовка к отвалу. На пароходе с грохотом подняли якорь. Покачнулись палуба и мачты. Капитан отдал команду и повернул медную ручку машинного телеграфа. Внизу раздался звонок. Машина начала поворачивать колеса. Муравьев построил этот пароход в Америке. Под красными кожухами парохода плицы заработали чаще и сильней, пошли, выгоняя сплошную массу пены вдоль бортов. В небе слабые, тонкие черты, выведенные водяными красками, одна полоска красная.

— 80 лево!

Сопки, скрывающие вход в бухту, отступают на север, скоро начнут еще раздвигаться, линия берега прогибается в отходящую на север от пролива. Курс 75 лево.

— Есть пять лево.

Офицеры наверху. Жарко, уже все в белых рубашках с погонами. Матросы в парусинниках, в мягких панамских шляпах, босые.

Лоты поползли в воду, стучат вьюшки, кричат лотовые цифры офицерам, они все время записывают. Капитан отдает короткие спокойные приказания в рубку.

Сопки раздвигаются, раскрываются ворота, открылась вода. Изгиб? Вышли из-за скалы — и прямо в стадо гусей, как в снег на синей воде… Гогот, хлопанье крыльев, охотникам не по службе и не для моряков азарт не разрешен. Гуси чуть не под колеса попали. Курс прямо на север.

— На фанзы?

Шли по бухте. Бухта на вид не уже пролива, словно он раздвоился или сливаются реки, уйдя в горы одним стволом. А там, не теряя ширь, ствол реки пошел опять на соединение к морю, к первому его заливу.

Это все в глубине полуострова, в его сопках. Эта бухта, как внутренность полуострова Принца Альберта. Опять выплывают стаи лебедей, синяя вода, как в снегах, в сугробах. Гуси, лебеди, утки, кулики, чайки, бакланы, альбатросы, морские орлы. Скалы, глубины, приглубый берег. Это его причальная линия.

С Муравьевым на «Америке» идет писатель Максимов, коротконогий толстяк с брюшком, как все его собратья в столицах. Он известен описанием наших окраин и поморий, печатается в «Морском сборнике», как и Гончаров и Григорович, как наши открыватели, адмиралы. Когда-то Константин Николаевич был покровителем Айвазовского, он брал его с собой в плавание. Великий князь покровительствовал также Иоганну Штраусу-младшему. Любимое занятие с братом Сашей, как он называет царя, играть по вечерам на рояле в четыре руки. Открыл литературно-художественный «Морской журнал», где были отделы научный, официальный и беллетристика. Увлек Гончарова в кругосветное путешествие. Григорович по его приглашению отправился на «Ретвизане». Сколько наших и английских инженеров и художников благодарны ему…

У штурвала матрос с исчерно загорелым лицом, с пшеничными усами и с глазами, как васильки, стоя держит в руке свинцовый лот, похожий на плосковатую бутыль, с углублением на месте днища. У ног матроса вьюшка с тонким канатом, концом прикрепленным к лоту. Лотлинь — плетеная, а не крученая, очень крепкая веревка. Вот опять закрутилась вьюшка, лот пошел в воду. Что-то кричит на своем языке особых слов, и писатель Максимов их изучает. У наших моряков много в употреблении простых, но довольно оригинальных предметов. Углубление лота замазано воском… Что к воску прилипнет? Песок, ил? А если ничего не прилипнет, значит, каменное дно.

— Аттоба! — кричит матрос. Это означает, что лот достал дна. На лине первые пять саженей разбиты отметками на футы. Следующая отметка через пять саженей. Еще дальше через десять. Все они уже в воде. А сами поднимаются из воды, как миниатюры художественного ткачества. Теперь они одна за другой поползли обратно, скользят по палубе. Какое же дно в этой трещине в каменных хребтах, залитой густой южной синей водой?

Матрос хватает рукой лот с приставшими к воску мельчайшими искрами.

Грунт — белый песок! Муравьев не моряк, но все быстро проверяет: карты перед ним. Он, еще не бывая здесь, все решил, он знал пословицу «семь раз отмерь…» Желал убедиться сам. Сам тут был!

Невельской мечтал о юге с гаванями, бился из-за проливов в лимане двадцать футов глубины, обходя лиман на баркасах. Нашел фарватер в двадцать пять и плакал от радости. Его корили и корят за эти футы! Ну вот вам, господа, глубины в саженях.

«Зачем нам лезть в Турцию. — думал тем временем Николай Николаевич, — завоевывать Царьград, Золотой Рог и Босфор, зачем мечты о захвате проливов в Средиземном море, когда у нас тут есть все! Свой Босфор и свой Золотой Рог».

Прорезали бухту наискось. В колене бухты, в самом углу ее изгиба угнездилось стойбище туземцев, две желтые соломенные крыши, при них огороды. На вид уютно. Туземцы живут сытно, охотятся, при них тоже летом живут ловцы невольниц. Наши узнали, что при них приживаются эксплуататоры, пришельцы из Маньчжурии. По суждению наших идущих на «Америке» этнографов, они чувствуют себя господами, постепенно губят и разлагают семьи, если в них оседают.

Выше строений луга и рощи, похожие на одичавшие сады, и сопка вся в таких же рощах.

Сейчас будет поворот на восток. От входного мыса, не меняя курса, сразу после прохода ворот двинулись почти на север. Справа по борту еще одно явление природы: стала открываться восточная часть бухты и открылась вся, пошла в горы, как мощная река.

Фанзы становятся желтей и ближе. Можно провести прямую линию от ворот к фанзам по нашему курсу. На румбе ноль.

После входа в ворота пошли наискось через бухту к фанзам. В стойбище перепугались, забегали люди и собаки. Все боятся пароходов, нагрянувших в этом году. Склоны сопок мягко переходят в пологие, надвигаются прямо под корабль. Сопки тянутся чередой к коническим вершинам. Они заготовлены природой для батарей — под кромкой берега происходит резкое падение дна в воде; промеры показывают, что глубины не уменьшаются, как и на описных картах.

На особицу отошла небольшая сопочка в липах и ясенях. У подножья на лугу два развесистых дуба.

Повар осторожно появляется на палубе.

На обед живые омары, можно чилимские королевские креветки и крабы.

А основание?

— Уха тройная… Все прямо из пруда, — показал повар на бухту. — Поймал в ночь и на сковородку… Палтусина. Николай Николаевич? — вопросительно докладывает о любимой рыбе Николаю Николаевичу.

Николай Николаевич кивнул. Повар ушел. До обеда еще далеко. Этот Рог — Рог Изобилия. Золотой Рог. Бухта наша разветвляется.

Китайцы это место называют Хай Шень Вей — бухта священного трепанга. В стойбище много пришлых промышленников рыбой живут вблизи, живут у гиляков. Идет промышленный лов морской капусты. Дерут ее со дна.

На румбе 160. Близок берег угла бухты с огородами. Накануне, когда шли из Находки, гористый берег на западе раскололся, между сопок вспухла светлая вода, как бугор, и открылся прямой путь между гор, который становился шире. Казенный пароход «Америка», минуя островок, вошел в пролив. Карты пролива налицо, и все тут же сверялось.

С востока еще шли волны в пролив. «Америка» прошла полмили, отдала якорь на глубине под прикрытием от ветра за стеной громадины острова, которая образовывала левый берег пролива. Качка прекратилась.

Куча бумаг и документов на огромном столе Муравьева. Командир «Новика» представил рапорт с подробными описаниями бухт и сравнивал их качества. Все карты описей тут же. Тут же бумаги и карты Будогосского, пересланы сухой дорогой с Усольцевым.

Подали ужин. Приглашен подполковник генерального штаба Романов, командир «Америки», офицеры и штурманы. Обсуждение доставленных сведений продолжалось.

Муравьев слушал внимательно, не пропуская ни слова мимо ушей, хотя особенного значения мнению спутников не придавал. Он почти все знал, все обдумал. Все взволнованы, подъем духа объял этих офицеров в белых рубашках.

Из бесед с открывателями, с адмиралами, с капитанами кораблей, бывавших и не бывавших тут, с авантюристами торгашами, с китобоями и боцманами, с моряками, произведенными теперь в офицерские чины за подвиги в разных экспедициях, он многое почерпнул. Его долг увидеть все их труды и завершить дело так, как следует, достойно.

Сибирцев смотрел на море. Сопки по обе стороны пролива уже темны. День прошел. За кормой в море полно света и вода блестит. Сам пролив светел, полноводен, гладок, как лед.

На западе, за морем, там, где село солнце, горы стали сиреневыми и прозрачными, затем по-тибетски скучными с мраком. Вода всюду спокойна. В чистом небе облака и их следки при игре света похожи на прибрежные волны на каменьях. Там бушевал прибой солнечного света на небесных гребнях с проблесками огня и с припалинами по изогнутым ввысь расплетавшимся прядям, как у Энн.

«В верхних слоях атмосферы неспокойно, и как бы не быть шторму», — подумал Сибирцев.

А картина выведена мастерской рукой и тонкой кистью. В проливе, где стоял пароход, черный утес на красной воде. На вершине кедровая лапа так вычерчена, что видны иглы. На небе все больше палевых кудрей, по перистым облакам пошли цветы вишни, яблони, сирени, горной японской сливы, как на народном празднике или на свадьбе в Шандуне, а потом все рассеивалось, опадало и слабело, не оставляя Алексею никаких воспоминаний и как бы гася его надежды. Темнело, и повеяло холодом моря.

Таких пейзажей не видел он даже в живописи по шелку на ширмах или на бумажных веерах. Экая игра, по всей перистой облачности краски таяли, словно растворялись в чистой еще, голубой воде неба.

Чьи-то сапоги стукнули по трапу адмиральской, то бишь… теперь губернаторской каюты.

— Чем вы так залюбовались, Алексей Николаевич? — послышался через некоторое время голос Муравьева.

Он, похоже, тоже тосковал, и ему не спится. Его жена в Париже или в Петербурге. Он же сам знает, что все это значит. Алексей быстро повернулся. Генерал Муравьев с печалью и добротой кивнул, мол, без формальностей. Один на один он бывал очень радушен и откровенен, у Алексея найдется что сказать и про себя, и про дипломатию, и про исследования. Алексей почувствовал к нему дружественность, но помнил свое подчиненное положение и неприятные оттенки сегодняшних разговоров.

— Земля и море русские, а закат китайский, — рассеивая себя, отвечал Сибирцев.

— Что же вы, Алексей Николаевич, не подумавши, с бухты-барахты несете околесицу!

Муравьеву кровь бросилась в голову. «Молчать!» — хотел бы он крикнуть, как в Иркутске, и затопать бы ногами, разбудить пароход. Он вышел отдохнуть, а тут ему в пику Алексей…

Но тут он сам создавал иной мир, где не должно быть тирании и должны существовать разные мнения, в которые на самом деле никто не верит.

Сибирцев видел, что генерал побагровел.

— Не смейте так говорить, — заметил Муравьев, сдерживаясь. — Поняли?

— Так точно! Но почему же нам скрывать такие пустяки, Николай Николаевич? Сокрытием истины цель не достигается.

— У нас цель достигается полным сокрытием истины. Ясно, мой дорогой? И есть на свете три мандаринских Китая: они и мы и силы небесные. Это вы стали американцем, это у вас на лбу написано без подобных разговоров, и видно, как вы желаете все строить по-американски. Мне неприлично все время держать вас при себе… Молчите у меня!.. Нишкни-те! Вы знаете, что вас китайцы подозревают, что вы сочувствуете их врагам и англичанам… Но мне вы кажетесь американцем, в чем пока для нас нет ничего плохого. Декларациями американских президентов и либеральных ораторов возводятся многие понятия. Всякая власть обязана обманывать свой народ, внушать ему не то, что есть на самом деле, иначе никто не пойдет ни за кого, тем более воевать. При чем же тут мы? Пока наше с вами дело чистое, но мы не смеем, либеральничая сами, себя дурачить и дело загубить.

Муравьев немного еще посвирепел молча, зло покусывая усы, но быстро смягчился. Балансировка произошла в нем, ровняя тиранические привычки с демократическими убеждениями, и желание успеха — с сознанием мук, предстоящих ему.

Сибирцев, охваченный своими настроениями, не обижался на Муравьева. Подозрения становятся привычны для Сибирцева.

Небо погасло. Почему Николай Николаевич так вспыхнул? Да и что плохого; на соприкосновении государств могут же быть у разных народов одинаковые пейзажи. И у нас окажутся более китайские, чем у самих китайцев. Границы государств на них не распространяются. Небесные пейзажи пока не разграничены, и не будут же европейцы, оспаривая выгоды в Китае, приводить как довод для конфликтов и войн пейзажи неба. Неужели Николай Николаевич об этом знает и все это предвидит и поэтому так ненавидит англичан?

Энн полагала, что европейцы пробудят в китайцах чувство человеческого и национальной гордости, внушат им гуманность, спасут их народы, дадут им европейское образование. А смысл сближения Китая с Европой не в этом. Он представил себе Энн, преисполненный к ней чувства благодарности.

Все силы Азии и Европы тесно сплетаются в этих местах. И все это овеяно ароматом. Запах опиума для смерти и для души…

О. этот запах опиума, опять он так дурманит! Не сам слабый запах, он слаб, а воспоминания, вызванные им. Они заманивают в дальний мир жарких ночей Южного Креста, где нужно жертвовать собой за освобождение угнетенных и женщин, в мир английских хриплых пушек и бомбардировок с самых современных эскадр.

Что же упрекать меня, что похож на американца или на китайца? Наши чиновники при всей значительности своей дразнятся при случае, как уличные мальчишки или как школьники — готовы дразнить любого, кто на них хоть чем-нибудь не похож. Разве я хотел не походить на себя, нарочно так поступал и жил, чтобы стать похожим не на себя, а на какого-то заморского? Нет, господа, по службе я бывал в разных обстоятельствах, которые обязывали меня среди других народов держаться порядочным человеком и считаться с условиями, в которые я попадал. Не лез в чужой монастырь со своим уставом. А потом привыкал к своему снова. Но как же, мол, это все к вам от них пристало? Почему к другим не пристало? Ведь это надо научиться по-китайски с английским акцентом. Да так и пристало; есть, верно, натуры, которые уж так устроены, что не могут и не хотят познавать, а есть другие, которые всем интересуются, — они на все отзывчивы и к ним все льнет, и впечатления, и люди.

Вот соприкосновение с другими народами и оставляет на них след, им самим поначалу не видимый, а заметный лишь со стороны гимназистам младшеклассникам. А есть натуры, которые пойдут по всему свету, и им на все наплевать, кроме рюмки и паба. И так же рюмкой и дубовой руганью при всяком удобном случае будут матерно оживлять свой ум и интересы, служить во всех странах одинаково, не обращая никакого внимания на окружающих. Такие есть и матросы, и министры.

А если уж им придется встречаться с женщинами, то тут они, может быть, и не ударят лицом в грязь, но душа их как оставалась не тронута чувством, так и останется. А если и тронется, то они пропьют, проиграют в карты.

Видно, природа знала, что делала. Они разницы в людях не знают и готовы слить все народы в одно стадо существ. И женщины для них все одинаковы, «все потеряны», как говаривают эти рыцари патриотизма. А вот сами женщины: и дамы, и бабы, и русские, и китаянки на этот счет разборчивы.

— По службе ничего подобного не разрешайте себе. — наставлял Муравьев. — Вы натура художественная и разведывательная. Это близко шпионажу не в истребительном, но в возвышенном смысле. Язык держите за зубами, мой друг! Иначе люди не смогут такое понять!

Он выходил подышать. Ему не хотелось покидать палубу и лезть в дым. Он задержался после того, как все вызванные офицеры и свита ссыпались по трапу палубы в салон, где в плаваниях задавались общие обеды, как у Наполеона на «Виктории» для героев-сподвижников, и где кормили вкусней, чем в кают-компании. Но где сейчас ждала куча бумаг, не креветки, вермут и лангусты, а казенное дело без пейзажа, с цифрами, градусами, минутами, секундами. Горы, темнея гасили небо, словно спектакль закончился с уходом молодежи. Чуть похолодало, сквозь белый мундир почувствовалась свежесть. Горы чернелись, сбегаясь. Слева Русский остров подошел поближе к материку, словно скалы пролива собрались стиснуть и зажать Николая Николаевича или, по крайней мере, как он сам подумал, прищемить ему язык за невоздержанность со своими собственными единомышленниками. Эта похвальба, игра в красивый радикализм, но — бог знает…

Муравьев спустился в салон и посмотрел на карты. Они были заранее разложены так, что получалась единая карта всего, что было вокруг.

Где порфир, где мрамор, где вкрапления халцедона и оникса, где сапфирин, где железняк? Где все эти алмазы в каменных пещерах, как бубнил, вернувшись, Римский-Корсаков и хотел брата вундеркинда музыканта уговорить написать об этих скалах оперу. Где пещера, про которую рассказывал Сибирцев? Где здесь жили народы, создавшие свою Грецию, и все покинули, разуверившись в культуре.

Согнувшись над огромным обеденным столом в своем салоне для приемов, облокотившись и избрав удобную позицию так, что виден был весь стол с огромным, сложенным из листов, чертежом изрезанных берегов, бухт и заливов. Муравьев долго стоял как очарованный. Затем взял указку и, встав коленом на стул, заняв еще более удобную позицию, выслушивал, по мере того, как указка пошла по карте, объяснения офицеров, производивших все эти описи. Офицеры, не перебивая друг друга, перенимали по очереди друг от друга обязанность излагать все по той описи, которую исполняли.

Начал объяснения Арефьев по карте, которую тотчас он показал на описи, продолжал про свою часть Астафьев, за ним Искот. Закончился показ. Пожалуйста, ваше превосходительство! Но увы. На лица офицеров тут уж никакого внимания. Существуют только листы и указки, и дело витает в воздухе, суть которого господа офицеры могут еще не угадывать. А ведь это Владивосток!

Муравьев посмотрел на бухту, вычерченную в углу. Вокруг и горы с бегло определенными высотами. Командир «Стрелка», помня горькую историю «Новика», теперь исследовал на шлюпках. Муравьев шел быстро на «Америке». Он не успел бы исполнить все как надо.

— Карта, конечно, впечатляющая! Но я должен бы видеть все это сам. Утром я пойду… А дело к ночи. Утро вечера мудренее, господа. Офицеры постарались. Продолжайте!

Англичане имели средства, чтобы вычертить, исполнили все весьма добросовестно для первой описи, дали свои названия и мысам, и гаваням, напечатали карту в Лондоне и опубликовали сведения. Весьма важное придается открытиям здесь политическое значение. Эти имена на их карте — как бы маяки, опознавательные знаки. Но у них началась в 1856 году в Китае война, и они больше сюда не возвращались. Английская карта тоже была у Муравьева с собой. Были копии на «Стрелке» и «Новике».

Муравьев, по своим сведениям, и по сведениям от направленных русских экспедиций знал, что от вершины залива, который к западу от полуострова, тянется так называемая Ханкайская степь, до самого озера Ханка, плодороднейшая и самая теплая и благодатная часть края. По прошлогоднему договору, который он сам заключил в Айгуне, теперь следовало разграничить неразделенные земли Приморья, и для этого ныне весной по Уссури и на Ханку была послана военно-топографическая экспедиция подполковника Будогосского. От Ханки она шла по реке, затем пойдет по горному хребту до Кореи, размежевывая земли между двумя государствами. Муравьев встретит Будогосского в этом месяце, на побережье, но не здесь… Об этом еще рано говорить. Пока надо искать каждую минуту, исполнять главное дело…

Но что за толки идут о том, что севернее этих бухт в заливе Ольга живут наши староверы? Невельской их поселил или они сами населились? Как и откуда они попали туда и как это сходится с донесениями Венюкова, что в тех местах местные жители маньчжуры преградили ему путь и не позволили передвигаться дальше. Что же там за интернациональное сообщество из гольдов, орочен, кержаков и китайцев? На правах совместного с нами владения краем и впредь до разграничения никаких претензий к китайцам мы не предъявляем, да и потом пусть живут и охотятся.

Будет тут у нас свой Гонконг? Нахлынут иностранцы… Построят порт, станут добывать золото, которого еще много. Ломка угля будет. Смешно спорить о политике в Малой Азии, о захвате нами Константинополя, который нам не нужен, о рыбе, лесе, золоте, угле, о складах, доках. Что греха таить, как Герцен пишет, все на свете создано захватом. И Китай сейчас в беде, может быть захвачен. Злейший захватчик хотел и сюда залезть. И сам Китай бывал, да европейцы постарались опередить. Вор у вора дубинку украл.

Как тут нам действовать, помнить ли про опись иностранцев? Опубликовать в Морском сборнике, что же умалчивать!

Алексей Николаевич рассказывает ему про народ Кя, живший здесь. Это часть народа Удэ… Маньчжуры, китайцы еще ужасней.

Мир — карта плоская, а я хочу видеть все воочию, размышлял Муравьев. Так ли это все прекрасно, как по рассказам? Ведь я хочу здесь, в этой бухте основать Владивосток. Вот он. И бухта, и пролив, и остров. Это будет Великий Владивосток, но я не объявляю об этом. Еще не могу сказать, не видя. Сказать надо тогда, когда дело будет сделано. Это произведет впечатление и запомнится. Нет, на этот раз нужны не эффекты. Ведь это самое главное дело всей моей жизни. А делая дело — молчать!

Алексей Николаевич прошел по юту. Рыжие кудри Энн еще раз проступили на синем горизонте, зарозовели, стали совсем тонкими и растаяли. Все темнело, оттуда по ветру дошел знакомый запах опиума. Что это? Зачем? Это чувство похоже на опьянение. Это моя молодость закончилась для меня теперь? Слышится юность мне, но только теперь я осознал, на какой риск я шел тогда, боже, и как я посмел! Но что за предчувствие, что за буря в душе при слабом запахе опиума? Откуда он? Неужели это знамение, что я опять увижу тот мир, опять услышу запах опиума? Никогда не думал, что запах яда может так пробуждать.

Откуда бы? Или мерещится? Нет, это два механика американца балуются опиумом скуки ради. Механики присланы на этом же пароходе фирмой, строившей его в Америке, копят деньги, не пьют.

А казалось, что Алексей уже позабыл Китай и южные моря. Энн уехала из Гонконга — и не пряник быть там… Но ведь он когда-то на подходе к Европе и Энн хотел забыть…

И вдруг этот запах опиума… Он уже забыл его. Но что было там, где этот запах едко слышался? Ведь он решил, что в Китай не поедет.

Но ведь также плача он клялся, что забудет Энн. Оказалось, что забыть невозможно. Европа не рассеяла памяти о ней. В памяти мелькнули картины, виды китайского труда на суше и на море цвета рыбной чешуи, соломы, льна, толпящиеся возы и лодки с мешками, и открытые мешки зерен, муки, и толпы людей, и запах соевого масла, поля с кочанами — и опять запах бобового масла.

Народ то пылкий, то сдержанный… А запах опиума довольно ароматный, очень привлекательный, даже без затяжки из трубки вызывает волшебное волнение и обостряет чувства. Это может быть даже не сила яда, а сила впечатлительности здоровой натуры молодого человека, проведшего детство на чистой луговой равнине с лесами и перелесками. Как чутка эта натура, как отзывчивость ее близка снобам, как многим кажется…

Быстро и бесшумно идет лодка на одном весле на корме. Гребец поворачивает его, как пароходный винт, бесшумная у него работка. Это юли-юли[50]. Знакомая лодка.

Лодка подошла. В ней на носу и на корме два китайца в шляпах. А на банке, как моряки называют скамейки в шлюпках, сидят две девицы подростка, спиной к закату: их лица в тени, смуглы и сильно раскрашены, и побелены. Такими только пугать детей.

Лодка остановилась у борта. Сейчас один из гребцов вынет трубу, как бывало в Гонконге, когда они подходят к западным дьявольским кораблям, и, ласково и заискивающе смеясь, спросит:

— Капитана… Мадама е?

Китайцы улыбались, смотрели на Алексея, но молчали. И девочки в молчании. Вынуть револьвер и перестрелять этих торговцев. Но они еще постояли. Улыбки их погасли. Лица гребцов исчезли в наклоне под полями шляп; они, видно, обозлились, и лодка ушла тихо и по-воровски…

Проглянуло солнце и засверкало на рифах по архипелагу Евгении; как будто комета зажглась в море слева по борту идущего парохода. Из французов у Муравьева оставалась лишь «императрица Евгения». Шлейф императрицы из скалистых островов и рифов Приморья тянулся среди бушующих волн от громадины острова Танги Сиха. Николай Николаевич оставил комплимент царственной француженке из преклонения перед ее отечеством и своей женой, хотя графы де Ришемон терпеть не могут Бонапартов.

К югу от Танги Сиха плавание опасно, даже китобои не ходят туда на своих гарпунных лодках.

А британский адмирал Майкл Сеймур, когда делал тут описи, конечно, тоже был воодушевлен и видел здесь будущее, поэтому весь залив Виктории с его сокровищами назвал именем своей королевы.

Дождь утих, шквал ушел, но вдали на юге все затянуто тучами. Видно, льет там. Прошел тайфун, перемену погоды ждали в эти дни.

Море идет в легком цвете зелени и пены, тяжелыми, но не бурными волнами, и, хотя это лишь залив, но чувствуется голос океана. А ветер туманного и дождливого дня куда теплей и мягче, чем на Охотском море.

— На Амур походит, — подтвердил рулевой, не первый год плавающий с губернатором и обладавший правом, как и многие старые матросы, выражать свое мнение.

Полуостров Принца Альберта внутри с полостью в форме рога и наполнен водой, как сосуд древних. Это бухта Мэй, по-удэгейски Уня, по-китайски Хань Шинь Вэй. Она так велика, что занимает почти всю сушу на окончании полуострова. Отделена от обоих заливов лишь грядами сопок, которые незыблемы, их не могут пробить никакие штормы. И посмотрите, как искусно полуостров уложен в океан, который со всех сторон прикрывает эту впадину водой. Бухта, похожая на рог, изогнута, как широчайшая река в повороте, и протяженность ее от входа до изгиба на сорок две версты, а до угла в сопках около семи верст. Этот рог, цепи сопок — все напоминает горячие горы Курил. Они словно нарочно созданы природой, чтобы поставить защиту и закрыть подходы. Порт не будет виден с обоих морских заливов по обе стороны полуострова. Но из порта с гор видны оба простреливаемые залива. Северней бухты этот полуостров тянется до материка на двадцать миль среди океана.

Здесь леса по хребтам наши топографы называют гривами. Заимствовано у казаков и крестьян. Девственный и густой лес по хребту, не похожий на сады, северней этих склонов над бухтой называется Богатой Гривой.

В кают-компании пили чай.

— А откуда взяли лимон? — спросил Муравьев. Позвали Мартына.

— Это вьюн, наломали ветви лиан лимонника. Не побрезгуйте, Николай Николаевич, — сказал повар.

Муравьев не велел писать в шканечном журнале, что входил в бухту. На карте велел поставить название «Владивосток», не упоминая, что это его приказание.

В Находке было не так. Там велел записать: «Открыли бухту, генерал-губернатор приказал наименовать „Находкой“».

Любопытство окружающих заметно. Хотелось бы у Николая Николаевича что-то спросить, но нельзя. Есть строжайший порядок.

Да, держать все в тайне. Прятать до поры эту драгоценность, ее значение не объяснять, не разбалтывать про успех.

Пусть спорят. Пусть гадают какая гавань лучше. Хотя он охотно запретил бы думать и говорить об этом своим спутникам; ведь каждый будет, как в парламенте, предлагать что-нибудь другое, не то, что нравится всем, а уж тем более не то, что на самом деле нужно. За триста лет татары научили нас прятать все, что есть у нас лучшего, держать в тайне все, что в нас самих есть хорошего, прятать даже ум наш сообразительный, скрывать, так как каждый толковый человек опасен и может затеять что-то.

Таковы были мысли Муравьева. Он отдавал должное чаю с лимоном, как и воспитанной в нас татарами привычке хвалиться. С кем поделиться, где моя Катерина Николаевна? Сибирцеву хотел бы сказать, но не стал. Бог его знает! Да он сам все понял без меня и в рот воды набрал.

— Благодарю вас, господа! — поднялся генерал.

Надо признаться себе, что в этом замысле молчать — величайшее хвастовство, гордыня своим подвигом и делом, доводимым теперь до конца. Теперь, когда на карте появилось таксе название, пусть посмеют спорить, отвергать, учить меня, поносить, а название дает само делу ход, кто прочтет — вздрогнет. Что, как? Почему?

Тут не надо паровоза, который бы толкал дело. Может быть, самое яркое бахвальство в умелом молчании об открытиях и приобретениях, даже когда уже дело сделано. Вот это искусство. Дело пойдет само, замарширует, как на параде, в ожидании, когда государь император увидит и оценит.

— Сегодня я снял имя Виктории с карты. Оно слишком часто повторяется на картах, — сообщил Муравьев. Он заходил посидеть за стаканчиком чая пять минут с молодежью. Офицеры еще просят назвать полуостров Богатую Гриву именем графа Муравьева-Амурского. Успешные плавания на море возможны лишь, когда имеешь покровительство на суше…

Англичане придали своим открытиям важное значение, назвав залив именем Виктории, а полуостров — именем Альберта. Значит, они имеют цель и знают цену открытиям. Бульдог если ухватит, то намертво.

А в Пекин уже должен прибыть из Петербурга сухим путем бывший военный атташе в Лондоне, потом посол в Хиве Николай Игнатьев, назначенный послом в Китай. Ему нужно будет переслать карты Будогосского, проект проведения границы по Уссури, через озеро Ханка и южней этого озера по вершинам хребтов до моря. Будогосский будет послан к нему.

Англичане держат Китай за горло; в этом году пришлют в Пекин свое посольство, как оговорено у них в трактатах Элгина, заключенных в прошлом году в Тяньцзине. Они могут все нам испортить. Николай Николаевич не обольщается их джентльментством. Не в их интересах наше согласие с Китаем. Умение их мыслить за соперника и разгадывать наши планы — вне сомнений. Но им недостает верных сведений. Следовало спешить. Будет ли Будогосский вовремя? «Америка» опаздывала в Посьет на пять дней. Сегодня уже 20 июня. Должен быть на месте. Не придется ли в Посьете ждать, терзаясь неизвестностью, что с нашей сухопутной экспедицией, что у Игнатьева, где он, что в Китае.

По переписке все маньчжуры обещали Муравьеву, что для встречи экспедиции Будогосского пришлют на Уссури чиновников с охраной из маньчжурских солдат и будут вместе с нами определять границу. В письме Будогосского сообщается, что ждал, узнавал. Маньчжурский отряд не прибыл; Усольцев сообщил подробности, как ждали встречи. Есаул Размахнин на устье Уссури ждал маньчжур, потом, поднимаясь по Уссури, расспрашивал, если было кого, нет ли поблизости мандаринов из Пекина, назначенных для встречи русской экспедиции. Узнал про слухи, что заключение прошлогоднего договора — это ошибка, придет маньчжурское войско из Гирина.

Так почему же не прибыла делегация для участия в разграничении? Пекин колеблется? Сейчас они как бы умывают руки? Муравьев послал Шишмарева и Усольцева прямо в Хунчун верхами. Вернулись с пустыми руками. В Хунчуне их приняли с почетом. Событие небывалое в этом городе. Выказали все признаки дружбы. Посылают мандаринов с подарками Муравьеву. Но объявили, что из Пекина никакие чиновники не приезжали. И как-то недоуменно и уклончиво толковали про разрешение, словно и не слышали и не знали до сих пор, что должна прибыть такая экспедиция. Очень похоже было, что притворялись, скрывали, а на самом деле, может быть, им все известно, но поступают они при всех встречах с нами так, как им велено. А велено язык держать за зубами. Николай Николаевич убежден, что Игнатьев уже в Пекине и договора прошлого года должны быть ратифицированы. Решать все надо не здесь и как можно быстрее. Надо спешить, немедленно посылать в Пекин Будогосского. Но не отсюда, а из залива Печели. Там будут известны все новости. Нет ли какой важной причины, из-за которой китайцы не прислали чиновников для совместных работ с Будогосским? Англичане могли подвергнуть Китай новому разгрому. Может вспыхнуть война. Или же все идет, как обусловлено договорами?

Нам не мешают, но сами сделают вид перед европейцами, что русские все захватывают? Чушь идет в голову! Тем более надо в Печели!

Вошли в залив Посьета и встали на рейде «Паллады». Так названа глубина, где стоял на своем фрегате в 1853 году адмирал Путятин. Его шлюпки ходили по огромному заливу, который окружен горами. Экспедиции Будогосского не видно. Вдали отмели с мелководьями, на которых поросль вроде болотной травы или камышей.

Это обширный водоем со многими бухтами, на карте отмечена одна отличная глубоководная Новогородская гавань, в которой, как и предполагают многие, должен быть наш главный порт на востоке.

Врать не будем. Это, конечно, Маньчжурия. Не Китай. Но завоевав Китай, Маньчжурия сама стала Китаем, и на все ее земли стали проникать китайцы, хотя сами маньчжуры старались их не пускать, затрудняли стремление на новые земли ханьских людей. Но без ханьских людей уже нельзя нигде обойтись. Они заменяют маньчжур, побеждая их терпением, работоспособностью.

Не хотелось бы брать лишнего, но приходится, полагал Муравьев, глядя на карту. Будь маньчжуры в силе, они бы сопротивлялись нам. Полосу вдоль моря мы отчуждаем себе. Китай так ослаб, так унижен своими поражениями в войнах против англичан, что богдыхан и его двор осознают бессилье, негодность своего оружия и свое неумение во всем, хотя и упорствуют. Дух маньчжур подорван. Сопротивляясь европейцам, они вели вместе с миллионами китайцев гражданскую войну против полчищ китайских националистов, мятежников и революционеров, захвативших гигантские территории, обосновавшихся на реке Янцзы, избравших Нанкин своей столицей.

Муравьев мысленно рассуждал: «Маньчжуры не сопротивляются нам еще и потому, что среди них есть многие, кто трепещет, ожидая полного развала своей империи, видят в случае полного поражения их династии спасение в России, поэтому желали бы держать эти земли в общем владении с нами, чтобы уйти на них под нашу защиту. Но ждать нельзя, очень вероятно, что, так или иначе, но скоро весь Китай попадет под влияние или даже под власть Англии через подкупленных ими ставленников, и нам надо отчетливо ограничить свои владения. Морские европейские державы, видимо, сами не отказались бы закрепиться на этих берегах.

Но для нас, собственно для русских, со многими народами от Черного и Белого морей до Тихого океана необходимо единство с удобными выходами в мир на все стороны. Лишнего брать не хотелось бы, но Россия так велика, изобильна и при этом щедра и великодушна, что только она одна сможет со временем вдохнуть в Китай силу, которая вернет ему жизнь, единство, величие. Мы не можем жить без Тихого океана, а это значит без Владивостока и Посьета, как его передовых постов на границе трех государств. Китай не сможет жить без нас, не сможет высвободиться и снова стать самим собой, если не произойдет революция в России, которая сразу даст Китаю подмогу и все, что ему потребуется».

Ветер рванул с силой от далекой вершины залива, от устья реки Суйфун. Теперь там и гор не видно, только крейсер «Новик» висит в воздухе над бледным морем.

Сопки на другой стороне залива открылись, их синие и бурые гряды стали выше и видны ясней. Волны, не в силах догнать друг друга, всплескивались белыми гребнями, усиливалось впечатление широты пространства между берегами, и залив казался протяженней.

Офицеры и матросы обменивались мнениями, замечали, что вид, действительно, очень похож на Амур ниже Николаевска! Корвет «Воевода» вышел из пролива, поставил конуса. Офицеры производили тут опись и, шедшие с генералом, показывали в разных направлениях места, где есть уголь, как и где удобней его ломать.

Муравьеву в трубу видно, как высок и густ лес на уплывающем за кормой полуострове, черная Богатая Грива видна сквозь ветви кедров и чернолесья; вековые великаны стоят сплошной чащей.

«Я бы сам тут охотно жил, — полагает Муравьев. — Сухопутный генерал среди морей и заливов Тихого океана! Моряки не должны на меня обижаться, а я не смею скрыть своего имени, не смею стыдиться дела, которое исполняю».

— Где Будогосский? Где его экспедиция? У бухт будет порт, будет и город. Надо к нему дорогу строить, сначала колесную по Гриве, вдоль леса.

В заливе Посьета тихо и жара. Лето в разгаре, слышны запахи леса. Залив так назван Путятиным в 1853 году. Сюда должна к этому времени прибыть сухопутная экспедиция Будогосского. Каков-то будет итог всех описей этого года на суше?

Море под бегущими облаками, как синька. Тут глубоководная бухта. Дальше идти пароходу опасно, там мели и часть залива зарастает. Залив огромный, как озеро в равнинной стране. Вокруг вод низкие горбатые сопки: в глубине пейзажа как будто верблюжий караван шествует. За дальним берегом есть сопки, как конусы, а еще дальше полосой идет по горизонту сплошной хребет.

— Где же Будогосский? Что он не показывается? — Муравьев приказал выстрелить из пушки.

Минут через пять после выстрела пушки на сопке слева от входа в залив забелели дымки. Донеслись два слабых ружейных выстрела.

— На скате сопки две белые палатки. — рассмотрел капитан в трубу. — Мы приняли их за скалы или песчаные отложения. Вокруг выгнутой мысом сопки болота, им пришлось ставить лагерь на пригорке.

— Лодка идет! — крикнул матрос с марса. Лодка вышла из-за сопки и пошла, но не прямо к пароходу, а по заливу полукругами, далеко обходя мели, траву в воде и болотистые острова.

Через час Будогосский уже сидел в салоне у Муравьева, докладывал:

— Казаки и солдаты благополучны, больных нет… Работы на последнем участке еще не закончены. Маньчжуры не прибыли для совместных работ по разграничению, и мы вели границу одни.

Про Константина Федоровича Будогосского толковали, что он интриган, характер у него невыносимый, что он завистлив. Все может быть. Но, отпихивая соперников, сослуживцев, или подкладывая сопернику свинью, он стремился к делу, хотя бы и ради карьеры, крепко ухватывался за него и доводил до конца. Да не все ли равно, для чего! Он невозможнее совершил.

Михаил Иванович Венюков — образованный офицер, выпускник академии генерального штаба — терпеть его не мог. Б прошлом году молодой офицер Венюков был послан с экспедицией на Уссури, чтобы с нее через Сихотэ-Алинь перейти в бухту Ольга. Хребет он перевалил, но в Ольгу не попал. Дорогу ему преградили, видимо, вооруженные китайцы из ссыльных поселенцев, которых сюда шлет правительство. Венюков не посмел их разогнать. На этом промахе и подсадил его Константин Федорович. Высмеял. Не всех, мол, могут убедить гуманные поклонники Герцена, особенно в тайге, где владычествуют шайки разбойников и браконьеров.

Руководителем экспедиции этого года Муравьевым был назначен Будогосский. Его лицо монголоида не похоже было на его польскую фамилию. Его отличная деятельность картографа и офицера генерального штаба не уживались, казалось, с его очень узким кругом интересов, мелких и только служебных, преисполненных потаенной ненависти к окружающим, желания уничтожить карьеру своих близких, даже тех, кто имел неосторожность быть с ним откровенным и благожелательным. Придира, особенно к тем, кто казался ему соперником. Но он был так быстр в деле, трудолюбив и требователен, что никому не уступал, не позволил даже таким же мелким характерам, как он, затеять против него интригу и пресекал все попытки сослуживцев противодействовать. Он был со злым языком.

— Говорят, зачем я выбрал его, — размышлял Муравьев, зная, что Будогосский неприятный грубиян и льстец. — Главное, не верится, что человек может так работать. Сибирцев поражался его энергии.

Михаил Иванович Венюков у него учится. Он добр и честен, но он за одно лето границы не провел. Китайцы не пустили в Ольгу — он не пошел. А Будогосский им показал бы себя. Ему нужна карьера, не справедливость. А карьеризм мне важней нигилистов и квасных патриотов. Поставьте Герцена проводить границу с Китаем, назначьте его начальником экспедиции. Он начнет проповедовать китайцам классовую борьбу, когда тех страшат англичане.

Венюков может быть прекрасным писателем, но не военным администратором в колонии. А пока сегодня тут колония, и мы пока колониальные чиновники, не революционеры.

Экспедиция стремилась прибыть в залив Посьета к назначенному сроку, не закончив свою работу лишь на самом южном участке. Как там поступить — не все ясно для Будогосского. Нужно слово Николая Николаевича. Константин Федорович изложил суть и причины своих колебаний, поделился своими соображениями. Осмелился сказать, что желал бы слышать мнение Николая Николаевича. Будогосский, идя сам в Посьет, мог бы для завершения работы послать по горам своего помощника киргиза, казачьего хорунжего, который приноровился к делу и сам отлично вел съемку, но не стал этого делать.

— Карт целые ящики. Маньчжурские чиновники так и не прибыли для участия в совместных работах, чем и затруднили их. Всю дорогу мы шли одни.

Будогосский стал раскладывать карты, Усольцев помогал ему.

— Не было ли при исполнении вами работ каких-либо нападений на вас?

— Нет, напротив. Маньчжуры снабжали нас. Были встречи с отдельными солдатами. Близ озера Ханка встретились с шайкой каких-то подозрительных личностей. Будь с нами маньчжурские чиновники, они им тут же срубили бы головы, как сказал наш гольд-проводник. Это хищники; по его словам, они ходят из Маньчжурии тропами через болота и хребты мыть золото на морском острове.

Муравьев послал в Хунчун переводчика Шишмарева с казаком Разманихиным. Возвратившись, они доложили, что приняли их радушно. Маньчжуры были в хорошем настроении духа. Не похоже, чтобы англичане сокрушили их. Шишмарев пытался убедить их действовать совместно. Соглашались, все обещали, но не могли сказать, когда удастся начать.

Не первый раз слыхал Муравьев, что маньчжуры намекают на желательность нашего покровительства, тесных отношений с Россией, желая спастись от англичан и китайцев. Алексей рассказал про глинобитный дворец Сиогуна, про прием у него, про стены города. В городке исправляют укрепления. Доставлены две новых пушки, о чем сказал сам Ли.

На другой день Будогосский с чертежниками погрузился на пароход к Муравьеву. Для окончания работ в горы пошли две экспедиции: одна с топографом Усольцевым на юго-запад, а другая во главе с хорунжим — на север, обратно к озеру Ханка для осмотра северного хребта части сухопутной границы. Все должно быть закончено в считанные дни. Корвет «Воевода» оставался, чтобы принять впоследствии обе экспедиции и идти с ними потом в залив Печели к Муравьеву.

На пароходе уже подняли пары. В кают-компании все поздравляли Будогосского с благополучным окончанием экспедиции. «Америка» пошла в залив и встала на якорь напротив двух палаток на склоне горы. Виден наш флаг на высокой мачте. Эту часть залива назвали Бухтой Экспедиции.

На другой день стали подходить корабли нашей эскадры. «Америка» перешла в глубокую Новогородскую гавань. Там же стал наш прибывший позже транспорт из Японии. Место опять иначе не назовешь, как преотличное. Бухта отличается своеобразием. Глубины хороши, пароход пришвартовался к берегу, отдав конец, который солдаты Будогосского, вытянув канат, закрепили петлей за пень. При причалах — выходы угля на поверхность. Склад угля создан самой природой. Ломка угля началась: работали команды всех кораблей.

Здесь назначен сбор эскадры. Предусматривалось, что все корабли должны собраться перед началом дальнейших действий. Это демонстрация нашей силы, наших паровых военных кораблей маньчжурам, в особенности хунчунским военным чиновникам. Тогда нашим легче будет договариваться в Хакодате. Подошел корвет из Николаевска, прибыл в Приморье от Гошкевича, русского консула в Хакодате.

Новогородскую гавань многие полагают самой подходящей, с отличными морскими качествами для основания в ней порта. С быками и продовольствием от соседей, с плодами трудов китайских переселенцев, с их всегда свежими овощами и даже фруктами. Здесь есть где строить город на торговых морских путях.

Но главным портом, и тут Муравьев не меняет мнения, положено быть Владивостоку. Он так назвал, и этим все сказано, без особых объяснений.

Дальше дело будет предоставлено ученым и адмиралам для независимого их мнения, чтобы люди науки и моря решили все сами.

Все это нужно Муравьеву. Эту ложь и лицемерие, без которых ничего и нигде не делается. Всякое независимое мнение всегда логично подготовлено. Муравьев уже подготавливал это мнение. Знал он и о целях поездки Великого князя на морские купания близ дворца королевы на острове Уайт больше, чем кто-либо.

Муравьев желал видеть команду. Опасался, не слишком ли бьют солдат. Но раз все здоровы, и то слава Богу. Уверяют, что сыты были все лето, что отряжались охотники на добычу мяса, как тут в экспедициях принято.

Вот и докажите мне, что Венюков был бы на этой должности пригодней. Впрочем, каждому свое. Михаил Иванович обследовал реки, впадающие в Уссури, перевалил водораздел, составил отличное описание края, самой его сердцевины. Откуда такая гигантская энергия в молодых людях? Муравьев съехал на берег. На биваке, встречая генерала, выстроилась у палаток команда. Настоящая военная экспедиция.

Оружие в исправности, чищено. Патроны на исходе. Недостаток продовольствия восполнили, как могли: охотились и ловили рыбу. Собаки с собой, немало помогли в дороге маньчжуры.

Строй распустили, и Николай Николаевич поговорил с людьми. Помянули маньчжур. Муравьев поинтересовался, что за базар в Хунчуне. Сегодня оттуда все время приезжают торговцы и приходят пешком. Корзинами везут овощи. Каких только нет! Быка отдают наехавшие из Хунчуна торговцы за два серебряных мексиканских доллара.

Выбрали лошадей. Муравьев и Будогосский съездили в горы: Николай Николаевич решил ознакомиться с окрестностями. Сопровождали казаки. Местами приходилось слезать с седла и отдавать повод. Фазаны всюду в кустах, в траве.

Николай Николаевич спросил, что за лианы.

— Чубушник.

Пошли дальше. Спустились на седловину. Будогосский рассказывал, как шел сюда по горам. Всюду труднопроходимые заросли орешника. Сухая почва. Потом болота. Пахотных земель очень мало.

— Почва — дресва[51]. Сверху дернина, вот смотрите, Николай Николаевич, а ниже — мелкий камень.

Константин Федорович приказал казаку копнуть лопатой, взял в горсть и показал красноватую каменистую почву, словно долбленую на заводе и перемешанную с глиной.

— Все окрестности и все хребты такие. В ненастье почва скользит, плывет под ногами, раскисает, и дорога отвратительная.

В обрыве холма видна землистая почва. Два петуха фазана убежали в заросли.

— Петухи, бывает, дерутся, как домашние! — заметил Размахнин. Взлетела стая курочек фазана, вспархивали всю дорогу.

— Их тут тысячи, — сказал Размахнин.

С этих гор виден весь залив, корабли на дальнем рейде, выход в море. С самой границы по вершине хребта будет просматриваться все. Как на ладони будет наше укрепление, порт, городок…

Повернулись лицом к солнцу. Направо Китай. Налево Россия. Какой же это может быть главный порт, когда на востоке по нему по любому месту можно бахнуть из пушки с самой границы на водоразделе, ее не переходя.

Бухта мелководная. Ее северная часть и западный берег низки.

С высокого берега кажется, что всюду лишь желтые и бурые пятна мелей. Ржавчина, что сохнет, обсыхает. Заиленная бухта, как обмелевшее озеро. Но Муравьев знает, есть значительная, глубокая Новогородская гавань, неподалеку от рейда.

Муравьев на шлюпке обошел залив, повидал все, что надо знать. Большой залив хорош, гавань Новогородская отличная, ее достоинства очевидны. Этот залив среди гор нужно назвать Бухтой Экспедиции. Будогосскому пока достаточно.

Много нового повидал Муравьев, но мнения своего не переменил. Все оказывалось рассчитано правильно.

Эскадра уже готовилась к походу в Китай. Шла ломка угля. Закупалось продовольствие. Тут все дешево, а уголь — даром.

Может быть, уполномоченные из Пекина еще прибудут сюда? Муравьев не желал бы расставаться с надеждой.

Подходили суда, а с ними новости. В Новогородской гавани поднят флаг, основан пост. На рейде корвет несет вахту. Будогосский готовится к поездке в Пекин со всеми картами. Шишмарев передал маньчжурским чиновникам письмо от начальника нашей экспедиции о том, что он на корабле эскадры, которой командует губернатор пяти провинций. Муравьев идет в Тяньцзинь, чтобы оттуда следовать в столицу Китая, о чем извещается Ведомство внешних сношений.

Разговор с Будогосским, начатый у залива в корабле и на горах, продолжался в плаванье в салоне при каюте Николая Николаевича на «Америке». Это происходило при переходе морем в Китай, в залив Печели.

Муравьев возвращался к картам. Горы, по которым шла намеченная граница, очень близки к берегу моря и ко всем нашим портам. Николай Николаевич уже ездил посмотреть с границы на вершине хребта вид на китайскую и нашу стороны. Но тут еще и море на нашей стороне, оно наш второй защитник. Обезопасить себя следовало на Великой Равнине по реке Суйфун.

— Да, не хотелось бы брать лишнего, но приходится.

Доводы Будогосского оказывались верны. Там одну гору нужно передвинуть на свою сторону.

Цель, ради которой мы здесь, требует своего. Наш долг стоять на позициях, удобных для обеих сторон. Близ Посьета исследования также будут продолжаться. Это самая сложная часть границы.

Муравьев пошел по палубе, обошел рубку, трубу и спардек[52] и появился с другого борта, увлекая с собой Алексея.

— Пойдемте ко мне вниз.

— Я поражаюсь энергии в вас, молодых людях, когда ищутся выгоды или личное счастье. Ради государя вы на это не пойдете. За одно лето Будогосский провел границу между двумя величайшими государствами в мире.

— Как, смотря, понимать выгоду, — отвечал Сибирцев. — Ботаник ищет редкое растение и жертвует всем… Это тоже выгода… Да хоть бы вы, Николай Николаевич…

«А вы чересчур многого не ожидайте за свои деяния», — подумалось Алексею. Он знал Петербург, милости царей и немилости царских псарей…

Заговорили о покровителе морского флота России Великом князе Константине.

Сибирцев сказал, что, кажется, идут на сближение с Англией. Все это представляется ему очень правильным и естественным делом.

— Может быть, частная поездка Его Высочества на лечение служит зонтиком для Вас, Николай Николаевич? Стараются не раздражать англичан нашими действиями, смягчить их и не давать повода… — предположил Алексей.

— Тем более надо спешить. — сказал Муравьев, видимо, соглашаясь. — Закончить прежде, чем придут сведения в лондонское адмиралтейство.

Он был польщен таким предположением. Мы привыкли, что никому до Сибири дела нет. Но не тут-то было! Теперь сибирские дела под рукой Константина, у Горчакова[53] и Ковалевского[54].

Муравьев был польщен, но не обольщался. Это Сибирцеву, в его двадцать шесть лет, может казаться, что дело, в котором он участвует, самое важнее в государстве. При всей преданности любимому делу Николай Николаевич так не думал ни о самом деле, ни о себе.

Константин Николаевич ехал в Англию как частное лицо лечиться по предписанию докторов. Конечно, Петербургу нужно приводить все в порядок после войны. Пока еще не настолько хорошо установились отношения, чтобы оказывать брату русского императора особые почести, хотя его убеждения известны, и он молод, не имел отношения к старому палочному режиму. Константин после войны уже побывал в Англии гостем королевы Виктории; ее величество посылала за ним в германский порт собственную паровую яхту.

Теперь как частное лицо он может обсудить с обширным кругом видных деятелей весьма важные дела. Конечно, русский посол Бруннов принимал в подготовке пребывания Его Высочества в Англии умелое участие. Он свой человек при дворе, среди аристократии и промышленников. Был им до войны и таким остался, возвратившись. Не верил в саму возможность войны.

Частный визит Константина не ограничивает переговоры обусловленностями, не вяжет рук. Можно вести, а можно не вести. Константин якобы намерен пригласить в Россию знаменитого скульптора. Но главное — лечение. У него ужасные головные боли. Нигде спастись не может. Реформы в России тяжело продвигаются. Он готовит законы об отмене крепостного права, председательствует в комитете, там бесконечные споры, приходится выслушивать глупейшие мнения. Работы невпроворот.

В плаванье из бухты Экспедиции в Печели не раз шел разговор Муравьева с Будогосским и Сибирцевым обо всех речках и перевалах. Узнавал ли он, что поблизости от границ России на китайской стороне.

Китайцы не держали крепостей у моря. Морской торговли почти не было. Хотя на Хуньчуне был перевал. Но Корея близка, и это помеха. Некоторые торговые суда ходили, огибая Корейский полуостров, но очень редко. Бухты пустынные. Оборона у них вся в Хуньчуне.

— Что за город?

— Глинобитная крепость. Могущество великой империи маньчжур и эпохи Нурихои — жалкие армейские глинобитные укрепления. Не веришь историкам, когда все это видишь.

Будогосский за одно лето определил границу, и Николай Николаевич все принял: границу по реке, а дальше речки к нам и к ним, но кое-где поправил.

— Прихватили лишнего, Николай Николаевич.

— Не хотелось бы, но приходится. — ответил Муравьев. Мнение Муравьева: в совместном владении. — Наше дело: разделить и наметить границу и предложить пекинскому правительству. Затягивать неопределенно положение нельзя. Я исполнил пожелание Пекина, доказал, что мы занялись этой землей, доказал, что мы хозяева, и что мы теперь прикрываем Китай с севера и защищаем его плотно. За год большего нельзя сделать. Алексей Николаевич, объясните все это Игнатьеву. Он уже в Пекине. О его приезде туда решено и дозволение из Пекина получено, о чем я извещен из Петербурга. Именно сейчас он там.

— Отличные названия дали вы, Николай Николаевич. Но это не повредит нашей восточной политике. России надо иметь в будущем два Босфора: на Дальнем Востоке и Ближнем Востоке. Один New Bosporus, а другой — с Царьградом. Это цель самодержавия.

Алексей заметил по глазам, что подумал Николай Николаевич. Если самодержавие падет и явится господство республиканцев, то двух Босфоров будет мало. Прочь отброшены будут все нравственные законы. Вера в народ! То есть в скот, употребляемый в работу. Самодержцы завоевывают в пределах нравственных понятий и благоразумия. Там, где правая вера и не намерены хватать стран мусульманских или буддийских. Это придет с развитием истории, и самодержавие тут ни при чем.

Спустившись к югу, у входа в залив Печели решили, что надо налиться водой, но там хорошей водой не нальешься, так как при зимних приливах на устьях она всегда отдает морской солоноватостью. Морская вода уходит далеко и не успевает возвратиться, как уже новый прилив. В устьях Пейхо в этом году могла быть сумятица, могло происходить сражение, как предполагал Николай Николаевич. Куда-то надо зайти на день, чтобы налиться на всякий случай водой и запастись продовольствием.

— Горная вода… Тут Люйшунькоу[55], бухта и город.

По совету Сибирцева зашли в такие бухты в кольце гор, отличная вода. Люйшунькоу — город, который британцами назван Порт-Артур[56].

Вопреки правилу природы, по которому во второй половине лета в этих краях на море и у берегов стоят ясные погоды, с утра спустился туман на устьях рек и на подходе к Дагу.

На подходе к заливу Печели наше судно вошло в гавань Талиенван[57] по надобности пополнить запасы пресной воды и узнать последние новости.

Торговцы из Талиенвана постоянно ходят за товарами в Тяньцзинь и знали новости. По их сведениям, послы великих держав приходили с флотом к устью Хан Хэ, но в Пекин не пошли. Разве должны были идти в столицу? Нет, они вернулись в Шанхай. Говорят, не знали дороги, какой идти. А китайцы в Люйшунькоу уверяли, что англичане разбиты. А на дальнейшие расспросы китайцы больше ничего сказать не могли.

Из тумана навстречу пароходу на солнце выходили торговые суда с соломенными парусами. «Америка» шла, подавая гудки, в сопровождении винтового клипера «Джигит», почтового судна, пакетбота, которому предстояла теперь посыльная и телеграфная служба и — плыть «за три моря» по первой надобности Муравьева. Остальная русская эскадра, собравшаяся к назначенному сроку у острия Меча Регента, у входа в залив Печели, направилась к южному берегу в китайский порт Вей Хай Вей. Муравьев решил не являться с военной эскадрой на вид китайских фортов. Он полагал, с таким флотом, что бы ни происходило там, не следует ему подбавлять масла в огонь и увеличивать суету.

А в глубине тумана, где близок берег и порт, слышно было какое-то грохотание и английская песня, capstone song.

Вечером, по приходе русской эскадры в китайский порт у крепости Дагу видны были джонки, корабли и пароходы. Стемнело, зажглись огни на море и на суше. Дальше не пошли, отдали якорь, решили ждать утра.

Ночью стоял густой туман. Утром, как из глубины его, во много голосов донеслась английская песня. Это британские моряки заработали. Значит, Брюс с эскадрой прибыл. Но рынды не слышны. «Джеки» тянули какую-то тяжесть. Склянки слабо били справа по борту.

«Америка» подошла поближе. Туман разошелся, увидели суда на рейде и огромный пароход под американским флагом.

— «Поухатан»! — вскричал Алексей. У Леши опять родные нашлись! На этом пароходе у него капитан и половина офицеров знакомых. Сибирцев жил на «Поухатане» в Японии. Там бывали приемы.

«С этого парохода нас снабдили мукой, солониной, одеждой, когда мы чуть не бедствовали после кораблекрушения», — вспоминал Алексей.

Тогда на «Поухатане» он познакомился с приехавшими в Японию на собственной шхуне банкиром Сайлесом из Гонконга, упоминание о котором пришлось кстати в разговоре с Ротшильдом в Лондоне. Сейчас шхуна Сайлеса стоит в этом же порту, но жил он с комфортом на огромном современном пароходе, на что были у банкира свои причины.

Переводчик Шишмарев и Сибирцев с боцманом и подшкипером съехали на берег и подошли к китайской лавке. Другие торговцы с корзинами на плечах поспешили навстречу. Предлагали свежие овощи, все за гроши. Лук, перец, чеснок… В лавках предлагают мясо, много всякой рыбы и морской снеди, акульи плавники. Видно, каждый дом здесь сам ловит и сам продает, у всех участки и сады. Тут нет безземельных. Китайская Сибирь.

В гавани много лодок и несколько джонок. Алексей вежливо поздоровался, спросил хозяина джонки, откуда он. Оказалось, из Шандуна.

Были джонки из Тяньцзиня. Алексей разговорился с лодочниками.

— А бухта замерзает? — спросил Алексей.

— Тут граница льдов, — отвечал высокий китаец.

— А как шли из Тяньцзиня?

— По реке. В этом году там стреляют.

— Стреляли?

— Было. Уже кончилось. Заморских дьяволов нет. Все их корабли потопили.

— Все утопли, — засмеялись китайцы.

Шишмарев в деревне спросил крестьянина:

— У Дагу идут бои? Идет ли война в этом году или все тихо?

— Боев нет. Про войну не слышно.

— Иностранные корабли здесь были?

— Все иностранные корабли ушли, — сказал старик. — Стреляли с фортов. Их прогнали.

В подробности не вдавались. Видимо, их мало интересовало. Или они притворялись, не доверяя, что корабль из России.

Алексей вернулся на пароход и сказал Муравьеву, что известия самые противоречивые. Многие китайцы уверяют, что опять было сражение у крепости Даго и что английские корабли потоплены, но что сейчас сражения не должно было произойти, и торговые джонки ходят из Тяньцзиня.

Муравьев сомневался, не решался поверить. Алексей скрыл, что сам не верил, но китайцы стоят на своем, смеются, ничего не находят особенного в победе.

Николай Николаевич озаботился. Ведь в этом году договорились, что в Пекин будут пропущены представители держав, и все шло к примирению.

К Муравьеву прибыл представитель американского посольства мистер Вард, рассказал о происшедших здесь событиях.

— Что вы хотите! — пояснял Вард. — Его превосходительство сэр Фредерик. — он иронически произнес имя и звание английского посла. — предупредил генерала, командующего войсками на устье, что в исполнение подписанных в прошлом году условий он следует с посольствами и с охраной в Пекин. Но все это было, видимо, в манере напыщенности и походило на повеление, а это китайцы, и сами умеют и прекрасно улавливают, как и фальшивые комплименты лиц, заискивающих перед ними, чтобы их же, китайцев, потом обмануть. Но с самообладанием, присущим этой нации, они, к их чести, надо сказать, вежливо и с достоинством ответили, что согласны пропустить посла со свитой и некоторой охраной в столицу, но военный флот англичан не должен входить в реку, это ему не будет позволено. Однако попробуйте наших братьев в чем-то убедить, не держа хорошего кулака. Брюс не стал у них под носом входить в препирательство, заявив, что это лишь уловка, чтобы не исполнять договора. Адмирал отдал команду, уверенный в своих силах, знал, чем грозит Китаю непослушание. Эскадра пошла в реку. Китайцы внезапно открыли стрельбу. Видели же наши братья, как тут исправили и обновили форты, и что крепость приготовилась к сопротивлению. Но это лишь подлило масла в огонь. Результаты налицо. Пойдете в реку — увидите сами, что там перебито и переломано. Китайскими войсками на устье командует еще довольно энергичный генерал китаец Сун Шень, и вы, конечно, увидитесь с ним. Я немедленно принял меры, чтобы узнать из надежных источников, не означает ли все это, что и нас может ожидать что-то подобное, как англичан и французов. Ведь только что перед этим я встречался с Сун Шенем и получил от него заверение, что меня пропустят в Пекин. Ему ясно было, что я не пойду в реку на «Поухаттане». Я не настаивал ни на чем подобном, вроде пропуска со мной для охраны и американской эскадры, которой у меня и нет. А такой гигант, как «Поухатан», не может и близко подойти к бару реки, и это китайцам понятно. Они уже нас начинают понимать… При повторной встрече после ухода Брюса мне было снова подтверждено, что я могу быть спокойным. Но я задержался, жду позволения, мог бы уже ехать в Пекин. Мы здесь уже давно, а из Шанхая нет писем и нет газет, и я не знаю, что происходит в мире, и жду инструкции. У нас в Вашингтоне такие же бюрократы, как везде, и они зависят от демократических учреждений с массой болтунов.

Американец взял быка за рога и прямо объявил, что хотел принять гостя у себя и узнать, не посылает ли Муравьев в Шанхай судна из своей эскадры за почтой.

— У вас не идет судно в Шанхай? А то я не могу передать ошеломляющие новости своему правительству. Для нас почта лежит у нашего консула Кэннигхэма в Шанхае.

Муравьеву самому нужны газетные новости и ему надо послать в Шанхай бумаги.

Николай Николаевич предложил американцу «Джигита». Одолжим ему один из ходких кораблей русской эскадры. Для посылки в Шанхай за американской почтой и свежими новостями, без которых у него руки связаны.

Американский посол на «Джигите» пойдет в Шанхай, потом поедет в Пекин. Деловой, спокойный американец. Разгром английской эскадры успокоил его?

— Я здесь, чтобы идти в Пекин. Я пойду, как только ваше судно доставит бумаги и газеты из Шанхая.

Я посылаю в Пекин своего офицера.

— Тогда пошли в Пекин вместе, — предложил Вард.

Все складывалось, как у верных союзников с одинаковыми интересами. Разговор зашел о том, что делал Будогосский в Приморье. Но Николай Николаевич не показал карты. Муравьев написал Игнатьеву не одно письмо. Хотя еще не знает точно, кто посол в Пекине — Игнатьев или Перовский. Китайский генерал Сун Шень сказал, что они согласны пропустить в Пекин. Китайцы не запрещают идти. Они и англичанам сказали, что согласны пропустить.

Какая-то неясность у Варда сохранилась. Чувствовались отзвуки борьбы, происходившей в Пекине. Англичан пропустить согласились, а стали стрелять. Нам обещали выслать делегацию для разграничения и не прислали. Было ли в этих двух событиях что-то вроде общей причины?

«Джигит» доставит кучу новостей. Вард полагал, что за пять дней судно могло вернуться. Янки знали, что это новые винтовые суда, построенные после войны русскими, ходят отлично, на них опытные командиры подобраны, что у русских прошло за эти два года мимо Сингапура 92 паровых корабля. Муравьев не мог сюда прийти без целой эскадры, но вот карты он сразу не показывает по казачьей привычке.

Вард в свою очередь обещал всяческое содействие. У него есть маленькие пароходики, которые он предоставит в распоряжение Муравьева в его сношениях с портом. Сун Шень обещал один из этих невооруженных пароходов пропустить в Тяньцзин с посольством.

Вард приглашал с собой Муравьева, если тот пойдет в столицу Китая.

Николай Николаевич ответил, что сам не пойдет, а клипер «Джигит» предоставляет Варду для посылки в Шанхай. Это и в наших интересах. Муравьев в Пекин не собирался. Туда пойдут его офицеры. Он огорошил американца, что назначенный вести переговоры с Китаем русский посол со всем посольством и свитой уже в Пекин приехал. Он отправился сухим путем через Монголию и ждет от Муравьева известий. К нему будут посланы с поручениями русские офицеры с эскадры с новейшими сведениями о наших исследованиях. О своих действиях в Приморье Николай Николаевич не распространялся, но сказал, что все гавани там заняты, и что они, как и прежде, — принадлежность России, о чем наши моряки еще в 1849 году извещали, раздавая письменные объявления всем иностранным, в том числе и американским кораблям, приехавшим на промыслы к тем берегам. Вард ответил, что у него есть повеление президента Соединенных Штатов всюду подтверждать полное право России на территории по Татарскому берегу и на реку Амур и впадающие в нее реки, и что тут никаких сомнений для американских дипломатов и государственных людей нет, тем более что многие частные лица заняты там в морской торговле и промыслах и заинтересованы в этом.

Двоюродный брат Варда, оказалось, был шкипером того американского корабля, который первым пришел в Японию как торговый. Он был в 1855 году в Японии и вывозил оттуда на Камчатку попавшую в беду экспедицию Путятина.

Офицер, идущий в Шанхай с почтой, уже готов, сигналы ему с «Америки» передали. Муравьеву за эти дни надо будет разобраться со своими делами. Как всегда, опять приходилось спешить.

Сибирцев и Шишмарев, в прошлом году дипломатический переводчик посольства, ныне прошедший с Будогосским восемь с половиной тысяч верст по новой границе, прибыли с берега.

Письмо Муравьева, извещавшее о его прибытии с указанием всех его целей и всех его титулов и должностей, принято, прочитано и выражено полное удовлетворение. Переданные Николаем Николаевичем письма в Пекин тоже приняты.

Из духовной миссии в Пекине есть письма для капитана русского судна, их Сун Шень передал Алексею Николаевичу.

Сун Шенем посланцы Николая Николаевича были приняты весьма любезно, им дано обещание пропустить курьеров в русское посольство от Муравьева в Пекин. Сун Шень обещал, что пакеты в нашу миссию будут отправлены сегодня.

Шишмарева и Сибирцева китайцы старались отстранить от осмотра — или даже более или менее пристального наблюдения издали — обновленных фортов крепости, которые Алексей в прошлом году видел разбитыми бомбардировками в прах: по фундаментам высились горы битого камня и глины. Для приема почетных иностранцев поодаль от укреплений поставлен был богатый шатер, величиной с хороший особняк, где и происходил разговор. Сун Шень просил передать послу России Муравьеву, что прибудет лично. Быстро они стали действовать!

В тот же день к борту «Америки» подошла расписная джонка со знаками на высоких штоках. Генерал Сун Шень сам прибыл поздравить с прибытием высокого гостя — посла русского императора. На «Америке» ждали, выставили почетный караул. Палили салют. Играла духовая музыка. Сверкали штыки и обнаженные палаши офицеров. Раздавались торжественные и громкие команды. На палубе промаршировал почетный караул. А вдали лупили по железу, что-то видно расклепывая.

Труба и мачты «Джигита», пошедшего в Шанхай с нашей и с американской почтой, утонули в дали Печелийского залива.

Будогосский все чертил и чертил, собирался в Пекин для окончательного разговора. Топограф никому спуска не дает, уж очень он неуживчив.

У Сибирцева свои впечатления. Дела необыкновенные! Он побывал на «Поухатане», увидел тут инструмент, на котором играл в Японии, взял аккорды на пианино, потрогал клавиши и пел романсы в кают-компании. Старых приятелей уже нет. Офицеры сменились. В те дни, когда офицеры Путятина жили на «Поухаттане» во время стоянки американской эскадры в заливе Симода, здорово выручили тогда американцы…

Механики с «Америки» разговорились с матросами «Поухатана». Американский офицер услыхал, пригласил их приехать на американское судно.

Капитан Болтин отпустил погостить.

— Мы еще с ними увидимся! — ответил старший механик. — Съездите к своим.

— Что мы там у них не видели? — ответил другой матрос.

Все же потом съездили на «Поухатан» по очереди, но бывали не подолгу. Ходили по разрешению Болтина туда с нашими на шлюпке, а один раз с «Поухатана» за старшим механиком приходила шлюпка, и он вернулся с целым мешком всякой всячины: с виргинским табаком, виски и даже с кокосовыми орехами. У русских на «Америке» кормили свежим и в Японии и в Приморье, а на «Поухатане» в обед все та же казенная солонина в огромных бочках из Штатов. Беда, если служишь во флоте богатой державы. Но луженые желудки моряков все терпят. У них не в мясе радость!

Алексей подошел к англичанину и поздоровался, тот ответил любезно.

— Вот ваше дело! — сказал британский офицер Артур Сибирцеву, показывая на свою потонувшую канонерку, мачты ее торчали из воды. Ее палубные пушки не были закрыты рекой.

— Какое же наше дело? — с оттенком легкого возмущения ответил Алексей Николаевич.

— Какое дело! — с насмешкой отозвался британец. — Я сам слышал вон на этом форте команды по-русски закричали. — И он произнес по-русски: «больше пороха». — На каком это языке? Идите, сэр, вон на этот форт, там увидите своих приятелей соотечественников, если они не убрались, чтобы никому не попадаться на глаза и не открывать секрета.

Алексея ни на один из фортов не пропустили. Он попробовал пройтись мимо форта и даже крикнул «Гутен таг!»

Когда впервые подходили с Николаем Николаевичем на вельботе к борту американца, то некоторые матросы сверху закивали Сибирцеву головами. Офицеры здоровались с ним на борту, улыбались, как старому знакомому. Кажется, это опять покоробит Николая Николаевича.

— Здравствуйте, сэр! Я хорошо помню вас, сэр, — бесцеремонно сказал матрос огромного роста, подходя к Сибирцеву. — Помните меня? Жаль, я не видел вас вчера. Бы там мало пробыли.

— Как же можно забыть Джонни?

Матросы столпились вокруг Сибирцева, и он начинал сквозь наросшие усы, бакенбарды и пышные завитки разбирать повзрослевшие знакомые лица. Все порядочно изменились, но еще молоды, узнать можно. Прошло шесть лет. Знакомых много.

— То, что вместе пережито, сэр, забыть невозможно.

Муравьев, возвратившись на «Америку», свое выговорил:

— С вами. Алексей Николаевич, невозможно оставаться скрытым. Если бы я знал, не брал бы вас к американцам. Откуда у вас подобные знакомства? Куда только ни приходим — все и всюду вас знают, и вы всех знаете. На всем свете так? С вами никуда невозможно явиться, появляются какие-то матросы, оказываются ваши приятели. А что это за рояль? О чем вы говорили? Вы у них тапером были?

— У американцев вне службы нет различия между офицерами и матросами. — ответил Алексей Николаевич.

— Это у них выветрится. Дайте им войти в силу. Республиканская бюрократия ужасней и опасней, чем дворянские благородные замашки.

«Сибирцев! Опять вместе! Садитесь со мной!», «Рад видеть вас всех». Каково было это слышать Муравьеву, когда прием в его честь! Алексей Николаевич сам, как янки, так за столом и понес!

— Они, Николай Николаевич, отдали нам свои каюты. Этот американец друг и приятель мой. Они кормили нас в Японии, одевали, и мы жили у них на пароходе. Воспользуйтесь этим. Японцы нас не хотели к ним близко подпускать. Мы просигналили… И как они ринулись в баркасы и помчались к нам на выручку. Их матросы живо и без церемоний разогнали японскую полицию и взяли нас с собой на борт вот этого самого «Поухатана». Теперь некоторых из них нет, верно, переведены на другие суда, все побывали у себя дома… Скажу вам, это дорогой мне корабль. Сколько прекрасных воспоминаний!

Пегрейм на приеме сидел рядом с Сибирцевым и не понимал по-русски, лишь угадывал смысл речи Алексея, обращенной к своему генералу и послу, и тронутый до глубины души ласково чуть-чуть похлопывал его по спине. Но это незаметно и против всех понятий о чести мундира и о дипломатическом этикете.

А на палубе матросы, как равному, кивали и улыбались Алексею.

— Морякам «Поухатана» мы обязаны своим спасением в Японии от голода и гибели.

— Каково мне было слышать, что они ждали, что вы за эти годы побываете у лейтенанта Пегрейма в Южной Каролине. Откуда такое знакомство? Что за дружба с их офицерами? Какое панибратство с нижними чинами, как будто они вам ровня! Неужели вы водили с ними компанию?

— Так и было. Николай Николаевич. Американцы вне службы просты с матросами, у них по-приятельски. Это наши личные друзья. Что бы вы желали, Николай Николаевич?

— У нас это есть в кавказской армии, где офицеры и солдаты вместе, где солдаты и офицеры вечно вместе перед лицом смерти. Меня этой демократией не удивить. У нас в России все есть, но я впервые вижу что-то подобное в иностранном флоте.

— А вы и были впервые на республиканском корабле американцев. Вы же любите королей и… императрицу Евгению…

— Хорошо, что матросы вас по плечу не хлопали. Вы с ними не шутите. А что до простоты обращения офицеров, то это у них скоро вытравят.

— Я не смею отворачиваться от… друзей.

— А что же я для вас? Я сидел на приеме в мою честь и молчал. Мы с Бардом были как ненужные за столом, где шла ваша беседа. Меня вы предадите, если придется выбирать: я или янки?

— Вы, конечно, Николай Николаевич. — чуть не засмеялся Алексей Николаевич.

Муравьеву было смешно и грустно.

— Я лично пока им ничем не обязан, кроме постройки у себя на верфях за большие деньги моего парохода, который их же привел в восторг. Вот вы русский, не подумали и сболтнули, что поедете в Южную Каролину, а они ждали, и он и его сестры желали с вами познакомиться. Как черт вас дернул за язык, да еще было это в царствование Николая I. Да кто вас пустит в Южную Каролину? А если бы… Что вспоминать!

— А почему вы думаете, Николай Николаевич, что я сболтнул не подумавши? Еще посмотрим, Николай Николаевич, что будет у нас с Америкой, бабушка надвое сказала. А вы должны на моем примере видеть, что самый обыкновенный офицер и вообще рядовой человек может понимать то, что еще не пришло в голову дипломатам и не постигнуто правительствами, где монополия на умные решения, повлиять на перемену к лучшему в отношениях великих держав, может исполнять более сложное и разнообразное, чем то, что ему поручено. Если мы сами с ними не сблизимся, боясь нашей администрации… Да что там…

— Вы не только с офицерами! Вы, оказывается, и с их банкирами сдружились. У них плавучие крепости доставили спекулянтов в Японию. А вы? Как вы, Алексей Николаевич, связались с торгашами?

— Не просто с торгашами, Николай Николаевич. С торгашами, но и с банкирами, с сенаторами. Сайлес — это освободитель наш. Обещание Сайлеса поддержать революционное движение в России у нас на Дальнем Востоке! Но у нас царь — освободитель.

Сайлес был в ударе, когда Алексей Николаевич снова его встретил после почти трех лет перерыва.

— Ну, сэр Алекс, вы построили, наконец, свой город на Posyete? — спрашивал банкир у Алексея Николаевича. — Что нет? Что нет? Сколько можно тянуть? Стоять у богатства и лениво смотреть и ждать, что решит ваша администрация в Петербурге? Вы уже начали его строить, я слышал? Да? Да или нет? Ведь я спрашиваю не впустую. You see? Я открою у вас отделение банка, дам кредиты всем, кто окажется человеком дела! Не хотите меня? Ах, что проверять, мы всегда были друзьями! Я дам вам надежного банкира из Швейцарии или Швеции. Он сделает все! Он сделает… Он примет ваше подданство. Вы, Алекс, сам человек дела и спекуляций! Он вдохнет душу в нищие, но крепкие местные силы и в неглупых авантюристов. Споется с иркутскими тузами! Он станет гордостью русских финансистов и столпом российского императора. Он поддержит могущество России. Скажу больше. Он даст деньги на революционное движение против самодержавия. И вы будете довольны, Алексей Николаевич! Как Ротшильд помогал революционному движению в России и помогает Герцену, так поступлю и я на Дальнем Востоке. Только нужны люди, кто будет работать. Где они? Вы все еще не пускаете их никуда? Они все еще крепостные? Вы сумасшедшие! Я видел ваших много! Держать в крепостном состоянии и неграмотности такой ловкий и переимчивый народ! Кто сказал, что русские ленивы! Это вы у Янкеля спросите, ленив ли мужик ваш, а не у лондонских просветителей Руси, которые ее боятся «как черт ладана». Такая у вас пословица?

«Милостивый государь Николай Павлович, — начал Николай Николаевич свое письмо Игнатьеву в Пекин. — Ваше письмо, в котором Вы сообщаете… мною получено…»

О, ему там, видно, не сладко было все это время. Брюс, конечно, будет уверен, — тем более, если узнает, что Игнатьев в Пекине, то непременно решит, что русский посол не мог не принять тут участия в разгроме английской эскадры, он, мол, всем командовал и распоряжался.

А что скажет Элгин? Бот кто волком на нас глядит! Что будет, когда узнают в Лондоне?

Муравьев вернулся к письму. Он сообщал о том, что сделано в эту навигацию в Приморье, и про Будогосского, и что до поздней осени там, в гаванях, останутся наши военные суда. С открытием будущей навигации лучшие гавани: Владивосток и Новогородская, которые вы увидите на картах Будогосского, будут заняты нашими постами. Они все одинаково важны.

Муравьев рекомендует Варда и просит содействовать ему во всем. «Я со своей стороны послал клипер „Джигит“ в Шанхай с адьютантом Варда для доставки американских депеш оттуда в Вашингтон. Окажите и Вы, милостивый государь, этому господину содействие и внимание, какие найдете возможным по вашему усмотрению».

Николай Павлович поймет, что если я дал американцам свой клипер для доставки их бумаг в Шанхай, то Вард готов подписаться от имени США, что Приморье необходимо России. О чем он сам и сказал. Это рука, протянутая нам… Теперь можно подумать, хороша ли нам будет Аляска!

Муравьев далее сообщал, что более чем готов выполнить пожелание Николая Павловича и оставляет в его полное ведение пароход «Америка», который прибудет снова в ближайшее время в Печели, снабдившись всем необходимым в портах Японии.

Рыцарский, благородный поступок, казалось бы. А ведь от себя отрываешь. Это единственный пароход, пригодный для движения дипломатов по тихоокеанским портам, удобный, сильный. Само судно прекрасно, новая хорошая машина, отборная команда и офицеры. Казакевич сам заказал его в Америке и так назвал корабль. Путятин плавал на нем почти два года в Гонконг, Шанхай, Макао, подымался на нем по мелкой реке, в которую мы сейчас и войти не решаемся. А Евфимий Васильевич доходил до Тяньцзиня и еще прежнего американского посла Рида брал с собой.

Но Муравьев на «Америке» в реку не пойдет, да она и загорожена. Не принято ломиться к людям, если ворота на запор заперты…

Янки приходили в те годы с малыми силами. Сейчас другой посол. Они подвели этакую мощь, махину «Поухатан» со своим поворотным орудием, хоть на кого страх наведет. И целый флот разных судов, тщательно подобранных, от больших до малых, с малой осадкой для входа в илистые, порожистые реки с перекатами. Сплошные мели, сама река ходит, меняя русла, то сливается с Хуанхэ, то разъединяется. Хуанхэ — горе Китая — впадает в Китайское море.

Вард в наших услугах пока не нуждается, сам оказал нам. Я же за него хлопочу, чтобы побыстрей пустили его в Пекин, как обещано. Вард напуган, не будет ли ему такого же отказа, как Брюсу и французам. Но пока китайцы по звездному флоту не палят, если суда заходят в Хуанхэ. Отказа нет, но и согласия нет. Уж тут я за него похлопочу. Так удобней и себя иметь в виду.

«Теперь на „Америке“ я, — подумал Муравьев. — Затем на этот же пароход поднимется наш новый посол Николай Павлович! Дай Бог!»

Муравьев сообщал также, что к весне в эти моря из Кронштадта прибудет эскадра винтовых кораблей под командованием контр-адмирала Лихачева[58]. Об этом Николай Павлович уже был уведомлен еще до выезда в Китай. Эскадра Лихачева посетит залив Печели.

Письмо доставит в Пекин Сибирцев.

— Алексей Николаевич, вы поедете к послу Игнатьеву в столицу Китая.

Сибирцев выслушал с невозмутимым спокойствием. Игнатьев в Пекине! Отлично! Пусть все возьмет в свои руки.

— С картами Будогосского вам собираться в Пекин. Алексей Николаевич, с вами и Шишмарев. — повторил Муравьев.

Шишмарев — молодой, опытный дипломат, переводчик с китайского и монгольского. Он переводил в Айгуне, составлял бумаги к переговорам и документы. Придан был экспедиции Будогосского с расчетом, что придется работать вместе с маньчжурскими чиновниками и топографами, и тут точность перевода документов и мнений необходима. Ждали маньчжур, но не дождались. Будогосский не теснил Шишмарева, всю дорогу обходился с ним без придирок. Но постоянной работы у образованного дипломата не было. Константин Федорович сказал про него, что не ждал, что чиновник так умело приспособится к тяжелым условиям экспедиции.

Шишмарев называл его «Будоговский», и Константин Федорович, кажется, это терпел.

— Вы через Пекин и Монголию прямо в Петербург. Вы не удивлены?

— Я ждал этого.

— Почему?

— Как только я увидел «Поухатан», я почувствовал, что скоро… Скоро буду дома… И увижу…

— Вот я и решил убрать вас с глаз долой за ваш космополитизм. Мне временами неловко бывает, что вас, офицера императорского флота, встречают, как брата, всякие личности из всех стран.

— Глубоко благодарю вас за лестный отзыв. — улыбнулся в ответ Алексей.

Муравьев смеялся редко. Да и настроение его и положение были «хуже губернаторского». Ничто не лезло ни в какие ворота. Но тут он расхохотался, впервые со встречи в проливе Босфор во Владивостоке. А то все он озабочен, все думает, ходит нервно, лица на нем нет, гложет его что-то. Сибирцев задумался: «Что ему покоя не дает? Англичане, китайцы, Петербург, японцы? Хорошего ему ждать неоткуда. Но мы ведь не сидели сложа руки и лезли для него из кожи вон».

— Вы меня компрометируете, и я вас убираю. В Петербурге останетесь в моем распоряжении. Вот вам письмо к великому князю Константину Николаевичу. Если его нет в столице, выезжайте в Англию, он должен быть там, — напутствовал Муравьев.

Сибирцев уезжал в Пекин. А потом в Петербург к жене, к Энн, милой Анне Ивановне, как теперь называли ее в нашем отечестве, к Анюте, как звала ее мама. Алексей думал, что в Китай попал после того, как ему тысячу раз отказывали в этом, после того, как интерес уже пропал. И теперь он сыт по горло китайскими впечатлениями.

Алексей уже знал, что после скандала в Лондоне Игнатьев был отозван и до Китая был послан государем в Хиву настоять на заключении договора, но был схвачен там, и хан посадил его в тюрьму. Но в почетную и чистую. И все же Николай Павлович уловчился, сидя в тюрьме, подписать договор о дружбе и мире России с соседним Бухарским ханством.

После этого хивинский хан руки опустил от удивления. Не желая войны с Бухарой, он отпустил Игнатьева с честью.

— Перед отъездом в Хиву я проходил обучение джигитовке, — рассказывал он Сибирцеву. — Меня учили донцы, казаки, их лучшие джигиты моего возраста, даже моложе. Молодые люди не хуже ингушей и черкесов. Вот говорят, что русский народ угнетен. Нет, он ленив, неумел, но не уничтожен. Посмотрим болгар, румын. Вот угнетение, оскорбление духа.

Игнатьев сказал, что обжился в Пекине, но сидя в плену в Хиве у хана, он чувствовал себя лучше, чем здесь, живя в помещении русской православной миссии за оградой. За красной стеной целый городок красных домов: церковь, школа для китайских детей, домики для маньчжурского пристава, дома для членов миссии, особняк для архимандрита, почти такой же отведен Игнатьеву. Здесь он как в маленьком русском ореоле, среди дворцов, полей и сельских пейзажей китайской территории. Сибирцеву он обрадовался, признал в нем сразу своего, близкого по интересам и по возрасту. Генерал-полковник Игнатьев по-своему очень эффектен.

За его плечами пажеский корпус, служба в Кавалергардском полку. Б двадцать семь лет генерал, богатырь, бел, чист лицом, аристократ до мозга костей. Смеясь, сказал, что попы для него хуже китайцев, что каждое утро ему приходится отстаивать обедню в церкви, которую служит архимандрит. Он для него старается как для посла и генерала.

— А я, как посол России и православный чин, стараюсь для архимандрита, выстаиваю обедни и молюсь истово, дорогой Алексей Николаевич, чтобы видна была моя богобоязненность, но, право, я могу обойтись краткой утренней молитвой к богу — и этого достаточно. Но такой сложный ритуал, как я подозреваю в мою честь, — невыносим. Я начинаю ненавидеть всех этих попов, хотя они ученые и многие помогают мне. Но эта ненависть не позволяет сойти с ума от скуки, каждое утро я готовлюсь, как к бою… Теперь вы, Алексей Николаевич, будете в таком же положении, для вас будет тоже удовольствие выстаивать службы. Право, предпочтешь магометан.

— Нет уж, увольте, Николай Павлович, я ни за что на обедни ходить не буду. Одну обедню выстою, а потом уже взятки гладки. Да я из-за одного этого в Пекине не задержусь.

— Вас не занимает этот город?

— Я спешу в Петербург! — яростно ответил Алексей Николаевич.

— А-а-а! Мой дорогой! Я все понял. Бам не до молитв архимандрита и не до древностей великого Пекина! Вы будете молиться не Богу.

Алексей потом в Петербурге все это вспоминал и сам удивлялся, как они с Игнатьевым сошлись в первый же день, словно знали всегда друг друга, но так бывает на чужбине. Конечно. Игнатьев на два года младше, 27-летний генерал… Они прошлись языком по тысяче тем и предметов, на все словно вместе когда-то смотрели. В таком согласии встретились два молодых русских в Пекине за стенами православной духовной миссии.

— Я еду немедля! Ни к какому принцу Туну. Машина работает, а толку нет. Тянут китайцы.

Игнатьев хотел бы видеть И-Шаня[59]. Доволен, что офицер и чиновник Муравьева ездили в Хунчун. Мы теперь имеем представление, что за крепость перегораживает путь к древним урочищам династии. Николай Павлович вырабатывает план действий, строит крепкие позиции, изучает суть дела.

Нечаянно в светском разговоре за вином признался Сибирцеву, что хочет выехать из Пекина в Печели на эскадру, сделать это внезапно.

— Нельзя ждать, Николай Николаевич меня предупреждал об этом. Как посол, аккредитованный при дворе богдыхана, я пользуюсь всеми знаками внимания, доступ мне открыт, и мы подумываем о постройке нового здания посольства. Но главное дело отклоняется… А я уеду… Николай Николаевич пишет, что и он готов к тому, что сразу китайцы ничего не исполнят. На этот случай, как вы, вероятно, знаете, Николай Николаевич пришлет «Америку» в полное мое распоряжение после того, как этот пароход доставит его в Японию, где он перейдет на фрегат «Аскольд». Я уже написал его сиятельству мою покорную просьбу об этом. Для моего отъезда из Пекина есть и более серьезная причина, не только мое желание дать китайцам самим подумать, да чтобы события подвинули их к делу. Другая причина, дорогой Алексей Николаевич, вы догадываетесь…

— Да, Николай Павлович.

— Вот в этом все и дело. Элгин нынче явится злой, как голодный тигр. А на пароходе я смогу уйти в Шанхай, в любой из портов в качестве аккредитованного посла России при пекинском дворе, а не в качестве вольно околачивающегося дипломата у закрытых ворот.

Николай Павлович дал волю и чувствам, и языку с молодым единомышленником своим.

— Решено. Я еду в Тяньцзинь и на эскадру. С приходом «Америки» из Японии руки мои будут развязаны и я не спущу глаз с Элгина. Пока мы великая империя, никакие балаклавские победы силы ему не придадут. Обстоятельства вынуждают. Обо всем этом я пишу государю и Горчакову. Вам мчаться в Петербург через Монголию. Так выпьем за счастливое окончание великих предприятий, славных последствиями! А мы с Будогосским оставим тут часть документов и благословясь, пользуясь неприкосновенностью — на эскадру.

Петербург возвышает и каждого русского вдохновляет. Алексей опять, как и всегда, возвращается сюда под этим знаменем. Даже после Пекина с его чудесами архитектуры и ваяния.

В Париже сквозь величие потомка Древнего Рима проросли леса больших бульваров и каменные, многоэтажные и прекрасные, как цветы, здания авеню и Полей. В его театры, на выставки картин, в его кинотеатры льются со всего мира потоки паломников, чтобы изучать, мысленно вооружаться современными идеями добра и зла.

А Петербург шире, смелей, за ним силы духа, прямые, как его проспекты, величественные, торжественные, как его колоннады. Петербург — это Европа, вырвавшаяся на свободу, на просторы России, обретающая ее новый мир для своих гениев.

Сейчас вся жизнь в памяти Алексея проходит чередом через океаны в Петербург. Вся дорога от Китайского моря до Петербурга как спектакль, не жизнь, а картина.

Мариинский театр. Торжественная увертюра. Русская опера. Русский дирижер за пультом. Непривычное в европейских операх грандиозное зеркало сцены. Бархатный занавес.

Супруг Веры одет скромно и безукоризненно прилично, с русой бородкой и в золотом пенсне, в стоячем крахмальном воротничке и в сюртуке. Он ветеринарный врач на государственной службе. Его штатский чин приблизительно можно приравнять морскому лейтенанту. Видимо, как услыхал Алексей Николаевич до знакомства с ним, он приобрел известность и большую практику в Петербурге.

Летом 1856 года, проведенном у родных в имении, когда Вера была невестой Алексея Николаевича, у соседей встречал он этого молодого абитуриента факультета ветеринарии. Он отлично ездил верхом, был смел с лошадьми и искусен; так знал и любил лошадей, словно вырос в богатой семье коннозаводчиков. Кто бы мог подумать, что он сын сапожника! Нужное лицо для многих любителей лошадей, аристократов и богатейших купцов. Приглашается он и иностранными коневладельцами, когда своих коновалов нет под рукой. Этого мальчика с бородкой столица знала. Такая известность приобретается не за один год!

— Мы с Павлом Ивановичем оставляем Петербург и уезжаем, — тихо сказала про мужа Вера в антракте. — И уедем далеко-далеко… Знаете, Алеша, как говорят буддисты, «от созерцания самых верхних снежных ступеней земли человек становится чище».

«В Тяньшань? Так он настоящий ученый! И, наверное, исключительный», — подумал Сибирцев и чуть повесил голову.

Сначала Виктория не хотела выходить за жениха, предназначенного ей матерью, герцогиней Кент и ее братом, милым дядей Леопольдом, ныне балтийским королем, с которым она всегда поддерживала переписку. Но вскоре стало очевидно, что принц Альберт из дома Саксен-Кобург-Готского, двоюродный брат Виктории по матери, урожденной принцессы этого же герцогского дома, был отличной партией. Они с детства знакомы, родились в один год, а равные дети хорошо играют, и все родные полагали, что Виктория и Альберт предназначены друг для друга.

Виктория росла тихой, скромной и прилежной девочкой, которую мать тщательно оберегала и отгораживала от всего белого света. Они почти замкнуто жили в Кенсингтонском дворце на окраине Кенсингтонского парка, среди рощ и деревянных сельских заборов. Там была обитель тишины, в то время как совсем близко, за лужайками Гайд-парка бушевал и громыхал Лондон. Там, за платанами и буками, цветниками и прудами были манящие тайны праздников света и ночи, казавшиеся тем более сладкими, что они оставались запретны.

Виктории никогда не позволяли ночевать одной. Какая строгость! За что такая судьба? В комнате с ней всегда, и день, и ночь, ее мать или ее воспитательница, словно ее берегли от «кинжала и яда». Она поняла все внезапно на уроке. Преподаватель истории, епископ, мастерски и деликатно подводил Викторию к осознанию ее предназначения. Ее вдруг осенило: «Так я буду королевой!» — сказала она и задумалась.

Виктория, став королевой, почувствовала свободу и не желала с ней расставаться, она полюбила веселье, участвовала в поздние часы в карнавалах, смешивалась с толпой. Казалось, вот-вот в ней вспыхнет огонь.

После коронации Виктории не было двадцати, когда она на равных разговаривала с лордами и великими умами нации. Премьер-министр, видный и благородный лорд Мельбурн, стал ее увлечением до тех пор, пока правительство не сменилось. Виктория все еще бывала на веселых праздниках, была хороша, и пожар еще мог заняться. На помощь матери пришел любимый дядя Леопольд.

Альберт приехал в Великобританию. Виктории был двадцать один год. Альберт понимал, что ей нужны новые интересы. Он привез с собою атмосферу артистичности и искусства, музыки, живописи Италии. Он создал для нее «Неаполитанский залив» и поселился с семьей на его берегах. На острове Вайт было куплено поместье с тысячью акров земли и построен дом в итальянском стиле. Принц Альберт сам увлеченно трудился вместе со знаменитыми архитекторами и строителями. Впервые были положены металлические балки, чтобы дом был огнеупорным.

Их дети росли как живые образцы нации будущего. Их спортивный отец не щадил себя ради них. У мальчиков в парке были свои окопы, своя артиллерия, фехтовальные шпаги, свои пони. У девочек домик-кухня со сковородами и кастрюлями, где они топили печи, жарили рыбу и мясо и готовили кушанья. Ничто так не объединяло семью и не заставляло отбрасывать желание веселья и былых склонностей как опасность. А опасность была вокруг. Даже Италия из страны музыкантов, певцов и скульпторов превратилась в общину революционеров. А Осборн с флотами и крепостью был отличным убежищем, позволяя сохранять высокое достоинство в глазах нации и мира.

Великий князь Константин помнил, как Филипп Иванович Бруннов рассказывал, что королева очень экономна в личной жизни и что принц Альберт имеет на нее в этом отношении сильное влияние. «До сих пор в его отцовстве есть что-то от добропорядочного немца!»

До войны Альберт допускал неосторожные высказывания. Ему указали его место. Для англичан все германское было слишком незначительным в политике, чтобы обращать внимание. Был немецкий характер, но общенемецкой политики не было, и они пока еще не слишком были этим озабочены. Война была ненужной, нелепой затеей, помехой семейному счастью и спокойствию Альберта и королевы. Но лорды и лавочники думали по-своему. У них были дальние прицелы, и они умели бить «ближним боем». Королеву, слишком самостоятельную и самовольную, следовало приучить служить интересам торговли и промышленности нации. Но с ее семейным консерватизмом тоже приходилось считаться. Первый щелчок по носу перед войной получил принц Альберт.

…Дворец Осборн велик. Покои королевы и Альберта составляют как бы особый маленький дворец во дворце. Эта часть дома, существующая только для семьи и близких, словно вышла из общего ансамбля. Любящие супруги, желая уединиться, уходили в сад, окруженные красотой родной природы.

Константин был приглашен на обед к королеве. К нему, приотставшему от спутников, осторожно подошли две девочки в одинаковых белых шляпках. Теплыми летними вечерами детям позволялось играть и бегать по парку без присмотра. Они с некоторой робостью спрашивали его о чем-то, но он не мог понять, боялся спутать их имена. Их там много в этой семье и все похожи друг на друга, а ведь это маленькие дети, а не высочайшие особы и не матросы из твоей вахты. Константин наклонил к девочкам свое лицо. Девочка в белой шляпке что-то быстро и увлеченно лепетала, глядя нежно и ласково, но он не мог ответить. И она оказалась в тупике, глядя прямо в его глаза, просто и естественно. Дети заставили его растеряться. Девочки переглянулись с озабоченностью, но от своего не отступались, перешли на очень правильный английский язык.

— А вы любите Англию? — спрашивала его принцесса. По тону не было сомнений, что Ее Высочество убеждена, что иначе и быть не может, и это явное свидетельство доброжелательности всей семьи. Все это было дороже бесед со взрослыми…

— О, да, да, — радуясь и смыслу слов и тому, что детей удалось понять и вывернуться из неудобного положения, ответил Константин. Хочется им, чтобы все любили их Англию. Когда у нас дети из образованных семей станут спрашивать иностранцев: «Вы любите Россию»? Уверен, что иного, чем согласие, ответа быть не может.

Виктория, пройдя первую из зеленых террас, спустилась к морю, а не направилась в глубину сада, где играли дети, не обратившие на нее внимания, а мужчины разговаривали с садовником. Сомнения не было, это была она, в одиночестве.

Константин, завидя стройную фигуру, подумал, что эта дама походит на королеву. Ему невольно вспомнились рассказы, что, входя в семейную жизнь. Виктория пожелала иметь резиденцию, удаленную от светской суеты, где она могла бы жить для себя, и для этого они с мужем купили участок земли на острове Вайт. Как простая помещица, вышедшая взглянуть, как дела, а заодно прогуляться, она поздоровалась и разговорилась с Константином. Она позволяла себе такую роскошь, как прогулка в одиночестве, и этим весьма располагала в свою пользу.

Виктории сорок лет, она мать девяти детей, но удивительно стройна.

— Я люблю Осборн, — призналась Виктория.

Она была в хорошем настроении и отдыхала, а дела, видимо, отложены, поэтому она и ходит гулять в парк в одиночестве. Это роскошь в ее положении, но к этому она стремилась, и, может быть, поэтому государственные дела никогда ей не надоедали.

Виктория сказала, что сегодня к обеду будет Пальмерстон. «Так вот почему приглашали так рьяно», — подумал Константин. Ему дано время собраться с мыслями и приготовиться.

Виктория и Альберт, судя по всему, не скрывали расположения. Надо признаться, что приятны все эти люди, с которых лишь брать пример, хотя не только в них одних причина. Королева пожелала показать Константину новые камины дворца. Она знала его давно, еще мальчиком, баловала вниманием, когда к ней, молодой королеве, он со свитой являлся с корабля с испуганным лицом и с красными ушами.

В какого гиганта вырос этот застенчивый мальчик, они — два гиганта вместе с братом — взялись за дело, которое по плечу лишь Петру Великому. Русский императорский дом один из самих устойчивых. Есть устойчивый король Швеции, есть королевский дом в Дании. Это известные династии. Во Франции — чехарда. Пруссия крепнет, но это государство еще не определило себя не только в границах, но и во всех отношениях, хотя германская раса выражает в нем себя. Русский дом дал миру великих деятелей. У русской императорской семьи устойчивая власть, какой нет более нигде. Огромное, крепкое государство, которое никогда не выказывало признаков развала. Само могущество основано на религиозном чувстве собственно русского народа, значительно превосходящего численностью все другие народы империи.

Все это побуждало одних ненавидеть Россию, а других — уважать, но всех считаться с единственной в мире действительной силой, твердо стоящей на собственных ногах, несмотря на все ужасные и всем известные недостатки. Но пренебрегать такой родней не может даже владычица морей. Даже после войны с ней. Сама война показала бессмысленность затеи. Это была одна из попыток расколоть колосса, подрубив его основы. Но там все крепко, как бы ужасны ни были нравы и сама власть согласно своим традициям и обычаям. Великан пока не раскалывался.

Виктория желала бы видеть власть в руках Гренвиля, самой природой как бы для этого предназначенного. Он обладал всеми достоинствами и мог бы называться представителем своего народа в лучшем смысле. Гренвиль выполнял самые трудные поручения королевы и не раз вызволял ее из неприятного положения, но как честный человек он отказался возглавлять власть и оставался в стороне, всегда готовый прийти на помощь или дать совет.

Гренвиль ездил на коронацию Александра в Москву, куда нельзя было близко подпускать Дизраэли. Гренвиль сказал Виктории по возвращении с коронации, что, как только в России освободят крестьян, там полным ходом начнется подготовка революции, которую невозможно будет остановить.

Дизраэли — человек света, изысканный беллетрист. Его письма — это произведения художника, это фрески, украшающие вход в блестящее будущее, которое он обещает, стоит только королеве подать знак и приободрить его.

Жаль, что в Осборне нет подлинников великих мастеров. Принц Альберт поклонник старых итальянцев, и есть тут несколько отличных копий. «Принц Альберт и его брат Эрнест», картина маслом, собственность молодой королевы Виктории в первые годы брака. Бюсты, скульптурные портреты. Среди них бюст принца Альберта, пришлось задержаться, отдать должное. В приемной зале его же портрет маслом и рисунки самого принца Альберта на темы поэм Гёте.

Положение принца Альберта было довольно неясным, для королевы оскорбительным: он лишь муж при жене-королеве, и это ему давали понять.

Виктория в позапрошлом году потребовала от парламента определить высокое положение своего супруга как принца-консорта, почти равного ей, или, во всяком случае, второго по значению за ней, что теперь исполнено. Видимо, портретами в живописи и скульптуре она объясняет значение принца как государственного лица. Принц Саксен-Кобург-Готский по рождению, миролюбивый немец, он в глазах знати был чем-то вроде приказчика у барыни, которая желала уравнять с собой его положение в глазах окрестного дворянства.

Принц не скрывал, что война против России — глупость. Альберт взял свое: преданностью, отцовской честностью, трудолюбием, влиянием на общество, подавая пример семейной жизни и любви к детям. Известна была склонность английской знати к безобразиям еще с тех пор, когда королева Елизавета I хохотала над тем, как шекспировский Фальстаф обходился камином вместо ночного горшка. Принц Альберт был камертоном тому, что всюду в мире известно, как добропорядочность нравов викторианской эры.

Дворец нов, все заведено недавно, подобрано со вкусом, являясь воплощением государства, семьи и преданности цивилизации. Осборн по желанию Виктории и Альберта построен в стиле итальянской виллы. Залы, комнаты и коридоры Осборна увешаны картинами и уставлены статуями, среди которых довольно много итальянских. Есть отличные картины, исполненные знаменитыми современными художниками. Романтический немец, соотечественник и поклонник Гёте, Альберт со страстью поэта, влюбленного в Италию, много ездил по ней и прекрасно ее знает.

У нас хотят построить новый мир на востоке, перевоспитывая заново Россию в новом виде и в духе миролюбия, как желают высшие умы нашего народа, в чем и мы, их тираны и палачи, ожидающие гильотину, согласны.

Королева стройна и свежа, как и в двадцать лет, она преисполнена красоты и здоровья, которое дается рожающим женщинам. Они сохраняют свою природную силу очень долго, как сама земля. Виктория мила собой, даже при некотором несоответствии сильного носа с коротковатым подбородком, что стало чуть заметней за два минувших года, словно Виктория часто бывает насуплена от забот, нахохлена, как наседка. Но улыбка ее искренна, глаза не обманывают, разговор общий, ничего не значащий, как дань чему-то более глубинному, таящемуся в думах.

Виктория — умная женщина. Ее сильное женское начало в ее походке, в лице, в осанке. Это не всегда утеха для себя, кругом играют на газонах ее дети, старшие мальчики заряжают медные пушки, чтобы показать гостям стрельбу. Ее молодость сохраняет сама природа, как у русской деревенской матери, которая тем здоровее, чем больше работает и чем чаще рожает.

Она без слов и указов провозглашала своим примером новую эпоху семейного достоинства женщины. За это викторианское общество ее высмеивало, винило в лицемерии, но само втайне удобно прятало свои пороки в викторианские наряды.

При этом королева знала, что громадному большинству народа она не пример, английские женщины голодны и многие болеют годами, рано уходят, мрут дети.

Сейчас парламент решает то, что от нее требуют с ножом к горлу богачи и ремесленники. Они требуют больше прав, больше прав! Права человека. Именем голодных они добывают себе преимущества и невиданные в прошлом выгоды. Но они за голодный люд!

Королеву подчиняют этим требованиям подозрительных личностей, сутяжников и стяжателей под видом милости всему народу, и все в восторге от ее благодеяний. Буржуазия впадает в кровавое бешенство во всем мире. Виктория дает этой эре свое имя.

Королева Виктория и сестра царя Мэри были ровесницами, они еще и дальние родственницы, хотя и через разведенную, но все же жену Великого князя Константина Павловича. Всем неприятный царь Николай скончался, но ведь и один из предшественников Виктории не лучше, Георг IV был куда отвратительней Николая. Это не помеха славным потомкам Виктории и Мэри.

Константин — рыцарь для битвы. Уверен ли он в своем воинстве? Разве он не видел того, что бросилось в глаза Гренвилю? Верно ли, что Россия кишит злодеями, помышляющими о терроре?

Принц Альберт показывал парк, шведский коттедж, детские мастерские и окопы. Константину давали почувствовать себя, как в своей семье перед разговором, котором он мог воспользоваться.

Виктория давно знала и благоволила Константину. Начиналось время, когда Виктория входила в силу, ее влияние становилось очевидным. Сейчас России нужен Петр Великий. Но Константин не желал, чтобы парламенту стало известно такое ее мнение.

Великобритания — это мастерские, наполненные аппаратами и узлами связи со всем миром, до гиганта «Великобритания», проложившего кабель по дну Атлантики от материка до материка. Это не земля и не масса народа, а сила, мастерство, изобретательность, которые охватывают проводами весь мир воедино.

Две таких страны могли бы не губить друг друга.

Пока сестра Мэри гостила с дочерью Марусей в Райде, занимая дворец, подготовленный для нее Брунновым, Константин не бывал с нею в Осборне, он предоставлял высочайшим особам, как положено, побыть вместе после долгой разлуки.

Виктория и Мэри — приятельницы в тех пределах, в каких это допустимо для Виктории. Впрочем, она довольно смела и независима от предрассудков в своих привязанностях. А ее дети мило проводили время с Марусей в заботах по бутафорскому хозяйству, болтая по-французски.

Сведения из Китая получены. У фортов Дагу английский флот претерпел неудачу. Посольство не пропущено в Пекин. Цель не достигнута. Потоплены канонерки. Худшие слухи оправдывались. Подтверждаются сведения об участии русских. Сведения не достоверны и не проверены. Но весьма вероятно, что и они там замешаны. Об их попытках помочь китайцам известно давно. Виконт, однако, не обнаружил подозрений, разговаривая с Великим Дюком. Он и впредь не выдаст своих замыслов. Мы обошлись с Великим Дюком как нельзя лучше и проводили его с честью.

…К осени деревья становятся самостоятельней, каждое обретает свои оттенки и характер. Утром Пальмерстон скакал по траве среди стволов в тумане Гайд-парка, и казалось, что у него в узде мчится не жеребец, а все королевство, вихрем увлекая за собой всю Великобританию и империю. Этот стук копыт мил каждому государственному сердцу.

— Это безобразие! — роптал виконт, вспоминая беседу с Великим князем Константином. Дело заходит слишком далеко. Запахло новой войной и обманом лично его.

Великий князь производит слишком хорошее впечатление и ему верят, даже в среде русских эмигрантов угасает традиционная ненависть и начинает теплиться надежда на новое царствование и благожелательность. Этого быть не должно никогда, и ничего подобного допустить нельзя.

Ветер пронесся, и с редких берез посыпались маленькие листья, обсыпая всадника желтым конфетти. Жеребец перескакивает через деревянную перекладину, поставленную на лугу для конных упражнений.

Придется идти на риск. Для этого стоит дать право избирать и быть избранным в парламент евреям, чтобы их давление на Россию возросло. Но для этого надо идти не на большой риск, сначала дать право голоса населению острова, в противном случае могут вспыхнуть бунты, а идея будет опорочена, прежде чем начнем ее осуществлять.

Пальмерстона винят за частые перемены в политике и в убеждениях; он с величайшей иронией принимает упреки. Нет государственного деятеля, который не менял бы политики. При этом его же винят в упрямстве и неизменной преданности своим целям.

Предполагалось, что в Китае все будет хорошо, что Брюс справится, его брат Элгин передаст ему дело, которое им обоим хорошо знакомо. Все было тщательно подготовлено, и никто не предполагал, что все может так обернуться. Странно, конечно, что Джеймс Элгин не взялся сам доводить дело до конца. Это не в его правилах. Он отказался от венца победы — войти в Пекин. Весной он вернулся уставший и производил впечатление несколько разочарованного, что было неудивительно. Слишком много ему пришлось повидать того, что принято называть ужасами войн. Но все же меткий глаз старого мастера дипломатии мог бы разглядеть или увидеть, что сэр Джеймс больше никогда не хотел бы возвращаться в Китай. На это была какая-то причина. Но теперь ему придется. Ему и только ему спасать флот и свой герб. Его имени боятся там. Элгин сразу обнаружил свои лучшие качества и, отбросив все свои соображения, согласился снова идти в Китай.

Хоп! Жеребец задел и сшиб подковой жердь. Конь о четырех ногах, а спотыкается.

Но и тут есть опасность. Раввин обратился с посланием к Ротшильду, предрекая восстановление древнего Израиля и начало выкупа земель древней нации. Ротшильды самим Богом предназначены для святой цели соединения своих потомков, возвращения рассеянных по всему свету людей в лоно праотцов. «Сделать евреев земледельцами, — пишет раввин. — Пора перестать евреям быть нацией шпионов». А Пальмерстону нужно, чтобы они оставались нацией шпионов, преданной его правительству. Земледелие уж очень от них далеко. Не в этом Пальмерстон видел их назначение, а во всемирной провокации.

Но прежде, чем Ротшильд начнет осуществлять идеи современного просветительства на континенте, евреи должны найти себе прочную опору в мире.

— Дайте нам эту опору, — говорят они.

Они избирают остров Англию. И делают ей драгоценные подарки, такие как Национальная галерея в Лондоне. И они желают равноправия среди англичан для достижения своей извечной цели.

На утреннюю разминку вышла конная гвардия, и звук подков по сырой мостовой словно аплодирует мысленному выступлению премьера. Пальмерстон сожалеет, что не удалось через Палату общин провести билль о запрете революционной эмигрантской общественности в Англии. Они чужды нам настолько, что трудно представить, как могут тут жить. Это прихоть богачей и лордов распоряжаться всеми ресурсами королевства в угоду чужим приезжим эмигрантам. И все ради показного свободолюбия, личного престижа. Это втирание очков всему миру.

«Я давал шанс высвободиться от этого бремени навсегда», — подумал виконт. Если сейчас это итальянцы, немцы и русские, то что же будет через сто лет, когда наши миссионеры добьются равенства и свободы для всех народов и рас, и тогда из Азии. Африки и Америки тучи террористов хлынут за молоком к соскам Британии.

Пальмерстон смотрел вперед ради своей страны. В России надо потревожить ее старые больные места, оттянуть от Китая: слишком далеко она протягивает руки. Если Москва — сердце России, Петербург — мозг, то Польша — ее больная печень.

Пальмерстон всегда был готов к перемене политики и твердо проводил ее. Для этого надо изучать все возможности такой перемены. Наполеон был союзником Англии, и Пальмерстон был его союзником. Амбиции его уважительные, он желал стать похожим на своих великих предшественников. Поэтому Англия обновляет и строит флот, укрепляет крепость Шербург.

Россия управляется самодержавным государем. Его родной брат чувствует себя у нас на Вайте, как дома. Этим пренебрегать нельзя. Великий князь был принят во дворце Осборн. На случай будущей перемены политики Константин может пригодиться для улучшения отношений с Россией. Если Пальмерстон даже не захотел бы в душе такого улучшения, он все равно обязан сделать вид, что желает этого искренне. Частный характер русского визита не помеха. Премьер-министр на этот раз внял намекам в письмах королевы, приехал в Осборн и встретился с Константином. Пальмерстон согласен был допустить, что новая внутренняя политика русского царя не остается без внимания английского общества. Хотя внутренняя политика — это внутреннее дело, но это и для правительства хороший повод в своей внутренней английской политике, чтобы улучшить отношения с Россией во внешней политике на случай политических перемен. И хотя Константин весьма давно недолюбливал Пальмерстона, был напряжен и желал бы избегнуть делового разговора, но сам он произвел на британского премьера неожиданно хорошее впечатление. И Пальмерстон, как человек цепкого и проницательного ума, готов был бы возложить на него некоторые надежды, если бы небо вдали было чисто.

Пальмерстон по-английски застенчив и еще красив, а его лицо рыцарски мужественно и нежно, и поэтому он отвратителен. Ему 75 лет, но он еще совершенно молод. В этом есть вселенский грех лжи и лицемерия, он как эссенция живой воды, собравшей разрушенное тело, ставшее обителью притворства. Бог наказал Пальмерстона вечной молодостью. И, глядя на его прекрасное лицо, на его стройную тонкую молодую фигуру, вспоминаешь, как говорили у нас русские мужики: «Бог наказал, смерти не дает». Он видом своим усовершенствованный мальчик. Вся его жизнь, изменяющаяся по его воле и воле обстоятельств, — это политика всего мира.

Если бы Пам был стариком своего возраста, ему можно было бы верить. «Если старый человек хорошо танцует он негодяй» — эту японскую пословицу Константин Николаевич мог слышать от Путятина. Может быть, Пальмерстон был одной из человеческих редкостей, с которых писал Уайльд своего вечно юного преступного Дориана, как с натуры.

Пальмерстон не менял своих намерений слишком быстро. Он делал это, спеша лишь в редких случаях. Все это не должно испортить итогов встречи с Константином. Не похоже, чтобы Россия желала конфликта. Нельзя идти на охлаждение. Но скребнуло по старой царапине…

Наказать надо там, где совершено. В Китае. Спуска давать нельзя. Расправа должна быть ограниченной и местной, без осложнений в Европе.

Муравьев, может быть, не должен поплатиться, но если у него руки потянутся дальше — надо ударить. Уничтожение одного-двух русских очагов в Китае будет хорошим предупреждением. Но, конечно, главное в нашей силе. Для большой игры надо иметь длительную подготовку.

Деньги? Не только. У нас есть поляки! Поляки — это порох. Их энтузиазм — бесплатное и великолепное средство ведения борьбы. И пора начинать и держать наготове.

В России две надежды: Герцен и Константин, два либерала. Герцен, как бы он ни фрондировал и ни выказывал спесь, в зависимости от нас, ибо мы предоставляем ему свободу слова, даже когда он поносит нас самих. Но он во власти Англии, как во власти женщины. Когда он уедет от нее, для него наступит катастрофа.

Пальмерстон вспомнил оттенки тона Великого князя, его сдержанность. Он был вежливей и сдержанней самого Пама. Константин — правитель, и у него сила. Он намерен опереться на крестьян. Великий князь либерален, беспорочен, благороден, ведет Россию к процветанию и мнит себя сыном моря и воспитанником морских богов. Нет, мы поставим его лицом к лицу с таким врагом, когда ему придется найти в себе совсем другие, нелиберальные качества, если он не захочет погибнуть и не погубить своего брата. Мы вытряхнем из него романтику морского рыцаря, — все больше распалялся Пальмерстон. — Русский деятель нам нужен только как тиран и полицейский, как душитель свободы. Такую роль мы и предназначаем Константину. Коли у него есть мечта закончить войну и плавать по морям, мы не дадим ему закончить войны, мы будем втягивать его все глубже в горе, в кровавую резню. Пусть русский вождь в глазах мира будет злодеем, а не голубоглазым великаном на набережной Райда, на великосветском променаде, не предметом всеобщего восхищения в Европе.

Россия не увидит мира, она все глубже и глубже будет засасываться в Азию и губить своих сыновей, доверчивых и поэтому смертельно опасных для нас. Мы не пожалеем их. Россия растает в Азии. Хотя Пальмерстону недолго осталось, но Дизраэли отомстит за него, этот выкрест будет еще жестче. Дизраэли — неприятель и соперник, консерватор по вывеске, против Пальмерстона, но тут он возьмет эту политику Пама с новой силой, ради наших с ним соединенных целей. Начнутся события новых времен, и Россия дрогнет.

«Ах, вы желаете Тихий океан? Мы разобьем ваши тихоокеанские мечты о сближении с Америкой и о развитии вашей Сибири. Русское правительство всегда глупо, — с презреньем думал премьер-министр. — Оно охотно втягивается в кровавую резню с турками и с кем угодно ради отвлеченной идеи».

Оно не заинтересовано в торговле, оно служит религии, которую само выдумало, оно кормится насильными поборами, отнимая все у крестьян. А Тихий океан она заберет по своей глупой амбиции ради престижа и желания не пускать, если запахнет британским духом.

Причина вмешательства русских в Китае может быть весьма глубока. Сведения о перевозках оружия в Китай из России приходили давно. Константиновские либералы, как их называют русские эмигранты и поляки. — опасные враги. Они хотят в будущем пробудить к жизни Сибирь, поставить порты на Тихом океане и заселить удобные земли. Этому даже русские лондонские эмигранты сочувствуют.

Петербург намерен создать из Сибири свою Америку, тогда Сибирь будет неразрывно привязана к империи. Это их старая мечта — создать Америку, которая была бы у них в кармане или плясала под их дудку. Противники петербургской монархии, нигилисты и наши эмигранты, каждый из своих соображений сочувствуют освоителям Сибири, они захлебываются от восторга, когда там удается совершить новое открытие, желают взять власть в руки и надеются, что в Сибири обретут новый мир. Но нигилисты и Герцен не у дел. Бодливой корове бог рогов не дает.

Довольно полякам жить у нас, играть на скрипках и даром есть наш хлеб. Пора от пьяных речей им переходить к делу. Между Пальмерстоном и польской эмиграцией есть свои люди и для него, и для поляков.

— Но зачем мне 35 тысяч солдат, — спросил Элгин и, продолжая, сетовал: — 35 тысяч! Сколько холерных и тифозных! Сколько госпитальных судов! Сколько будет насилия! Уследить невозможно. Надо знать Китай. Там даже 5 тысяч будут введены в бой. Зачем сооружать такую гигантскую экспедицию, которая никогда себя не оправдает?

— В Восточной Сибири у наместника 25 тысяч казаков и солдат, — отвечал Пальмерстон. — Вы должны располагать равной силой, и не пятью тысячами, а на пять тысяч большим количеством сухопутных войск и сильным флотом в том составе, о котором мы говорили. У вас должно быть 35 тысяч. Из Сингапура я получаю известия, что в Китайском море все время проходят русские паровые крейсера, вооруженные современной артиллерией. Ангел этого нового флота тем временем отдыхает и купается на Вайте и как родственник королевы Виктории принят в Осборне и дружит с принцем Альбертом. Константин был в Англии, старался объяснить миролюбие России, невинно смотрел в глаза и твердо выражал дружбу англичанам. Он был здесь с оливковой ветвью и мечтами о будущем. Но мы будем обрезать им все пути и при случае бить их превосходящими силами.

— У нас нет с ними войны, — ответил Элгин, но сам понимал, что для Пальмерстона это не довод. Генералы и адмиралы, конечно, обрадуются.

Элгин не намеревался спорить, и разговор быстро вернулся к главному делу — заключению договора с Китаем, к утверждению наших прав, а, значит, и к отношениям с Францией. Прошлогодний скандал у крепости Дагу должен быть стерт в памяти и заглушен в истории соединенными усилиями союзников. Но большой флот, примерно двести кораблей, тридцать тысяч англичан при поддержке французов подойдут к китайским берегам, к устьям Хуанхэ. Тень от этой атлетической фигуры Геркулеса через Китай падет далеко на север.

Умелые шпионы стараются подать сведения, которых от них ждут, сообщают не то, что есть, а что в угоду было бы их нанявшему. Китайцы особенно мастеровиты по этой части, тем более что в такой огромной стране их проверить невозможно. Они же отлично работают, если чувствуют над собой крепкую руку. Элгин знал, что убийства, как грабежи, неизбежны. Но грабежей должно быть как можно меньше, как и убийств. Огромные побоища с истреблением бесчисленного числа врагов — это лишь признак глупости, консервативного мышления полководцев феодальных времен. Удар должен наноситься туда, где нервные центры, победа достигается малыми жертвами, запрещением грабежей, убийств и мести. А Пальмерстон навязывает ему большую войну с Китаем.

Подали крепкий бразильский кофе в очень маленьких чашечках: чувствуется по запаху и по вкусу — с южных плантаций из колоний страны. Сэр Джеймс привык разбираться в сортах кофе еще в Канаде. Теперь с энтузиазмом ученого Элгин изучал китайские чаи. Кофе было приятным напоминанием о счастливой поре его личной жизни в Канаде. Угощение у премьера всегда скупое, как у Путятина. Дома сэр Джеймс пьет традиционный китайский чай. Он знает его сорта: белый, черный и крепкий букет Янцзы.

Пальмерстон — художник в своем роде. В его кабинете немало экзотических редкостей. Это кабинет министерства, в хозяине нельзя не угадать политика мыслящего, с интересами по всему миру. Сигары из Манилы, пепельницы из лабрадорского камня, мебель из африканского дерева, инкрустированная слоновой костью из Индии. Статуэтка из Греции, откуда отец сэра Джеймса вывез множество произведений искусства древних, известных теперь как «элгинские мраморы»[69], спас великие ценности эллинской цивилизации. Мягкий, персиковый цвет кожаной обивки кресел и диванов с накинутыми на них тяжелыми и толстыми подобиями матрасов из той же прекрасной английской кожи.

Пальмерстон не любитель японских раковин или клыков, львиных шкур, все колониальные достопримечательности попадают в его комнаты в виде переработанных европейских предметов, служащих комфорту, без претензии на деспотическую и пустую роскошь. Он находил толк в любой вещи, если она годна к делу и удобна для жизни, но при этом должна быть выработана из привозного колониального сырья. В его кабинете и смежных комнатах была представлена вся гигантская колониальная империя во всех ее богатствах. Однако все это было сделано без тени хвастовства или показного тщеславия, все исполнено с европейским вкусом, все тщательно обработано без извращения природы материала, с сохранением натуры, но в наиболее удобном и современном виде. В этом помещении ничто не кричало о богатстве, но оно всюду было и просматривалось в каждом углу.

Итак, слоновая кость, черное дерево! Лондонские мебельщики и кожемяки! В этой любви к комфорту и в неприязни к роскоши премьер-министр близок Ее Величеству. И, кажется, только в этом. Он исполняет роль полезного слуги Ее Величества. Он побаивается острого язычка Виктории. Виктория еще в девичестве говорила: «Этот старый неприятный господин. Этот неприятный старик-ирландец!» — и Пальмерстон это знает.

Пальмерстон продолжал разговор с Элгиным. Он открывал карты. По новым сведениям, полученным им из Петербурга через Пруссию, пять баронов русской службы не были посланы в Китай. Они, таким образом, не находились в китайской крепости Дагу и не стреляли по нашим канонеркам. Пальмерстон верит этому? Он не будет верить или не верить без причины.

До сих пор в Лондоне склонны были верить секретным сообщениям из Петербурга, что пять баронов и пять унтер-офицеров были заранее подготовлены для отправки в Китай. Их послали туда в «одном пакете» с сотней пересланных Путятиным для Китая французских нарезных пушек и с десятью тысячами самых современных ружей. Они принимали участие в битве близ Дагу. Все, конечно, состряпал старик Путятин. Его интриги. Военно-морской дипломатический представитель в Англии, женат на англичанке, урожденной Мэри Наулс. Ее отец — начальник департамента адмиралтейства Великобритании. Путятин — бывший посол России в Китае. Элгин знает его как свои пять пальцев. Путятин был с ним в Кантоне, в Макао и в Тяньцзине. Открыватель Японии, граф, адмирал, ученый. Путятин принят по-прежнему во многих домах в Лондоне. Теперь — это в его характере — заинтересовал армстронговой пушкой Великого князя Константина. Но пушки они не посмели заказать в Англии. Отправленную Путятиным и Муравьевым артиллерию китайцы якобы не сразу взяли, а, по другим сведениям, Муравьев вообще не отдал нарезные пушки китайцам, они в Сибири, а бароны все еще в Петербурге. В России мало порядка, много бестолочи, и про них невозможно получить достоверную информацию. Всегда все окажется не так. Элгин сам бы хотел проехать по Сибири и видеть войска Муравьева.

— Знаком ли вам другой русский моряк, Сибирцев, также женатый на англичанке молодой человек?

— Знаком. Я мало знаю его. Он человек высокой репутации. Его жена — дочь достопочтенного Боуринга.

— Как все это получается? Пресса, политики, мыслители придерживаются определенного мнения о русских. А светские барышни поступают самостоятельно и независимо. Видимо, это разновидность борьбы женщин за равноправие, — заметил Пальмерстон.

Элгин знал дела лучше, чем кто-либо, но втягиваться в подобный разговор не имел никакого желания. Очевидно, что Пальмерстон подозревал Сибирцева, женившегося на Энн Боуринг, в злом умысле, что это уловка, что он русский шпион большого ранга, который знал языки востока, очень нужен Петербургу в Китае и умело конспирируется. Элгин будет возглавлять новую экспедицию англичан в Китай.

Дипломатия и война предстоят сэру Джеймсу, и он соблаговолил взять это на себя, так как это его долг.

Капитан Смит, прибывший в Лондон из Гонконга, подтверждал первую версию, что в Китае было пять русских офицеров и пять молодых баронов. Сведения добыты Смитом через своих многочисленных шпионов китайцев, но Пальмерстон якобы им не доверяет. Элгин имеет большие основания не верить в эти сведения, хотя они стройны и довольно заманчивы. Смит в таких делах абсолютно честен и точен. Он сам говорил сэру Джеймсу, что китайцы — прирожденные гениальные шпионы, но испорчены своим учрежденческим чиновничеством настолько, что даже верные сведения они искажают в угоду тем, кто за это платит. Это не китайская стрельба. Это русские, это они! Ах, хитрые казаки! Шотландцы были первыми, кто еще во время битвы заговорил о метких выстрелах по нашим кораблям.

Элгин, сидя в Лондоне, исследовал развитие слухов о пяти баронах от первых плененных наших английских моряков и склонен полагать, что все сведения получены ими самими, а потом раздуты шпионами-китайцами и европейцами, чтобы доказать свою прилежность и усердие и заслужить вознаграждение. Конечно, дыма без огня не бывает. Путятин получил во Франции новейшие пушки. Россия всегда этим занималась. В Петербурге действительно готовили каких-то баронов для посылки в Китай. Многие сведения из Китая и из Европы сходились. Но и те, и другие недоказательны.

Смит узнал через своих шпионов (из Лондона тоже), что в Китае было пять офицеров и младших унтер-офицеров. Все они сами не русские, а из прибалтийских баронов, все говорят свободно по-немецки. Всем было запрещено говорить на русском, и, перейдя границу России, ни один из них по-русски не обмолвился. Первоначальные сведения через Петербург получены от одного из этих же баронов, участника тайного дела, посвященного во все секреты. И он же продал секреты через Пруссию.

Лорды требовали от Пальмерстона разрыва с Россией. Пытались настоять, чтобы Путятина объявили персоной нон-грата. Но Пальмерстон сказал, что войны с Россией не будет. Этот эпизод — не причина для войны. Для нас гораздо важнее сохранить торговлю с Россией и не омрачать с ней отношения. Он знал, что тут замешаны все свои, и не надо ворошить этого дела. «А сколько убитых, 400 раненых, потоплены корабли», — возмущались военные морские чины, которые пытались прорваться в местный парламент. Пальмерстон потребовал самых решительных мер в Китае. Войскам и флоту средства мы дадим. Все основное у Элгина есть.

Граф сам прекрасно понимает, что на этот раз не следует проявлять миролюбие. Он очень уязвлен и за себя и за брата Брюса. Теперь он даже в глазах китайцев прав, тем более в их глазах любые его поступки будут оправданы.

Премьер всегда понимал, как бы решительно ни приходилось действовать, что в Китае у Британии самые обширные торговые интересы. Все это даже больше в интересах китайцев, чем англичан. Поэтому любое их намерение должно быть рассмотрено со всей присущей англичанам благоразумностью, сохраняя корни гигантского дерева Китая, выращенного искуснейшими садовниками, пересадившими это дерево в свое время ветвями в землю, а корнями вверх. На этом многотысячелетнем перевернутом дереве глупость и мудрость, как красные и белые цветы, цветут совместно от одного и того же корня на всех ветвях. Русский император, как и королева Виктория, может ничего не знать об этих пяти баронах. Это все маленькие, пенсовые хитрости сторон. Путятин с его ортодоксальной исповедью веры и двурушничеством сам не знает: Европа или Азия? Не будем докапываться.

Пальмерстон настаивал, что самые новые сведения, полученные через Берлин на днях, могут быть достоверны. Они исходят от одного из пяти баронов, которых так и не послали на войну в Китай. Элгин, зная премьер-министра, при всем уважении к нему, допускал, что это второе сообщение секретных агентов из Петербурга о причастности баронов к сражению у Дагу могло быть сфабриковано по его же собственному желанию, чтобы не мешать развитию мировой торговли излишними политическими осложнениями. Конфликт армий был в свое время, но теперь конфликт не нужен, даже если есть основательный повод. Войны стали дорогие. Обе стороны должны не допустить огласки дела и проявить сдержанность. Об этом осторожно упомянуто достаточно прозрачными намеками в Петербург Горчакову, который прекрасно знал, что его сибирские чиновники могут доходить до крайней степени самовольства в озлоблении на весь свет, сидя у себя, как на обледенелых реях.

Еще известно, что Муравьев в это лето описывал южные гавани Приморья, и там всюду движутся через леса и по рекам русские экспедиции. Независимо от пяти баронов, конечно, русские войска помогли китайцам разгромить нашу эскадру у крепости Дагу. Пальмерстон не хочет раздувать дела. Не в его интересах. Напротив, все надо приглушить. Но как мил был Константин Николаевич в те летние дни, когда наша эскадра, побитая, с простреленными кораблями, плелась вдоль берегов Китая к югу, в свое логово, как раненый зверь! А Ее Величество проявило столько ласки, она так радушно принимала своего русского родственника. Пальмерстон, встречаясь с ним, подозревал, что если разговор так радушен и приятен, то за ним скрывается русский обман. Только он один оставался настороже, хотя и поддался очарованию Великого князя, конечно, еще и делая вид, что поддается очарованию.

Где самое уязвимое место России? Польша. Когда Польша заволнуется, из головы либерального царя вылетят все намерения, а руки протянутся к Китаю. Если борьба затянется и дело пойдет, то кто сможет спасти положение? Удастся ли совместить пролитие крови с уступками либералам? Без ответа парламентаризма правители России прибегнут к своим средствам, испытанным еще московскими царями. Пальмерстон сам либерал, он знал все оттенки и ноты либерализма и умел играть на этом инструменте. Кто же самый яркий из либералов России? Тому и будет поручено дело, в надежде, что благородство победит после того, как войска мятежников будут подавлены. Меньше всего Пальмерстон желал бы освободить Польшу. Он хотел бы еще большего ее угнетения. Этот козырь будет нужным поколениям политиков на острове. Ах, как кстати всегда Польша! Из-за нее русские откажутся от сближения с Америкой на Аляске и на океане.

Премьер убежден, что в мире все время должна быть опасность, грозящая Великобритании, и чем грозней она будет представлена для его народа, тем крепче он будет объединен с правительством и легче и отзывчивей станет к его призывам. Для этой вечной опасности нам и нужна Россия.

Такие люди, как Сибирцев — залог развития России будущего. Это человек будущей России, которую уже не надо будет спасать от тирании, где нам нечего будет делать с нашей борьбой за права человека. Его деятельность надо оборвать. Смит должен смелее взять в свои руки дела отношений с Россией.

— Я уже стар и скоро могу уйти, — обратился Пальмерстон к Смиту. — Но я оставлю систему политики в наследство правительству и парламентским партиям, как стержень, как направление и методику борьбы против России, и политика меняться не будет и после меня. Вы молодой человек, вы должны пережить меня и сохранить нашу политику в Китае и Японии. У вас будущее. Быть всегда такими же в политике с Россией. Это закон на века, сразу же уравновесить ее гуманные реформы и ее развитие каким-то таким странным делом, чтобы весь мир ахнул вдруг, увидев страшную оборотную сторону, понял бы, что у русских руки в крови, что все их стремления к реформам — ложь, ширма, и отвернулся от них. А сейчас Константин с его реформами очень расположил к себе весь образованный мир. Америка в восторге от России на Дальнем Востоке и ищет с ней союза, контактов, торговли. Действуют уже теперь заодно.

Смит внимательно слушал.

— Вы что-то знаете о Сибирцеве? — вдруг спросил Пальмерстон.

— Сибирцев — сторонник связей России с Америкой. Он даже во время войны был связан с американскими банкирами в Гонконге и через них вел переписку с Петербургом, сидя у нас в плену.

— Ах, как спешат нас опередить янки, — заметил Пальмерстон.

— Да, и тем временем вывез невесту из семьи губернатора! — продолжил Смит. — Он много чего наделал, этот русский, сидя у нас в плену, пользуясь нашими свободными учреждениями и правами, нашим гуманизмом и цивилизованностью. Мог бы английский офицер в русском плену сделать сотую долю того, что сделал Сибирцев? При их полицейщине, самодовольстве, которому сочувствует и подражает их темный, глупый, запуганный русский народ, слепо верящий во все то, что вдалбливает ему в головы правительство. Даже сейчас они ловко пользуются нашими свободными учреждениями. Мы отплатили бы им той же монетой.

— Так вы полагаете, что у крепости Дагу на батареях сражались русские?

— Да, сначала об этом были слухи, а потом и наши уверяли, что своими ушами слышали русские команды на фортах.

Я все еще сомневался, мне нужны были доказательства, пока наши моряки, которые после боя оставались с ведома китайцев на реке для подъема одной из наших потопленных gunboats[70], сами не увидели своими глазами живого Сибирцева на фортах Дагу. Его опознали. Его многие знают. Своей женитьбой он получил широкую известность в нашем флоте, в Китае и в колониях.

— Хороший свадебный подарок он преподнес в Дагу своему тестю!

— Офицеры и матросы подымали канонерки, и наши матросы первыми узнали Сибирцева. Офицеры с ним разговаривали. «Здорово вы нас угостили, — сказал ему один из моих офицеров, показывая на разломанное судно, которое с большим трудом мы подымали. — Видите, что вы наделали!» Сибирцев смутился. Конечно, он все это устроил только по приказу своих и знал, на что шел, когда после всего происшедшего пришел на место, где велись спасательные работы, и вдобавок с лицемерным участием предложил помощь.

— Была помощь принята?

— Нет, наши офицеры поблагодарили, но отказались под предлогом того, что главное уже сделано и все шло к концу. Они в самом деле подняли судно и увели его на буксире, когда русские зачем-то еще оставались в заливе. Американцы тоже предложили нам помочь поднять судно, но им тоже отказали. Американцы тоже остались в заливе.

— Как вы сохранили наблюдение?

— Там наблюдать за русскими оставлены надежные, преданные нам китайцы. Они доставят нам все сведения о дальнейших действиях русских. Мне кажется, что русский посол Муравьев прибыл осмотреть место боя, наградить и ободрить участников, узнать об их судьбе, а потом он, по-видимому, едет в Пекин. Туда же отправляется и американский посол Вард… Нам дали сведения, что Вард ждет со дня на день разрешения из Пекина на проезд в столицу. Русские действуют с ними почти одинаково и в согласии. Но узнать более подробно о русских намерениях через друзей-янки мне не удалось. Русские и их кормили волшебными сказками, что не имеют к делу никакого отношения и ждут какого-то известия из Пекина, что мало вероятно, так как у них посол в Пекине, они теперь уже ездят через Китай беспрепятственно во все стороны.

— Надо же, ходят свободно по всему Китаю, в его любой уголок!

Разгром наш под Дагу — дело рук Сибирцева. Это осуществил он. Но убирать его надо не за это. Смит решил, что уберут Сибирцева сами китайцы или, может быть, маньчжуры, которым он доставил ложные сведения. Английские руки должны быть и тут чисты. Разработка новых методов разведки должна быть тайной. Свалить все на варварство китайцев и выразить русским величайшее соболезнование и сочувствие.

В Шанхае русский шпион — американский консул Палингхэм. За ним и за теми русскими делами там прекрасно наблюдал наш посол Резерфорд Олкок[71]. Он даже давал секретные сведения Путятину и заслужил доверие русских.

Пальмерстон снова обратился к Смиту:

— Олкок сейчас назначен послом в Японию, и вы должны взять на себя его дела. Круг вашей деятельности расширяется. Вы получаете повышение и займете в ваши молодые годы новое положение. За сбором «интеллидженс» — огромное будущее в будущем мире политики. Вы молоды, хотя вы и старше Сибирцева. Он ваш соперник, и для успеха вашего дела вы должны это знать и помнить, что он всю жизнь будет вам мешать и будет вам связывать руки. Я надеюсь на вашу изобретательность. Русские энергично изучают все, что мы предпринимаем в Китае. Вы правы, что следили за Сибирцевым. Он весьма опасен. Но теперь заключен мир, и мы не можем взять его без улик. А улик он вам не даст. Но с русским шпионом надо быть беспощадным. Довольно давать им повод околпачивать общество свободы… Сибирцев знает языки. Сейчас он в Лондоне, тут его нельзя трогать. Он нам не нужен и не опасен, пока не появится в Китае. Китайцы — коварный народ, а он им доверяет, судя по вашим словам.

«Что желал сказать лорд Пальмерстон?» — подумал Смит.

— Мы знаем его учителя Путятина, опытного атташе, — продолжал Пальмерстон. — Он также не дает нам улик, мы не можем придраться к нему. Он так же, как и молодой Сибирцев, женат на дочери нашего виднейшего военно-морского чиновника в адмиралтействе, который вне всяких подозрений. Сибирцев на этом пути по указанию Путятина. Женитьба на англичанке! Ах, эти русские моряки!

— Да. Путятин способствовал их браку, он одобрял и поддерживал Сибирцева в его желании жениться на англичанке.

— Это древнее изобретение шпионов. Русские тут пороха не выдумали.

Смит с замечательной точностью, по датам и по фактам изложил все, что знал, о пребывании Сибирцева в Тяньцзине, где в 1858 году произошло заключение трактатов. По всем сведениям, Путятин сам шпионил через китайцев там и до сражения. А после Тяньцзиня он сразу явился в Гонконг. Он, как это говорится у русских, «насобачил» молодого офицера, который был сердцеедом и не просто знаком с Энн Боуринг, когда сидел у англичан в плену.

Смит говорил не о предположениях и догадках, он располагал верными сведениями.

— Из ваших слов можно понять, — заметил Пальмерстон, — что в Гонконге русские так опутали губернатора, что он сам, по сути, способствует их шпионам.

Путятин — атташе, имеет дипломатический статус. Но Путятин стар, у него все в прошлом. Он и не знает новых изобретений, мало сведущ в науках, которые на службе у наших военных моряков и артиллеристов. А Сибирцев молод, все знает, он очень опытен, он понимает в машинах, знает китайский и японский языки, женат на англичанке, но у него нет статуса неприкосновенности. Однако он осторожен. Это стреляный воробей.

— Однажды он во время войны сидел у меня под арестом, — сказал Смит.

— Сколько дней?

— Четыре часа.

Пальмерстон расхохотался, упал в огромное кресло, похожее на груду кожаных подушек, и вытянул ноги. Разве без этого нельзя было обойтись? Смит смутился. Продержи он месяц или неделю Сибирцева под арестом, Боуринг был бы скомпрометирован. Но факт ареста все же был, и Сибирцева тогда убрали из Гонконга. А он явился снова и стал действовать нахально и назойливо. Вдруг было объявлено о его срочной женитьбе.

— Он встречал меня весело, как друга. Был счастлив, что женится на любимой, — вспомнил Смит.

— Да, веселая дружественность — излюбленный прием умелых и образованных шпионов.

— Я сразу обратил на него внимание, заметив его в клубе в Гонконге на заседании Азиатского общества, где одному из пленных товарищей Сибирцева, знающему китайский и японский языки, нами было разрешено по желанию Джона Боуринга сделать доклад о Китае.

— Как имя его товарища?

— Осип Антонович Гошкевич.

— Где он сейчас?

— Он ученый, составил русско-японский словарь. А сейчас он консул России в Японии.

— Б каком городе?

— В Хакодате.

Как эта безграмотная страна умеет собирать образованных людей для шпионажа! Как они направили на наши цели таких шпионов? Русские шпионы при дворе! Принц Альберт — русский шпион. Джон Боуринг — русский шпион. Путятин — русский шпион. Только отец жены Путятина не шпион. «Он обо всех своих тайнах с русскими сообщает правительству», — подумал премьер и затронул другую, волновавшую его проблему.

— А что же делает у нас в Лондоне польская эмиграция? Они взирают на империю, придавившую их народ, сами отлично чувствуя себя на наших хлебах.

— Мы не имеем влияния на польских эмигрантов. — сказал Смит.

— Давно ли так? — с холодной презрительностью спросил премьер.

— Так было всегда, — ответил Смит. — Эмиграция не зависит от нашего общественного мнения. А поляки — торговый народ, даже аристократы.

— Мы им платим. У нас есть среди них свои люди, — возразил Пальмерстон. — Надо их оживить. В России нужно сокрушать все либеральное и все проявления человеколюбия. Передовых государственных деятелей, террористов и нигилистов затравят реакционеры, которым мы должны только подсказывать. У поляков, как у нас и во Франции, созданы сильные общества, которые не оставляют мысли завоевать свободу. Поляки красноречивы, пылки и, увлекаясь декларациями, чувствуют себя вполне достойно. Все эти их общества — это не дело, а забава, это пустая польская говорильня. Там очень сухо… Но поднесите огонек, и вы увидите, что дрова наполовину сырые. Их надо научить и убедить. Освобождение крестьян в России разожжет польские амбиции — и тут они не выдержат. Момент будет подходящий. Они захотят во всем и везде быть впереди, служа вольной свободе, но им еще трудно взяться, пламя надо разжигать не среди болтунов в эмиграции, а в самой России, где поляки есть, и все всегда недовольны… И придется воспользоваться их темпераментом и желанием показать себя европейцами. Как только в России начнется освобождение крестьян, надо сразу уравновесить это, поднять восстание поляков, показать, что Россия тиранической была и остается. Польшу зальют кровью за это, и равновесие будет восстановлено. У нас есть надежные опытные враги России, которые знают ее, изучают и отлично улавливают момент, как только Россия оправляется. Они указывают, куда и какой удар нанести. Крестьянское освобождение надо уравновесить польской кровью, весь мир придет в ужас, и Россия опять станет деспотом, тем, чем мы должны ее видеть, держать ее как силу зла. Каждое послабление, каждая реформа, чтобы тут же были использованы. Как только там откроют какую-то возможность, надо народы или личности побуждать к яростным действиям, так как новый закон будет защищать их личность от произвола. Невольно новые законы отменят. Тех, кто бунтовал, посадят в крепость, сотрут с лица земли, деспотизм восстановится, и снова мы будем писать протесты, упрекать Россию за деспотизм, говорить, что эта страна иначе жить не может, народ любит палку, а насилие, острог и побои — его любимые отдушины. Ввергнув их в грязь тирании, мы лишим их возможности избирательного права, прав вообще. И закричим на весь мир о нашей борьбе за права человека после реставрации тирании у них. В противном случае может быть что-то ужасное. Если русские обучатся грамоте, если у них вырастут учителя, мастера своего дела, если они сумеют обрести права и, что еще ужаснее, привыкнут к ним и сумеют ими пользоваться, это будет гигантская мощь, единая мощь. А мы? А если будут восстания, если мы поддержим террор, то всем будет видно, что при тирании никакого террора не было. А теперь дали народу права — начались восстания, непослушания, убийства. Мы поддержим вечную репутацию русского народа, что он глуп, раболепен, не годен к парламентской системе, и этому народу никаких прав давать нельзя. Именно его бесправие даст тогда нашей прессе прекрасный повод для борьбы за освобождение России и за права человека. Революционная общественность и террор там развиваются сами по себе и без нас. Нам надо этим воспользоваться, но никогда не позволять совершать там такую революцию, которая преобразила бы народ. Если русские крестьяне терпеливы и ничего не понимают, на наше счастье, в России есть угнетенные поляки, чью историю Петербург украсил цепью виселиц, и еще — евреи, древняя, вновь оживающая нация, во всем ограниченная в России. Современная Англия во многом создана тремя евреями: Ротшильдом, лидером будущего Дизраэли и основателем Национальной галереи Ангерштейном. Они противопоставили свое значение и пользу бесправию русских евреев. Но евреи не могут там восстать. А поляки могут. Пора действовать. К тому времени, когда манифест об освобождении крестьян будет прочитан в церквах по всей России, польское восстание назреет.

Пальмерстон, как старый актер или циркач, выходя на сцену, необычайно воодушевлялся.

— Со временем мы сможем жить с Россией в мире. Полагаю, что всегда фанатично справедливое и дальнозоркое меньшинство сумеет увлечь за собой народ. В этом случае нужен парламент и свободные выборы. Каждый из этих институтов — палка о двух концах, и надо знать, когда и как этими рычагами воспользоваться. А русской эмиграции здесь, в Англии, нельзя разрешать пускать корни. Мы всегда будем стараться, чтобы у русской революционной эмиграции в Англии не было потомства. У нас в этом есть пособники.

— Как бы эти пособники не вымарали нас самих, — заметил Смит.

Пальмерстон подвел собеседника к зеркалу, и оба увидели свои модные стройные фигуры.

— Дорогой мой, я сумел повернуть мнение целого народа и добиться того, что народ демократической страны, страны свободы и прав проголосовал за войну в Крыму, фактически за турок-магометан. И мы там еще не довели дело до конца.

— А если кто-нибудь все это поймет и опубликует в России?

— Нет, Россия слишком огромная страна, чтобы испытывать устойчивую ненависть к нам. Мы — другое дело. Отними у нас колонии, что будет с нами? А они даже сохранят уважение к нам. Имена Диккенса, королевы Виктории, Роберта Оуэна[72] для многих русских имеют значение. Имя Оуэна они используют как свое убежище при подготовке к революции. Я не жду от России кровавой мести. Это не такой народ. Это не турки и не кавказцы с их обычаями кровавой мести. Они порядочны и гуманны. Однако русским порядочным людям нельзя давать дороги, а надо давать помощь русским негодяям, создавать им имена. Надо им дать место в истории, как характерным личностям. Немцы на русской службе наши союзники. Хотя потенциально — враги. Они не признаются самим себе, что они немцы более, чем русские. Мою политику, ее принципы будут помнить на этом острове. Мой противник, молодой лидер Дизраэли, я уверен, разовьет эту политику еще более и станет одним из столпов Великобритании.

Смит был реабилитирован. Он не зря вел службу разведки в Китае. Через несколько дней Смит был повышен. Теперь его чин равен полковнику и капитану 1-го ранга. Он в таком положении может быть и в морском, и в армейском мундире. Смит, как офицер колониальной службы, отвыкший от интриг на «Большой Опухоли»[73], как в простонародье зовут Лондон, выехал в Гонконг.

Подготовка в Англии к новой войне с Китаем уже ни для кого не секрет. Об этом печаталось в Европе во всех газетах по сведениям от самих англичан. До некоторой степени это оказалось неожиданной новостью для Великого князя Константина. Когда он уезжал из Англии, там не было заметно никаких признаков тревоги. Тогда там еще не успели получить подробных известий о том, что произошло в Китае. Неприятно было для Константина Николаевича, что разгром англичан совпал с российской деятельностью в Приморье, вблизи происходящих сражений, и что, сопоставляя эти два события, многие склонны полагать, что оба они — дело наших рук.

В Петербурге Константин получил бумаги от Муравьева из Иркутска, отчет его экспедиции, от Игнатьева из Китая, оттуда же — из духовной миссии. Положение стало обрисовываться ясней, как берега бухты, проступающие, когда туман рассеивается.

Муравьев открыл гавань, установил пост и назвал его Владивосток. Это он изложил в присланных бумагах. Видимо, этим названием он объясняет гораздо больше, чем деловыми бумагами.

Константин подробно ознакомился с рапортами Муравьева. С востока присланы карты описей. Ни единого высочайшего имени на картах Дальнего Востока. Но суть не в этом. Поздней осенью Муравьев прибыл в столицу. Он рассказывал в подробностях о событиях в Китае и Японии. Объяснял ход описей и открытий. Говорил о будущем приморских гаваней. Занимать их будем летом. Какая же из них лучшая? Какой отдать предпочтение? Где главный порт?

На карте написано: «Владивосток». Этим все сказано. Муравьев выбрал. Но в подробности вдаваться не может. Он не моряк и про морские достоинства бухт не должен слишком распространяться. Заговорили, как ставить посты в новых бухтах.

— Англичане не будут нам препятствовать, — сказал Константин. — Я встречался с Пальмерстоном и сказал ему, что гавани наши. Войны с Англией из-за южных гаваней не будет.

— Ваше Высочество, — не в силах сдержаться, Муравьев встал и заговорил горячо, — война уже идет! И она не сегодня началась. Если нет пальбы пушек, потопления кораблей, убитых и раненых, то это не значит, что войны нет. Она идет давно. Неужели я посмел бы сказать, что войны нет, если известно, что полуостров, на окраине которого находится пост Владивосток, назван не мной, а адмиралом Сеймуром в честь принца Альберта. Не впустую же они назвали огромный залив именем Виктории. Они этими именами не бросаются зря. Эти два имени — якоря их могущества, прибывающего в эти годы и заявляющего свои права на будущее. Мы вовремя поспели с описью, до ледостава я оставил там два судна. Сибирцев был в Пекине, виделся там с Игнатьевым. Из Петербурга я посылаю Сибирцева в Лондон, чтобы он пожил там.

— Что же в Китае? — спросил Константин.

Муравьев рассказал о событиях, о боях у фортов Дагу. Предстояла длительная беседа, похоже, она займет не один день. Прочитаны регистры Игнатьева, письма духовной миссии, отчет Сибирцева о Пекине. Все сведения, идущие с востока, говорят о том, что там все напряжено, что там уже идет война. Константин кое-что уже знал, часть сведений застала его в Лондоне.

В январе в Петербурге ударили морозы в двадцать градусов по Реомюру[74], и многие государственные деятели и высочайшие особы не выходили на улицу.

— Эк они разнежились. — думал Алексей Николаевич, подъезжая к Мраморному дворцу и готовясь к беседе с Великим князем. — Как же они будут нашей Сибирью управлять, не смея в нее носа показать? Им бы не в Сибирь, а в Неаполь или на Кавказ.

Константин мог бы пример подать: плавал в разных морях и широтах, неужели и он никогда не доберется до новых портов и не увидит Приморья, где можно создать свою «изящнейшую точку», как у британцев на Вайте?

За последнее время взгляды Сибирцева стали резко меняться, он становился злей и решительней. Он по-прежнему горячо любил государя Александра Николаевича за его вид, воинскую храбрость, за реформы, на которые он готов, за быстрый и умелый выход из войны, за нежелание зря губить и уничтожать народ. Он не мямлил. Но чем более Англия вовлекалась в свою новую жизнь на востоке, тем более находил он, что будущее там было несовместимо с поступками бюрократической системы общества.

9 января I860 г. Константин сделал запись в своем дневнике:

«21 градус мороза. Вдруг депеша от Горчакова, что в 12 часов Амурский комитет у Саши для очень большого обсуждения бумаг Муравьева и Игнатьева.

Горчаков не желает занимать гавани Приморья. На это требуются деньги. А наш бюджет известен. Он противник затрат на Сибирь. Говорит, что никогда территории на востоке не будут нам нужны. Горчаков стремится к устойчивым отношениям с европейскими государствами. Не желает выходить из тесных связей с Европой, вводить Россию в новый круг. Саша резко сказал, что это даст России, и Горчакову передали, что царь недоволен.

Я сделал предложение… вследствие своего разговора с Лихачевым… Это Горчакову очень не понравилось, и он этому всячески мешал… Саша поддержал мою мысль… У Виктории королевская власть и сильное влияние. У Саши самодержавие. Он отвечает сам за все.

Решено Игнатьеву выехать из Пекина, но не в Россию, а на наши эскадры, чтобы наблюдать за англичанами и французами и повторить роль Путятина. Отдать в его распоряжение сибирскую флотилию, усилить ее „Светланой“ из Средиземного моря. Приказ двинуться через Суэц. Переговорить о границе, в случае вероятности их неуспеха в Пекине передать сибирскому начальству на границе. Моя мысль убедила. Горчаков уверяет, что покоряется и не сердится. Европейский политик, он видит Германию будущего, Италию объединенную, европейские революции, всю кутерьму европейской дипломатии и придворных дел, запуган своими совершенными знаниями до того, что готов пугать, угрожать, интриговать; он впутался в европейскую драку и не выпутается, и он за Сашу терпит и ничего больше знать не хочет».

— Очень трудно обживать Сибирь, не бывая в Европе, — сказал Николай Николаевич. — Не отдыхая здесь, нельзя набраться мыслей для переустройства России! Не правда ли, Алексей Николаевич?

Все расселись в плетеных креслах. Французы проходили мимо, и все здоровались или хотя бы улыбались.

Жаркий день в Ницце на исходе. Николай Николаевич с Екатериной Николаевной и Алексей Николаевич с Энн пришли в кафе. Столики и теплые кресла расставлены под тентом на тротуаре.

Легкая, вкусная еда, и, как ни странно, эта прекрасная вкусная еда дешева, как и по всей Франции, а в этих маленьких кафе очень просто и уютно, хорошо чувствуешь себя. Боже, какой прекрасный отдых! Столько тепла, столько вежливой сердечности окружающих и между собой, а к нам, русским, особенно, хотя мы тут и редки. С нами воевали, а нет и тени хвастовства победы или зла.

Все они — хозяева, в глубине души жестковаты, жизнь их напряженная, как и всюду в Европе. Но как они владеют собой, как умело и искренне вежливы, как отзывчивы! И собаки у них вежливые, не как в Англии.

И в Париже, и на берегу Средиземного моря характер людей и жизни сохраняется одинаково. Ночлег экипажи, как всюду. Еда, конечно, стоит, но стоит немного. И не так много денег уходит в Европе. Русские не умеют жить заграницей и не знают, как можно здесь просто жить.

Могли бы Николай Николаевич с супругой вот так посидеть в Иркутске или даже в Петербурге в кафе с Алексеем и как равные, как молодые товарищи, беседовать? От этой простоты, от благожелательности окружающих, при отсутствии подозрительных взоров, зависти недовольных бородатых физиономий тех, кто не умеет своими руками ничего делать, а пытается одним языкоблудием создать новый мир, на душе становится теплее.

За эти салаты из персиков с помидорами, апельсинами, залитые оливковым маслом, и артишоки хозяева получат гроши, как и за бутылку дешевого легкого, как сок, но, видимо, свежего вина, и не за эти гроши они любезны. Они не глянут на вас с заспанной, сытой, ленивой мордой, на которой читается вопрос: что это, вы, господа, обнищали, подороже-то ничего заказать не придумали, жрете впроголодь, вам бы сейчас…

Эта атмосфера человечности, без гвоздем сидящих в голове мировых проблем, которых тут нет, и они не нужны, дорога сердцу, здесь отдыхаешь.

Вечером после купанья за сигарами, фруктами и шампанским опять сошлись.

— Где купаться в Иркутске? Я люблю плавать, хотя мне. Алексей, далеко до вас, — сказал Николай Николаевич.

— А, не слушайте его, — сказала Екатерина Николаевна. — Николай Николаевич неплохой пловец.

— Почему у нас говорят, будто французы убеждены, что англичане плохие любовники? — спросила Энн у Екатерины Николаевны. Женщины засмеялись, не объясняясь на эту тему.

Через неделю, уже в Париже. Николай Николаевич сидел в клубе с Алексеем Николаевичем.

— Я хотел бы послать вас весной в Китай через Монголию с особым поручением, — начал Муравьев.

— Не лучше ли из Владивостока? Ведь вы займете его нынче.

— Да, вопрос решен.

— Через знаменитый Хунгун? Я бы начал с Пекина…

— У меня есть талисман-пропуск. По неотложному делу пошлите с этим пропуском человека в Пекин. На нем подпись.

— Я бы хотел видеть и изучить его.

— Да, я всегда чувствовал в вас ученого. Этот талисман предоставляю вам. Вы опасаетесь, нет ли тут провокации? Решать будем в России. Но так не хочется возвращаться к тому, что за все время путешествия по Франции все же сидит в моей голове гвоздем. А пока полюбуемся этими розами, домиками в садах.

А в Приморье восходит солнце, когда здесь, в Париже, смеркается и на бульварах так много прохожих. Люди занимают себя игрой в шашки и в шахматы, проводят время в кафе и клубах за стаканом бесплатного вина на все праздники и именины.

Тем не менее мысли Николая Николаевича опять возвращаются к Дальнему Востоку.

— Наша цель — предупредить правительство страны-соседа, что мы не желаем катастрофы, превращения ее в колонию. Вы сделаете это лучше Игнатьева, уже по одному тому, что ваши сведения свежее. Скажете, что вы были со мной в Англии и Франции, знаете, что происходит и что ждет Китай, чтобы они уступили в том, в чем не уступить нельзя перед всем миром. Это упрямство подозрительно трусливой замкнутостью. Не мне вас учить. Вы все знаете. Прежние подозрения с вас уже сняты.

— Вы говорили в Петербурге об условиях освобождения крестьян? — поинтересовался Алексей.

— Да, конечно.

— Но слишком большой ваш интерес, видимо, вызвал настороженность…

В чем дело, почему Муравьев, генерал-губернатор Восточной Сибири, где нет крепостного права, и его любимец Сибирцев все время говорят об освобождении и реформах?

Муравьев не стал возражать.

— Когда-нибудь мы им скажем. Я скажу. Мы стремимся и действуем, но не ради приобретения, а ради создания основы будущего огромного республиканского государства. Но занять порты, открыть морские дороги — это одно. Это все надо заселить нашим народом. Но гнать их туда нельзя. На это люди должны решиться сами. Для этого должно пройти время, чтобы они осмелели и привыкли к новому положению с развязанными руками.

— Им много времени не потребуется. Они живо сообразят, что могут обрести все, что желают, и ездить в Восточную Сибирь и в Русскую Америку, а про настоящую Америку, может быть, и не слыхали. Уже и сейчас молва пошла, что открыт Зеленый Клин, — подхватил Алексей Николаевич.

— Так ваши доводы такие же, как и у меня. Но интерес к Владивостоку не надо обнаруживать со всей силой молодости. А то пойдет молва: скажут, что у Муравьева на уме, то у Сибирцева на языке.