Читателю известен цикл романов Николая Задорнова, посвященный заключению первого в истории страны русско-японского договора. В новом романе Н. Задорнов продолжает разговор об истории взаимоотношений России с дальневосточными соседями. В центре внимания автора и его героев — Китай. Здесь столкнулись интересы России, ближайшего дружески настроенного соседа, и колониалистские притязания западных держав, в первую очередь «владычицы морей» — Англии.
1.0 — создание файла
2.0 — структура разделов, обложка, точки, запятые, кавычки, исправление ошибок, примечания (Æ)
Суровый был ей дан учитель в науке славы…
Облака над морем и над берегом, разорванные ветром, шли белыми горами с плоскими днищами в один уровень, затененными до грозовой сини. В просветах проглядывала озерная голубизна. Солнце прикрыто, видимость в такую погоду отличная, словно умелый фотограф, задернув кое-где сукнами стеклянную крышу мастерской, заполнил ее ровным светом.
И душевная видимость сегодня отличная у лейтенанта Алексея Сибирцева, стоявшего у борта госпитального судна, шедшего из Южной Африки, ясней наблюдаешь в себе при этой прохладной погоде. Казалось бы, уже здоров, а выздоровление, видимо, продолжается. С заключением мира чувствуешь себя свободней. Алексей, как и все его спутники и товарищи, взят был в плен, но потом не считался пленным. Офицеры и экипаж погибшего в Японии фрегата «Диана» были задержаны в море, когда возвращались на немецком бриге. Они оказались потом в Гонконге[1]. За минувший год судьба разбросала всех кого куда. Алексей возвращался в одиночестве с надеждой, что скоро попадет домой, оживал после тяжкой болезни; дома стены лечат. Временами он чувствовал себя как маленький мальчик, соскучившийся по папе с мамой и по своему углу. Вера ждет ли, помнит ли? Ведь когда он уходил, она была почти ребенком, два года от нее не получал писем. Вера выросла, ей скоро девятнадцать. Признаем ли, понравимся ли друг другу? Чем ближе север, тем горячее рвется сердце.
А время идет медленно, и медленно катятся волны моря. Да, и до этого условия были сносные, грех жаловаться, не как у многих других. Про Алексея говорят товарищи, что он в рубашке родился. А болезнь все же была очень тяжелая; холера не шутка.
Долго тянулась волнистая синева берега в белых обрывах, как в солонцах. Проступали готические силуэты церковных башен, крыши ферм, стали разглядываться каменные изгороди. Ветер, сырость, прохлада. После тропиков все походит на петербургскую Россию.
Тускнеет прозелень волн, спокойней светит солнце во внезапно очистившемся небе, в сером по-северному море все больше судов и лодок. Идут они и идут, со всего света, сбиваясь у входов в порты. Такое иногда бывает, когда кончается полоса штормов, ветры разгоняют остатки ненастий и воздух обретает чистоту. Свой привычный климат.
Кажется, что до Петербурга — рукой подать. Там, под столицей на заводе, ждут родители. Чувствует ли Вера мое приближение? Ветер с севера веет и веет ее девичьей нежностью.
Алексей уверен, что закалился, возмужал, стал старше и уж не юность манит его, чем взрослей Вера теперь, тем лучше. А если отец спросит: что видел, чему научился? Мама смолчит, обижаясь за сына, неприятны ей будут намеки. Чему же учиться? Мы свое знаем и готовы умереть за веру, царя и отечество. Как в песне поется: «По твоим горам Балканским разнеслась слава о нас».
Подходим к маяку на островке. Алексей помнит это место. Перед островком большая мель, видно ее по мелкой рябой волне со всплесками; есть на карте, названа Лошадиным хвостом — Horse Tail. Тут есть и Dean Tail — то есть Фалда или Пола Настоятеля Собора, и Dean Elbow — Локоть Декана или Епископа. Кое-где буи, обсыхающие банки, островки. У одного стоит груженая баржа, и с нее сбрасывают камень в воду.
Когда мичманом уходил на «Диане» из Кронштадта, товарищей провожали жены и невесты с цветами и поцелуями, и матросов провожали жены с детьми и юные нежные подруги жизни в платочках с младенцами на руках, обреченные на бесконечную разлуку и нищенство в общих бараках, на долю матросок; яркой простонародной толпой стояли они по стенке гавани поодаль от офицерского общества. А Вера ребенок, постеснялась приехать к отвалу корабля. В Петербурге на бульваре подарила незабудки, поцеловала, разволновалась и сказала: «Я буду ждать!» Этого было достаточно, чтобы долго Алексей чувствовал себя счастливым. Письма пришли на сибирские порты в устье Амура через год, писала, что ждет и будет ждать, чувствовалась ее вера в него, как в идеал. В письмах становилась смелей и старше. Прошло еще почти два года. Временами отходила в глубокую даль, слишком сильны были новые впечатления, и только в глубине сердца оставалась о ней устойчивая память. И надежда, что она юна и чиста и верно сохранит все наши душевные драгоценности; сам он образумится, вернется, и все будет как прежде. Теперь он шел к ней.
Тяжелые муки принял в болезни после трудов, наслаждений, утех, веселья и успехов в Японии, словно в наказанье божье. И в Гонконге. Заболел холерой на переходе оттуда. Долго лежал на корабле, был при смерти и спасен любовью товарищей и аккуратностью лекарей. Их жесткий педантизм и порядок обернулись пользой и участием к молодому пленнику.
Потом лечился в Африке на Капском мысу, в умеренном климате.
Казалось бы, теперь все хорошо, но неприятное чувство нет-нет да шевельнется.
И вдруг горячий стыд охватил Алексея. Ведь он не мальчик, соскучившийся по дому, а, несмотря на двадцать два года, бывалый моряк, поживший в разных странах и, по циничному выражению французских офицеров, колониальных прожигателей жизни, «питавшийся» там «местными продуктами».
Сибирцев отпрянул от борта, прошелся по палубе и, бессознательно, желая переменить вид перед глазами и настроение, ушел на корму.
Выйдя из-под тента, натянутого еще в тропиках, он увидел зелено-голубую даль моря в солнце; там было тепло, заманчиво, там была пройденная Атлантика.
Там были не просто «местные продукты». Сверстницы Алексея оказывались не безропотными и бесправными созданиями. Энн Боуринг была дочерью губернатора Гонконга.
Алексей жил среди разных народов, но с одинаково прочными нервами. Такими были и их женщины.
Но нужно переломить себя, взять в руки. Все забыть.
А пройденная Атлантика посылала привет, напоминала, что еще не все кончено, что еще с океаном рано прощаться, что где-то там, еще дальше, в южных морях, цветущие города на островах, где Алексея помнят и, может быть, ждут. Да, там был Атлантический океан, а за ним целый мир, и он манил к себе заново, напоминая, что годы прожиты не зря, что молодость еще не прошла, что, так долго и настойчиво набираясь сил и опыта, Алексей лишь готовился к чему-то большему, чего еще сам не мог угадать.
Было не просто увлечение, нельзя легко отбросить. Ах, если бы не сказал «да», отвечая на вопрос Энн, по сути в такой решающий миг, когда означало, что дал слово, равно клятве. Нужны силы, чтобы теперь обрести себя, найтись. Неужели я так раним, что при воспоминании об Энн Боуринг чувствую стрелу в пяте?
Но может ли он забыть ее и вернуться к дням юности? Неужели это лишь инерция, привычка стремиться домой, к заданной цели…
Я обязательно вернусь к себе. Я так решил, возврата к слабостям не будет.
Алексей перешел обратно на старборт и стал смотреть на север. Корабль уже в заливе. Яхты падали остриями парусов на стороны, по всей его сини. Издали подступают форты и стены Портсмутской крепости. Церкви на берегах, мокрые газоны на крепостных валах блестят после дождя яркой зеленью, как шелка. И всюду зелень, леса и парки.
А ведь я подхожу к берегам, где выросла Энн, к стране ее детства и юности. Подплывающий остров напоминал о ней. Форты и стены вставали между Алексеем и Петербургом. Через них еще надо перейти в прямом смысле и образно говоря, тут еще многое придется передумать и перебороть в себе, прежде чем вернешься домой, в свой былой мир.
«Если поплыл на корабле, то уж обратно не вернешься!» — вспомнилась японская пословица.
Тогда был тяжкий день, когда владеть собой и даже отвечать за свои поступки невозможно, я был разбит, раздавлен. Гонконг праздновал победу над Севастополем. Для наших пленных известие было ужасным, ошеломляющим.
Но ведь порядочный человек и в час тяжких испытаний должен таким и остаться.
Энн чуть моложе Алексея. Знакомство началось на докладе в научном обществе. Потом они встречались, чувствуя себя ровесниками. Она не светская неженка, учит китайских детей в школе, говорит на их родном языке, читает иероглифы. Иногда помогала Алексею.
На параде, заметив опечаленного Алексея в толпе ликующих, Энн все поняла в мгновение и, как рыцарь, очертя голову бросилась на выручку. Она увлекла Алексея прочь из толпы и прочь из города. Они ушли на яхте. Она была нежна, как мать, а страсть оказалась так близка.
Энн пожертвовала собой ради его спасения. Верила ли она себе и мне? Она не думала об этом.
Она умело завязала разговор о его сыне в Японии. Цельная, искренняя натура.
Энн отбросила свойственную ей застенчивость, вся в трепете, но преисполненная решимости с жестокой беспощадностью к себе, с какой они воюют, а может быть, и грабят, или спорят… Какая у нее оказалась сила, отчаяние и зрелость.
…Она сказала, что пойдет в Японию и найдет его сына, что для нее в Азии нет ничего невозможного.
Освеженный ветрами морей и любовью, Алексей обрел силу. Горе тому, кто оскорбит эту доверчивость, поэтому, видно, так нехорошо теперь на душе.
Ее отец посол в Китае, губернатор Гонконга, самой богатой и при этом самой злодейской и воровской из всех колоний. Сэру Джону предстоит война, расправа с Китаем. Но он, как казалось Алексею, по-своему гуманен и не похож на злодея, и предстоящее предприятие ему не по душе. Но он решителен. И он уверяет, что слишком оскорблен мандаринами. Может быть, там уже началось. Пока мы шли из Африки, известия о вспыхнувшей войне могли достигнуть Лондона через Суэцкий перешеек и далее по австрийскому телеграфу.
Но больше всего Алексей желал сейчас возвращения домой и хотел бы на все закрыть глаза и все забыть. Время излечит. Казалось бы, уж начали затягиваться душевные раны. Если бы не этот промах. Он дал ей слово! Но промах ли? Может быть, я не мог иначе? Все остальное пусть как было, но сказанная фраза, произнесенное признание. Но разве во фразе дело… Подлость?
Но разве с другими не бывает чего-то подобного? Разве сильные молодые люди в плаваниях не сносят все стойко и терпеливо. И неужели она встретит японку Оюки и найдет моего сына?
Но слова — это только слова. Я не смею придавать им мистического значения. Я должен прислушаться к себе, понять и решить, чего я хочу. А я это знаю. Я рвусь домой. Я должен возвратиться к себе, к Вере, цель моя ясна, и я совладаю с собой. Пусть это сочтется преступлением, но еще большим преступлением было бы решение поступить лишь ради данного слова и этим обмануть и себя и всех.
Очень может быть, Энн поступила не из чувства, а из убеждений. Она проявила высшую степень независимости и риска, желая спасти его. Но потом она спросила: «Могли бы вы жениться на мне?» Это было очень наивно, почти по-детски. Она не обнаружила гордости или разочарования. Уязвленная гордость еще может явиться в ней.
В своей бесчестности я должен притвориться, что поступаю честно? Или честней не перекладывать все на Веру, а сохранить тайну в себе, перебороть ее, справиться самому, как настоящему мужчине. Не прибегать к ее суду, зная, что простит и примет на себя грех и тяжесть, себе на муку.
А на палубах полно: выздоравливающие и здоровые, команда и прислуга, белые, негры, индусы и китайцы.
Подплывает тучный форт со скошенными стенами.
Начинается прилив. Ряды темных амбразур, таящих жерла орудий, оседают, проваливаются, словно прячутся в воду. Атлантический прилив налетает, как шторм, его первая волна бьет в каменную стену с ураганной силой.
Госпитальное судно в кильватере кораблей, давая гудки, входило в пролив, глубоко врезавшийся в холмистые побережья. Форт с заплескавшимися вокруг него волнами ушел за корму. Виден Спитхэдский рейд с военными кораблями. Ничего не скажешь, движение большое, флот хорош. Но защита подходов к этой твердыне не очень крепка. Раненые офицеры, возвращавшиеся домой, уж говорили Алексею, что до сих пор полагались на свои корабли, а не на береговые укрепления, а теперь, после того как видели они Кронштадт и Севастополь, пора все менять, строить батареи на мелях среди моря, прикрыть надежней Портсмутский залив, чтобы вход простреливался. Опасаются своего же недавнего союзника, которого меж собой называют Бонапартом Малым, больше страшиться пока некого. В Гибралтаре брали раненых из Крыма. Офицеры рассказали много новостей. Войска из Балаклавы и Севастополя отправлены в Гонконг и в Индию, там восстание. В Крыму больше неприязни испытывали к союзникам, чем к русским. С Алексеем держались просто, узнали, что плавал на британских кораблях в Китайском море. Нашлись общие знакомые.
При этом, как знал Алексей, долгу своему послужить умеют, в деле оказываются опасными противниками, обнаруживают единство с союзниками. Полагаться на их разногласия нельзя, и нельзя питать никаких иллюзий, как бы благожелательны ни были. Народ привыкший к морским ветрам и устойчивый к переменам погоды. Море их растило и воспитывало веками. Знают, что без опасностей не проживешь. Умеют воевать, знают хорошо оружье. Еще герцог Веллингтон, победитель Наполеона, говорил: «Мы насильно хватаем парней из городского отребья, а превращаем их в образцовых солдат».
Вокруг выздоравливающие из Китая, Индии, Африки, участники подавления индийских смут, зулусской войны. Со многими перезнакомился Алексей, единственный русский среди них.
Есть тут и «цветные» офицеры, по большей части пенджабцы. Есть и пассажиры: царек из Африки, со своей свитой в белых хламидах.
Вчера капитан корабля сказал Алексею, что два года не был дома, не видел жены и детей. Судно мобилизовано на время войны. Теперь опять пойдет на коммерческие линии. Сказал и ушел в сдержанной озабоченности во тьму палубы, в сеющий теплый дождь.
А кораблей все больше. Купцы идут с моря и уходят в плавание. Под флагами разных стран, чаще всего попадается Union Jack, флаг Соединенного Королевства. Американский гигант, как сам Новый Свет, под звездным флагом, сбавляя ход и пыхтя сильной машиной, держит курс в вершину пролива, к коммерческому порту Саутгемптон. Идет при полной загрузке, набит товарами до отказа. Как всегда, военное дело живет у британцев в согласии и соседстве с торговлей.
Брат Джонатан, так называли в Англии американцев, гулко затрубил, приветствуя форты и берега, когда-то выжившие, изгнавшие отсюда его святых предков. Как бас-солист в хоре труб со всего мира. Чем не торговля и промышленная реклама Соединенных Штатов!
Слева по борту — пароход с пушками, стоит на якоре. Справа по борту, за ползущей мимо крепостной стеной, возвышается башня Кафедрала Святой Девы Марии. Там, напротив нее, в улочке, есть таверна, куда якобы захаживал Нельсон. Впрочем, тут во всех портах многие таверны этим заманивают моряков. Когда на «Диане» пришли сюда впервые, то молодежи все казалось очень далеким от Кронштадта и надолго покинутого Петербурга.
Дальше, справа по борту, от низкой арки в крепостной стене отходит и тянется длинный Королевский Мол, как проспект из серого камня, проложенный высоко над волнами. На окончании мола опускаются в море каменные трапы в несколько пролетов, по которым королева во время морских парадов сходит в катер. Строен с запасом, с расчетом на здешние перемены глубин. Волны прилива уже накинулись на каменные лестницы, стали заглатывать их, втянули весь нижний пролет.
Трехпалубные деревянные линейные корабли «лежат» на якорях. Паровые фрегаты стоят борт о борт, в сплошной блеск сливаются их новые стальные орудия.
— Sir… Captain…[2] — сказал матрос, подойдя к Сибирцеву. Зачем-то приглашали наверх, в рубку.
— Посмотрите, идет «Гималайа», — встречая Алексея, сказал моложавый капитан, показывая на море. Сибирцеву подали «шпионские стекла». Алексей увидел в овале бинокля шедший к выходу под парами многомачтовый корабль, набитый людьми, длинный и, право, похожий на Гималайский хребет.
— Гигант и быстроходен. Четыре тысячи тонн и машина тысячу лошадиных сил. Двойной винт. Работал на индийской линии, мобилизован в войну, произвел такое впечатление на адмиралтейство, что купили для перевозки войск.
Опять британцев куда-то везут на войну…
— Есть еще судно «Great Eastern»[3], — продолжал капитан, — чудовище в девятнадцать тысяч тонн. Шесть мачт. Самое большое в мире. Движется одновременно колесами и двумя винтами. Четыре тысячи лошадиных сил. Но оказался неудобен для коммерции, идет пять-шесть узлов, вдвое тише, чем предполагалось.
С Алексеем все дружественны, обращают его внимание на что-нибудь интересное, показывают новинки. Но он не смеет обольщаться. И не только потому, что по неписаному уставу он обязан соблюдать сдержанность с недавними противниками, тем более с англичанами. Алексей знал и другое, что если с ними заговоришь о России, о том, что делается внутри нашей страны, о крестьянах и, уж не дай бог, о казаках, то неизбежно вызовешь молчаливое отвращение. Это все не для них. Даже русское искусство, литература, театр их не интересуют совершенно, словно их и нет. Тут можно жить только их интересами. Они принимают Алексея как европейца, близкого себе по цвету кожи и привычкам, и только так. Кажется, в нем усматривали исключение, зародыш противовеса нашему самодержавию. Он улавливал и такие нотки, хотя ни единого плохого слова о России не приходилось слышать.
К тому же сам он страстно желал вернуться домой и забыть все, что произошло в Гонконге. С Японией, кажется, проще, но это, может быть, только кажется.
С левого борта видна другая сторона пролива, остров Вайт. Башня нового королевского дворца возвышается над лесом. Виктория и ее муж принц Альберт живут напротив морской крепости, рядом с флотом. Виктория, как говорят, предпочитает эту резиденцию Виндзору и Букенгему. Ради детей, безопасности, отдаления от возможных городских бунтов.
Офицеры, радуясь близкому дому, говорили с Алексеем оживленней и все показывали. Да Алексей тут и сам был и многое помнит. На Вайте веселые курортные городки с театриками, где офицеры весело проводили время, и со множеством магазинов и лавок, купания на отмелях, а дальше, наверно, фермы, рощи, стада молочного скота, поля, сады и огороды. Есть и особняки, и дворцы, сдающиеся внаем. Любимые места летнего отдыха аристократии. «Эгоистическая чистота», как говорят наши русские, бывающие здесь.
А вон городок Каус: на мысу, на бугре, много низких красных черепичных крыш, издали похожих на божьих коровок. Над ними видна гордая башня знаменитого королевского яхт-клуба. Каждый июль съезжаются сюда яхтсмены. И наши высочайшие особы тут как свои. Царь Николай до войны был избран лордами президентом этого яхт-клуба и, гоняясь на яхте вокруг Вайта, взял на регате первый приз. Вон и двенадцать медных пушечек на широкой полукруглой террасе у подножия лестниц яхт-клуба чуть поблескивают у пролива.
Все это вместе на обоих берегах и есть Портсмут — английский Кронштадт, святая святых владычицы морей. Военно-морской гигант, откуда выходили эскадры на все войны; корабли, одержавшие победы в Средиземном море, Атлантическом океане и Ла-Манше. Со Спитхедского рейда ушел Нельсон на своем трехдечном девяностопушечном «Виктори», одержавший победу при Трафальгаре и павший на палубе своего корабля смертельно раненный под конец битвы. До сих пор англичане винят в коварстве своих былых противников, утверждая, что те метили в храброго адмирала, мстя за свое поражение. «Терроризм чужд британцам, это не способ наших действий, — говорят они, — мы никогда не бьем противников на выбор». Со Спитхеда и в эту войну эскадры ходили на Кронштадт, Свеаборг и под Севастополь. Тут обитель наших недавних противников, чьими чувствами к России мы не смеем пренебрегать. При виде всего этого и в нас может вспыхнуть отвага русских витязей и память о нашей тысячелетней истории, напоминая о долге и военной чести. Как оборотная сторона выставленного напоказ могущества, Алексею в белизне стен и замков Портсмута чудится Энн с ее крахмальной чистотой, осознанным гуманизмом и верой в людей.
«Но ведь это колониализм, Алеша», — скажут единомышленники в Петербурге. Наташа, сестра Веры, например, осмеет меня. Ее идеал — это беспощадная борьба, уничтожение эксплуататоров, врагов человечества везде и всюду. «И тут, Алешенька, не до сантиментов и не до любования красотой усовершенствованных машин и оружия! Как ты все это совместишь, дружок, в своей душе? Разве ты только начинаешь жить? Пора уж было что-то выбрать. Вспомни о голодном люде!»
Но сейчас невозможно не думать об Энн. Это юное создание с сытыми щечками барышни-англичанки может показаться легкомысленным. Но лишь на миг. Она далеко не проста. Учительница китайских детей в миссионерской школе, автор статей о нравственности китайского народа в журналах Лондона и Эдинбурга. В ней сила духа и стремление к справедливости. Под мощью такой благоустроенной власти и богатства здесь смеют протестовать, желать равенства для всех. У нас самих власть сильна, а военная сила, несмотря на поражение в войне, гораздо могущественней, муштра свирепей, требования к своему народу беспрекословно подчиняться, даже в ничтожных мелочах, жестче и бессмысленней. Что же нам винить их и замышлять для них изменения, когда перед самими непочатый край? Капитан «Дианы» Степан Степанович Лесовский, бывало, так говорил: «Англичан не учите, они сами знают, что делают».
Пройдя портсмутские твердыни, судно вошло в вершину залива.
Вот и Саутгемптон. Масса каменных домов, огромные деревья парка. На берегу непривычно много белых людей. Зелень как в колониях, а нет негров, индусов, китайцев, японцев, масса белых лиц, какое-то белое меловое население, как скалы прибрежных обрывов острова.
Алексей на берегу. Вокруг якорные цепи и канаты уходят в воду. Высокие борта и красные кирпичные пакгаузы. По трапу сошли сначала здоровые, потом сводили и сносили раненых. Рядом, с новенького нарядного парохода, выгружаются пассажиры из Франции. Дамы и барышни в шляпках и легких пальто, дети в мягких платьях и курточках, опрятные господа в цилиндрах. Подъезжают кэбы, носильщики тарахтят тележками по камням.
Подали пароконные военные повозки. Из-под навеса на улице Алексею видны только вывески на нижних этажах. И каких тут только нет! Вокруг белые люди, одни лишь белые, и после колоний и плаваний это как-то странно.
В колониях белые редки и среди массы цветных белизна их рук и лиц кажется слабостью. Негры, китайцы, индусы представлялись закаленными солнцем и невзгодами.
Белый не в силах так долго голодать, как негр или китаец, он изнурялся и погибал. Алексей видел в Африке и в Америке, как негры подолгу могли не есть и сохраняли работоспособность, как в Кантоне и в Гонконге терпеливо и безропотно сносили невзгоды китайцы. Когда белый в пустыне погибал от жажды, негры стояли длиннейшими очередями, терпеливо ожидая, когда ночью для спасения их подвезут бочку, чтобы получить по чашке воды.
Белые выдавались своими модными цилиндрами, сюртуками, пробковыми шлемами, стеками, библией, стеклами биноклей и очков, верховыми лошадьми. Они сохраняли положение своими знаниями, совершенным оружием, гимнастической ловкостью и быстротой соображения и оставались просветителями и пугалами. Многие белые, подолгу живя в тропиках, загорали и закалялись, принимая вид и крепость «цветных», и не желали возвращаться в свои дымные, болотистые отчизны. Они растворялись в огромном мире, нарождались целые народы метисов.
Сплошь и рядом нервные, чувствительные европейцы обучали колониальных рабов защищать свои права, возбуждали «цветных» на восстания против своих же белых.
Но как горсть слабых белых управляла целым миром и наводила всюду порядок!
Алексей решил, что отсюда напишет Энн, теперь у него ясней голова, нет слабости и путаницы в мыслях, нет страха угасания и припадков отчаяния. Он трезвым умом смотрит на все, хотя врачи твердо говорят, что ему еще надо лечиться. Он напишет ей еще раз, в последний раз. Подумал, что тогда в Гонконге, на яхте, в день получения вести о падении Севастополя, среди моря и солнца он, казалось, поддался порыву. Но может быть, если бы теперь пришлось пережить все заново, то сказал бы искренне и то же самое. Просто напишет, где он и что с ним. Без всяких объяснений и признаний.
А через два дня, проведенных в больничном бараке для офицеров, Алексей Сибирцев, как дипломат, попавший по ошибке во время войны в плен, был отправлен в Лондон в один из лучших госпиталей.
…Паровоз загудел, и каменный Портсмутский вокзал, похожий на ферму в роще, стал отходить вместе с белыми лицами на перроне.
Нет города в мире, который бы больше отучал от людей и больше приучал бы к одиночеству, как Лондон… Кто умеет жить один, тому нечего бояться лондонской скуки. Здешняя жизнь, так же как здешний воздух, вредна слабому, хилому, ищущему опоры вне себя…
В полупритворенное окно слышался щебет птиц. Ниже рамы, в ветвях большого дерева засвистал соловей. Хорошо в цветущем саду, а не хочется выходить. Вокруг люди, а поделиться не с кем. Слушать соловья, как в Японии, и почувствовать себя еще более одиноким. Сказать некому, что на душе.
Облокотившись на колени и подперев кулаками скулы, Алексей сидел в госпитальной палате, уставившись в стол, словно читая книгу. Соседи по палатам на свежем воздухе, наслаждаются на королевских газонах, среди дубов и буков.
В тихом пустом коридоре бывшего дворца послышались гулкие шаги по мрамору, словно скакал двуногий конь. Дверь распахнулась. Алексей вскочил, как матрос по свистку боцмана, и очутился лицом к лицу с джентльменом своего возраста.
— Лешка, ты? — вскричал по-русски англичанин и улыбнулся, подняв уголки рта, стиснув зубы, и оскалился, как собака, бросил цилиндр и распахнул руки в широчайших рукавах модного пальто.
— Колька! — остолбенел Алексей.
Эванс! Товарищ по петербургской гимназии. Колька!
Раньше всех прознал дорогу в петербургские бильярдные. Прежде всех в классе начал курить. Добывал для сверстников мелкую контрабанду.
Когда-то, еще не зная, что Колька англичанин, Алексей заметил на уроках рисования, что у этого подростка необычайно правильные черты лица и форма головы, по виду он благороден и совершенен, при этом ловок до невероятности.
Однажды, когда стали постарше, Колька продал Леше барабанный пистолет за пять рублей. Барабан оказался неисправным, но соблазн был так велик, что Леша взял. Потом перед переходом в морской корпус выбросил его в Неву.
Колька первый среди подростков-петербуржцев прознал про опиум и показывал, как его курить. Вот еще когда! Вот куда дошло, теперь, побывав сам в Гонконге и Кантоне в опиокурилках, Алексей понимал, что все это означало и каков еще тогда был у Эванса торговый размах. А сам Колька ходил в потертых гимназических брючишках.
Эванс сбросил пальто. Галстук, сюртук, жилет, все на нем с иголочки, по последней моде, но с оттенком неряшливости, кажется — означает высший шик викторианской эры.
— Что ты меня осматриваешь?
По выговору, по размашистым объятиям и трехкратному поцелую трудно представить себе более русского.
— В газете я прочел твое имя в списках прибывших в Саутгемптон из Африки. Я помню, что ты уходил в Японию к Путятину.
На столе появилась сигарочница.
— Так ты не ранен? Чем ты болен? На вид ты здоров, — сидя рядом и обнимая Алексея, спрашивал Эванс. — Ну, я твоему горю пособлю. Взгляни на себя: руки-ноги целы, голова на месте.
Алексей сказал, что ждет писем, хотел бы поехать в город, но его не выпускают.
— У тебя не было неприятностей в Гонконге?
— Были. С военной полицией. За то, что ездил с американцем в Кантон.
— Из-за этого тебя не будут здесь задерживать. Они такими пустяками не занимаются. Тем более из-за Гонконга, откуда еще никто сухим из воды не выходил. Будь что-то серьезное, тебя бы давно повесили или уморили. Но ты мне заговариваешь зубы с полицией.
— Больше ко мне никаких претензий не было.
— Ты врешь и не краснеешь.
— Тут не надо быть детективом…
— Англичанка?
— Да.
— На какой же адрес ты ждешь?
— Я написал с Мыса. Из дома могут писать на посольство.
— Моя жена ждет нас в семь часов вечера к обеду. Ты досыта наговоришься с ней, она москвичка и говорит слегка на «а»; очень мило. На свете нет жен и матерей лучше русских. Это знают на Западе и на Востоке, но не в Москве и в Петербурге, где русские женятся черт знает на каких обезьянах. И ты не думай, что англичанка — это что-то особенное. Мой отец всегда хотел, чтобы я женился на русской.
— В госпитале я подчиняюсь заведенным правилам.
— Я тебя вызволю из этой путаницы. Помнишь, как ты играл в бильярдной с мошенником и мы с Собачниковым тебя вызволили? Уже тогда тебя все тянуло к морю. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Инвалиды у ворот, узнав, что я разыскиваю русского, стали рассказывать про твои приключения в Японии и Китае и что тебя не признают пленным. Они гордятся, что у них без права выхода за ворота сидит такой русский. Видно, по госпиталю о тебе ходят лестные слухи. Не хотел бы ты убраться отсюда поскорей?
— Но как это сделать?
— С твоей репутацией ты можешь оказать больше пользы англо-русским отношениям, чем немец Бруннов… Настоящей пользы. Пока ты увлекался и совершал открытия в восточных морях, наша с отцом фирма втягивалась в новые виды бизнеса… ну, я тебе задам тот же вопрос, что, наверно, ты уже слышал от янки, которые помогли тебе в Гонконге.
Сигары и сигарочница исчезли со стола. Эванс положил на скатерть свои костистые белые руки, как бы открыто и всерьез приступая к основательному делу.
— Как твои денежные дела?
Алексей получал небольшое ежемесячное содержание от военного ведомства. У Эванса все средства в обороте, Николай занять не может. Война принесла убытки, но фирма не прогорела. Русский торг, как и многие фирмы, частично продолжали через третьи страны. Теперь восстанавливаются прямые торговые связи. Молодому Эвансу скоро ехать в Петербург. Начинается возмещение убытков. На учете каждый шиллинг.
— Но далеко не все доходы фирмы из России. Как говорят французы: «Нельзя все яйца класть в одну корзину». Паровозы успели переконструировать. Отец продал их в Канаду, чем поднес дулю янкам. Я получил хорошие знания по математике и физике в петербургской гимназии… и по коммерческой арифметике… в Крыму пошло к падению Севастополя, а отец и сын Эвансы готовились к поставкам для России. У фирмы все до гроша рассчитано. В Англии я как англичанин. Но это не значит, что у меня нет совести. Речь пойдет о ссуде. Необходимо получить заем в приличном банке, под ручательство. Вот тут Эвансы неоценимо полезны.
— Отец хотел выслать мне деньги… Я могу ждать…
— Тебе нельзя рассчитывать на деньги из Петербурга. Поживи в Лондоне. Деньги нужны немедленно. У тебя есть костюм для выезда?
— Мне сшил портной индус на Капском мысу для Лондона. Я переоденусь и…
— Но все так просто не делается. Нужен апломб, престиж фирмы, цилиндр и галстук. При тертых брючках по канону дендизма! Самое главное: хорошо завязанный галстук и тертые штаны.
Колька присел, показал, что брюки почти протерты на коленях, потом ловко повернулся, забрал фалды сюртука и показал брюки с другой стороны. Все цело, но лоснится, потерто изрядно, и сам он явный спортсмен.
— «Как денди лондонский одет!»
Молодые люди расхохотались.
Эванс пошел к докторам. Алексей вызвал служителя. Он был одет, когда Эванс вернулся с позволением ехать в Лондон.
— Ты думаешь, в королевском госпитале не как в Гонконге? Ах, не так, конечно! Но бывает! Они не ждали, что у тебя такая фирма в покровителях. Военное ведомство не задевает коммерческие интересы. В торговом городе, который защищают, сами беззащитны!
Побывав у отца Эванса в конторе и закончив в этот день дела в Сити, Эванс и Сибирцев пошли пешком, направляясь к берегу Темзы.
Дождь рассеялся. Сложили зонтики. Перешли улицу с потоками экипажей.
Ветер разгонял облака и при солнце быстро сушил мостовую.
Вошли в парк около башен парламента. Вдоль прибрежной аллеи расставлены скамейки, некоторые на возвышениях из досок как на ящиках, можно подняться, посидеть и полюбоваться движением на Темзе.
— Давай присядем.
— Можно присесть, — согласился Алексей.
Схваченные чугуном гнутых подставок толстые плахи были сухи от ветра. Скамьи просты, демократичны по замыслу и грубы на вид, но крепки, вечны. Перед лицом сидящих стоят стоймя высокие и толстые каменные плиты продолжающейся вверх облицовки берега. За ними, совсем рядом, кажется рукой можно достать, идут мачты с парусами и трубы пароходов. Воды не видно; кажется, что Темза высохла, внизу не река, а суда идут посуху. Близка другая сторона реки с разномастными зданиями.
Эванс поднялся и подошел к парапету.
— Подойди сюда, — позвал Алексея, — посмотри.
Отсюда видно, что Темза вздулась, ей тяжело, вода за каменным поясом парка совсем близка, как на Неве, когда ветер с низовьев. Темза спешит, как хорошая ломовая лошадь, идет быстро, сжатая городом, стесненная и переполненная тяжелыми кораблями.
— А теперь посмотри налево, на здание парламента. Со стороны реки парламент стоит прямо в воде. Так построено, чтобы парламент никогда и никем не мог быть окружен.
Алексей обежал взглядом обросший водорослями и озеленевший слепой каменный отвес здания внизу, у волны, и посмотрел наверх. Он всматривался в это здание с украшениями и башнями. Все сложно, наново впечатления тяжелы от искусно обработанных и художественно уложенных масс камня, поднимающихся к небу. Готические крыши в черепице и металле неодинаковые над разными частями здания. Они спорят, пересекаясь линиями друг с другом, как бы выражают вечные разногласия, бушующие под ними. Стрельчатые башни, повторяя окна, стремятся ввысь. Налетел ветер, нагнал тучу, дождь. В парке в эту пору совсем пусто. Неподалеку за деревьями знаменитый собор Вестминстерское аббатство.
Вышли на улицу. Взяли кэб. Поехали в русское посольство.
— Ты с ума сошел. Зачем тебе какая-то кантонская клирошанка, когда в России столько прекрасных девиц хорошего воспитания не могут найти среди молодых людей порядочного жениха и на них охотится всякая нечисть, отбросы из разных стран: только бы прирасти к вам. Французишки из Бордо… Своей сухопарой справедливостью моя соотечественница задурила тебе голову? Говорила она тебе о равенстве прав человека?
— Говорила.
Эванс расхохотался и тронул возницу тростью, давая знак поворачивать направо.
— Она еще юна, — тихо заметил Алексей, — совсем.
Сказал о предполагаемой поездке Энн, сказал, что он отговаривал, но она идет на риск и хочет отправиться в Японию по его «делу». Эванс что-то постиг. Так заявлять может лишь леди высокого достоинства, из семьи значительного чиновника, official, которая имеет право на собственное мнение и независимые поступки. Возможно, Алексей также не очень прост.
— Перед войной Пальмерстон, под предлогом борьбы за права человека, разжег необычайную ненависть к России. Виктория пыталась сопротивляться. Королева — ваша родственница. Некоторое время уклонялась. Премьер-министр уличил ее мужа-немца в непатриотизме и поставил ее в безвыходное положение. Он припер королеву к стенке. Лорды объединились с бакалейщиками и газетными литераторами, и страсти забушевали. Все разъярились против царя и тирании. Даже дети были преисполнены политических чувств. Мой трехлетний сын узнал, что его мама русская, схватил игрушечную шпагу, глаза его побелели, и он стал нападать, пришел в неистовство. Русская! Русская! Я выпорол его ремнем, он стиснул зубы и не сдавался. Я выпорол его розгами, но он так и не разжал зубы. Ты знаешь пословицу: пожалеть розги — испортить ребенка. А вечером залез к матери в постель и горько плакал и жаловался ей, забыв, что она противник в войне.
В русском посольстве решетчатые литые ворота распахнуты. У подъезда рабочие снимают чехлы с чугунных двуглавых орлов. Служащий англичанин, наблюдавший за работой, любезно объяснил на французском вошедшим во двор Сибирцеву и Эвансу, что посольство открыто, с пароходом прибыли с континента двое дипломатов: Толстой-Кутузов и Остен-Сакен.
Алексей увидел барона. Он стоял вдали в саду. Остен-Сакен узнал Сибирцева, обрадовался и поспешил к нему. Они сверстники. Знакомы по Петербургу, встречались на лекциях путешественников в Географическом Обществе. Из главного белого здания посольства по ступенькам спустился Толстой-Кутузов. Оба дипломата в штатском, в крахмальном белье и без казенных пуговиц.
Все перезнакомились и разговорились. Эванс переменился. Алексей не узнавал его.
Прошлись по саду. Англичанин-садовник стрижет кустарники. Дорожки выметены и посыпаны песком. На свежих клумбах высаживают цветы. Громадные кусты рододендронов в цвету. В открытые ворота въезжает ломовая телега с землей и с ящиками рассады.
— Видно, за время войны за зданием и садом присматривали, — сказал Алексей, — следов запустения нет.
— Филипп Иванович Бруннов, покидая Лондон, обо всем позаботился, — ответил Остен-Сакен, — оставил дом и сад в надежные руки.
Перешли в здание посольства и уселись в комнате второго этажа с распахнутыми в сад окнами.
Подали чай. Эванс с чашкой устроился на диване, на самом краешке, поставил ее на колени, быстро выпил, оставил чашку и закурил.
— За многие годы, проведенные в Англии, Филипп Иванович отлично зарекомендовал себя, — продолжал Остен-Сакен. — Был принимаем ее величеством королевой Викторией, оставался близок с виднейшими государственными деятелями, был всюду зван, знавал ученых и промышленников — словом, был свой человек, которому все доверяли, он верил в незыблемость отношений России с Великобританией. Войны не желал, не верил в нее, конечно, испытал ужасные огорчения, был потрясен переменой в политике.
— Прибудет ли… его превосходительство… господин Бруннов? — спросил Эванс.
— Да, на днях Филипп Иванович прибудет на некоторое время, ну, как бы это сказать… для установления новых отношений… Он назначен послом в Берлин. Лучшего знатока Англии, чем барон Бруннов, трудно найти. Англичане сами пожалеют, — добавил Остен-Сакен, вопросительно глянув на Эванса.
— О да, да… — глубокомысленно отозвался Колька, сидя закинув ногу на ногу и держа сигару так, чтобы пепел сохранял ее форму не падая. Казалось, ноги его стали еще длинней, а гимнастическая худоба подчеркивалась жестикуляцией и энергичными телодвижениями. Видно, что он часы проводит на лошадях или с мячом и дубинками на лужайках.
Алексей не ошибся, предполагая, что Николай тут не зря, не только из чувства товарищества. У Эванса нашлись дела. Как говорится, едва дипломаты переступили порог, как он тут как тут. Далеко пойдет.
Оба дипломата заинтересовались Эвансом. Они буквально впились в него. Торговля России с Англией и для них сейчас на первом месте.
Эванс отвечал сквозь зубы, произнося русские слова с сильным английским выговором, и как бы с трудом подбирая их. Букву «л» выговаривал грубо, твердо, ошибался в ударениях и тщательно произносил окончания.
На прощание Алексея попросили по его делам приехать еще раз, обещая полное содействие, но не вдавались в подробности. И что хорошо бы ему дождаться Филиппа Ивановича.
От посольства ехали в наемном экипаже. Сибирцев объяснил дипломатам свое положение и думал об этом.
— А что это за белый камень на домах с колоннадой? — вдруг спросил он, когда поехали по улице, где все дома белы, все в четыре или пять этажей, у каждого несколько подъездов. Над каждым подъездом выходящее крыльцо и над ним толстая тяжелая плита навеса. Сдвоенные белые колонны держат ее под каждым из углов. На плите навеса стоит такой же восьмерик и держит над собой такую же плиту и так на каждом этаже, колонны стоят над колоннами у всех подъездов, повторяются ввысь до крыши и придают улице богатый и нарядный вид.
— Эти колонны не из камня. Это штукатурка по кирпичной кладке. Тебе пора знать. — Эванс велел остановиться и подвел Алексея к зданию. Собака, гуляющая по тротуару, чопорно посторонилась, чтобы ее не задели.
— В Петербурге на Зимнем колонны также оштукатурены, а кажется, что каждая тесана из цельной скалы.
В этой части города людей на улицах мало, впечатление такое, что все сидят дома и чем-то заняты, или в отъезде на службе короне, или торгуют в колониях.
Въехали в Челси, Эвансы живут в сердце Лондона, неподалеку от Темзы.
Здания здесь пониже: в два и три этажа, в несколько подъездов, в белизне камней отделки с контрастным блеском медных ручек и ящиков на дверях, выкрашенных красной краской. Решетки вокруг маленьких цветников у подъездов. Тут каждый подъезд считается отдельным домом, поэтому каждый вход имеет свой номер. Людей на улицах еще меньше, а садов и цветов больше.
Навстречу проскакал на коне старик атлетического склада лет семидесяти.
Кэбмен снял шляпу. Эванс приподнял цилиндр.
— Сэр, это Пальмерстон, — оборачиваясь к Сибирцеву и показывая кнутом назад, молвил возница. Алексей невольно обернулся. Мужественный всадник в плаще был далеко: стук подков о камни доносился все слабее.
Кэбмен добавил с гордостью знатока и патриота, что Пальмерстон живет на Пиккадилли. Через Челси его маршрут по четвергам. Выезжает в любую погоду.
Особняк молодых Эвансов из нетесаного черного камня, окна обоих этажей в частых переплетах, как в белых решетках. Богато и похоже на церковь.
Наташа слегка полновата, как и полагается купчихе. Пришла с садовой террасы с розами. Прелесть, что за локотки, остренькие; руки с легкой полнотой по-девичьи хороши. Лицо тонкое и нежное, голубые глаза чуть навыкате. Маленькие яркие пухлые губы; улыбочка выдает натуру, приветливую, но бойкую. Акает, как замоскворецкая уроженка, с мужем по-английски говорит чисто и быстро.
Поздоровались и познакомились. Ушла переодеваться; мужчины приехали прежде времени.
За столом, после разговоров о том о сем, Наташа, видя, что дело не идет, решила взорвать все эти приличия, и ее как понесло. Оживляясь, заговорила про Москву. Ее отец владелец чаеторговой фирмы и магазинов на Тверской и Мясницкой, в Питере и в Нижнем. Торгует сортами караванных чаев. Поставляет чай в цибиках из Китая в Европу. В семье была гувернантка из колонии московских шотландцев, дети говорили по-английски.
После обеда из многих блюд перешли в темную, богатую гостиную. Эванс помчался на второй этаж, на крики ссорившихся мальчиков.
— Я не верю, что на караванные китайские чаи со временем падает спрос, хотя все говорят, что в Европе меняются вкусы, настоящих знатоков чая становится все меньше… — по-мужски рассуждала эта хорошенькая леди с узким лицом чопорной блондинки. — Отец рассказывал, как его привезли мальчиком десяти лет в Москву из деревни и отдали купцу в чайный магазин. Хозяин накормил его ужином, показал на полати и сказал: «Полезай на филатки». Пять лет пришлось открывать дверь лавки и кланяться каждому посетителю. А потом хозяин отдал за него единственную дочь и передал дело. Отцу часто приходилось бывать в Сибири и даже в Монголии.
Николай навел тишину, скатился как по трапу и сел на диване, с интересом слушая. Эванс не перебивал, умел слушать. Он выбрал жену по себе, знал, что делал. Кажется, давал ей полную свободу и выслушивал ее мнения. Иногда Наташа судила резко, лицо ее становилось еще острей, она взмахивала рукой картинно, как оратор на митинге.
— Мне за войну тут пришлось наслушаться комплиментов. Лично меня никто не задел ни разу, кроме детей.
В замоскворецком обществе, даже в среде образованных купцов, известных меценатов, вряд ли Наталья Ивановна получила бы такую независимость. Впрочем, может быть, там ушли далее, чем полагает общество и наш купеческий Шекспир.
Судя по разговорам, она выезжала куда хотела и когда хотела, с мужем и без мужа, в Хрустальный дворец, на выставки картин и скульптур, бывала на скачках, имела обширные знакомства.
Алексей хотел было спросить, не отстает ли она от русской жизни, знает ли, что у нас, не слишком ли увлечена, когда Наташа, словно отгадав, сказала, что до войны бывала дома и еще поедет. Последний раз фирма Эванс давала ей коммерческие поручения.
Наталья Ивановна знала театры обеих наших столиц, частные антрепризы и императорские, наши голоса и балеты. Она невольно возвращала мысли Алексея от Хрустального дворца и Гайд-парка к Китайгородским башням на Театральной.
Конечно, Эванс давал ей полную свободу. Он опять помчался наверх смирять детские ярости.
— Николс семьянин прекрасный, он не похож на своих. Англичане любят животных больше, чем детей, ласкают кошек, собак, боготворят своих выкормленных щенков, нежны с ними, а с детьми строги. Бьют их, отстраняют от себя, передают воспитателям. Бывают в семье грубы, когда никто не видит. Мой муж исключение.
— Обычай жестокий, — подтвердил Николай, возвращаясь. — У нас считается, что ласка портит, набалованный, привыкший к нежностям ребенок вырастет слабым, неготовым к жизненной борьбе, бывает неблагодарен родителям, на них привыкает смотреть как на дойную корову. Нежность, по мнению англичан, портит нервы, мешает выработке характера. Нужен спорт. А кошек и собак нельзя испортить нежностями: лаская их, человек получает возможность, не во вред потомству, истратить свойственные ему чувства. Наши pets — любимцы, домашние животные, как громоотвод. Нежность без них может стать семейным ядом. Потомки животных с поколениями не теряют врожденных кошачьих и собачьих качеств, привычка к ласкам и лакомствам не становится врожденным свойством.
«Англичане знают, что делают!» — вспомнил Алексей фразу своего капитана на «Диане». У нас судят по-иному. Ребенок, выросший без ласки, как без отца, жестокосерд.
— Сам я не могу быть слишком строг с моими детьми. Они очень впечатлительны и обидчивы. Знатоки России полагают, что в России не правительство плохое, а у русских плохи нервы, они испорчены за века ига и что, какое бы правительство ни сменило самодержавие, народ будет и его ненавидеть. До войны говорили, что бог дал русским таланты, но лишил их душевного равновесия. Герцен, живущий в Лондоне под покровительством законов, написал теперь, что война показала в русском сильный зародыш. Такого мнения придерживаются наши участники войны. С этим многие согласны. Мой долг вырастить детей с характером и крепкими нервами, не сломать их.
— Николс исключение, — повторила Наташа.
Колька всегда был целомудрен и еще мальчиком говорил товарищам, что хочет рано жениться и ему нужна будет только хорошая жена и больше никаких девиц и женщин в жизни не потребуется. Это все глупости! — отвечал он товарищам, когда они начинали заманчивые и дразнящие разговоры про связи светских женщин, про гусарские и студенческие утехи и попойки и про публичные дома.
Да, несмотря на всю свою склонность к спекуляциям и авантюрам, Колька оставался целомудренным.
Оказалось, что Наташа по Москве знает троюродного брата Алексея, он ухаживал за ней. Больше — она знает его невесту Веру, только не знает, что она его невеста. Вера, как живая, предстала перед Алексеем. От нахлынувших воспоминаний Наташа стала ему еще милей. А Наташа ударилась в откровенность без границ. Незаметно Алексей и Наташа, как брат с сестрой, перешли на «ты».
— Англичанки узнали, что русские мужья нежны с женами. Смотри, Леша, не попадись им… Сами англичане грубые мужья и отцы! — воскликнула Наташа и картинно взмахнула рукой, показывая в пространство как на оппозицию. — Муж может мне ответить: откуда ты знаешь, у тебя нет никакого опыта, да и сравнить не с кем. Но у меня есть приятельницы англичанки, они бывают совершенно откровенны. Вы думаете, господа, что у англичанок, когда их доводят до белого каления и заставляют терпеть, потом не бывает душа нараспашку?.. Здесь, в особняках Челси, жен бьют чаще, чем где-либо. Леша, кстати, сходи посмотреть, как по утрам вешают преступников у тюрьмы, и какой сброд собирается в эти дни на такое зрелище, и какие там волчицы из трущоб.
Английский муж может быть с ней на балу или в гостях сама благопристойность, а приехав домой, схватить жену и сказать: «ну… корова»… или «ну ты, животное»… И это выслушивает викторианская леди в эру идеального благонравия.
— И лорды?
— А разве лорды не люди? Но Диккенса я не люблю. Если бы Англия стояла на таких негодяях, как его коммерческие столпы, не было бы цивилизации. Приму Диккенса только как карикатуриста.
— Англичан вырастило море, — сказал Алексей. — Привило торговую предприимчивость, как спасение от подъяремной тоски.
— А нас — Волга и Сибирь, — отвечала Наташа. — Через Сибирь мой отец водит чайные караваны. Но пока столичное общество России еще слишком провинциально и далеко от того, чтобы мыслить интересами Сибири. Оно ограничено казенными выгодами и петербургскими пошлостями, даже самые блестящие умы, которые живут со своими крепостными как в оазисах. А ты не хотел бы познакомиться с Герценом?
— С Герценом?
— Да.
— Я даже не знаю толком, кто такой Герцен.
— Не слышал? Не понимаешь, о ком речь? Это наш писатель, он здесь как свой. Как и Тургенев. Герцен!
— Что-то слышал. Ты с ним знакома?
— Да.
— Но ведь ты не революционерка, кажется?
Наташа рассмеялась:
— А ты слышал такое выражение: «крещеная собственность»?
— Нет…
Алексей рассказал про встречу с премьером на коне. Наташа умолчала, воздержалась.
— Ты нарочно повел Лешу к Ротшильду? — спросила она мужа.
Николай стал рассказывать, что у банкира все тот же небольшой кабинет и у самого спеси не прибавилось.
Алексей запомнил Ротшильда. Безупречный джентльмен. Типичный англичанин. С утра завален делами. Принял письмо фирмы Эванс учтиво. Кивнул в знак согласия и что-то написал.
Алексей услыхал цифру процентов. Ротшильд заметил морщинку на его лбу. По лицу Ротшильда скользнула тень. Он и так сбавил ради старика Эванса.
— Зачем мне шиллинг, — сказал он Сибирцеву, подавая бумагу, — если к вечеру у меня не будет из него два шиллинга?
Ротшильд стал жаловаться Эвансу, что получил из Гамбурга письмо раввина, известного просветителя. Он призывает Ротшильда помочь своему народу, разбросанному по всему свету и влачащему жалкое существование, помочь нищим в нужде.
«Довольно евреям быть нацией шпионов, — с яростью и болью писал раввин, — выкупите, ваше превосходительство, г-н Ротшильд, еврейские земли и отдайте их своему народу, пусть евреи вернутся на родину предков и станут земледельцами и тружениками на своей земле. Когда-то евреи были храбрыми и воинственными и в древнем мире подавали примеры мужества. Такими они должны стать снова. Возродите нас. Дайте нам нашу землю, верните ее. Вы все можете. Вы самый богатый человек на свете».
Ротшильд развел руками. Он только что предоставил правительству Великобритании заем в четыре миллиона фунтов на покрытие военных убытков.
— А как это для евреев? — воскликнул он, рассказывая об этом.
«По-нашему это, кажется, чуть ли не сорок миллионов рублей», — подумал Сибирцев.
У евреев нет прав даже в Англии при этом. Ротшильду близок ли призыв раввина? Или ему не до этого? Или со временем он надеется найти сильных и верных союзников в англичанах, заслужив их благодарность, зная, что один в поле не воин.
Ротшильд сказал, что доволен своими сыновьями, но его выводит из себя племянник: нахал, каких свет не видал, не дает прохода горничным и служанкам, всех хватает и щиплет.
— Такой негодяй! Сегодня я застал его в коридоре, где шла уборка, он схватил девицу. Увидя меня, — что бы вы думали? — он выпустил ее, но не смутился… Он мне, своему дяде, подмигнул, словно товарищу по безобразиям. Я с утра не могу прийти в себя, не могу найти места и не могу молчать! Я молчу… Но я кричу! Я его вышлю к просветителю в Гамбург. Пусть его просвещает… Не думайте, что он дурачок. Он математик, вундеркинд. Но нахал. Хватает этих пуританок…
— А что будет, если у него появятся большие деньги? — с негодование продолжал Ротшильд. — Женщины всегда остаются женщинами, а деньги деньгами. Французы говорят… что в каждой женщине живет… Что вы думаете об этом? — спросил он Сибирцева.
— Я стараюсь не держать при себе больших денег, — учтиво ответил Алексей, помня уроки японцев.
— Банкирская фирма должна быть чиста, как кристалл. Деньги как чистая кровь в здоровом организме. Этот нахал развалит любую фирму. Я найду на него управу! Не поможет раввин — пошлю в Америку. Там они говорят: не все ли равно нам, вокруг какого столба объединяться? Вы говорите, что в Гонконге познакомились с банкиром Берроузом?
— Впервые — на борту «Паухатана» в порту Симода…
Ротшильд, слушая рассказ Алексея, скривил левую половину лица в брезгливую гримасу, в то время как правая оставалась британски холодна и правый глаз смотрел зорко — и это было ясней любых характеристик Сайлесу.
Банкир любезно отпустил посетителей.
— Ротшильд большой шутник, — сказал Эванс, выходя из банка.
— Он любит анекдоты?
— Другому нашему банкиру, а не ему, предлагают открыть отделение банка в Петербурге. Племянник Ротшильда! Его может и не быть! Ротшильда можно понять. Ротшильд содержит государство, а будет избран в парламент без права занять в нем место.
— Царь имеет дела с парижским Ротшильдом, который, кстати, содержит отделения в портах Китая.
Ясно, что Эванс свой человек у банкира. Эванс всегда был стоек, как мальчики, которых изображает Диккенс.
— Ротшильд говорил не только со мной и с тобой. Он говорил с молодой Россией. Он проницателен, смотрит в будущее. Он сказал про заем и про письмо раввина. Но что предпочел спасение Англии. Он показал, что дал деньги на восстановление отечества, потрясенного войной, а не на выкуп обетованных земель.
Ротшильд подает руку в беде? Он подчиняет себе Англию? Щедрость его предшественников одарила Лондон знаменитой Национальной галереей.
На Англию ставится ставка, как на страну свободы. Англия не наивна. У нее есть Диккенс и Виктория. Англия с благодарностью делового человека пожимает протянутую руку, принимает поданную помощь и не останется в долгу, сохраняя традиции. Сила солому ломит. А силы в них бушуют. Алексей это почувствовал, когда познакомился с Энн Боуринг… Ротшильд подал бы помощь и России. Петербург нуждается в займе. Но ведут переговоры с банком Беринга. Молодой государь не хочет ходить в одной упряжке с двумя братьями из двух столиц.
А думать уж некогда; на вечерней улице сплошной грохот экипажей и карет, с блестящими от воды поднятыми верхами, с кучерами в коже и клеенке и в кожаных цилиндрах, сидящих на козлах с видом полицейских on duty — при исполнении обязанностей. Стук копыт, крики, шум дождя и ветра, при свете фонарей движется масса зонтиков, которые все время меняются на ходу, все толкаются, извиняясь и скалясь друг другу, как бы ссорятся и тут же примиряются. Нация яростных спорщиков и дельцов видна в уличном движении. Мальчики в красных курточках снуют под зонтиками с покупками, доставляя их из магазинов на дом…
Уже самая жизнь матроса невольным образом подготавливает его к развитию. Ум его работает несравненно больше, чем ум обыкновенного солдата; личность солдата теряется, пропадает в массе, где играет он роль единицы; матрос редко или, вернее, никогда не действует в массе; он работает отдельно, действует лично сам по себе и за себя; ум его постоянно насторожке, внимательность возбуждена беспрестанно. В морской службе… достаточно одного неосторожного, необдуманного действия одного отдельного лица, чтобы испортить целое важное распоряжение; естественно, что при таких условиях умственные способности постоянно изощряются, ум не может спать, «встряхиваются мозги», как говорится. Не говоря уже о том разнообразии впечатлений на море и в чужих краях, которые действуют в пользу развития, возьмите в расчет разнообразие занятий, которое точно так же способствует пробуждению сознания в матросе. Каждый матрос, кроме обыкновенной служебной должности, присоединяет еще занятия специальные: он артиллерист, столяр, маляр, такелажник, слесарь и проч., что делает из него существо особенно восприимчивое, деятельное, понятливое, существо чрезвычайно подготовленное к принятию дальнейшего развития.
У нас… находятся люди, которые, без всякого принуждения, по своей охоте, выучились грамоте и все свободное время отдают чтению; читают… Гоголя, всеобщую историю, географию, Пушкина, Кольцова. Когда я принес… карту, надо было видеть, с каким любопытством окружили меня… матросы; с каким жадным вниманием следили за пальцем, который обозначал на карте пройденный нами курс от Кронштадта и тот, который нам оставалось пройти…
Что стоило бы, например, морскому министерству велеть напечатать несколько сотен экземпляров общих, генеральных карт всех частей света и раздать их на суда, отправляющиеся в большие плавания? Для избежания порчи от сырости, а также и для прочности, карты могли бы быть напечатаны на клеенке; вешайте их куда угодно, во вторую палубу, на борт, на баке, лишь бы матросы смотрели всласть, вдосталь, сколько угодно. Нет сомнения, они скоро ознакомились бы с расположением стран, морей, отношениями их друг к другу. Быв в состоянии следить за курсом своего корабля, они плавали бы если не охотнее, то уж, конечно, сознательнее, чем теперь это делают. На это могут возразить, пожалуй, что таких карт не существует ни во Франции, ни в Англии во флоте; не знаю, существуют ли там они или нет, но не все ли это равно! Не все же нам обезьянничать, в самом деле; пора выдумывать свое полезное и применять его к делу…
Весной 1856 года в числе русских моряков, вернувшихся из плена в балтийский порт Либава, неожиданно оказались доставленные туда с Тихого океана, через Англию, участники японской экспедиции адмирала Путятина: старший офицер погибшего корабля «Диана» лейтенант Александр Сергеевич Мусин-Пушкин, ученый секретарь русского посольства Осип Антонович Гошкевич, японец Прибылов, бежавший из своей страны и принявший русское имя, лейтенант барон Николай Александрович Шиллинг и шестьдесят матросов.
Из Главного морского штаба предписали поспешить отправить прибывших по зимнему пути в Петербург. Начальник Либавского порта ответил по телеграфу, что все офицеры выехали, а матросы привезли с собой такие тяжести, что невозможно найти столько лошадей и подвод для их перевозки. По открытию навигации просил о высылке из Кронштадта особого парового судна.
— Что же это за пленные? Что у них за тяжести? — удивился, прочитав телеграмму из Либавы, начальник Главного морского штаба адмирал барон Врангель, знаменитый исследователь Аляски и ученый. Фердинанд Петрович встал из-за стола и прошелся своей энергичной походкой по громадному кабинету в одном из угловых «кубов» Адмиралтейства. — Видно, нажитое добро! — возвращаясь по сплошному ковру в размер пола от дальней стены с газовыми рожками в бра и с картиной Айвазовского, сказал он поднявшемуся со стула начальнику инспекторского департамента молодому грифу Гейдену.
Черный морской мундир Федора Логиновича подчеркивал белизну его лица, светлые бакенбарды и золото эполет. (Гейден — типичный блондин-моряк, каких много па всех флотах Европы.)
— Вот еще новости! Такими становятся простые люди! В наше время матросики в плену тяжестями не обзаводились. За харчи работали. За харчи! Может быть, водочку потихоньку попивали. Что означают — тяжести? Это покупки. Сделаны на деньги, даром не дадут. Срам! Где же деньги взяли? Ах, британцы торгаши. Втянули матросика в буржуазные отношения. Судно, конечно, придется послать, как только в Финском заливе разойдутся льды. Ах, наши ледяные погреба: Финский и Рижский; шторм бушует, а море во льдах.
Проклятая буржуазная Европа, думал Врангель. Вот от чего нашу Аляску надо оберегать. На нее надвигается нажива Как и на бедную Германию.
— Фердинанд Петрович, — осторожно заговорил Федор Логинович, офицеры и матросы из Гонконга, и все заработано ими в Китае, а не в Великобритании. Наши моряки из Европы возвращаются без особых тяжестей.
Мысль о происшедших переменах уж не приводила Врангеля в хорошее настроение. Хотя, казалось бы, все не так уж плохо, да победа достигнута слишком поздно. По победа полная, к которой Врангель и его единомышленники стремились всю жизнь. Из этого кабинета выжит и удален на покой, в отставку, когда-то всесильный расканальский бюрократ и реакционер князь Меншиков, лукавый царедворец, долгие годы сживавший со света Врангеля и многих ученых. Вот вам исторический пример: ученый заменил матерого бюрократа! Молодой либеральный царь — воспитанник Жуковского, позволяет брату Константину, совсем еще молодому генерал-адмиралу русского флота, наводить порядок в морском ведомстве. Добрые времена ученых восстанавливаются.
Граф Гейден и при князе Меншикове стоял во главе инспекторского департамента. Но Гейден особ-статья.
В чиновничестве самом высшем, среди аристократии и ученых, как и среди мелюзги, давно идет глупый спор, кто полезней и верней может служить государю и государству. Палка о двух концах. Врангель не считал себя немцем. Германию он любил, как отчизну мировой науки. Врангель много совершил для России, он не мог не считать себя русским. Воспитанный в русских обычаях, носивший русский мундир, трудившийся на севере и на Аляске многие годы, сжившийся с простым народом, он полагал, что глупы те немцы и инородцы, которые стараются выставить напоказ что-нибудь иностранное в своем происхождении. Когда заводили разговоры, что Пруссия объединит разобщенную Германию и что немцы в России будто бы должны также объединиться и приобретать влияние, барон Врангель приходил в бешенство. Эти разговоры лишь компрометируют. Вам ли теперь не живется!
Вернулись к делам. До прихода телеграммы, сбившей Фердинанда Петровича с толку, говорили о назначениях.
Вчера великий князь Константин спросил у Врангеля, кого бы предполагал он командующим эскадры, которой предстоит идти в Тихий океан. Шесть новых винтовых корветов и транспортов сводятся в отряд и отправляются к устьям Амура. Но все так медленно делается! А слух о назначении новых кораблей, видимо, прошел… Врангель опять отвлекся, помянул, что к нему являлся с докладом о ходе своих исследований в Средней Азии молодой контр-адмирал Алексей Бутаков.
После доклада поговорили о том о сем. Бутаков никакого отношения к назначениям по флоту не имеет. Он молодой, но теперь уже всемирно известный географ, награжден за открытия Гумбольдтовской медалью. С юных лет прошел тяжелую школу плаваний под командованием адмиралов Литке и Лутковского, на кораблях, где воспитывался великий князь Константин.
Бутаков полагал бы назначить командующим новой эскадрой контр-адмирала Невельского. За ним открытия океанские плавания, он в лучшем для моряков возрасте, у него еще все впереди, а что с Муравьевым, их можно помирить. Оба они не без головы, интересы дела превыше всего.
Фердинанд Петрович ответил, что Невельского нет в Петербурге, он после увольнения еще не приехал из Сибири и, вероятно, захочет отдохнуть сначала год-другой. Суть дела была не в этом. Врангель не хотел бы объясняться.
Бутаков уверял, что Невельской моряк, знающий европейские и американский флоты, на хорошем счету у иностранцев, на Востоке имел дела с их фирмами, он должен до конца довести исследования в южном Приморье, для чего могут послужить современные быстроходные корабли, каких до сих пор ему не присылали. Он не потеряет зря времени. Как бы он ни устал, но тут ухватится… «Знаю его нрав, он горяч, но благороден в высшей степени!»
Бутаков петушился, вспомнил плавания вместе с Невельским на «Беллоне», «Авроре» и «Ингерманленде», когда у молодых офицеров составлялись знакомства с моряками разных стран, во время встреч во дворцах, на королевских и президентских приемах в честь его высочества Константина, и приходилось танцевать с прекрасными леди, а также пить и развлекаться в обществе сверстников и старших чинов, бывать в учебных заведениях, участвовать в соревнованиях с иностранными офицерами, гребных и парусных.
«Наши былые знакомые в других странах теперь командуют кораблями и эскадрами, делают описи, они знают об исследованиях Невельского, об открытии Амура и Сахалина. Фамилию его американские ученые в своих журналах и в письмах иногда упоминают как Nevel’skoy, отделяя корень, похожий на „западную“ фамилию, от славянского окончания, как бы намекая на родственное им происхождение. Тем больше интересуются его открытиями, понимая, что они были секретны Невельской мог бы восстановить свои связи с моряками западных стран и Америки и поставить на службу науке и на пользу флоту. Ему всегда была бы оказана поддержка. Ни один старый товарищ не остался бы в долгу…» «Представьте, ваше высокопревосходительство, — говорил молодой ученый вот в этом же кабинете, — если бы русская эскадра под командованием Невельского пришла бы в Штаты. Как всколыхнулась бы пресса. Он тот, кто протянул им руку через Тихий океан, заняв западный берег. Уж не говоря о моряках из Плимута, Портсмута, Шербурга, которых сейчас полно на востоке и которые ничего зазорного не находят в деятельности русских коллег на побережьях Сибири…»
Но Фердинанд Петрович не может идти с подобным ходатайством к генерал-адмиралу, великому князю Константину Николаевичу.
Гейден занимался Невельским, когда тот жил на Петровской косе.
Константин Николаевич, увлеченный подвигами Невельского и очень довольный его женитьбой, собственноручно написал тогда Геннадию Ивановичу, поздравляя с новорожденной и обещая впредь быть восприемником всех детей от купели. Послал на кругосветном корабле в подарок его супруге Екатерине Ивановне концертный рояль.
Год спустя о политических событиях на востоке и об условиях жизни в самой экспедиции известия пошли угрожающие. Европейская война приближалась. В Китае бушевало восстание. Династия могла пасть. Мятежники рвались к Пекину. Дальний Восток занимался как зарей. На устьях Амура голод, нет кораблей.
Граф Гейден, по желанию его высочества, послал Геннадию Ивановичу письмо с предложением оставить Амур, где дело уже начато и не заглохнет, и вернуться в Петербург. Дано понять, что Невельского ждала самая широкая деятельность. Письма Гейдена к Невельскому имели оттенок товарищества, духа дружественности, которые обретают бумаги из-под пера молодого человека, занимающего большую должность, обращенные также к молодому и равному по чину ученому, не занимающему значительной должности, но знаменитому и занятому значительным делом. Личное знакомство, в таком случае, как подчеркивается тоном подобного официального письма, составляет взаимную честь.
Тогда Геннадий Иванович еще не был надломлен, как теперь, и весьма пригодился бы для службы в столице. Но Геннадий Иванович выказал характер. Он отказался от предложения, хотя не мог не понимать, от кого оно исходит. Он отказался от хорошей карьеры, объясняя, что не смеет бросить дело, должен все довести до конца. А теперь, конечно, времена переменились, обстоятельства иные. Судьба тем временем обрушилась на Невельских со всей жестокостью.
Когда в конце войны, после эвакуации Камчатки, пришли известия, что Невельской и Завойко уволились и возвращаются в Петербург с началом навигации, его высочество сказал: «Я ничего для них не могу сделать, у меня нет должностей для таких настоящих моряков, как Невельской и Завойко».
Вошел белокурый адъютант. Доложил о приезде Михаила Христофоровича Рейтерна.
— Что же вы, добрый молодец, скачете в такую непогодищу? — спросил, обнимая гостя, Врангель.
Рейтерн поцеловал дядюшку своего любимого, ныне покойного сверстника и друга Вильгельма Врангеля, безвременно скончавшегося в расцвете лет. Он и сам считал Фердинанда Врангеля дядюшкой.
— Нам ли бояться ветра-дуболома, — отвечал Рейтерн и добавил с гордой улыбкой: —Что русскому здорово, то немцу смерть!
— A-а! Что там немцы! — Врангель махнул рукой. — У них дело не идет.
Врангель говорил о Германии с досадой, как о деле, на которое столько лет надеялся и разочаровался вконец, он верит только в Россию. Рейтерн также далек от былых заблуждений. Он приехал поговорить совсем о других делах, не о мировой политике, похлопотать о родственниках и знакомых.
Врангель показал телеграмму из Либавы.
— Никак не можем вывезти наших людей из этой торгашеской страны. Пускаются во все тяжкие. Денег на матросов не жалеют.
Врангель стал жаловаться на безобразия и неразбериху, которые достались ему в наследство.
— Но все же минувшего не вернуть, — молвил Рейтерн. Мишеля не стесняло присутствие Гейдена. Федор Логинович принят Врангелем как свой.
В свое время Меншиков был польщен, когда сын знаменитого боевого адмирала Гейдена назначен был в начальники инспекторского департамента. Молодой Гейден трудолюбив и знает дело. Его отец голландец, служивший в Вестфалии, в начале века выехал в Россию. Он служил верно, бывал в морских походах, участник Наваринского сражения, возведен в графское достоинство. Скончался, будучи начальником Ревельского порта, его усыпальница в Домском лютеранском соборе на Вышгороде и над ней русские боевые знамена.
Князь Меншиков желал следовать вкусам Петра Великого, любившего голландцев, и своего предка Сашки Меншикова, ставшего светлейшим князем. Он льстил себя сравнением с ними, приблизив подобно им трудолюбивого голландца. Так романтика и реакция, как понимал Врангель, притворяясь прогрессом, пытались повторить петровскую эру.
Фердинанд Петрович дал понять, что от Мишеля нет секретов. Порешили представлять о назначении капитана 1-го ранга Кузнецова, о ком говорено у генерал-адмирала. Хороший моряк, отлично показал себя.
— А Невельской слишком большая фигура, чтобы командовать новой эскадрой. Придется Геннадия Ивановича с его знаниями и опытом определить в наш ученый совет, в рейхсготтен, царство божье отставных адмиралов.
— Но ведь, дядюшка, ему только сорок лет! — разомкнув уста, заступился Рейтерн за здравый смысл.
— Он принадлежит прошлому, — с грустью ответил Врангель, — славному прошлому…
Чувствуя, что тут предстоит разговор о каких-то, может быть, личных делах, Гейден простился.
— Бутаков не то, что надо видел в иностранных флотах, — сказал Врангель. — Разве он не знает, каким избиениям подвергают там матросов, как там за деньги продают офицерские чины и должности…
Речь пошла о том, что на южном побережье Сибири, которое еще не разграничено, хотят найти и построить большой порт, из-за этого идут споры. И, может быть, происходит дележ шкуры неубитого медведя. Муравьев — человек дела, но у него руки не дошли. Еще не занят Амур и неизвестно, что там будет.
— Денег на порты в Сибири нет, — ответил Рейтерн. — Все средства пойдут на коронацию. Это дело достоинства России и политики.
Врангель полагал, что вполне жизненны многонародные государства; были и в древности, и есть сейчас. Уже не говоря об Австрии — такое мощное, например, и с таким великим будущим, как Штаты.
А какой блестящий финансист получился из Мишеля! Один из столпов, на которых стоит министерство. А гак молод… Немцы могут спокойно жить в России, оставаясь ей верными, превращаясь в русских или оставаясь немцами, как кому вздумается.
На Мишеля нельзя не полюбоваться. Свеж, статен, молодой лев в зеленом мундире министерства финансов. Пуговицы блестят как золотые монеты на сукне рулетки или на ломберном столике. У нас все в чинах и все в мундирах. Так и учат унтера — воспитатели солдат и матросов: ты нижний чин. У нас все в чинах. И ты в чине!
Министерство финансов известно своей осторожностью и деликатностью, но может поставить любому ведомству непреодолимые препятствия, заставить прыгать, как через колья.
— В Сибири у Муравьева, говорят, свои доходы, — сказал Врангель.
— Какие же доходы? Дозволить законом мыть золото? Чтобы началась золотая лихорадка. Купцы намыли ему пуды золота и пожертвовали на снаряжение первого сплава. Тогда государь-самодержец утвердил это беззаконие. Не дозволять же Муравьеву ввести собственное денежное обращение в Сибири.
Врангель смолчал. Видимо, понимал государь, что законом ничего путного в его государстве до конца довести невозможно. Считается, что надежный доход в казну идет с питейного откупа. Выясняется, что откупщики получают выгоды большие, чем казна. В руках арендатора такая выгодная статья, как спаивание народа. В народе говорят — арендаторы хуже помещиков. Особенно крепки они во всем юго-западном крае. Бароны-остзейцы им в Прибалтике большого простора не дают; сами спирт гонят. Питейный откуп — старый позор России. Сладит ли с ним Мишель? В министерстве финансов сидят опытные знатоки, у которых готов давно проект замены откупов. Рейтерн должен знать, за что берется. Россия бедна деньгами, движение денег слабо у нас.
Врангель также гнал спирт на своем заводе в имении. Особенно вник он в дело, когда вернулся с Аляски и несколько лет был не у дел. Но он продавал спирт в казну, отправлял его в Аляску и на Камчатку, надеясь на своего зятя Василия Степановича Завойко. Зять, вместо того чтобы помочь дядюшке в его трудном положении, писал, что народ в Камчатке привык брать бренди и виски у американцев, жаловался, что не может поручиться, что дядюшкин эстляндский спирт найдет здесь сбыт и что дядя получит барыши. Обидел он тогда.
А золотую лихорадку бродячие по северу американцы уже устроили раз-другой на наших землях в Аляске, и так неожиданно, что в Питере и в правлении Компании у всех волосы дыбом встали. Теперь, кажется, ждут еще худшего. Может быть, правительство ищет удобного повода, чтобы избавиться от Русской Америки. Нессельроде был пайщиком Компании. Горчаков избежит разладов со Штатами и не захочет приближения золотых и политических лихорадок. Того и гляди, Аляска сама уйдет от нас. На разгон приисков команды туда не вышлешь… А от Калифорнии до наших земель рукой подать. Одно валится у нас из рук, а другое хватаем, где не надо. Государь Николай I говорил: «Я не хочу расширения своей империи. Она и так велика. От дальнейшего ее расширения могут произойти лишь непоправимые несчастья».
Врангель рассказал, что на эскадру для плавания на восток командирами кораблей назначены будут Майдель, Астафьев, Стааль, Брюммер, Гревенс, Федорович, Мацкевич. Прекрасные офицеры. Умеют управляться и с парусами, и с матросиками, и с механиками, и с кочегарами. Рукой воспитывают.
Рейтерн спросил про Эгершельда и Шефнера. А потом вернул мысли Фердинанда Петровича к делам семейным.
— Василий Степанович о себе пишет, что он хороший мызник, — сказал Мишель, — он не для Петербурга. С уходом в отставку мог бы стать во главе одного из новых частных коммерческих предприятий, чья деятельность будет связана с морской торговлей и с перевозками грузов. Создается, как вы знаете, дядюшка, солидная компания пароходства и торговли для транспортировки между Рыбинском и Петербургом, по рекам и каналам, для чего должна быть капитально улучшена вся система каналов. Казна отпускает на это субсидии. Дело требует энергии, при расширении и углублении сооружений, и создания большого флота из барж и буксирных пароходов. Завойко мог бы быть драгоценным вкладом. С его настойчивостью он приведет в порядок весь наш гнилой болотистый север.
Чуть заметно Врангель поморщился.
Дела о путях сообщения и перевозках грузов решались с ведома военного и военно-морского ведомства, с тем чтобы на случай войны все держать наготове. Хотя формально независимые частные предприятия и деятельность директоров компании, эксплуатирующей каналы, вне компетенции Врангеля. В интересах Адмиралтейства, чтобы в числе управителей был опытный моряк.
Рейтерн сказал, что Завойко боевой адмирал с прекрасным послужным списком и в экономике ведения войны понимает больше всех петербургских экономистом и стратегов вместе взятых. Он честен, к тому же коренной русский, на каналах и болотах засилия не заведет.
— Ох, беда с этим Завойко! — воскликнул Фердинанд Петрович. — Да, мызник он отменный, что и Доказал на Камчатке. И смелый воин в бою. Но он не терпит никаких возражений и на всех жалуется. Если взял себе что-то в голову, то не отступится и не согласится уступить, хоть кол ему теши на лбу.
Когда-то так мил был он Врангелю. В свое время племянницу Юленьку отдали за Василия Степановича. Он был молод, на хорошем счету, бывал в морских боях и отличился. Увлеклась им, полюбила. Племянница Юлия, дочь покойного профессора Георга Врангеля, отправилась с мужем на восток.
Надеялись, что со временем Завойко станет правителем колоний в Америке. Но Завойко ушел на службу короне. А получал Русскую Америку как в приданое, как в наследство от дядюшки. Но Муравьев его сманил. Характер Завойко стал меняться. Учившийся не в Петербурге, а в морских классах, в Николаеве, где выпускают далеко не светских моряков, он перещеголял всех петербуржцев.
— Да, он смелый моряк и хороший хозяин. На востоке пошел в гору, там не смотрят на воспитание, все сойдет, там нужны люди, умеющие работать и сражаться, знающие не паркеты и не по-французски, а хозяйство и мореплавание, в чем Завойко не откажешь. Но как поставить его во главе столичной компании? Он безграмотен!
«Все это выпалил наш дядюшка!» — подумал Мишель.
— Многие наши морские офицеры и капитаны высокого происхождения, вышедшие из морского корпуса в Петербурге, не лучше. И всю жизнь остаются безграмотными.
— Да, бывают безграмотны и английские и французские офицеры при всем их лоске, — согласился Врангель. — Особенно у англичан — мореные дубы особой породы. Такой и не пишет, и не разговаривает ни с кем, и его не узнаешь.
— Безграмотность — бич России, недостаток всех наших сословий. Вы полагаете, дядюшка, что в Петербурге редки безграмотные сановники и даже высшие государственные деятели, за которых трудится мелюзга. Сами они только расписываются. Таких гораздо больше, чем можно предполагать. Прежде чем нашим русоперам, — не удержался Рейтерн, — да тягаться с немцами, им надо научиться своей же собственной грамоте, выработать аккуратность, точность, краткость в суждениях. Но нашему бы теляти да волка съесть! Трудолюбию в скучных, но повседневных делах. Отбросить спесь, лень и зазнайство, забыть свои проекты переустройств из-за того, что лень работать. Завойко в грамоте отстал, но он аккуратен и трудолюбив, это машина, а не человек… За его детьми будущее. Немцы, как я замечаю, по-русски пишут грамотней и литературней, чем сами русопяты, которые языка своего не ценят и выработали по лени особый чиновничий язык, которым и излагают все государственные мысли, наводя даже полезным делом смертельную скуку на всех, кому приходится их слушать по долгу службы или читать их бумаги. Они внушают этим отвращение к любому государственному делу.
— Нет, и этого нельзя скрыть, — ответил Врангель, — талант и ум есть.
— Талант нуждается в обработке.
— И это есть.
— Пример выработки национального характера, которого не знает ни одно государство, подаст со временем всему миру Пруссия.
Рейтерн закусил удила.
Юля — сестра его покойного друга Вильгельма.
В минуты отчаяния и разлада с женой Завойко собственноручно писал безграмотные послания, которые читать нельзя без отвращения. Ябеды, зависть, озлобление в каждой строчке. Если же написано грамотно, без ошибок — значит, Василий Степанович не в ссоре и в семье спокойно и Юленька разделяла все его труды…
«Я считаю себя несчастным человеком, судьба бросила меня… Нельзя передать, какие я несу мучения… — писал он Врангелю. — Офицерство здесь на востоке ето страм, что ето за люди страм… А ежели Высокопреосвященный да поведет кляузы к которым охотник и суется не в свое дело… А население Камчатки все во власти попов, которые тут всесильны, так как здесь продолжаются времена инквизиции».
Никого не щадил. Юленька, бедняжка, все вытерпливает. Упрям, крут, суд его краток, но Юленька смягчает ему нрав. Он себя в обиду не дает, но при этом на всех жалуется. Солдаты и матросы любят его, чувствуют простой характер, а он знает, чем взять работника.
— Ныне Завойко адмирал, герой Камчатки, нанесший за всю войну единственное поражение флоту союзников.
Английский адмирал Прайс после первого штурма, видя сильный отпор и недостаточность своих средств, ожидая поражения, взял ответственность на себя и застрелился, давая возможность своей эскадре отменить штурм и уйти. Так Василию Степановичу этого мало. Он всюду пишет и уверяет, что адмирал Прайс не застрелился, а что это подлый обман, а на самом деле он убит выстрелом русского орудия, которое наводили его герои, камчатские артиллеристы, следуя указаниям самого Завойко, отстранившего в разгар боя нерасторопного офицера.
«Такие противоречия! — полагал в досаде Врангель. — Герой войны, герой труда, а иногда как кляузник и ябеда. Вдруг ему покажется, что все у него крадут славу. Мало ему своих уличать, взялся за англичан, что и они обманывают его, не могут не солгать, как наши чиновники. Достоинства и подвиги Завойко замалчивают, желая из мести за свое поражение подложить ему свинью. Я сам не любитель англичан, но что же их винить в грехе, им несвойственном. У них гибель на палубе в бою считается геройством и не скрывается, и об этом пишут, и за это оказывают почести, память таких моряков сохраняют и приучают уважать. Кому бы вздумалось скрыть гибель Нельсона на палубе в бою и объявить, что на самом деле он покончил жизнь самоубийством, только чтобы награду не дали попавшему в него французскому стрелку. Завойко долго думал и додумался, что если все ему пакостят, то англичане не отстают. Да, теперь он возвращается в Петербург с Амура. Юленька прекрасная жена и мать, образованная светская женщина. Милая Юля, племянница моя. Едут, и с ними девять детей. Юля их прекрасно воспитывает, сама им преподает. Дети владеют языками, прекрасно рисуют, учатся отлично. А вот когда у них разлад между супругами, Василий Степанович начинает рубить сплеча, и бьет, как обухом по голове, и льются в его письмах потоки ошибок и нелепостей».
Немного еще посидели, пошутили и расстались. Дело не решили, казалось бы. Но ясно, что Врангель все исполнит.
В огромном кабинете с картинами, картами и знаменами Фердинанд Петрович, проводив Мишеля, некоторое время постоял молча. Вынул серебряную луковицу часов. Дома пусто. Елизаветы Васильевны больше нет. Рысаки скоро будут поданы.
Адъютант принес позднюю почту. Письмо от архиепископа Иннокентия из Якутска. Почта оттуда ходит редко.
Аляска, северное побережье Сибири, остров Кадьяк, Якутск останутся для Фердинанда Петровича навсегда краями молодости. Там он, бывало, не только делал описи, сам каюрил, сам охотился. Там он сдружился с молодым миссионером, ныне почтенным архиепископом.
«Лето был в Аяне и с неприятелями нашими десять дней жили по-приятельски. Впрочем, нельзя не отдать им справедливости за то, что они с Аяном поступили благородно».
Есть отрада в письмах Иннокентия, напоминания о славных временах, когда Фердинанд Врангель был главноуправляющим колоний в Русской Америке.
…Потому и неприятели поступили благородно и ничего не разграбили, что там оказался архиепископ. У них и у самих миссионеры в большой силе. А Иннокентий славен повсюду.
«В числе писем из Америки я нынче получил письмо от Касьяна с острова Павла… Если вы изволите помнить место Горбач, где… могли жить 20–30 холостяков[4], в прошедшем 1854 жили одних годовалых холостяков более 2000, что же сказать о прочих главных лежбищах! Касьян и все павловцы восписуют страшную благодарность за это, а кому же? Мне… Нет! Если уж следует кому-нибудь из людей благодарить за это, то Вашему Высокопревосходительству — сильно и убедительно представившему о запуске китов для размножения там, где люди гибли и откуда они собирались уходить.
Благодарность Главному Правлению — и Ему, послушавшему Вас… весьма приятно такое известие. Теперь надобно Компании искать только сбыт китов».
Врангель помнил Касьяна. Слава богу, он жив и здоров. И, видно, крепок, ходит на опасную морскую охоту. Врангель помнил остров Павла, как вели отлов зверей, завозили туда китенков, чтобы не вымерло население, как бывало там, где распоряжалось чиновничество.
Иннокентий скромничает, приятно утешает Врангеля в его петербургской жизни, а дело начато не мной, а им самим. Он с жителями острова Павла задумал все это, может быть, по их мольбе. Но сами они ничего исполнить не могли бы. Иннокентий обратился в Главное Правление. Там начались разногласия. Тогда Врангель решил все сам. Не шутка послать корабли на отлов китят, перевезти их, выпустить. Нашлись суда и люди. Павловцы сами пошли в экспедицию. Без Врангеля и кораблей Компании им и миссионеру невозможно было обойтись.
В детстве спрашивали: «Кем же ты будешь, Фердичка?» Мальчик отвечал: «Я пойду в дальний мир с луками и стрелами».
А теперь Врангель начальник Главного Морского штаба.
По секрету Иннокентий сообщал: «В полученном мной из Лондона письме пишут между прочим: „Лондонские раскольники желали бы, чтобы новые наши земли на востоке засеяны были чистым еретизмом. По крайней мере американские журналы не раз замечали это“. Просит письмо сжечь, если найду нужным, а если понадобится, то оставить и показать любому…» Видно, не хочет писать доноса, не желает обнаруживать интереса к делам политическим, как лицо духовное, а оставаться в стороне не может. Что и доказал не раз.
Но что значит еретизм? Религиозный? Политический? Или это еще один упрек за шведов и финнов, присылаемых на службу на Аляску, исповедующих лютеранскую веру? Кто же эти раскольники? Политические ли преступники, жившие в Англии во время войны? А переписка между нашими православными священниками происходит беспрепятственно по всему миру.
…Письмо из морского министерства Франции. Пишет французский адмирал, ученый, путешественник, хороший знакомый Фердинанда Петровича. «Мой дорогой друг… В Россию в скором времени предполагает отправиться директор частного депо морских карт… Морское министерство Франции просит… Возможно ли будет оказать содействие… Мы надеемся…»
Да, конечно… Врангель поднялся. За эти годы и мы и они делали открытия, производили описи; многие карты устарели…
Мир начинает оживать. Еще пленные наши от них не все вернулись, а они уж обращаются с просьбой открыть им наши депо карт, показать, какие новые открытия нами совершены. Врангель не хотел бы спешить с ответом. Но и отказать нельзя…
…увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка.
Долгим солнечным вечером инженер Николай Михайлович Сибирцев выслушивал рассказы и расспрашивал товарищей своего сына, офицеров японской экспедиции, явившихся к нему на дом при заводе под Петербургом. Сибирцев-старший крепко сшит, с гостями весел и общителен, как ровесник.
Приняв, при встрече, сыновье письмо, Николай Михайлович, быстро пробежав его и миг подумав, передал супруге, и она поняла мужа без слов. Кратко писал Алеша, прежде приходили письма подробней. Видно, спешит домой, надеется на скорую встречу, трогательно и жалко мальчика. Товарищи видели его в Лондоне, он не совсем оправился от недугов, после холеры еще чем-то болел, последствия дают себя знать. Из госпиталя выписан. Живет в пансионе. Но что же он задерживается? Спрашивается, на какие деньги. Ах, боже мой!
Лейтенант Александр Сергеевич Мусин-Пушкин, служивший на «Диане» старшим офицером, не состригший с переменой царствования на своих розовых тугих щеках николаевские бакенбарды, заметил про Алексея Николаевича, что, говоря по-английски, он всюду принимаем в Лондоне любезно.
Барон Николай Александрович Шиллинг благородно смолчал, зная, что сам говорит по-английски совершенней, чище и правильней Сибирцева. Алексей Николаевич ошибки делает в произношении и грамматике. Шиллинг был лучшим после Гошкевича переводчиком из всех офицеров экспедиции и посольства, если не считать самого адмирала Путятина, много лет служившего до войны морским представителем России в Лондоне.
Осип Антонович Гошкевич мило рассказывал про японца, которого вывез. Он теперь в Петербурге, остановились у Гошкевича дома, совместно составляют первый русско-японский словарь. Японец являлся в Петербургский университет и приглашен туда читать лекции.
— Так он образованный человек?
— Что же вы его с собой не привезли! — воскликнула Анастасия Николаевна Сибирцева.
— Японец желает окреститься. Отцом крестным быть уж мне, да надобно найти крестную мать, — сказал Гошкевич и вопросительно глянул на Сибирцеву.
Анастасия Николаевна посоветовала обратиться к супруге адмирала Мятлева, урожденной графине Салтыковой, она известная благотворительница, большая охотница оказывать помощь, что и доказала не раз, и уж, верно, не откажется от чести окрестить первого в Петербурге японца; она уже крестила двух калмычат и удочерила девочку-киргизку.
С офицерами приехал Васенька Керженцев, брат Веры и Наташи, недавно закончивший военное училище, привез Анастасии Николаевне сирень из оранжереи и рукоделия — подарки сестер и приглашение Сибирцевым от родителей на обед, куда званы товарищи их сына. Вася слушал рассказы моряков об Алексее, тая дыхание, рта не смея открыть, и, верно, мечтал, как и его сестра, о встрече с ним, и, как она, был в него влюблен.
Не иначе как обед у Керженцевых — затея Веры; она тревожится и не терпится знать про Алешу что возможно. У Керженцевых всегда толпится молодежь, так и гостям будет интересно.
Гости объясняли, чертя по просьбе Сибирцева, как строился в Японии стапель и как спускали корабль. Какая была местность, бухта, глубины и как и какими своеобразными инструментами работали японские мастеровые.
— Японцы не захотят после ваших уроков завести более современный флот? — спросил Сибирцев.
— Признаются, что им нужны паровые и железные корабли, а также усовершенствованные артиллерийские орудия, — ответил Мусин-Пушкин, — как для своей безопасности, так и для будущего расширения японских владений и завоевания разных стран по примеру европейских держав. О чем осмеливаются заявить лишь, выражая приятельство и под секретом.
— В книгах одного из японских философов, еще в прошлом веке, развивались подобные идеи, — подтвердил Осип Антонович Гошкевич. — Утверждалось, что Япония должна достигнуть такого же могущества, как Англия и Франция вместе взятые, для этого надо завоевать Камчатку и построить на ней японский город, как Лондон, и завоевать земли на континенте в более удобном климате и где нет землетрясений, примерно в Приморье, и построить там город, как Париж.
Гошкевич рассказал, как японец всем интересовался на кораблях, в колониях и в Англии, что вообще всем много впечатлений дает Лондон и делает людей образованней, можно там почерпнуть много знаний.
Николай Михайлович спросил, сохранились ли еще в Трафальгарском сквере скамейки из толстых некрашеных плах, как в деревне у ворот.
— Так точно, — весело отвечал Шиллинг. Кроме него, и внимания никто не обратил на скамейки.
Николай Михайлович оставался на вид спокойным и сохранял хорошее настроение. Он не мог понять поступков сына и втайне был недоволен.
Когда начало темнеть и потянуло финским холодом, он проводил гостей через сад за ворота, куда подали экипаж, запряженный двумя рысаками, и, простившись, велел дворнику спустить цепную собаку. Анастасия Николаевна по его шагам, как он подымался на деревянное крыльцо, и по шарканью ногами слышала, что муж не в духе и теперь только станет самим собой. Засевшая забота подавлялась им, пока не запер за собой дверь в пробуждавшийся предвесенний сад.
Николай Михайлович мог полагать, что жене письмо сына еще неприятней, чем ему. Тем более нечего ее бередить Какие-то недомолвки и намеки гостей могли показаться за столом. Николай Михайлович пробовал начисто поговорить, нет ли, мол, чего-то, какой-то причины задержки сына. Уклонились, уверяли, впрочем, что все обстоит благополучно; очень может быть, что сами всего не знают или не берутся судить. Может быть, уверены в нем, кажется, зарекомендовал себя участником предприятий и приключений, и, верно, не только по долгу службы. Николай Михайлович сам был молод. Он не поддавался увлечениям, но не раз увлекались его сверстники.
Послезавтра офицеры приглашены к Керженцевым. Николай Михайлович не сможет поехать, на заводе горячий день; на постройке нового корабля будет великий князь Константин Николаевич. Поддаст жару и мастерам и рабочим.
У Керженцевых будет, вместо родителей, Миша, младший Сибирцев, брат Алеши. Он пришел позавчера. Их корабль стоит в Неве. Предстоит взять на борт высочайшую особу и доставить в Копенгаген. Оттуда отправится она по немецким родственникам в Гессен, в Ганновер. «Довезем до первого двора в Европе, а там пусть катят на высочайших перекладных по железным дорогам и на пароходах до Неаполя к ополоумевшему королю… С окончанием войны все высочайшие персоны так и рвутся за границу, — говорил Миша. — Хороший повод для лондонского „Панча“ поместить карикатуру па тему „Нашествие царских родственников на Европу!“».
В умах у нашей офицерской молодежи все смешалось, полагал отец: либеральные порывы, верность престолу, симпатии к высказываниям революционеров, надежды на коренные реформы и на карьеру. Желают реформ без потери выгод, отмены телесных наказаний, но с сохранением привычки заехать в рыло. Миша воспитывается теперь обществом либеральным по обязанности, а не отцом с матерью. Он на хорошем счету…
— На прощанье поговорили про Колокольцова, — входя в комнату жены, молвил Николай Михайлович. — Сказал им, что великий князь предполагает после возвращения из Японии послать его во Францию на заводы. И хочет также, чтобы Колокольцов изучил, как производятся телесные наказания во французском флоте… А пока дай бог ему и Посьету благополучного плавания… В Китае война… А у нас тихо…
Тихо, как в эту белесую ночь над рабочим поселком, над доками и лесом.
Барон и Гошкевич показались Сибирцеву откровенней, чем Мусин-Пушкин, редко вступавший в разговор.
— Он отдыхал у нас, — сказала Анастасия Николаевна. Она понимала его по-своему.
Конечно, может быть, он давно стремился вот так посидеть без забот, в гостях, в удобном кресле в гостиной. Жизнь как задачка; столько-то пишем, а столько в уме. Похоже, что он дело свое сделал и успокоился и молчит о подробностях, зная все то, о чем не докладывается родителям. Удобно не чувствовать обязанностей и качающейся палубы под ногами, без вечного рева в трубу, как им приходится…
Да, Мусин-Пушкин, видно, себе на уме, с характером, поэтому и выходил больного холерой Алексея, как ребенка, на своих руках, не поверил во всесилье медицины. Судьба, видно, проучила Алексея. Теперь места себе не найдет. Но что там, не девица ли какая, чем она его запутала — бог весть, да и не мое дело. Впрочем известно, чем могла запутать, ведь он молод. Но это тайна тайн.
Теперь там такая же кутерьма, как и у нас; его никто не обвинит в задержке. Да и Алексей не без головы… Лишь бы был здоров. Но Лондон велик и полон продувных бестий, которые охотятся за кем попало, только сунь им палец в рот. Впрочем, у англичан правила строгие.
Могла вскружить голову какая-то барышнешка, француженка или лондонская леди, сострадательное создание, вроде наших госпитальных аристократок.
Мусин-Пушкин, между прочим, сказал странную фразу, что Алексей Николаевич оказался умелым адвокатом. Принят в Лондоне не как военнопленный, а как дипломат, оказавшийся случайно в английской колонии во время войны и задержанный там.
Впрочем, как добавил Мусин-Пушкин, и с ним самим, и с его товарищами обошлись так же, под конец согласились не считать пленными.
Прождав полмесяца, Николай Михайлович получил телеграмму от сына, взял отпуск и выехал в Либаву.
С черного высокого борта парового транспорта по длинному трапу, ведущему как на колокольню, сходили неторопливо и как бы не веря глазам своим освобожденные пленники войны.
— Я здоров, папа…
— Что же так долго?
— Да пока ноги еще слабоваты.
Николай Михайлович начал с оттенком долго копившейся обиды, но, когда увидел близко сыновье лицо, свежестью и глазами напоминавшее мать в юности, и Алексей поцеловал его, как в детстве, нежность охватила отца, и все тени снесло, как ветром. И он представил, как рада будет ему Вера, чувствуя сейчас, как и она не может быть не мила ему, расцветшая и выросшая за эти годы. Она труженица прекрасная…
— Ну, господи благослови тебя на родной земле.
Сын то цел, жив, приехал сыпок мой. Очень нежен бывал с детьми Николай Михайлович, нежней, чем европейцы с лошадьми и породистыми собаками.
— Поедешь в деревню! На крестьянский стол! Скоро сенокос — пойдешь с косой. А то какой же ты жених! Да ты выглядишь молодцом. Мама здорова. Брат Миша идет в Данию, а потом примет канонерку на доках в Архангельске. Вера ждет, ее разожгли Пушкин и Шиллинг. Я обещал доставить тебя в целости. Пойдем, я снял номер в подворье, отдохнешь перед дорогой. Лошади заказаны на утро, с рассветом выедем.
Теперь Николаю Михайловичу показалось, что по лицу сына пробежала тень. Впрочем, с радости что не почудится!
С лоцманом, чиновниками и докторами спустились двое офицеров и подошли к Алексею попрощаться.
— See you again![5]
— I wouldn’t like him to see you again[6], — шутливо заметил Николай Михайлович.
— О! Papa! Papa! — закричали молодые люди, как в азарте при спортивной удаче, живо найдя сходство в лицах отца и сына, и начали жать руки Николаю Михайловичу. — Daddy![7]
— Ты без денщика? И без вещей? С одним военным мешком?
— Денщик был. В колонии предоставляли мне в услужение Жоржа, негра, служившего до меня у одного из французских офицеров. Вещи мои в небольшом боксе. Сдадут в порт вместе с грузами, задерживаться не будем, это долгая песня, узнаем у стивидора[8] после дисэмбаркации.
— Кэль выражанс, будь ты неладен, мой дорогой! А у тебя много вещей?
— Все, что полагается.
— Видно, наши дипломаты о тебе побеспокоились? Тебя хорошо понимали в Лондоне? И ты понимал? Как ты жил среди англичан?
— Я в Англии почти отучился по-английски говорить.
— Почему же?
— Да не с кем было. Они неразговорчивы. Живут сами по себе и другому не мешают.
— Да, да… — подтвердил отец.
— Меня в Лондоне отыскал старый мой товарищ, выросший в России, с которым мы учились вместе. У его отца была фирма в Петербурге. В газетах опубликовали наши имена, и он прочел.
— О ком ты говоришь?
— Он англичанин, но вырос в Петербурге. Был Колька… А теперь Николай, очень уважаемый, как и его отец.
— А их фамилия?
— Эванс.
— Постой, есть же известная фирма Эванс, которая поставляла нам машины и оборудование. Наш завод делал им заказы. На днях Эванс заключил соглашение с Николаевской железной дорогой на новое устройство для паровозов сроком на шесть лет. Ты знаешь про это?
— Нет. Я знаю, что у них дела с Россией и они рады заключению мира.
— Фирма Эванс и наш поставщик.
— С нами на пароходе пришли коммерческие грузы разных фирм.
Алеша стал рассказывать, что прибыл в Портсмут из Африки, его переслали в Лондон в госпиталь на берегу Темзы, близ Гринвича, в бывший королевский дворец, который королева отдала под раненых.
— А как наш молодой государь? Когда коронация? Там я наслышался всякой всячины.
— А что ты слыхал про Герцена?
— А ты им интересуешься? Да я не знаю про него ничего как следует. Ты мне расскажи сам. Расскажи мне толком, кто такой Герцен, а то я несколько раз из-за него садился в лужу.
— Вернувшись из Лондона, хочешь в России узнать?
— Одна дама сказала мне про Герцена, что это наш будущий красный царь… И это все.
— Англичанка?
— Да-а…
По всему судя, у Алеши не Герцен был в голове.
— Неужели может быть то, о чем вы говорите? — сказал пожилой джентльмен в плюшевой шляпе. — Это ужасно! Где же бумаги Вальтер Скотта? Надо начинать расследование.
Никто не мог сказать, где упомянутые бумаги.
— Я полагаю, в таком случае, что-то вызывающее может замышляться Чарлзом Диккенсом. Убеждаюсь, что после смерти писателя надо все бумаги забирать для расследования. Кстати, это дало бы дело огромному количеству молодых людей, которых после открытия новых колледжей становится все больше, и они могут стать образованными ворами. Могли бы жить на литературном наследии.
— Это невозможно. Мы живем в свободной стране, и все делается по закону, а не по произволу.
— Хабеас Корпус Акт не об этом. Но его дух противоречит арестовыванию мыслей, записанных на бумагу.
На крыше омнибуса джентльмены спорили, как завзятые адвокаты. Упоминались Великая Хартия — Магна Чартер, Билль о правах, Конституция и Пальмерстон, и похоже, что дело может дойти до палок и кулаков, как в древнем парламенте.
— Это дело будущего, — раздался благоразумный голос. — Но какой же, вы полагаете, сэр, будет смысл, а также цель расследования?
— Я этого не представляю, — отвечал пожилой джентльмен. — Но это знают образованные люди, наделенные учеными степенями, Великая Хартия не должна нарушаться. Я бы также сказал…
Но тут возница так размахнулся, что задел оратора концом кнута по плюшевой шляпе.
Все издали крики возмущения.
— Но такой закон трудно провести. Из наших союзников это может быть сделано только в Турции. А у вас есть связи?
— Да, я пользуюсь кредитом у солидного бакалейщика. А он читает газеты.
Этот разговор начался между случайно встретившимися людьми под дождем, в ожидании омнибуса.
Джентльмен помог супруге войти под узкий навес для ожидающих пассажиров, сложил большой зонтик, отряхнул его и встал рядом с Алексеем.
— Какой дождь!
— Да. Дождь и ветер.
— Ах так? Вы иностранец? Француз?
— Нет.
— Германец?
— Нет, я русский.
— Русский? Неужели вы русский? Посмотрите, моя дорогая, и это русский. Я очень рад! Давайте вашу руку. Как приятно.
Англичанка доброжелательно разглядела Алексея и тряхнула ему руку. Омнибус не шел.
— Если вам что-нибудь надо узнать по дороге, то я к вашим услугам.
— Это я вам скажу, как и куда проехать! — властно сказала дама.
— Говорят, что во всем мире увлекаются Вальтер Скоттом, — продолжал джентльмен. — Читают ли его в России?
— Да, конечно.
— Напрасно. У нас, напротив, его популярность слабеет.
— Почему же?
— Он часто бывает неточен. Хуже того, открылось, что Скотт часто описывал в своих исторических романах события, которые происходили в наше время и на самом деле. Даже с ним самим! А это обман читателя!
К этому времени под навесом собралось несколько джентльменов и все слушали с интересом и, кажется, желали принять участие в разговоре.
— Как странно! — вымолвил очень высокий джентльмен с черными как смоль усами, закрывавшими его рот. — Ведь мы всегда были союзниками на поле боя, а что произошло… Разрешите, я пожму вам руку, как русскому. Удивляюсь, чем занимаются политики. Им только бы впутать нацию в какую-нибудь ненужную войну.
— Заметьте, что на этом острове совершенно спокойно… — раздался еще чей-то голос.
Ветер ударил под навес и обдал всех дождем. Никто не обратил внимания. Тем временем число ожидающих возрастало и литературный спор продолжался.
— Он смолоду пытался писать о себе, но никакого успеха не имел. Тогда он переодел современных бездельников из редакции и лавок в костюмы герцогов и королей, изображая их в исторических романах. А как вы думаете?
— Может быть, так только кажется. Со многими случаются в разные времена одинаковые истории.
— Да, сэр. Но не в этом случае. Как только все открылось, от него многие отвернулись. Шотландские патриоты намерены обратиться в Высокий суд за оскорбление памяти певца их родины. Члены ученых обществ отговаривают истцов под тем предлогом, что нельзя компрометировать писателя, известного всему миру, спустя много лет после его смерти. Это разрушает цивилизацию.
— Нет. Причина не в этом… — процедили смоленые усы, — если распубликовать всю эту историю, то окажется, что заезжие прохвосты на базарах ничем не отличаются от наших герцогов… и… и…
— А не врать якобы тоже нельзя. Если написать не в историческом романе, а прямо о себе или семейной жизни, то получишь маленькое вознаграждение и большой скандал.
Тут англичанка-викинг захохотала, имея в виду что-то свое.
Омнибус подошел, на углу торговой улицы многие сошли, но мест внутри не оказалось. Компании пришлось рассаживаться на крыше. Распустили зонтики, и началась настоящая дискуссия. Образовались две партии. Долговязый в смоленых усах снял цилиндр и тер красным платком потную лысину. Кто-то пытался поднести ему кулак к носу. Но на драчливого заднескамеечника не обратили внимания. Прения становились горячими. Перешли на Диккенса, потом с литературы на политику…
Алексей подумал, что не могут воздержаться, если речь о политике или про преступления. Близ своей остановки Алексей спрыгнул, когда омнибус еще не совсем остановился.
А на улице весенний ветер, мечутся деревья под его порывами. Ветер с налетающими дождями. Прохожие с блестящими от воды зонтиками, и все спешат. Идет бездомный в опорках, с одутловатым нездоровым лицом, под рваным зонтиком. Полицейский не трогает, пока общественный порядок не нарушен. Бродяга рычит, стоя на краю тротуара, при виде дамы, проезжающей в кэбе с поднятым верхом.
В пансионате, где поселился Алексей, появился купчик из России. Вчера в такой же дождь шли вместе по улице, и он сказал, что непривычно видеть ему такое множество людей на тротуарах, и все без формы и мундиров.
— А на Невском сплошь пуговицы блестят, всюду форменные шинели и каски…
— На параде? — рассеянно спросил Сибирцев.
— Нет, зачем же. На проспекте. Вы давно дома не были. А как здесь зонтики носят, обратите внимание. Хотя бы вы сами.
— Как обычно. Или в чем-то различие?
— А сколько у нас в генералы произведено, сколько наград за войну петербургским сановникам!
— Что вы хотели про зонтики сказать? — перебил Сибирцев.
— A-а! Лондонцы носят свои большие черные зонтики держа их высоко над шляпами и цилиндрами и стараясь никого не задеть, не пряча в них голову в потертых фуражках с форменными околышами, как наша чиновная мелюзга, спешащая поутру в присутствие. Наши веселые нищие, крючки, любители покутить за счет купцов или приезжих ходатаев при случае заедут тебе спицей зонтика в лицо: чего, мол, ты рыло выставил, не видишь, чин идет.
В пансионате жил молодой китаец, стриженый и всегда в белом воротничке. Он был прислан из колонии учиться в Лондоне медицинским наукам и был рекомендован Эвансом. Видимо, у фирмы Эванс были какие-то дела и в Гонконге, и Николай уже познакомился с этим китайцем.
Кто поверит, что в богатой чужой стране, в гигантском городе, полном движения, Алексей жил лишенный удовольствий, погруженный в свои размышления, неторопливо, почти одиноко и спокойно, как в деревне. Он начал заниматься с медиком из Гонконга китайским языком.
А на улице, где шел Алексей, пустынно, и украшенные медью двери красивых, похожих друг на друга домов плотно закрыты. Эти двери, как красные щиты, рядами выставлены вдоль улицы между белых переплетов рам над грядками цветов. Улицы Лондона казались Алексею сплошными шеренгами запертых дверей и закрытых подъездов богатых особняков, гостиниц и учреждений. Он почти нигде не бывал. Правда, открыты церкви, а в церквях ярко горели большие свечи и пели как в концертных залах, словно население молило о прощении за свой эгоизм и отчуждение.
Алексей неделю не был у Эванса. Дом Николая открыт для него, это и согревает душу и вызывает досаду, что лишь петербургскими знакомствами ограничен он и здесь. Хотя грех жаловаться. При случае все с ним приветливы и даже дружественны, особенно когда узнают, что он не француз и не немец. Да и у него самого нет никакого желания без дела разговаривать с людьми и знакомиться. Англичане на него не обращают никакого внимания, а он на них, и жить можно спокойно, ничем не тревожась, право, как в деревне.
Да, здесь не Гонконг, где многие дома для нас были открыты, Алексей Николаевич понимает теперь, что там принимали невольных пленников за авантюристов, за своих людей по духу, не столько за противников — об этом никто, кажется, и не думал, — сколько прежде всего за европейцев, плавающих по далекому океану, людей белой расы, которых приятно встретить, в которых видят как бы союзников. Сейчас Алексею кажется, что напрасно было бы отвергать этот союз людей, во многом очень близких друг другу. Кстати, понять это можно и по Диккенсу и по Скотту. Отвергать только за то, что старое устройство мира и наши с ними места на божьем свете обязывали до сих пор нас враждовать.
Лондон, несмотря на свою замкнутость, закрытость, был приятен Алексею. Одиночество здесь сносилось легко, и право на самоизоляцию, которое принадлежало ему, надо было предоставить и самим лондонцам, в вознаграждение за многие богатства мысли и предприимчивость, от которых и нам польза, а им нужен отдых.
Загремел гром. Рвал ветер. Ливень лил, сметая с улиц прохожих, экипажей стало меньше. Алексей почувствовал, что ему от этой бури легче на душе, в ней пробуждалась сила, потребность к сопротивлению и к борьбе, хотя бы с ветром.
В русском посольстве Остен-Сакен рассказал, что приехал Бруннов. Он не останется послом в Лондоне. Приехал на время, чтобы, пользуясь своим авторитетом и личными знакомствами в самых высших сферах, положить начало новым хорошим отношениям. Но, видимо, чтобы показать, что Россия не намерена жить багажом прошлого, он передаст дело на руки новым людям. С ним приехали некоторые чиновники, штат посольства еще не полон.
— Бруннов узнал, что вы были с Гошкевичем в Гонконге и что он читал в Азиатском обществе лекцию о Пекине. Пожалел, что Осип Антонович уехал, и высказал желание видеть вас. Филипп Иванович хочет вам, Алексей Николаевич, сделать лестное предложение.
— Мне? — остолбенел Сибирцев. Он не ждал внимания от знаменитого посланника.
— Да. Он хочет видеть вас. Желал бы задержать вас в Лондоне, чтобы вы прочли лекции о Японии в Королевском обществе.
— Но-о… но… Меня не сочтут за… Вы понимаете, в военно-морском ведомстве…
— Филипп Иванович пошлет в Главный морской штаб такую депешу, что у них дыхание перехватит и для вас найдутся сроки и средства.
Алексею подумалось с гордостью, что какой же громадный интерес вызовет его появление после Японии в Петербурге.
Бруннову он сказал, что, не являясь ученым-аналитиком, не берется делать обстоятельный доклад и что не владеет для этого достаточно языком.
— Вы можете читать по-русски, — сказал Бруннов, — переводчика для вас они сами охотно предоставят. Просто расскажите, что видели и как жили в Японии.
Филипп Иванович настоящий солидный дипломат, с блестками искр в глазах, словно ум его все время посылает электрические разряды. Разговаривать с ним легко, он разрешает задавать вопросы, быстро отвечает и запросто решает дела. Чувствуется, что в дипломатической системе он совершенный мастер. Алексей сказал, что подобную лекцию хотел бы прочесть в России.
Бруннов поморщился. Глаза выдали его, как на телеграфе выбили вспышками искр: «Ну, вы не ждите от Петербурга чего-то особенного. Сейчас там не этим заинтересуются».
А уж начались перелески и хутора Курляндии. Ели, ели, леса.
Земля во мхах, в вереске, с можжевельниками. Клюквенные болота. На заре видели, как на полянке с молодой травой собрались козули, головы у всех вместе, как матросы на баке, когда боцман им что-то объясняет.
— Увидишь, как яблони разрослись, — говорил Николай Михайлович. — И дуб твой цел, дождался тебя.
А Берзинь не дожил, погиб от холеры в Индийском океане. Мартыньш хочет жениться на Розалидне, как Янка ему завещал. Привезет сюда англичанку. Как она восторженно говорила: «Там у вас так красиво: сосны, и растет лук!» Нет, тут не только лук. Леса походят на сибирские. Но здесь цветут сады на множестве хуторов, мимо которых идет почтовый тракт. Всюду яблони в бело-розовом цвету. Поля возделаны. Деревянные дома на фундаментах из валунов. Северный край, трудом благословенный. А матрос Янка на дне Индийского океана, куда и мне было предназначено. Кажется Алексею, что где-то тут мальчики обступили матроса, вернувшегося из Гонконга, слушают его, держа за руки. Ян Мартыньш должен быть уж на родине, жив и здоров; дошел в партии с Александром Сергеевичем Мусиным-Пушкиным и должен получить отпуск за лето.
— Ну а как Китай? Как они живут? Неужели ты был в Кантоне? — спрашивал отец.
— В колонии английские офицеры показывали мне карту Китая, добытую ими у тайпинов, китайских революционных повстанцев. На ней Китай изображен так, что все земли, пограничные с нами, находятся вне Китая. Маньчжурия не входит в его состав. Совершенно отдельная страна. За этой картой англичане не зря охотились, она им пригодится. Они уже исследовали гавани и заливы на побережье Приморья, без которых, как мы считаем, у России на морях нет будущего.
— Это мнение Муравьева, — сказал отец. — Ты встречал его?
— Да. Где он, кстати?
— Он сейчас в Петербурге. Вот ты бы и ехал к нему, туда, где открывается поле деятельности. Зачем тебе тереться в столице среди военных чиновников? Там атмосфера будет, может быть, уже родная для тебя. Сейчас в Петербурге неподходящее время…
Алексей испуганно взглянул на отца, спохватился и сказал:
— Но мне бы не хотелось покидать Петербурга… Я о Петерге соскучился.
Алексей хотел успокоиться подле отца, вернуться с ним к прошлому, а его бередили подобные разговоры про Восток.
— Ты так интересно рассказываешь про Гонконг, что я бы сам охотно туда поехал, не будь я в чинах и при деле. Все, кто приезжает из Восточной Сибири, из Тихого океана, наши моряки, офицеры и ученые, какие-то обновленные, смело выражают свои мнения, не производят впечатление запуганных.
— Нет, отец, ни в коем случае я не хотел бы туда, — говорил Алексей ссутулившись, словно его ловили за порот.
— Что же так? — Николай Михайлович подозревал, что Алексей сам не отдает себе отчета в причине, которая притягивает его к Европе. Желая отвлечь сына от лондонских воспоминаний, опять помянул, что у нас люди нужны на Востоке, что там ново и чисто и нет такой массы, как в Петербурге, что ведь это так интересно: Амур… Приморье… Гонконг…
«Сказать ему: а ты знаешь, отец… У тебя… в Японии…» «Что?» — встрепенулся бы отец. «У тебя в Японии родился внук… Моя знакомая и почти ровесница, дочь губернатора Гонконга, сказала, что ради меня пойдет на все… Она давала мне не только уроки китайского… Как после этого ты будешь уговаривать меня отправиться на Восток? Ради чего? Она пойдет на все, отправится в Японию и найдет моего сына». «А у нее от тебя не будет сына?» — спросит отец. «Есть вести и похуже… Как ты на все ответишь?.. Нет, пока лучше смолчать».
— Да, я по Петербургу соскучился. А про Гонконг как-то не хочется вспоминать. Потом отойду от всех впечатлений, расскажу подробней, когда все уляжется.
Заметно было, что предстоящие встречи в столице заботят Алексея. Можно понять его.
Подул ветер, он налетел теплыми порывами и трогал щеку Алексея. Ветер дул с севера, с теплых вод, дошедших через весь океан от далеких Антильских островов. «Это атлантический ветер!» — подумал Алексей.
— Вера так выросла и похорошела. Она выказывает большое мужество.
— Верховой ездой?
— Нет, не только верховой ездой. Всю войну проработала в госпитале, ухаживала за ранеными, делала самые грязные работы. Ты знаешь, были созданы женские общины под покровительством великой княгини Елены Павловны. Читая твои письма, она заинтересовалась Дальним Востоком и океаном. И сама желала бы поехать на океан.
— Откуда в петербуржцах стремление к далеким краям?
— Да, теперь у молодежи страсть к путешествиям. А что им Петербург? Холод, ветер, в море — волны на мелях, немцы и желтая вода с глиной и с песком, льды всю зиму. Вот Муравьев и хочет найти незамерзающий порт в мягком климате. Очень интересное намерение… С меня нельзя пример брать, я у дела. Константин Николаевич намерен за несколько лет выстроить современный флот. Ты увидишь, какой новый железный корабль у меня в доке.
Алексей закрывает глаза, и отец не поймет, что вдруг с ним случилось, ушел в себя и умолк.
А ветер с севера веял через Швецию атлантическим теплом. «Не буду думать, — сказал себе Алексей. — Нет! Я твердо решил». Алексей намерен настоять на своем. Отец хочет успокоить, отвлечь и заговаривает, не зная сути, только растравляет. Все получается наоборот: там, где надеялся найти утешение…
— А что это за произведение у Герцена, которое называется «Крещеная собственность»? Ты не знаешь?
— Это известный памфлет Герцена, написанный в эмиграции, уже давно, когда государь Николай Павлович еще был жив. У меня есть на английском., и ты прочтешь, когда приедешь… С тех пор он написал новые произведения, очень острые… против крепостного права.
— Я охотно прочту. Даже у тебя есть эти книги?
— А ты, пройдя весь свет, простых истин не знаешь, что у нас делается. Как же тебя держали в стране парламентаризма и в убежище политических изгнанников, что ты вернулся таким консерватором!
Алексей решил ошеломить отца и рассказал, как при последней встрече леди Эванс поведала ему, что была на приеме в знатном доме в честь Герцена, где его расспрашивали про Россию с большим любопытством. А он был чем-то недоволен и заявил одному из лордов, что Англия это Голландия, и высказался сам против права убежища политическим изгнанникам в Англии и советовал его отменить.
— Чем, однако, никого не удивил. Они любят оригинальные мнения. А уж потом он зло поведал госпоже Эванс, что в современных условиях это право убежища не более как британский снобизм, что они этим желают отличаться от всех на свете, а по сути дела не питают никакой симпатии к изгнанникам, скорее — отвращение. Сам закон изжил себя. Им пользуются в спекулятивных целях. Герцен живет отчужденно, хотя его все знают. Во время войны в Крыму, когда в битвах тысянами гибли английские солдаты, в лондонских журналах были похвальные отзывы на переведенные книги Герцена. Его хвалили за то, что он предан своей стране и любит свой народ, и это во время войны и кровопролития!
А из Англии, где Алексей еще мог бы задержаться, он уходил на корабле из Нового Дока. Отправлялись на Родину последние пленные и выздоравливающие.
Проводить Сибирцева приехали молодые супруги Эванс и группа студентов медицинского колледжа с китайцем.
В глухую штормовую полночь Алексею приснилось, что он идет по улице в Челси, и вдруг вся масса красных дверей распахнулась, и всюду появились молодые мужчины и женщины, и все машут ему руками и кричат: «Алеша!» «Алеша!», «See you again!», «See you again!»[9], «Come here»[10]. И ясно произносят его имя: «Алеша!» «Алеша!»
А папа заметил, что я вздрогнул, когда, прощаясь у борта, офицеры сказали: «See you again».
В Ростове, так же, как и во всей армии, из которой он приехал, еще далеко не совершился тот переворот в отношении Наполеона и французов, из врагов, сделавшихся друзьями, тот переворот, который произошел в главной квартире и в Борисе. Все еще продолжали в армии испытывать прежнее чувство злобы, презрения и страха к Бонапарте и французам.
…Ростова странно поразил в квартире Бориса вид французских офицеров, в тех самых мундирах, на которые он привык совсем иначе смотреть из фланкерской цепи.
…Как только он увидел высунувшегося из двери французского офицера, это чувство войны, враждебности, которое он всегда испытывал при виде неприятеля, вдруг охватило его.
Муравьевы жили в трехкомнатном номере окнами на Исаакиевскую площадь, в модной гостинице с плоским скупым фасадом цвета казенного шкафа в узких стеклах. Внутри этот шкаф с большими и удобными квартирами. Приезжая в Петербург из Сибири, Николай Николаевич обычно тут останавливался.
Отпуск с выездом за границу для лечения в Мариенбаде ему разрешен. Екатерина Николаевна отправляется во Францию к своим родственникам. После лечения Николай Николаевич приедет в По, где имение у родителей Екатерины Николаевны.
Время в Петербурге проходило в делах, встречах и в театрах. Муравьевы бывали у друзей и знакомых и у себя в отеле задавали обеды на широкую ногу.
Николай Николаевич продолжал визиты по министерствам и департаментам. Он приехал с обдуманными планами и энергичными намерениями. Он понимал, что нельзя опережать события, должно пройти время, чтобы новый порядок хоть немного устоялся.
…Вечером Муравьевы были на концерте.
Сердце отдыхает, сама Вена с ее ранней весной на Дунае утешает Петербург. От Вены для Екатерины Николаевны мысленно прямой путь в Париж, и теперь уже близкое совсем путешествие чувствуется в волнах прелестной легкой музыки так, словно катишься на рессорах по дорогам Европы, обсаженным вековыми деревьями.
Композитор обернулся к бушующему пылкому залу.
— Штраус!.. Штраус!.. — кричат голоса. — Иван Штраус…
Иван Штраус, так зовет его Петербург, так пишут в газетах и на афишах. Его лицо неузнаваемо красно, обезображено от пота, счастья и волнения. А при первом поклоне он был серьезен и бледноват и походил на типичного немецкого студента, капельмейстера университетского оркестра или хора.
Екатерина Николаевна глянула на мужа, чуть тряхнула темной прической и поднялась вместе со всеми.
Сколько прелестных белоснежных рук петербуржек одаряли аплодисментами молодого концертанта-дирижера.
Вальс. Над Дунаем кружатся спокойные и веселые австрийские крестьяне в праздничных нарядах. И сам композитор в элегантном фраке, с белоснежной крахмальной грудью, как развеселившийся венец на народном гулянье.
В своем отечестве пророков не бывает, как знает Екатерина Николаевна. А Петербург в таком восторге; после войны и многолетнего бесцеремонного угнетении отдыхает и ликует; здесь угадывали дар артиста и принимали его, обещая будущее.
Полька… Галоп… Вино, любовь и песни… Конец войне, конец тирании, свобода крепостным. Полный успех этого белокурого, холодного на первый взгляд немца. Он обретает здесь вторую Родину; может быть, сейчас та великая минута, когда гений познает себя, силу своего творчества. Россия всегда благодарила Европу за таланты, общество ума и вкуса делало это грациозно и щедро. Екатерина Николаевна украдкой протянула руку и тихо пожала руку мужу.
Штраус обласкан. Он осыпан цветами. Его всюду узнают и приглашают. В газетах сообщено, что Иван Штраус лето будет дирижировать оркестром в Павловске на гуляньях и в театре. Конечно, и во дворце.
«А что же мы?» Муравьев сам себе подлил сегодня масла в огонь, прочел, что союзники, еще не ушедшие из Крыма, удивляются, когда при встречах с ними наши офицеры говорят по-французски.
Музыка отторгает Николая Николаевича от понесенных уронов и от замыслов реванша, напоминая, что нет жизни без радости, без забвения вражды, что раны должны заживать. Музыка разговаривала с генерал-губернатором Сибири про загородные рощи, катания, и скачки, и сказки венского леса и что настоящая победа бывает лишь, когда нет побежденных.
Оглушительный взрыв восторга. Вкус и чувства русского общества не вытравлены, и это выше любого реванша. Трава, обреченная на иссыхание, оживала при первой поливке. Композитор, может быть, не сразу поймет, что обретает здесь. Вена дала ему образование и выработала характер, Петербург дарил веру в себя.
Композитор, с чуть надутыми губами балованного мальчика, сам расписывал партии своих произведений для инструментов этим солидным и почтенным музыкантам Мариинского оркестра, похожим на московских бояр. Он их разжег… Влил венгерского вина в их жилы. Его чуткое ухо улавливает каждого из них в общем согласии. Он трепетно слышит и публику, музыку ее чувства в безмолвной хрустальной яме театра. Публика сливается с оркестром, он ловит ее замирания и беззвучные взрывы откликов.
Тишину сметала канонада аплодисментов, словно грохотали салюты и происходила коронация.
Светлый австриец с припухлыми губами на озабоченном красном лице стоял как избитый.
…Хмурое ли утро? Нет, весенний солнечный день с жестким ветром.
…А вот уметь заставить талант почувствовать, что он не талант, подумал Николай Николаевич, вспоминая вчерашний концерт, для нас это куда проще и спокойней, привычней и чаще встречается. Не дай бог, у меня в Иркутске народится местный талант. Да и никто, ни в одной губернии этого бы не потерпел.
День прошел в военном министерстве и картографическом управлении. Муравьев вернулся к обеду довольный, упоенный предчувствием успеха и преисполненный тайного гнева. Он надеялся, что со временем этот гнев можно будет выпустить из клетки и превратить в полезное дело.
Вечером за обедом был Егор Петрович Ковалевский.
В Крыму при штабе главнокомандующего, зная греческий, турецкий и арабский языки, Ковалевский всю войну получал тайные письма из Балаклавы, Константинополя и Скутари. Лазутчики шли к нему, и сам он, отрастив и выкрасив хной бороду, с надежными проводниками через чащи за Бахчисараем проникал за укрепленные линии противника.
Деятельность его оставалась в тени, он известен лишь как ученый-путешественник, этнограф, археолог, остроумный писатель-беллетрист, бывавший в Африке, в арабских странах, в Турции, в Египте и в Святых Местах. Неожиданно для публики Ковалевский в конце войны получил чин генерал-майора.
Только в кругу друзей он мог рассказывать, что в книгах не напишешь.
Егор Петрович назначен директором Азиатского департамента в министерстве иностранных дел у Горчакова.
Муравьев знаком с ним давно, бегло, но дружественно. Теперь Муравьев формально поступал по всем дипломатическим делам в его ведение. Ковалевский бывал и в Китае. Он тем нужней, что можно угадать общность взглядов.
— Мне нужны офицеры, знающие китайский и японский языки, — заметил Муравьев.
Он желал бы найти молодых сотрудников. Муравьев из них, как из глины, умеет лепить своих людей.
Ковалевский увлек гостей рассказами про Ближний Восток.
«Ковалевский, — думал Муравьев, — реакционер. Проливы и Царьград — больные претензии империи, унаследованные от московских царей и от древних князей Времена переменились».
Муравьев не спорил, он притворно соглашался и, лишь упоминая временами, что делается у него в Сибири, умело привязывал Ковалевского к своим интересам: к другим краям и землям, где выход к морям и к океанам свободен и не потребует завоеваний и кровопролития. В душе Муравьев не согласен, что нам нужен Босфор и Золотой Рог в Турции и Святые Места в Малой Азии. Мы влезем туда себе на пагубу. Он признавал лишь, что освобождение славян от власти турок придется довести до конца.
Как умный человек, Ковалевский не мог не понять, что Николай Николаевич, сравнивая успехи на Тихом океане с провалами войны, предлагает размен неудачной и разбитой политики на Ближнем Востоке на нашу деятельность на окраинах Сибири. За Царьградом и проливами — тупик, тучи азиатских народов, всякая вражда их между собой и с нами, резня, постоянная опасность войн со всеми европейскими державами.
За устьем Амура — Япония, за океаном — Штаты, прямая торговля с ними идет. На другом берегу Амура — Китай. Это будущий мир гигантской торговли, которой России недостает. Золото Сибири даст крепость нашим будущим деньгам.
Русские деньги могут быть самыми сильными в мире. У нас золото. Ценные деньги пробудят энергию в народе.
Ковалевский с явной благожелательностью слушал про путешествия Муравьева, про встречи и знакомства с китайскими чиновниками, которые год от года становятся все более общительны.
Муравьев был принят молодым государем. В тех же комнатах Зимнего, на втором этаже, где когда-то был принимаемым им же — наследником. Кабинет Николая в нижнем этаже, с его шинелью, каской и бюстом Бенкендорфа, заперт, хранится как святыня.
Александр спал в весе, стал стройней, он с любопытством посмотрел на Муравьева, которого давно не видел, но слыхал о нем немало.
Александра Николаевича, в его 38 лет, можно назвать красавцем, если бы не огромный рост и большие глаза, в которых иногда проступает отцовская требовательность.
Слухами земля полнится. Трон меняет и обязывает. Александр сохранил простоту обращения. Да, беда, что вокруг, как говорят, нет людей.
Александр знал Муравьева и доверял ему. Не только служба ему порукой. Муравьев закончил пажеский корпус, служил в гвардии Семеновском полку, был на войне и в походах, ранен, награжден за храбрость. Александр рос при гвардии и любил ее питомцев. Считалось, что гвардия и Жуковский образовали его.
Муравьев подавал отцу записку об освобождении крестьян. Александр слушал Муравьева в 1850 году в Амурском комитете, находил его доводы логичными, заступался у отца, когда министры были недовольны. Все последующие годы Муравьев слал ему записки о делах Сибири.
Но кроме того, Муравьеву покровительствовала великая княгиня Елена Павловна: когда-то он был пажем. Принят в ее дворце как свой. Для нее он — Коля Муравьев, ее бывший паж, оставшийся любимцем. Великая княгиня Елена Павловна мнение о близких и своих привязанностей не меняла.
Александр разговаривал с Муравьевым как со своим, от кого нет секретов. Он свой не в первом поколении, его отец, семья, в которой вырос, известны при дворе.
Говорили, что молодой государь часто колеблется, окруженный неуверенными людьми, бывает нерешителен.
Но сегодня, слушая твердое и ясное мнение про дело, начатое еще его отцом, он оказался тверд.
— Ты хочешь, чтобы я сделал тебя полномочным министром по сношениям с Китаем и Японией? Но даже самодержавная власть должна считаться с принятым порядком.
В его мягкой речи угадывалась сила ума и характера, он был безупречно вежлив и интеллигентен. Смысл его слов очевиден, тон не менялся, и общий характер воспитанности не покидал государя.
Александр спросил о ссыльных в Восточной Сибири, сказал, что готовится амнистия и полное прощение участников восстания на Сенатской площади.
Дальше государь заговорил совсем как с сослуживцем по полку.
— В августе предстоит коронация. Государство в долгу, денег в казне мало, запас в крепости почти иссяк. После войны обнаружено много ужасных изъянов… Право… В Европе полагают, что Россия разорена, беднеет и все в развале. На коронацию не будем жалеть средств и закатим торжество, каких Европа еще не видела. Придется выдержать тяготы. Будем выпускать заем. Приедут посланцы всех дворов и правительств, масса гостей. Покажем, что Россия изобильна, ей есть чем торговать, она сыта, что глубинные силы ее крестьянства и экономические возможности велики. Пусть убедятся, что, если бы мы обрекли наших противников на отечественную войну, нам бы достало сил и средств, а им бы несдобровать. Только не хочется мне принимать с былыми почестями посланцев королевы Виктории. Отец надеялся на лордов. Сердце не может простить… От имени королевы прибудет независимый лорд Гранвилл. Королева мила, я помню ее хорошо.
— Да, п-пришли, Муравьев, на мою коронацию, — испытывая неловкость, Александр иногда заикался, — п-представителей сформированного тобой к-казачьего войска. Я хочу видеть двух казаков забайкальцев на торжестве… Какая же форма у них?
— Желтые лампасы.
— Ты молодец, Муравьев!
Муравьеву лестно внимание и доверие государя. Преисполненный воодушевления и благодарности к царю он уезжал из дворца. Лишь спустя время Николай Николаевич осознал свое притворство и хитрость.
Убеждения Муравьева давали сильный крен по тем же причинам и в ту же сторону, как в свое время у декабристов. Милость государя возвращала его к чистым детским понятиям о монархии.
В декабристах, находившихся в ссылке в Иркутске и в деревнях под городом, Муравьев обрел задушевных друзей, отстраняя от себя силой деспотической власти подозрительных чиновников и отбивая им охоту и возможность следить за собой.
Еще в 1854 году, впервые возвратившись с Амура, на другой же день велел он закладывать лошадей и помчался по высокому берегу еще не замерзшей Ангары в пригородную деревню Малую Разводную, где на окраине стоял двухэтажный дом Юшневских и где собиралось общество близких людей, как бы новый Союз Благоденствия. Тут он чувствовал себя как лазутчик, возвратившийся к заговорщикам. В верхнем этаже с окнами на Ангару, среди верных единомышленников казалось, что цель может быть достигнута, смысл найден, за вином и опьяняющими речами время останавливалось.
Тут, в Малой Разводной, в доме с краской цвета солнца по доскам обшивки, казалось, возникала школа мудрости Сибири, ее академия и университет.
А в нижнем этаже, в узеньком коридорчике, увешанном теплой верхней одеждой, посиживал служивший у Юшневской на конюшне и по дому молоденький смышленый паренек Котька Пятидесятников.
Потом, глубоким стариком, рассказывал Константин Яковлевич Пятидесятников про свою службу Юшневским, про приезды к декабристам Муравьева, возвратившегося с Амура, про кутежи по этому случаю в Разводной и про внезапную кончину одного из братьев Борисовых, живших в этом же доме, и как в том же 1854 году другой брат, не снеся потери, покончил жизнь самоубийством. И про многие другие события тех лет…
Возобновлялись рейсы пассажирских пароходов между Петербургом и портами Европы. Из Соединенных Штатов возвратился Петр Васильевич Казакевич. На нем нет оттенка озабоченности, как на переживших войну. Не он потерпел поражение и не виноват в проигрыше. Человек Нового Света, который сам начинал создавать в Сибири на далеких, при его участии открытых, побережьях во время европейских раздоров. Вид иностранца. В Петербурге у него дел — по горло, и все не о войне. Его выслушивают охотно и пытаются содействовать. Сменил американский клетчатый костюм на мундир капитана первого ранга, переменил походку и ездит на официальные и частные встречи.
Петр Васильевич петербуржец, у него тут родня, знакомые, сослуживцы и покровители, целые дни проводит на людях. Холост, мил, в гостиных принят, с дамами и девицами любезен.
Муравьев пригласил к себе в отель для обстоятельных и откровенных разговоров.
У Николая Николаевича Муравьева полно забот, и вокруг сплошные опасности. Сейчас в Петербурге происходит бурное круговращение, начинается пыльный чиновничий смерч. Происходят перемены, все друг друга сталкивают с насиженных мест, хотят служить либеральному царю. Тут могут и вознести внезапно, но могут и сбить с должности, убрать и забыть. Тогда прощай не только мундир, положение и грядущие награды, ордена и звезды, которые так и просятся на грудь к Николаю Николаевичу, но и мечты о будущем, и потаенная служба прогрессу, намерения преобразить страну и самому преобразиться. В эту пору надо сидеть в Петербурге, уезжать недалеко Или ненадолго.
В Париж надо обязательно. Это зеркало Петербурга, после войны можно посмотреться в него снова. Необходимо лечение. При этом Муравьев отлично помнит про псе дела на Дальнем Востоке. Голова у него ясная. Он полагает, что если бы даже был ничем, кроме как чиновником, и то карьеру надо делать, основываясь па интересах земли, а не на интересе столичных партий и пересудов. По мере возможности совмещать одно с другим.
— Проводить железную дорогу из верховьев реки к Байкалу, как желают американцы, конечно, надо, — говорил Николай Николаевич своему собеседнику и еще недавнему верному сподвижнику. Но и он, и Петр Васильевич Казакевич полагали, что делать это надо самим. И не только до Байкала. — Прежде этого надо проводить телеграф. Позор и потеха, когда курьеры скачут через Сибирь с письмами. Это только авторы оперетт могут предположить, что послы и дипломатические курьеры могут скакать поперек Сибири по снегам, напрямую. На самом деле все не так просто. А железную дорогу проводить придется мужикам, солдатам и каторжникам.
— Для того, чтобы дать американцам право плавать их пароходам по Амуру и торговать, сначала надобно нам самим утвердить за собой трактатом такое право, которого у нас формально нет, хотя мы плаваем и заселяем там земли.
Как ни бурлив кипящий котел столичной жизни после войны, а у Муравьева в голове своя загвоздка. Тут ему нелегко приходится, крутишься вокруг себя, как на коне, и отбиваешься от множества опасностей, как саблей в бою от чеченцев или турок. Чуть что недоглядишь — и самому ссекут голову. Раз Муравьев голова всему делу, то беречь приходится себя в первую очередь. Тяжкие коренные дела он намерен возложить на Казакевича, если Петр Васильевич из-под его руки вывернется, не пойдет сам в гору после Соединенных Штатов.
— Как только заключили мир, я послал курьером в Николаевск-на-Амуре полковника Мартынова. Велел казаков и солдат, собранных мной там для сражений против англо-французских десантов, немедленно возвращать вверх по реке в Забайкалье. Они все из Забайкалья, в прошлом и позапрошлом годах прибыли в низовья на баржах, которые вы строили.
Муравьев возвращал мысли Казакевича в глубь земли своей.
— На чем же, Николай Николаевич, они пойдут против течения?
Казакевич вспомнил реку, ее течение, бури, безлюдье, мели, разливы. Это мука — выгребаться 3500 верст против течения. Успеют ли? Кто же их накормит в пути?
— Для возвращающихся солдат я послал распоряжение — ставить по реке склады с продовольствием. Муку и масло сплавят за льдами из интендантских складов с Шилкинских заводов.
«Пойдут сноровкой, — подумал Петр Васильевич, — как у нас принято». «Чем рыбу ловишь?» — спросил он однажды казака в тех местах. «Головой, ваше высокоблагородие». Так и пойдут они не спеша. «Головой», к семьям, где толкаясь шестом, где под парусом и на веслах, где подобьют утку, рыбу ловить некогда, всюду — впроголодь. Не на буксире пароходов.
Судя по рассказам Казакевича, американцы со стороны судят обо всем трезвей, они дают нам толчок действовать, торопят, им наше дело на Амуре кажется исполнимым и даже исполненным. Муравьев сказал, что если мы учредим на Амуре порто-франко, но закроем вход кораблям в свои реки, то это в Петербурге могут принять. Но чтобы строить железные дороги, города и создавать всевозможные компании, пустить иностранные фирмы на внутренний рынок в таких размерах, как этого желают янки, — сначала надо переменить в России государственный строй.
— Сегодня государь император утвердил образование Приморской области с местопребыванием губернатора в городе Николаевске-на-Амуре, на реке, вами открытой, Петр Васильевич!
Теперь наконец все становилось ясным. Вот к чему шло! По прибытии Казакевич являлся к великому князю Константину. Но ни о чем подобном речь не заходила, поскольку тогда решено еще ничего не было. Но теперь… А впрочем, Казакевичу, судя по всему, адмирала дадут.
Разговор опять соскользнул на возвращение войск. Мы их там в низовьях собрали и «боя ждали», а никто не пришел, а как теперь приморскому губернатору быть с этими тысячами уже ненужных там людей? Когда-то Невельской возмущался: «Не стройте вы крепостей в новом краю, вы хоть здесь позабудьте свои бюрократические понятия о покорениях, тут у вас врагов пет, а па случай войны леса и сопки лучше всяких крепостей. Зачем сюда гнать народ, когда мы с нашими небольшими отрядами сумеем сопротивляться, противник ничего не сделает, а блокадой лишь докажет наши права». «Пусть палит, — как мои казаки говорят, — леса повалит дивно».
— Китайцы нестерпимо тянут и путают нам все карты, — продолжал Николай Николаевич. — Низовья Амура уже заселены, там пять русских сел на берегах, посты в Декастри и на Сахалине. Идет ломка угля. В Николаевске порт и город. Губернатор Приморской области, он же командир эскадры и портов, будет самостоятелен, ему на месте окажется все видней. Там предстоят исследования, которые вами, Петр Васильевич, были начаты. Кто же теперь их будет заканчивать, когда мы приближаемся к решению всей задачи, к вершине дела. В ваших руках будет новый паровой флот.
«Опять в ледяной погреб?» — подумал Казакевич. Не хотелось бы ему. Но предложение лестное. Если придется согласиться, то все же не долее чем на два года. За два года можно дело привести в порядок, основать учреждения и произвести исследования. Муравьев подкрепит права трактатом. Дипломатию он берет на себя. Самосплавом по Амуру пойдут товары и продукты. Реку придется открыть для американской торговли. Да и сейчас она ни для кого не закрыта. Только при условии, если Петру Васильевичу позволят черпать для нового края из Соединенных Штатов все, что найдет нужным, он согласится. Каждый знает, как расчетлив Казакевич и лишнюю казенную копейку не истратит. Современные машины и корабли.
Муравьев убежден, что Петр Васильевич создан для Приморья. Он был старшим помощником капитана на «Байкале» во время кругосветного перехода и при начале исследований. Он и строил «Байкал» в Финляндии, живя в Гелсингфорсе на верфи. После кругосветного построил пароход в Забайкалье и снарядил целый флот барж и судов с войсками и артиллерией, отправленный вниз по реке, во время войны. После этого был послан через Швецию, с паспортом на имя купца Степанова в Соединенные Штаты. Заказал там пароход, жил на верфи, наблюдал за постройкой, был при спуске и испытаниях. Привез чертежи других купленных судов и контракты на новые заказы. Теперь построенные в Америке корабли идут к устью Амура.
Военный пароход «Америка» — драгоценный подарок Муравьеву и нашему флоту. Корабль хорош во всех отношениях и пригоден на все случаи жизни. Мелко сидит, может проходить через бары на реках, пригоден для открытий и описей бухт, заливов, рек.
Петр Васильевич знал условия, в которых судну придется плавать, и сам принимал участие в конструировании. Американские инженеры поняли, что не понаслышке знает дело, что и для чего заказывает.
У них опыт огромный, давно строятся пароходы для плаваний по великим рекам. Но тут надо, чтобы пароход, пригодный для рек, мог плавать в океане. Не расспрашивая заказчика, отлично представляешь, что он намеревается предпринимать. Разлюбезное дело подготовка корабля для экспансии в новых морях; по самому последнему слову техники должна быть построена такая посудина. На корабле придется ходить в другие страны. Плавать у своих берегов, совершать исследования. Исполнять дипломатические поручения. Над заказом вместе поломали голову.
Когда построенный пароход выходил из Штатов с американской командой, в которой были двое механиков, нанятые Казакевичем по контракту на пять лет, а также люди, знакомые с плаваниями у наших побережий, война еще шла вовсю. Пароход шел под звездным флагом. Ему предстояло переплыть два океана и достичь Амурского лимана. Его морским качествам предстояло испытание. Строители уверяли, что Казакевичу нечего беспокоиться, дойдет благополучно. Обычно люди, имеющие дело с морем, суеверны и так не говорит Американцам хоть бы что, не такой народ, уверенно заявляют: «Дойдет, не беспокойтесь». Никаких чертей и никаких плевков за спину.
Казакевич похвалил людей, среди которых пожил. Все там у них устроено просто, дворян нет. Слуги обедают с господами за одним столом, едят одни и те же кушанья. Бродяги составляют корпорации и обращаются к властям с петициями и предложениями, как все прочие граждане.
— Собралась ватага бродяг, более полусотни, и отправилась по вновь построенной железной дороге. Со станции подали в город телеграмму. Сообщили мэру, что завтра приезжают к нему в город, любезно обращаются с просьбой и обещают, что, если их покормят, они спокойно отправятся дальше. На станции их встретила полиция. Бродяг пригласили в хороший ресторан, накормили хорошими блюдами и дали им ночлег, наутро полюбовно расстались. Со следующей станции бродяги прислали мэру благодарственную телеграмму. Никто с них не требовал паспортов, видов на жительство и объяснений, откуда родом, как попал, сколько раз сидел в тюрьме.
— Вот наше правительство учредит каторгу на Сахалине, и, когда оттуда побегут бродяги, они вам, Петр Васильевич, как губернатору, пришлют телеграмму с просьбой накормить и с почтением отправить дальше. Прикиньте-ка, дорогой мой, на свой аршин и вспомните в Николаевске, как вы чувствовали себя американцем, заказывая в Штатах дорогие пароходы.
На бортах парохода выведена «America». По переписке с Петербургом обо всем договаривался Петр Васильевич и на все получал соизволение. Великий князь название утвердил. Не без ведома государя. Стэкль — наш посол в Вашингтоне — обо всем сообщал в министерство иностранных дел своим чередом. Шли также бумаги в Главный морской штаб. Переписка Петербурга с Вашингтоном и во время войны и после возрастает.
На пароходе, название которого должно символизировать дружбу великих держав, идет в эти дни через Тихий океан и — если верить американцам — вот-вот дойдет груз, оборудование целого завода, станки, машины, инструменты. Паровые котлы для механического заведения, которое американский инженер и мастера, идущие на судне, установят в Николаевске-на-Амуре.
Муравьев полагает, что Казакевичу по прибытию к месту службы надо постараться учредить судостроительные предприятия.
— Постройку частной верфи надо отдать на руки иностранцам, — сказал Казакевич. — Казне со временем понадобится большой док, зачем же спешить, если главная наша цель на юге.
— В чьи же руки?
— Только англичанам. По их частной морской прессе заметен некоторый интерес к гаваням южного Приморья. Это не должно смущать нас. Зачем нам целиком подпадать под влияние американцев, как бы мы дружны ни были.
Муравьеву известно, что представители американских компаний и банков прибывают на днях в Петербург на корабле. Их инженеры намерены отправиться в Сибирь для изысканий, туда же собирается известный писатель. Последние известия о нем были, что намерен пройти весь Амур от низовьев и через Сибирь прибыть в Петербург.
— Вот поэтому я строю никому не нужные крепости на Амуре. Я могу рассуждать о цивилизации грядущего века, но мне не позволят служить, если я не отрапортую в Петербург, что установил батарею, построил казармы, воздвиг триумфальную арку, заткнул вход в Амур как пробкой и что никакого лишнего влияния мы не допустим. Примите и вы, Петр Васильевич, этот непременный закон для признания вас.
…Муравьев побаивался холодности Мраморного Дворца и великого князя генерал-адмирала. На этот раз при встрече Константин оказался покладист. Недоверия его как не бывало. А известно, что моряки, возвращающиеся в Петербург с востока, жаловались Константину на Муравьева, говорили про него, что не моряк, а лезет не в свое дело. Зачем далеко ходить, Невельской расстался в разладе с Муравьевым и возвратился в Петербург. В юности Константин был у него на корабле в вахте. Такой офицер для молодого моряка, знакомый с ранних лет, остается для него на всю жизнь кумиром.
Константин знал, что дело разграничения по Амуру государь возложил на Муравьева и дал ему все полномочия.
Константин высок ростом, тяжел сильным телом атлета, он решительней и сильней брата, проще его, меньше занимается церемониями. Хотя и ему, как и каждому члену царской семьи, приходится постоянно присутствовать на всяких торжествах и приемах, это набивает Константину оскомину. Он рос и мужал на корабле в плаванье. Приемы, встречи, торжества и церемонии, полковые праздники иногда невыносимы даже для Саши, как Константин называл царя, но все же Саша их любит. Да и кто из военных не любит парада.
А Константин привык к морю, иногда ругается как матрос. Если на что-то идет, то готовит дело как следует. У нас бывает, что если человек к чему-то способен, выказал ум и характер, то его заставляют заниматься множеством разных дел, так получается и с Константином. На него много государственных забот наваливают.
Константин рад, что брат выказал определенность, благословил Муравьева и позволил ему самостоятельно решать дипломатические дела в отношениях со странами Дальнего Востока. Как бы ни кривил душой Муравьев, но дело его говорит само за себя. Казакевича он берет себе. Казакевич будет произведен в контр-адмиралы. Дал согласие, но оговорился, что на два года.
— Посмотрите чертежи и рисунки парохода «Америка», какие представил Казакевич, — говорил Константин, подводя Муравьева к чертежному столу.
Рисунки, полученные Муравьевым, попроще, поскромней и размером поменьше. Тут вычерчено все в подробностях, с деталями, а рисунки исполнены в красках. Американские строители прислали великому князю картину, исполненную масляными красками. Весьма внушительно выглядит пароход «Америка». Там судостроители заказывают художнику произведение живописи в подарок солидному заказчику.
— Не правда ли, хорош? Какая прелесть! Посмотрите рисунки кают, салона, палуб, вот машина… Все до мебели и мелочей. Это будет ваш пароход, Николай Николаевич! Каюты для офицеров, для свиты, а вот помещение для матросов, вполне демократическая идея заложена в этом пароходе. Тут не только труды и заботы Петра Васильевича и нашего посла. У американцев большие надежды на Россию.
— Ни теперь, ни в будущем ни в коем случае нельзя дозволять иностранным судам входить в Амур выше Николаевска, — сказал Муравьев. — Торговать — милости просим.
— Со временем вам придется идти на этом пароходе в Японию, трактовать там, исправлять неточности и неопределенности, допущенные Путятиным при заключении Симодского трактата. Придется пойти в Калифорнию. Мы помним, что Аляска наша. Главное и неотложное — Китай.
Редко удавалось Константину Николаевичу обрести хорошее настроение, и тогда он любил помечтать.
Муравьев сказал, что на переговоры с китайцами на Амуре не надо приводить такого хорошего парохода. С ними чем проще, тем лучше. Надо естественно. Быть такими, как мы всегда. Обойдемся с ними и речным хорошим пароходом. Нам не надо быть похожими на англичан. Другое дело — в Японии. Там паровые суда всех классов, со всех стран света. Из Голландии, из Штатов, Англии, Франции, Испании. Японскому императору в подарок от ее величества королевы Великобритании пошла паровая яхта.
Константин об этом читал в донесениях из Лондона, в рапортах по флоту и в европейских газетах. Он видел напечатанные фотографии яхты японского императора. А мы послали ему в подарок шхуну «Хэда», живую историю японо-русских отношений в пору, когда подобные сентименты во всем мире никого больше не трогают. Да и сами японцы вперед глядят, народ практический и скоро все забудут. Японцам нужны пароходы. Англичане тут как тут…
— Но еще нет парохода. Корабля еще нет! — воскликнул Муравьев.
— Я получил с нарочным с устья Амура извещение, что пароход «Америка» пришел. Вместе с другими американскими судами он не может войти в лиман. Стоит за льдами, близ залива Декастри. Сама бухта очистилась, но дальше лед, и они на якоре в ожидании открытия прохода к Николаевску… Нам нужен телеграф через Сибирь, Николай Николаевич! Пароход пришел без повреждений, грузы доставлены в целости. Сообщение от полковника корпуса штурманов Дмитрия Ивановича Орлова, вашего приятеля. Американцы пришли, имея на борту нарту и собак. Зная местность, как пишет Орлов, они спустили собак на лед, и двое американцев добрались до нашего поста.
«За чем же стало, Константин Николаевич, — подумал Муравьев, — чем вам собираться в плаванье в Сирию да в Святые Места, объединяющие верной и праведной религией народы, или ехать в Англию, как частное лицо в гости к королеве, поехали бы вы лучше и познакомились с Дмитрием Ивановичем Орловым. Конечно, нужен телеграф через Сибирь до зарезу. Нужна железная дорога. Это редкий случай, что на оленях и на лошадях примчали рапорт с Восточного океана в Петербург за короткий срок. А там, конечно, за это время все переменилось, и льды разошлись, и леса зазеленели».
— Для Японии вам пригоден любой из офицеров, служивших в экспедиции у графа Путятина. Из плена возвратился Сибирцев Первый. Он выучил японский язык, живя в Японии, вполне подготовлен. Теперь вам с японцами будет гораздо трудней, чем Евфимию Васильевичу. У них аппетиты растут, тревога сильна за будущее своего царства. С ними нужна величайшая осторожность и осмотрительность, и тут Сибирцев как свой. Плавал в Японию, немало может помочь. Из Лондона Бруннов писал, что Сибирцев, который из-за болезни задержался, все время употреблял на изучение китайского языка в Лондоне и, как оказалось, вполне порядочно говорил с китайцем, которого англичане привезли учиться в свою столицу и хотят дать ему современное медицинское образование. Такие интересы, проявленные Сибирцевым, характеризуют молодого офицера как личность, заслуживающую внимания, которой нельзя позволить затеряться.
Мраморный Дворец! Великие планы. Цели, о которых Муравьев говорил здесь и в Малой Разводной с декабристами, едины, они сходятся. Но здесь смеют все решать, и в этом разница.
— Я дарю тебе, Муравьев, — сказал Константин Николаевич, — шесть новых винтовых корветов и шесть клиперов. По мере спуска их на воду будем проводить испытания, комплектовать экипажи, назначать капитанов и офицеров и сводить корабли в отряды. Пойдут к вам в Тихий океан.
Константин действительно намеревался поехать в Святые Места и в Англию Он сказал, что хотя мир заключен и отношения восстанавливаются, но еще не вошли в колею и сохраняется холодность. И нам надо побеждать себя, перебороть неприязнь и по возможности помочь им в этом же. Будущее покажет. Надо обрести новые отношения, без чего невозможно жить государствам. Королева оказалась бессильна, пытаясь предотвратить войну.
У Казакевича отчеты по поездке в Штаты еще не закончены. Многочисленные документы представлены в Адмиралтейство. Ему придется засесть там с морскими крысами за разбор документов.
Казакевич явился в Главный Морской штаб к барону Врангелю.
Фердинанд Петрович поздравил его с производством в контр-адмиралы. Подробно говорили о делах по флоту на востоке и о портах Приморской области.
Врангель попросил рассказать про ранние события на Амуре, что и как происходило, когда корабль «Байкал» подходил к устью реки и были совершены открытия. Обычно Врангель избегал подобных разговоров. Это было старое и неприятное дело, в котором сам он был замешан и до какой-то степени скомпрометирован открытием Невельского. Когда-то исследования эти поручались компании, во главе дел которой находился с постоянным пребыванием на Аляске адмирал Фердинанд Петрович. Он посылал судно, но получилось все неудачно, он представил в Петербург, что вход в Амур невозможен. А Невельской — мальчишка без ума, вырвал его карты…
Казакевич почувствовал, что адмирал решил коснуться больного места. Значит, обида его прошла; встав во главе флота, он желает служить делу беспристрастно и знать подробности. Дело важное для государства. Мы возвращаем себе территории, которые нам когда-то принадлежали. А право доказано Невельским и подтверждено исследованиями. Врангель, видимо, успокоился и готов выслушать. Шел на мировую с наукой.
Петр Васильевич день в день стал рассказывать, как подходил корабль, как вокруг были мели, среди них глубокие каналы. «Байкал» стоял на якоре, а шлюпки ходили с промерами. Казакевич сказал, что ему посчастливилось: идя на шестерке со своими матросами, заметили сильное течение, идущее в море из-за скалы. Прошли скалу и увидели огромную реку.
— Так-так! — весьма многозначительно вымолвил Врангель, слушавший с острым интересом и закивавший головой, как судья при признании подсудимого.
Петр Васильевич понял, что у знаменитого адмирала боль еще не отошла. Значит, Врангель затеял разговор с каким-то другим умыслом.
Казакевичу не раз пытались внушить, что это он является главным открывателем реки. Разговор потерял для Петра Васильевича приятный смысл дорогих воспоминаний. Повеяло службой, штабной склокой. Он предполагал в знаменитом собеседнике сочувствие к делу, а не попытки столкнуть между собой личности, и поэтому был вполне откровенен. Он еще не в силах был сразу перемениться. Ведь суть в открытии. А первым, кстати, матрос Конев заметил и догадался, что это Амур.
Но самолюбие давало себя знать иногда и Казакевичу. Разжечь его можно.
— Вы созданы для Приморского края. Так будьте его создателем. Вы там все начинали. И что же вы молчали до сих пор? Это же ваше, и только ваше, открытие. Вы первый вошли в реку. А все приписано Невельскому, все только ему и ему. Не весь же мир клином на нем сошелся.
Казакевич чувствовал, как самолюбие его разогрето и оживает. В самом деле, конечно, он не рядовой участник открытия, о котором теперь не любят говорить, хотя всеми признано. Оно не очень-то в чести, и так будет, пока Врангель не умрет. Только тогда прекратится это глушение интереса к подвигам на парусном бриге, совершаемое баронами и их подручными. Посылая Казакевича, назначая его командующим эскадрой, Врангель не мог уж более молчать и делать вид, что там ничего не создано и значительного не совершено, и он признавал открытие и отдавал должное открывателю, но признавал им лишь Казакевича… Ко времени ли все это?
Петр Васильевич и сам сух и жёсток и не склонен к сентиментам, знает службу и штабы. Но не желает, чтобы его путали и сбивали с толку.
— В Соединенных Штатах, ваше высокопревосходительство, мне пришлось слышать, что у всех великих открывателей одна судьба, как и у их открытий. Первое мнение общества при известии о совершенном открытии — что открытия никакого не было, что все это давно известно и не ново и такого открытия не может быть. Спустя время общество составляет новое мнение, что открытие было, но не имеет значения. Спустя годы — третье, и уже окончательное, мнение: открытие сделано, имеет значение, но не он открыл. У нас могут придумать, желая скомпрометировать персону открывателя, еще и четвертое колено в степенях почетного призвания: открытие сделано, но незаконно.
Вид Врангеля достойный. Он обнаруживает, что не принял за свой счет, пустил мимо ушей.
Все, что можно оговорить в Петербурге о делах такой далекой новой окраины, было оговорено. Точнее, сделали вид, что решили, так как оба знали, что, отсюда глядя и рассуждая здесь, решить ничего нельзя. Как говаривал в молодости Фердичка, «новоиспеченный» молодой контр-адмирал отправился восвояси.
«Все же он не таков, какой там нужен, — полагал Врангель, — каким должен быть там губернатор и командующий эскадрой! Это все не то, что надо».
Заслышав шаги на террасе, вышла Вера, с тяжелой светлой косой, а за ней Наташа, тоньше сестры и еще свежей, в узких очках, посаженных на кончик носа, словно чтобы скрыть привлекательность; палец зажат в книге — видимо, читала вслух.
Такая коса у Веры, вот вырастила! Одета совсем просто, уж очень по-домашнему, не ждала, или из суеверия, не желая принаряжаться, мол, вдруг что-то будет не так. Жучка тявкнула разок и смутилась, завизжала радостно — видно, узнала.
— Что у вас дом пустой? — с деланной дутостью молвил Алексей, а брови его поползли вверх и щеки расплылись в глупой радости.
— Алешка! — вырвалось у Веры, прочитавшей его чувства с первого взгляда.
— Три года, тебе девятнадцать лет, какая красавица стала! А была как цыпленок.
Вера приняла из его рук букет роз, отдала сестре и так охватила Алексея, что повисла на руках.
— Что ты принес такие колючки, — насмешливо сказала Наташа, — ты же не признавал цветов!
— Нигилисточка моя, — поцеловал ее в щеку Алексей. — Краличка червённая…
— Ты нам изменил? — хмурясь сказала Наташа, повернулась и ушла за водой.
— Пойдем в сад! — ласково молвила Вера. Он такой вызревший, сильный, настоящий мужчина, покоритель всех морей и океанов. — О-о, Лешка! Это же ты! Но как не ты…
— И это ты! И как не ты!.. Слушай, как жалко…
В саду полегла антоновская яблоня; на подпорах, как бревно на козлах, а ветви все в цвету. Рвал тут когда-то Алеша осенью антоновку и ел, кислую, и вкусно было.
Дом Керженцевых на Васильевском острове, с садом, двором, конюшнями и каретником.
Весенний сад. Здесь, в доме своей юной любви, Алексей почувствовал себя как солдат, возвратившийся после сражений, грабежей и походной жизни к собственным детям. В отличие от такого любящего отца, руки Алексея еще не замараны кровью. Но повидал много, жизнь приучила ко всему.
Как открывалась за морем панорама зеленого острова, парков, портов, церквей и яхт, как ему мерещились, сквозь силуэты городов и лесов, юность Энн, а здесь его собственная, так дорогая ему жизнь, здесь все лучшее, что у него было.
Он смотрел в глаза и на легкие скулы Веры и постыдился мелькнувших воспоминаний. Она была так хороша, что, казалось, добивала своей прелестью то, с чем он сам не мог совладать. А не тень ли скользнула у Веры, не смутилась ли в догадке? Девичий ум чуток и все ловит. Догадаться не трудно. Причина одна во всех распутьях. Но не может быть, нет. И для Алексея такие предположения унизительны. Она стала умней, насмотрелась на людские страдания и наслушалась.
В радости Вера готова была схватить сейчас Лешу и толкнуть на ворох сухой травы, согнанной граблями.
Когда поднимались обратно на крыльцо, Алексей с неприязнью подумал о себе, что переменился, раньше не смел бы, а теперь смотрит на нее не по-прежнему, стал слишком прожжен и опытен. Но с ней и тени, и цветы, и моря, и далекие лица гасли, тускнели, все исчезало в памяти. Становишься собой, пьешь дыхание земли.
В комнате сестра поставила букет на круглом столике напротив открытой в сад двери. А самой нет. Красные розы в желтой вазе. В глазах Веры радость, что не надо объясняться, все оказалось расшифрованным.
— А Наташка права… Ты же не признавал дарить цветы?
Не помолвленный, не объявленный как жених, без клятв и принятых обычаев благородства, он ушел в плаванье и оставил ее без поддержки традициями, без опоры в святости народных устоев, исчезнув в туманах морей, возложив на нее, еще не окрепшую, всю тягость одиночества и ответственности за ее положение в семье и в обществе.
И вот он явился с цветами, прозревший, обновленный, со всей силой вспыхнувшего заново стремления к ней.
Да, перед уходом не был обручен с Верой, они не обменялись кольцами, отвергая предрассудки, мешавшие, по их понятиям, развитию личностей. Они принадлежали к тому новому поколению молодежи, которых называли нигилистами. Сами они, заимствуя слово с языков западных народов, начинали называть образованный класс интеллигентами и желали к нему принадлежать.
Традиции, по их мнению, заводили людей в тупик. Вера и Алексей были чужды церковной обрядности и только из уважения к окружающим оставались терпимы к службам и к общепринятым привычкам. Каждый, кто верит, верил как хотел, и не дело лезть в чужую душу. А традиции, на которых стояло общество, были пусты. Это убеждение быстро распространялось среди молодежи, оно имело особенно сильное влияние на Наташу — пылкую сестру Веры, склонную стать сторонницей самых крайних мер. На вид она казалась моложе Веры, но старше и резче ее. Каждая новая истина была для Наташи открытием и пробуждала в ней что-то похожее на фанатизм.
В других странах мнения Алексея менялись, он креп и мужал, снес тяжкую болезнь. Цветы у многих народов — например, в Японии, Китае, да и в Англии, — имели глубокий смысл, без них ничего не делалось в жизни, как и у нас, впрочем, хотя нигилисты объявляли их символом и чадом мещанства, прутьями, напрасно срезанными кустами.
В некоторых странах цветы были вторым родным языком народа, ими выражалось то, что не всегда скажешь словами. Вера так тронута, поняла смысл перемены и приняла как признак возмужалости. Мысленно все эти годы она была в плаваньях с ним, в далеких странах.
В доме, где Алексей как свой, в столовой, когда накрывали стол, Мария Константиновна старалась говорить с ним о пустяках. Себе прощаешь, когда такая радость и волнение, в разговоре бывает, что и глупость сорвется с языка.
— Теперь и у нас говорят, что по любви к животным познается человек, — сказала Мария Константиновна. — Вера всегда любила лошадей и верховую езду, да за эти годы редко ей удавалось. Отец нынче купил для нее двух молодых лошадок орловской породы. Ему кто-то сказал, что моряки любят ездить верхами. Вера трудилась всю войну в госпитале и училась, как могла, и дальше хотела бы. Если у нас не дадут, то хотела бы поехать в Германию. Как она уставала, как трудилась. Стыдно сказать, что ее увлекало. Я уж не отговаривала… Пошла в госпиталь великой княгини Елены Павловны. Там и пожилые дамы, и много женской молодежи всех сословий терпеливо исполняли самую грязную работу. А вот как, Алеша, японки выходят замуж? По любви или по желанию родителей и…
Не дослушав объяснения Алексея, помянула про собачонок адмиральши Мятлевой, как много она им позволяет и какие они, как выпустят их — всякого облают.
Гостей не звали, собрались свои. Под окном стояла дядюшкина карета. Подъезжали извозчики, верховая лошадь под седлом у коновязи. Нагрянула молодежь.
За обедом Алексей красноречиво и остроумно рассказывал, все разряжались взрывами смеха или замирали. У Леши, как у рассказчика, явно выросли усы. Смотрели на него как на героя. Он таким и был. Вере так ясно, что в своем былом, минувшем полудетстве она не разочаруется. Она рада за мать, и мать рада, и отец здесь же, у них словно гора спала с плеч.
Нельзя сказать, что в Петербурге про Восток, особенно дальний, ничего не знали. Краем уха все кое-что слышали, а некоторые интересовались серьезно.
Алеша сегодня в ударе, к восторгу Веры, он знает все и про все умеет рассказывать. Сюрприз для нее, она получала драгоценный дар, восхищавший все общество. Дамы и сверстницы поглядывали на Веру одобрительно, мол, молодец Верендер, здорово ты его подцепила. Но когда разговор пошел посерьезней, как Алексей учил китайский и какая прелесть иероглифы, что ведь это прелестные картинки, которые со временем будет изучать все человечество, то слушали охотно, но с недоверием, а на некоторых лицах было выражено: мол, зачем вам все это, Алеша… Ах, причуды…
Алексей па миг отлетел мыслями и, опасаясь, что не сможет быстро овладеть собой, смутился, поймал прерванную пить и пошел, как у них там говорили, «in full swing»[11], с аффектацией артистизма, придавая себе шарм.
А показалось, что Василий Васильевич, отец Веры, молчаливый и всегда любезный, как-то с недоверием слушает. У Керженцева белое сытое лицо, выбритое, блеклое от комнатных занятий, и рыжеватый аристократизм, пролысни и красные веки. Главный винт в государственной машине Министерства финансов. Учтиво вежлив и предупредителен. При встрече сегодня накоротке, но ласково поговорил с Алексеем.
Алеше все время хочется ловить его взгляд и перепроверять себя, как по барометру. Начинает казаться, что Василь Васильевичу неловко за его успехи или он улавливает, что Алексей рисуется, и за него втайне стыдно. Проницателен, как волшебник. И безукоризненно вежлив.
Вера слегка приподняла подбородок, светлая коса стала не видна, она смотрела прямо в глаза Алексея, как бы желая что-то спросить. Но никто не заметил заминки.
— А какие англичанки? — спросила Наташа.
— Разве ты никогда не видела англичанок? — спросила Вера.
— Только в детстве, но тогда на них никто внимания не обращал.
— Такие же блондинки, как немки, — заметил кто-то из старших.
— Но ведь взглянешь на вашу петербургскую немку, — ответил Алексей, — лицо ее сразу становится злым, написано на нем, что желает дать выговор молодому человеку, проучить и воспитать.
— А англичанки? — спросила Вера. — Если взглянет на нее молодой человек?
— Англичанки очень разные, обычно, видя к себе внимание, смягчится и прояснеет, примет взгляд как вежливость, а не как безобразие.
— Так англичанки строили тебе глазки? — грозным тоном прокурора спросила Наташа.
Все расхохотались.
Этот день тянулся долго, превращаясь в праздник.
Вера сказала, что приглашает Алексея на прогулку, чтобы он не отвыкал от северных пейзажей раннего лета. Вера ушла переодеваться. Ее дядюшки насели на гостя.
— Ну про японочек! Еще про японочек!
Все нахохотались, накурились, наговорились и наслушались.
Алексей и Вера вышли. Солнце еще высоко над горизонтом. Нева спокойна, как покрыта льдом.
Попалась новенькая коляска на рессорах. Уехали на острова. Северное солнце сияло над входящей в силу листвой.
«Тут мы прощались, — подумал Алексей, выходя из экипажа, — мы отвергали пошлость обычаев, наше доверие было безгранично, ниже нашего достоинства было клясться… а я ничего не исполнил. Потоки жизни увлекли меня… и я был современен. И что же… Как мне Мусин-Пушкин сказал: „Эх вы, гонконгский пленник! Англичанка это вам не японка“. А дело, может быть, не только в моем формальном слове, которое ей-то я дал».
Вера рассказала про молодых лошадей, но что она редко выезжает. С отцом кормит их овсом и отрубями каждый вечер.
— Я ждала тебя.
Алексей знал, что она любила верховую езду. В седле, бывало, резко менялась, ее полудетское лицо становилось требовательным и сильным.
Алексей стал рассказывать, где и как выезжают лошадей, скаковых и рысистых, и как отлично они же ходят, запряженные в экипаж, в дрожки, а также под седлом и на охоте.
Она понимала толк в лошадях. Но странно, что разговор о рыжей кобылице может вдохновлять его, а в ней возбуждать неприятное чувство.
Вдруг он рассказал, как ездили верхами по горам в тропической колонии, и при этом как опьянел от воспоминаний.
Вера сказала, что у сестры тоже лошадь и она ездит чаще.
— Она увлечена новейшей немецкой философией, пренебрегает своей миловидностью, носит очки, ходит большими шагами и принимает ухаживание пожилого офицера-артиллериста, который обещает ее научить делать бомбы, зная, что она сочувствует террористам. Он учился в военном училище и знаком с революционером Бакуниным.
«А ты знаешь, не успел я приехать, как меня известили, что я должен явиться в Третье отделение…» — хотел сказать Алексей, но удержался.
— Ну, сэр Алек! — воскликнула Вера, входя в тесную аллею, и ласково, но больно ущипнула щеку Алексея. — Пристало ли к тебе что-то от тех, среди кого ты прожил так долго? Стал ли ты иным? Сегодня он рассказывал о характере людей викторианской эры, как принято называть там наше время, про самоуверенных и расчетливых, рискующих всем ради цели.
— У тебя были знакомства?
— Конечно…
— Какой же ты был в увлечениях? — с любопытством невинности спросила она. — Стал ли ты высокомерен или твоя русская натура оставалась отзывчивой и привязчивой и подводила тебя? Ты возмужал, вернулся героем…
— Я не был героем.
— Но твоя русская душа впечатлительна — и ты так не походил там на всех вокруг. Это было ново и приятно для тех, кто бывал с тобой. Как русский, ты был добр, оставил воспоминания и сам остался с ними…
Алексей явно смутился.
— Ах, Леша! Не понимать шуток. Такой смельчак и герой, который так много и стойко выдержал, но разве что-то может смутить тебя, что-то лежит на сердце…
Какой же, право, это пустяк, с кем не бывало, а он уже чувствует вину. Ведь это лишь моя шутка и ревность, не откажи мне в таком праве. Так и остался сердечен и прост. Разве не стал жестче?
Ей стало жаль Алешу. Но ее шутка попала ему не в бровь, а в глаз. Там же, право, ничего не могло быть, это все отзывчивая чувствительность, привязанность к тому, кто был мил, или потребность в привязанности?
Вера желала растормошить его, чтобы обоим не впасть в глупое самокопание.
— Ты так не похож на зверей прекрасной цивилизации, ведь я знаю их, они были у нас в госпитале, сдавшись в плен после попыток десантов под Петербургом. Они бывают сердечны, умеют улыбаться и благодарить от души и могут стать откровенными, но у них по сравнению с тобой звучит только одна октава.
Алексею были неприятны эти слова по многим причинам. Ничего подобного ему в голову не приходило.
Алексей решил, что слишком далеко зашел в своих потаенных жалобах на викторианскую пору, словно Вера была его товарищем. Конечно, она могла бы ответить: на кой черт тебе, Алеша, каяться в том, до чего нам дела нет, что бы там ни случалось.
Когда шел в Россию, ждал, что найдет здесь исцеление, что напряжение спадет и он сможет отдохнуть…
«Ты еще ребенок, Алексей. Ты забыл свои красные убеждения? Ты вспыхнул на островах южного океана, явившись для всех невидалью, со своей роскошной юностью, может быть, стал предметом страсти. Чего же ты смутился? Ах, на твоем примере я понимаю, что человек познается не в смелых приключениях, а возвратившись домой. Уж не говоря о том, что здесь ты можешь не подойти, дать повод для смущения, многие впадут в ужас, решив, что твой патриотизм запятнан, что ты рассыпал свои чувства по всему земному шару, в то время как на самом деле ты у всех учился и брал свое.
С чем же ты остался, сэр Алек?»
А в голову Алексея полезло все то же. Он не мог простить себе, что солгал. И как стоял и смотрел, когда вдоль борта проплывали форты чужой твердыни, похожей на Кронштадт.
Алексей сказал, что помнит, как Вера рассказывала, что ездила верхом в седле, а в деревне совсем без седла, не хуже деревенских мальчишек, и как ей это нравилось. Потом в деревне стоял гусарский эскадрон и гусары оставляли свое имущество притороченным к седлам и давали подросткам лошадей съездить на водопой. Она была ли наивна, рассказывая все это перед его уходом в плаванье. Женщины перед разлукой словно хотят спросить: как, мол, ты, можешь ли быть уверен по мне?
Японский сановник, дипломат и мудрец, красавец Кавадзи, объяснял молодым русским офицерам, что чувственность лечит мужчину от недугов души и помогает в служебных неприятностях, даже при полицейской слежке. Весь мир позаботился об Алексее, все вырабатывали в нем характер, свирепо и беспощадно ломая его натуру, обучая жить переменами напряжений на наслаждения и на разочарования и не чувствовать вины.
А зрелость Веры теперь пробуждала чувства, похожие на грубость.
Вера, словно понимая это и жалея — иль пытаясь его отвлечь или из пылкости, — крепко и больно поцеловала Алексея в губы.
«Так целуются у вас?» — вспомнил он ночь в саду японского храма Гекусенди, бал и танцы с американками. «Я покажу тебе, как целуются у нас в Триндаде», — сказала тогда Сиомара. Сейчас это как яд. Рассказать нельзя, да уж этого никто и не поймет и не поверит. Он уже не был прежним. Он пил этот колониальный яд с оттенком наслаждения и бахвалился перед собою, как курильщик опиума.
— Кончилась война, и ты вернулся из самого горнила мировых событий, ты один из лучших ее героев, — держа его за руку и как бы прощая ему все, оглядывая ветви, сказала Вера. Она опустила его руку, подпрыгнула высоко, схватив листок. Алексей обежал ее взглядом. Опять этот опиум. Он опять курильщик. Опиум тела, как медная чашечка с маленьким шариком яда.
Вера закрыла листком губы и приноравливала его под пищалку.
— Нет, я не герой войны. Есть одно пятно на моей совести, — сказал Алексей. Его гнала к чувственности не полицейская слежка и не террор, от которых искал лекарств Кавадзи.
— Я всю войну видела кровь и раны, — сказала она серьезно, — и я не вижу никакой разницы между тобой и героями Севастополя. Ты был под мечами самураев, ты месяцы жил под угрозой умерщвления, ты был под артиллерийским обстрелом в море, и ты болел холерой и выстоял. Ты выстрадал не меньше любого севастопольского солдата, ты исполнял свой долг, хотя на груди у тебя не будет медалей за Севастополь. Зачем же помнить какие-то мелочи чувств, невольную пылкость в интермедиях этой гигантской эпопеи? Ты сделал для будущего больше, чем любой; каждый миг тебя могли уморить, отравить, отсечь тебе голову. Окстись, Алеша!
— Но мы всю войну жили довольно сносно… Нельзя сравнить.
— Что ты на себя наговариваешь? Корабль погиб, вы были окружены… Вспомни, как вы пытались напасть на француза и бросились на абордаж на борт американского парохода. Они пушками и карабинами могли бы смести вас с лица земли.
— Но все обошлось. В меня за всю войну ни разу не выстрелили. Я чуть не погиб от тяжкой болезни.
— Это одно и то же. А тех, в кого стреляли, уже давно нет в живых, они в крымской земле.
Гордость Алексея уязвлена, в Петербурге то и дело слышишь о погибших в боях родных и товарищах.
— В Крыму было гораздо больше умерших от чумы и холеры, чем погибших в боях, — сказала Вера, — ничего не значит, что ты не был под Альмой или на Малаховой. Хотя все мы помним наши святыни и гордимся. Но тогда Герцен должен испытывать еще большие угрызения совести, он всю войну был в стане врагов. Его влияние на Россию разрастается, и никто же не упрекает, а очень многие признают своим учителем.
— Но он не был военным.
— Какая же разница!
— Я чувствую себя так, словно моя война еще впереди. Я должен идти на эту войну.
Вера смягчилась, ее горячность остыла, и, казалось, она прояснела.
Алексей оглядел разросшиеся и вытянувшиеся за эти годы ветви деревьев. Он опять поник, не в силах совладать с собой. Его настроения прорывались наружу, и его воля не могла закрыть их наглухо. Вера замечала все. Он не собирался ничего скрывать.
Он стал рассказывать, как в Гонконге праздновали падение Севастополя. Но у него язык не поворачивался сказать, чем же ужасен для него тот день.
Ее огорчали не признания, суть которых, как оказалось, поверив ему, она не совсем предугадала.
Он старался не оскорбить Веру и не лгать, а получалось еще хуже. Сказал, что его знакомая обещала поехать в Японию, найти его сына. Там у дочери японского магната коммерции… Рассказал про прощание с Оюки, про ее отца, про преображенную Японию, которой предназначено развитие, и про униженную там любовь.
Вера была ошеломлена. Она могла бы спросить, как полагал Алексей: «Так вы преобразили Японию, бросив на произвол детей?» — но об этом никто и нигде его не спросил и не подумал.
Вера вслушивалась с интересом и волнением, как сила развития минувших событий его жизни бурно нарастала. Лицо ее стало сильным, как при верховой езде, щеки рдели. Ее огорчали не его признания, — это могло быть приключением, — а жаркая память о том, что он оставил. Ее тревожили перемены его настроений, которые она заметила еще за столом. То, в чем она винила его в шутку, для забавы, играя в ревность, на самом деле было ужасным. Он именно жил впечатлениями былого, боролся с ними или, может быть, что еще хуже, предполагал, что победил их, чтобы благородно поклясться и открыть ей свое сердце. Вера была убеждена, несмотря на все, что случилось, — он чист и еще сам не понимает власти минувшего.
Он стал лейтенантом, он стал взрослым, он был втянут в борьбу страстей с молодыми женщинами, такими же сильными, как он. Это оставило след, горько, конечно… иначе и быть не могло. Она наивно и романтически мечтала о нем, смутно угадывала, что ей не хватает каких-то верных мыслей об Алексее в разлуке. Она как бы предугадывала ход событий, неизбежное движение его чувств. Но она не понимала, как это будет. Она не допускала мысли, что прошлое могло исчезнуть. Прошлое не могло быть снесено никаким ветром бурь, она не смела верить в катастрофу. Но она не могла плыть по воле волн.
Обретет ли он теперь что-то подобное тому, что пережил. Она с каждым мгновением любила его все сильней, и все с большей силой пробуждалась в ней женщина. Она должна ему помочь, но не все в ее власти. Она не могла отбросить своего достоинства.
Они приостановились, лицом к лицу, как прежде. Она почувствовала скрытую в нем нежность, силу и характер. Она прикоснулась, как бывало, щекой к щеке. Он хотел поцеловать ее, как прежде. Вера мягко отстранилась и засмеялась снисходительно, как шалости капризного ребенка.
Алексею казалось, что он признался и освободился; камень свалился с души. Ему сейчас ясно, что все будет так, как он решил. И никаких былых увлечений нет, и нет никаких сомнений. Но он оставался мрачен и печален. Жалея, Вера в порыве сама поцеловала Алешу в щеку. Казалось, былое вернулось.
У Алексея не было широкого интереса к тому, что вокруг. Он бы вернулся быстрей, совладал бы с собой, как ему казалось. Но он испытал ушиб и еще не оправился. Третье отделение уже придавливало его, и мгновениями он склонен был полагать, что поэтому у него нет радости у себя на родине. Невольно прошлое казалось свободным и привлекательным. Впрочем, с английским Третьим отделением он тоже в Гонконге познакомился.
Веру опять обожгла мысль, что у Алексея там все было так ярко и страстно, на фоне живописных морей и пейзажей, в лучшую пору его роскошной молодости. Его лучшие годы… Он еще юн, но он там оставил себя. Как прожил уже жизнь. Она опять почувствовала, как это больно и как горячо его любит; желала бы обнять и крепко целовать, но она не могла поверить в силу его отклика, и это останавливало ее.
— Передо мной предстоит выбор, Алеша, как мне жить, — сказала Вера спокойно и посмотрела в лицо Алексея.
Он насторожился. Гроза, казалось, приближается с другой стороны, он и не подозревал. Да, конечно, она же здесь жила в обществе, вокруг нее молодежь, она так хороша. Но оказалось, что суть была совсем не в том, что пришло ему на ум.
— В госпитале я трудилась с пользой для людей и ощущала свою пользу. Такая деятельность еще продолжается. И мы еще не расстались с последними из калек. Потом их отпустят, и многие сядут на паперти с протянутой рукой. Но война кончилась, скоро я почувствую себя ненужной. Благотворительная община милосердия, созданная великой княгиней, собирается по-прежнему, у дам и девиц обнаруживаются новые интересы. Но это уже собрание особ, оказывающих покровительство искусствам, помогающих бедным, сиротским приютам и тем личностям, которые ищут… Дамы находят для себя предметы забот, и на всей их деятельности есть оттенок удовлетворенности, а также стремление превзойти в милосердии друг друга. Они служат самоотверженно. Но это не по мне. Сестра говорит, что бедность надо лечить не так, не благотворительностью и не обществами светских дам. Ухаживания за израненными больными и калеками принимала как должное… Я с радостью исполняла все. Словно ты сам в это время лежал на больничной койке. Ты долго валялся в госпитале. Ты знаешь, что все это значит. Я не знала, что ты был болен, но иногда мне казалось, что ты лежишь в муках, и когда я ухаживала за тяжело раненными, то мне казалось, что я помогаю тебе… А какие слова благодарности, какие кроткие мольбы последних признаний приходилось выслушивать мне, сколько чувства и ума пробуждалось в страданиях у самых невзрачных людей.
— Ты ищешь новой деятельности?
— Да, я хочу учиться. Мне это необходимо. Хотя бы пришлось уехать. Я уже побыла в деле и не смирюсь с судьбой гувернантки.
— Бог с тобой, как ты могла подумать.
— В любой мужской профессии я принесу больше пользы, чем раздавая бедным горячие обеды и медные гроши. Но я не впадаю в идеализм и считаюсь с тем, что есть на самом деле и что может быть, я помню, кто я, кто мои отец и мать, семья и какой мой образ жизни, от которого я не могу отказаться, как и от всех привычек. Я подолгу могла бы жить как солдат на сухом пайке или даже как каторжник, но я не могу совсем отказаться от того, к чему привыкла, и должна вернуться к своей жизни.
Вера засмеялась и сказала, что очень благодарна Алексею, и добавила с оттенком зависти, что только за один этот день, проведенный с ним, она стала образованнее и лучше понимает…
— Я очень много узнала сегодня. Я не предполагала ничего подобного. Какое счастье, что ты приехал. Что ты привез такой багаж интересов и наблюдений. Ты открыл мне целый мир. Ты, Алеша, человек с интересами, и тебя можно боготворить. Та, которую ты полюбишь, будет счастлива.
Она только опасалась, что он опять заговорит про свое, в чем он, как ему казалось, претерпел поражение.
— Но что бы ни было, Вера, — сказал он с некоторой аффектацией твердости, — но я… я люблю тебя, да иначе и быть не может. Мы с тобой должны стать мужем и женой.
В явной радости она засмеялась. Глянула на него. Но не ответила.
Незаметно они дошли до дома Керженцевых. У подъезда встретилась Наташа и перебила расставание. За деревьями, из открытого окна слышались звуки рояля. Это играл Василий Васильевич. Вера знала, что, когда у отца неприятности, он подолгу оставался один в своем кабинете и в утешение себе садился за рояль.
Мария Константиновна говорила дочерям, что рвущиеся вверх новые звезды финансового мира желали бы претворить старую, продуманную отцом идею о замене в России откупов, которые были источником множества несчастий, на акцизные сборы с промышленных предприятий и со всех товаров. Теперь этому плану хотят дать ход, вычислениями Василь Васильича воспользоваться, а самого его оттеснить. Мать сказала, что беспокоиться не надо: «Отец твой старый воин, закален в бою».
Наташа судила обо всем просто, надо истреблять эксплуататоров и прогнивший класс царевых слуг.
А честных чиновников у нас ненавидят, и они никому из своих коллег не нужны.
Было уже поздно, и белая ночь стояла над деревьями Алексей попрощался с Верой и Наташей, обменявшись рукопожатиями.
На другой день Алексей и Вера снова встретились, снова бродили…
— Мне кажется, что у тебя на душе еще осталось что-то, — сказала ему Вера, — если можешь, расскажи все откровенно, я постараюсь понять…
Альпы вместе с их ледниками способны отнять у человека всякую мысль о его высокомерии, свести на нуль его самомнение.
Алексей зашел в Географическое Общество. Как и можно было предполагать, доклада никакого не было.
Несколько молодых людей в штатском и военном, сидя за большим столом, поодаль друг от друга, горячо разговаривали, как слышно было еще через дверь из коридора с книжными шкафами.
Когда Сибирцев повесил фуражку и вошел, все встали. Перезнакомились, каждый представился. Назвал себя и Алексей. Ему предложили садиться и принять участие.
Молодой офицер, назвавшийся Михаилом Ивановичем Венюковым, со значком Генерального штаба, сказал любезно, что пришло письмо от Петра Петровича Семенова и вызывает здесь много толков. Семенов со своей экспедицией находится в горах Тянь-Шаня, где до него никто из ученых не бывал. Ползает по скалам, приближаясь к пику Хан Тенгри.
— К таинственной и неизвестной доселе вершине!
Не бывали европейцы — и считается, что не открыта; впрочем, так и есть, владыки Азии либо не описями занимаются, либо дело поставлено у них несовершенно. Гигантские хребты Азии нуждались в описях заново по современной методике. Сами китайцы, при всей цивилизованности и образовании их, еще в позапрошлом веке просили миссионеров переснять и проверить карты империи. В Ватикане, где готовят «духовных топографов», как бы свой генеральный штаб, всегда готовы к услугам.
Разговор за столом заинтересовал Сибирцева. Неожиданно он почувствовал, что спинки его стула коснулись руки. Он обернулся, встал, видя знакомое лицо.
— Павел Павлович!
Седоватый сотрудник Географического Общества. Дорогой Павел Павлович все такой же, как и был; неустанный труженик. Небольшого роста, суховатый, с узким лицом в усах. Смотрел в лицо Сибирцева, как бы не совсем его признавая.
— Да что же вас так долго не было, Алексей Николаевич? Сколько лет не захаживали…
— Я был в Японии.
— В Японии?
За столом все стихли, а Венюков приподнялся.
— Так вы из Японии? — спросил он.
— Я был в кругосветном плаванье, потом у своих берегов. А потом в Японии, и в Гонконге в плену, и в Южной Африке — и вот только что вернулся с окончанием войны через Англию.
Алексей почувствовал общее внимание. Про японскую экспедицию Путятина здесь все слыхали.
Интерес к Сибирцеву был очевиден, но разговор вернулся к Хан Тенгри.
Время от времени Венюков, стараясь никому не мешать, пояснял сидевшему близ него Сибирцеву подробности.
Петр Петрович Семенов в двадцать лет перевел труды знаменитого ученого Риттера на русский язык. Семенову сейчас еще нет тридцати. Его возвращения в Петербург ждут лишь в будущем году. Как все полагают, он совершает важные открытия. Пишет, что намерен подняться в высочайшие ледники. У нас многие бы желали идти по его стопам.
Сам Венюков, казалось, тоже стремился на Восток. А Павел Павлович ушел за свой столик у окна, где он сидел, как всегда. Алексей, входя, не посмотрел в ту сторону.
— Семенову приходится быть и дипломатом, и археологом, — с оттенком зависти вырвалось у Венюкова. — Его команда набрана из казаков и солдат; умелые руки, все смастерят. Пока что их никто не тронул — видимо, славы дурной в тех горах за нами нет.
В комнатах Географического Общества в Петербурге, как и во всех географических обществах во всех странах, где пришлось бывать Алексею, есть что-то общее и родное, думал он, сидя у края большого стола с глобусом. И у нас, и в Гонконге, и в Южной Африке, и в Королевском обществе в Лондоне. Всюду такой же большой стол, дверь в зал докладов и заседаний, карты, глобусы на столе и на шкафах или подставках. Толстые книги в шкафах: Гумбольд, Риттер, Чихачев на французском языке, роскошно изданный в Париже in quarto, морские атласы. И как это получается, что даже стулья, одинаковые, мягкие, редки; на них путешественники не сидят. Мягкие предназначены для почетных председателей и посетителей.
Окна одинаково светлы, и нигде ничего лишнего, чувствуется аскетизм и служба науке; изваяния разнятся, как бы свидетельствуют, объясняют посетителю, в какой стране он находится, какому народу принадлежит это научное общество, и кого тут чтят из мировых знаменитостей, и кто тут свой, иногда еще неизвестный миру, и кто считается покровителем.
Во всех таких обществах одинаково тихие, скромнейшие секретари, которые все знают, все любезно покажут, войдут в интересы посетителя, коллекционируют сведения обо всем в природе, никаких выгод себе не извлекают и ни к кому не имеют претензий. Даже при разности в цвете кожи похожи друг на друга во всем мире, будь то негр в очках, китаец в белом воротничке или европеец. Все родня друг другу, как и все библиотеки во всем мире похожи друг на друга.
Алексей отдыхал в таком обществе в Гонконге, там слушал доклад, и там же познакомилась с ним Энн, как с товарищем, хотя потом все пошло с фатальным риском, но уже за стенами общества, и оказалось, что она печатается в известиях Королевского общества в Лондоне. И здесь, в Санкт-Петербурге, так же мирно, уютно и все впечатляет и собрались сверстники, может быть будущие ученые и путешественники.
С чтением письма закончили, и все обратились к Сибирцеву, задавали вопросы и просили рассказывать. Более всего про Японию. Говорить про нее ему еще не наскучило. Но помянул про Гонконг, не удержался и про Кантон с опиокурилками и рубкой голов взятых в плен китайских революционеров, про плавания в разных морях, и опять про катастрофу в Японии. Новые знакомые стали откровенничать. Венюков сказал, что хотя завидует Семенову и своим друзьям, также собирающимся отправляться с экспедициями в Среднюю Азию, но сам интересуется Амуром:
— Уже по одному тому, что по Амуру прямой путь не в Швецию и не в Турцию, которые веками загораживали нам весь свет, а в новый мир — в Японию и в Соединенные Штаты. Амур, как пишут американцы, — это сибирская Миссисипи.
Разговор стал принимать политические оттенки, поминали международную торговлю, говорили о развитии государств и про образование народов.
Самый молоденький из офицеров спросил вдруг:
— А вы, господин Сибирцев, сами были на Амуре? Сибирцев подавил чуть заметное чувство неловкости.
— После кругосветного плавания мы стояли в устье Амура. Оттуда ушли в Японию.
— Какой же вы счастливец!
— Говорят, что река мелка и устье ее не судоходно? Ведь это неправда? — продолжал юноша.
— Да, вот это интересно, — подхватил Венюков, — мелеют ли устья?
— Мы стояли у мыса Лазарева у входа в лиман.
— Там, где южный фарватер реки прорывается в Японское море? — спросил Венюков.
— А вы знаете?
— В генеральном штабе все карты.
— У Лазарева глубины и течение сильно. Мы стояли там за высокими скалами мыса. Там грунт скала и берег сплошная скала.
— А вверх по течению вы поднимались? Вы видели саму реку?
— Мы ходили на шлюпках по лиману вверх при перегрузке людей и запасов со стоявшей там «Паллады» на нашу «Диану» по приказанию адмирала Путятина.
Светлое лицо Венюкова выразило досаду и приняло плаксивое выражение. У него детские голубые глаза, толстый мужицкий нос и неровные губы, он похож на молодого крестьянина в офицерской форме. Русая голова более свойственна солдату и моряку, чем дворянину.
При известии о том, что Сибирцев не был в Амуре, подвиги его, казалось, гасли в глазах молодежи.
«Как же вы дали такой промах, Японию видели, изучали, а ключом-то ко всему свету не поинтересовались?»— казалось, хотел сказать Венюков.
— А вы видели Амур, Михаил Иванович?
— Конечно нет, — ответил Венюков без смущения. У него, как и у Сибирцева, все еще было впереди.
Однако здорово они задели Алексея с его блестящими картинками экзотических морей и берегов и с его красноречием.
— Но помните, господа, — остерег он, как моряк, — что устья Амура не мелеют, но замерзают надолго, гам другие широты, не те, что в портах Америки и Австралии, которые открыты круглый год. И холодное Охотское течение.
— Дела не меняет, — ответил Венюков. — Южнее устьев есть незамерзающие гавани, но все это одна система Амура, река — это стержень, который мы должны держать в своих руках. Лишь бы наши дипломаты не сплоховали.
Венюков пошел из Общества с Алексеем и по дороге рассказал, что, уже будучи офицером и репетитором физики в Петербургском кадетском корпусе, посещал вольнослушателем университет, что ему многое дало.
— Возможно ли это для офицера? — спросил Сибирцев.
— Конечно! — ответил Венюков. — И вам ничто не помешает.
«Как он успел в свои двадцать три — двадцать четыре года? Сдал экзамены в Академии Генерального Штаба!»
— Кажется, Герцен полагает, что мысль, рано или поздно, все постигнет в природе и все устроит к лучшему. — Михаил Иванович признался, что когда он прочитал роман «Кто виноват?», то в душе у него произошел переворот. — Это было весенней ночью пятьдесят первого года. В семь утра я пошел на учение в батарейный парк, чувствуя себя совершенно преображенным, все окружающее показалось мне какой-то ошибкой, чем-то жалким, следствием угара.
— В плаваньях, потом в плену, я несколько лет не имел никаких сведений о России. Не удивляйтесь моему неведенью.
— Ну что вы, не сетуйте! Зато вы так много видели, как никто другой. Вы были в Лондоне? Герцен живет там и печатается… У меня есть его издания на разных языках. Памфлеты против крепостничества. Прошу вас, Алексей Николаевич, заходите ко мне. Вот вам моя карточка. Я буду очень рад. Жаль, что вы не сможете познакомиться с Николаем Павловичем Игнатьевым, только что закончившим Академию Генерального Штаба. Он заметен среди всех и закончил с отличием. Не имея никакого опыта, в двадцать пять лет назначен военным атташе в Лондоне. В нем ключом бьет энергия, переходящая иногда в необузданность. Надо отдать ему должное… хотя многие полагают, что тут имел значение пажеский корпус, да и связи, старинный боярский род…
Сибирцев в свою очередь пригласил Михаила Ивановича к себе домой, обещая показать, с позволения отца, доки и новый железный пароход, который строится.
— Скоро ли корабль будет готов?
— Я рад буду поделиться с вами… ведь я сам участвовал в постройке шхуны в Японии.
— Могут ли по Амуру ходить морские суда?
— Есть мнения, что река мелка, и все дело с Амуром дутое, но Невельской доказал, что глубины хороши и для Амура требуются килевые суда, как для моря. Пароходы уже подымались от устья до самых верховьев, проходили рекой три с половиной тысячи верст, хотя и садились иногда на мель из-за отсутствия лоций.
— Значит, по Амуру возможно плыть в Америку, — сказал Венюков.
Обещали побывать друг у друга в ближайшие дни. Поначалу — из-за Герцена и из-за железного корабля у отца Сибирцева в доке.
«Однако, — расставшись, подумал Сибирцев, — все они, будущие исследователи пустынь и гор, ни разу не помянули про морской флот. Не представляют, что такое современная морская торговля, какой это великий ресурс в развитии страны и нации, выходящей на берега морей. Реки наши требуют не бурлаков и плоскодонных барж. А у них толки об ослах, лошадях, верблюдах, про вьюки, казаков и монголов; слов нет, сухопутной империи без этого не обойтись. С соседями общаться надо и по железным дорогам, и караванными путями. Но цивилизации и культуре нужны телеграф, печать, флоты, свободные моря и свободные мнения, смелость каждого чиновника и должностного лица — от выборного волостного старшины… А верблюды уживутся и с крепостными. Сегодня они говорили о великих открытиях так, словно морей и океанов не существовало. Венюков сказал: „По Амуру можно проплыть в Америку“. Конечно, они знают про моря и океаны, но это чуть ли не за гранью ученых интересов, как Кронштадт для петербуржцев, про который с детства слыхали».
Алексею казалось недоразумением, что так хорошо подготовленные и образованные люди намерены действовать односторонне. Словно наука наша воды боится, ученые идут в горы, а там, где горы обрываются у моря, они ходят по берегу и смотрят не в море, а все на те же горы, у них нет искусства мореходов, совершенства ходоков по воде, им могли бы служить примером лоцманы, ищущие в любой шторм заработков у Побережьев Западной Европы. Именно так должен ходить по морю современный исследователь. Знание моря не только в книгах, и уж тем более не в разговорах и замыслах, не в декларациях с кафедр и сидении в аудитории. Все начинается с весла, с руля, который надо уметь сделать самому, топором, пилой, рубанком, знать, из какого дерева и как, со стапеля, шпангоута, со смолы, с чертежа, который заставляет мыслить металлом, краской, современной машиной. Алексей испытал тяжкий труд на стапелях в Японии, сам рубил, обрабатывал деревья, гнал с матросами смолу. Шили паруса, сами вырабатывали краски. Все было в жизни Алексея. И все это не утеха и не забава, надо было уметь наблюдать за всем и самому не избегать любой работы. Все офицеры экспедиции трудились.
Дома Анастасия Николаевна спросила сына, как день прошел. Алексей рассказал, что был у Керженцевых и в Географическом Обществе. Туда пришло письмо от исследователя, который находится в горах Тянь-Шаня.
Доклада никакого не было, и просто говорили. Много интересного. Большие перемены с тех пор, как был там последний раз.
Рассказал о знакомстве с Венюковым.
— Михаил Иванович спросил меня, был ли я на Амуре.
Отец стал говорить, что знание французского языка у нас признак образованности.
— Без французского языка тебя сочтут за неуча, это плохая рекомендация.
— Конечно, если я сошлюсь на восточные языки, то скажут: какая чушь, кому нужна китайская грамота.
— Какое бы раболепие ни было, но надо считаться с обществом, в котором живешь. Вся дипломатическая переписка идет на французском языке, с тем же Брунновым и со Стеклем в Штатах.
— Папа, скажи спасибо, что я остался живой и что у меня есть свои намерения. Я не дерусь с матросами и не ворую. Кстати, я рассчитался с Ротшильдом раньше времени, о чем уже получил извещение из Лондона, подписанное самим банкиром. Совершенная для меня неожиданность.
Алексею предстоял отпуск. Еще есть время подумать обо всем. Если бы он захотел, мог бы доучить и французский.
— Но я тебе не советую жениться на англичанке, — вдруг сказал отец.
— Да она и не пойдет за меня.
— Ты о ком?
— О ней же.
— Кто она?
— Я не знаю, кого ты имеешь в виду, папа… я… я… Не совсем отвлеченный разговор, а язык… судьба сводила меня с американцами в Японии… в Китае. Они потешаются, что мы придаем такое значение французскому языку. — Мое знание языков не ради каприза или условностей, получилось независимо от схем и планов, само собой, как я надышался воздухом.
Начать свое царствование с очевидного поражения и позора, да еще открыто нарушить обещания, данные крестьянам во время войны, — отважиться на такой шаг было бы слишком опасно даже для царя.
Сомнительно, чтобы даже сам Николай, случись или не случись Восточная война, был бы в состоянии дольше откладывать этот вопрос. Во всяком случае для Александра II это было невозможно; но он предполагал, и не совсем без оснований, что дворяне, в общем привыкшие к повиновению, не отступят перед его повелениями и даже сочтут за честь для себя, если им разрешат через посредство различных дворянских комитетов играть некоторую роль в этой великой драме. Эти расчеты, однако, не оправдались. С другой стороны, крестьяне, имевшие преувеличенное представление даже о том, что царь намеревался сделать для них, стали терять терпение при виде медлительного образа действий своих господ. Поджоги, начавшиеся в отдельных губерниях, являются тревожным сигналом, смысл которого вполне ясен. Известно, далее, что в Великороссии и в областях, прежде принадлежавших Польше, имели место бунты, сопровождавшиеся большими жестокостями, что заставило помещиков переехать из деревень в города, где под защитой стен и гарнизонов они могут не бояться своих возмутившихся рабов. При таких обстоятельствах Александр II счел нужным созвать нечто вроде собрания нотаблей. Что, если это собрание явится поворотным пунктом в истории России? Что, если дворяне вздумают настаивать на своем собственном политическом освобождении как на предварительном условии всякой уступки царю в деле освобождения своих крепостных?
Лопахин: Прежде очень хорошо было. По крайней мере, драли.
Фирс: …А еще бы. Мужики при господах, господа при мужиках, а теперь все враздробь, не поймешь ничего.
Петербуржцы дождались наконец тепла, все разъезжались на дачи и по имениям. Двор уже в загородных дворцах.
Керженцевы уехали на лето в деревню, где у них было небольшое имение по соседству с поместьем Сибирцевых.
Алексей еще раз повстречался с Муравьевым. Николай Николаевич просил его быть в Петербурге к тому времени, когда он вернется из-за границы.
Возвратившись из Владимира, Алексей поехал в деревню к родителям. Неприятности его еще не окончились, он признался в них и Муравьеву; тот выслушал, но, казалось, значения особого не придал. Может быть, понравилась озабоченность III отделения необычайными приключениями Сибирцева.
Сколько тут цветов! Простые лютики, а какая прелесть. И трава яркая, северная, сочная, скот жует, кони радуются, ржут.
Здешняя земля — супесь. Алексей вспомнил, как он в имении у Эвансов спросил, хороша ли у них земля, и прихватил из весеннего разреза, сделанного железным плугом, горсть, и оказалось — красна, как мокрый толченый кирпич с грязью.
— Очень хорошая, — сказал старик Эванс, — чистый чернозем.
Алексей рассказывал про это отцу, и Николай Михайлович сказал, что действительно у них там так называемые красные черноземы, хорошие почвы.
Алексей пришел к Керженцевым в белой косоворотке, топнул сапогом по полу и спел перед Марией Константиновной:
Керженцева села за рояль и стала подыгрывать.
Алексей прошелся с приплясом, к нему вернулось молодечество, он развернул плечи, тряхнул ими, избоченился, его глаза линяли от солнца.
— Что, Алешка, оживаешь? — спросила Наташа и босыми пятками ударила по полу. Она без очков и босиком; человек человеком, никаких признаков нигилизма!
Вера в свежем загаре, на ней красное платье и летние туфли. Невольно заметишь, что во взъеме нога ее крепка, покрепче, чем у дам и девиц в других странах.
Снисходительно глядела она на Алешкины проделки, как молодая жена, привыкшая к выходкам любимого мужа. К нему возвращалось ухарство: таким он бывал раньше, его можно было подбить на любое дело. В детстве пустячный риск был для него школой. А подрастая, он лазал по соснам, с них прыгал в пруд, раскачав сук до ужаса смотревших, и летел в воду. Ему как на роду написана была тревожная жизнь. Вере правилось раньше, как он, бывало, тряхнет кудрями, окинет всех взглядом и готов натворить бог знает что.
— Ты, наверное, до старости таким и останешься, — сказала Наташа. — Ты, Алешка, создан не для женщины, а для женщин.
Плясать он умел не хуже своих матросов. Когда принимали японского князя, они вытворяли чудеса. Боцман Черный и с бубном плясал, и на руках, и колесом ходил. А какой бал с американцами задали в японском храме!
Из кухни прибежала молоденькая стряпуха и что-то хотела спросить у барыни, играющей на рояле.
— Танцуй, — сказала ей Мария Константиновна.
Девицу не надо долго просить.
— И — эх!
— Первый парень по деревне, вся деревня один двор… — протопала она перед Алексеем. — Но, дело-то… — девица спохватилась и убежала, так и не расспросив хозяйку. — Допляшем в другой раз! — кинула она Алексею.
— Так что Муравьев? — спросила Наташа.
Шли втроем по лесу.
— Ты мне, Алеша, так нравишься, когда рассказываешь.
— Мы оба были в штатском. Он не подавляет знаками своих отличий и чинов. Я отвык от нашего множества мундиров, эполет, что так обычно в Петербурге, и мне приятно было разговаривать с человеком, который естествен. Говорили так, словно мы на равной ноге и начинаем общее дело. Мельком упомянул, что у него есть единомышленники не в официальных кругах. Я готов на все, даже если пришлось бы отрабатывать как рабу, бегая перед мачтами.
— Из тебя не получится раб, — сказала Наташа.
Муравьев сказал Алексею, что слышал о нем. При следующей встрече заметил, что ценит знание Алексеем китайского языка, даже если оно несовершенно. «Так и лучше. Это заставит вас учиться и брать язык не из книг!» Алеша сам полагал, что знание языка должно смешиваться с изучением жизни народа.
— Он желает дать мне поручение, к которому просил готовиться. И молчать.
— Да уж, раз заикнулся… — молвила Вера. — Рассказывай.
— Придется, — согласился Алексей.
— А ты веришь Муравьеву? — спросила Наташа и, не дождавшись ответа, отошла рвать землянику. В деревне она совсем перестала носить очки, часто купалась, похоже, что терроризм ее больше не увлекал. Может быть, забыла своего старого артиллериста.
Вера больше не поминала про намерение ехать в Германию. Она слушала про планы Муравьева и Сибирцева.
Открылась поляна с ивами, гнувшимися над рекой к воде. Небо было чистым, и солнце яркое. Вдруг что-то блеснуло, как молния при ясном небе. Это через солнце перелетела ворона.
Иногда Алексей подолгу ходил лугами и перелесками в одиночестве. Хотелось бы изучать жизнь народа, как он это делал в далеких чужих странах, и сравнивать ее с описаниями в повестях и рассказах, в наших новейших сочинениях русских писателей, которыми он зачитывался в эти дни.
Алеша шел по березовому лесу, когда увидел, что тропой между папоротников едет верхом Вера. Она откуда-то возвращалась. Лицо ее было спокойно, ни тени озабоченности или огорчения незаметно, словно Вера счастлива. «Откуда она едет?» — подумал Алексей. Она бывала у своих знакомых в богатом имении, где много детей.
— Ты, Алеша! — воскликнула она и соскочила с лошади. Она повела коня, опустив повод подлинней, и зашагала, взяв Алексея под руку.
Они весело разговорились, радуясь встрече. Казалось, оба уже успокоились и теперь говорили друг с другом, словно знакомились заново и начиная дружить.
— Что ты слыхал в Европе про прививки от болезней? — спросила Вера.
— Прививки оспы… Я не помню, кем она изобретена…
— Она изобретена англичанином, еще в прошлом веке. Теперь исследования ведутся во всех странах, также и у нас. Ищут и обязательно найдут прививки от всех других болезней. Со временем прививки будут делаться не только людям, но и животным. Ты знаешь, великого князя Михаила-младшего покусала на маневрах бешеная собака, и ему прижигали укусы каленым железом. — Вера оглянулась и посмотрела на влажные ноздри кобылы. — При сапе лошади чихают и кашляют, а потом…
«Ты водила свою лошадь к ветеринару?» — хотел спросить Алексей.
— А на Камчатке нет волков, — сказал он. — И нет бешенства на собаках. Знаешь, и нет воробьев, — засмеялся Алексей, — а трава в три раза выше людского роста.
— Ты был и на Камчатке?
— Нет, там не был. Ты думаешь: «В Камчатке был, вернулся алеутом…»
Она перепела разговор, видимо подбирая тему, которая его заинтересовала бы: что огромные массы кочевников живут внутри нашего государства, они рассредоточены на просторах Азии, владеют бесчисленными стадами скота, который временами погибает от повальных болезней. Tогда обезлюдевают великие степи, проходят годы, прежде чем сотрутся последствия падежа и восстановятся средства к жизни людей. Но пока у врачей и ученых в этой отрасли науки лучшее средство от повального падежа — забой и сожжение или закапывании туш больных животных. И тут приходится уничтожать тысячи голов скота при подозрении на заболевания. Орды киргиз и сартов, лишившиеся своих стад, гибнут от голода. Только прививки, которые будут делаться животным, могут возродить вымирающие народы кочевников. Это потомки великих моголов, былых мучителей России, о которых Пушкин пишет, что они устраивали пиры на досках, постеленных на живых русских пленников. А мы спасем их от гибели. Разве, Алеша, это не христианская и не благородная цель? Когда в мире все более ярятся по закону «око за око — зуб за зуб».
— Я бы мог тебе что-то рассказать, если бы ты спросила меня про акул или летающих рыб, но я и про них толком ничего не знаю, есть ли у них в море повальные болезни.
— Им, кажется, грозит лишь людская, алчность.
— Китов бьют беспощадно. Их много лишь у полюсов и близ наших берегов. Кажется, в соленой воде болезней животных меньше, чем в азиатских степях и хребтах, где и людская чума гнездилась задолго до того, как эта болезнь стала опустошать города Европы и наш Петербург. Я помню чуму в столице, я был еще мальчиком. А про сибирскую язву у лошадей ничего сказать не могу, найди себе хорошего коновала. Теперь нет области в жизни природы и человека, куда не проникали бы умы исследователей.
Он подумал, что в девятнадцать лет трогательна ее самостоятельность с оттенком властности. Но потом, если это разовьется, может ли стать неприятным?
Начиналась самая жаркая пора лета. После ливней речка набухла между берегов с нависшим дерном. Если ступаешь в воду с обрыва, нога сразу уходит в ил, тину. Вокруг ивы какой-то кустарник разросся тесно, трава высокая. Можно бултыхнуться в реку не заходя.
Алексей сидел на берегу и вспоминал разговоры, что России нужно развитие, а жить дальше так невозможно. Какая чушь! Разве здесь жить нельзя? Лучшего места, казалось, нет на свете и быть не может. Тургенев ему не во всем нравился.
После Сибири и экспедиционных плаваний, в которых из него душу вытряхивали и где все помогали друг другу, и энергия в людях била ключом, развиваясь до совершенства, и все старались в самых тяжелых условиях, были умелы и старательны, он не мог брать на веру сочинения Тургенева. А ведь он — кумир и властитель дум. Как мил у него русский пейзаж, как прекрасна жизнь людей при начале описаний, милы герои, их усадьбы, избы и как особенно хорошо описаны женщины. Как много хорошего в их природе. А потом, к концу романа, все пойдет кувырком, все оказывается напрасным и все обречены. Так откуда же в них поначалу было столько прелести? Разве они рождены не теми же тургеневскими героинями? Кто же их воспитал, развил прекрасные задатки, если во всей России нет порядочных людей, нет никого, кроме тех, кто портит всех и совершает преступления. Верны его характеры, но сам он в той же борьбе, что и Герцен, а потакает дурным ленивым привычкам дворянства и видит в людях дрянь. Поначалу честный герой оказывается негодяем, в каждом мужском персонаже обнаруживается подлец, а если же остается честным — то умирает. Даже смелый мальчик в «Бежином луге»… Все честное обречено. Круши! Ты борец, тебе все дозволено. А героиня погублена или осквернена. Алексей, глядя на людей вокруг, не смеет сделать таких обобщений. Вкусы общества и жизнь страны, как понимал Алексей, — не сходятся. Чем они тут заняты, никак не разберутся. Реакционеры и революционеры не поделят крестьянство. Легко описывать смерти и нужду. Алексей видел смерти от холеры и сам чуть было не оказался на дне морском, видел виселицы, расстрелы, как головы рубят в Кантоне, а очередь обреченных ждет. В любой стране, где бывал, видел бедность.
…После работ многие крестьяне шли с полей и из деревни на реку. Мужик Фома разделся, забрел, стал плавать и подолгу заныривал.
— Вы, Фома, на море жили? — спросил Алексей.
— Мы-то? Не-ет… А кто на море живет, то воды боится. На речке лучше плавать.
Можно ли человеку никуда не ездить и не спешить, жить у реки, среди берез, найти себе дело. Вот в такие дни хочется остаться здесь навсегда и чтобы время остановилось. Не верилось, что тут все так подточено и бессмысленно, как изображают в романах.
Начался второй сенокос. Травы в этом году хороши. Алексей шел с наемными косарями из соседней деревни государственных крестьян. На неоседланной лошади прискакала босая Вера, после купанья на заре. Свесила обе ноги на сторону и пошевелила ступнями, выгибая во взъеме, словно трогала пальцами ледяную воду. По лугу, на тихо плетущейся породистой кобыле, приближалась Наташа.
— Ну, волжский ухарь, камский зверь… — сказала она, соскочила с лошади и с размаха, здорово тряхнула его за шею. Постояла, посмотрела, залезла на свою лошадь и так же медленно отправилась дальше.
На небе начинался перепляс солнца с облаками. Шло к грозе. Дул теплый ветер. Косцы отбивали косы.
Алексей и Вера сидели на траве.
— Манит даль, — сказала Вера.
Щеки Алексея жарили вовсю, опять проступало юношеское выражение удали, готовность идти на риск очертя голову. А в плену с Алексея сбили спесь, он там притих.
— Ты монархист, крепостник, дружок, — сказала ему Наташа за вечерним чаем на террасе. — Из тебя это выветрится. Ты идеализируешь патриархальность. Не обижайся… Кто больше любит, тот больше бьет.
Дома у отца была комната для занятий. Заботы завода и строившегося корабля не оставляли его. Он много времени проводил за бумагами. Но любил, когда Алексей прерывал его занятия, заходил посидеть и поговорить.
— Не так плохо живется, как все тут запутано, — говорил отец. — Никто не знает, что ему предстоит. Ты прав, народ тут действительно не такой, как орловцы у Тургенева. Там ведь крыши на домах соломенные. Есть нехорошая пословица: «Ливны да Елец всем ворам отец».
— Я бы поверил в ужасную судьбу, если бы не видал другие примеры. У нас и на корабле, и в Японии были орловцы. И они, как и все матросы, несравнимы с книжными крепостными. Но так принято их изображать… А меня несколько раз спасали от гибели.
А не хлынуть ли тургеневским мужикам на океаны, на острова, которые у нас пустуют, да создать там республику? Пока образованные люди спорят тут о них и никак не разберутся крепостники с народниками. Так думалось молодой голове…
Отец с сыном ехали верхами на полукровках через березовые перелески и поля с валунами. Вокруг много снопов.
Дни стали попрохладней. Купания прекратились. Как говорится, в августе олень помочился в воду.
— Пока в Европе создавали мастерские мира, и мы не сидели сложа руки, — говорил отец. — Мы окружили страну крепостями, у нас были изобретения, но все же плохо чистили ружья. Мастера допросов из Третьего отделения, ученики Бенкендорфа, распространяли его вероучение. Николай поставил у себя в царском кабинете бюст Бенкендорфа после его кончины.
Николай Михайлович тревожился за сына, но уверял себя, что к нему не придерутся. Алексей отгрызется от семи собак.
— У нашего Бенкендорфа свои открытия, не меньшие, чем у английского изобретателя Армстронга. Ты знаешь, что такое летучий полк филеров? Когда тебя сдают с рук на руки, под непрерывным наблюдением, а ты этого не замечаешь.
Миновали улицу с палисадниками.
— В споре партий одни преувеличивают нищету, другие уверяют, что у крестьянина есть навыки и сбит достаток и он готов к современному развитию, если дать землю. А как это сделать? Местный священник написал книгу о здоровье населения на новгородских землях. Он обследовал все семьи и приходит к выводу, что детская смертность велика и здоровье ослабевает. А ведь это потомки наших древних республиканцев.
— Я всегда смотрю на речке, какие парни и ребята.
— Годятся тебе в матросы?
— Конечно.
— В тебя въелась военщина. Ты всех бы одел в форму и заставил бегать по мачтам или лопатить уголь кочегарми.
— Матери приводят детей на купание. В большинстве ребятишки ладные. Я умею узнавать. Служба приучила. Есть тут и калеки. Нищих я в этих деревнях не видал, а подальше, за Куриловкой, есть плохие дома, чувствуется бедность. В службу нищие есть у всех церквей… Есть инвалиды из солдат.
Сейчас летом, в хорошую погоду, когда стояли сухие дни и оправдывались хорошие виды на урожай, Алексею, как полагал отец, все тут нравилось, и он придумывает буколические идиллии.
— Чем любоваться! — сказал отец. — Одними снопами? А школ нет. Больниц нет. Ты бывал в странах, где крепостное право отменено в четырнадцатом веке, и там не все грамотны. Все не сразу делается. Герцен признает, что война показала сильный зародыш.
Алексей сказал, что все крестьяне на заре уже на полях, как и японцы. Китайцев теперь, уже во всем мире, начинают признавать непревзойденными земледельцами. Но у них земля другая. А тут супесь у новогородцев. Многие ходят на заработки в Петербург.
— И мне кажется, что есть излишние надежды на общину после освобождения.
— Наш крестьянин умеет трудиться с сохой. Но живет он так, словно мир не пришел в движение и нет развития Америки, завоеваний в Индии, в Африке, войн в Китае, больших современных флотов, морской пехоты, опиумных кварталов, гигантской торговли, оживляющей и приободряющей человечество, и не существует международных банков.
— И ямыньских когтей[12], во всех Странах мира, — молвил Алексей.
— Готовы ли будут люди, живущие в этих избах с палисадниками, к новой и умелой эксплуатации, сумеют ли противостоять, как рабочие на фабриках в Европе. Я много думал о том, что услышал от тебя. Из первых рук, от очевидца, родного сына. Кстати, ты не падай духом. Дело, которое начинает Муравьев, стоит усердия и стараний. Если мы будем зевать и довольствоваться тем, что у нас есть, и хвастаться подвигами, то Сибирь у нас отберут.
— Может быть.
— А ты не думаешь, — продолжал отец, — что вот в этих деревнях такими же шеренгами слягут, как в Гонконге, умирающие мужики, отравленные в угоду спекулянтам. Ты не подумал там, в Кантоне, в опиокурильнях, что твой народ может точно так же иссохнуть. Что его можно выморить и тогда взять все.
— Отвечу тебе по-японски, — весело молвил Алексей, — в России нет опиума.
— И на костях этих мертвых возникнут гигантские города, о чем у нас уже мечтают, хотя и не знают о Гонконге.
— Но ведь у нас нет торговли опиумом, папа, да и вряд ли когда-нибудь у русских явится к нему тяга.
— Число пьющих все возрастает. Почти в каждом большом селе стараются открыть кабак. Откупщики и арендаторы доказывают, как это выгодно отечеству. Водка будет давать доход, не сравнимый ни с чем, и этим может со временем воспользоваться государство. Все ждут освобождения крестьян. Этого же ждут и спекулянты. Говоря языком политиков, эксплуататоры действуют все более беззастенчиво. Если так пойдет дальше, то через сто лет народ выморят и тут, брат ты мой, у нас с китайцами опасность едина. Так же, как опиокурильщики в притонах Кантона и Гонконга, слягут целыми селами и пригородами потомки наших республиканцев.
— Но это только одна сторона Гонконга! Гонконг великий центр торговли, промышленности. Его польза для Китая еще будет очевидна всему миру.
— Кстати, и чиновничество у нас похоже на китайское. Согласятся на все, лишь бы удержать выгоду. Явится буржуазная потребность роскоши, войн, приобретений, и станут выколачивать средства для содержания войск, флота. Деньги будут! Но это значит лишить армию солдата, фабрику — мастера, поля — земледельца. Эксплуатация на фабрике гнетет, а яд дает утешение. Россия попадет в руки буржуа. Государь сетует, что у него нет людей. Значит, нужен новый Негр? Либеральный государь невольно согласует реформы с интересами и выгодами общества…
А на лугу две лошади, положив с нежностью головы друг другу на шеи, стоят как замершие, может быть в ночь.
— Ты прав, жизнь здесь хороша. Надолго ли она сохранится? Но вот ты рассказывал, что был на митинге… Сильный зародыш? Да! Но нужна, выражаясь твоим языком, натренированность копченых селедок. Нашлись же изобретатели и прекрасные рабочие, отлили совершенные морские орудия, которые не дали союзником подойти к столице. Я вижу, как рабочие охотно постигают устройство машин и стараются. Я учу их мастерству, а трактирщики строят кабаки вблизи церкви. В деревне ростовщик, арендатор, откупщик, говорят, мол, необходимы. На то и щука в море, чтобы карась не дремал.
Ехали обратно, а на лугу две лошади буланой масти так и стоят, положив друг другу на плечи гибкие длинные шеи, и замерли в нежной ласке…
Николай Михайлович и Алексей сидели в садовой беседке. Темнело медленно, под густой листвой тускнели лица. Пахнуло холодком. Ночь наступила тихая. Ни зги не видно. Ветви тянутся в беседку, и ни единый лист не шелохнется.
Через день отец уезжает в Петербург. В Москве начинаются коронационные торжества. Молебны, парады, выходы к народу, приемы будут происходить и в Москве и в Петербурге. Отец редко надевает мундир. По случаю торжеств всем чинам надлежит быть в столицах. Молодой государь начинает приучать своего наследника Николая к делу, только что вернулся с ним из Риги, где осматривали и святили сооруженные вдоль реки новые городские дамбы, предохраняющие промышленные пригороды от наводнений.
Муравьев должен приехать из Франции на коронацию. В конце августа назначил Алексею Сибирцеву быть в Петербурге. На доке у отца, в октябре, предстоит спуск корабля на воду.
Из беседки уходить не хотелось, вряд ли еще придется так побеседовать.
Где-то в темноте раздался сильный и протяжный вопль. Кто это, не поймешь — болотная ли птица или человек кричит, может быть женщина.
Одновременно, совсем с другой стороны, где-то за перелесками, стало проступать красное зарево. В церкви зазвонил колокол. Сибирцевы вышли из беседки и поднялись на мезонин.
— В Куриловке пожар, — сказал отец. Он крикнул кучера и велел седлать. — Я поеду, а ты останься дома с мамой. Сейчас жгут помещичьи дома. У Керженцевых приехал сын Вася с двумя товарищами офицерами. Они все дома. Народ волнуется, и может всякое случиться. Это пожар в именье князей Боровских. Там живет студент, дает детям уроки математики, и он единственный, на кого они могут положиться. Остальные все дворовые, кучера, повара…
Подали коня, и отец ускакал с егерем с казенной дачи. Слышен был частый топот копыт, как они помчались.
В эту ночь, в родных местах, Алексей почувствовал себя как в Кантоне, когда входил в застенный город смотреть на военные приготовления и на казни мятежников.
Отец приехал под утро.
— Какой молодец этот студент оказался. Пока все спасали лошадей, он вывел коров из горящего скотника. Вспыхнул сенной сарай, был бы ветер — перекинулось бы на усадьбу. Наши барышни пусть тебя свозят к Боровским, познакомят с этим молодцом. Он студент ветеринарного факультета Петербургской медико-хирургической академии и поехал на лето к богатым помещикам в имение. Он от природы способный математик и, видимо, не имел средств поступить в инженерную академию, куда ему следовало бы по способностям. Удивительно, что сам он, сын сапожника из Пензы, пришел в Петербург пешком, учится хорошо, зарабатывает на хлеб уроками, и одет прилично, и даже занимается научными исследованиями. Познакомься с ним…
…В газете напечатан царский указ о награждении и производстве офицеров японской экспедиции. Сибирцев произведен в капитан-лейтенанты. Выплата жалования за все время в плавании, в Японии и в плену Отпуск на один год. Пенсион за японскую экспедицию.
Через несколько дней опять вызов в тайную полицию. Присутствовали оба следователя и жандармский полковник. Следователь-аристократ с видом ученого сердечно поздравил с производством. Толстячок также любезно пожал руку. Все так искренне рады! Спросили о Сайлесе Берроузе из Гонконга, что за личность.
Спохватились наконец-то! Признались, что Посьет приехал, просит для Сайлеса орден. Простились любезно. Извинились.
А ведь еще недавно, попыхивая сигарой, господин, похожий на профессора, глядел мимо лица Алексея и слушал. Черные мешки под его глазами цвета старческих бородавок, словно черные наклейки. «А вы знаете, что морские офицеры — воспитанники корпуса, уличены в том, что искали знакомства с опасным преступником Герценом?»
— Почему вы так хорошо знаете английский язык? — Как вы попали в Гонконг?
— Почему вас судили в Гонконге?
— Меня там не судили.
— Какое судно, принадлежавшее вам, было конфисковано? Вы в плену буржуазно устроились. Вам нравится все буржуазное? У вас было свое судно? На какие средства?
— Я был в плену с товарищами: офицерами и матросами, не был судим и никогда не имел никакого судна.
Сибирцев тогда подумал, что он, как и большинство военных, питает отвращение к буржуазии и всему буржуазному. Но объяснять не стал. Только теперь задумался, не пора ли отбрасывать офицерские предубеждения. Хотя вряд ли когда-нибудь в России офицерство будет сторонником буржуазии. Может быть, в недооценке торговли наша слабость. Алексей видел американских коммерсантов даже на военных кораблях, пришедших в Японию, как представителей банков и фирм.
— A-а! Здравствуйте, господин Сибирцев! — входя, любезно сказал господин в казацких усах, толстячок. Этот был радостный, веселый.
Серьезный господин, похожий на ученого, что-то сказал своему коллеге и удалился.
— Вы были арестованы в Гонконге?
— Да.
Это был единственный опасный вопрос. Раздуют ли из этого дело? Ждать всего можно.
— Ха-ха-ха-ха! За что же? Кажется, пленных зря не подвергают арестовыванию. Это не в горах Азии! Вас посадили в карцер для провинившихся, а не в яму, как в горах на Кавказе. Вот сделайте любезность, прочтите, что написано. Ваше имя упомянуто в прошлогоднем французском морском журнале. Коротенькая заметочка. Вы компрометируете себя. Признайтесь, за что, право…
— Объяснений мне не было дано. Может быть, насторожил мой интерес к колонии.
— Зачем же было интересоваться? Какие были у вас знакомства?
— Мы не могли пренебрегать американцами, которые написали о нашей судьбе в Россию его сиятельству графу Нессельроде.
Хорошо, что они, кажется, ничего не знают о моих подлинных знакомствах!
— Зачем вы жили в Японии в городе Симода?
— Я явился туда после кругосветного путешествия на корабле «Диана» с адмиралом и послом, ныне графом Путятиным, для участия в переговорах, по долгу службы.
— Почему вас так быстро выпустили из-под ареста в Гонконге? Какие обязательства вы на себя взяли?
Все же они что-то слыхали. Знают про изучение китайского языка. Какие-то есть у них сведения, кроме вычитанных в «Новостях флота».
— Не правда ли, кому даются иностранные языки, тому и иностранные женщины даются, и их язычки развязываются?
— Я полагаю, что напротив, — ответил Сибирцев.
— То есть?
— Кто ничего не изучает, тот и для общества не представляет интереса.
— Ах, так! У нас есть сведения, что английский штаб проявлял к вам серьезные интересы, вас хотели склонить стать шпионом?
Алексей ответил, что просит не задавать таких вопросов.
— Почему вы так долго прожили в Лондоне и так поздно вернулись после войны? Алексей объяснил.
— Герцену посылали письма? Ха-ха-ха! Познакомились? Ну, что у Александра Ивановича нового в редакции «Полярной Звезды»?
Хотел бы ответить: «Слышал только, когда вернулся в Россию, что государь читает его издания».
— Вы всюду говорите о необходимости получить удобный выход России на Тихий океан. Это ваши мысли или Герцена? Или вы их от кого-то слышали? Направления совпадают. Согласны?
— Да.
— Вы полагаете, что правительство плохо управляет, если вы желаете стать автором подсказок? Чем объяснить ваши разговоры о желательности сближения с Америкой? Вы говорили, что Амуру надо торговать с Калифорнией?
— Да. Это верно! Но вам-то что!
— Смело! А чье это мнение, будто правительство желает, чтобы на Амуре было захолустье и каторга?
— Вы говорили, что через Сибирь надо построить железную дорогу? Вы желаете обратить на себя внимание, осуждая правительство, опережая его планы? Нам нужна дорога через Сибирь, ожидаются новые указы государя о реформах и созданы комитеты. Зная, что об этом писано эмигрантами, вы не постарались сдержаться, как офицер, хотя бы временно, до решения государя. Как умный человек, имеющий обо всем свое мнение, вы не можете не быть замешанным. Не могут же вам нравиться наши порядки и правительство.
Невельской выслушал про пустые хлопоты чиновников Третьего отделения и так расхохотался, что Екатерина Ивановна, молоденькая рыжеватая дама, пришла в кабинет.
Геннадий Иванович только на днях возвратился из Англии и рад был принять Сибирцева.
Сказал, что дела завязываются во всю ивановскую, ездил делать заказы, как частное лицо, как глава и директор вновь учрежденной «Компании Амурского пароходства и торговли». Стал рассказывать о фирмах и доках.
Он в высоком крахмальном воротничке, в узком сюртуке с иголочки; выстрижен машинкой, выглядит щеголем.
— Честному моряку невозможно вести дела с современными коммерсантами! — снисходительно улыбаясь, сказала Екатерина Ивановна, приглашая к столу. — Геннадию Ивановичу предложили взятку! Как вам это понравится?
— «Мы вам записали цену на две тысячи фунтов больше, чем договаривались!», «Почему?», «Разница будет вам».
Алексей подумал, чего стоило Геннадию Ивановичу сдержать свой капитанский характер.
Про него приходилось слышать, что, наводя на востоке порядок на китобоев, он не давал им грабить и сам становился им подобен, брал шкиперов за бороды, без различия наций, к каким бы цивилизованным ни принадлежали, и плевал им в морды, как сами они дикарям. Человек света, образованнейший из моряков, друг Пущина и воспитатель великого князя Константина! Видно, тяжко ему было, так не владел собой и свирепел.
Невельской заказывал пароходы для Компании на акциях. Сибирцеву предстояло делать закупки для казны. Муравьева упрекали, что он мальчику давал такое поручение, с которым не всякий немец или директор Компании справится. Муравьев шел на риск и знал, что делал.
— Англичане во всем мире умело и охотно торгуют. Они берут у нас не только «мед и сало», но и соболей, чернобурых лис, песцов, лучшие сорта волжской черной икры идут к ним бочками, целыми кораблями, мы потихоньку и полегоньку задабриваем их, продаем их банкам золото и серебро. А могли бы сделать спой рубль устойчивым. Рубль может быть золотым и без золота, согласно экономике по Адаму Смиту, тем более у нас.
— Все наши агенты и заказчики, коммерческие и ка зенные, получают взятки за границей. Я и раньше слышал, но не верил. Путятина спрошу, как же он заказы в Англии всю жизнь делает. Вот вы поедете заказывать пароходы… А что вас, Алексей Николаевич, англичане хотели арестовать — в этом нет ничего удивительного. Говорите по-японски, полезли в застенный Кантон в компании богатых китайцев и с американцем, учите китайский… Молод, хоть сейчас в Александринский театр на роли молодых премьеров. Но суть в чем? Всякое наше влияние в Японии противоречит их намерениям. У них душа к нашим дальневосточным предприятиям не будет лежать. Отблагодарили вас за поездку в Кантон, увидели дельного человека… А чем англичане кормили вас на гауптвахте, — овсянкой и тертым супом из овощей?
— Я у них до обеда не досидел. Продержали всего полдня. Я ведь часто бывал у них на обедах в клубах и в домах. Любопытно, — продолжал Алексей, — что в нашей тайной полиции меня даже не спросили про Гонконг, что это за колония, что за город и что в нем за жизнь, какая торговля, флот, какие суда, доки. Только сегодня помянули, поздравляя с милостью государя.
— Зачем им знать о том, что происходит далеко от Москвы! Где-то за Уралом! А приличные ли люди в Третьем отделении?
— Да. Один вполне благородный, из приближенных покойного графа Бенкендорфа. Другой попроще и полюбезней.
— Сейчас все ждут реформ и стараются угадать, куда ветер подует. Им также приходится делать видимость, мол, не даром хлеб едим. Все ждут, что от либерализма наживутся… А кто вас в Гонконге допрашивал?
— Капитан Смит.
После обеда прошли через двери в портьерах в гостиную. Хозяин сел за круглый стол у гигантской красной раковины и закурил трубку. Табак почувствовался крепкий. Настроения Геннадию Ивановичу придала не затяжка: прокурен давно и насквозь.
— А ведь вы и сами похожи на американца, — молвил адмирал. — Не правда ли, Катенька?
Екатерина Ивановна, разбиравшая ноты у пианино, заметила, что Сибирцев на миг приопустил голову. Екатерина Ивановна плавала с мужем, жила с ним среди моряков, много видела американцев.
— С кем поведешься — от того наберешься, — как бы оправдываясь, ответил Сибирцев. — У меня хорошие воспоминания о многих встречах и знакомствах в Гонконге.
— Вот вам за это и приходится расхлебывать и в интеллидженс и в Третьем отделении… — продолжал Невельской.
«Бог знает за что его в Гонконге схватили; видно, в чем-то насолил. Но дело темное».
— Бенкендорф весьма почитаем в придворных кругах за то, что создал в своем деле школу на века. При дворе и в чиновничестве его глубоко чтут. С прогрессом в Европе шпионаж и сыск возводят в науки. Недаром сподвижник Бенкендорфа показался вам похожим на профессора.
Про значение Бенкендорфа говорил Алексею и отец, не только для России, но и для будущего мирового шпионажа, что его со временем оценят.
Геннадий Иванович и Екатерина Ивановна жили не в отчуждении от общества. Но у полного сил адмирала не было впечатляющей наше чиновничье общество государственной должности. Знакомства у Невельских обширны, имя его знают и в Петербурге, и в Штатах, и в Европе. Статьи его печатаются. Много радости доставил ему Казакевич по возвращении из Штатов. Бывают у него друзья: Римский-Корсаков, Чихачев, морские сослуживцы, бывшие участники его экспедиции, несмотря на молодость, сами с его руки ставшие знаменитостями. Он близок с братьями Бутаковыми, особенно с Григорием и Алексеем. Но для многих петербургских ученых — адмирал без должности не имеет интереса, будь он даже семи пядей во лбу.
Приглашение в министерство иностранных дел. Прошел по длинному сводчатому коридору — галерее в решетчатой лепке, образующей ромбические четырехугольники. Лепка такая именуется у японцев «трепанг». Не совсем такая, но похожа, ее накладывают на стены богатых домов.
Человек в ливрее открыл дверь в приемную. С дивана поднялся суховатый, коренастый чиновник. С рыжеватыми усиками, осанистый, в мундирном фраке. Фертом щелкнул в каблучки, почтительно поклонился.
— Здравствуйте, ваше высокоблагородие, многоуважаемый господин капитан-лейтенант Сибирцев!
— Не узнаю.
— Честь имею. Прежде был нижний чин переводчик Прибылов.
— Очень рад вас видеть, дорогой Точибан-сан! Я не узнал вас, быть богатым! Домо арпагато годзиамас![13]
— Очень благодарю вас, Алексей Николаевич! Честь имею представиться: коллежский асессор министерства иностранных дел Российской империи Владимир Иосифович Яматов. Крещен в церкви Богоматери на Васильевском острове. Приемный отец благодетель Осип Aнтонович Гошкевич. Приемная мать — ее превосходительство графиня Мятлева… Вы переходите в наше министерство?
— Я приглашен к князю по делу, суть которого мне неведома.
Также я занимаюсь в Петербурге ученой деятельностью. Преподаю японский язык в Санкт-Петербургском университете. На днях еду в Индию с делегата и Российской империи, как дипломат.
— Вот где друзья встречаются! — послышался татой знакомый голос, и перед Алексеем появился высокий, затянутый и стройный Посьет. Ушел ранней весной в плавание на «Оливуце», успел обойти вокруг света, побывал в Японии, в Симоде, передал шхуну «Хэда» в подарок императору. Был в Гонконге, Макао, перешел на пароходе, на английском пакетботе за две недели в Египет и через Суэцкий перешеек, оттуда в Петербург доставил ратифицированный японцами договор.
Константин Николаевич не сменил своего мундира капитана 1-го ранга, не расстался с флотом, несмотря на дипломатические успехи.
— Я был, мой дорогой, там! Да! Узнавал о вашей японской жене.
Точибан отошел заранее, как исчез. Словно предвидел, о чем пойдет речь.
— У вас сын. Англичанка из Гонконга приезжала узнавать о его судьбе. Видел и познакомился с Энн Боуринг. Мой дорогой! Вы преуспели! Прекрасная молодость! Со мной в Хэду ездил американский консул из Гекусенди. Он занял храм под консульство и на крыше нашей бывшей обители — огромное звездное полотнище. В Хэда я подарил ему корову. Мне надо было задобрить его, а ему получить шанс, чтобы прославиться в будущем. Он прохвост и объявит себя благодетелем японцев, научившим их пить молоко. Мне пришлось пойти на эту сделку, хотя я знал, чем это пахнет! Но, конечно, мы друзья с мистером Харрисом и пили довольно много. В Гонконге все были рады узнать о вашем выздоровлении. Ужасные слухи о вашей судьбе пугали всех, и они рассеялись. Ваша sweetheart[14]жива и здорова. Я сказал ей, что знаю, зачем она на военном корабле была у японцев. Спросил, пишете ли вы ей. Она «показала холодные плечи».
— Разве она не получила моего письма из Лондона? — вскричал Алексей.
— Дорогой мой! В таких делах не признаются и не откровенничают. Я хотел привезти вам приятные известия. Я совершил оплошность и обмолвился, но вам это кстати… Сайлеса я успел повидать. Он был у моего друга Армстронга, узнав о моем приезде. Просил передать вам горячий привет. Восклицал: «Мы друзья в одной беде!» Вас, Алеша, все ваши друзья приглашают приезжать в Гонконг на новом положении. Но теперь, мой дорогой, у вас есть чин и есть слава, и вам туда нельзя являться без дела и без денег! Александр Александрыч Колокольцев на переходе «Оливуца», будет там еще нескоро. Мы хлопочем орден Сайлесу, но государь сказал, что для этого надо знать человека. А наш любезнейший Точибан Коосай крестился и хочет жениться. Так? — сказав это, он оглянулся по сторонам.
— Так точно! — стоя с ним рядом, поклонившись, подтвердил Яматов.
— На хорошем счету в Азиатском Департаменте у Ковалевского. Запои Точибана оплачивает министерство. Также долги квартирохозяйкам. Так?
— Да. Благодарю вас! — любезно и почтительно ответил Владимир Иосифович.
— В трезвом виде в министерстве нет лучшего чиновника!
— О-о! Спасибо, спасибо! — сдержанно поклонился Яматов.
— Александр Александрович Колокольцов передал мне письмо вашей японской жены, — конфиденциально сказал Посьет, слегка беря Сибирцева под руку. — Теперь она знатная дама!
Открылись большие тяжелые двери в резьбе. Прилашают войти. Вот и сам таинственный и всесильный Горчаков. Государственный ум, талант, друг и товарищ Пушкина по лицею… Очень сух и некрасив. Лицо в жестких морщинах, их такое множество, что этот нервный, энергичный дипломат на первый взгляд кажется дряхлым стариком. Его лицо напоминает его почерк, кривые полукружья строк его письма. Строки как частоколы: масса черточек, означающих буквы, они походят на древние карты русских деревянных крепостей. Алексей, служа у Путятина в посольстве, читал и переписывал директивы и письма Горчакова для Евфимия Васильевича. У Горчакова как бы дар шифровальщика. Человек с почерком сумасшедшего, но с ясным умом. Быстр в движениях, все время нервно сжимает пальцы. С торчащими усиками как у гонконгского Джордина, с коротко остриженной головой, на вид черствый, деловой, колючий.
Лорд Гранвилл, приезжавший на коронацию, говори и, что Горчаков, разговаривая, не может долго останавливаться на одном и том же предмете, мысль его скачет с темы на тему. Он не уравновешен. Гранвилл сказал, что нынешний канцлер России безукоризненно воспитанный и образованный человек, но, по его мнению, окончит жизнь в лечебнице для душевнобольных. По мнению лорда, после освобождения крестьян Россия быстро пойдет к революции.
Посьет представил Сибирцева. Канцлер поблагодарил офицера за службу и крепко пожал руку.
А кабинет Карла Нессельроде — творение России. С тройными рамами окон на Дворцовую площадь и с рельефными вакханками на изразцовых печах. Врангель выжил Меншикова. А Горчаков выжил Нессельроде. Так говорят любители столичных пересудов, привыкшие толковать все, что происходит в мире, как результаты интриг.
Горчаков задал вопросы о Китае и Гонконге.
— Вот вы и должны стать тем, за кого вас приняли англичане! Оправдайте доносы и домыслы.
Готов был предложить Сибирцеву службу. Знает, что поступил к Муравьеву и едет в Лондон. В посольстве там будет полное содействие. Разрешено самостоятельно вести дела.
— Вы уже и теперь сделали для нас больше, чем чиновники министерства иностранных дел. Бруннов дает о вас лестный отзыв.
Сказано при Посьете. Неясно, что имел в виду Горчаков.
Добавил, что никоим образом не связывает Сибирцева никакими обязательствами. Надеется, что Муравьев воспользуется его способностями. Дорогу Муравьеву переходить не станет.
Улыбнулся.
— В Лондоне теперь наш новый военный атташе полковник Игнатьев, с которым вы легко найдете общий язык. Мне кажется, с ним просто иметь дело. Он молод, только что закончил Академию Генерального Штаба.
Простился благожелательно. Никакого согласия с Алексея не потребовалось.
— Деньги получите в министерстве финансов.
Горчаков прошел к двери, провожая, и сказал, что его предложение остается в силе на будущее. Дорога не закрыта.
Предстоящую поездку обсуждали с отцом.
— Ты говоришь, что Герцен, по словам леди Эванс, был польщен приглашением в их общество и фрондировал. Ты опять увидишь Николая и его жену?
— Да.
— Мне кажется, что леди Эванс, судя по твоим рассказам о ее знакомствах в правительстве, не так проста…
— Завтра едем ли, Алексей, верхами на острова? Там большие гулянья. Будут все амазонки! — с шутливым восторгом сказала Вера, вскидывая ладонь у широкой полы своей палевой шляпы в цветах. Взглядывая из-под нее в полунаклоне, лукаво и ласково, она увидала лишь озабоченность и безразличие.
Вера выпрямилась и спросила серьезно:
— Ты не хотел бы скакать? Озарить Петербург своим сиянием перед разлукой. Разве тебе все еще не хочется показываться? Но ведь уже все стихло. Ты сын сильного народа. Ты не из тех, кто за прошлые обиды жалуется и рыдает, как у стены плача. Слухам и мнениям вопреки, тебе надо выезжать.
«Во всем блеске!» — хотела бы она сказать. «Ты так молод и с загадочной репутацией. Тобою можно гордиться».
Шляпка с полями, чуть провисавшими у лба, освежала ее лицо, которого Алексей не видел несколько недель. Оно четче, сильней и красивей, чем было, резче губы в улыбке, свежесть и чистота щек, все обретало незнакомую новизну и выражало силу духа и настроение, которых Алексей еще не замечал, он был глух до сих пор и всего не видел. Как это укрепляет его намерения! Понадобился осенний сезон, мода и столица. Как говорила одна умная дама, мужчина входит к женщине через уши, а женщина входит к мужчине через глаза.
Как шляпка подчеркивала черты ее лица, так и модный костюм с накидкой заново вырисовывал замечательную стройность ее фигуры. Чистые линии ее ног угадывались. Как можно было не видеть их в деревне, когда она мчалась без седла, верхом. Нельзя смотреть на Веру лишь как на обязательность, как на долг, заданный самому себе, как на друга детства.
Можно угадать, что в ней происходит преображение. Она стала не только модной, но и обнаруживала новую силу ума.
Алексею не в редкость были моды, он умел разгадывать вкусы и понимать их тайный смысл. Редко, когда натура так сольется с искусством: художница, влюбленная в свою модель, ошеломляла Петербург, открывала зрелую прелесть и объясняла ее оттенки. В этом не было претензии самой Веры. Она естественна Она сама придавала элегантность костюму. Чего только не пронеслось в тревожной голове Алексея. Он почувствовал себя пристыженным.
Он хотел, чтобы Вера вышла за него замуж. Уехать бы из Петербурга на восток семейным человеком, с чистой душой. Поначалу казалось, что Вера выверяет его. Могла бы сказать: я слишком долго тебя ждала и слишком верила тебе, чтобы решить все легко и просто. Он помнил ее странный разговор о прививках и научных исследованиях.
«Верь мне, Вера, друг мой, если я выживу, то, может быть, смогу признаться тебе одной… Как это трудно в разлуке лишь догадываться друг о друге. Да, я вернусь!» Так думал Алексей Сибирцев в минуты гибели корабля «Диана» и у черных песков под Фудзи, когда казалось, что волны стоят над низким горячим берегом как ледяные террасы.
Алеша, очнись, дружок! Тебе сделали одно из самых блестящих предложений. Ты выиграл не только у Муравьева. Я понимаю, что ты никогда не изменишь своей цели. Я сама так привыкла к ней, твои цели для меня уже становились моими. Тебе оказана честь. В твои годы этого не удостаивался никто. Столица показывает тебе, что в новую эру она отправит тебя в любой край света и будет ждать обратно с распростертыми объятиями. Наступает возрождение, развитие искусств и наук.
Все уверяют, что Россию ждет золотая пора. Образованное молодое общество берется за дело с невиданной энергией.
— Ну, Алешенька, оседлай Араба, а я — Звездочку… Ты не хочешь скакать со мной? Ты окончательно не желаешь?
Алексей молчал.
— Нет, Алеша… Это ужасно, но неужели ты — Обломов!
— Кто такой Обломов?
— Ты этого не знаешь?
— Нет.
— Каков же ты! Я всегда говорила: «Да будь они прокляты, твои американцы и японцы!» Может быть, в плаваниях у вас вырабатываются узкие колониальные интересы? Знаменитый писатель, автор «Обыкновенной истории», он пишет новый роман «Обломов». О непрактичном, не приспособленном к жизни молодом человеке. Его новый роман выхватывает важнейшие моменты жизни русского общества и отличается объективностью.
— Как ты переменилась, Вера. Что с тобой?
— Мы учимся у вас, молодых мужчин, — ответила Вера.
— Что значит «он пишет новый роман»? И что за слова «выхватывает из жизни общества…»? Книга опубликована? У тебя есть эта книга?
— Нет.
— Откуда же ты знаешь?
— Ах, Алешенька! Право — ты прелесть! Отрывки из «Обломова» передаются с рук на руки, и все знают содержание и направление нового романа.
Ему казалось, что Вера повторяет кого-то, с началом модного сезона и на нее давят модные понятия. Как бы разговор не с ней, а с кем-то невидимым, кто прячется за ее спиной. Ваше влиятельство, что вы какую-то ахинею девицам в головы вбиваете и хотите на балеринах въехать в царствие небесное? Мои руки долго были связаны, но у меня чешутся кулаки…
Вера рассказала про содержание романа.
— Штольц в моде! Все в Петербурге ищут Штольца! Все отворачиваются от Обломова.
— Ты дразнишься? Я бы разубедил тебя.
— Алексей! Уже давно минула наша любимая пора и липы отцвели. Посмотри, как потемнела листва дубов.
— Да, потемнела и сгустилась.
— Ну, сэр Алек… Ведь ты сам говорил, что тебе так нравились прогулки верхом в колонии.
— Ты хочешь сказать, что я могу проиграть перед характером Штольца?
— Нет, уж этого никогда не будет…
— Несмотря на то, что у тебя есть интерес к открытиям… Ты открыла во мне Обломова, я не оставлю своего. Я хочу жениться на тебе и прошу тебя быть моей женой.
— Почему же?
— Я все время жил среди других народов и… все же… думал о России и о тебе. Ты русская, и я русский. Я должен помнить родину и трудиться для нее. Моя жена разделит мои убеждения.
— Какая отсталость! Какая чушь. Это маниловщина!
— Я хочу жениться на тебе из чувства и убеждений.
— Как черство и холодно, Алексей! Ты, конечно, не Обломов. Но из убеждений не женишься! — пылко воскликнула Вера. — Если бы ты меня любил, я бы послала к черту всех Штольцев и более верной жены и преданной матери ты не нашел бы. Мне тяжко видеть, как ты заставляешь себя полюбить, вернуть свое чувство, которого в тебе уже нет, а тем временем живешь воспоминаниями, о которых я не хочу говорить. Твоя жизнь пошла путем авантюр и приключений, по там ты оставил лучшее, что у тебя было. Я ждала тебя и всегда читала про моря, где ты плавал. Я бы пошла в леса и дебри и нашла бы себе дело. Я очень сильная и выносливая и не боюсь тягот и готова была ко всему. Но женятся не ради долга… Каждый из нас сам кузнец своего счастья…
Спать не хочется и невозможно. В Ла-Манше ночная жара. Душно.
Тихо плещется вода. Из открытого порта с поднятыми стеклами идет ночной воздух, но не освежает.
вспомнил Сибирцев стихи китайского поэта.
А французская пословица говорит: «Кто уходит на охоту, тот теряет свое место»…
Из глубины темного коридора под стрельчатыми сводами раздался глухой протяжный крик, заставивший вздрогнуть Алексея. В небольшом круглом зале с лестницами наверх и с витражами окон собрались дипломатические гости парламента, скучавшие и зевавшие в ожидании начала заседания. Все стихли, сбились поплотней и замерли.
По каменному полу мерно приближались шаги. Полицейские сняли каски. Молодой полицейский, стоявший впереди Алексея, выше него ростом и шире в плечах, оказался совершенно лысым.
Вид его преобразившейся головы на миг нарушил впечатление торжественности происходящего. Из-под каменных сводов вышли пять человек в черных мантиях и белых париках. Это спикер палаты общин направлялся в зал заседаний. Впереди него два помощника, столь же важные и серьезные, а позади два таких же клерка. Все они замедленно прошагали в распахнувшуюся дверь зала, которая сразу же закрылась. Перед началом там прочитают молитву.
Дипломатические гости были приглашены по лестницам вверх и после небольшого ожидания впущены на галерею. Внизу, прямо перед Алексеем, под противоположной галереей, на передней скамейке расположилось все правительство Великобритании, во главе с виконтом сэром Пальмерстоном. Это был тот самый элегантный и моложавый старик атлетического телосложения, который почти год назад встретился Сибирцеву в Челси, в дождь, «на звонко скачущем коне». Сейчас Пальмерстон в костюме из черного сукна с обильной белизной на груди и с аристократической белизной лица. Он брит, миловиден, моложав, ангельски кроток и спокоен, его глаза внимательны.
Прения начались. Вернее, это было продолжение очень горячего спора, начатого на предыдущих заседаниях.
Оглядывая огромное собрание, Алексей видел массу людей без мундиров, как собрание купцов. В форме только полиция, и то ее в зале не видно. У лордов из правительства и у оппозиции лица похожи. И одежда тоже похожа.
Спикер из глубины удлиненного зала, похожего на расширенный коридор, называл ораторов. Оппозиция под дипломатическими ложами бушевала, правительственная партия, сидевшая напротив и на виду, отвечала такими же дружными криками, словно внизу происходила спортивная игра, и чем горячей была речь, Тем чаще вскакивали с мест депутаты, вытягиваясь как по команде, что означало желание обратить внимание спикера на несогласие с выступающим оратором или о намерении высказаться по задетому вопросу. Против или за, с дополнениями, с развитием мысли оратора или с категорическим опровержением.
Внизу разыгралось. Право, там не обойтись без широкой ковровой дорожки с двумя желтыми полосами по краям вдоль рядов депутатских кресел противостоящих друг другу партий, расположенных с обеих сторон. Чтобы правительственная партия и оппозиция не кинулись друг на друга, как в старину, и не затеяли бы потасовку, и не дошло бы до смертоубийства. Через черту никто не смеет переступать. Остен-Сакен, пришедший с Алексеем, шепнул ему, что эти желтые полосы еще в средние века проведены с таким расчетом, чтобы, выхватив шпагу, депутат не мог дотянуться и достать концом ее до своего противника на противоположной стороне. Переход черты считается государственным преступлением. Сейчас не было слышно звона шпаг, да и шпаг не было у большинства джентльменов в усах и в крахмале, и не видно бархатных штанин с бантами и черных чулок — может быть, еще кое-кто носит…
Разъяренные покрасневшие лица обращены друг к другу. Полилась речь нового оратора, и сразу в палате раздался рев, отчаянные выкрики, и снова взрыв общего рева, словно русский пехотный полк кидался в штыковую атаку на турок и каждый солдат орал во всю глотку, тем громче, чем сильней хотел поразить врага И Приободрить себя. Постепенно буря достигла силы, захватившей всех, никто больше не сдерживался, все разъярены, преисполнены ненависти и готовы с лица земли снести все, что попадется по дороге. Депутаты отчаянно вскакивали, а потом дисциплинированно сидели железными рядами на скамейках. Когда все замолкали, оратор, метавший гром и молнии против правительства, успевал сказать несколько фраз. И снова началась буря, ненависть к оратору сталкивалась с восхищением его речью. Сторона оппозиции заметно брала верх, одолевала в словесной перепалке, она растаптывала правительственную партию.
Виконт Пальмерстон сидел в первом ряду у стола, с какими-то ящиками или мешками, он юношески безус и заметно бледней, чем в начале заседания. Но он словно хочет сказать своей невозмутимостью: орите, джентльмены, я содрогаюсь от вашей глупости, но я спокоен, и я еще всех вас заберу в ежовые рукавицы.
Палата стихла. Оратор закатил такую длинную фразу, с такими сложными периодами, с такой силой подымая темп и жар речи все выше и выше и накаляя ее, что Алексей переставал понимать, а депутаты, готовые вот-вот сорваться в новую атаку, сидели как с примкнутыми штыками и с замкнутыми ртами, запечатанными опытным трибуном.
Вильям Гладстон говорил долго. Алексей никогда не думал, что англичане такой темпераментный народ. Сколько же в них силы. Вот они и создали в вечных спорах подобное учреждение, решения которого принимаются потом беспрекословно, как полагают все. Сколько же в этих речах труда и таланта, сколько приводится цитат из сочинений современных и классических мыслителей и деятелей. И до каких высот он все это доведет, куда вознесет его ораторское трудолюбие, как он берет разбег все для новых и новых более сильных и тяжких ударов мысли, облеченных в могучее красноречие, и все в хорошем языке, без смертельной чиновничьей скуки. Речь Гладстона насыщена народными выражениями, вполне уместными при решении государственного дела, меткими пословицами, все новыми выдержками из великих книг. Сама земля, сам остров с его народом, казалось, стояли за спиной оратора и чувствовались по его речи.
Гладстон светел волосами, с большим и тяжелым лицом, крепко скроен, как вечный пахарь или дровосек из болотистых лесов, истовый, как проповедник, пылкий и вдохновенный, как гениальный актер, играющий страсти Шекспира. Он буквально уничтожал правительство на глазах у всего государства, снес ширмы, за которыми прятался премьер-министр, топтал Пальмерстона, разносил в пух и прах его китайскую политику. Это было то, что Алексей хотел видеть и знать давно. Все, чему Алексей удивлялся в Гонконге, а иногда и восхищался, как великим достижением коммерческого гения, здесь отрицалось и обесценивалось, совершенно отвергалось; как злодейство, недостойное нации, заслуживающее лишь всеобщего презрения, как гнусное насилие над народом Китая, если этот гений для упрочения своей созидательности прибегал к подобным средствам, как подлость премьер-министра и кровопролитие с грабежами. Глядя на белое аристократическое лицо виконта, всемирно известного политика, думалось, что Китай для него лишь частица имперского могущества на самом краю света, но что он своего не уступит.
Премьер вдруг сам озаботился, заерзал на скамейке, он явно был не в своей тарелке. Дело зашло далеко. Требовали открытия и обнародования тайных документов. Так и кажется, что сейчас голоса стихнут, и начнется стук шагов, и окровавленные тела грудами повалятся на ковровую дорожку с желтыми полосами.
Премьер бел, холоден, опять прям, чуть ироничен, взял себя в руки, кажется, не допустит до тайн. Хорошая мина при плохой игре? Да, это был тот самый атлет, которого Алексей встретил в Челси скакавшего верхом. Но ворон ворону глаз не выклюет?
Остен-Сакен сказал с заметным злорадством:
— Вот если бы у нас так трепали и разбивали наших министров и канцлеров, что бы от них оставалось?
Китайская политика Пальмерстона: бомбардировка Кантона, разрушения мирных городов, гибель невинною населения. Да, это так. Алексей ушел из Гонконга раньше, чем там началось, но к этому шло, это уже заранее было подготовлено и оправдано. Сибирцев сам подпал тогда под влияние окружающих. Он понимал, что не зря шли приготовления, что для резни в китайских городах везли афганцев, пенджабцев и бенгальцев, формировали из них эскадроны иррегулярной конницы и полки цветной пехоты, готовили из самих китайцев полурабочие-полувоенные батальоны для войны против китайцев. Прибывали французы, те самые, которые стреляли в 48-м году по своему народу на улицах Парижа. Алексей знал и другую ужасную сторону, он был в самом Китае, видел злодейства маньчжурских и китайских властей, как в Кантоне шла рубка восьмидесяти тысяч захваченных в плен участников тайшетского восстания, как улицы полны были иссохших и израненных, ожидавших очереди на плахи, как целые башни полны были телами казненных или умерших от голода и болезней мирных жителей.
Но там, в Гонконге, в знакомстве с сэром Боурингом, отцом Энн, губернатором колонии, гуманистом и просветителем, оказавшимся знатоком России, талантливым переводчиком русских поэтов, даже предполагать было нельзя совершенную теперь британскую жестокость, а их политику можно было принять за справедливую. Но не все было ясно и там и тут, да и думалось совершенно не о политике. Теперь есть о чем поразмыслить. А там тайна чувств была превыше всего.
Здесь сами англичане пробуждали вражду к английской политике, и не только в Китае, сейчас в них почувствовался римский дух. Упоминание о гуманизме Боуринга вызвало громкий хохот всей палаты, явно события произошли не шуточные, и нация встревожена.
Алексею отец Энн казался умело впутанным в клубок интриг, в лабиринты преступных интересов, спекулятивного либерализма и коммерции. О нем, еще в плену в Гонконге, беспощадно судил Мусин-Пушкин, здесь его слова оправдывались.
Боуринг подготовил эту резню, обнаружил долго скрываемую жестокость, конечно, с одобрения и по приказанию Пальмерстона. Сэр Джон был не один. За крутые меры стояли его советчики, большинство тузов колонии, обозленные важностью кантонских мандаринов, адмиралы и генералы, коммерсанты, желавшие новых просторов. За расправу с китайцами стояли американцы, даже банкир Сайлес Берроуз и все остальные деловые люди так называемых «наций, спасающих Китай». И даже многие китайцы-компрадоры, играя надвое, были, как знаменитый магнат мистер Вунг и его сын Эдуард — известный «новый англичанин», — за разгром, за встряску, которую должны задать кантонскому вице-королю Е «западные варвары». За эти же меры, судя по прессе, были все лондонские бакалейщики.
Палата штормит, бушует, поносит Боуринга, судит обо всем достойно и со знанием дела, хотя им отсюда не все видно. Все же там не только Боуринг. И один Пальмерстон в поле не воин. Там движется на Китай международная коммерция. Аппетиты разных фирм, в том числе и китайских, корабли и авантюристы со всего света.
Свет мысли в речи Гладстона засиял еще ярче, и речь крепла, хотя дальше, казалось бы, уж некуда. В каждой фразе чувствовались твердые нравственные устои и религиозность оратора, хотя он и не поминал Имени господа бога своего всуе. Но громовержец поднялся во весь рост, и Алексей подумал, что только англичане с их обычно скрытым темпераментом и с необычайной трудолюбивой выносливостью могут играть Шекспира.
Пальмерстон, уже разбитый наголову, поник, он согнулся, опустил лицо, склонился щекой на ладонь, а локтем уперся в колено, как простолюдин, которому грозит потеря работы и есть над чем задуматься.
Но в этой непринужденной и непристойной для виконта и премьера позе, как и в его холодной озабоченнности, было что-то от улыбки лисы. Он показывал, что покоряется воле английского народа и парламента и преклоняет голову перед их справедливостью.
— Посмотрим! — воскликнул Остен-Сакен, выходя из парламента.
Он, как и Сибирцев, интересовался Востоком и восточными языками. Назвал несколько лондонских ученых с которыми Алексею полезно встретиться, но предупредил, чего от них нельзя ждать.
— Это не наши православные отцы, живущие по долгу в Пекине среди китайцев как среди своих. — Барон намерен со временем отправиться с посольством в Китай.
Сибирцев уходил с чувством жалости к Энн, которая, как теперь ему казалось, желала бы вырваться из окружающего его чада курения ядов, от лицемерия священных проповедей, прочь от войн и преступлений всех видов, и найти для себя верную дорогу. Она там с ранних лет не сдавалась, билась как рыба о лед, спасая и воспитывая десяток-другой китайских детей для будущего Китая, но она не в силах дать им это будущее. Ее, может быть, тайно тянуло прочь из своего одиночества…
В вечерних газетах напечатано, что палата вынесла вотум недоверия правительству. На другой день в «Таймс» сообщение, что Пальмерстон распускает палату общин, все подано в таком тоне, что премьер наказывает парламент за строптивость. Предстоят новые выборы. Вся Англия зашумит и забушует.
По такому случаю нельзя было не заехать к Никки-Трикки, как прозвали Эванса. И к Наташе, московской леди Эванс. Да были и дела. И советы не вредны. Ум хорошо, а два лучше.
…при Ватерлоо они стояли как раз друг против друга и обменялись, вероятно, не одной пулей…
На стенах, и на каменном полу в прихожей, и на диванах развешаны, разбросаны цилиндры, шляпы, трости, зонтики, непромокаемые плащи. Дорогие вещи, такие же, как выставленные в витринах магазинов, тут пренебрежены, брошены как попало, и в этом шик.
На столе множество бутылок и разных блюд из рыбы и мяса, крупные свежие фрукты, всякая всячина грудами, бери кому что нравится.
Большинство участников попойки молоды, но в бороде и усах, для солидности. У некоторых из заросли волос выглядывают мальчишечьи глазенки рисковых тигрят коммерции. Go-go boys! Ходовые ребята!
Толстолобый купец из Сити, с бриллиантовой брошью на шарфе в горошек и с изумрудами на медных пряжках башмаков, поклонился Алексею низко, касаясь рукой пола, приговаривая по-русски: «Прости пожалуй… хлеб соль… прости пожалуй».
Колька Эванс, видно подстроивший эту сцену, хохотал, валясь на диван, и задирал в воздух ноги в клетчатых брюках со штрипками за каблуками остроносых штиблет.
— Мистер Мортон и сыновья! — вскакивая и превращаясь в делового человека, пояснил он, решительным жестом показывая на толстого джентельмена.
В откупленной на сегодня таверне, на попойку к молодому Эвансу, собрались диккенсовские типы. Англичане считают, что сейчас у них эпоха двух великих: королевы Виктории и Диккенса, популярного в народе. Но Виктория никак не сладит с Пальмерстоном, которого слушается нация, а Диккенс — с пороками общества.
Диккенсовские типы в жизни все же куда приличней, чем в книгах. Великий романист характеристики ради придает им разные безобразия во внешности и в нравственном облике. Кроме Пиквика, конечно, и его милых друзей.
Сибирцев за столом, приглядевшись, подумал, что здесь не просто торгаши, есть и дворяне разных степеней, в чем он плохо разбирался. Неприлично спросить, как японца: «Вы дворянин?» Или: «А что означает ваша степень дворянства? Выше баронета?» У них многие и в коммерции и во дворянстве, или не во дворянстве, а на подходах к нему, все кичатся друг перед другом положением и знатностью и сами это высмеивают судя не только по книгам и карикатурам. Собрались степенные, опрятно одетые молодые люди. Лишь некоторые постарше. Престиж «русских попоек» Николая Эванса поддерживался приглашением русского гостя, про которого тут уже насказано.
Напротив Алексея, на свободное место за столом, где лежала карточка на тарелке, уселся, встреченный возгласами и поднятыми бокалами, молодой человек среднего роста с нежным и добрым лицом. В маленьких русых усах, как с пушком над бледными губами, чисто выбритыми щеками, со светлой головой, он казался безбородым, как отрок, списанный с иконы.
Небольшие глаза его сохраняли все время выражение боли; он как бы чувствовал себя виноватым, или его что-то мучило, и он со смиренным выражением лица терпел, вызывая симпатию у Алексея. Он словно молчаливо просил прощения за свое присутствие у шумной компании, принявшей его весьма почтительно. Все обращались к нему любезно и заискивающе, ухаживали и старались услужить, и даже богатый купец в бриллиантах разок-другой потянулся подлить ему в бокал.
Кто он? Может быть, выскочка? Или… У них ведь и герцога можно встретить там, где не ждешь.
Его глаза где-то блуждали, хотя он успевал за каждым понаблюдать. Он пил в меру, но пил еще, бледнея и становясь все более похожим на святого страстотерпца. По мере того как он пьянел, окружающие становились все более внимательны к нему. Он казался слишком светел и чист, не только глазами и цветом кожи, но и веявшей от него чистотой души и таившейся в нем болью, и не подходил к этой шумной компании преуспевающих дельцов.
Эванс подошел к Алексею, показывая, что делает честь своему приятелю, «старому мальчику». Он замечал обоюдную непростоту во взглядах Сибирцева и его визави.
— Я бы желал вам, господа, познакомиться и подружиться, так принято у нас, у русских. Что хотят, о том прямо и заявляют, как в парламенте. Прямо по-саксонски.
Эванс перевел взгляд с одного на другого и обратно, как бы стараясь этим сблизить обоих.
— Вы сражались в Крыму друг против друга…
«Горазд врать мой Коля, — подумал Алексей. — Впрочем, назвался груздем — полезай в кузов, мотай, Леша, себе на ус».
Молодые люди поднялись и назвали себя. Эванс перешел на русский, сказал, что это известный Чарлз Гордон, инженер-лейтенант, под Севастополем у него чесались руки, перешел в строй, командовал в боях, бывал в рукопашных и в разведке, в стычках с казаками, показал большую смелость, прославлен и не раз награжден. Но отказался командовать конным войском, сформированным из татар и турок, объяснив, что не желает иметь с ними дела.
— Вы поляк? — спросил Гордон.
— Я сказал вам, что он русский, — резко ответил Николай.
Гордон встал, потянулся через стол с кушаньями и сильно пожал руку Алексея, словно хотел вырвать ее из плеча.
— Очень рад! Я знаю поляков. «Для поляка две параллельные прямые кажутся лабиринтом», это сказал герцог Веллингтон. У нас в Портсмуте и Саутгемптоне живут и перебиваются триста поляков, ожидая, когда Пам пошлет их поднимать восстание против царя.
«Крепка же рука у этого святого!» — подумал Алексей.
Гости стоя выпили за дружбу Гордона и Сибирцева, и потом все пошло по-прежнему. Николай сидел на торце стола, как капитан в кают-компании. Мир заключен, чего же еще делить. Но Эванс никогда не останавливался на полпути. Кроме того, он угадывал что-то общее в жизни этих молодых людей.
— В Крыму казаки поймали поляков-перебежчиков, привязывали каждого к двум лошадям и разрывали на чисти, — вымолвил Гордон.
Сибирцев боя не принял.
— Про это вы не первый раз слышите? О таком случае писали газеты.
— «Таймс», — сказал Эванс, — умело пользуется синей репутацией — знает, что писать.
Гордон еще пил и побелел как бумага. Он, казалось, так ослаб, что сейчас уснет или свалится.
— У русских в музыке только три ноты, — сказал Гордон, вытягивая шею, и для вящей убедительности подпил руку, показывая три растопыренных пальца. Это похоже на то, что Вера про них говорила, что их чувств хватает на одну октаву.
Гордон опять долго молчал и через некоторое время снова повторил:
— У русских в музыке только три ноты.
— Где ним приходилось слышать?
— В Крыму, cэp, — вздрогнув, вежливо ответил Гордон, в лицо его покраснело, и белые ресницы заморгали по-детски, а брови стали еще белей.
— А вы не были в Китае?
— В русской музыке только три ноты, — повторил Гордон. Выражение свирепой решимости и непреклонной воли явилось в его маленьких глазах и на остром лице. И сразу же он опять освятился и кротко молвил:
— Tакую же музыку я слышал на Кавказе.
Колька был уже рядом с Гордоном и бесцеремонно ткнул его в плечо. Все вставали, чтобы размяться и подышать.
— Мы к русским не питали в Крыму никакой вражды, — закричал Гордон и, размахивая руками, пошел вместе с Эвансом вокруг стола к Сибирцеву.
— С большой охотой стреляли бы в союзников. Их бонапартизм, чванство, склонность к грабежам и групповым насилиям…
— Убить человека Гордону раз плюнуть, — заметил Эванс, сводя новых знакомых, — но он убивает в честном бою, он быстр, спортсмен убийства. Потом молится, ходит в церковь — и очищен. Живет ангельскими делами и молитвами. Принято в Англии.
Гордону шутка не понравилась. Во-первых, мистер Эванс преувеличивал спортивный азарт сэра Чарльза. Путать себя с Англией Гордон не смел. Об Англии он более высокого мнения, чем о себе.
Колька, видно, готов был к этому. Он что-то долго стал рассказывать Гордону очень тихо, вопреки правилам приличия, и тот буквально просиял. «Может быть, про меня?»
— Я ему сказал, что ты, — быстро заговорил Никки-Трикки на русском, — так же, как и он, был влюблен в несовершеннолетнюю. Как и он, испортил ее, из-за этого со скандалом бежал из колонии, куда попал в плен, а теперь из России опять уехал к бывшим врагам, которых во множестве убивал в войну. Пока он побеждал Севастополь, ты соблазнил девочку-англичанку и был приговорен в Гонконге… Разве не так?
— О! О-о! — восклицал Гордон.
Видимо, все, что сочинил Эванс, как две капли воды схоже с тем, что произошло с Гордоном. Он отвергнут английским обществом, позор пал на его голову.
Гордон смотрел теперь на Сибирцева как на родного брата. Зачем Алексей в Англии; про его заказы, закупки и деловую жизнь он не осведомлен; ему дела нет.
— Я очень тронут…
Разговоры пошли про колониальные товары, об изысканных винах и арабской парфюмерии на маслах, об арабских скакунах и клинках новейшей стали и про женщин…
— Я не был бы англичанином, Леша, если бы сейчас, напившись, не выудил из тебя ответ. Для какой пиратской экспедиции тебе потребовались закупки? Вы завоевываете Дальний Восток? Все ли ты мне рассказал?
Гордон ушел с шумной толпой, повалившей во двор.
— Не все закупки закончены. Еще осталось дело, о котором ты знаешь. Меня просил в Петербурге адмирал Казакевич. Он назначен губернатором в новый город, в Николаевск-на-Амуре. Узнав, что я еду в Англию, просил в контакте с нашим атташе, чтобы я предложил какой-либо солидной фирме спроектировать и построить док.
— Мой двоюродный брат Мортон берется построить док на Амуре. Вон тот толстяк, который здесь присутствует, его дядя, племянник Мортона готов отправиться в Николаевск-на-Амуре.
— Придется явиться к графу Евфимию Васильевичу Путятину…
— Но Казакевич имеет дело с американскими фирмами. Говорят, царь велел не подпускать англичан к русскому Дальнему Востоку. Мортон может принять американское подданство.
— Я был в магазине и купил карты и книгу, которые искал. Автор знаком мне. Книга только что вышла. На улице Тотенхам Коурт Роуд торгует философ в антикварной лавке. А зачем ты наплел на меня напраслину?
— Я знал, кому говорю и какая нужна рекомендация. Запомни: Чарлз Гордон — милый малый. Он снятой. Но святой с когтями. Он нужный человек для генералов и министров. Никогда не забывает друзей. Может простить врага. Он тебе еще может пригодиться. Он отправляется в Китай с новой военной экспедицией и с тайным, как и ты, поручением. Окажи ему внимание. Он будет польщен. У него некоторые странные наклонности, он привез их с Востока; таких плодят в колониях. А в Лондоне оказалось не так-то просто, и он влип. У него неприятности, любовь к тринадцатилетней девочке, которая от него без ума. Он пробудил в ней страсть сильней, чем во взрослой, теперь скандал, она близка к помешательству. Девочка его родственница, из хорошей семьи. Ты к нему отнесся как к порядочному человеку, и он тебе этого не забудет, как и всем нам, гем более что ты русский и сам порочен. Но поверь, я потом отшучусь, скажу, что сболтнул спьяну. Леша, чтобы мужчинам подружиться, совсем не обязательно, как но французских романах, спасать друг друга от гибели. Просто надо попасть в одинаковые скандальные истории. Или, на крайний случай, оказаться в хорошей дружеской компании и напиться как следует, память будет на всю жизнь… Впрочем, я еще кое о чем постараюсь.
Во дворе, похожем на колодец, купец снял сюртук и шарф с бриллиантовой запонкой и положил все на землю. Он, словно Тарас Бульба, смотрел на соперника, засучая рукава, и норовил сказать: ну, посмотрим, каковты в кулаке. Он позвал полицейского и велел охранять свои драгоценности.
Высокий лысый джентльмен снял фрак, и оба остались в жилетах. Все обступили боксирующих. После нескольких ударов по воздуху высокий стал наступать, выкидывая длинные костлявые руки, и здорово попал купцу в физиономию. Но тут же получил по глазу и еще раз в переносицу. Зрители заорали так громко, что стали заглядывать любопытные с улицы и присоединяться, вскоре толпа хлынула во двор, и появилась еще одна черная каска полисмена.
У купца руки были короче, но он показывал подвижность и при этом успевал поглядывать на полицейского, чтобы тот следил и за бриллиантами, и получал в ответ одобрительные кивки. И тут же поплатился. Лысый джентльмен опять заехал ему в физиономию. Получив два ответных удара, высокий джентльмен упал навзничь и сказал спокойным голосом:
— Помогите!
Полисмен погасил на лице спортивный интерес и, предоставляя своему товарищу охранять законное имущество участника состязаний, кинулся к поверженному, подал руку и помог подняться.
— Что-нибудь еще?
— Благодарю вас. Больше ничего.
Полицейский, находившийся при исполнении обязанностей, поблагодарил и ушел со двора. Толпа разошлась. А полицейский, охранявший частную собственность, получил вознаграждение.
— Теперь вы понимаете, Алексей, с какой фирмой имеете дело? — спросил Мортон у Сибирцева, прикладывая мокрый платок к скуле.
Гости вернулись к столу.
Гордон говорил Алексею:
— Я старше вас. Помните: потрясение, вызванное оскорблением самолюбия или уязвленной честностью, дает себя знать потом, когда напряжение слабеет и все препятствия бывают уничтожены. Все выдержав, самый смелый человек потом, в спокойных условиях, может содрогаться и погибнуть от пустяка или сойти с ума от воспоминаний…
— За фирму Эванс! — закричали за столом. — Эвансы известны своими русскими угощениями и кутежами! Хур-ра!
Алексей почти не думал об Энн. Лондон не напоминал о ней. Это город, который никому и никого не напоминает, кроме себя и множества дел. Он неповторим, всегда властен, богат, всех втягивает в свою пучину, он сохраняет высокий тон и вкус салонов Вест Энда, всем дает заработок или гонит прочь. И у всех тут дел по горло. Лондон не Портсмут. Там, в прошлый приход в Англию, крепость, форты и флот, как это ни странно, напоминали об Энн. А в Лондоне конторы и фабрики, банки, ленты блестящих магазинов и нагромождение вывесок, составляющие улицу, подавляют чувства приезжего. Кроме дела, ни о чем думать не захочешь.
— Помните, потрясения страшны, когда испытание окончилось, — ласково говорил Гордон, глядя на Сибирцева своими чистыми, чуть соловыми глазами.
— Едемте, Алексей, к дамам. К лилипуткам.
— Я бы предпочел взрослых женщин, — не сразу ответил Сибирцев, чувствуя, что душа его холодеет от такого предложения, но он не желал бы уступать в цинизме.
— Они взрослые. Но лилипутки. Наши европейские пороки мизерны, чем занимаются в Азии… Лилипутками занимался король Георг и прецедент лег в основу невинных светских забав.
Колька опять хохотал и катался на диване, дрыгая в воздухе лакированными штиблетами, словно его щекотали. Видя затруднения Сибирцева, он вскочил и пришел на помощь.
— Француженки говорят нам, — продолжал Гордон, — «вы, англичане, — плохие любовники». — Гордон посмеялся. — Зачем же они тогда живут среди нас? Пользуясь нашим законом об убежище? Король Георг Четвертый, — продолжал он, — еще будучи принцем Уэльским и когда ему исполнилось четырнадцать лет, дал все основания заявить своему преосвященному воспитателю-епископу, что растет самый изысканный джентльмен и самый величайший негодяй за всю историю Англии. Его величество…
Все перепились, и многие стали подыматься.
Гордон ушел не прощаясь.
Гости вышли на улицу. Дождя нет. Трактир в извилистом переулке на косогоре. Тут домам тесно, улицы узки. Когда Сибирцев ехал сюда, возница повернул со Стрэнда к югу. Модная улица Стрэнд показалась похожей на Театральный проезд в Москве и начиналась от Трафальгарской площади с колоннадой Национальной галереи, как от Большого театра, только у нас нет памятника перед театром на площади. За Стрэндом оказались улочки и масса лавок, маленькие домишки, все похожие на Зарядье. Лачуги вперемежку с порядочными домами. Да, улицы неровны и кривы, как по Зарядью к Москве-реке, так и тут к Темзе, и все от блестящего Стрэнда, с дорогими магазинами в зеркальных стеклах, ведущего в денежное царство, в Сити. У них в Сити, а у нас на Лубянку. И Лубянским проездом к Сухаревой башне, на толчок. Но у нас в запасе есть еще и Петербург.
Неподалеку отсюда Вестминстерское аббатство и здание парламента, и все священно, как для нас Кремль и соборы. Шпили и башни, как Кремль у Зарядья.
Вон толпа собралась в скверике на траве, сейчас они митингуют, где только возможно, выражают протесты и требуют прав, возмущены выборами.
А роскошный Стрэнд ведет к Берингу, Ротшильду, к банку Ллойда, к страховым агентствам, к храму денег — Бирже, к Банку Англии.
Вестминстер с парламентом похож на Кремль: башни, часы, колокола, символы единства веры и народа. Вестминстер не окружен стенами, без крепостного охранения, с воротами. Стоит устремленный к небу.
Кремль поосанистей, поосторожней, проучены мы разбойниками и кочевниками со всех концов Азии, ограждаем себя стенами со всех сторон. Нас винят, что азиатская монархия. А как же иначе. Вестминстер не среди Азии, а на острове Буяне, у англичан море вместо стен. Далеко отсюда — в Портсмуте, флот и замки фортов, охрану вокруг всего государства несут корабли. Но тут своих забот хоть отбавляй, если влезть в их шкуру. На Москву валили орды на конях, сюда завоеватели приходили на судах, на лодках и на разных устройствах на такие же грабежи. Морские суда в мире год от году становятся все опаснее, островитянам приходится заглядывать в будущее, как и нам. В мире грабеж. Все обвиняют друг друга. Все это как по пословице: вор у вора дубинку украл. Или, вернее: паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат. Благо бы одни чубы. У нас с Гордоном, может быть, слетят головы, а не чубы.
Пользуясь общепринятым английским правилом исчезать из компании без предупреждения, Алексей отстал от компании гуляк, у них на вечер есть свои замыслы, обид не будет.
Алексей подошел к митингующим. Подумал, откуда у них силы берутся после целого дня работы стоять и обсуждать что-то так обстоятельно. Он стал вслушиваться, понимал с трудом, говорили на каком-то особом английском языке. Поначалу разбирал лишь отдельные фразы. Тот же язык, но иной выговор. И платье иное на этих усталых людях. Перед ним стиснулись спины, его не хотели подпускать, принять в свою среду.
Налетел ветер с дождем, все стали открывать зонтики. Зонтик, а потом другой появились над головой оратора. Он стоял под ними на возвышении, как на шатровом крыльце.
Из-за нехватки гвоздя была утеряна подкова
Без подковы погиб конь
Из-за утери коня погиб всадник
Из-за гибели всадника была проиграна битва
Из-за проигрыша битвы погибло королевство
И все из-за подковного гвоздя.
При язвительном упоминании оратора о Паме все засмеялись: видимо, сострил удачно. Алексей рассмеялся, поддаваясь общему настроению. Хотя на него по-прежнему никто не обращал внимания, но ближайшие зонтики поднялись, спины раздвинулись, и ему уступили место.
Окружавшие мрачные люди еще не вытравили в себе умения смеяться. Оратор продолжал поносить Пальмерстона. Все слушали с достоинством, некоторые скрестив руки на груди и с выражением подчеркнутой внимательности в лицах, походя на самого Пама, которого Алексей внимательно наблюдал в парламенте. Эти озабоченные, изнуренные трудом люди держались и слушали с такой же осанкой, как и те, которых они ненавидели. Один и тот же народ, но разделенный на два враждебных лагеря. У многих вид лордов, переодетых в опрятное, но поношенное платье. Они слушали в полном молчании и вдруг опять расхохотались громко, вольно выражая смехом злой протест, и сразу же опять смолкли, как по команде, точно в рот воды набрали.
Кажется, что, все еще так и не глядя на Алексея, ближние слушатели замечали, что он доволен, и перестали его теснить. Они отодвигались, уступая ему место за местом, и допустили поближе к оратору. Алексею стало легко, как в детстве, когда удавалось выскользнуть к уличным мальчишкам, росшим на голодном столе без мяса, но всегда злым, насмешливым и ловким по пословице, что голь на выдумку хитра. Так же жилось и в Гонконге среди своих пленных и разных людей со всего света до пьяного голландца, сидевшего у трапа корабля, служившего казармой.
— Я вижу, вам нравится? — спросил Алексея мужчина средних лет в усах, с дергающимся лицом, без пальто и в натянутой на уши шляпе, соприкасаясь зонтиком с зонтом Алексея.
— Я не все понимаю.
— Э-у! Так вы иностранец? Слушайте меня внимательно. Речь идет о праве честных людей, которые не грабят, выбирать наравне с теми, кто живет грабежом. Что вы думаете об этом?
Алексей молчал, не зная, что тут сказать. Ему бы хотелось послушать мнение трудящегося человека о том, что происходит.
— У нас выборы происходят в два круга. Сначала подают голоса все, открыто объявляя о своем мнении и не делая секретов из своих убеждений. Это открытые выборы, которые показывают общественное мнение, но ничего не решают. Все решается тайным голосованием во втором круге выборов. Большая хитрость! Считают каждый грош, определяя, кто достаточно богат, чтобы иметь право выбирать правительство. Кончается комедия всеобщего голосования, и голосуют только те, кто платит налог определенного размера, имеет дом или доход… — Собеседник стянул с ушей шляпу и улыбнулся, скаля зубы. — Из какой вы страны?
— Я русский.
— Вы русский? Зачем же вы были в обществе негодяев, которые затеяли против вас войну? Я видел, от какой компании вы отстали. Я знаю их, — он протянул руку и показал пальцем в направлении, по которому отправился Эванс с приятелями. — Проклятые богом грешники. У вас лицо не запятнанного пороками и страстью к наживе. Зачем же вы, русский, в обществе прихвостней Пама?
— У меня деловые отношения с их фирмами.
— В таком случае все понятно! Не тяжел ли вам наш климат?
Оратор закончил говорить, и слушатели обступили Алексея.
— Это русский, — передавалось по толпе.
— А вы слыхали, что произошло? Пам опять возвращается к власти.
— А вы голосовали за него? — спросил Алексей. Нет, сэр! Мы потерпели поражение. Таков закон, чтобы наше мнение выражалось на митингах, но чтобы оно не имело никакого значения.
— Мы голосовали против, — говорили из толпы, — против тех, кто был выборщиком, тянувшим за Пама. А ведь они кричали: «Только за Пама!», «Пам — барометр торговой Англии!».
Теперь Алексей разговаривал со многими одновременно. Ему стали объяснять подоплеку происшедших выборов.
— У вас деловые отношения?
— Да, я приехал делать покупки.
— О-о! Благодарим вас!
— Но помните мои слова, не верьте им ни в чем, кроме торговли. Все равно они вас обманут, у них злое сердце, они скрывают от нас правду, им выгодно держать нас в вечном напряжении. Рано или поздно они опять подведут и вас, сэр.
Неясно, про что говорили. Кажется, про политику, а не только про коммерцию. Попойка у Никки, может быть, также имела политическую подоплеку, там собрались победители на выборах, сторонники Пальмерстона — цвет нации и коммерции. Но не было истерики и хвастовства, тостов за Пама, и вообще про политику не поминали ни словом.
— Мы живем па острове и дышим воздухом, но не по их милости. Мы делаем товары и машины, которые идут по всему свету. А они не хотят ограничить себя ролью посредников. Конечно, это очень важная деятельность, мы уважаем торговцев и предпринимателей. Но мы поставим их на свое место. Мы работаем, совершенствуем инструменты, изобретаем, а они на выборах заявляют, что успехи промышленности — дело их рук. Все деньги идут им. Но мы тоже англичане, и мы докажем наши права.
Пожилой нервный рабочий отрекомендовал Алексея подошедшему сквозь толпу оратору.
— У вас рука не бездельника, а рабочего, — сказал вожак митинга. — И обветрено лицо. Вы русский? Как приятно…
Мастеровой-джентльмен, стиснув зубы, приподнял уголки рта.
— Вы из нигилистов?
— Нет… я моряк, приехал покупать пароходы для рек Сибири.
— Вот тогда понятно, почему вы с такой компанией. Вы через них получаете наши машины и пароходы. А мы получаем работу из их рук.
— Они же отгородили нас от наших морей своими барышами и кирпичными фабриками.
Стало совсем темно. На улице зажглись газовые фонари. Большинство митинговавших расходились. Дождь прошел. Зонтики сложили.
— Заказы вы им можете предоставить. Это будет сделано честно. Делают не они, а мы. А мы всегда и все делаем хорошо, на кого бы ни работали. Это делает Англия, и мы гордимся своей работой, куда бы она ни шла. Нас учат с детства в семьях: англичане лучше всех в мире умеют работать. Но вот они, видя, что мы умеем работать, взяли себе все привилегии. Кстати, они говорят, что русские не умеют работать, что делают-то кое-как вместо хороших товаров, со зла на своих рабовладельцев, чтобы привилегии пользоваться их трудом никому не доставались. Они работают ровно столько, чтобы не умереть с голода. Поэтому никто не хочет научиться работать хорошо.
— Поэтому произошло крепостное право, — добавили из толпы, — все началось с того же самого.
— Пьянство фабричных у вас вроде всенародного самоубийства, так как людям жить не для чего.
Сибирцев стал разуверять. Его охотно слушали. Он не первый раз замечал, что тут люди доверчивы.
— Агитаторы Пама уверяют, что все зло в России. Народ храбро сражается, когда его хорошо кормят, но не знает за что. Не любит своих помещиков и не желает их обогащать. Но мы тоже ненавидим своих, но работаем хорошо.
— Позвольте… — раздался новый голос. — Я в оппозиции. Приходилось ли вам видеть в доках, какие товары приходят из России? Отличный лен, пенька для канатов, кожа, отличное зерно. Хорошие канаты… Вы сами говорите, что сидите в кирпичных дворах, джентльмены. А чугун и сталь с Урала идут на арабский восток. Я бывший моряк. Познакомимся, сэр! Рад! В которую сторону вы идете? Идемте все, а то бобби сочтут нас за шайку.
— Там караваны вместо кораблей. Я видел — ослы и верблюды.
— Вы поняли, сэр, о чем мы говорили на митинге?
— Да, благодарю вас, но все же я не все понял. Вот джентльмен объяснил мне.
— Вы не привыкли к лондонскому выговору? Да, у англичан пишется Бирмингем, а выговаривается Манчестер.
— Сэр, теперь вы поняли?
— И я рад, что вам так все ясно. Англия не падает духом. Мы выражали высокое убеждение рабочих мастерской мира. При усилении эксплуатации мы сохраняем интерес к работе. Мастерство — это наше главное сокровище. Порча дела и работа кое-как Пыли бы ужасней эксплуатации для нас самих. Это означало бы деградировать; превратиться в отребье, утешаться ленью и совершать преступления. В борьбе против наших врагов мы, гордясь своим островом и совершенством основных законов, сохраняем любовь к ремеслу, увеличиваем знания, совершенствуем и творим и не позволяем себе впадать в разочарование.
Оратор на сегодняшнем митинге оказался мыслителем.
— Солдату не надоело ружье, — продолжал он, — солдат не может разучиться стрелять или шагать по Африке, по двадцать миль в сутки, а потом делать перебежки и сражаться, стрелять и колоть врага. Вы поняли?
— Да, я понимаю.
— Мы полны решимости сохранять достоинство и не разъединяться.
Рабочие запели песню. Далеко не модный напев, упоминалась гроза и сверкание молнии, а в мелодии чувствовалось спокойствие и стойкость угнетаемых. Если бы они потеряли свои песни, они бы потеряли для себя часть родины и мастерства.
— Но, тихо… Смотрите.
— Что?
Все умолкли. Остановились.
— Тут живет ученый.
Оратор стоял лицом к лицу с Алексеем.
— Как мы образно говорим, если у нас человек научился забивать гвоздь, то он будет забивать его лучше, чем кто-либо другой в целом свете. Нас всему научило море. Корабль, а не верблюд и не осел. Да, теперь нас отгораживают от моря кирпичными стенами и говорят: довольствуйтесь тем, что мы вам привезем из-за морей, мы лучше вас знаем, что вам надо, вы только слушайтесь и работайте, а то выгоним. И не ваше дело, куда идут деньги и на что покупаются товары. Теперь, с ростом цивилизации, мы стали выпускать газету «Пиплз Дейли». Море научило нас драться друг с другом, и мы иногда этим пользуемся. Вы понимаете меня, сэр? Посмотрите, в этом доме светится окно на втором этаже.
В саду, за низким каменным забором горел свет в одном из окон.
— Тихо, — повторил оратор. — Тут работает великий человек, уже сделавший много пользы. Он изобрел полезные устройства для войны. Теперь он трудится, решая новую задачу. Вообразите, идет корабль в Индийском океане или у берегов Гренландии, и вдруг ему с почтовым голубем или каким-то другим способом, это еще не решено, и тут вся загвоздка… приходит… что б вы думали… штормовое предупреждение. Сообщается, что завтра к восьми часам утра ветер будет крепчать и подует столько-то и столько в секунду, волны такие-то, направление такое-то, к полудню будет еще крепче, к вечеру шторм, ночью ураган. Сначала это, как опыт, будет производиться лишь для кораблей каботажного плавания. Ученый хочет заранее определять погоду в океане. А как это передавать кораблям? Если удастся, то он сделает все человечество счастливым. Пока может показаться смешным и сумасшедшим. Но он создал за свою жизнь усовершенствования, которые применены в арсенале Вульвича. Решает, как в будущем, когда улучшатся средства сообщения, человечество найдет способы передачи сведений друг другу. Кстати, вы слышали про Армстронга? Это другой великий изобретатель. Он создает новые виды оружия. Придумал усовершенствованную пушку. К Армстронгу приезжают из Франции и Америки и платят большие деньги. Но он не хочет никуда уезжать, хотя все его зовут к себе, а у нас он живет в одиночестве.
— Вы моряк, сэр, и, верно, не могли не слышать про наше сверхсильное судно, которое ходит слишком тихо и не может конкурировать на коммерческих линиях. Все кричали, ругали строителя, возмущались, затем был принят проект такого гиганта и затрачивались деньги. А теперь оказалось, что оно построено как нельзя кстати, хотя это не сразу сообразили. Этот корабль оказался ценным тем, что ходит тихо, что он гигант, устойчив и на нем самые мощные в мире машины и два пропеллера. Судно в пятнадцать тысяч тонн. Как каждое открытие, было признано не сразу, потребовало времени. Судно с сильными машинами, которое все ругали, как будто, кроме коммерческой скорости, никаких других достоинств на свете не существует, а оно теперь пошло на укладку кабеля по дну Атлантического океана, телеграф соединит Новый и Старый Свет через Атлантику. Этот корабль называется «Великая Британия».
А нот здесь жил… — продолжал рассказывать рабочий, по мере того как все меньше людей оставалось вокруг него и Алексея. Сибирцев услышал имя ученого химика, который еще в конце восемнадцатого века сделал великие открытия. Пришлось учить о нем еще в морском корпусе в Петербурге.
Как оказалось, его дом сгорел, и спутник Алексея сказал, что теперь здесь хотят открыть музей зубов от допотопных чудовищ до современных крокодилов и последнего американского президента, которому жена выбила полчелюсти ухватом. Американцы-демократы свободно высказывают свое мнение и спорят с президентами, не глядя на лица. Как в конгрессе, так и в семейной жизни.
— Но когда-то тут стояла римская баня, и до сих Пор цел прочный античный фундамент. На нем можно вечно строить хорошие здания.
Еще в толпе митингующих Алексей заметил, что от них пахло потом, но в этом климате и при вечных дождях и ветрах такой запах не отвратителен, и отдавало в нем примесью машинного масла и каменного угля. Веяло особым миром, где много работают около машин.
Все распростились и разошлись. Идя переулком к Темзе, Алексей услышал, что его кто-то догоняет.
— Извините меня, — сказал один из его новых знакомцев по митингу, — я понял, что вы хотите купить пароход, у меня на примете есть один корабль, который могли бы продать вам. Могло бы это заинтересовать вас? Корабль еще крепок и машина исправна вполне. Я бы рассказал вам занимательные подробности, но для этого надо просидеть за кружкой пива часок-другой. Поблизости есть трактир, где отличное пиво своего изготовления. Я был бы тронут, если б мы выпили с вами по кружке.
Кто может сомневаться, что в войне русских с горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, находится на нашей стороне?.. Что бы обеспечивало все смежные богатые и просвещенные русские владения от грабежей, убийств, набегов…
— Генерал Веджвуд пригласил меня в Сандерхэрст, — рассказывал военный атташе Николай Павлович Игнатьев своему гостю Сибирцеву. — Это лучшее военное училище, им гордятся. Мне показали строевые учения, маршировку, стрельбы. Новые образцы оружия. Церковь, клуб, спортивные площадки, спальни. Генерал сетует, что после войны общество погружается в политическое и меркантильное болото, забывая армию, и прикрывается разговорами о гуманизме.
Профессия офицера молодым людям начинает казаться непривлекательной. Военные остаются на своих местах при любой смене правительств и обязаны подчиняться. Консерватизм Пальмерстона связывает руки. Генералы прекрасно понимают, что политикам и государственным деятелям надо учиться на уроках войны. Королева заботится о развитии военного искусства и об улучшении подготовки офицеров. Она не меняет своей политики, хотя и обязана считаться с каждым новым правительством. Но она остается покровителем армии и флота. Она надевает красный гвардейский мундир, когда выезжает на парад, и задолго до торжественных дней приучается его носить, и скачет верхом в своих парках, где обычно бегают ее двенадцать собак. Но она королева, и у нее множество нужных и ненужных дел, церемоний, выездов. Кроме того она женщина. Она должна заботиться о своей внешности: чем моложе она будет выглядеть, тем моложе будет чувствовать себя ее эра и вся империя. Ей некогда, хотя она с замечательной аккуратностью распределяет свое время. Бывает, что читает почту премьера или военного министра сидя верхом, перед выездом, так как не может его отменить. При этом ее неизменный спутник шотландский хайландер[15] принимает письма из ее рук и складывает на землю, в то время как рядом сидят две королевские собаки, охраняя государственные тайны лучше, чем наше Третье отделение. Но суть в том, что королева не все решает. Но она, принимая участие в каком-либо деле, дает ему толчок и направление без повелений и приказов. Одно из самых любимых ее детищ — это арсенал Вульвича. Принц Альберт часто бывает там. В Вульвиче переоборудывают мастерские, туда приглашен гениальный изобретатель Армстронг и отливает там свои новые усовершенствованные пушки. Королева попросила для ознакомления новый проект, по которому предполагается превратить Вульвич в самостоятельную крепость, обнесенную со всех сторон валами и блиндажами. Она заботится о защитной линии портов Великобритании. Вы знаете, Алексей Николаевич, так принято называть пять портов южной Англии. Это входные ворота в страну. Мели портсмутского залива предполагается застроить фортами, и тут англичане отдают полную дань уважения нашим морским крепостям и откровенно говорят и пишут, что намерены сделать это по образцу Кронштадта, с которым их инженеры имели возможность ознакомиться. Веджвуд был осторожен, но его недовольство очевидно, и кое в чем он открылся. Судя по этому, все военные проекты встречают сильное сопротивление парламента. Как бывает у бюрократов. Они сначала стремятся переменить законы, сойтись во взглядах, вынести новые постановления. Тем временем обновляется наука стратегии. В газетах и журналах, среди множества материалов об избирательных цензах, о торговле с Европой и о еврейских правах, попадаются выступления знатоков военного дела. Иногда печатаются статьи, что Англия отстала, она обнаружила слабость в сухопутной войне и не готова к сражениям против многочисленных армий континентальных держав, а что система принятых англичанами отрядных, экспедиционных войн давно устарела даже в колониях.
Я поздравляю вас с успешным окончанием дел в Лондоне. Очень верное направление избрал Николай Николаевич Муравьев, я отдаю ему должное… Но есть другое, не менее важное направление, через пустыни и степи в сердце Средней Азии, и я сам хотел бы не сидеть сложа руки в Лондоне, а идти туда, пока не поздно. Если мы не пойдем в Азию, то Азия придет к нам. Недалеко время, когда к туркменам перевалят экспедиционные отряды из Индии, под командой английских офицеров, составленные из фанатических туземцев в британских мундирах и в чалмах. Туда пойдут выпускники Сандерхэрста. Этим войскам не страшны будут горные перевалы. В глазах европейцев Англия находится в зените славы. Сами англичане заявляют, что в их внутренней жизни проявляются признаки слабости и коррупции, что нет уже былой жадной хищности, романтики разбоев. В английском обществе гнездятся пороки содомского греха, и эта язва растет. Они еще бросаются в авантюры, идут на новые завоевания, любят бокс, но чувствуют, какие могут возникнуть опасности, и не хотели бы попасть впросак, чтобы их постигли внезапные беды. Любовь к прекрасному перерождается в эстетство и в упадок, то есть разложение. Здоровый организм хочет очиститься и взять свое. При этом они не желают менять традиций и превращаться в военную вымуштрованную нацию, вроде Прусского королевства. В истории есть примеры, когда полководец уже одурел и генералы бездарны и бессильны, наверху все увядает, а солдаты все еще честно сражаются. Их машина авантюризма все еще кажется самой последней новинкой в глазах многих колониальных держав. Англичане сейчас находятся в выгодном положении, они выглядят защитниками ислама, вступившись за Турцию и пролив голубую кровь своих сынов за полумесяц и клоповники, за сохранность славянских христиан в турецком рабстве. Может ли быть лучшая рекомендация для фанатизма! Они поддерживают фанатиков газавата на Кавказе, а еще южней все это представляется в преувеличенном виде, и у Пальмерстона там нашлось бы еще больше избирателей с ятаганами, чем в Лондоне. При этом они не увеличивают армию. Их полиция малочисленна.
Я готов отправиться в Азию и ради этого оставить свой пост военного атташе в Лондоне. Азию надо узнавать, силы, враждебные нам, уравновесить.
Алексей не первый раз встречался с Николаем Павловичем. В Игнатьеве чувствовался горячий темперамент, при хорошей школе он прорывался сквозь тренаж. Легко угадывалась необузданность русской природы, как у молодого жеребца с отличным экстерьером. Можно представить, как он достойно маршировал с генералом Веджвудом перед строем сандерхэрстских кадет, в то время как в душе закипало от сознания наших промахов. Алексей помнил мнения Венюкова и Горчакова об Игнатьеве. Ну ничего, выездится и будет хороший конь, решил Сибирцев. Кровь древнего боярского рода не раз закипала в гневе, когда Алексей в чем-нибудь категорически не соглашался с Игнатьевым.
— Великий гуманизм, открытия на пользу человечеству, умение работать в мастерской мира, рабочие движения, осознанность пользы, которую могут принести евреи, все, о чем вы говорите, Алексей Николаевич, — вне сомнения и для меня. Кстати, евреи уже теперь пользуются в колониях всеми правами. А Ротшильд уязвлен, он содержит империю на свои средства, его избирают на почетную должность лорда-мэра и в парламент. От него находятся в зависимости, а не дают ему места на скамейке рядом с собой. Вы не прочтете о евреях в учебнике Европы, о них умалчивают. А короли и феодалы, пользуясь их услугами, отдали им торговлю, как низкое ремесло. Евреи возвели торговлю на высоту политики. Они издревле находятся под покровительством короны. В колониях они неотличимы, в их руках коммерция в Индии и Китае… Наука о войне это тоже наука, генералы те же ученые. В России к военному делу пришли новые люди, оно становится у нас заново, совершаются новые открытия. Закон вечных непрерывных войн всех со всеми одинаков и у племен дикарей Африки, и у великих держав Европы, и он диктует военным теоретикам свои законы, он обязывает их в каждом развивающемся государстве искать союзника или угадывать врага. Хотят они или не хотят, но им приходится следовать принципу «разделяй и властвуй». Теперь нашими недавними противниками найден союзник в исламе. Пока «Эдинбургское Ревю» печатает о философских системах и Бентаме, а «Пиплс Дейли» — о рабочем движении и братстве трудящихся всех рас, в это время самые дикие необузданные формы религиозного фанатизма возбуждаются против России. Наши головы будут рубить и выставлять вокруг мечетей на кольях ради расцвета гуманизма. Я хочу отправиться туда, где желали бы выставить и мою отрубленную голову на площади… Ваш покорный слуга мысленно с Николаем Муравьевым. Здесь в Лондоне американский атташе Адамс сказал мне: «Что вы тянете, стройте города и железные дороги в Сибири, поменьше возитесь с Европой, переносите вашу жизнь в новые территории, смелей выходите на Тихий океан». Сегодня это направление в надежных руках, хотя Муравьеву еще долго придется биться. А тот, кто разжигает фанатизм и кровожадность в народах, исповедующих такую миролюбивую религию, как ислам, роет яму себе. Аппетиты фанатиков возрастут. Притворные благодеяния и лицемерная защита их Пальмерстоном будут расшифрованы восточными мудрецами, а война в Крыму за интересы султана скоро забудется. Море ненависти забушует под зелеными знаменами… А для меня туркмен может быть не меньшим джентльменом, чем лорд. Мы сживались веками с магометанскими народами, татары отлично служат и в армии и на флоте. Башкиры сохраняют свою военную организацию и возведены в положение казачьего сословия. Собственно, у русских нет ненависти к магометанам. Я пишу в Петербург и прошусь из Лондона в Хиву. Мы должны жить единой жизнью с Европой, но знать и уважать соседей в Азии. Противоречивый Лондон ищет, чем и как обезопасить себя. Чтобы это понять, тут не надо жить годы, достаточно тридцать три дня походить по улицам их столицы.
При прошлой встрече Игнатьев сказал, что англичане содержат его в совершенной изоляции, он не получает информации, у него нет доступа туда, где он должен бывать как атташе, что он как бы на подозрении за минувшую вражду, хотя он так молод и не мог быть в числе поджигателей войны.
Игнатьев нашел выход, он выработал целую систему жизни в чужой стране, которую должен знать. Прежде всего он изучал прессу и все сведения сверял и классифицировал. Армия не была предметом его изучения в изоляции от общества и экономики. Армия и флот изучались через периодику, парламентские прения, отчеты и все явления социальной жизни, до клубных интересов включительно. Эта деятельность давала ему твердую позицию. Его начинали признавать, стали к нему внимательней, видя, что он в самих англичанах так же не нуждается, как и они в нем. В Игнатьеве угадывали военного ученого. Его мог подвести темперамент и боярская необузданность. Он сам признавался Алексею, что может взорваться. Из ненависти к петербургскому самодовольству и торжествам он может выместить все на чиновниках Великобритании. Американцы и французы скрашивали его лондонское существование своим вниманием и помогали, видя, что атташе молод и не имеет никакого отношения к глупостям прошлого русского царствования и к Крымской войне.
— Вам нужны описи Приморья Мэя и Сеймура? Если вы знакомы, то надо повидать Мэя. Вы знаете Сеймура?
— С Мэем я плавал на их эскадре, когда командовал Стирлинг. Майкл Сеймур прибыл в Гонконг, когда мы жили в плавучей тюрьме. Я видел его, но не был представлен. Он потерял глаз под Кронштадтом.
Алексею казалось, что Игнатьев вырабатывал здесь характер, он трудился, даже бывая на докладах, приемах в иностранных посольствах. Англичане, сами того не желая, формировали Игнатьева, затрудняя его деятельность.
— В нужном случае не церемоньтесь с ними, Алексей Николаевич. Зная заранее свое превосходство, они сразу забывают о нем и теряются от неожиданного напора, и тут надо успеть мгновенно воспользоваться, так как они так же мгновенно приходят в себя. В это малое мгновение успейте все сделать. Они закрыли мне все, и я принял их такими, как они есть. Я поднял брошенную перчатку.
У Игнатьева в служебных комнатах на столах разложены газеты, книги, атласы, карты, журналы и справочники, и за некоторыми статьями знающие языки военные писари трудились целыми днями. Из этого отдела посольства, вопреки дипломатическим обычаям и хорошему тону, вся переписка с Петербургом велась на русском языке, не в пример самому посольству, откуда все и обо всем писалось только по-французски.
— Смелость города берет! Терпение и труд все перетрут! — говорил Игнатьев. Он просил Сибирцева съездить к Герцену и познакомиться.
«Запретный плод сладок!» Но если мне браться за это, то надо все делать как следует и, образно выражаясь, снимать форму и не ради салонной игры.
При следующей встрече Игнатьев был еще откровенней.
— Мне приходится думать и за себя и за англичан. Погружая меня в одиночество, они заставляют размышлять об их судьбе, влезать в их шкуру. Иногда мне это надоедает. Я готов на разрыв с ними. Они сами побуждают меня изучать их по закону равенства действия и противодействия.
Значение Англии для Востока в интересах ислама еще не угадано большинством их же самих. Но на политическом небосклоне, выражаясь глупым чиновничьим языком, появляется новая яркая звезда имперской политики. Это Дизраэли. Он известный писатель-беллетрист и лондонский щеголь. Он моден в политике своим освеженным консерватизмом. Он играет на приверженности англичан традициям, а сам точит зубы, чтобы рвать их по-волчьи. Он демонстрирует фасад своей политики, как кончики лакированных штиблет. Впервые войдя в кабинет как министр финансов, он немедленно написал королеве, с мастерством романиста выражая готовность быть вдохновенным ее королевским величеством при оздоровлении финансов. Он просто, грамотно и пылко писал о своем плане улучшения финансовой политики. Как только министерство пало, Дизраэли перестал писать Виктории. Как только он снова был введен в состав правительства, переписка возобновилась, он немедленно напомнил о себе в письмах в Виндзор или в Осборн. Его стиль постепенно менялся, почтительность сохранялась и не набивала оскомины. Он столько раз прекращал свою переписку, сколько вместе с кабинетом вылетал в трубу. Но Дизраэли не унывал, он познавал механизм управления государством и тайны успеха в парламенте. После первой своей речи в Палате Общин он был осмеян и освистан. Его нахальство было еще ново. Вечером того же дня, в клубе среди модных друзей, он саркастически сказал: «Ну ничего, настанет время, и они еще будут меня слушать!»
Он угадывает новый рост значения Англии в глазах пародов Востока и ее внутреннее ослабление. Из эпизода истории, из промаха Пальмерстона, он начинает вырабатывать гигантскую программу союза с исламом против России. Гладстон не согласен с ним, как и многие. Гладстон чувствует, куда гнет Дизраэли, какую кровавую баню он намерен задать русским на Востоке и втянуть англичан в новую войну, он льстит королеве, пытается убедить ее принять новое звание императрицы Индии. Этим расположить к себе и найти новую поддержку в коммерческих кругах на острове, обещая новые просторы для торговли, отдавая мир в руки лондонских фирм и банков. Принц Альберт испытывает отвращение к Дизраэли и остерегает Викторию. Она встретила первые послания Дизраэли довольно холодно, но постепенно он обнаруживал такие действительно блестящие деловые качества, что не признать его было бы неблагоразумно. Мнение Виктории обязательно переменится, и тогда Дизраэли пойдет ва-банк. Гладстон и многие видные политики, писатели, епископы, ученые против натравливания англичан на Россию. Они не угадывают цели Дизраэли. Они инстинктивно опасаются его. Его посулы чаруют одних, а у других пробуждают аппетиты. Он дает новый толчок, смысл деятельности начинающему загнивать обществу, а народу обещает то движение, которое то развивал, то задерживал Пальмерстон. Когда Пам устареет, то его государственную машину постарается перенять Дизраэли. Пока англичане эксплуатируют Индию, Африку и стучатся в ворота Китая, Дизраэли делает все, чтобы эксплуатировать англичан. Поддерживая старые предрассудки и сея новые под видом открытий ради прогресса. Но он еще не может пробиться через семейные окопы принца Альберта, чтобы сделать Викторию своим инструментом. Лордам, для которых самое главное рысаки, галстуки и трости, все это почти безразлично, как и парламентариям. Они не шахматисты по природе. После очередного разгрома правительства они впадают в очередную апатию и при случае выбросят Дизраэли до следующих выборов. Они еще не думают о том, о чем он догадывается. Это ниже их достоинства. А он полон жажды власти.
— Пусть мир поливает нас грязью… Но мы с вами, Алексей Николаевич, не можем сидеть сложа руки. Я скажу все это государю. Я сам поеду в Хиву и Бухару. Магометанские народы веками живут с нами. Мы не должны своими промахами позволить пробудить в них ненависть к нам. Магометане Востока возьмутся за ятаганы и копья и объявят газават в защиту Дизраэли, который их же потом предаст… Королева помнит о своем родстве с Романовыми.
Алексей полагал, что явиться к Герцену по рекомендации Игнатьева нельзя, означало бы выглядеть в его глазах петербургским шпионом. Поручение Муравьева, просившего рассказать Герцену о судьбе Бакунина в Сибири, выглядело бы провокацией.
Явиться от леди Эванс означало бы продолжать интерес Пама, слабый, но устойчивый. И в том, и в другом, и в третьем случаях Алексей мог бы выглядеть и перед Герценом, и перед самим собой как низкая личность. Это при самом большом уважении и симпатии к Николаю Николаевичу, Наташе и Николаю Павловичу Игнатьеву. Мнение своего отца о Герцене было для Алексея превыше всего. Отец служил без пристрастия и затаенных надежд на какие-либо выгоды. Как же после этого судить людей категориями, что собираются делать устроители человеческого общества будущего, разбивая его на стада, всех равнять нельзя; три-четыре добрых друга Алексея судят о каждом деле по-своему.
Из оранжерей высаживались в парках цветы, когда Сибирцев съездил в книжный магазин к Трюбнеру на Патерностер Роуд. Хозяина не было. Первого номера журнала «Колокол» не осталось. Вчера последние экземпляры скупили переодетые русские морские офицеры, предупреждавшие при входе в магазин друг друга, чтобы выдать себя за французов. Мальчик-поляк, на обязанности которого было открывать дверь, понял.
Алексея служащие магазина приняли за англичанина, выросшего в колонии. Сказали, что на новый русский журнал есть подписчики: постоянные покупатели эмигрантской литературы, а также служащие из русского посольства и русские тайные агенты. Все князья и артисты, приезжавшие из России, спрашивали сочинения Герцена. Послали в другую лавку на Хаймаркет, то есть на Сенной рынок, куда и Наташа советовала поехать. Там в модном переулке у поляка Тхоржевского «Колокол» был выставлен в витрине.
Алексей зачитался, походил у себя в отеле из угла в угол, ужинать не пошел и не пошел на концерт итальянского оркестра, как предполагал. Не пошел он и на другой день на выставку цветов. К Герцену решил не ходить.
Община? Есть в ней то значение, какое придает этому Герцен? В общине ли на самом деле спасение? А что же тогда опыт Сибири, где сельское хозяйство без помещиков, у всех крестьян есть пашни, а также земельные участки и выгоны на заимках, вдали от села. В Братске, как слыхал Алексей, еще в позапрошлом веке, русские научили пахать «братских», как звали крещеных бурят, отсюда и название города и острога, и теперь в землевладении есть термин «братская пашня». Там не было общины и переделов. Хочет ли Герцен, чтобы в Приморье и на Аляске была община? Обо всем, как понимал Алексей, он не мог не судить со своей колокольни — он «их» не понимал.
Высшую степень изобретательности показывали на лондонской выставке оружия и военного снаряжения. Все новинки открыты и, видно, предполагаются на продажу. Это и реклама для торга оружием, и парад мастерской мира. Тут все для экспедиционных и массовых войн, все, что нужно континентальным державам для поддержания претензий. Англия всегда торговала оружием для всех армий и для всех повстанцев во всем мире. Их же собственные торговцы поставляют винтовки зулусам в Южную Африку, когда те восстают прочив англичан.
Веллингтон набирал в армию всякий сброд. Теперь набирают туземцев из Индии и посылают воевать в Китай. Канонерки идут за торговым флотом и высаживают десанты. Что же винить англичан и французов за то, что снабжают оружием кавказских горцев. Они и своих противников одаряют изобретениями военного искусства. Но для такой торговли идет подержанное оружие, устаревшее, которым, стреляя издали, противника не выбьешь.
Здесь на выставке новейшие изобретения. Посетители все в штатском, кроме военных атташе великих держав. Тут торжество воинственности и духа коммерции. Но не все новинки продаются. Некоторые лишь показываются. Никто еще не додумывался открыто выставлять цены нарезных пушек или револьверов. Но Игнатьев знал здешние порядки. Старье купить можешь, а новинку не дадут.
Игнатьева разбирала досада. Масса народа из всех стран. Тут и негритянские царьки, и арабы. Много итальянцев. Террористы и борцы за свободу. В Италии подготавливаются многолюдные восстания против австрийского владычества.
Игнатьев в мундире полковника. Одновременно с ним осматривают эти диковинные изобретения люди в чалмах и кинжалах. Не они ли участники резни христиан Кавказа: армян и грузин?
В Азии существует закон кровавой мести. Идешь на них войной в отместку за набеги и злодеяния. Но если нападешь без их вины и без надобности, то начнется месть на века, пока не откупишься дорогими подарками.
«Грудь в крестах или голова в кустах», — подумал Игнатьев. В те времена у нас многие, с детства читая английскую литературу в подлинниках или переводах, зная о великих открытиях и изобретениях, совершенных британцами, и об их мореплавателях и завоеваниях, полагали, что все английское совершенно. Их язык и достижения знал и Николай Игнатьев. У отца его, богатого землевладельца и предпринимателя, служили англичане, управляющие имениями и конюшнями, механики, жокеи, конюхи, гувернеры и учителя. Николай привык видеть в англичанах служащих отца и никакого благоговения к ним не испытывал.
Молодой конь закусил удила. Он разговаривал с сопровождавшими его полковником и капитаном английской службы. Молодой атташе внимательно слушал их плавную французскую речь и как бы в увлечении взял со стенда новинку, военную тайну, патрон нового образца, которым гордились британцы, и красиво держал его в руке, любезно беседуя. Вздохнул, покачал головой, соглашаясь, как все верно и как прекрасно, и, как бы по забывчивости, положил патрон в карман.
Это было то мгновение, в которое оба англичанина успели взять себя в руки. Продолжая все объяснять и не теряя вдохновения поэтов совершенного оружия, они провели Игнатьева по всей выставке и простились с ним с любезностью и сердечно.
На другой день русское посольство получило ноту из Форин Офис о том, что военный атташе Николай Игнатьев лишается дипломатической неприкосновенности и ему предлагается покинуть Великобританию.
Николай Игнатьев знал, что делал. Он ожидал, что такая бумага придет и он будет изгнан из страны. Но он не думал, что это требование все же окажется чувствительным. «Это пятно на карьере, урок на всю жизнь». Он понял, что навсегда теряет уважение, которого он добился с таким трудом, такими искусными приемами и честной работой. Обида и горечь оказались сильней, чем он предполагал, и сильней, чем новая страсть к Азии, хотя Игнатьев знал, что от своего не отступится и доведет дело до конца. Его новая цель находится далеко отсюда. России угрожал ужас фанатизма, который старались разжечь против нее в Азии. Игнатьев не думал, что ошибается; он верил себе.
Шербург. Здесь бывали римляне. Над устройством этого военного порта трудился со своими воинами и рабами Вильгельм Завоеватель, готовясь к походу на Британию. Эту гавань благоустраивали последние Людовики. Из-за нее английские короли, желая «to set a foot ashore» — держать стопу ноги на материке, вели войны с французами.
Никто дела не довел до конца, не осуществил вполне своих намерений, порт не был достаточно благоустроен. Теперь император Франции Луи Наполеон, пробудив новую энергию французских буржуа, взялся с их помощью за дело, отдал им на руки подряды на исполнение древних гордых замыслов. Казна и банки предоставили кредиты для найма инженеров и мастеров и для строительных работ самыми современными средствами.
В Шербурге построены доки и заканчивалось сооружение первоклассного морского порта.
Англичане начинают опасаться, что их недавний союзник готовит измену. Французский паровой флот через мели на приливной волне может ворваться на Спидхэдский рейд. От императора, все время ведущего азартную политическую игру, всего можно ждать. Реванш за русский поход взят, имя Наполеона Первого очищено от памяти поражений. Романский дух это римский дух. На карте Парижа появились названия: бульвар Севастополь, пригород Малахов.
Шербург укрепляется не против России. Теперь Франция и Россия идут на сближение. Царь не может забыть англичанам своего позора. Наполеон не хочет считаться ставленником Англии, слышать упреки, что он ее должник и находится на содержании Пальмерстона, удушившего его руками революцию. В Шербурге возводят величественный памятник Наполеону Первому. Император предстанет на возвышении над морем лицом к Англии, укрывшейся за туманами морей.
А Герцен пишет, что если нам, русским, с кем-нибудь из европейских держав надо искать союза, то только с Англией, и надо учиться у нее.
С возвышенности видны грозные форты, жерла орудий, высунувшихся из серых стен, эллинги судостроительных заводов, канал, стенки которого укрепляются после углубления, новые французские военные и пассажирские пароходы во всех бухтах и заливах, суда парусные, шхуны, лодки рыбаков, баркасы, плашкоуты, все то множество мелких и среднего тоннажа посудин, которыми обрастает, как ракушками, каждый большой современный порт, расползающийся по берегам, выпускающий свои клешни на мысы и гряды холмов. Заливы невелики для того глаза, который видел другие бухты на наших русских далеких-далеких берегах. Но тут все делается прочно и простоит века, а может быть — вечность, как и сама Европа.
Всюду шум, стук и грохот. Слышно, как вбивают сваи, где-то ухает паровой локомобиль и что-то рушится с грохотом. Кто бы мог подумать, что жадные дельцы и обогащающиеся от них чиновники так оживят и заставят расцвести провинциальный город, в котором была довольно скромная гавань. Новый век: коррупция — двигатель прогресса. Буржуа и казнокрады осуществляли планы Вильгельма Завоевателя и Людовика Четырнадцатого. Французы напомнят британцам 1066-й[16]год.
Осень 1856 года. Пора, когда у нас в России деревья обнажены и грязь на дорогах. По извилистым ложбинам домики в черепице, фруктовые сады и виноградники. Эти маленькие пригороды ближе к небу, чем кресты старинных церквей и башни нового собора с колоннадой и с лепкой по фронтону.
Обеденный час. Всюду расположились рабочие, довольно молодые люди, взятые подрядчиками на выбор. Они едят под открытым небом, сидя на траве, на скамейках, на камнях и досках. Несколько парней играют в мяч, силы еще остались. Девицы и женщины с кувшинами, корзинами и глиняными бутылями предлагают домашние приготовления, плоды садов и виноградников, обращаясь к бродящим по городу и окрестностям путешественникам и морякам из разных стран. Вино и устрицы… Всюду бочки, тучные и малые, они сплошь стоят на земле и на телегах. Вдоль улиц города ряды лотков и грубосбитых дощатых столов с рыбой, лангустами, а также с нормандскими вышитыми рубахами и шляпами, с изделиями из кожи, луба, с пиджаками и кафтанами из самокатного сукна, с картузами и рыбацкими сапогами. В каждом доме лавка; с бакалейным товаром, с конфекцией или припасами, и кажется, что весь город — сплошной базар. В старых, подкрашенных домишках вырублены модные витрины и за стеклами без переплетов выставлены дорогие товары. Есть солидные отделения парижских фирм в новых каменных домах.
Два загорелых господина подымаются по склону холма бодрой походкой бывалых путешественников. Возраст еще не начал подтачивать их силы. Уверенно ступают их ноги, обутые в крепкие башмаки в блеске, сверкающем даже через пыль. Оба чуть выше среднего роста. Оба в белоснежных стоячих воротничках. Один с чуть заметной проседью в бакенбардах. Он в белой соломенной шляпе, в узком черном сюртуке, который подчеркивает статность. На ногах — полосатые брюки. Взглянув на него, можно было бы вспомнить тот мир, по имени которого модный парижский магазин назван «Old England»[17]. Он идет молча. Изредка внимательно и с интересом взглядывая то на морской залив с кораблями, то на собеседника.
Другой в жесткой соломенной шляпе канотье и в сером сюртуке, в светлом, в меру пестром галстуке. Светлый цвет модного платья не отяжелял его спортивного сложения.
В этот солнечный час, на прогулке, так выглядели Путятин и Муравьев. С кем поведешься, от того и наберешься. У Путятина склонение стрелки компаса на Англию. У Муравьева — на Францию. Из этих стран Европы, как у надежных кормилиц, много выпили они молока, набираясь сил для службы предназначенному судьбой долгу. После коронации молодого государя Муравьев приехал на короткое время во Францию.
На рейде видны корвет и клипер под андреевскими флагами. В Шербурге сделаны некоторые исправления, проверены приборы, произведены закупки, взята вода, уголь, проверены машины. Словом, совершено все то, для чего по традиции перед кругосветным плаванием заходили всегда в Портсмут. На этот раз бросили якоря в Шербурге. Не потому, что нелегко иметь дело с англичанами. Чувство взаимной настороженности и прежде бывало. Неприязнь к русским так сильна, что даже в Крыму неохотно воевали с нами. Да и нельзя на всякое новое дело смотреть из их рук, выкладывать им все свои намерения. Иное дело французы. Они дрались, не щадя себя, как и наши, вообще они простецкий народ, с ними лучше иметь дело. Кстати, надо было видеть их новый порт и крепость. А наша эскадра пойдет в тихоокеанскую Россию, туда, где все не так, как в пристоличных губерниях с крепостным крестьянством, но где все же настоящая Россия, хотя природой и жизнью похожая более на Кубань или на Америку. Там придется строить свои порты. Визит и стоянка в Шербурге дружественный жест.
— Памятник, — говорил Муравьев, — напоминание нации о независимости и гордости Франции.
Николай Николаевич разделяет неприязнь родственников жены к Луи Наполеону. К чести Наполеона надо сказать, что он не мстит и не преследует старую аристократию за оппозицию и злословие. Напротив, он стремится привлечь к себе потомков знати. Ему нужны аристократические имена.
— Не французы враждебны нам. Пальмерстон втягивает их в свои авантюры.
Путятин смолчал.
Наполеон жесток, он авантюрист и выскочка, голубоглазый «душка» для буржуазии. Его взгляды устремлены на Италию, он будет объединять романские народы. Память величья Древнего Рима!..
Дальновидные политики в Петербурге говорят, что Пруссия объединяет германские государства и превращается в могучую державу. Король прусский не прочь позволить Наполеону освободить Италию от австрийцев, но в будущем пруссаки и баварцы раздавят империю французов, если она будет оставлена англичанами в одиночестве. Нейтралитет Англии нанесет смертельный удар Луи Наполеону со всеми его амбициями, поэтому он не может пренебрегать поддержкой Пальмерстона. Ради Англии он впутывается в ненужные авантюры.
В осенний французский день, после прекрасного лета еще не знающим, что в это время случилось на Амуре, Муравьеву и Путятину весь современный мир виден с холмов Нормандии как на ладони.
Путятин встал как столб и вскинул руку. Он больше не мог сдержаться. И Евфимий Васильевич засверкал. На любимую тему: о помощи России другим народам, на этот раз — китайцам.
— Французы любезно показывали в доках мелкосидящие суда, которые предназначены, как и вы слышали, для рек Китая. Реки Срединной империи часто мелеют, бывают регулярно мелководны. Точно такие же строящиеся мелкосидящие канонерки я видел в Англии на частной верфи господина Питчера в Плимуте. Начинается эпоха канонерок! У обоих союзников общее мнение: судьба Китая решится на реках, а не в море и не на суше.
Путятин прибыл в Шербург по долгу службы, как русский военно-морской атташе в двух самых сильных морских державах мира. Он считается в России одним из лучших дипломатов и лучшим знатоком флотов западных государств и их судостроительной промышленности. Отец его жены, чиновник, начальник морского департамента адмиралтейства Великобритании Ноулс; при всей деликатности такого положения контакты с ним полезны, и лорды адмиралтейства смотрят сквозь пальцы, зная устойчивое благоразумие Ноулса, а также пользу Путятина, значение размещаемых им русских заказов и его отзывчивость джентльмена к нуждам адмиралтейства и британских коммерсантов в России, интересы которых весьма разнообразны, а государственные интересы через них принимают вид частных.
Ноулсу не возбранялось поставить зятя в известность о какой-либо новинке. Лорды адмиралтейства признавали негласный обмен, слегка лишь опасаясь ушей демагогов из газет и языков из Палаты общин. Русские сами не без головы, у них есть люди таланта и выдумки, но свои изобретения они выполняют, с трудом пробиваясь сквозь бюрократов. Прекрасные открытия они иногда осуществляют у нас.
Война не помешала Муравьеву сохранить отношения и связи в Париже, а Путятину в Лондоне. Но это были лишь зачатки будущей дружбы политиков, тогда еще не привозивших с собой на переговоры с противной стороной ящики виски, крепких вин и водок, объявляя при этом в газетах всего мира, что ведутся официальные беседы о мире, только о мире! И что договоренность невозможна: взгляды несовместимы. Со временем эти собутыльники из враждебных держав могут породниться, как королевские дома. Кажется, и теперь все они родня. Как нормандские потомки через Вильгельма Завоевателя и Рюрика, сохранившие замашки норманнов. А сами славяне и англосаксы попали из-за норманнов во взаимную вражду, как куры в ощуп.
Путятин и Муравьев, как преуспевающие торговые моряки, сидели, расстегнув воротнички и ослабив галстуки, в шумном трактире «Cheek by jowl»[18] с матросней и богачами, играющими в простонародье. Но за отдельным столиком, вдвоем. В одном из тех заведений, где посидеть и выпить кувшин вина считается особым шипом, вид тут пестр и невзрачен, облупившиеся стены высоки, как в испанских тавернах, а столы грязны, как в обычных кабачках припортовых и рабочих кварталов. Тут разливные вина черпают кувшином или ковшом, дорогая кухня из острых и пряных блюд. И строгая библиотека вин над стойкой до самого потолка вся в золоте и медалях на ярлыках.
Муравьеву не совсем нравился замысел Путятина. Граф Евфимий Васильевич намерен ехать в Китай, желает заключить там договор.
Путятин полагает, что союзники не удовлетворятся одной победой в Кантоне. Они готовятся расчетливо и с дальним прицелом к продолжению войны. Они желают получить доступ в Пекин, Пальмерстон не успокоится.
Побыв в Англии после трех лет, проведенных в Японии, и имея возможность глазами западных европейцев взглянуть на происходящее в Китае, Путятин задумывался о будущем этой страны. Ему не захотелось сидеть сложа руки в Европе. Путятин полагал, что надо явиться в Пекин раньше англичан; иначе быть беде.
Казалось, что Евфимий Васильевич не прочь испортить все дело Муравьеву.
Путятин сказал, что с Китаем нельзя действовать как в Японии. Время другое. Китаю надо помочь отстоять независимость. Китай теперь привлекает внимание всех великих держав, нельзя оставить его беззащитным. Китай и Америка нужны нам независимыми.
«Он бы, кажется, и американцам помог охотно», — подумал Николай Николаевич.
В Пекин Евфимию Васильевичу, может, удастся проехать, полагал Муравьев, долг мой помочь ему в этом. Но если войти в положение китайцев? Существует наша постоянная духовная миссия, которую морские державы Европы объявили нашим посольством в Китае. Китайцы горды и упрямы. Возьмут себе в голову, что Путятина не надо пускать, мол, есть священники, пожалуйста, пусть живут, а посла России, адмирала, военного, не примем, зачем он нам? Обо всем и всегда можно договориться через духовных, живем с ними дружно. А явится адмирал, свита, адъютанты, охрана. Это взбесит других западных варваров. Их рассуждения: мол, на какого рожна Путятину в Пекин? Зачем дразнить гусей? Разве так надо! Муравьев сам полагает, что с китайским правительством нельзя сноситься лишь через попов.
— Надо предложить Китаю современное вооружение! — сказал Путятин.
Вот с чего хочет начать Путятин! И с убежденностью говорит об этом в Шербурге, в портовом кабачке, после осмотра порта, доков и нашей небольшой эскадры.
— Теперь в любой европейской стране можно закупить артиллерию. Предпочтительно во Франции, усовершенствованную, нарезную. Штуцера для пехоты японцы уже закупают через голландцев; двадцать тысяч нарезных ружей системы Минье.
Путятин сказал, что не надо переправлять военные грузы в Китай морем, нельзя! Нельзя разгружать их в портах Китая на глазах у англичан. Только не в Шанхае! Зачем, когда у нас общая с Китаем граница и огромный опыт торговли и грузовых караванных перевозок чая и других товаров в обе стороны? Из Восточной Сибири любые тяжкие грузы могут быть доставлены особыми караванами на верблюдах через Монголию. Внезапно китайские войска обретут силу сопротивления, надо только учить! Учить, терпеливо и с любовью, как мы учили японцев.
Путятин заговорил на свою любимую тему, как, живя в Японии, он, его офицеры и матросы обучили японцев европейскому кораблестроению. Восхищался японцами, как переимчивы, способны к наукам, какие старательные мастера.
— Легко и основательно постигали все, что мы им предложили узнать. С небольшой нашей помощью, но уже сами заложили вторую шхуну, а перед нашим уходом па «Хэде» из Японии совершенно самостоятельно заложили третий корабль по предоставленным нами в их собственность чертежам. А теперь они открыли школу кораблестроения и пригласили учить голландцев. Благодарны нам остались! Так же можно много полезного принести и Китаю, обучая…
Муравьев слушал слегка откинувшись, с мрачно-ироническим выражением лица, которое можно было принять за снисходительность.
— Чем хвастаетесь! — вдруг вымолвил он. — Что это у нас за мания всех учить! Учить чужих! А сами?.. — он печально покачал головой и добавил властно: — Учите своих, а японцев без нас научат! И не пришлось бы нам в скором времени самим учиться у тех, кого мы желали просветить и облагодетельствовать!
Путятин покраснел и умолк. Не в первый раз Муравьев его срезал, он знал, что Муравьев будет противодействовать.
— Учите своих! Свои в темноте! А чужих не только научат, но и дадут им оружье в руки, указав на нас, как на противников!
Путятина нелегко сбить со взятого курса. Он благоразумный человек и такие замечания снес.
Отступаться не в правилах Евфимия Васильевича. Путятин не имеет никаких намерений обижать Муравьева, огорчать его. Напротив, Муравьев ему приятен. Однако долг превыше всего. Путятин опытен, нелегко ему. Исполнить обет, данный в молодые годы, когда был при смерти и молил о выздоровлении, обещая пойти в монастырь, он не смог. Женился счастливо и служит верно; больше приносит пользы, чем монах молитвами. Много государственных дел проходит через руки Евфимия Васильевича. Он возведен в графы и благодарен государю и должен вечно благодарить за милости.
Настанет время, когда без Путятина не обойтись.
Вернувшись в Лондон, Путятин все обдумал, перечитал, что печаталось о китайских делах, переговорил с нужными людьми. И написал великому князю Константину:
На другой день после получения рапорта генерал-адмиралом на его полях появилась пометка: «Доложено Государю».
Александр согласен, что необходимо ускорить переговоры о реке Амур. Больше нельзя откладывать. И речь не только об Амуре; англичане шлют новые корабли и свежие войска в Китай.
Пальмерстон снова у власти. Во главе новой экспедиции в Китай англичане посылают самого умнейшего и образованного из своих дипломатов, еще довольно молодого Джеймса Элгина. В противовес мы должны послать в Китай наиболее опытного из своих дипломатов.
Муравьев любим государем, и данные ему полномочия не отменяются. Но кашу маслом не испортишь.
Нельзя не согласиться с доводами Путятина. Он вызван в Петербург.
Вставшая Нева и шпиль Петропавловской крепости поблескивают, когда в облаках, гонимых северным ветром, покажется луна.
Александр с адъютантом[19] пошли пешком. У дворцов и казарм редкие часовые, завидев царя, вскидывают ружья. Первая зима после коронации тяжелая; много дел и забот. Александр рад прогулке, ветер свежит уставшую голову.
За Невой темная твердыня с остатками золота и серебра и с заточенными. Александр хотел бы поехать к одному из них, бывшему камер-пажу, который ныне, как анархист, сидит в каземате.
Дело с освобождением крестьян подвигается плохо. Много слов — мало дела.
Жуковский — поэт, воспитатель наследника — учил Александра, что самодержец в России — это крестьянский царь, основа его власти — крестьянство. Самодержавие у нас необходимо, иначе начнется разнобой. Крестьяне любят царя и верят в него. Они ненавидят своих помещиков, часто убивают их. Без самодержавной власти в России нельзя ничего решить. Солдат никогда не изменял царю. А дворянские заговоры были. Мало у Александра таких верных, надежных людей, как Муравьев и Путятин. Сплошь и рядом приходится полагаться на баронов. Это задевает самолюбие.
«Чем мне тебя наградить?» — в восторге от подвига одного из офицеров спросил царь. «Ваше величество, сделайте меня немцем!» — ответил герой.
Русское дворянство нельзя оставлять без милостей и не признавать его талантов и заслуг. Царь не обходит дворянство и чиновников наградами. Каждый праздник — ордена и повышения…
Отрада для самого Александра — полковые праздники, он погружается в свою среду.
Мэри, как называл Александр супругу, еще с начала вечера в Мраморном дворце у жинки Константина. Церемонии, парады, обеды, приемы, множество ненужных дел у царя, но исполнять приходится. Это обстоятельства власти. Александр с насмешкой признается брату, какое чмоканье приходится выдерживать на Пасху, нынче опять предстоит. «Вчера у меня было 989 чмоканий», — говорил он прошлый год. Простые русские и украинские слова приняты в речи Александра и Константина.
Братья сели за рояль. Отдыхали, играя в четыре руки. На семейных вечерах о делах говорить не принято. У жинки Константина плох отец в Гессене. Костя поедет гуда весной, повезет великую княгиню Александру Осиповну проститься с отцом. Оставит ее там на некоторое время. По возвращении Константина в Гессен оба поедут в Италию, потом в Сирию, в Святые Места, поклониться Гробу Господню. Сообщено в Лондон, оттуда получено известие, что королева Виктория пришлет за Константином свою яхту в Германию.
Посланец ее лорд Гранвилл был на коронации в Москве. Странное мнение высказал Гранвилл по возвращении. Он якобы сказал, что освобождение крестьян в России запоздало. И как только их освободят, в стране начнутся волнения и революция будет неизбежна.
Герцен за освобождение крестьян. Герцен смягчается в своих взглядах. Но этого долго не будут терпеть крайние противники наши. Ясно, что вера Герцена в либерализм им не по душе. Цель их, как подозревает Александр, не в улучшении жизни народа, а в свержении самодержавия и захвате власти. Для этого хорошо все средства. Они больше всего возненавидят тех, кто попытается облегчить участь крестьянства и всего народа, и этим затруднит их и выбьет у них козыри.
Про Герцена этого не скажешь. Александр читает его статьи и книги и дает брату. Константин не запрещает морякам закупать в Англии издания Герцена. Для государя эти поручения исполняет посольство и III отделение. От них же сведения о мнении Гранвилла.
Александра с ранних лет готовили к управлению государством. Константина готовили командовать флотом, но и он знал, что много забот ляжет на его плечи. Братья друг с другом сейчас как два офицера, получившие хорошее воспитание, на которых вдруг свалилась государственная власть. Как ни готовы, а первые шаги очень тягостны. И еще сохраняется ирония здравомыслящих молодых офицеров.
Александру приходится не только ведать крестьянскими делами и войсками, не только императорскими театрами и гранильными фабриками и, отдыхая за роялем, играя Штрауса, говорить о приглашении в Россию новых знаменитостей. Александр ведает и казнями, и тюрьмами, и каторгой. Он знал, какая в империи каторга. Он намерен одному из американских писателей предложить проехать по Сибири и написать беспристрастную книгу о нашей каторге. Амурские связи Муравьева и Казакевича могут пригодиться во многих случаях. Пригласить такого американца проехать по местам ссылки и каторги, открыть ему двери всех тюрем.
Мария Федоровна, или Мэри, как называл ее муж, еще молодая супруга Александра, достаточно хорошо знала свою новую родину и довольно хорошо знала жизнь в других странах и могла сравнивать, было с чем.
Намерения мужа прекрасны, но как осуществятся, не останутся ли недовольными потом и сами крестьяне, и помещики. Полумеры не успокоят, а коренная перемена явится революцией.
Англичане, присутствовавшие на коронации Александра, знали, что Мария Федоровна оказывает хорошее влияние на мужа. При беседе с Гранвиллом она сказала, что государь преисполнен решимости осуществить свою реформу, дав одной этой фразой понять посланцу Виктории, что встречается сильное и упрямое сопротивление.
Лорд Гранвилл заметил по возвращении в Лондон, что, к сожалению, окончательные решения русский император принимает не с ней, а со своими влиятельными советниками. Этой фразой лорд парламентарий предупреждал Александра о том, о чем сам был предупрежден Марией Федоровной.
Но понимать свой народ нельзя без связи и вне отношений с другими народами. Люди так сильно влияют друг на друга, что тот, кто отделяет свой народ, превращает государство в теплицу, в которую солнце попадает лишь сквозь стекло. Новые писатели и ученые появились в разных городах средней полосы России, словно прошли дожди плодородия. Александр надеялся, что империя выйдет в круг образованных стран. Ему льстила его репутация реформатора и гуманного человека, и он невольно рисовался этим и поддерживал либеральные начинания. Но он понимал, что главное было еще впереди, с каждым днем исполнять свои замыслы становилось труднее, и постоянная забота и прикосновение к жестокостям, которых не может избежать власть, уже начинали незаметно менять его характер.
Александр знал, что во всем мире ждут от него реформ, все надеются, что он принесет много пользы. Льстило такое внимание, и он старался поддерживать репутацию либерала.
Но государственная машина поворачивается очень медленно, и если не все, то многие реформы могут быть провалены. Его старались сбить с толку. Он должен был набраться решимости и довести крестьянскую реформу до конца. Он применит свою самодержавную власть и сломит сопротивление. Он предполагал, что после реформы крестьяне в России будут находиться в самом лучшем положении по сравнению с крестьянами любой из стран Европы. Европейская пресса не только льстила его самолюбию, но и ободряла, и можно было надеяться на всеобщую перемену во взглядах на Россию.
Что подразумевал Гранвилл, когда сказал о неизбежности революции после того, как крестьяне в России будут освобождены? Недовольство мелких помещиков, которые взбесятся, теряя свои ленивые привычки? А их сынки пойдут в анархисты, причислят себя к этой разновидности ленивых жертвенников, или он имел в виду неспособность крестьян-общинников к свободе? Вот что должно узнавать Третье отделение, а не заниматься допросами молодых людей, из которых я бы хотел вырастить новое поколение, на которых я хотел бы положиться и которых подозревают лишь за то, что они не стригутся под общую машинку.
Как мало пробыл у нас Гранвилл, а как много узнал и как обстоятельно подумал о наших делах. За этим скрывалось то внимание и радушие, с каким наше общество встретило лорда, известного своей независимостью от Пальмерстона и гуманностью. Александр не мог перебороть себя. За время короткой беседы с Гранвиллом он ни разу не захотел взглянуть в глаза посланцу Виктории. Он помнил жертвы армии в Крыму и позор своего отца, преданного соотечественниками лорда.
Решали в Зимнем Дворце с Горчаковым.
Дело у Муравьева тянется. Отношения его с китайцами хороши. Но с ним на Амуре ведут переговоры губернаторы приграничных провинций. Правительство Китая избегает выслать высоких представителей, объясняя, что дело и так ясное, при этом надо избегать шума и огласки.
Полномочия Муравьева сохраняются. Мелкие провинциальные сановники тянут дело и так могут до бесконечности. При случае Муравьев своего не упустит. Но нельзя полагаться только на него.
Нашего посла с чрезвычайными полномочиями необходимо послать в Пекин, чтобы решать дело там, где богдыхан и правительство Китая. Ждать долго нельзя. Союзники сломят сопротивление китайцев и дойдут до Пекина, действуя силой, как и говорит Путятин.
Муравьев, давая объяснения, повторил, что китайцы нашего посла в Пекин не пропустят.
Александр и Горчаков согласны, что одним своим присутствием Путятин помог японцам, уравновесил американцев и ограничил их требования при переговорах и заключении договоров с Японией. Точно так же следует ему действовать и в Китае. Если не в Пекине, то там, где будут собирать свои силы англичане и французы. Присутствие посла России даст понять, что судьба Китая небезразлична нам. Поражение в Крыму не имеет никакого значения; Россия была и остается великой державой и ведет самостоятельную политику. У Муравьева достаточно войск на Амуре. Путятин должен находиться или в Пекине, или наблюдать там, где будут союзники. Своим присутствием он заставит их быть осторожнее.
Лондон назначил в Китай новым послом и главнокомандующим графа Джеймса Элгина. У Муравьева и у Путятина появляется опасный сосед. Говорят, что Элгин один из самых умных британских дипломатов. Про Путятина, может быть, этого не скажешь. Но он очень умело вел себя в Японии. Англичан знает хорошо, и они его знают. У него мировое имя.
Кроме того, где бы он ни был, он должен наблюдать за действиями англичан и их союзников. Стараться проехать прямо в Пекин. Пусть Муравьев поможет в этом.
Быть по сему!
…В Петербурге Муравьев и Путятин снова встретились, одетые в величественные мундиры со многими знаками заслуг и награждений. Ничто не напоминало в двух государственных деятелях, вызванных в заседание Комитета министров, в здание Министерства иностранных дел с шестеркой бронзовых коней в колеснице над аркой, двух собеседников в грязном портовом кабачке Шербурга.
Оставив жену на год в Париже, Николай Николаевич из Петербурга поспешил в Иркутск и, прибыв туда, ждал приезда Путятина, назначенного послом в Пекин для переговоров с правительством Китая о заключении трактата. Муравьев и Путятин облечены одинаковыми полномочиями добиваться утверждения границы и снабжены инструкциями… С двух сторон стремиться велено к единой цели. Каждому своими средствами.
22 марта 57-го года и Путятин приехал в Иркутск. Он не желал бы мешкать и намеревался немедленно отправиться дальше к границе с Китаем. Ожидая ответа на заранее посланные туда бумаги. Из Петербурга просили пропустить Путятина с посольством в Пекин сухим путем через Монголию. Ответа еще нет. Путятин сохраняет выдержку. Путятин решил, что поедет в Кяхту, в пограничный город с Китаем, где чайная торговля. Будет ждать там. Его терпение не иссякнет.
— В Кяхту не ездите, Евфимий Васильевич, — говорил Муравьев.
— Почему?
— Неприлично. Вы туда прибудете. А ответа нет. Вы будете жить в Кяхте, и китайцы через границу из Маймачена увидят, что посол императора России живет у них на виду, ждет, а его не пускают. Это позор, по их понятиям. И мы, русские, должны набраться китайской важности, если хотим иметь с ними дело.
— Да! Нельзя! Довольно простой совет, но верный. — Путятин соглашается, что должен посмотреть на себя китайскими глазами, принять такой вид, чтобы казаться китайцам мудрым и могущественным. У них ведь без парламента…
— Но если вы прибудете по какому-либо делу в Кяхту, то вас будет ждать встреча, какая и подойдет по китайским понятиям такой персоне, как посол великого русского государства. Имейте в виду, что, не говоря уже о торгующих с нами китайцах, даже монголы, живущие у нас, и некоторые богатые буряты передают в Китай обо всем, что увидят у нас, в том числе о переменах должностных лиц, о ходе торговли, об урожаях, о передвижении наших войск и о маневрах. Я этим лазутчикам при случае делаю послабления, они передадут то, что нам с вами на руку. Я уже написал Корсакову в Читу, он там областной губернатор, что вас должны всюду встречать, куда бы вы ни прибыли, с почетным караулом не менее чем из двух рот, с эскадроном конницы, с музыкой, знаменами, с грохотом салютов. Китайцы это узнают и сразу донесут своим властям: мол, вот какой важный посол собрался к нам. Сколько войска, пушек, марши, пальба, крики! Разве вам это не нравится, дорогой Евфимий Васильевич! Так мы с вами сами становимся после Шербурга китайцами! С кем поведешься… Но я вам говорю не про забаву. Это серьезно, иначе нельзя, нужно очень торжественно вас встречать и только так можно придать значение делу.
Путятин поехал в Верхнеудинск, это небольшой городок в некотором отдалении от Кяхты. Оттуда по реке Селенге лежит путь в Монголию. Путятин съездил в Кяхту. Ему устроили там встречу, какая понравилась бы и Сыну Неба.
А ответа из Пекина еще не было.
Тем временем через Сибирь стали прибывать обозы с французскими нарезными пушками и штуцерами для Китая. Вскоре пришел пакет из Пекина. Пропустить русского посланника в столицу Китая отказывались.
Наступила весна. Прошел лед по рекам.
Путятин и Муравьев поплыли по Амуру на барже, во главе небольшой флотилии. Говорили про войну в Китае, про восстание тайпинов против маньчжурской династии, про Пальмерстона. Путятину ничего иного не оставалось, как отправляться с его упрямством в Шанхай морем, из нашего порта Николаевска на устье Амура. Он решил идти в залив Печили на севере Китая, откуда близко до Пекина, надеется завязать там переговоры, а уж если ничего не выйдет — то в Шанхай. Муравьеву все это не нравилось. Китайцы могут и в Печили принять его как бездомного странника, который напрасно стучится в их ворота. Муравьев знает, в чем причина. Но Путятин и слушать не хочет. Муравьев готовится к переговорам на Амуре, вдали от чужих глаз. Отговаривать Путятина слишком рьяно — может показаться, что задеты личные интересы Николая Николаевича. В глазах Евфимия Васильевича выглядит он эгоистом. Пусть идет. Не придется ли ему напрасно околачиваться по всем открытым для европейской торговли портам. Запретить ему нельзя. На то есть и воля государя. Муравьев ослушаться не мог. Но он и сам облечен полномочиями и будет продолжать свое дело.
Путятину рано или поздно придется встретиться с Элгиным, на которого Пальмерстон делает ставку. Элгин зверь опасный. Каков окажется Евфимий Васильевич, как он сумеет притворяться, когда вокруг будут англичане и французы, а Элгин покажет, что надеется на него, как на союзника. Какой будет позиция нашего посла в окружении иностранцев? Не срежет ли ему нос новый посол англичан? Но волков бояться — в лес не ходить.
…На чем же пойдет Евфимий Васильевич? У нас есть единственное хорошее судно, завести которое мы всегда желали. Оно пригодно для описей, которые мы не произвели вовремя, задерживали из-за наших пустых междоусобных перепалок. Этим летом Муравьев готов послать «Америку» на опись гаваней Южного Приморья. Для этой цели подобран экипаж и офицеры и прибыл снова на Дальний Восток и назначен командиром «Америки» молодой офицер Николай Чихачев, служивший тут когда-то, открыватель гавани Декастри, как нельзя лучше подготовленный для исполнения описей.
На таком корабле и с таким капитаном не стыдно прийти в любое государство, в любой порт.
«Вот я и возьму пароход „Америку“ себе, — решил Путятин, наслушавшись про достоинства нового судна. А Николая Чихачева он знал, этот офицер служил у него. — Мне не стыдно будет перед иностранцами. Я ведь и в Японию ходил с паровым судном при эскадре парусных кораблей, со шхуной „Восток“, купленной мной в Лондоне. Да забрал потом ее у меня Муравьев, а теперь мне нужен хороший пароход». Путятин сказал, что Чихачев у него служил, это один из лучших морских офицеров.
Недавно новинка к нам пришла, и уже надо с ней расставаться Муравьеву. Подходит Евфимию Васильевичу и пароход, и капитан. Но что же это значит? Опять отложить все описи на неопределенное время? Ради чего? Сколько еще ходить на этом корабле Путятину вокруг Китая придется…
Евфимий Васильевич опытный моряк, ему можно доверить это судно, он обследует его машины, проверит их в плаванье. Судно не любовница, которую нельзя отдать ни в чьи руки для испытаний.
Муравьев познакомил Путятина со своими намерениями и просил по пути в Китай обойти гавани Южного Приморья. Сказал, что с таким капитаном, как Чихачев, мог бы наконец Евфимий Васильевич найти ту бухту Палец, про которую слыхал еще Невельской и где бывали наши раскольники во главе с боцманом Шабалиным. Прошел бы проливом между островов и материковым полуостровом в огромном заливе, который адмирал Сеймур назвал именем королевы Виктории. Никуда от них не денешься, даже с восточной стороны подступают со своими открытиями к нашим берегам… Как можно отмахнуться. Что было, то было, и что есть, то есть, как бы наши морские чиновники и политики ни закрывали глаза.
Чтобы толк какой-то был от его плавания. И от него самого и государева повеления. Кроме пустых разговоров.
Путятин оживился необычайно, ожидая встречи с «Америкой».
Муравьев простился с Путятиным на устье Уссури, где стоял речной наш пароход, присланный Казакевичем для встречи генерал-губернатора. Но Муравьев не пошел в Николаевск. «Америки» он так и не увидит, как своих ушей.
На речном пароходе ушел Путятин, чтобы у моря пересесть на «Америку». А Муравьев остался в ничтожестве с лодками и казаками, как ему и полагалось, как и суждено столицей империи всем нашим деятелям на Дальнем Востоке. Они терпеливы, сносят голод, а значение их — после смерти. «А мы поживем! Трул-ля-ля… И без лишений, перенесенных Джоном Франклином! Послы и открыватели скачут поперек ледяных материков на породистых скакунах и все восхищаются!» А за грабежи чиновников, сидящих в Петербурге, за матерых государственных тузов, отвечают гоголевский городничий и судья в далекой провинции.
Муравьев пил ханьшин на холодном ветру, у костра, с казаками на острове, справляя поминки, после молебна на могиле похороненных тут казаков и солдат. Много их в прошлом году перемерло и по берегам и на островах. Кое-где попадаются их могилы. Стоят кресты. Погребены на возвышенностях, на буграх по островам.
Некоторых не хоронили, копать сил уже не было. Народ мер повально. В те дни Муравьев и Путятин были во Франции, спорили в Шербурге, как помочь освобождению Китая и как уравновесить могущество западных держав, не дать им в обиду народы мира… И как помогать другим странам.
Это плата за двуличие, за лицемерие и притворство. По иначе как в должности высшего чиновника Муравьев не мог бы совершить то, чего желал. Назвался груздем — полезай в кузов.
— Выжечь их огнем, — говорил про найденные останки казачий старшина. — Пусть сгорят. Пепел захороним. Бог простит. Там леса сухого нанесло.
Ветер крепчал. Холодно как осенью. Китайский ханьшин крепче русской водки и согревает.
Повелось с ранних лет, что у Николая было две жизни. Одна с городскими или деревенскими подростками. Другая — в пажеском корпусе и, переступая порог в родной дом, — в семье, с соблюдением всех приличий, он умел вести себя, как самый благовоспитанный мальчик, чуждый простонародью, как будто никогда не играл в чехарду-езду или в карты на гроши, не ел сырые корни в лесу и не бегал босой драться орава на ораву, не плавал по болотам, держа при себе стальную иголку, чтобы проколоть себе или товарищу судорогу, если схватит. Столичные ребята злей, проворней и нищей. Сельские — и в русском, и в польском имениях Муравьевых — ловчей и сильней их, в работу годны, как взрослые, и все сдюжат. Товарищи по пажескому корпусу сами такие же, как Коля. Строгость в корпусе велика, и умение владеть собой воспитывается в высшей степени.
У него было две жизни, когда стал взрослым. Военного чиновника — до переезда через границу. И вольного мыслителя, пропитанного самыми современными идеями, — после пересечения границы и за все время жизни в Западной Европе. Пажеский корпус дал ему такое совершенное знание языков, которое необходимо при дворе. Это весьма пригодилось Николаю для заграничных путешествий.
С ранних лет Николай желал сделать карьеру и прославиться. Он еще не знал, в чем и как. Но это должно было быть не простой службой. Такими же были намерения многих других молодых людей.
Вокруг Николая было много великих, знаменитых и знатных людей, и они подавали примеры для подражания. У него еще не было навыка разбираться, но уже в те годы он догадывался, что среди них есть знаменитости по недоразумению, вызывающие в обществе напрасное или неискреннее восхищение.
Страсти, которые Николай познал рано, он умел расчетливо подавлять, со всей энергией молодого карьериста. Его увлечения не становились пороками. Он вырабатывал в себе совершенный тип образованного чиновника, обрекая себя на аскетизм ревностного исполнителя. Сознавая свою нравственную чистоту, он ждал будущего и угадывал в себе стойкость.
Внутренне свободным он становился не только за рубежами отечества — вне цепей карьеры. В России приходилось слышать и думать с самых ранних лет то, о чем обычно не говорили в эту жесткую эпоху. В обществе еще жил испуг после подавления восстания декабристов. Теперь все стали подымать голову. Николай никогда головы не опускал, и ему подымать ее нет надобности. У него была слишком хорошая память, и он никогда не забывал то, что слышал или читал или о чем догадывался, как о неизбежном. Все это также с ранних лет. Все это привелось со временем в стройную систему.
Чин генерала, полученный в 35 лет, и должность губернатора в одной из губерний, а потом генерал-губернатора, давали возможность наблюдать, подумать, быть независимым, особенно в Сибири, где до царя далеко, а до бога высоко. Женитьба дала ему свободу, избавила от покровительств. Он был независим от связей и не имел надобности прибегать к содействию особ. Он и теперь менялся двумя жизнями, но не с переездами границы, а с приездами в столицу по вызовам императора или министра.
В последний приезд в Петербург Муравьев сказал государю, что нам самим надо провести телеграф и железную дорогу через Сибирь.
— Это трудно, — сказал Александр.
Тут нужна величайшая настороженность, как при разведке с пластунами в горах Кавказа. Государя не околпачишь. Сила его в народе, не только в нашем брате, в крапивном семени. Попадешься, Николенька; опасная игра!
Трудно! А как же наш Урал — вопреки всем представлениям о нашей промышленной неразвитости — за полстолетия покрылся множеством горных заводов по обеим сторонам хребта. На каждой реке, в каждой долине пруды, дымят доменные печи, плавят чугун и железо, и гонят все это к Волге на баржах, открыв плотины, по большой воде. А по Волге — вверх тянут артели бурлаков, а вниз суда идут самосплавом. Вот уже без малого сотня лет, как рынки восточных стран требуют себе уральского железа.
Американцы народ весьма живой, интересный, но с ними надо торговать. А мы ли бедны!
В Иркутске, ведя переговоры с Китаем, Муравьев сказал себе, что он не будет плясать под дудку попов из пекинской миссии, как священнослужитель. Польза их велика. Но дипломатия должна быть современной, а не духовной. Поповская дипломатия век свой отживает. Попы не могут заключить новый договор о границе, переступить через уважаемые ими предрассудки и традиции Китая, которые, как кажется Николаю, теперь уже и самим мешают, вяжут Китай по рукам и ногам. А Муравьев не боярин Московской Руси и не думный дьяк. Наступает время смелой современной дипломатии, перемены в самой России и в мире. Теперь старыми узами Китая не удержишь, по нему ударят и разобьют на части. Их разорвут и нас растопчут. Не зря человечество искало новые социальные формы, и те, кто их находил, не отступался, испытывая всеобщее недовольство окружающих. Какая бы катастрофа ни грозила, но человечество и бессознательно, и сознательно вооружается знаниями и опытом для защиты.
Смолоду очень сдержанный и скромный, Муравьев, как и каждый офицер, выпивал и умел покутить в компании, бывал весел и разговорчив. Он принят и в Петербурге, и в провинции, и в Польше, и на Кавказе, в домах аристократов и владетельных князей, где без участия в кутежах прожить невозможно.
Изредка позволяя себе лишнее, он всегда чувствовал себя виноватым перед своим будущим. На Кавказе грузинская княгиня сняла с него все запреты, он словно испил приворотного зелья, а с ним и целебной воды, освобождавшей его от напряжения. Это было недолго и закончилось вдруг, неожиданно и трагически.
Став губернатором и найдя счастье, он задавал обеды, делая это с отменным вкусом, и при надобности показывался кутилой, но не терял из вида целей и знал, каких усилий требует от него жизнь, и уже под охраной жены больше не испытывал вины перед собой. В Иркутске его обеды были важным подкреплением прогресса Сибири. За столом он узнавал много толковых мнений. Сибирь была умна, она была практичней остальной России. Сибирь была уже готова стать республикой, в ней не было помещиков и не было крепостных. Приезжавшие дворяне переставали быть владельцами своих крепостных, если привозили их. Но Сибирь малолюдна, а на многолюдной России висят тяжелейшие цепи крепостничества, безграмотности и бесправия. Купеческое областничество сибиряков нуждалось в покровительстве монархии. Многочисленные политические ссыльные придавали светлую струю сибирской жизни, подавая пример, что ее развитие невозможно без выпускников из университетов Петербурга и без влияния образованного общества всей страны. Но крепостные губернии, как тяжелая больная голова, могли перетянуть гигантское, но еще молодое тело Сибири, и тогда все встанет вверх ногами.
Муравьев познал страсть «на ложе мстительных грузинок», как, повторяя поэта, принято было говорить в среде кавказских офицеров. Молодая вдова угадывала за ним мир, вход в который закрылся для нее семейным несчастьем. Но она была юной и с таким сильным чувством принимала искреннее увлечение молодого офицера, что не могла еще просматривать какое-то будущее. Она была естественна, и все, что было вне их отношений, еще не существовало, как бы заманчиво ни манило. Все оборвалось, и в этом не было ни тени прямой вины Николая. В то время он был участником тяжелых сражений в горах против турецких ставленников, которым англичане на небольших парусниках доставляли оружие, как борцам за свободу. Не желая признаваться, как ей больно в разлуке, она уехала к своим владетельным родственникам в отдаленное владение и там заразилась азиатской холерой.
Ее благородные родные, видя ужас, с которым принял Николай весть о ее кончине, и его страдания, сохранили к нему уважение и привязанность, как и все их друзья и близкие. Он отвечал знаками рыцарского внимания. Это было и потом, после его женитьбы, когда он стал губернатором и впоследствии сам пытался диктовать политику государства. Он не унижался при этом до традиционного покровительственного поведения русского чиновника, предлагавшего служебные покровительства и выгоды тем, кого, в память своей любви, считал выше и благородней себя. На всю жизнь зажегся в его душе жаркий южный пламень, как память короткого счастья, мелькнувшего как арабская сказка.
Он не был сторонником продвижения России к югу и новых захватов. Ему чужда идея покорения Оттоманской империи и приобретения Константинополя, восстановления христианской твердыни на проливах, Царьграда, к которому стремились и киевские и московские князья и цари. Он убежден, что в этом направлении Россию ждет катастрофа. Она погубит свои силы и рассеет на необозримых завоеванных просторах свой простой и добрый народ, как свой рассеяли и погубили римские правители-честолюбцы. Завоевания и покорения не нужны, под каким бы предлогом они не совершались! Он полагал, что даже с Грузией надо сохранять лишь союз без объединения в единое государство. Это слишком разные народы. В Грузии и Армении достаточно иметь наши войска для защиты этих народов.
Государь Николай выслушал это мнение Муравьева, когда принимал его по рекомендации великой княгини Елены Павловны, назначая губернатором в Тулу. Он спросил молодого генерала, зная о его военном опыте, про кавказскую войну и про наши действия там. Государь попросил объяснить подробней.
— Народ наш еще не достиг такой степени благосостояния, чтобы состоять с Грузией в одном государстве, — ответил Муравьев. — Это принесло бы нам лишь затруднения вместо пользы. Для защиты христианских народов Грузии достаточно содержать в ней две наших дивизии и этим ограничиться.
Николай выслушал внимательно и велел подать записку. Мнения своего царь не излагал. Он сам давно убежден, что империя его и так достаточно обширна и не нуждается в приобретениях. От дальнейшего ее расширения могут произойти лишь несчастья. Но он держался правила, что, где однажды поднят наш флаг, он не должен опускаться. С тем, что под его скипетром, он не вправе ослаблять узы. Свою державу он старался крепче сжать железной рукой.
При неприязни к напрасным жертвам своего народа и его тяготам Муравьев в то же время оставался военным. Он полагал, что армия нуждается в постоянной практике и солдат должен уметь владеть современным оружием. На плацах и маневрах нельзя научиться храбро сражаться. Для усовершенствования дисциплины и обучения солдат умению владеть современным оружием требуются умелые офицеры, для которых нужен боевой опыт, с тем чтобы они могли подать личный пример храбрости. Каким бы миролюбивым ни было современное большое государство, но волей судеб ему приходится непрерывно вести войну. Войны происходят одна за другой, большие и объявленные — и малые.
Спустя годы Муравьев стал понимать, что благородный идеализм императора Николая не давал покоя его реакционному уму самодержца. При всей холодной справедливости он одержим был потребностью исполнять святое дело освобождения христианских народов, исполняя заветы своих предков. Для этого подавлять Турцию, стремиться к Святым Местам, обретать все больше прав на Ближнем Востоке. Сам он предпочитал армию на парадах больше, чем в войне. В Восточном вопросе он желал Англию сделать своей союзницей. Но для нее не могло быть никаких других союзников, кроме торговли. Они искали не Гроб Господен, а сбыта товаров и безопасных путей в Индию.
…Увлечение французской аристократкой Де Ришемон началось летом в Австрии, оно превратилось в сильное чувство и в связь, охватившую Николая со всей зрелой силой, которой он не давал воли в России ради службы и выработки современных убеждений. Знакомство состоялось раньше, еще в Париже. Молодые люди заметили друг друга. Семья Де Ришемон была известна великой княгине Елене Павловне, урожденной принцессе Вюртембергской.
Николаю всегда казалось, что его убеждения не устоялись. Теперь оказалось, что у него убеждения есть. Он унаследовал их от отца, твердые взгляды на жизнь и на землю, понятия здравой и естественной нравственности. Он увидел свои достоинства глазами француженки и познал свои качества. До сих пор ему казалось, что он из европейских теорий развития общества лишь подбирал что-то для себя подходящее. Кстати, отец его когда-то служил в Сибири и был убежден, что наше будущее там. Как бывает часто, мнение отца переходит против воли к сыну. Как говорят французы: каждое последующее поколение доводит идеи предыдущего до абсурда! Не отсюда ли ненависть Николая Муравьева к завоеваниям и великим битвам, к движению в мир древних народов, где кипит своя своеобразная жизнь и иуда не нам лезть. Не от отца ли желание переменить кровавые покорения на бескровно добываемые трудом плодородные и богатые просторы.
Общество склонно полагать, что для карьеры Сибирь избирают лишь неудачники или по намерению поправить денежные дела, имея в виду взятками. Там есть с кого взять. «Иди! — сказал отец, когда Николай еще много лет назад только заикнулся. — Там наше будущее. Золотое дно! Имей только голову на плечах, и дорога из Иркутска только в канцлеры». Теперь Муравьев после своих увлечений ссыльными, отбывавшими у него сроки, мог бы добавить: «Иди в командующие всеевропейской революционной армией!» Не зря знания языков, полученные в пажеском корпусе, давали ему свободу в Европе, во всех слоях общества, он в любой стране не чувствовал себя иностранцем. Войны и зрелища жестокостей он перенес в свое время и закалился, втайне, как и все, кто видел смерти людей и казни, может быть, гордясь своей стойкостью, которая еще может пригодиться.
Николай не избегал общих понятий и модных знаний. Он был безукоризненно смел в служебных суждениях о развитом государстве, о реформах в армии и о благоустройстве народа. Он оставался таким при продолжавшихся посещениях своей покровительницы Елены Павловны, у которой служил когда-то пажом. Очаровательная, с годами не стареющая, великая княгиня Вюртембергского рода, в котором смешалась кровь многих европейских дворов, она умела выбирать себе любимцев. Муравьев был почтителен, храбр, молод, горяч не по годам развитым, но сдержанным умом, и ему нельзя было отказывать в поддержке. Елена Павловна известна созданием благотворительных учреждений, больниц, госпиталей, учебных заведений. Покойный ныне император, родной брат ее мужа, не противился. Она сама предложила ему назначить тридцатипятилетнего генерала губернатором в Тулу. Муравьев посещал дворец Елены Павловны, но помнил пословицу, что для смышленого слушателя не надо много слов.
Елена Павловна с первого же взгляда, казалось, полюбила Екатерину Де Ришемон. Она сказала, что лучшего брака для Николая Николаевича нельзя желать. Брак с француженкой не будет обременять Колю Муравьева связями с семьей и многочисленным русским обществом, которое еще не установилось как следует, ждет для этого реформ, которые пока не совсем ясны. Напротив, этот брак даст ему высоту развития и независимость. Это будет постоянный канал на Европу, через который бывший ее паж Коля Муравьев, нынче возмужавший и ставший ей своим и родным, будет поддерживать по закону сообщающихся сосудов уровень своих вкусов и познаний. Конечно, наш Коля умеет, трансформируя их, применять к непрерывно меняющимся обстоятельствам нашей империи.
Теперь у Муравьева были убеждения и было дело. Время поисков прошло. Путь найден. Молодость была терпеливой и оказалась к исходу своему незапятнанной. Француженка-жена была его европейским ангелом-хранителем, само существование ее, с ее интересами, не позволяло Николаю опускаться до умственной жизни генерала и губернатора на провинциальной окраине. Блеск Парижа отраженным светом сиял и от сибирского Муравьева, создававшего на Ангаре молодую Европу, смесь Сибири с Америкой.
Но этого нельзя исполнить без поддержки и общения с теми, кто был противником монархии.
Так сухой карьерист, отвергавший в течение всей своей молодости порывы чувства ради хорошей жизни в будущем, лихой военный, мчавшийся с поручениями командующего по горам Балкан и Кавказа, холодный свидетель казней целых аулов, когда одни племена черкесов накидывались и вырезали других «немирных», он сам превращался в убежденного сторонника своих ссыльных друзей, преданного новым идеям, о которых он знал прекрасно и раньше, но действия которых на себе не замечал. Где-то в душе копилось и ожило, когда явилось дело, для созидания которого он готовился всегда.
Много революционного духа придал ему брак с французской аристократкой, хотя семья ее была противником революции и ненавидела Бонапарта. Он избавился от смерти своей души в чиновничьем будущем, он обретал бессмертие и чувствовал себя птицей, орлом, из тех, которых воспевали. У его мысли явился полет, а его хищность превращалась в силу с новым смыслом, а острый глаз, который так ценили в нем командующие на войне, уже искал жертву. И теперь, в подтверждение своих понятий, он еще больше убеждался, что как Балканская, так и Кавказская войны ненавистны ему. Как он сумел тогда быть таким молодо-бессердечным и утаить в себе отвращение. И как все это пригодилось ему теперь. Ему казалось, что лорд Элгин, идущий ему навстречу, должен быть похож в чем-то на него самого. Это будет опасный и достойный противник.
Как и многие, хотя далеко не все, офицеры, участники минувших войн, Николай Николаевич задумывался, неужели наша защита и помощь народам, за которые мы воюем, так нужны им, как генералам чины, а государю слава, а сами мы при этом не нужны ни тем, ни другим. Страна рвалась не туда, куда надо, по-старому пути предрассудков, не за тем, за чем надо, мертвые идеи искусственно и лживо оживлялись, чтобы вызвать войска на самопожертвование. Религия никогда не увлекала Николая. Он, карьерист, был чужд чьей бы то ни было тяжелой руке; религия была лишь помехой, хотя ее обрядность оставалась обязательной.
Россия оглуплена, одурачена своими подвигами на востоке. Чтобы остановить движение к Гробу Господню, нужна перемена политики. Это возможно только при свержении монархии и революции.
Екатерина Николаевна, как однажды пришло Николаю Николаевичу в голову, могла бы сказать: ты — Nicholas, умен и честен от природы, воспитан, чтобы быть чиновным и пробиться в люди, и ты сам не ведал — до нашей встречи, какая честность и самоотверженность таятся в душе твоей. Как ты переменился, когда стало очевидным, что перед тобой осознанный путь. Как охотно ты развил в себе то, чего не могло привить твое воспитание и опыт. Все ложное сползло с тебя как чужая чешуя… Но, как француженка, она никогда ничего подобного не скажет. Да ей и мыслей таких не придет в голову. Это сам ее Никол по губернаторской привычке решать все за других и даже самые прогрессивные идеи вколачивать, думает за нее, за свою милую деликатную жену, которая меняет его характер своей любовью без деклараций и своей естественностью без пропаганды идей и мнений. Она была его атмосфера и как чистый кислород давала ему свежесть дыхания.
— Что в нем хорошего! — замечали в гостиных.
— Рыж, не очень-то хорош.
— Ах нет, он такой шершень!
В Петербурге говорили, что после кончины великого князя Михаила Николаевича стало очевидным, что великая княгиня Елена Павловна, всегда и прежде благоволившая Николаю Муравьеву, и что все это не так просто, — Николай Николаевич уже стал генерал-губернатором. Видимо, их отношения умело скрывались прежде. Милый офицер был благодарным своей покровительнице, входившей в лучшие годы зрелости. Великая княгиня, проведшая юность в Париже, учившаяся там в пансионе, видимо зная, что даже такая прелесть, как Николай, не может стать ее собственностью, передала его в надежные руки молодой парижанки, хотя не все о ней было известно и не все доказано; она охотно ехала в новую страну, искренне полюбив мужа. Ее высочество была тронута счастьем любимца, она теперь и расставалась, и оставалась с Муравьевым, сохраняла его для себя навсегда, окруженного интересами, комфортом и вниманием молодой парижанки. Она могла перепрочувствовать страсть, которая должна владеть Екатериной Де Ришемон. Ничто красивое, умное и закономерное не противоречило Елене Павловне. Хотя иногда бывало больно, когда благодарные молодые прощались. Однажды Елена Павловна, не удержавшись от любопытства, глянула в одно из больших окон своего дворца, как садились в карету молодожены. Она, великая княгиня и самая известная из светских благотворительных дам России, создательница Крестовоздвиженской общины сестер милосердия и многих учебных заведений и госпиталей, подглядывала под штору, как ревнивица, уступающая ради света и государственной деятельности достойной сопернице. «Как перед новою царицей порфироносная вдова».
…Земля наша богата,
Порядка в ней лишь нет.
А эту правду, детки,
За тысячу уж лет
Смекнули наши предки:
Порядку-де, вишь, нет.
И стали все под стягом,
И молвят: «Как нам быть?»…
Боже мой, а что тут делается! Муравьев вошел в траву и ужаснулся. Тут еще больше народу погибло! Сколько же таких мест по реке, всех погибших мы и не найдем. Скелеты обглоданные лежат на земле, как белые сучья наносника.
Государь спросит с Муравьева в Петербурге. До него обязательно дойдет. Да и скрыть нельзя. Муравьев сам себе обещал все расследовать. Это они в ту осень погибали, когда два представителя их забайкальского казачьего войска красовались на коронации. Два усатых молодца с желтыми лампасами на шароварах присутствовали на великом торжестве восшествия на трон молодого государя. Происходило празднование в обеих столицах, народ угощали и кормили множество иностранных гостей, показывали, как еще могущественна Россия экономически, хотя война только закончилась.
Остановитесь! Окститесь! Что делаем! А в это время тут голодные шли ротами и батальонами на лодках. И вот что осталось от этого похода по всему пути. А государь сам радовался забайкальской форме с желтыми лампасами.
Все это, наверно, Муравьеву сойдет с рук, обойдется. С этой стороны дело будет улажено. Но разве в этом суть, хотя, если бы выгнали за это Муравьева, дело могло бы рухнуть. Или надолго задержаться. Кто нашелся бы другой? Но Николай Муравьев свой, это известно и ему, и о нем. Это вины не умаляет, а, напротив, увеличивает ее, сильно будет Александр недоволен, когда узнает подробности. Но обойдется, конечно.
Чем выше по реке, тем больше находили погибших. Это все походило на падеж скота больше, чем на гибель людей. Все холодней становилось, по мере того как они подымались вверх, и тут в прошлом году не хоронили, а бросали мерзлых на берегах и островах.
Муравьев ходил по берегу, находил кости, сбрасывал в груды, чтобы отпевать и хоронить. Губернатор стал гробовщиком.
Что значит все это? С ненавистью Муравьев терпел и служил ради завоеваний и движения на Царьград и Малую Азию, на Средний Восток, видел гибель своих людей за пустые дела, сознавал, что все это чуждо народу и образованному обществу. Я нашел себе чистое поле деятельности там, где кровь лить не надо. Я повел Россию в другую сторону, там, где нет надобности гибнуть за пустые тщеславия генералов и государей… И что же я сам! Я сам опустошил свои ряды. Ряды моих сподвижников, как завоеватель, худший из тех, каких не мог видеть не содрогаясь…
Николай Николаевич у скелетов на острове. Это солдаты, которых я загубил! Они никого не убивали, не покоряли, не разоряли. Пока французы, ведя войны в Алжире, уничтожают своих противников и захватывают новые земли, мы без всякой войны губим своих повинных людей. Не в бою, а по-чиновничьи, недоеданием и недоглядом, как у нас по дешевке принято морить солдат, держать впроголодь. Побуждать его на великие дела и жертвы и тут же заморить голодом.
Вот и мое покорение! Самих себя мы покоряем и уничтожаем даже там, где турок нет и нет нам никакого сопротивления.
Остров на Амуре. Ширина реки от берега до берега с островами верст двенадцать. Острова такие, что англичане, если войдут в Амур, добившись от китайцев права плавания, могут поставить и города, и крепости. Если даже договоримся о разделе реки с китайцами пополам, то даже и в таком случае свою половину китайцы, по слабости или из своих каких-то будущих дипломатических соображений, могут уступить…
Ветер в травах, глубоких, похожих и на рожь, и на камыши. А в травах кости, расклеванные, побывавшие под затоплением, промытые, обглоданные.
Это умерли солдаты и казаки в прошлом году, возвращавшиеся Амуром из Николаевска в Забайкалье. Когда подписан был Парижский мирный договор 1856 года, Муравьев сам не поехал сюда, а послал приказание — вернуть войска в Забайкалье, они у моря уже не были нужны. Люди желали домой и пошли в лодках и бечевой, по воде три с половиной тысячи верст, веря, что Муравьев все знает, все для них приготовил, что начальство все благоустроило, отблагодарит их за участие в войне, за охрану побережий, за постройку во время войны города и селений, за зимовку, за обживание сырых бараков. Ведь офицеры все исследовали и обещают, что на пути будут ждать солдат и казаков склады с продовольствием, присланным из Забайкалья. И караваны лодок пошли. И солдаты, и казаки шли с офицерами и с полковником Облеуховым, которому велено было Муравьевым остаться со своим отрядом на зимовку до весны. Но он только что этим летом спустился три с половиной тысячи верст по рекам и этих же своих людей повел опять в обратный путь. Кому не хочется домой!
А Николай Николаевич уехал в Париж. Свалить все на Облеухова? Как это у нас принято. У нас в обычае надеяться, что солдат сам себя прокормит… Из Петербурга и из Парижа, из По, Муравьев приказывал, распоряжался, указывал, как лучше. Но сам не приехал, ждал милостей, наград по случаю коронации и дождался, у него теперь есть орден Александра Невского.
Но что же у нас за легкомысленный народ! Пошли, не подумавши, на что отважились. Что же валить на Облеухова! Он хотел домой, а Муравьев желал милостей государя, без чего, впрочем, нельзя исполнить дело, нужное декабристам. Увлекся, поддался, чиновничья сторона перевесила в душе. При чем же тут Амур! Да, надо было пройти здесь самому на пароходе, закупить все, что можно, у маньчжур, проса, муки, живых свиней, рыбы сушеной, построить сараи, ставить сторожами тунгусов, солонов, орочен — они любезны к нам, они за железные вещи за все возьмутся. Набили бы зверей, лосей, рыбы наловили бы. Я бы сберег русские жизни. Полтораста семейств не потеряли бы сыновей и отцов. А мы сеем русскими костьми по горам, и по всему свету до пустынь, и по морям. Найдем деньги на покупку новейших артиллерийских орудий для войны китайцев с англичанами и на десять тысяч ружей. Да за двести винтовок туземцы выкормили бы все наше возвращавшееся войско.
Золото и серебро! Деньги на празднества. Еда на приемах гостей! И я там был, мед-вино пил. Чиновники и генералы и все начальствующие лица съедутся на зиму на теплые места, за выслугой, наградами, и я, я с ними! Как же мне отстать? Затрут в порошок… Народ завоюет нам великие просторы, согреет льды, осушит болота. Александра Невского за это! В генерал-адъютанты!
И спросить прощения не у кого. У кого? Кто бы понял? Ну что же, Муравьев, уж это очень нехорошо. Конечно, осудят. Под суд? Нет, под суд я и сам не дамся. Я объясню, уловчусь, мне надо не под суд, а доводить дело до конца.
Я вел народ не на вражду, а на сближение с другими народами. Не на отвратительную резню христиан с магометанами, которая пробуждает обычаи кровавой мести, газават, восстания инородцев, все с теми же англичанами за спиной.
Но я осекся, не удержался, впал в чиновничество, сподличал, как принято у нас при начале желаемых завоеваний. Я убил своих. А жду позволения из Пекина, когда они соблагоизволят начать переговоры, на которые давно согласны и которые, как они сами признаются, им теперь очень нужны. Видно, еще не очень, гром не грянет — мужик не перекрестится.
Урок тяжкий на будущее. Но мы все чиновники, отчет наш только перед государем… Говорят, семь раз отмерь — один раз отрежь. Что там! Зачем это нам семь раз мерить. Раз мы пошли на покорение, чего его мерить… Мы… мировая сила. «По горам твоим Балканским разнеслась слава о нас». Опять покорение! Я победитель!
В то время как европейцы одерживают победы на юге Китая, получают миллионные барыши.
А как же Евфимий Васильевич будет действовать с англичанами заодно, когда он только что купил и подготовил для Китая современную артиллерию и скорострельные ружья, из которых войска богдыхана начнут стрелять по англичанам и по французам.
Великим дипломатом должен быть посол — такой сотоварищ лорда Элгина. Там коса найдет на камень. Муравьев так не взялся бы играть надвое с иностранцами, когда в своем отечестве дел по горло; некогда, да и некому, приводить у нас все в порядок. Пока у нас тут все из рук валится.
У маньчжурского городка Айгуна, на правом берегу реки, Муравьев, отбросив чины, сначала на баркасе встретился с чиновниками, а потом со своими офицерами, сопровождавшими его, пошел на берег. В небольшом деревянном ямыне обедал с новым начальником Айгуна. Нового амбаня[20] не было. Джангин Фуль Хунга оказался куда любезней своего предшественника, у которого всегда дрожали коленки при деловых разговорах. Фуль Хунга упомянул, что Китай велик… Муравьев заметил, что англичане уже покорили Индию, страну величиной с Китай.
Визит был частным. Разговор неофициальный, собеседников ни к чему не обязывал, казалось бы. Муравьев старался приучать провинциальных сановников соседа к разговорам запросто, при удобном случае и сам поступался от них же усвоенными привычками и склонностями к церемонностям.
Фуль Хунга заметил, что при отправлении его из Пекина к месту службы ему было сказано высокопоставленным чиновником Трибунала внешних сношений несколько хороших слов о России. Соседство поддерживается выражениями дружбы.
Муравьев спросил, когда прибудут из Пекина уполномоченные для переговоров по известному вопросу.
— Мы согласны, — ответил Фуль Хунга.
— Так зачем же ждать?
— Пока еще нет указаний. Будут обязательно.
Так мы губим своих людей ради них и ждем распоряжений из Пекина. Когда же Пекин разрешит нам трактовать о том, что им самим надо. Привыкли мы морочить своих и ждать. Как им сказать: беритесь вы за ум, пока не поздно.
К осени Муравьев вернулся в Иркутск. На все просьбы пропустить Путятина и на письмо о нашем намерении предоставить Китаю современное вооружение пришел странный ответ. Из Совета Внешних Сношений писали, что принять оружие согласны, но что, во-первых, это так быстро делать не следует, а, во-вторых, артиллерию пересылать через Монголию нельзя, так как в Монголии живет очень глупый народ, который может ничего не понять по своему неразумению.
Вот и пойми их. Глупый ли народ? Нет, видно, напротив, весьма смышленый.
В другом письме сообщается, что пришлют высоких уполномоченных в Айгун в будущем году. Просят прибыть Муравьева.
Получается, что пока дело за Путятиным.
И отдыха нет на войне…
«Alas! L’Homme propose, Dieu dispose»[21], — записал в своем дневнике Джеймс Элгин в Индийском океане, на пароходе «Shanon», следуя не в Гонконг, а из Гонконга в Калькутту. Прибыв в Гонконг, сэр Джеймс оказался без войск, которые срочно затребованы для подавления восстания в Индии. Через тридцать шесть часов после получения «интеллидженс» флот отбыл из Гонконга.
С попутным пассатом, подхваченные течением реки Сизян и ее мощного рукава Жемчужной, корабли вышли в открытое море. Плавание парохода «Shanon» было удачным и спокойным до самого Бенгальского залива. Но сегодня началось…
Стекла светлого люка над трапом, ведущим от двери каюты, залиты водой. Наверху рушатся волны, и в промежутки между их накатами раздаются крики в рупор и над головой посла бегают босыми ногами по палубе матросы и что-то волочат.
Бунт в Индии принимал угрожающие размеры. Элгин идет туда, желая видеть все. Во главе британской администрации в Калькутте его друг по колледжу Джон Каннинг, он будет откровенен.
Вслед за сипаями — нашими наемными солдатами, — поднявшими знамя бунта, которые были до сих пор так надежны и преданны нам, вооружены, раскормлены и набалованы нами самими же, — стал волноваться и восставать простой народ. Его счеты к колониальным властям и к самим сипаям значительней, чем у сипаев к англичанам. Туземных чиновников и сипаев, оставшихся верными властям, режут без пощады. Англичан уничтожают вместе с семьями.
Военные действия нами ведутся одними и теми же средствами в Индии и в Китае, иных войск нет, политика тут и политика там тесно связаны.
Не только потому, что интересы на Кантонской реке и в Шанхае появились одновременно с индийскими товарами. Не только потому, что через Китай премьер-министр Пальмерстон видит традиционного противника с его традиционным намерением рыбачить в замутненных водах, извлекая выгоды из чужой агрессии.
Самая богатая в мире империя не так расточительна, чтобы ввергаться одновременно в две колониальные войны с двумя самыми большими в мире народами. Туземные войска не всегда надежны, в Дели и Лукноу они предали. Войска из европейцев, лучшую и ударную силу империи, приходится беречь, они стойко сражаются, но дорого стоят, их немного. Их кровь не принято проливать зря. Их обучают побеждать, а не умирать бесцельно, ради идеализма. Умирать им приходится, это неизбежно, в боях и от болезней.
Джеймс Элгин, отправляясь после бесед с Пальмерстоном в Лондоне, рассчитывал, испытав предварительно все мирные средства, нанести еще один удар по Кантону, взять штурмом это гнездо маньчжурских мандаринов, разбивать веру китайского народа в его неприступность и в непобедимость и в силу Срединного государства. А потом перенести военные действия на север Китая. Разрушением Кантона показать, что ждет столицу в случае несговорчивости богдыхана и правительства. Флоту с войсками идти в залив Печили, откуда по рекам недалеко до Пекина.
Премьер-министру дать этим козырь для подкрепления его прошлой политики, доказать, что мирные средства в Китае не достигают цели. Разгром кантонских маньчжур следует подкрепить взрывами башен городской крепостной стены. Это был бы памятник ничтожеству политики изоляции, которой упрямо следуют в Китае. Дать им наглядный урок пленением главного врага Англии, старого палача Е, бывшего самым доверенным лицом у богдыхана и чуть ли не вторым после него в Поднебесной. До назначения на юг Е был якобы главой пекинского правительства. Послан губернатором двух провинций Гуан Си и Гуан Дунь в Кантон в качестве наместника, или, как называют европейцы, вице-короля в самую горячую область империи. Это повышение, честь, а не ссылка. Известно всем, что должность, на которую назначен Е, — самая доходная в Китае. Но и самая опасная. Следует служить с особенным усердием: западным людям выказывать неуступчивость и твердость, но торговлю с ними продолжать, а мятежникам, армии которых буйствуют вблизи Кантона, — беспощадность. Так второй по значению человек в Небесной империи уже несколько лет в Кантоне и с ним предстоит иметь дело сэру Джеймсу. Коса найдет на камень. Е Минь Жень, кстати, китаец, а не маньчжур, а это еще опасней для европейцев. Говорят, что маньчжуры сговорчивей, через родственные им племена Сибири они имеют опыт сношений с европейцами.
Взятие Кантона и захват Е. Это была бы прелюдия к появлению наших войск и флота неподалеку от Пекина.
Немного грустно было уходить из Гонконга. Сэр Джеймс довольно близко сошелся со своим предшественником Джоном Боурингом, который сохранил за собой должность губернатора Гонконга. Приходилось побывать на ослепительных балах, которые умеют задавать только в тропических странах, когда в ночь распахнуты громадные двери, похожие на ворота, и мраморный пол парадного зала продолжается как бы в бесконечность в тропическом парке. Какая прелесть дочь сэра Джона, юная, почти святая, как говорят о мисс Энн. Про святость колониальной молодежи приходилось слышать странные намеки. Конечно, это не сплетни. В колониях молодежь зреет раньше времени. Дети растут на руках у нянек из Индии и Китая, они приучаются к несдержанности чувств, к игре воображения и, вырастая безукоризненными европейцами по внешности, в страстях, видимо, становятся похожими на людей Востока.
Танцующие пары скользят по мрамору зала и по мрамору парка туда, где за белыми стволами кокосовых пальм их манит таинственная мгла. Не менее блестящие праздники закатывают моряки на своих кораблях. Когда каюты офицеров драпируются индийскими и китайскими шелками и походят на будуары красавиц и в них смело можно принимать приглашенных на бал, увлекая их в танце с ночной палубы. В колониях умеют торговать и воевать и умеют веселиться. Жаркие нравы угадываются и тревожат воображение. Если бы выбралось время! Посол всегда может выбрать время, даже во время войны, в промежутке между кровопролитными морскими сражениями… И какая тут масса необычайных цветов! Говорят, что семена привозятся из испанской Маниллы. Это целый новый мир для сэра Джеймса. Несмотря на свои сравнительно еще молодые годы — до пятидесяти у мужчин лишь подготовка к жизни, это общеизвестно, — Элгин несколько лет пробыл на должности генерал-губернатора Канады, северной страны, очень похожей, как утверждают путешественники, на Сибирь. Эта британская Сибирь еще более укрепила характер и волю. Правда, он служил и в тропиках, был губернатором на Ямайке, но недолго; и тот остров нищ по сравнению с Викторией на Гонконге.
Не имея достаточно канонерок с малой осадой, а также фрегатов и линейных пароходов, которые могут вести бомбардировку навесными выстрелами из своих тяжелых орудий, без батальонов 59-го пехотного полка, без отважных «севастопольских братьев», присланных из Крыма и уже успевших однажды штурмовать Кантон, без всего, что было и пошло в Индию, без всех средств и сил, бесполезно было бы послу оставаться в Гонконге. Нельзя в ожидании усмирения восстания в Индии вступать в переписку с губернатором Е, наместником Сына Неба, которого в бумагах мы именуем «имперским уполномоченным». Старая дипломатическая истина: не вести переговоры, не подкрепляя их силой. Это означало бы лишь унизиться и подтверждать слухи, которые сеет не кто другой, как Е, о своем военном превосходстве над «рыжеволосыми дикарями». Как пишут в своих листовках мандарины, англичане — обнаглевшие данники, осмелившиеся поднять восстание против своего законного Владыки Поднебесной. Они называют нас изменившими вассалами. Е и его прихвостни кормят свой народ небылицами, уверяют в нашей слабости, что «рыжие варвары» сильны лишь на своих devilships[22], а для сражений на суше «у них нет слишком большого сердца». «Кантон — неприступная твердыня». «Город удостоился величайшей чести — похвальной грамоты Сына Неба, в которой одобряются действия Е». В память этого величайшего события на дороге из Пекина в Кантон, по которой везли грамоту, при въезде в город, одна за другой высочайше повелевается установление семи почетных гранитных арок.
Роберт Пиль, капитан парохода, получив приказание идти в Индию, прежде всего подумал об угле. На угольном причале китайцы работали лопатами и возили тачками на борт корабля. Они стали черными как негры.
Доливали в цистерны пресную воду. Опреснительный аппарат в порядке. Наши мальчики, синие жакеты, — всегда наготове. Они дисциплинированны и превосходно обучены. Но сэр Джеймс питает к ним глубокие подозрения. Они так обрадовались предстоящим военным действиям в Индии, что невольно подозрения усиливаются. У Джеймса Элгина свои понятия, в которых он расходится с адмиралами. Об этом речь впереди.
Запас пороха, ядер и бомб в крюйткамере. Запасные паруса, запасной рангоут и танкелаж, бочки рома для команды и библиотека vintage wines[23] для посольства и приемов.
В Гонконге перед отходом вызван был компрадор Хуан Чен. Доверенный крупнейшего китайского магната Вунга, который со своей частной фирмой заменяет в Гонконге казначейство и проверяет монеты, поступающие в колонию из других стран. В Китае нет государственного банка. Частные банки процветают. Их множество. Даже император и власти всегда пользуются услугами банков. Им доверяется сбор налогов с народа. Вунг действует в Гонконге в духе китайской традиции, он очень полезен для колониальных властей. В мастерских Вунга опытные знатоки драгоценных металлов, искатели фальшивых монет. На проверенных талерах, долларах, стерлингах, франках и пиастрах ставится штамп банка Вунга. Управление колоний вполне доверяет. Но это лишь часть той многообразной деятельности, которой занимается уважаемый мистер Вунг. Когда-то его звали Веселый Джек; он начинал богатеть, содержа харчевку, в которой упаивал британских моряков. Он возвращал в свой китайский карман английские деньги, добытые выгодной торговлей и контрибуциями с Китая. Хуан был его подручным. Хуан занимается доставкой всего необходимого для кораблей флота Ее Величества.
Раскинув руки, открывая сердце и душу, мистер Хуан Чен поклонился с почтительной улыбкой. Через два часа все причалы были полны китайскими кули. Джонки с грузами и с грузчиками подходили к кораблям, стоящим на рейде.
Это зрелище венчал капитан посольского судна Роберт Пиль в панамской шляпе, с револьвером за красным поясом, в красных башмаках и с бамбуковой палкой в руке. Быка, как упряжью, подхватили веревками. При общем смехе стрела подняла его в воздух с пристани. Бык заревел. Как тут не расхохотаться. Стрела пронесла его и поставила на корме, где быка обступили матросы с веревками и стали вязать их вокруг шеи и за рога. По трапу провели живых баранов, поддавая пинками упиравшихся, тянули визжащих связанных свиней, несли клетки с птицей. До самого отхода к посольскому судну подходили лодки с грудами фруктов. Когда Роберт Пиль приказал отчаливать и собирались закатывать трап, из города китайцы, как няньки, на руках принесли одного из «фуло»[24]. Он был пьян вдребезги. Капитан приказал содрать с парня рубаху и отколотить бамбуками.
А вот теперь шторм в Бенгальском заливе…
Посол приказал открыть светлый люк и выпрыгнул на палубу. Он схватился за леер и продвигался держась за него руками. Волна окатила с головы до ног, приятно освежив лицо и скатываясь по макинтошу и сапогам. Рядом оказались матрос и офицер.
Сэр Джеймс прошел на ют. У штурвала капитан и офицеры отдали честь. Их мокрые зюйдвестки с обвисшими краями.
— Как вы поживаете? — спросил посол.
— Доброе утро! Как вы видите, сэр! — ответил капитан. Ему это разрешалось.
Роберт Пиль перед уходом из Гонконга получил приказание, по приходу в Индию составить из экипажей кораблей морскую бригаду и во главе ее отправляться в южную Бенгалию для подавления восстания. Вот это обстоятельство и возбуждает всех наших синих жакетов, необычайно возвышает их в собственных глазах.
При этом мальчики, зная честь и достоинства моряка, далеки от излишнего идеализма.
У Роберта Пиля есть опыт командования. Он участник высадки в Крыму, сражался под Евпаторией, потом был участником сидения в Балаклаве, при штурме Севастополя командовал соединенной бригадой десантов с кораблей.
Лицо посла, освеженное ветрами и брызгами, с глазами цвета волны в изломе. Брови потемнели от воды. Несмотря на волнение моря, капитан и рулевые не в рубке, а у штурвала на юте. В рубке у стола хлопочет штурман. Увидя через стекло посла, он выходит на палубу, коротко и почтительно кланяется.
Тучи, сырость и холод, как в Северном море у Ньюфаундленда. Но вода в этот мрачный день сохраняет радостный голубовато-зеленый цвет тропического океана.
— Семьдесят пять право! — приказывает капитан.
Матрос-индиец у штурвала, ласкар, как их тут называют, перекладывает руль, следя за компасом, и отвечает:
— Семьдесят пять право.
— Восемьдесят пять право, — говорит капитан.
— Есть восемьдесят пять право, — отвечает ласкар.
Мерно стучит и пыхтит пароход. Ветер налетает порывами и меняет направление. Через некоторое время начинает заходить от юга и становится устойчивым, скоро можно будет застопорить машину, ставить все паруса и тогда пойдем быстрей.
Капитан все время меняет курс.
В Индию! В Калькутту, к генерал-губернатору Каннингу, к своему старому приятелю юношеских времен в Оксфорде.
Особенность войн в Китае и Индии: пока в них принимает участие лишь ничтожная часть гигантского населения этих стран. Сотни миллионов остаются безразличными, смутно знают что-то о целях восстания или даже, может быть, совсем не знают — где, с кем и за что война или ради чего мятеж. И мы не должны позволить огню разгораться. Даже если бы люди из внутренних провинций хотели принять участие в индийских мятежах, они не смогли бы добраться к местам боев, им не во что одеться, нечем вооружиться, кроме палок, у них нет запасного продовольствия, они перемрут по дороге от голода, холеры, лихорадки или просто от жажды. И чем в большем количестве они отправятся, тем скорей погибнут. Поэтому война ведется против нас малыми средствами и не так страшна, как может показаться, когда смотришь на карту Индии. В Китае — иное дело. Но все же в Индии противники наши не бессильны, они постепенно приводят в действие возрастающее число своих войск, набирая их в густонаселенных округах вблизи больших городов, где стояли гарнизоны англичан и сипаев и где процветала торговля европейских фирм, а жители облагались многообразными налогами. Наше напряжение не уменьшается, оно ужасно. «Человек предполагает, а бог располагает!» Вот что получилось вместо предположенной концентрации войск и флота в Гонконге, обмена дипломатическими нотами с Е, перемены, в случае необходимости, миролюбивого тона на угрожающий и передвижения войск и флота к Кантону.
Первоначально Элгин намеревался взять быка за рога, идти в залив Печили, к Пекину. На севере может возникнуть угроза от нашего традиционного соперника, как утверждает адмирал Майкл Сеймур, командующий эскадрой Китайского моря, оставшийся в Гонконге, и по его мнению мы должны ее предупредить.
Из-за индийского мятежа потеряно время для плавания на север. Без дела сидеть нельзя, активные операции могут быть лишь на юге, у Кантона. Это не будет полная желательная перемена политики, а подобие действий Боуринга, поэтому нужна основательная причина, доказательства, иначе невозможно поступить.
После сравнительно спокойной Канады не очень-то все тут нравится Джеймсу Элгину, не слишком гуманны действия, которые ему вежливо предписаны виконтом Пальмерстоном и которые он должен довести до конца, по сути дела, не только исправляя ошибки, но и продолжать традиционную имперскую политику в Китае более современными, искусными средствами, которые должны казаться гуманными. Как-то Каннинг обходится в Калькутте? Я должен изучить его опыт. Он был очень гуманен, мой милый друг студенческих времен. С каким упоением выслушивал мой доклад в студенческом обществе. Мы были подлинными единомышленниками!
Теперь граф Элгин, он же граф Канкардин, такой же верный наемный солдат британской администрации, и он так же готов, как синие жакеты, которых принято на кораблях называть мальчиками, идти на риск, жертвовать собой, исполняя приказы. Он деятелен не ради мелочей, как матрос, которого в разгар боя можно понять. У сэра Джеймса свои цели. Долг превыше всего!
За все время своей «миссии в Китае» Джеймс Элгин ежедневно писал жене в Лондон. Письма накапливались и уходили с каждым отходящим пакетботом или с оказиями. По замыслу эти письма должны составлять дневник путешествий и деятельности, с тем чтобы жена могла все время оставаться с ним, жить его интересами, стать спутницей, погруженной в его интересы. Он откровенен со своей подругой жизни, ей, наверно, нетрудно будет заметить, что ему тут не все по душе. Он не лгал себе и признавался, что чувство своего отвращения к злодеяниям европейцев в колониях ему приходилось подчеркивать в письмах, стараясь в то же время на самом деле привыкать ко всему. Инстинктивно он готовил семью к любым известиям, которые могли бы появиться в лондонской прессе о тех крайних мерах, к которым придется прибегать. На этот случай жена была бы предупреждена, что он делает это по обязанности и без пристрастия.
Сегодня, в свой день рождения, ему вспомнились подарки детей, их ласковое внимание, заботы и прелесть жены и родной дом в поместье в Шотландии. А он не мог отогнать от себя мысли о кровавых событиях в Индии и о предстоящей войне в Китае.
На другой день открылась панорама Города Храмов, пристаней и причалов у реки, куда вошел корабль. Красочные базары шумят на берегу, всюду масса торговцев и движущиеся толпы. Всюду звенят монеты на прилавках. Пока никаких признаков восстания.
Выброшены трапы, и сразу началась высадка севастопольских братьев, переодетых из сукна в льняные костюмы с короткими брюками и в тропические шлемы из соломы или пробки, с наброшенной на них белой кисеей. В последние дни перед высадкой они превращали свои палубы в мастерские, приводя в порядок оружье. Матросы десанта с начищенными ружьями, в белых льняных рубахах с короткими рукавами, строятся на берегу. На пароходе с небольшой командой остается старший лейтенант. Наверно, жизнь каждого из матросов может стать сюжетом приключенческого романа не менее интересного, чем дневник посла в письмах. Элгин вглядывался в лица, желая знать, как они чувствуют себя перед делом. Некоторые лица он запоминал.
…Западная Европа второй половины XIX века переживала расцвет своей цивилизации, была монопольной властительницей мира, причем отчетливо были видны все ее качества, благодаря которым она достигла своего величия. Высшие классы крепко держали в своих руках то, что ими было унаследовано, и приумножали это наследство, почти не опасаясь, что кому-нибудь удастся поколебать их положение. Это было время расцвета либерализма в Западной Европе и прочной веры в ее великую судьбу…
…Каковы последствия английского господства в Индии? Кто мы такие, чтобы жаловаться на его недостатки, которые явились лишь последствиями наших собственных недостатков…
Как изменился Джон Каннинг! На нем лица не было, от неистовости зашел ум за разум; не стесняясь присутствия своего былого кумира, он кричал на толпу пленников:
— Сейчас мы начнем. Возмездие за преступления! Одного за другим я велю каждого из вас привязывать вот к этим пушкам и прикажу стрелять вашими телами над головами толпы. Чтобы разлетались на куски у всех на глазах, чтобы с вашими погаными телами разлетались и ваши души! Я приговорил ваши души к лишению бессмертия по вашей же вере, а ваши тела к позору и уничтожению… Ты понял это, старый злодей?.. — накинулся Каннинг на полусонного от ужаса, заживо омертвевшего рослого старца, ударяя его в грудь палкой.
Смуглые иссохшие лица, в потеках грязи и пота, с глубокими морщинами, с гноящимися глазами. Тут могут быть и ученые и жрецы, составляющие ядро национальной умственной жизни. Руки у каждого скручены веревкой за спину. Но кроме того, они все вместе перевязаны еще одной длинной веревкой. Кто-то умело потрудился, захватив в узлы и петли всю эту ораву. Грязную работу британцы обычно поручали самим туземцам. Резкие фразы Каннинга переводил офицер в чалме.
Пленники заворочали большими черными глазами, молитвенно возводя их или слабея духом, с потаенной ненавистью и трусливо глядя на небольшого человека, кусавшего их, как взбесившийся белый волк, и чувствуя свое бессилие. Он был бел, как европейская платяная вошь, завезенная в страну храмов каторжниками, перегоняемыми в австралийские колонии из Европы. Это не бенгальская сытая черная вошь с багровым оттенком.
Обливаясь потом и сжимая палку, Джон Каннинг поднес ее к узкой и длинной бородке вождя повстанцев. Еще не старый, но уже морщинистый, изможденный, черный лицом, как обгорелая головешка, бенгалец забился, напрягая плечи и силясь вырваться, чтобы вцепиться зубами во врага, изгибая огромные черные брови. Он был как Вельзевул, как сама ярость, попавшая в сети расчетливого ума.
Бог знает из какого племени набранные солдаты окружали жалкую толпу обреченных. В чалмах и в красных суконных мундирах британской пехоты, которые, как видно, они с удовольствием носят в любую жару. Наши знатоки Индии учли старые здешние распри, мстительность племен, ненависть сект друг к другу и подобрали для приговоренных надежную охрану. И все вместе они под штыками цепи наших морских мальчиков.
На валу, поодаль друг от друга, в белых шлемах и мундирах стоят английские солдаты, все с усиками на смуглых, как у индусов, лицах, усталые и на вид безразличные к судьбе захваченных участников резни.
Генерал-губернатор, переходя от пленного к пленному, кричал, что прибыл сам глаза в глаза посмотреть на страшилища, убивавшие детей.
— Я казню вас прежде, чем ваши души постигнет смерть от артиллерийского расстрела.
Офицер на валу обнажил палаш. Солдаты становились по номерам. Ударил барабан. С вала видно море голов. Сейчас куски разорванных тел, обломки костей полетят мимо них над полем.
Длинного худого старика на тонких ногах отвязали от общей веревки, и два туземных солдата, подхватив его под связанные локти, потащили рысью наверх, на вал, прикреплять к жерлу орудия.
Вторым поволокли вождя, похожего на Вельзевула.
Так вот куда повез Каннинг своего друга юности, на какое зрелище! Гуманный друг Каннинг, он озверел, теряет человеческое лицо. Виселицы и расстрелы по всей Индии. Какими же средствами придется самому Элгину действовать в Китае? Неужели человек обречен, склонен поддаваться обстоятельствам и перенимать нравы своих противников.
Оставшиеся на веревке кощунственно показались Джеймсу похожими на хор просящих милостыню из итальянской оперы, написанной на тему о гибели Помпеи.
В грязное дело влез Джон, его втянули, и он поддался, опускался до низин жестокости; он придумал устрашение, как агитационный прием для подавления духа повстанцев, — расстрел их душ. Из физического страха за свое тело еще никто и нигде не останавливался перед мятежами, если чувствовал гнев и силу. Мятеж еще не разбит, но многие его главари схвачены.
Избранная Джоном месть лишала их всякой надежды, они могли лишь мертветь и глаза их стекленеть еще до казни, в ожидании, когда англичане в чалмах отвяжут следующего от общей веревки.
На кого ни посмотришь — все в белых одеждах, с разорванными рукавами и в белых грязных лохмотьях на головах. Изможденные страшные лица, черные от грязи и загара, в запекшейся крови, схваченные с боем, избитые уже не раз, исколотые штыками наемников и наших, холодно озверевших «boys» — морских парней, не похожих на палачей. Но для некоторых это азартный спорт джентльменов удачи.
После первого залпа на валу туземные солдаты стали чистить орудия, прежде чем томми заложили новые заряды.
— Все это убийцы англичан, — спокойней сказал Каннинг после следующего залпа, — насильники белых женщин, умертвители наших детей. Вырезали всех подряд, не щадя беременных…
— Да, сэр, — подтвердил офицер в чалме, когда Элгин взглянул на него.
Когда видишь толпы жителей Калькутты, этот миллион согнанных и сбежавшихся на зрелище казни, и угадываешь за пределами зрения весь людской океан этой огромной страны, то понимаешь, как нелепо объявлять себя господами и властелинами Индии. Европейцы должны оставить в этих народах не следы от ран, не шрамы, а дать разобщенным, изнищавшим в темноте туземцам современные знания и навыки, заложить здесь основу иной жизни, научить их умению обретать благосостояние.
Пока об этом нечего говорить, нелепо, бессмысленно. Война должна быть доведена до конца, мятеж подавлен, торговля продолжаться.
— Я должен сказать все это пойманным участникам злодеяний, чтобы все ужасались в этой стране, опасаясь подобной казни. Они перерезали горло нашим детям, казнили беременных женщин… — с некоторой нервностью повторял Джон Каннинг, возвращаясь со своим гостем верхами, в сопровождении конного конвоя. — Они верят, что загробную жизнь душа может обрести лишь, если тело усопшего остается в целости. Так им и надо! Их злодейства ни с чем не сравнимы. Пусть мучаются, кто еще жив! Возмездие должно свершиться.
«Ну уж это не возмездие, а позор и безобразие!» — подумал Элгин. Он молчал, как орел в клетке, где нельзя расправить крылья. Террор и насилие, царившие в колонии, подавляли его. Он имел достаточно здравого смысла, чтобы понять, но справиться с этим чувством не мог, продолжая становиться запуганным всем, что тут происходило.
— Я теряю характер в ваших глазах? — спросил Джон Каннинг. Он печально улыбнулся.
Джеймсу Элгину предоставлены обширные апартаменты во дворце губернатора Индии. К его услугам предупредительные и умелые туземцы. Как ни велик дворец, но все же четыреста слуг — это слишком, даже для губернатора Индии. Тут не скупятся на роскошь, привыкают к ней и к угодливости множества людей. Со слугами обращаются хуже, чем с животными. Их не называют по именам. Английская Калькутта, согласно местным понятиям, должна поражать воображения богатством ее повелителей. Тут наследуются обычаи самых кичливых и претенциозных азиатских владык. Ничего подобного нет в Гонконге. Практичные, цивилизованные китайцы восхитились бы, увидя подобную роскошь, сделали бы вид, что оценили ее, но за глаза высмеяли бы. Они пойдут за европейским комфортом. Зрелищем богатства их не ослепишь и не проведешь. Кажется, что, где не нужна роскошь, там не нужны будут жестокости. Честность и гуманность, как полагал сэр Джеймс, заложены в характере каждого человека. Либерализм наиболее удачное изобретение практической денежной демократии современных европейцев.
Каннинг в губернаторском кабинете отдавал в присутствии Джеймса поспешные распоряжения командиру бригады, отправлявшейся в пекло событий.
— Но предупредите, что захваченные металлы сдаются в казну. Ожерелья из камня и резного дерева, шали, разные глупости, которые носят здесь и мужчины и женщины… пусть берут.
— Мои «синие жакеты» не позволят себе ничего подобного! — вспыхнув в цвет красноты своих посмуглевших сапог, воскликнул Роберт Пиль и поднялся с кресла.
Он и его люди шли на смерть. Им приказывали сражаться, но никто не вправе пытаться изменять нравственные устои.
— Я не могу заставить своих людей грабить!
Роберт Пиль на прощание полагал необходимым дать щелчок по носу губернатору Индии. Штык — не его чиновничье дело.
Синяя морская бригада в куртках выстроилась во дворе резиденции.
С балкона дворца сэр Джон сказал: «Вы отправляетесь на освобождение форта Лукноу. Там небольшой гарнизон из двухсот солдат едва держится из последних сил. Форт окружен восставшими. Помните, триста наших детей и женщин будут растерзаны, если форт падет. Все европейцы будут вырезаны беспощадно, замучены, если попадут в руки мятежников. Так было в Дели».
Под марш военного оркестра морская бригада зашагала к пристани на посадку на плоскодонные речные суда.
Пыль, пыль, пыль…
С неизменной палкой в руке Роберт Пиль, в белом шлеме с кисеей, ниспадающей на плечи, едет верхом на арабском скакуне. Он снял с парохода «Шанон» большую часть многочисленной команды. Почти всех рядовых, баковых комендоров, квартирмейстеров, матросов первой статьи, так называемых «able bodies», и низших— «ordinaries», и «капитанов над мачтами», и плотницких помощников, и кузнецов, и даже юнг. Всех, кто носит причудливые и многообразные наименования, какие только существуют у людей английского экипажа корабля, чтобы поддерживать в них гордость и рвение к службе, и честь непростоты их должностей. Теперь все они в одном ряду. Все с ружьями и наточенными ножами, в шлемах, маршируют на речные причалы. Пиль быстро, как в панике, выгреб их со всех кораблей, как и со своего парохода. На судах остались поредевшие машинные команды, штурмана со своими помощниками и некоторое число матросов для охраны.
«Он ли это, нежный умный юноша, с таким упоением внимавший докладу Джеймса, тогда еще не графа Элгина, а Брюса, о великом Мильтоне. А Гладстон тогда еще воскликнул, поднявшись со скамейки из рядов: „Я впервые слышу, что Мильтон писал стихи!“…»
«Мой оксфордский единомышленник, — вспоминал Элгин, — либерал и гуманист…»
А наши мальчики шагали быстро, сознавая, что по приказанию правительства послужат справедливости, уверенные в своей правоте. Тут уж они разделают мятежников, а заодно и всех, кто попадет под руку. Под горячую руку чего не случится!
Да, в доме Каннинга со слугами обращаются хуже, чем с собаками. Собаку, подсвистывая, подзовут, приласкают. Со слугой обращаются здесь как с механизмом.
Английский ребенок ест и пьет из рук индуски, которая привыкает к нему как к своему. Его холят, ему стелют, обмахивают веером, чтобы не потел, его растят и охраняют. Индусы ведут губернаторскую канцелярию. В их ведении хозяйство и бухгалтерия.
Как ломает себе голову англичанин, начальник гарнизона или форта, или комендант крепости, как его кидает в жар, когда надо сдавать финансовый отчет. Он расстегивается или остается в нижней рубашке.
На помощь призывается неизменный бухгалтер, пожилой индус в очках. Они вместе берутся за счета и счеты.
По всей стране индусы служат во всех ведомствах и знают дело лучше, чем стоящие над ними европейцы. А клерки-англичане томятся от жары и скуки, выговаривают у владельцев и директоров компаний право с 12 часов дня и до конца работы выпить два стакана алкоголя в смеси со льдом и соком.
…Получив сведения о предстоящем возвращении морской бригады, сэр Джеймс решил, что может обернуться лицом к Небесной Империи. Глупостями и жестокостями местной бюрократии он сыт по горло.
Что же будет делать он сам в Китае? Индия — лоскутная страна. Китай — един. Индия — колония. По всей стране наши форты и отделения торговых компаний, всюду наши чиновники и меняльные конторы. Китай независим. К нему с трудом удается подступиться. Многие обжигали руки. Это страна, правители которой представляют себя преувеличенно могущественными. Дальше установленных барьеров китайцы не пускают европейцев, торг ведут охотно, со сноровкой, нарасхват берут опиум, а нас укоряют в жадных спекуляциях «иностранной грязью»[25].
В дворцовом зале на приеме у губернатора разъяренные коммерсанты с воплями кидаются к Каннингу, требуя еще более ужасных мер против мятежников, издевательств и пыток над захваченными убийцами. И физических, и моральных. Каннинг сочувственно молчит. Он ожесточается, но обнаружить этого не желал бы.
«Высшие чиновники при мне издевались над приговоренными к казни», — написал жене Элгин. Он имел в виду своего оксфордского друга.
…Опять Каннинг орет на приговоренных, плюет им в лицо, бьет стеком, рвет их одежду. Он в бешенстве. Перед его глазами, как он сказал потом, стоят картины растерзанных.
— Их нельзя жалеть, и нечего испытывать угрызений совести. Террор веками существовал здесь и доведен до совершенства. Резня происходила непрерывно. Обычаи потрафляют кровожадности… Начало восстанию сипаев положил наш новый закон, которым запрещалось убивать девочек в семьях. Все возмутились. Многим родителям дети становятся помехой, они спокойно убивают их, если не могут прокормить или продать. Это было здесь веками, и нечего винить британских колонизаторов! Мы легко рассуждаем в Оксфорде об эксплуатации человека человеком и равенстве всех людей от рождения. Тут все выглядит по-другому. Но если когда-нибудь мы уйдем из Индии, тут начнется невиданная резня, война всех со всеми, забушуют вспышки фанатизма. Вражда сект. Из жадности к деньгам европейцы сами дадут оружье в руки религиозных фанатиков и этим проклянут Индию на века. Миссионеры и просветители еще чему-то пытаются учить и наставлять.
…На большую волну корабль подымается довольно долго и медленно, вздрагивая от сильных ударов побочных волн в борта. Во время этого восхождения на водяной Монблан невольно являются опасения, каким бы крепким характером ни обладал путешественник.
Волна уже закрыла пароход своей тенью…
При взятии Лукноу отличилась морская бригада, а также полк бенгальцев. На пароходе вместе с Элгином идет в Сингапур и там останется генерал со штабом, присланный из Европы. При расположении к приятному обществу сэр Джеймс, в положенные часы, в одиночестве на палубе. Романтическое название «Владычицы морей» нужно политикам так же, как китайскому богдыхану титул Сына Неба, но нигде, как в море, не чувствуется, что еще бессилен человек со всеми его большими претензиями.
Владычица морей и с собой иногда не в силах совладать. Наша сила в том, что мы смеем сказать об этом. В чем не посмеет признаться себе Сын Неба. Мы обязаны принудить его к такому признанию, отучить от чрезмерных амбиций. Представить его перед его же народом во всем его ничтожестве.
Быть Владычицей морей? Кому могла прийти такая мысль в голову? Человек не может стать владыкой хотя бы одной вот такой волны, какая сейчас подымет на себя пароход, возвращающийся из Индии. Уж закипели фонтаны гребня, засияло тропическое солнце, загораются радуги на палубе и вокруг ходят радужные столбы водяной пыли.
Элгин помнил, как в крепостном дворе Каннинг кричал на обреченных. От своего однокашника по колледжу он получил наглядный урок колониального управления. Каннинг добросовестно изучал верования и обычаи страны и поэтому подобрал способ наказания, который ужасал население.
Утром море стихло. Матросы моются у длинных желобов-умывальников. Похоже, что эта веселая, ободренная победой молодежь, с лихвой отплатившая за убитых и замученных в плену европейцев и за своих погибших товарищей по экипажу, отмывает и тело, и душу от крови и тяжкой памяти.
Сэр Джеймс ходит по палубе, иногда заглядывает на бак. Это всем привычно. Матросы собираются кучками, обмениваются не только впечатлениями, но и безделушками.
— Что это такое? — не удержался Элгин.
— Да, ваше превосходительство, это индийская резьба по слоновой кости. Пришлось поднять ее в саду разграбленного дома под Лукноу.
— А посмотрите, сэр, что я нашел в траве, — обратился к послу рыжий матрос первой статьи, босой, с благородной выправкой и чистыми глазами.
— Сейчас по всей Индии валяется такая масса драгоценностей… — раздается чей-то голос сбоку.
Насмешка уловлена, но никто не подает вида.
— Да, сэр, в Индии каждый носит на себе какие-нибудь драгоценности. Идет голодный, еле живой, голый почти, а в каком-нибудь браслете, как женщина… так принято… Сейчас, когда такая масса людей погибла и все жилища разграблены, глупо было бы не спасти то, что валяется под ногами.
— Что само идет в руки, — решительно заявил заслуженный боцман с медалью и нашивками.
Элгин понимал, что все эти моряки отстаивают свои профессиональные права. На войне им ежеминутно грозит гибель в бою и они не желают, чтобы офицеры им что-либо запрещали.
— Мятежники разграбили богатый замок, сэр, убили владельца. При нашем приближении, когда мы начали стрелять, они хлынули вон, выбрасывая из карманов награбленные алмазы и золото. Как было приказано, мы брали монеты, также изделия из драгоценных металлов и все это сдавали.
Сэр Джеймс теперь склонен полагать, что «синие жакеты» владеют чутьем и политическим тактом почти как корреспонденты газет.
Перед отвалом парохода из Калькутты недосчитались нескольких человек команды. Они приплелись, когда отдана была команда закатывать трап. Трое матросов. Одного, пьяного в стельку, как всегда тащили волоком по земле. Так приволокли когда-то их товарища перед отвалом из Гонконга. Того Роберт Пиль приказал наказать. На этот раз капитан велел всех троих свести на палубу. Их не наказывали. С тех пор как ушли из Гонконга, обстоятельства переменились. Много воды утекло. Победителей не наказывают. Видимо, военные укрепляют дисциплину перед боями, наводят страх перед войной. А сейчас Пиль посмотрел сквозь пальцы?
Элгин замечал, что на пароходе матросы смотрят на него соловыми глазами. Но не от хмеля; кажется, посол им чем-то мешает. Может, экипаж хотел бы почувствовать себя посвободней, и он тут ни к чему, хотя все они, конечно, обязаны испытывать величайшую гордость, что на корабле идет посол королевы.
Элгину кажется, что он мозолит людям глаза. Он ушел в кают-компанию, не желая больше ходить в одиночестве. Но что за странность, и офицеры смотрят на него такими же глазами, словно посол мешает всем. Неужели они все одинаково хотят какой-то передышки? Ведь они рисковали жизнью, были в боях, остались живы и здоровы.
Но в таком случае посол тоже рисковал жизнью, и он тоже желал бы отдохнуть. И он совершит это, по-своему, но не на корабле, где будут пьяны матросы и одинаково с ними — офицеры, а с блеском, изобретательностью, к радости и пользе многочисленного общества. Он также желал бы некоторого разгула. Это естественное намерение, но его спутникам пока придется воздержаться.
Элгину не до примера трех пьяных, которых капитан не наказывал. Это означает, что победителей не лупят. Но довольно воспоминаний о Каннинге. Индия — не мое дело. Довольно с меня! У сэра Джеймса свои заботы. Перед ним Гонконг, колония, китайцы и сам Китай.
— Stand by to let go the anchor![26] — раздалась команда капитана.
Над горами острова перед кораблем возвышалась сахарная голова пика Виктория. Этажи особняков террасами в аркадах подымались по склонам гор, начинаясь от подножья над самым берегом пролива у воды, в сопки и к вершине пика, создавая впечатление воздушного города со зданиями необыкновенной высоты. Красные, зеленые и белые этажи держали друг друга множеством колонн, увитых зеленью, с зелеными коврами вьющихся цветников над террасами. Они лишь с фасада так легки и веселы, что кажутся с моря легкомысленными. На самом деле все это дома-крепости, сложенные на века из огромных кубов камня, выпиленных из гонконгских скал старательными китайцами.
Грянули залпы генерального салюта крепости и кораблей. Опять, как в торжественные дни или в ознаменование побед, Гонконг грохотал, выражая свой восторг прибытием посла королевы из Индии. Разноцветные воздушные особняки над водой и на горах, похожие на гигантские нарядные беседки, закурились белыми клубами. Это личные салюты чести. От подножий гор, из садов, огражденных каменными стенами, и из дворов палили коллекции пушек, предназначенных для защиты собственности и составлявших предмет гордости дожей британской коммерции.
Капитан обратил внимание посла, что в то время, как весь военный и коммерческий флот под флагами всех стран салютует прибытию парохода, на другой стороне пролива, на материковом берегу, совсем близко от Гонконга, четыре пушки низкого белого форта молчали, как в рот воды набрав.
— Эти пушки всегда молчат, — презрительно показывая большим пальцем за спину, грубо сказал капитан, уже занятый своим делом.
— Почему же? — рассеянно спросил Элгин.
— Это китайские пушки. Они ждут более удобного случая, хотя их ядра не долетят через пролив. До сих пор мы терпим этот форт…
К борту парохода шел паровой плашкоут с представителями городских властей в цилиндрах и с нарядной стражей в пробковых шлемах, в белых гетрах и со сверкающим оружьем.
На вельботе подошел адмирал Майкл Сеймур. Прибыл также командующий сухопутными войсками.
Сэр Джеймс Элгин с большим радушьем, но очень кратко и сдержанно выслушивал прибывших. Губернатор колонии Джон Боуринг, как оказалось, находится в отсутствии. Он отбыл в Японию и в очень скором времени должен возвратиться. За те два месяца, которые Элгин провел в плаваниях в Индию и обратно, на его имя из Лондона прибыли почты. Пакет от премьер-министра Пальмерстона. Письма из дому. Конверты с деловыми бумагами и с разными, как вероятно, инструкциями. Все это очень опаздывает, конечно, сказывается отсталость колонии, отсутствие телеграфа. Самые быстроходные пакетботы не восполняют этого изъяна. Теперь за дело берутся тузы коммерции. У них есть прекрасные инженеры, которым они верят. Многие из этих коммерсантов сами обладают знаниями инженеров, в то же время торгуют опиумом. Поговаривают о прокладке кабелей через проливы. Американцы предлагают проложить по дну океана к Новому Свету, но Джон Булль вряд ли согласится. Для прокладки телеграфа в Европу нужны новые договоры с азиатскими державами или соглашение с Россией.
Посла прибыла поздравить с благополучным возвращением депутация коммерческого общества. Также представители клуба «Наций, спасающих Китай».
Посла старались не утомлять. Распрощавшись с почтительными визитерами, сэр Джеймс выслушал генерала. В прошлый приезд Элгина из оставшихся пехотинцев 59-го полка сто пятьдесят находились в госпитале. Примерно половина выздоровела, остальные еще больны. Были смертные случаи.
Генерал покидает Гонконг. Он получил новое назначение и отбывает в Индию. Его штаб-квартира на берегу будет отведена под резиденцию Элгина.
После отъезда генерала посол пригласил сэра Майкла к ланчу.
— В Гонконге отвратительный климат! — заметил адмирал Сеймур.
— Самый плохой из всех тропических климатов, — подтвердил дипломатический секретарь посольства Лоуренс Олифант.
Известно, что Элгин намеревался идти на север, в залив Печили, откуда недалеко до Пекина. Появление там флота союзников могло побудить к уступкам пекинское правительство. Старые, затяжные тяжбы и конфликты с кантонскими мандаринами могут не дать результатов, к которым стремилась Англия в Китае. Кантонский губернатор, он же имперский уполномоченный Е Минь Жень, стоял на пути интересов «Наций, спасающих Китай» как скала. Ее придется снести, как при прокладке железной дороги.
В инструкциях Пальмерстона те же остережения; не следует действовать в направлении Пекина. Для этого нет сил. Они еще в Индии. Или на пути оттуда. Первый решительный удар придется наносить по Кантону. И все прочее. Словом, в этом году похода на север не будет.
Пока посол был в Индии, адмирал Сеймур не сидел без дела. Дельта Кантонской реки это целый мир, своеобразная страна. На островах плодородные равнины, поля пшеницы, маиса, гаоляна, сады и бахчи, рыбалки, промыслы жемчуга, деревни, городки и процветающая торговля, какая существует только в Китае. Горы на островах покрыты прекрасным лесом.
Военные действия в этой местности весьма затруднительны. При всей добросовестности наших офицеров, мы до сих пор не смогли описать всех рукавов, проток, извилин Кантонской реки. Водные лабиринты кишмя кишат пиратами и джонками кантонских мандаринов. Часто появлялись суда общества Триада и Тайпин-Вана. Все нападали друг на друга, и побежденные команды вырезались. Были нападения на европейские суда.
Адмирал Сеймур решил блокировать все выходы из Кантонской реки в море, что он и осуществил. Этот мамонтов труд выполнен за месяцы, которые Элгин пробыл в Индии.
— Правительственный флот нами заперт?
— Да, сэр. Большая часть флота Е уничтожена в сражениях у городка Фушаня. Нами заняты некоторые форты, построенные китайцами в разные времена; многие на средства населения, чтобы защищаться от пиратов, а также властями, чтобы закрывать иностранцам подступы с моря к Кантону…
— Наша блокада протянулась довольно далеко. Нами занят форт Макао, на большом и плоском острове Хонан, на высоком холме. Со смотровой башни форта, через весь остров в полях и фермах, виден город Кантон. Форты на Жемчужной оставлены в руках кантонских властей. Некоторые хорошо вооружены и представляют собой крепости, в которых есть современные пушки. Взятие их потребовало бы усилий. Кроме того, как я осмеливался предполагать, вашему превосходительству может оказаться приемлемым оставить Кантону часть его военных сооружений, с тем чтобы потом все это отнимать постепенно, оказывая при надобности давление на кантонское правительство, двигаясь от форта к форту. Ниже оставшихся у китайцев укреплений движение по реке нами обрезано.
Элгину не все это нравилось по многим причинам. Бьет ли блокада по нашим интересам? Об этом придется говорить еще не раз и подробно. Элгин полагал за правило вникнуть в дело, прежде чем приступать к обсуждению и произнести свое решение. Но молчание знак согласия, и нелепо отвергать политику адмирала и находить не совсем верными его действия, когда предстоит совместная подготовка к войне. Элгин полагал, что впредь будет держать знаменитого морского волка на некотором от себя расстоянии. Ему придется исполнять решения посла. Вид полного согласия с ним сохраняется. Его советы могут быть полезны. Никакой отмены блокады не предполагается.
— Все же джонки Е имеют возможность пробираться в море по обходному естественному каналу между Кантоном и португальской колонией Макао.
Майкл Сеймур в минувшую войну ранен под Кронштадтом, при взрыве мины он потерял глаз. С тех пор носит черную повязку, от которой длинное незагорающее лицо его кажется еще белей, а седина почти незаметна в белокурых волосах. Здоровый глаз его посмотрел пристально и напряженно на развернутую по столу карту.
Сеймур показал путь, по которому, мимо форта Макао, корабли могут беспрепятственно ходить по длинной изогнутой протоке Макао между Кантоном и старинной католической колонией на крохотном полуострове, на южном побережье залива Пасть Тигра, в который массой устьев выбрасывает воды своих проток и рукавов Кантонская река.
— Мы не вправе закрыть этот проход. В Макао с ослаблением португальского владычества образовался значительный центр американской торговли… Но флот Е, чувствуя свое бессилие и зная, что мы наблюдаем за движением, избегает и этого хода…
Сеймур сказал, что капитан Смит, имеющий резиденцию на берегу в Гонконге, через свою многочисленную агентуру ведет наблюдение за каждым шагом Е в Кантоне. У Смита свои люди в ямыне губернатора.
— Когда Смит доставил мне сообщение о том, что Е выпускает прокламацию, в которой за голову каждого убитого англичанина обещает платить сто пятьдесят мексиканских долларов, я принял это к сведению, предполагая, что это может оказаться преувеличением или очередной мандаринской болтовней. Но через несколько дней я еще раз получил подтверждение, что Смит представляет только проверенные сведения. На одной из потопленных нами мандаринских джонок была взята именно такая прокламация. Эта джонка шла под видом купца, а наш капитан сел на мель, он усадил свою канонерку так, что не мог сняться. И с досады влепил несколько снарядов в проходившую мимо джонку. В таких случаях «синие жакеты» успевают забрать все, что может пригодиться, прежде чем джонка пойдет ко дну. Там-то и оказалось доказательство коварства Е. Наш «государственный секретарь по Китаю», как мы называем здесь нашего лучшего знатока китайского языка мистера Вейда, сделал перевод. Текст оказался одинаковым с переводом Смита.
За ланчем поговорили о политике американцев в Китае.
Адмирал на вельботе отправился к себе.
«Погода переменилась, и мы находимся, как на другой планете» — записал в своем дневнике Джеймс Элгин.
Посол съехал на берег. Джон Боуринг в Японии. Он, как и Сеймур, сторонник занятия Приморья, Сахалина и японского острова Хоккайдо. Адмирал не поминал сегодня про свои имперские аппетиты и жажду славы. Он повторил то, что послу приходилось уже слышать еще в Англии. Севернее Китая есть территория с прекрасной растительностью, береговая линия которой изрезана множеством удобных бухт. Все это в мягком климате. Пейзажи напоминают южную Европу.
Известно, что Сеймур со своей эскадрой нанес на карту побережья той страны. Он сторонник постройки нового второго Гонконга и основания колонии в более удобном для европейцев климате. Сеймур стремится к берегам, которые описывал. Боуринг желает занять северный остров Японии, чтобы включить эту страну в круг наших интересов. У них есть карта с желтой линией, от одной из гаваней Приморья, которая названа именем адмирала Сеймура. Эта линия проходит через юг Сахалина на север Японии и означает пределы влияния России. Сеймур хочет блокировать Сибирь, как он блокировал Кантонскую реку. А на Амуре можно приобрести остров, когда будет получено право плавания по рекам.
Для Элгина это означало бы возникновение новых противоречий. Он не проявляет интереса к территориям северней Кореи. Во всяком деле надо знать меру. Элгин не питал никаких симпатий и никаких иллюзий в отношении России, но полагал бессмысленными какие бы то ни было действия, которые могут втянуть Соединенное Королевство в новый конфликт.
О продолжении китайской кампании и о подготовке к ней предстоят обмены мнениями с Боурингом.
Пройдя с пристани на Куин Роуд, сэр Джеймс рекомендовал двум сопровождавшим его офицерам совершить прогулку на окраину Гонконга. Минуя живописные зловонные китайские трущобы, можно пройти горной тропинкой дальше, в цветущее ущелье среди скал, где бежит ручей. Элгин намерен остаться в одиночестве. Офицеры пошли в направлении, указанном послом.
Сэр Джеймс никогда не был горячим верующим и частым посетителем церковных служб. Но по возвращении из тяжелого путешествия он чувствовал потребность помолиться в одиночестве и принести благодарность Господу за благополучный исход.
На невысоких скалах был разбит обширный парк из пышно разросшихся деревьев, которые свезены сюда из всех стран Азии. Искусные садовники, художники своего дела, не только выращивали деревья здесь. Сюда привозили взрослые экземпляры на кораблях. Бережливые руки китайцев тщательно оберегали самые мельчайшие корни, с тем чтобы не поранить их, чтобы дерево зажило новой жизнью на новой земле. Тихие солнечные аллеи в песке и вымощенная плитами камня просторная площадка сейчас пустынны.
В церкви службы не было, но шла спевка хора, и в огромных хрустальных люстрах необычайно ярко в этот солнечный день горели многочисленные свечи. Как бы выражалось сознание торжества, величия, праздничности. За узкими витражами окон, в этот день солнца и света, темен был тропический парк с черными японскими кипарисниками, разросшимися до громадных размеров. Эти деревья как нельзя лучше подходили к стрельчатым высоким аркам и окнам церкви и стоявшему поблизости от нее великолепному дворцу гонконгского епископа англиканской церкви. В острых вершинах кипарисников был тот же дух готики, что и в церковной архитектуре.
В этом сиянии света и при торжественном пении и звуках фисгармонии, окруженный сияющей красотой, посол скромно помолился в одиночестве. Тут чувствуешь себя как дома, в этом гонконгском Вестминстерском соборе.
Служащие несколько раз тихо проходили мимо него, чуть заметно почтительно кланяясь. Элгин в задумчивости не смотрел на них. Пел прекрасный хор из молодых женских и мужских голосов. Джеймс не замечал и не догадывался, что его узнали и что его присутствие возвышало чувства и необычайно возбуждало поющих, придавая и красоты, и силы их голосам.
В сиянии свечей и хрусталя душа Джеймса озарялась чистым светом, которого так давно ему не хватало среди войн, кровавых событий и тяжкого гнета дел. Он чувствовал себя как в детстве, прощенным и утешенным, облегченным в своих огорчениях.
При свете солнца горели свечи во множестве хрустальных люстр, церковь праздновала прибытие посла королевы и молилась, благодаря за его благополучное плавание в Гонконг… Всех тронуло одиночество, в котором молился посол, видно было признание им своей скромной доли в общих рядах и его раскаяние, так редко заметное в протестантах.
Элгин не посылал предупредить епископа, что придет помолиться. Выйдя из церкви в сад, Джеймс сам пошел к его святейшеству во дворец. Кажется, и служители церкви и хористы не дали знать, что посол в церкви, никто не мог предполагать, что о приходе посла неизвестно.
В готическом портике гонконгского Вестминстера, в самом конце аллеи из черных кипарисников, под тучей проступивших за ним лавровишневых гигантов, появился на крыльце сам епископ. Его сопровождали четверо совсем молодых барышень, хорошеньких и необычайно приятных собой, что особенно ярко отзывается в душе того, кто долгие месяцы был в море.
Девицы почтительно, но оживленно прощались с Его преосвященством, делая чуть заметные скромные приседания. Епископ Высокой Церкви благословил их. Они спустились по мраморным ступеням. Элгин заметил, как он все и везде замечал и улавливал, что взор епископа пробежал с головы до ног по одной из уходящих посетительниц, которая не могла не обращать на себя внимания. При всей скромности и сдержанности, она выдавалась из четырех барышень как бы энергией движений. Элгин узнал ее. Это была Энн, юная дочь губернатора Боуринга, знакомая ему, уже известная деятельница колонии, просветительница, педагог и автор статей о китайской нравственности в журналах метрополии.
Энн узнала сэра Джеймса. Не узнать было бы невозможно. Все его узнали, и сам епископ почтительно пошел навстречу. Элгин заметил, что Энн некоторое время задержала на нем свой взгляд и ее лицо выразило оттенок недоброты. Она явно испугалась его. Это было вдруг и вопреки чувству сэра Джеймса. В этом тщательно закрытом шелками мягком и нежном существе так и угадывались почти мускульная экспрессия и энергия, как у «синего жакета», это дар, перст божий, предопределение к бурной деятельности, какая-то самоуверенная воодушевленность.
Только в этот миг Джеймс подумал, что свечи горели ярко средь бела дня из-за того, что в гавани бросил якорь посол королевы.
Все четверо барышень в соломенных шляпках и в костюмах самого модного европейского покроя, сочетающегося с необычайной колониальной легкостью и прозрачностью тканей из шелка и хлопка, цвета китайских полутонов, какие обычно носят в этом климате. С соблюдением всех скромностей и условностей великой эры. Но Энн выделялась. Чем? Почему? Джеймс не мог бы ответить, он этого не понимал, как он иногда ничего не понимал, не видел того, что очевидно каждому. Но он чувствовал ее вызов, словно она ему ровня.
Восхищаясь послом королевы, ее избранником, юные англичанки отвесили поклоны, делая глубокие светские приседания, совсем не такие благочестивые намеки на книксены, которые ради приличия обращены были при прощании к епископу.
Епископ рослый, когда-то, видимо, белокурый человек, стройный и осанистый, похож на моряка в большом чине, зажившегося на берегу и распустившего брюхо. Он с заметной лысиной и загорелым широким лицом. Посол поклонился, как простой прихожанин. Епископ погасил смущение, адмиральское лицо его смягчилось. Джеймсу вспомнился сильный взгляд епископа, которым он проводил Энн Боуринг. Она обращала на себя всеобщее внимание, в этом какая-то загадка, но нельзя определить, в чем же ее тайный шик.
Его преосвященство пригласил посла в свои покои. В гостиной, на светлом сафьяне кожаного дивана, свет из витражного окна так серебрился, словно крупные серебряные монеты сыплются туда или пересыпаются с руки на руку.
Епископ разговорился, как светский человек. Он знал в колонии все. Он многое знал и про европейцев, и про китайцев. Про тайпинов он имел больше сведений, чем кто-либо другой. Он ждет на днях миссионера из столицы повстанцев.
Его церковь не знает исповеди, как у католиков. Но епископ всегда наблюдатель. Для наблюдательного человека не нужны исповеди прихожан. Епископ оказался наилучшим справочником для посла королевы. Души и настроения многих людей всех цветов кожи ему известны так же хорошо, как торговые и денежные обороты в колонии, как подноготная магнатов коммерции и чиновников, как намерения китайских тузов и междоусобные распри кантонских мандаринов, их разногласия во всем множестве оттенков, как и оценка и значение наемного труда китайских кули во всем мире, которые становятся ходовым товаром, средством небывалого обогащения предпринимателей во многих странах.
После ужина с изысканными винами сэр Джеймс в сопровождении офицеров, прибывших за ним к назначенному часу, простился с епископом у каменной лестницы, ведущей со скал, на которых разбит был парк и стоял стрельчатой башней гонконгский Вестминстер. Элгин очутился на Куин Роуд, а потом на набережной, где его ждала шлюпка с экипажем.
Гребцы налегли на весла, и посол помчался в свою плавучую резиденцию. Корабли, мимо которых он проходил, приветствовали посла гудками и восторженными дружными криками команд.
Элгин почувствовал себя как на параде, экипажи кораблей были выстроены у бортов, неслись крики «Хура!» «синих жакетов» и офицеров. Многие были недавними товарищами и спутниками сэра Джеймса в индийском походе.
Джеймс время от времени вспоминал странный, чуть испуганный взгляд, брошенный на него на песчаной аллее у епископского дворца дочерью губернатора. Она человек будущего. Она независима и преисполнена деятельности. Все это так, но она взглянула с таким пылким испугом, что Джеймс задет, тронут. В нем пробуждался инстинкт преследования.
Like a beautiful woman with bad temper Hong-Kong claimed our admirations while it repelled our advances.
В Гонконге непривычная тишина. Истомляющая жара. Каждый здесь знает, что означает этот мертвый штиль и зловещая тишина, которая давит и приглушает все живое и даже легкую работу делает изнуряющей. Барометр падал. Иногда рябилась вода в проливе. К вечеру стал набегать жаркий ветер, посвистывая в снастях. Нашла тьма, быстро, как всегда в тропиках, как в театре при окончании представления, когда гасятся газовые рожки.
Пароход посла стоял в двух милях от Виктории у северо-восточного входа в пролив, служившего бухтой. Капитан Пиль ходил с бамбуковой палкой. В такую погоду у стойкого капитана сдают нервы, и он своей рукой угощает людей, воспитывает рукой, как выражается одна из дам, изображенных в романе Диккенса. Босые матросы в парусиновых рубахах или голые до пояса, мальчишки и сухопарые старики наглухо задраивали порты, люки и иллюминаторы, трясли и проверяли втугую вытянутые ванты и шкоты, цепными канатами и тросами крепили артиллерийские орудия и привязывали все, что наверху, в каютах, в жилых палубах и в машинном отделении, что могло упасть или подвинуться. «Иоу ё хоу», — раздавалось в палубах.
Сэр Джеймс проводил на берег своего брата Фредерика Брюса и секретаря Лоуренса Олифанта.
— Да, ужасный климат, — сказал Элгин.
Олифант ответил своей летучей фразой:
— Гонконг так красив, так прекрасен и так огорчает.
Олифант и Брюс отправлялись к губернатору Гонконга, к Джону Боурингу, который прибыл из Японии. Элгин остался на корабле из многих соображений. Он совершал обычную вечернюю прогулку по палубе, останавливался у борта и глядел на проплывающие в жаркой тьме огни. Пароходы и парусные корабли спешили вон из гавани, проходя мимо стоящих на якоре военных судов, давая гудки и ударяя в рынды.
Отношения сэра Джеймса с сэром Джоном вполне корректные. Но слишком часто встречаться не следует. Если бы Элгин опять поехал в город, это дало бы повод для разговоров, стало бы событием, которому придавалось бы значение как в европейском, так и в китайском обществах.
Брюс и Олифант облечены полномочиями и при случае в силах договориться по любому делу. Но их визит имеет оттенок личной встречи. Даже если они пробудут из-за тяжелой погоды дольше обычного, это не вызовет беспокойства.
Сэр Джеймс предпочитает побыть в одиночестве и сохранять свои намерения. Как только в Гонконг соберется флот и возвратятся из Индии экспедиционные войска, а также прибудут новые затребованные подкрепления, сэр Джеймс намерен начать действовать. Дипломатическую переписку с маршалом Е он будет подкреплять движением флота в Кантонскую реку. Войска будут высаживаться, а корабли пойдут по протокам и руслам реки от форта к форту по направлению к Кантону, усиливая давление на Е и его мандаринов, а через них — на Пекин и богдыхана. Тем временем изучать все, что может понадобиться для начала военных действий с полной силой, которые будут обрушены на Китай, если оттуда не пришлют согласия на уступки.
Войска еще не собраны. Приходится действовать осторожно, еще бывают мелкие стычки на суше или столкновения на воде. Сведения о китайских силах собирает капитан Смит. Через наших купцов, через компрадоров, через пиратов, а также используя многочисленных китайских шпионов. Это особая сфера деятельности военной администрации в такой колонии, как Гонконг.
А корабли все идут из бухты. Желая обезопаситься, опытные морские волки предпочитали встретить ураган в открытом море. Ветер становился сильнее и хлопал, духота еще не отступала. Матросы переодевались в непромокаемую одежду. Хлынул ливень. Ветер заревел в поднятых волнах, ураган обрушился внезапно, словно упала с неба масса воды как кусок океана. Ливень как сплошной водопад, все вокруг было в согретой воде, и некоторые матросы ходили в пару почти голые, как в бане. Ветер еще крепчал. Полосой прошла прохлада, показавшаяся морозом. Над Гонконгом бушевал тайфун.
Опять, как и в Бенгальском заливе, над головой сэра Джеймса палуба грохотала, словно толпы тащили по ней туда и обратно быков и носорогов, тяжелейшие туши мамонтов, или полиция разгоняла манифестантов и разрушала баррикады, или начиналось светопреставление.
Неудобно, даже весьма, когда над каютой так шумят. Слышатся крики в рупор. Элгин уже знал наизусть эти команды. Он живет на корабле как у себя дома, предпочитая оставаться в загадочном одиночестве.
— Ease her… Fasten… Stop her!.. [28] — ревели в трубу.
«И все это означает операцию, подобную сну», — размышлял в качающейся койке сэр Джеймс, чувствуя крепкие удары волн, наносимые с такой силой, как будто китайский кулак пытался пробить обшивку, отделяющую щеку посла от океана. Элгин находится в отдельной каюте, и тут можно спать. Но ему не легче от этого. Сейчас лучше быть наверху со всеми вместе. Но он не намерен подниматься раньше времени, мешать капитану и обнаружить озабоченность.
Сэр Джеймс предпочитал бы встречаться с обществом и задавать приемы на своем корабле, а не ездить для этого на берег. Если корабль уцелеет после урагана, то он намерен совершить на нем увеселительную прогулку, пригласив своих гонконгских знакомых и друзей во главе с губернатором. Ни одна из леди Гонконга не уклонится принять приглашение на бал на корабле. Как и их мужья. Сэр Джеймс предчувствует, как при виде элегантных англичанок и американок колонии у себя в гостях он не сможет не испытать тайного и сильного волнения. Здесь он лицо, облеченное высокими полномочиями, посол, его репутация и престиж превыше всего. Но ничто человеческое ему не чуждо. Бывалые люди этих морей поймут его. В ожидании возвращения войск из Индии еще нельзя заняться подготовкой дуэли с вице-королем Кантона, второй персоной в Китайской империи. Как появится на балу Энн? Бал для всей колонии. Но с Энн в памяти, как заданное число при решениях математика.
Какой ужасный нездоровый климат. Где взять более удобную для европейца территорию, куда можно было бы перенести административный центр колонии? Может быть, Сеймур и Боуринг правы? Тут ливни, ураганы или адская жара. Термометр в жаркие месяцы доходит до девяноста и даже ста[29] градусов, постоянная духота. После ураганов и прохлады опять мокрый и влажный жар при сухом вечернем небе, при сжигающем солнце, когда вымытая утром палуба не просыхает до вечера. И это при синем безмятежном небе без облака. И так целыми неделями. Где найти другое место, куда можно перенести центр торговли с Китаем? Нет, мы обречены, прокляты за собственную жадность, прикованы к скалам острова Гонконга, с его непрекращающимися эпидемиями: тифом, холерой, дизентерией и тропической лихорадкой. Что бы ни замышлял адмирал Майкл Сеймур, но мы не уйдем, из-за того что тут рядом рынок Китая, его многолюдные провинции. Весь жир Китая здесь. И отсюда нам не уйти. После богословских кафедр и докладов о современной философии, о гуманности новой эпохи, об устройстве общества, о Мильтоне или Платоне, из мирового центра умственной жизни и цивилизации, после выступления на митингах избирателей или с парламентской трибуны…
Конечно, все происходящее здесь можно принять как испытание на выдержку, спорт. Но попробуйте сами, почувствуйте когда-нибудь, что это за спорт. Попадите в Гонконг.
В этом году, как оказывается, мы получили жестокий урок от китайцев в битве с их джонками в Водном Лабиринте. Мы убеждены, что одержали победу. Мы уничтожили их джонки. Китайцы убеждены, что одержали победу они; мы еле убрались после своей победы. Урок: не соваться в Китай, не имея достаточно сил. В парламенте об этом не знают. Китайская стратегия учит: войну надо начинать, когда врага можно раздавить так же легко, как яйцо. Научимся же и мы, хотя вряд ли когда-нибудь Китай будет раздавлен как яйцо. Но превосходство сил перед вступлением в конфликт и ясное представление о возможном сопротивлении у нас должно быть обязательно.
Ах, эта бессонница!
В половине шестого утра сэр Джеймс встал, как всегда с некоторой помощью англичанина-камердинера, услужливого валлийца маленького роста; он никогда не пользовался услугами цветных и не приближал их. Привел себя в порядок, надел клеенчатый плащ и зюйдвестку и опять приказал открыть светлый люк и мгновенно выпрыгнул, схватившись за леер.
Подобный рев ветра в волнах и снастях невозможно представить, не услышав своими ушами и не увидев, что происходит. Это сплошной гудок фабричных труб Манчестера и Бирменгема, извещающих о пожарной тревоге. Трудно поверить, что в проливе, который служит бухтой Гонконга, где никогда силы природы не могли развести порядочного волнения, бушует как в океане. Лицо Роберта Пиля где-то глубоко в капюшоне, как в пещере или бойнице, видны лишь небольшие усы в цвет потокам, льющимся по клеенчатому плащу. У штурвала двое рулевых, штурман и старший офицер. До сих пор водяная метель не колебала глубин, но теперь она подняла горы воды. Если в Бенгальском заливе с его ужасными бурями огромная волна поднимается постепенно и неприятен лишь удар ее гребня, то здесь, в узком проливе, водяные горы бушуют в беспорядке, сокрушают постройки на берегах, бьют друг друга и корабли. Море бросает воду на скалы и на горы сплошными пластами, как лопатами величиной с пристань. Каждый новый удар ветра производит стенающий вой.
— Доброе утро!
— Доброе утро! — отвечает капитан, держась за леер.
Этих слов не слышно ни тому, ни другому, лишь губы шевелятся.
Пароход посла на двух якорях, в трех милях от Гонконга. С улиц Виктории его не видно. Волны и ветер рывками и ударами пытаются тащить корабль с обоими якорями к рифам и скалам. Опасность катастрофы очевидна.
На пути из Европы в Суэц сэр Джеймс читал французскую историю Петра Великого. Самодержец шел через Ла-Манш в тяжелую погоду, когда спутники его не могли скрыть своей тревоги. Царь успокаивал их. Он сказал, что корабль не погибнет. «Разве вы слыхали, чтобы когда-нибудь погиб корабль, на котором находился царь или император? Ни один корабль не утонул за всю историю».
Элгин ободрял себя, он может сказать, перефразируя царя, что не бывало случая, чтобы утонул в море английский уполномоченный министр или главнокомандующий. Элгину приходится совмещать обе эти высокие должности.
Петр знал парусное дело и любил море. В другом плавании у берегов Англии он сказал: «Если бы я не был русским царем, я хотел бы быть английским адмиралом».
Англичане не замечают этой древней симпатии. Они знают, что это заблуждение.
Родной брат Фредерик и летописец Олифант, автор «Миссии посла Элгина в Китай», которую он пишет, находятся в безопасности и провели ночь в комфорте. Но они содрогаются при мыслях о судьбе посла и парохода. Элгин мог бы успокоить их выдержками из книг про Петра.
Как только тайфун стал набирать ужасающую силу и ошеломлял людей на палубе, а якоря уже больше не держали, раздались крики капитана: «Поднять пары! Дать пароходу гусиный шаг!»
— Strike yards and topmasts![30]
Гусиный шаг — это ход корабля против ветра силой машины и цепкостью волочащихся по дну якорей. Несмотря на все усилия винта и машины, на сопротивлявшиеся ветру якоря, корабль относило, но не к скалам, а ко входу в пролив. Ветер сорвал с пика Виктории все облака. Видна скала; это хорошее предзнаменование. Гора постепенно открывается. На ее склонах видны широкие белые полосы; вода низвергается там подобно рекам.
Элгин записал в этот день в своем дневнике: «Двадцать четыре часа непрерывного ветра с моря, потоков с неба и качки. Капитан парохода — человек энергии и опыта…»
Опять всю ночь палуба грохотала от беготни. Тащили, тянули, ослабляли, укрепляли. Машина работала.
Уже сорок восемь часов непрерывного ветра и еды всухомятку только с вином; глотаешь из горлышка бутылки, как матрос. К полудню ветер начал стихать, море сразу улеглось, словно излишки воды откатились. Волна стала отливать зеленым стеклом. Пена исчезла. Над поверхностью бухты, как обгорелый лес, торчали во множестве мачты потонувших кораблей и китайских джонок.
Фредерик Брюс и Лоуренс Олифант подходили на шлюпке к кораблю.
«А француженки говорят про нас, — вспомнились сэру Джеймсу студенческие времена, — „You Englishmen аге bad lovers“»[31]. Но наши tars[32], не сходя вниз, выстояли сорок восемь часов перед мачтами.
На палубе рядом с послом стоял капитан Смит.
Элгину он являлся еще в Лондоне, куда был послан курьером из Гонконга. Тайфун еще не закончился, когда с водяных гор свалилась лодка. Как шлюпка лоцмана в Ла-Манше, когда пилоты[33] ищут заработков. Долгожданный Смит пришел вдвоем с лоцманом, и они артистически, на накатившей волне, накинулись на борт и были подхвачены матросами. Лодка цела и поднята. Смит доставил Элгину новейшие интеллидженс о том, что происходит в Кантоне, на островах, что на нашей эскадре, и что у китайцев в Гонконге, у художника, что у писателя Ашунга, и что у трех братьев фотографов, которые шпионят и для Смита и, конечно, для Е.
Боуринг, беседуя с Брюсом и Олифантом, прекрасно понимал, что говорит с Элгином. Дипломатические дела не в ведении сэра Джона. На его плечах подготовка новой экспедиции в Китай и часть забот по ее снабжению. И груз дипломатического опыта Боуринг стремится передать лицам, возглавляющим новое посольство и экспедицию, все, что им может пригодиться.
— Несмотря на блокаду, вокруг Гонконга на многочисленных островах среди моря, остается множество пиратских джонок. Часто их трудно отличить от торговых судов. У пиратов есть некоторый оттенок романтизма, и в кораблях, а также в костюмах, и некоторые особенности поведения. Они умеют притворяться ничтожными или преуспевающими, в зависимости от обстоятельств, перевозчиками или торговцами, но в море эти личности меняют внешность, проявляют характер, мужество и беспощадность. Очень часто корабли пиратов бывают покрыты превосходной полировкой и отделаны дорогими сортами дерева. Посмотрите на их великолепные мачты, на их цветные паруса с иероглифами, на их картинные головные повязки, на кушаки и кинжалы. На полированных палубах кораблей можно видеть медные пушки, отлитые на французских заводах.
…Тайфун бушевал над проливом и городом. В Губернаторском доме не спали. Большинство деловых людей были на ногах днем и ночью. Предусмотрительные пираты и торговцы старались укрыться. Но многие самонадеянно оставались в бухте Гонконга. Гибли корабли и джонки, ко дну шли грузы, погибали ящики с драгоценным опиумом. Что, возможно, умелые моряки, кули и лодочники пытались спасти, жертвуя жизнью.
— Существует третья сила, корабли которой время от времени целыми флотилиями наводняли лабиринты среди островов. — Боуринг говорил тревожно, словно и в душе его начиналась буря. — Это тайпины. Они беспощадны с командами правительственных джонок. Морские солдаты кораблей Е беспощадны с тайпинами. Не раз приходилось видеть схватки правительственного флота с джонками тайпинов. Побежденных тут же, стоя почти борт о борт с британскими кораблями, казнили, ставя на колени и отрубая им голову. Тайпинов сейчас нет на реке, но они таинственно витают вокруг Кантона, их флоты могут появиться.
Во главе тайпинов стоит Хун Сю Цуань. Говорят, что он из китайских цыган. Это нервнобольной человек. После нескольких трагических неприятностей, когда его способности на государственных экзаменах не были оценены и он оказался отвергнутым, ему начали являться таинственные видения. Он объявил себя богом, и дело кончилось тем, что стал главой восстания. К нему примкнули миллионы сторонников. Тайпины не носят кос, отпускают длинные волосы, не всегда повязывая их, и объявляют себя христианами и братьями европейцев. Но дальше деклараций дело не идет. Они остаются чужды нам и нашей цивилизации. Их философия весьма туманна. Они беспощадно уничтожают маньчжур и правительственных чиновников, а иногда вырезают население целых городов. Цель их: убить всех плохих и вместо них поставить всех хороших. Вот по сути в чем их идеалы. Но они так много убивают плохих и при этом уничтожают их семьи, детей, что сами становятся отъявленными негодяями и обретают все привычки мандаринов, против которых подняли восстание. Их армии подходили к Кантону. Но вице-король Е обладал военными силами и на воде и на суше. В битвах под стенами Кантона и в провинциях Гуанси и Гуандунь он нанес тайпинам тяжелые поражения, захватил тысячи пленных и всем перерубил головы.
В ночные часы маршал Е читает книги по некромании. Во дворце у него есть идол с палочкой, рука которого движется и чертит на песке предсказания. Маршал Е уверяет, что руководится указаниями этого идола в своей политике. Но при этом он сохраняет природную хитрость, расчетливость и деловые качества. Теперь флот Е уничтожен. Тайпины пока не появляются. Пираты остаются опасными в море.
Русский посол Путятин выбрал резиденцию в Макао. Его военный пароход стоит в гавани Макао. Посол янки мистер Рид имеет резиденцию на своем гигантском пароходе «Манитоба». Он бывает в Макао. Оттуда, из португальской колонии, американцы очень энергично действуют в направлении Кантона.
Брюс и Олифант постарались с возможной точностью передать сэру Джеймсу содержание этой беседы и отправились отдыхать. Многое из того, что говорил Боуринг, доходило до Элгина и прежде. Некоторые неясности обещал выяснить Смит. Поздоровавшись с Боюсом и Олифантом, он отбыл на берег. Кое-что сходилось в мнениях Боуринга и Смита. Хотя Боуринг был очень далек от профессии капитана, мастерски добывавшего интеллидженс обо всем, что необходимо для посла и командующего перед началом военных действий.
Адмирал Майкл Сеймур прислал донесение. Несмотря на сосредоточение в гавани военных кораблей, на эскадре не произошло серьезной катастрофы. Корветы и фрегаты при начале урагана ушли в открытое море, как и большинство судов коммерческого флота. Новых прибытий нет, и кораблей из Индии в ближайшие дни нельзя ожидать. Тайфун нанес большие убытки. По всем признакам ураган принес много вреда Кантону и его окрестностям, затоплены поля, смыты и уничтожены целые деревни. Южный Китай ожил, как муравейник, с первого же дня приводя все в порядок.
Ущерб нанесен линейному кораблю «Президент». На него навалило фрегат «Сабилл», эти корабли ударялись друг об друга. Матросы обеих команд пытались оттолкнуть борта деревьями, завозили якоря, шлюпки вздымались, вставая чуть ли не на корму, люди на палубах налегали на вымбовки, крутились шпили, но суда било друг об друга, их обшивка трескалась. У огромного линейного корабля лопнули доски правого борта и выше ватерлинии образовалась пробоина. За все время шторма коммодор Чарльз Эллиот был на «Сибилле».
Одно из коммерческих судов волна подняла и закатила на берег, бросила на стену дока, рассыпав ее и оставив от судна кучу досок.
Пароход посла поднял пары и, развернувшись, пошел среди торчавших из воды мачт. К пристани не швартовались. Между пароходом и городом весь день ходили шлюпки. С берега доставлялись сообщения о том, как быстро и аккуратно компрадоры возобновили все поставки, подготавливая всеми средствами Китая военную экспедицию британцев и французов против Кантона. У них с Е Минь Женем свои счеты. Но кто их разберет. Было же время, как говорят, когда магнат Вунг, верный сановник китайской коммерции в Гонконге и друг англичан, поставлял артиллерию для тайпинов, а также и для кантонского главнокомандующего. Теперь связи Вунга с тайпинами ослабли. Старший сын Вунга один из лучших переводчиков. Он вправе считать себя англичанином. Его друг поехал в Лондон и поступил в медицинский колледж. Элгину предстоят еще знакомства со многими живыми сокровищами экзотической колонии.
Утром подошла паровая шлюпка. По трапу забежал капитан Смит. Он по-прежнему тощ и красен, как копченая селедка, но в каждом его движении чувствуются напряженность, сила и озабоченность. На этот раз он в пробковом шлеме и во всем белом, и этим лишь подчеркивается его сходство с докрасна иссушенной любимой рыбой британской нации. Он выше среднего роста, очень сухощав, очень крепка его рука.
— Бумаги, с которыми я имею честь вас знакомить, — говорил он, сидя в салоне посла, — не могли быть поданы китайцем. У шпионов Е совсем другая система мышления. Их интересуют другие предметы. Тут же не свойственные, чуждые китайцам рассуждения. Это попытки обучить комиссионера Е приему европейской дипломатической страсти, ввести его, а значит и Пекин, в курс современной мировой политики. Это сведения о британских ресурсах и запасах, о наших намерениях в торговле, со взглядами на обширное будущее, о количестве наших маринеров и солдат. О раздробленности британских сил, о событиях в Индии, о ближних и дальних целях англичан в Китае, о противоречиях союзников, даже о прениях в английском парламенте. И все это с умелым пропагандистским запугиванием, которое свойственно ораторам в сенате и палате представителей.
Смит выложил из своей сумки бумаги, исписанные иероглифами, составившие пачку на столе в кабинете каюты Элгина.
— Это дело рук наших кузенов. Постарался наш единоверец и брат Джонатан.
Смит стал читать иероглифы, произнося их по-английски.
— Довольно популярный и обстоятельный доклад, — сказал Элгин, выслушав содержание первых листов.
— Ни одному китайцу, как бы ни был умен и шустр он, невозможно получить такие обширные сведения и представить такой отчет. Оригиналы были написаны иероглифами, рукой китайца, умелой кисточкой, но, конечно, со слов наших братьев.
Смит опять стал читать иероглифы, переводя их с листа. Это был отчет об английских войсках в Гонконге в начале прошлого месяца.
— У Путятина нет сношений с китайцами, он держится вполне благородно; цели его неясны. Он нейтрален. Я имею в виду, что его переписка с Е может начаться в любой день. Традиционное казачье намерение ловить рыбу в мутной воде не свойственно ему. Американский посланник Рид, приезжая в Макао, живет по соседству с ним. Они наслаждаются роскошной природой, дешевизной, игрой органов в католических соборах, прогулками по средневековым улицам, зрелищами архитектурных памятников времен португальского морского владычества, зданиями складов, похожих на крепости.
— А что же Минги? — спросил Элгин, напоминая разговор, состоявшийся у него со Смитом еще в Лондоне. Капитан приезжал в столицу курьером с бумагами от Боуринга к премьер-министру. Он представился тогда новому послу, назначенному в Китай.
В беседах Элгина с Пальмерстоном возникало намерение найти среди китайцев потомка свергнутой династии Мингов. Премьер полагал, что, не меняя социального строя в Китае, чего могут пожелать тайпины, не следует ли попытаться пустить в ход такой козырь и разжечь народ против якобы незаконно действующей династии и этим поколебать упрямство богдыхана и побудить его пойти на уступки.
— Мне помогает корреспондент «Таймс» мистер Вингров Кук. Мандарины слыхали, что его газета имеет влияние на политику. Им это кажется нелепостью, но они готовы считаться с обстоятельством. Кук объездил открытые порты Китая и вел себя благоразумно. С этого он начинал. Мандарины допустили Кука в тайны общества и в глубину страны… Оказывается, жены богдыхана ярые противницы варваров, но любительницы английской косметики, батиста, нарядов, знают наши моды. Как кажется, среди них есть влиятельная леди с необычайным для китаянок пониманием современной политики и с волшебным будущим. Кук ходил по Великому каналу, видел, как к столице идет множество груженых судов. Канал, питающий столицу, соединяет реки севера и центрального Китая. Кук получил сведения о движении грузов до конечного пункта, торгового центра города Тяньцзиня. Кук полагает, что если занять этот важный транспортный узел, то будет прекращено снабжение Пекина хлебом и рисом, который поступает по мере созревания урожая. Мистер Кук не был в застенном Кантоне, через друзей он установил наилучшие отношения с чиновниками Back Parloir[34] во дворце губернатора. Там неисчерпаемый источник сведений. У Кука свои люди в ямыне Е, где хранится архив. Там ответы на все наши вопросы, и, как очевидно, мы должны взять архив и заняться его изучением.
Не был ли когда-то Рид торговцем и авантюристом? Не он ли явился в Японию на шхуне, груженной алкоголем, и был за это изгнан японцами. Не он ли теперь посол Нового Света и представитель свободной демократии заокеанских пуритан, предки которых так великолепно изображены на многих картинах художников в час отхода их на корабле «Баттерфляй» из Портсмута. Путятин, генерал-адъютант императора и великий путешественник, соперник коммодора Перри, с успехом оспаривавший у великого американца славу открывателя Японии. Давно ли знают они друг друга? Их жизнь в Макао имеет свою прелесть. Элгин много слышал про этот городок. Он непременно побывает в Макао.
Смит достал из своей сумки план ямыня, со всеми воротами, входными дверьми, с приемными для церемоний, с хранилищами драгоценностей и документов и с личными покоями Е. С двориками, садами, с воротами и надворными постройками. Указано место, где находится таинственный идол, который чертит палочкой предсказания на песке. Тут же раскрашенные рисунки ямыня со всех четырех сторон.
Маловероятно, как полагал Смит, чтобы китайский вице-король эвакуировал архив или вывез бы несметные сокровища кантонского казначейства. Этим он скомпрометировал бы себя. Правительство переменило бы о нем мнение и доложило бы о его ничтожестве и низости Сыну Неба, чьи священные собственноручные грамоты он решился бы потревожить и перевезти с места на место. Е показывал, что верит только в свою непобедимость. Мандарин должен быть стоек всегда, голов нечего жалеть! Е действительно одержал две победы над мятежниками и вправе по-своему истолковать исход битвы в Водном Лабиринте.
Смит сказал, что сыщикам гонконгской полиции удается захватывать китайских шпионов. Детективы в большинстве сами китайцы. Шпионы Е ведут слежку за гонконгскими компрадорами, устрашают их возмездием и обирают. Е через своих агентов занимается вымогательством, произвольными поборами с китайских богачей. При этом распространяются слухи, что платежи идут на нужды государства для войны против заморских дьяволов. У большинства гонконгских богачей семьи в Кантоне. Е держит их заложниками. Воротилы гонконгской коммерции живут под вечным страхом обвинений в измене и за это платят. Их семьи в Кантоне подвергаются пыткам, если платежи задерживаются. То, что принято называть «бизнес», здесь на жаргоне обозначается словом «пиджин». Мы учимся у китайцев заново своему же языку, переделанному ими на свой лад, делая это ради выгод. Через китайских коммерсантов Е выкачивает реки серебра из колонии.
Китайские шпионские сведения, как объяснял Смит, касающиеся собственно нас и посылаемые в Кантон, совершенно особого свойства. Например, сообщается, сколько тарелок было подано на банкете у посла Англии.
Смит взял новый лист. Всенижайше сообщается, что посол королевы после обеда выходил из клуба на прогулку и свернул по первой улице направо, на юг, и что на нем была серая шляпа и черные башмаки.
— Е заставляет своих шпионов лезть из кожи вон, чтобы заниматься вымогательством денег, а вот подобные сведения ему нужны для отчета в Пекин. Он иногда посылает туда и вырезки из наших газет, с тех пор как китайские фирмы получили возможность печатать рекламные объявления иероглифами. Этим украшаются английские газеты Гонконга, их редактора получают большой доход.
— Но кто же это наш любящий кузен? — спросил Элгин. — Говорят, в колонии деятелен американец из Гамбурга Сайлес Берроуз, а также его друг Пустау.
— Это грязные личности. Китайцы проучили Берроуза и не доверяют ему. В войну он пытался сделать спекуляцию с русскими пленными, как опытный рабовладелец. У нас есть и другие соперники. Немало авантюристов и мелких дельцов алчно жаждут вырвать у нас все, что возможно. Со сменой президента на выборах сменилась политика Штатов. Но кто-то из янки диктует доносы китайцам. Они не ставят под столбцами иероглифов своих подписей. Когда мы получим в руки кантонский архив, я надеюсь узнать подробности этой истории. Многие наши кузены известны мне, я дружу с ними. Невозможно было бы с их энергией и аппетитами не втягиваться в подобную аферу. Некоторые знают китайский язык. При этом они желали бы, чтобы их деятельность выглядела как защита Китая.
…После новых встреч приходят новые соображения. Но всегда продолжаешь думать о том, что западало в голову раньше.
Элгин полагает, что китайские кули могут быть куплены не только предпринимателями, но и военным ведомством и в самых обширных размерах. На каждого из наших солдат надо закупить по «одна штука» кули, кули-няньку, чтобы таскал тяжести, рыл землю, подносил все, что надо в бою. Облегченный солдат будет подвижней, искусней. Но за это надо платить. Наши солдаты и матросы сами по себе стоят больших денег, но, чтобы купить для них кули, Элгин решил запрашивать деньги у Пальмерстона.
Элгин написал в Лондон. Он просит дополнительные средства, объясняя суть дела. Все будет восполнено с лихвой, расходы окупятся при заключении договора с Пекином. Он предлагает сформировать военный корпус кули, не батальон, как при прошлой, осужденной общественностью компании, а набрать пять, даже шесть тысяч «штука» кули.
Джордин берется составить одну бригаду кули на свои средства. С условием, что мы возвратим ему все расходы, включив их в сумму контрибуции, которая при заключении договора будет потребована с Китая.
Элгин написал премьеру и о Приморье. Понятно, что у нас нет сил для такого предприятия. Но и смысла нет занимать территории, на которых не проживает многочисленного населения, где не с кем торговать. Нелепость очевидна и в опровержении не нуждается. Желание основать колонию в удобном для европейцев климате потребует больших затрат. Там пришлось бы создать не второй Гонконг, а вторую Австралию, пригонять каторжников. Прошло время, когда адмирал Стирлинг и коммодор Эллиот высаживали сотню пехотинцев на побережье Сахалина. По долине стояли ряды палаток, красные мундиры маршировали у подножья гор, а корабль с флагом Соединенного королевства находился на рейде, и порт считался занятым. Все быстро переменилось. На побережьях Сибири ставятся новые посты и строятся города. Японцы развиваются так быстро и бурно, что наивно думать, будто бы на их северном острове можно обосновать колонию, замыкающую линию постов для блокады Сибири, и при этом обойтись небольшим флотом или высадкой десантов.
Надо признаться, что если мы умело удерживаем на устьях Кантонской реки наших кузенов, то в Японии, при всем искусстве нашего посла Алкока, мы не в силах будем спорить с громадной коммерческой силой Соединенных Штатов. Американцы начали там все раньше нас и своего не уступят. Дружба Рида и Путятина, их встречи в Макао — не случайность. Русские эмигранты в Лондоне пишут в своих изданиях, что будущее принадлежит России и Америке. Они видят эру прогресса в согласии этих гигантов, которые строят мост друг к другу через Тихий океан. Какой новогодний комплимент для британцев, покровительствующих изгнанникам русского царя!
Советы Боуринга полезны, его помощь требуется ежедневно. Он гуманист и член европейских академий, но он старомоден в своих представлениях. Был в Японии по делам нашего консульства и для встречи с американским дипломатом Таунсэндом Харрисом, которому он еще два года тому назад признавался в своих видах на северную Японию. За какой-то пустяк, кажется за шлюпку для разъездов, американец выдал эти секреты русским. Путятин, по приказанию царя, отправил в Японию в подарок императору парусную шхуну. Пальмерстон от имени королевы ему же послал пароход.
Ресурсы Китая так велики, что нет смысла в этой стране вести себя как в Индии. Захват такого гиганта невозможен. В будущем предвидятся самые разнообразные доходы от Китая. Пекин должен почувствовать, что без помощи европейцев невозможно существовать. Лично у Элгина нет во всем этом собственных интересов, он лишь исполнитель воли правительства и коммерции. Но он угадывает неизбежный ход истории. Он как машина, нанятая думать. Ему, не извлекающему выгод из коммерции в Китае, приходит в голову то, о чем еще не догадываются коммерсанты и политики.
Формы контрибуции могут быть разнообразны: не только временные, но и постоянные. Они будут взиматься нами по праву устроителей порядка в этой стране. Китай нельзя захватить, но можно взять в свои руки его таможни.
Джеймс предполагал, что тайпины от нас помощи не дождутся. Подмога повстанцам идет от купцов, и этого достаточно. Мы будем помогать той стороне, которая окажется не в силах остаться независимой. Тайпины пусть пребывают в недоумении, хотя бы они и пожелали стать нашими христианскими союзниками. Пока Китай — это гигантский кули, и только этим он ценен. Наши барыши требуют от нас величайшего героизма.
Тайпины не раз заявляли, что протягивают нам руку, объявляли себя христианами и братьями европейцев. Но нам совсем не нужно их христианское братство. Нам нужно не убыточное братство, а торговля. Пока лишь мелкие фирмы и дельцы ведут дела с тайпинами, доставляя им оружие и предметы дешевой роскоши.
Элгин полагал, что если он добьется своего и доведет до конца свою миссию, то займется и тайпинами и преподаст им урок, в качестве чего они для нас приемлемы. Пока повстанцы помогали ему как бы играть в баланс, оказывать давление на пекинское правительство. Но китайцы стояли на своем крепко.
Ночные балы на кораблях, уходящих в открытое море, — прекрасная традиция колонии.
У кого-то заимствованная, но доведенная англосаксами до совершенства, как сам Гонконг по сравнению с католическими колониями. Приверженцы папы до сих пор одевают своих моряков в бархатные панталоны с бантами и в плюшевые камзолы и охотней устроят пир в кафедральном соборе, чтобы потом каяться на исповеди. Англосаксы свободны от католических предрассудков.
Юные женщины, поднимаясь по трапу на палубу уходящего в море корабля, предчувствуют себя в объятиях тропической ночи.
Джеймс Элгин у парадного трапа. У рыцаря королевы голубые глаза. Он обменялся крепким рукопожатием с отцом, мягче, но мужественно — с Энн и ее сестрами, этим букетом северных цветов. Офицеры флота королевы окружили их. Все без формы, в вечерних костюмах. Ни одного ордена, медали, ни нашивки, ни ленты.
Дела и наши и китайские для Элгина грязны и неприятны. Делать их надо чистыми руками. Он знал это старое оправдание, основанное на привычках к лицемерию и притворству, удобное для всех, у кого нечиста совесть. Он не хотел бы повторять в Кантоне историю подавления индийского мятежа.
Бал не только для отдыха. Для чего-то человек живет. Все сводится к тому, чтобы совершаемое преступление заглушить. Может быть, в этом действуешь по пословице, что клин надо вышибать клином. Только делом человеку невозможно жить. Есть обязательность отношений, необходимость выражать взаимное внимание; обычаи колонии в этом такие же, как всюду. Приемы и торжества в честь посла — само собой. Посол вежлив и отзывчив. Люди торгуют опиумом, проповедуют, служат королеве, изучают, занимаются всеми видами деятельности с большим напряжением, ради таких общественных встреч, балов и приемов. На военном пароходе будут сюрпризы и много радости, как подразумевается в приглашениях, разосланных сэром Джеймсом не только кругу видных и значительных деятелей колонии. Приглашены все европейцы. Все дамы Гонконга. Человек света обещает те наслаждения, ради которых люди выбиваются из сил в непрерывной конкуренции.
Будет все, чтобы каждый мог утолить свои амбиции и осознать, что счастлив, побывал в обществе. Если бы при этих встречах не происходило увлечений, жизнь была бы невыносима, и это при самой высокой порядочности, свойственной всем.
Корабль стоял на рейде, и гости подходили к нему на вельботах и баркасах. Посол Джеймс Элгин протягивает руку и любезно смотрит в лицо подымающимся леди и джентльменам. Над палубой во весь пароход натянут высокий тент, он кажется куполом кафедрала или калифорнийским театром кабаре. Под тентом тень и много воздуха. Грянула духовая музыка оркестра морской пехоты. Рослые красавцы в красных мундирах и в медвежьих шапках в подъеме духа, с осанкой, в которой выражено сознание происходящего торжества и собственного значения, все в пышных белокурых или в русых бакенбардах, в свежести губ и лиц, с холодным льдом глаз. Леди проходят мимо этих рядов. Их взоры скользят по бесстрастным глазам солдат, как ледяной дорожкой, по красным мячикам надутых щек и по трубам, знавшим торжества побед и призывавших к атакам.
Модные платья дам тесно схвачены чуть выше лодыжек и ниспадают колоколами к туфелькам, острия которых чуть видны. Какие шелка, орнаменты, китайские и европейские кружева, батисты, какая утонченность и европеизм в нарядах, некоторые модницы придерживают трэн платья рукой.
Солдаты безразличны, они служат долгу, сегодня для них тяжелый труд, но труд чести. У солдат бывают свои хорошие балы, с отличными угощениями, на стол ставятся почти те же самые деликатесы. Но своих дам они не приглашают, милых юных китаянок в штанах из синей дабы или ярких шелков. Как же можно приглашать китаянку в солдатский клуб, в городок двухэтажных казарм с террасами и колоннадами! Но китаянки помнятся, может быть, даже и сейчас. Многие верны своим дамам, оставляют свое сердце в колониях, а некоторые даже остаются здесь после службы, в персиковом саду нянчить своих китайчат.
Радости светского общества тускнеют при воспоминании об одиночестве подруги сердца, которая за дырявую медную монету перевозит, стоя босиком в своей полированной лодочке юли-юли, пассажиров через пролив. Мощный звук труб своих возлюбленных рыжих дьяволов на огненном заморском драконе слышен сейчас и лодочницам, и прачкам.
Капельмейстер поднял жезл. Трубы снова поднялись, ударили барабаны, и весь багровый четырехугольник красных мундиров замаршировал. Восемьдесят шагов на палубе, с четкостью, форсом и задором, под игру собственных труб. Остановились. Нога приставлена к ноге. Несколько раз дружно подняты колени, и каблуки стучат о палубу. Сразу оборот кругом, снова как одна приставлены все ноги. И снова марш гигантов силы и порядка, циклопические шаги мальчиков с головами медведей, с медью труб, пряжек и пуговиц.
От борта к борту, поперек палубы, длинный стол с французскими винами. Матросы в белоснежном открывают шампанское. Губернатор рядом с послом. Энн между ними. Тут же генерал, прибывший из Индии, адмирал, капитаны, рослые молодые купцы, заправляющие миллионами, банкиры, американцы, никому не уступающие широкими костями своих рук и ростом, — все сейчас походят друг на друга, в крахмале, бальных фрачных сюртуках и во фраках.
Сэр Джон что-то говорит. Все стихают. Он краток. Он в окружении дочерей, как в роскошном цветнике северных цветов. Все стоят за этим столом с цветами в кувшинах и французскими бутылями цвета гранатов, аметиста и берилла.
Тост за ее величество королеву Викторию. Здесь, в Гонконге, это взрыв чистого чувства патриотизма и честности, страсти верить и быть преданными.
А пароход уже в открытом море.
«Боже, храни королеву» грянули трубы. Мальчики в красном сейчас воодушевлены, их щеки надуваются, а сами они слились с палубой как изваяния или как гигантские игрушки солдатиков в детском магазине «Этажи Забавы» на Реджент-стрит.
«Боже, храни королеву», — запевают все. Это пение и трубы, гремящие над океаном, вызывают слезы торжества и радости даже у брата Джонатана[35], предки которого подобру-поздорову едва убрались из королевства.
«Британия, правь над морями…»
Ради этого — корабли с опиумом, коммерсанты у артиллерийских орудий, ежедневный риск попасть под кинжал пирата, заболеть холерой или чумой, умение стрелять из револьвера в человека, смыть руки… Ради вечера, который останется памятным навсегда, ради того, что обещает пароход, уходящий в океан. Сейчас жизнь остановилась. Она только еще начинается. Вахтенные матросы все в белом и в сапогах, подымают за веревки боковые навесы брезентового тента, и палуба насквозь обдается легким ночным бризом.
Щеки Энн милы, у нее настоящий английский подбородок, чуть-чуть широковатый и чуть выдвинутый, такой милый и женственный, нежный, и пунцовая розочка губ, напоминание о весне в эту жаркую ночь осени. Энн чувствует на себе взгляды. Она немного возбуждена, но сохраняет достоинство и оживленно отвечает. Ее подвиги просвещения известны, но сейчас они забыты, как вообще все подвиги. Да, это леди света, молодая идеалистка, автор умных описаний издалека. Свет ума придает прелесть ее женственности. Цветы в ее волосах, цветы на головах и на платьях дам, на столах и в тяжелых терракотовых вазах, расставленных вдоль бортов. Начинается бал цветов. Доски длинных корыт искусно закрыты зеленью, и кажется, что это газоны и грядки. Адмирал, капитаны, миллионеры и лейтенанты — все сейчас молоды. Мальчики-гиганты с трубами теперь лишь статуи империи Владычицы морей.
Милый профиль Энн, когда она отвечает на вопросы других, и милый фас, когда она говорит с сэром Джеймсом.
«Боже, храни королеву…»
Чем все мы, опьяненные люди риска и безумия, отличаемся от китайских романтических пиратов с красными повязками на головах? Жизнь все же проходит. В старости изменится когда-то и это милое лицо, подбородок вырастет и выдвинется и почти соединится с опустившимся книзу носом и заметна станет горбинка, образуется типичный профиль пожилой леди, проповедницы нравственности и религии. Если до этого холера или трагедия не сохранят нам навеки запечатленным ее образ в юности.
«Боже, храни королеву». Помоги нам быть чище, веря, что у нас есть святыня. Этот великий гимн принят во многих монархиях Европы. Могущественный Николай, гордо не пожелавший жить побежденным, долго царствовал под этот гимн. Теперь его молодой сын, преисполненный национализма, не захотел взглянуть в глаза лорда Гранвилля, присланного королевой на коронацию. Наш гимн в России больше не исполняют. С начала войны он забыт в суровой стране ее суровым населением, народом, который верил в наш гимн как в свой. У них были свои слова на эту музыку, как в Скандинавии и во многих других благородных странах Европы, где принят наш мотив для своих гимнов. Но они отвергли и наш мотив. Они стали петь: «Коль славен наш господь в Сионе, велик он в небесах на троне…» Они пели гимн господу как государственный гимн и молились. Лорд Гранвилль привез в прошлом году известие, что молодой император не хочет возобновлять старых обычаев. В России написан свой гимн и впервые исполнен на коронации императора. Александр молод и самонадеян, уверен, что Гоголь и Пушкин не останутся одинокими в новую эру. У них есть опера, в которой хор поет: «Славься, славься наш русский…» Уже при Николае у них были таланты. Но сила мысли была при нем направлена на изобретения мин и подводных лодок, на сооружение неприступных фортов Кронштадта и пояса крепостей от Севастополя до Камчатки. После войны хор разорившегося князя, без всякой субсидии, явившись в Лондон, сделал сенсацию в королевском концертном зале, исполняя волжские песни, звучавшие как гимны или как Бетховен.
Ночь набежала с океана и вычернила весь мир.
Среди цветов из Манилы и Японии, под вальс Штрауса начинается скольжение туфель дам и джентльменов.
За столом хохот, пир Вакха; танцующие весело поют. Пары как проваливаются сквозь палубу, они исчезают и появляются. Цветы в каютах, где, как приманки в капканах, сокровища из всех стран мира. Дам уводят еще ниже, им показывают машинное отделение. Кочегары не забрасывают лопатами уголь, пары спускаются, труба не дымит. Люки открыты и установлены удобные трапы с надраенными медными поручнями. Во всех палубах светятся цветные фонари, похожие на плавающие в воздухе шаровые молнии или на медуз в подводном мире. Китаец не отворял посольского салона, как это часто бывает на кораблях. Здесь нет слуг-китайцев.
Корабль дрожит, как от нетерпения. Он чуть движется; кажется, мальчики поставили парус где-то наверху, выше купола палубы, четырехугольный кусок парусины, и при почти незаметном ветерке эти подмастерья Нептуна и дети Владычицы морей придают балу новый шик, пароход движется без паров и содрогается, как в страсти. Кто и когда сказал, что англичане плохие любовники? Разве здесь, в палубах с цветами огней и растений не пирует, медленно опьяняясь и погружаясь в себя, Старая Веселая Англия?
В посольском салоне сэр Джон и его семья располагаются на диванах у гостеприимного хозяина. Их друзья приходят и уходят. Сэр Джон идет нарасхват. Его увлекают.
Все оставили Энн и посла. Отца увели американские миллионеры куда-то вниз. Словно в глубинах этого военного корабля, с его вооруженными часовыми, впередсмотрящими, и с заряженными пушками, так что весь бал опоясан оружием — крюйткамера наполнена не снарядами и порохом, а золотом и ценными бумагами. Две канонерки, охраняя это богатство, время от времени подают из ночи сигналы и ходят в поисках империалистов[36] Е и пиратов.
Золото никогда не влекло сэра Джона. Он человек науки и нравственных теорий. Люди предприимчивости, силы денег и влияния на общество, как и эксплуатируемые и страдающие, занимают его. Он изучает их, как лекальные кирпичи, керамику и архитектуру храмов и дворцов страны Сиама и Японии. Для него сегодняшние собеседники-миллионеры — это американские живые детали архитектуры будущего мира, и он, как последователь Бентама, не проходит мимо них.
Энн легка и весела и безукоризненна в своем достоинстве. Она, конечно, очень умна. Она прошла первый вальс с черным как смоль молодым португальцем, в прошлом командиром фрегата, который перешел служить в колонию своих предков и стал вице-губернатором Макао. Единственный католик на балу.
Энн как святая… Она святая дева. Капитан Смит уже заметил когда-то, что в колонии нет старых дев. Чуть легкий оттенок зла иногда заметен на ее миловидном лице. Как и летучий интерес к библиотеке посла был ловко скрыт ею. За миг она обежала корешки за стеклом потускневшим взглядом. Джеймсу, производившему сыск, этого было достаточно для начала.
Они сидели на расстоянии друг от друга, и Энн, жестикулируя и вставая, могла распоряжаться пространством, как балерина, привыкшая чувства и мысли выражать движением.
О чем же она говорила?
Она говорила так же легко и жизнерадостно, как танцевала. В эту тропическую ночь сэр Джеймс начинает бредить, он, северный человек, не привык к чему-то подобному; он долго жил в Оксфорде, недолго был членом парламента, много времени проводил в поместье в Шотландии и несколько лет жил в Канаде. Он загипнотизирован местными рассказами о нравах молодых аристократов колонии. Он легко переносит тропическую жару, но его ранят впечатления. Энн кажется римской статуэткой богини, на которую можно молиться, а, по европейской нелепости, на нее набросили туалет светской леди. В ее глазах оттенок гордости и боль длительной истомы, как у юной монашенки, заточенной в неволе. Ее формы оскорблены, и оттенок зла заметен на мыслях…
Смысл ее слов, как начал понимать сэр Джеймс, был для него издевательски скучен. Это то же, что сам он говорил всю жизнь, проповедуя свои убеждения или слушая единомышленников или мастеров красноречия в аудиториях.
Общество и ее семья оставили их наедине. Никто бы не подумал, что мелькало в голове сэра Джеймса при виде ее античности, облаченной в современное лицемерие. И в конце концов, общий закон колонии: люди знают, что делают, и никто не вмешивается в личную жизнь.
Поначалу Энн сказала, с какой благодарностью приняла приглашение. Она всегда рада праздникам, которые устраивают моряки на своих кораблях.
Она говорила правду. Подымаясь на борт уходящего в море корабля, чувствуешь себя как азартный игрок или как хищник, искусно минующий расставленные капканы с приманками. Пробуждается инстинкт игры.
Потом она заговорила о том, что китайский народ совершенно пригоден к современному развитию; желтая раса не только вправе пользоваться всеми благами европейской цивилизации; она сама обогатит мир.
«Как это приятно говорить под бальную музыку!..» — подумал Джеймс саркастически.
Она уловила невысказанный смысл и слегка прикусила язычок. Могла быть искусной притворщицей, закалена огнем солнца, как тропический идол. Но она продолжила свою лекцию.
Энн серьезно заметила, что во время кантонской катастрофы не была на стороне отца, но вполне оправдывает его, иначе невозможно было поступить; наивно сомневаться. Она смело и свободно заговорила о большой политике, но в ее почти библейской праведности казался грех и ласка кощунства. Сэр Джеймс досыта накормлен такими разговорами в Кристиан колледж. Она смеялась ему в глаза. В то же время он улавливал ее готовность отразить любой, ею же вызванный намек на любезность. Он искусно удерживал себя, не давая ей такого повода, но начинал чего-то бояться.
От кокетливой и элегантной притворщицы эти речи как юмористические рассказы на темы его собственной жизни. Модная святая из Гонконга начинала овладевать им как колдунья. Она заманивает и дразнит, выставляя, как в кривом зеркале, его собственные понятия, и так радушно пародирует их. Спектакль театра почтительной насмешки и яда. Это зло!
Сэр Джеймс почувствовал, что его кинуло в холодный пот. «Катти Сарк… Ненни Катти Сарк!»[37] Он вспомнил старинную морскую легенду. Ведьма в виде нежной, почти обнаженной юной красавицы, в коротко обрезанной рубашке скользит по волнам, ее голые ноги легко бегают по мачтам, мелькают по палубе. Она появляется в кабинах моряков, чтобы сделать их навеки несчастными. К ней все стремятся, во всех она пробуждает чувства, рассудки затмеваются и гаснут, ведьма в светлом образе остается неуловимой. Имя Катти Сарк давали кораблям рабовладельцы и пираты. Теперь, в эру чайных клиперов, его вспомнили снова.
Она проповедовала сэру Джеймсу идеалы в духе классического благонравия, а он готов был принять это за кокетство, так она мила. Ее локти и локоны тянут к себе, но она рыцарски благородна и шпагой проповеди отбивает пылкие чувства.
Посол пригласил свою даму наверх. Мальчики, словно угадывая, как его дама любит объятия морской ночи, кинулись к веревкам и, как легкий парус, мгновенно убрали весь гигантский купол над палубой. Балки и стропила оказались веревочными декорациями. Тропическая ночь открылась с океаном звезд и засияла над палубой в огнях и цветах. А вдали над горизонтом всходило созвездие Южного Креста.
Двое долговязых американских сенаторов с терракотовыми лицами и с боксерскими кулаками были центром общества и внимания у стола, где продолжался пир Вакха. Матросы на серебряных блюдах расставляли — только что из кухни — горячих индеек с фруктами, среди бокалов и французских бутылок со льда, похожих на цветные сталактиты.
На подбежавшей с моря волне загорались огни, они рушатся грудами и в россыпь. Море в огнях, оно загорается от малейшего трепета. Машина парохода заработала, начинается вторая половина ночи. Обратный путь.
Ударили барабаны, трубы заиграли марш, и красные мундиры зашагали по палубе, как бы заново начиная все.
Посол прошел тур вальса и очень понравился всем, особенно дамам старшего поколения.
На следующий танец Энн опять приглашена португальцем из Макао. В руке у нее красные цветы. Ее волосы в розовых цветах, большое декольте открывает молодую саксонскую грудь, в движениях заметны энергия и уверенность.
Джеймс чужд многим порокам современного человека. Люди счастливы, когда они едят досыта, а Джеймс счастлив, когда ему удается сохранять умеренность. При этом он любит изысканные блюда, предпочитая не пресыщаться.
Веселую музыку подхватывают женские голоса, потом запевают все, дружно и бурно без слов, как на старинном празднике, а некоторые леди, высвобождаясь от рук кавалеров и подымая выше мешающий трэн, кружатся перед ними, совсем как деревенские девицы. В этих дочерях опиоторговцев, банкиров и пиратов с «дьявольских кораблей» еще живет дух здоровых предков с их простотой донормандских времен.
А за бортом какие-то горы, корабль куда-то вошел, где мы?
— Посол продал всех в гарем богдыхана, — шутил хмельной американец, обращаясь к своей даме, — мы подходим к Кантону… Владыка Неба за белых женщин перевел ему на банк Ротшильда мешки с золотом… — Гигант-джентельмен застенчиво смеется своей ковбойской остроте.
Во тьме, где-то поблизости, успокаивающе стучат винты быстроходных канонерок.
Солнце взошло, когда пароход, не ставя тента над палубой, подходил к пристани Гонконга и весь город смотрел на это зрелище с сампанок и ждонок, с причалов и улиц. Балконы дворцов пусты.
Сэр Джеймс провожал сэра Джона и его семейство у трапа.
«Мы очень рады будем видеть вас!» — приседая говорила Энн. Эту фразу повторяли ее сестры.
Когда спускались вниз по ковру лестницы, Энн вдруг взглянула вверх на Элгина, словно ее нервы почувствовали укол. Она уловила взгляд.
Американские сенаторы благодарили сэра Джеймса с некоторой фамильярностью. Сказали, что спать не будут, отправятся в китайские кварталы.
— Будьте осторожны, — предупредил Элгин. — Губернатор Е назначил по сто пятьдесят долларов за каждого убитого или отравленного рыжего варвара. Его агенты начинают в Гонконге и по окрестностям торговлю отравленным хлебом. А ведь вы наши братья.
Элгин посмотрел на головы с прорыжью волос, которые при прощании почтительно были обнажены обоими сенаторами. Деловое свидание им назначено. Ковбои очень далеко хотят закинуть свои лассо. Намереваются отправиться вверх по реке за Кантон, потом по Янцзы проникнуть туда, где бушуют и проливают в битвах кровь мятежники. Конечно, для того чтобы изучать и установить контакты. Несмотря на грубую внешность, оба сенатора известны образованностью. Ученый-этнограф из Филадельфии и адвокат из Род-Айленда.
Элгин подумал, что Энн самая прелестная из обитательниц колонии, ей можно дать шестнадцать лет; она самая умная и самая легкая и воздушная, быстра на выдумки и при этом радуется жизни, что-то придает ей шарм.
Проводив гостей, Джеймс почувствовал сумбур в голове. Энн упомянула, что никогда не пишет писем и не получает. Ей кто-то должен писать? Если бы Джеймс не был наследником Элгина и Конкордина и не стал бы милостью королевы пэром, он мог бы быть сыщиком Скотлэнд-Ярда.
Самолюбие Энн чем-то задето. Если бы виноват был британец, она, естественно, ждала бы каждого почтового парохода, и это очень просто. Оставить такую возлюбленную и не помнить о ней невозможно. Сохранить внешность шестнадцатилетней, дорасти до двадцати двух лет и не испытать увлечений?
Смит уже сказал как-то, что в колонии нет старых дев; может быть, он добавил «старых», чтобы не казаться циничным. Кто же этот американец и куда он провалился, как сквозь землю? Арктический исследователь? Он погибает во льдах Северного океана, его корабль затерт, он не может вырваться, а она должна сохранять монашеское целомудрие?
На столе в каюте сэра Джеймса лежал конверт. На его имя.
Элгин открыл. Написано:
Нет подписи. Полудетский почерк. Дело рук леди, едва закончившей грамматическую школу. Здесь с молоком кормилицы они всасывают наклонности к азиатскому наушничеству в его самом наивном виде.
Элгин присутствовал при срезке хризантем. Они еще очень свежи. С грядок на палубе он приказал доставить букеты к Энн, в ее маленький особняк около миссионерской церкви.
На другой день Элгин обедал у губернатора. Энн отсутствовала. Она занята делом. Все, кто был гостями посла, погрузились в свою обычную деятельность.
На третий день состоялся военный совет. Губернатор подтвердил свое намерение подготовить для посла другой корабль, который мелко сидит и сможет пройти речные бары на Жемчужной.
На совете присутствовал Сеймур. На Балтике он был вторым из адмиралов на эскадре из двухсот вымпелов. За кампанию удостоен звания пэра. Под Кронштадтом от взрыва русской мины потерял глаз… Круглая черная повязка на нем подобна шорам, какие надевают на глаза породистым, но пугливым лошадям. Сеймур далеко не пуглив. Отправленный командовать китайской эскадрой на Тихий океан, он в последний год войны, когда здесь больше уже не велось никаких военных действий против русских, обследовал и описал берега Японии, а также заливы Приморской области, представляющей большой интерес для будущего всех морских держав. Он всегда помнит, что там одна из лучших гаваней названа именем Майкла Сеймура. Но никогда не говорит об этом.
Адмирал, видимо, не намерен ограничиться лишь описями.
Блондин с длинным и тяжелым узким лицом и с еще более тяжелым характером, британский бульдог, челюсти которого хватают намертво. Он по-прежнему молчалив, когда речь заходит о способах штурма Кантона.
Общее мнение на военном совете и рекомендация послу: подкрепления из Индии задерживаются. Тайфун пошел навстречу нашей эскадре. Войскам и экипажам надо дать отдых. Прибудет много бенгальцев, пенджабцев и афганцев, составляющих эскадроны иррегулярной кавалерии, а также пехоту. Там больные. Экспедиционные войска нуждаются в освежении. У посла в его полном распоряжении есть две недели. В Гонконге тем временем все будет подготовлено.
Элгин понимал, что ему предлагают. Адмирал и губернатор брали подготовку экспедиции на себя. Славное имя посла должно сохраняться во всей чистоте, как британское знамя. Там, где под его командование не могут быть нанесены решительные дипломатические и военные удары, ему не следует присутствовать. Он сам это понял и уходил в Индию, чтобы маршал Е не узнал, как посол королевы бессилен, живя у ворот Китая.
Боуринг и Элгин гуляли по широкому балкону вдоль всего второго этажа дворца губернатора со стеной вьющихся, как в сухой корзине, глициний, которые давно уже отцвели, а их последние листья сорваны тайфуном. Мелкие военные действия происходят непрерывно, адмирал очень искусен и опытен. Большие военные действия придется начинать после Рождества.
Корабль Элгина после тяжелого плавания в Индию пойдет в капитальный ремонт, неужели мы так здорово потрепали его?
Вечнозеленые деревья и растения Гонконга после ливней опять быстро тускнеют, их сжигает солнце. Даже здесь, в тропиках, чувствуется зима. Говорят, тут бывают морозы, после Канады смешно слышать: мороз в четырнадцать градусов тепла по Реомюру.
— Я бы советовал вам, — с оттенком несвойственной ему подчеркнутой осторожности, похожей на подобострастие, сказал сэр Джон, — отправиться в Манилу. Там прекрасное испанское общество, которого нет нигде в целом мире. Вам будет очень-очень интересно и приятно…
У потомков англосаксов, распространившихся по земному шару в разных странах, существуют разные версии легенды о Ненни Катти Сарк. Все, кажется, забудется в Маниле…
Монсиньор Симон, французский агроном, посланный императором Наполеоном, чтобы составить для него отчет о системе китайского земледелия, в разговоре со мной сказал, что ни в одной другой части света он не видел такого плодородия полей, как у трудолюбивых китайских крестьян, достигающих этого частично применением навозных удобрений, но более всего личным усердием.
Заливные озера и рукава Кантонской реки среди гор похожи на виды в Шотландии, на Лох Ламон или на Лох Лонг[38]. Как остроумно заметил прибывший в колонию корреспондент «Таймс», европеец, пожелавший бы вообразить все это в подобном сравнении, должен, однако, сделать коррекцию пейзажа тропическим солнцем, сияющим ярко и жарко даже в осеннюю пору, а также британскими военными кораблями и звуками орудийных выстрелов, доносящимися время от времени с разных сторон. Не говоря уже о множестве китайских земледельцев на распаханных землях, на островах и на берегах проток, где возделан каждый клок земли. Пахари, которые сами напоминали собой живые куски земли, не обращали внимания на выстрелы.
Адмирал Сеймур заканчивал очередное плавание по шотландским озерам томимый зноем. Корабли его эскадры рассредоточены среди проток и рукавов, заплетающихся в водную паутину, в чашах и желобах, промытых среди хребтов по-китайски трудолюбивой рекой, на территории в тысячи квадратных миль. Водных путей здесь такое множество, что все их невозможно описать. По каждой из проток может пройти враждебная джонка.
Сеймур давно вел тут войну с флотом Е и с пиратами. Теперь, когда Элгин ушел в Манилу, все дело оставалось у него на руках и шло своим чередом. Сэр Майкл кует свое железо. Он здесь главный винт, знаток местных условий.
Чуждый симпатиям к простолюдину, тем более к китайскому, он очищал этот край плодородия и рыболовства, уничтожая чиновников, обиравших население, пиратов, «длинноволосых» из тайных обществ, имеющих свои флоты, аферистов, выдающих себя за чиновников.
С палубы военного корабля кажется, что крестьяне мирно пашут под далекую стрельбу, как солдаты роют или маршируют под полковую музыку. Работа на полях кипит. Тут собирают несколько урожаев в год. На корабли эскадры доставляется все необходимое продовольствие крестьянами и торговцами.
Очень странно, что местные жители кормят варваров с «дьявольских кораблей» при всем китайском патриотизме. Как утверждают наши знатоки Китая, миссионеры и переводчики, пришедшие в эти заповедные края на эскадре, крестьяне не огорчаются происходящими переменами. Они жили под вечным страхом нападения пиратов, были окутаны цепями вымогателей, скупщиков и шантажистов всех мастей, их обирали чиновники. Теперь они, по сути дела, освобождены от всех поборов и даже налогов. Мы поражаемся, видя удивление китайцев, когда им дают монеты за продукты, затребованные для команд, даже если это самые ничтожные гроши. Но все же мы берем не даром и не с уверениями, как это выгодно, если все отнимается ради царя и патриотизма.
Война здесь ведется испокон веков, и крестьяне на островах ко всему привыкли, поэтому их не испугаешь стрельбой. Один из рыбаков, взятый лоцманом на борт британской канонерки, учил матросов распознавать по звукам выстрелов, чьи пушки палят — правительства, пиратов или «рыжих дьяволов».
Кто сказал, что Китай сухопутная страна? Мы в водном, островном мире. Е, как фехтовальщик, не упускает случая нанести нам урон, и при этом воюет на три фронта: с нами, с тайпинами и с пиратами. Пускает в ход все средства: яд, джонку со взрывчаткой и живыми смертниками, луки со стрелами и ракеты, горшки с ядовитыми газами.
Было время, когда пираты таились за любым островком. Пираты могли объединиться с мандаринами, нагрянуть на Гонконг, смести с лица острова все живое, вырезать всех. Они и сейчас заходят под видом купцов и стоят почтительно в нашей гавани под охраной нашей законности. И улыбаются, глядя на панораму все выше вползающего в горы города и на его богатые особняки. Где чьи джонки — невозможно узнать. Здесь мы стреляем их без промаха, без церемоний и промедлений. «Синие жакеты» — это их любимое занятие — коллекционируют вымпелы китайских кораблей. Матрос рискует жизнью. Он видит, как гибнут его товарищи, жалеть убийц не склонен. Захваченный вымпел означает его природную страсть к собиранию редкостей и составляет романтическую гордость всей команды. Экипажи кораблей ведут правильно организованные соревнования. Богатая коллекция непереходящих вымпелов побуждает мальчика отказываться от перевода на другой корабль из гордости за свой экипаж.
Адмирал действовал независимо, но в согласии с послом и с духом бумаг, приходящих из адмиралтейства. А также с твердой политикой Пальмерстона, которого сэр Майкл знал как свои пять пальцев. Как и Пальмерстон знал Сеймура. Действия сэра Майкла поддерживались в Лондоне. Не терять занятых позиций, не ослаблять давления на Китай, не давать поводов мандаринам предполагать, что Англия может быть ослаблена или что ее парламент имеет какое-то устойчивое влияние на политику правительства в Китае. До Пекина дошли сведения о парламентской буре из-за событий в Контоне, когда Боуринг начал войну из-за джонки под гонконгским флагом, но китайцы должны понять, что им нечего питать надежды на британский парламент, и что от судьбы не уйти, давление не ослабнет, а будет усиливаться, и что дебаты в Лондоне — это лишь свидетельство силы государства, внутреннее дело самой могущественной державы современного мира, совершенный способ управления, когда высказываются все мнения и этим подтверждается неумолимая требовательность. Так пушечной стрельбой на устьях Тигровой Пасти сэр Майкл готов внедрять в народ Срединной Империи понятия о парламентской системе. И напоминалось Е, что про конфликт мы не забыли.
Происходили не только мелкие стычки. В июле была большая двухдневная битва с правительственным флотом Е у городка Фушань, бухта которого обширна и находится внутри одного из островов, а подходы к ней прикрыты мелями. В первый день была неудача: пароход Кеппеля напоролся на подводную скалу и затонул. На другой день коммодоры Эллиот и Кеппель посадили своих до зубов вооруженных моряков на гребные суда и флот шлюпок ворвался во внутреннюю гавань, где стояло больше ста военных джонок.
Вот наконец и удалось! Нашли гнездо, где сосредоточены все правительственные силы. Джонки дремали в озере у городка, в сознании своего могущества после победы над «дьявольскими кораблями».
Началось с дружного «хура», масса шляп была поднята над головами матросов. Сразу же со шлюпок и баркасов грянули пушки и ружья. Поначалу китайцы, оглушенные внезапным появлением флотилии, не отвечали на выстрелы, моряки Е кидались со своих гибнущих и горевших джонок в воду. Но дальше британцев ожидало яростное сопротивление. Китайцы бились геройски. Артиллерия на правительственных кораблях Е беднее, чем у пиратов. Верные слуги династии стреляли из деревянных пушек с обручами, похожих на узкие бочки вина, также из нескольких новейших орудий. Кидали в приближавшиеся шлюпки так называемые «вонючие горшки» с ядовитыми газами и издали пускали ракеты. Сходились врукопашную и дрались пиками, саблями и секирами. Во время боя они кричат и воют, гримасничают, скалят зубы, чтобы напугать врага. Это входит в приемы рукопашной. Говорят, что тайпины не отказались от таких способов, что гримасы и волчий вой и у них в моде. Тайпины еще раскрашивают себе лица перед боем. Ядовитые газы из китайских горшков и ракеты считаются европейцами такой же нелепостью и чушью, как гримасы. Никто всерьез не придавал значения ракетам и не видел будущего «вонючих горшков», этого ценного вклада древнего и мудрого народа в общечеловеческое дело взаимного уничтожения. До сих пор ракеты считались принадлежностью фейерверков. В бою у Фушаня ракеты били довольно далеко и метко, сражая британских моряков, когда абордажные партии шли к китайскому флоту на гребных судах. От дыма «вонючих горшков» задыхались и кашляли офицеры и матросы. Ядовитые газы стлались по поверхности воды.
Майкл Сеймур полагал, что ядовитые газы и ракеты пригодятся в Европе, там они будут изобретены заново, объявлены созданиями цивилизованных народов запада. Скорей всего этим займутся немцы.
Дав последний залп, израсходовав все припасы, китайцы покидали свои суда и расплывались по озеру, оставляя запаленный фитиль, и джонка взлетала на воздух или загоралась.
«Синие жакеты», очень опытные в боях, обезумевшие от собственной ярости, но сохранявшие расчетливость, кидались на борта джонок с молниеносной быстротой, рискуя жизнью, и успевали выкинуть за борт фитиль, пристрелить тех, кто еще жив, или затушить пожар, схватить вымпел и все, что может пригодиться.
В этой битве потеряно десять процентов общего числа офицеров и «синих жакетов». Почти ни один не вернулся без повреждений. У нас более ста убитых и раненых. Погиб каждый десятый. Но цель достигнута. Более ста джонок уничтожено. После их сожжения в городок не пошли; абордажные партии вернулись на свои суда. Е раструбил, что дьяволы испугались и бежали, он одержал победу. Но флот Е больше не существует.
Тайпины до этого были разбиты самим Е, но они еще существуют.
Солдаты тайпинов являются поодиночке в Гонконг и просятся в набираемый корпус военных кули. Элгин приказал принимать их, если физически пригодны. При расспросах некоторые признаются, что против Е не воевали, а прибыли издалека. Один сказал, что хочет учиться военному делу.
В бухте Гонконга адмирал держал свой флаг на линейном корабле «Калькутта», с тремя ярусами пушек. Левый борт смотрел на небольшой китайский форт с четырьмя пушками на полуострове Кулун за проливом. В стекло видно, как косматые артиллеристы едят палочками рис, вытирают пальцы о военные халаты и ходят за свой форт, похожий на общественное отхожее место.
Ежедневно приходили суда из Индии. Шел ремонт флота на доках. Для перевозки десантов, артиллерии и лошадей нужны транспорты. Их за плату предлагают судовладельцы.
Адмиралу по делам снова придется пойти на шотландские озера.
За проливом подножье Кулунской сопки покрылось рядами белых палаток и напоминало долину под Балаклавой перед штурмом Севастополя. Это на китайской стороне разбит лагерь иррегулярной индийской кавалерии, прибывшей на «Монархе» из Калькутты. На лугах паслись лошади. Всадники в чалмах по утрам мчались во всю прыть, заставляя лошадей брать барьеры, и упражнялись в рубке лоз, приучаясь к командам английских офицеров и подражавших им офицеров в эполетах и чалмах.
Полицейский малаец и дворник с метлой, на лодочке юли-юли, принадлежавшей старой китаянке, знакомой поколениям «рыжих варваров», переплыли пролив. Полицейский объяснил офицеру, начальнику форта, что батарею надо бросать и убираться восвояси. Малаец говорил, глядя поверх головы маньчжурского офицера, а дворник-китаец смеялся. Маньчжур собрался и с одним из солдат ушел на лодке. Остальные солдаты поехали в Гонконг, они подрабатывали там скупкой старых вещей и починкой обуви. Для них ничего не переменилось, так как квартиру найти нетрудно. Каждому нужно лишь место в общем помещении, чтобы улечься в ряду таких же тружеников и мелких дельцов.
По возвращении из Манилы Элгин переехал с корабля на берег в особняк генерала, отбывшего из Гонконга. Сказал губернатору, что готов идти в Кантонскую реку, пора познакомиться с положением на месте и произвести смотр войскам и флоту.
— Обратите ваше внимание на коммодора Эллиота, — советовал ему Джон Боуринг. — Это опытный боевой офицер, участник многих морских битв. Китайцы испытывают к нему уважение. На нашем флоте он слывет легендарной личностью. У «синих жакетов» существует поверье, что если идешь в дело под командованием Эллиота, то успех будет, но награды могут не дать. Эллиот не в милости. Все верят, что под командованием Эллиота можно обрести достоинство героя. Он может оказать вам услуги исполнением самых рискованных предприятий во время штурма Кантона.
Элгин избегал пользоваться рекомендациями, он предпочитал судить о подчиненных сам, но мнение Боуринга нельзя пустить мимо ушей.
От епископа Джонсона к послу явился миссионер Медоуз, двоюродный брат известного знатока Китая, живущего в Шанхае. Медоуз только что возвратился с реки Янцзы, из расположения повстанцев. Миссионер побывал в столице тайпинов, городе Нанкине, пытался познакомиться с Хун Сю Цюанем. При прошлой династии Мингов этот город был столицей Китая. Маньчжуры перенесли столицу в Пекин. Тайпины восстановили ее в Нанкине.
Тайпины именуют Хуна небесным владыкой, главой новой династии Великого Мира в противоположность маньчжурской династии Сияющего Мира в Пекине. Медоузу удалось встретиться с его восточным королем: как четыре ветра при игре в кости, у Хуна есть четыре Вана, четыре короля или князя, названных именами стран света.
— После бурных успехов и захвата огромных территорий повстанцы обосновались в Нанкине. Для Хуна возводится там новый дворец, с претензиями, изобличающими безвкусицу выскочки. В залах и комнатах стены из цветных зеркал, полуприкрытых слоем красной резьбы. Это будет обиталище вождя тайпинов и его христианский храм. Говорят, там же будет его гарем, хотя он проповедует единобрачие. Самое сильное его оружье — закон о переделе помещичьих земель, который обещается народу.
— Но теперь повстанцы испытывают сильное давление со стороны правительственных войск. Тайпины превосходят пекинские войска, у них более совершенная артиллерия, есть новейшие пушки и нарезные ружья. Им же сбывается европейцами всякий хлам, по пятьдесят долларов за штуку идут старые гладкоствольные ружья.
Миссионер передал Элгину прокламации тайпинов с приложенными переводами, кодекс нравственности из многих пунктов. Соблюдение единобрачия обязательно для «богопочитателей», так именуют себя тайпины. Посол получил книгу с переводами на китайский из Ветхого и Нового Заветов.
Элгин почувствовал, что тайпины действуют не только оружьем, они стремятся выработать новые нравственные и философские основы для преображения Китая.
Медоуз сказал, что Хун намерен заказать у американцев пароход. У тайпинов есть средства: уничтожая мандаринов и богачей, они забирают их ценности. Сыновей помещиков они берут в свою армию и назначают офицерами, желая иметь грамотных командиров.
— К повстанцам стремится всякая нечисть, бывшие гонконгские дельцы, явившись с юга, как рьяные революционеры, становятся доверенными людьми, режут всех направо и налево, а некоторые из них служат в тайпинских храмах как священники и при этом занимаются шантажом и спекуляцией. Как при всякой перемене власти, к победителям примыкают отбросы общества. Продвижение тайпинов на север затрудняется не только правительственными войсками. Большинство тайпинов уроженцы южных провинций. На севере не понимают их языка. Была попытка взять Тяньцзинь, но против длинноволосых с юга вооружились ремесленники, купцы и приказчики этого огромного торгового города на севере, все население ополчилось, и войска северного короля понесли сильнейшее поражение за всю историю восстания и откатились. Приказчики тяньцзиньских купцов сражались лучше, чем маньчжурские солдаты.
— Хун, — говорил миссионер, — смолоду бывал в Гонконге, сблизился с американским проповедником Робертсом, намеревался креститься, но уклонился от этого. Он сам провозгласил себя богом, братом Христа, зная, что без экзальтации и экстремизма в Китае, при общем безразличии к религиозной и политической жизни, невозможно разжечь народ. Тайпины начали уничтожать маньчжур, а также буддийских монахов и даосов. Они остаются китайцами, варятся в собственном соку; до подлинной реформации еще далеко. Хун не стал новообращенным в пастве Робертса. Он нашел выход из положения, не впал в зависимость от учения протестантской церкви.
«Слаба же будет теория Хуна, если он набрался революционной мудрости от протестантских миссионеров в Гонконге!» — подумал Элгин. Дух конфуцианства в Китае мертв. Хотя тайпины объявляли себя христианами и братьями европейцев, но с ними придется быть настороже. Их опасная физическая сила очевидна.
…Скрипел деревянный журавель, китаец, голый до пояса, черпал воду ведром на веревке, со скрипом подымал ее, сливал себе на поле в оросительную канавку и, не обращая внимания на идущую мимо канонерку, опять скрипел журавлем и мерно опускал его к воде.
Приметливый китаец знал, что на канонерке идет новый человек, который здесь еще не бывал, смотрит на все со вниманием, возможно, собирается начинать войну, и местность, где она будет происходить, ему нравится. В большом чине, это выражается еще не виданным флагом на мачте.
Канонерка тихо постукивала винтом. Полуголый матрос на ней, не стесняясь присутствием посла, делал свою работу, кидал в реку ведро на веревке, хватал воду, как ветер парусом, подымал ее на борт и поливал палубу, в то время как его товарищ мыл ее шваброй из длинных веревок, похожих на волосы чудовища.
Матрос с ведром замечал, что у его знакомого Джека, как звали китайца, достававшего воду ведром, капуста собрана с грядок и земля черна. Он посеял что-то другое. У всех народов есть пословица: «На границе не строй светлицы». Джек жил у самой опасной грани, тут близко форт Макао, куда идет Элгин. У китайца пашня на мысу, мимо которого ходят военные корабли.
Китаец разогнулся и посмотрел вдаль, когда новичок с невиданным флагом зашел за мыс. Там у форта стоит паровой ботик. Рыжие дьяволы приезжают за свежими овощами, за курами и поросятиной. Слышно стало, как они крикнули «ура».
Элгин поднялся на высокий холм и забрался на смотровую вышку. Офицеры гарнизона форта и канонерки давали объяснения.
Перед послом расстилался огромный плоский остров Хонан в возделанных полях, по цветам которых различимы посевы. А вдали в бинокль хорошо виден город Кантон, отделенный от острова рекой Жемчужной со множеством лодок и кораблей.
Из-за стены видна крыша губернаторского ямыня, сады, Магазинный холм. На Хонане, напротив города, — склады, лесопильни, жилые блоки, док…
Несмотря на все отвратительные поступки, на казни и зверства, совершаемые Е Минь Женем, и на ненависть к нему англичан, сэр Джеймс полагал, что кантонский губернатор незаурядная личность. Он мыслитель и администратор, но только все это у него на свой лад. Кому придет в голову вдруг объявить в листовках, что головы рыжих варваров подешевели. Это была выдумка Е, когда блокаду временно снимали, чтобы торговые корабли с хлебом могли пройти в Кантон, где начинался голод и могли быть вспышки эпидемий. Элгину казалось, что его соперник знает толк в европейских делах, но и это у него опять-таки на свой лад. Перед европейцами он рисуется своим китаизмом. После того как Кантон был накормлен и блокада восстановлена, Е объявил в очередной листовке, что головы варваров начали повышаться в цене.
Жаль, что из-за Е придется громить такой богатый торговый город, как Кантон…
…за двадцать миль из центра кантонского залива ясно виден выступ в две тысячи футов… давший название городу Макао, которое переводится как Одинокий Коготь…
Русский пароход «Америка» стоял на рейде в порту португальской колонии Макао. Отсюда хорошо виден город на гористом полуострове. В бухте два французских военных парохода, португальский бриг, американские коммерческие суда и много туземных джонок. Американский посол Рид пришел сегодня на паровой шлюпке, винт которой так брызжется на ходу, что машину останавливают, идут под парусом или на веслах. Гигантский корабль-монстр «Манитоба», на котором новый посол прибыл из Штатов, из-за большой осадки не подходит к Макао, стоит в Гонконге.
— Легки на помине! — через некоторое время молвил унтер-офицер Сизов, заметя идущую в порт канонерку. — У Сереги давно кулаки чешутся… — добавил он.
— Чем-то надо забавиться. У нас в деревне в эту пору выходим на лед на пруду сторона на сторону, — отозвался матрос Грамотеев, — а тут живешь — и вся история проходит.
Все стали поглядывать на узкий, похожий в этот миг на рюмку корабль, идущий под британским флагом.
— Джеки, ребята! — раздался довольный бас с реи, куда не глянешь из-за слепящего солнца. Нигде люди так не сближаются, образуя единое братство, как в плаванье на военных кораблях.
С подошедшей канонерки выкинули кранцы, наши матросы закрепили поданный конец. С борта на борт перешел английский лейтенант с двумя переводчиками в штатском. Один из них мельком знаком Чихачеву, китаец по рождению, джентльмен по воспитанию, сын Вунга, гонконгского магната.
Лейтенант заговорил по-французски. Прибыл к его превосходительству графу Путятину.
— Граф Путятин в своей резиденции в городе, — Лихачев вызвал мичмана, попросил проводить к Евфимию Васильевичу. Лейтенант поблагодарил. Канонерка ушла. Где-то за флотом сампанов, рыбацких джонок и лодчонок она постукивала винтом и ее матросы распихивали деревянными шестами и мелочь, и китайские джонки с пушками, без всяких церемоний, очищая для себя воду.
Лихачеву надо садиться за дело, проверять с ревизором счета, расписки и наличность. Механик-американец жалуется, что уголь преет, от жары и сырости может произойти самовозгорание. Рождество приближается, а жара не отпускает.
Уголь опять придется перелопачивать. Когда-то, путешествуя по снегам Сахалина, нашел Николай Матвеевич выходы угольных пластов в обрывах прибережных сопок и вознамерился в будущем составить компанию на акциях для разработки этих залежей. Страна наша самая богатая в мире, средства есть, в народе силы есть, а вместо акций общества, до зарезу нужного нашему судоходству, держишь в руках бумажки с каракулями компродоров.
— Кажется, адмиральский вельбот подходит, — сказал выглянувший в порт мичман.
На палубу ступаешь как на зеркало в солнце. На баркасе доставили бочки с пресной водой, босые матросы перекачивают ее машиной в цистерну. На вершине скалы, на форте, где у башни всегда ходит португальский солдат-негр, выпалила пушка. Полдень.
В пору колониальных войн пушка эта извещала об угрожающем приближении голландских эскадр. И теперь еще форт вооружен.
Ничего не скажешь, сейчас вид живописный. Непохоже на бревенчатое Петровское зимовье в сугробах. Там сейчас рождественские морозы, тридцать пять градусов с ветром и пургой, метет с Охотского моря, воет.
В городе часто слышен колокольный звон. Макао всегда молится. Католики прилежны в исполнении обычаев веры и обрядностей. Здешняя обстановка святости и богобоязненности по душе Евфимию Васильевичу. И мы молимся! Да еще как! Даже католики не молются так истово.
По трапу поднялся Остен-Сакен. Он бел лицом, усики как седые коротенькие щеточки. Надежда и опора Евфимия Васильевича, восходящая звезда. Служил в лондонском посольстве и отправился в Китай с Путятиным.
Чихачев высок, у него крупные черты лица, от этого он кажется старше своих лет. Носит усы и бакенбарды для солидности и осанки, как большинство командиров кораблей. Карьера блестящая! В двадцать шесть лет командир первоклассного парохода. После службы на Амуре ходил между Кронштадтом и Петербургом. Командовал пароходом на Неве, за доставку государя с семьей в Кронштадт дарован ему бриллиантовый перстень.
Адмирал просит Николая Матвеевича прибыть к себе.
Евфимий Васильевич принял в высокой комнате с мраморными стенами, сохраняющими прохладу при любой жаре. Путятин в большом крахмальном воротничке, сам как гранд.
— С английской эскадры, ведущей военные действия на Кантонской реке, пришла канонерка «Дрейк». Командир лейтенант Артур доставил мне письмо графа Элгина. Посол будет завтра у меня.
— Вы полагаете, что союзники ведут военные действия?
— Видимо, так. Пока все это считается подготовкой. Англичане придут после осмотра новых позиций, с которых они намерены нанести решительные удары. Элгин свои настояния подкрепляет приближением к Кантону. Я бы хотел посоветоваться с вами…
Чихачев выслушал и сказал свое мнение.
— Да, людей не спускайте на берег… Элгин придет на канонерке. Вы знаете… У них команды из головорезов. Для посла в Гонконге готовят пароход «Фьюриос», с малой осадкой. Я видел этот корабль. Когда Элгин на него перейдет, то и начнется настоящая война.
Наши гребцы с вельбота, доставлявшие капитана на берег, и матросы с паровой шлюпки, привезшие офицеров канонерки, разговорились на причале.
— War? Many enemy?[39] — показывая костистой лапой в направлении верховий реки, спросил Собакин.
— Plenty[40], — ответил британец в синем мундире, который держал его как футляр.
Джеки все среднего роста, крепкого сложения, не слишком высоки, долговязых у них на канонерки не берут. В англичанах, если сравнить с нашими, большая самоуверенность, или как тогда говорили в похвалу — большая развязанность. Наши поосторожнее. Некоторые матросы с «Америки» высоки. У Сизова грудь колесом, как у богатыря. В японскую экспедицию адмирал отбирал когда-то видных, чтоб удивлять японцев.
Все поняли, что джек ответил — много врагов.
— Небесные?
— No, — сказал узколицый матрос со вздернутым носом и с нашивками — чин-чин гуд…
— А кто же враги?
— Hard weather. Brutal officers[41].
— Faithless gals, — нашелся еще один и приложил руки к груди. — Their topsails…[42].
— Shun the bad company[43], — подходя, велел старший унтер-офицер, и все пошли по своим местам.
— So, you have been at Kiachta and Pechily, — сказал Элгин, выслушав рассказ Путятина о его скитаниях и попытках проехать в Пекин, — and you’ve got considerably snubbed at both places, as I should have been if I had gone[44].
За большим столом все расхохотались.
«Однако он на дружеской ноге с Евфимием Васильевичем, — подумал Чихачев. — И даже очень. Влепил адмиралу заслуженный комплимент! И себе предсказал ту же участь».
— I think it’s not a bad arrangement for British prestige![45] — ответил Путятин, и весь обед разразился новым взрывом хохота.
За огромным полукруглым столом все сидят поодаль друг от друга, каждый наособицу, этим подчеркивается значительность и независимость присутствующих, и в то же время общность их индивидуальностей.
Англичане принесли с собой в этот роскошный португальский дворец атмосферу силы, физического здоровья и военных авантюр, среди которых жили все время. На дипломатах штатские костюмы, мундиры офицеров с иголочки, скромно выглядят среди шитья небольшие кресты и знаки отличия, погоны вместо эполет. Англичан за столом больше, чем русских, в них есть согласие, которое придается успехом и продолжающимся общим рискованным предприятием; они чем-то походят друг на друга. Чихачев чувствует себя так, словно попал к ним на военный совет.
Тут родной брат Элгина, правая рука его Фредерик Брюс — известный шотландский любитель лошадей и охотник, секретарь посольства Лоуренс Олифант, командиры канонерских лодок: лейтенант Артур и лейтенант Форсайт, офицеры, корреспондент газеты «Таймс» Вингров Кук, с которым Путятин недавно виделся в Шанхае. Собрана большая сила: дипломаты, военные, пресса.
Путятин посвежел, обед с хорошим обществом ему на пользу. Но и опасностей не миновать. Англичане явились не без своих намерений. Евфимий Васильевич должен предвидеть. Считается, что наш адмирал хитер, крепкий орешек. Говорит легко, молодо, с апломбом; сам как дипломат на Парижском конгрессе; в жестком крахмальном воротничке с широким белым галстуком, повязанным вокруг шеи, с белоснежной грудью. С Коммодорским крестом на шее. Затянут в узкий сюртук, облегающий его сильную сохранившуюся фигуру. На синем кресте русского ордена распятый святой Андрей. Коммодорский крест дарован Путятину королем Греции за участие в морских сражениях за свободу эллинов. Таким никто из гостей не награжден, лишь отец Элгина в свое время получил эту же награду.
И в контраст, и под стать обществу — полковник сибирского казачьего войска Мартынов, прибывший курьером из России; атлетическая фигура, полное спокойствие и естественность обращения. Понимает по-французски и английски, что довольно редко среди казачьих офицеров. Казачий мундир обращает на себя внимание.
Американский посол Рид был приглашен на обед, но отговорился, сказал, что собрался ловить рыбу удочкой и не хочет отменять поездки ради встречи с графом Элгином. Объяснив его отсутствие по-своему, Путятин сказал, что Рид намерен быть к вечеру.
Сэр Джеймс, обращаясь к русскому послу и называя его «Евфимий Васильевич», задал несколько вопросов. Его интересовал залив Печили вблизи Пекина. «Very, very much…» И все, что к северу от него и поблизости. Много шло разных разговоров о тех странах. Часто приходится слышать, что англичане желали бы иметь еще один Гонконг, но не у Кантона, а под самым носом Пекина! Это прельщало, и владычество империи могло тогда, как предполагалось, стать мировым. От берегов залива Печили до столицы рукой подать. Корея, Япония, Сахалин, Формоза, новые территории северной Кореи, гавани на берегах Печили — все это, как утверждали знатоки, требует современной торговли, и тут могут быть привлечены дельцы и деньги европейских стран и народов и брата Джонатана. Следуя философии Бентама, англичане могут сделать человечество счастливым, как ни один другой народ.
Элгин сказал, что желал бы проехать из Китая не вокруг света, а через Сибирь.
— Печили! Залив Печили! — Элгин признался, что предполагал действовать там, а не возиться с Е, не унижать себя участием в двусмысленной вражде Гонконга с Кантоном, и перенести центр тяжести поближе к Пекину.
Получилось так, что Путятин был в Печили, а Элгин не был, Евфимий Васильевич опередил его в своем первом неуспехе.
— Но, если мы возьмем Кантон лишь средствами флота, мы, вероятно, не сможем удержать его, — продолжал сэр Джеймс. Помянул о неизбежности в таком случае резни и кровопролития, которые не окажут никакого влияния на пекинский двор. Он полагал, что, лишь действуя общими силами четырех держав, можно одержать бескровную победу и достигнуть цели. Кровопролитие в Кантоне бессмысленно.
— Надо его избежать, — согласился Путятин.
— Но этого я избегну только, если и вы присоединитесь ко мне.
Элгин верил Путятину, видел в нем джентльмена и союзника. О Путятине много самых лестных отзывов людей ранга и положения, чьи рекомендации заслуживают доверия. В Лондоне редко отзываются о ком-нибудь без сдержанной иронии. Он продолжал про опасность, из которой трудно будет выкарабкаться. Англичане, чтобы проучить правительство Пекина, должны взять Кантон, самый богатый город Китая, через который идет вся торговля Срединной империи с западными иностранцами. Задача нелегкая.
«Так что если они окажутся одни и резню устроят в Кантоне, то я и буду виноват?» — думал тем временем Путятин.
После обеда в круглой комнате красного мрамора послы остались с глазу на глаз.
— Я люблю Макао, — сказал Элгин, — за его атмосферу истории, за его конвент и за парк Камоэнса, за улицы среди гор, за нарядный фронт старинных зданий над линией моря. Португальцы воздвигали здесь памятники эпохи, когда Гонконг был голой скалой.
Наедине послы стали откровенней. Дипломатическая тема тяготила их своим однообразием. Иногда разговор опускался до цинизма.
— По виду молодой дамы можно узнать, есть ли у нее любовник, — сказал Путятин, — и довольна ли им она.
Этим замечанием он задел Джеймса. При встречах с Энн он замечал, что она довольна и чувствует себя выше окружающих. Ему опять вспомнились рассказы о нравах колониальной молодежи. Но это как-то смутно представлялось до сих пор. Путятин яснее все выложил. Конечно, увлечение возвышает и придает прелести.
Когда Боуринг уговаривал посла спасти свой престиж, он настоятельно напоминал, что многие великие морские экспедиции знаменитых путешественников внезапно меняли курс и шли в эту испанскую колонию. Там есть все, для того чтобы отдохнуть страннику, которому каждый день грозит опасность.
Побывав в Маниле, Джеймс понял, что родовые аристократки колониальной Испании не могут не привлекать великих мореплавателей и коммодоров, побуждая их менять курс своих армад.
Оказалось, что и Путятин бывал в Маниле и тоже под таким же предлогом, как Элгин. Он не желал стоять в Нагасаки и ожидать ответа от японского правительства из столицы па свои предложения, поступаться престижем посла великой империи.
У Джеймса с Путятиным в Маниле оказались общие знакомые. Ясно, Путятин весьма порядочный человек. Он без предрассудков, ясно выражает свое мнение о том, про что редко говорят.
— Когда едешь по железной дороге в Лондон, то думаешь не о пейзажах за окном, а перечитываешь названия станций и ждешь конечную, — сказал Элгин.
Если у Евфимия Васильевича было увлечение в Маниле, то уже забытое за заботами. Влюбчив ли он? Что-то придавало ему энергии, как паровой машине, мощность которой исчисляется лошадиными силами. Не зря дан ему Коммодорский крест за Грецию. У людей горячо верующих, как Путятин, сила обнаруживается когда надо и не впустую.
Путятин имел в виду не только леди, когда говорил, как много объясняет внешний вид. По Пальмерстону заметно, что у него есть любовница — Франция, и Элгин здесь, по привычке их государственных людей, ухаживает за француженкой в лице барона Гро, чтобы дипломатическими средствами соблазнить ее кинуться с собой вместе в пекло кантонской битвы. И по даме все заметно, и по государственному деятелю, и по его послу Элгину.
Прибыл капитан Смит. Фредерик Брюс вошел с ним.
Элгин рекомендовал офицера и сказал, что в будущем намерен его послать на реку Янцзы, по следу миссионеров. Пока Смит нужен здесь, придется переводить бумаги, которые возьмем в Кантоне в архиве вице-короля Е. Ни тени смущения не заметно на лице Путятина, словно все это его не касалось.
На сегодняшнем обеде Смит не присутствовал. Офицеры высокой значительности, как полагал Элгин, не должны быть свидетелями честных переговоров порядочных людей.
Смит, несколько озабоченный откровенностью Элгина про проникновение в архив Е, тоже глянул на Путятина, желая видеть конфуз на его физиономии. Брюс довольно сумрачен и недоволен словами брата. Путятин, при всей его святости, как полагал Смит, играет надвое. Обольщаться нельзя. И нельзя открывать свои намерения для выведывания мнений и вербовки мнимого союзника. Риск очевиден. Будь Смит на обеде, он перечитал бы по-своему мнения всех его участников и постарался бы разгадать то, что скрывается под выражениями лиц. Но такие офицеры, как он, не нужны там, куда их не просят.
Элгин предложил Путятину ознакомиться с секретными донесениями шпионов из дворца Е. Сказал, что и впредь вся его переписка с кантонским начальством будет пересылаться послу Путятину. Желал бы обсудить с Евфимием Васильевичем ультиматум, который подготавливается и скоро будет послан губернатору Е.
Сэр Джеймс тронул Евфимия Васильевича. Редко среди них попадаются такие прямые и откровенные натуры, тем более надо быть с ним настороже, как и они с нами.
Трогательно весьма! Дружественности своей к Китаю и преданности соседству Путятин верен. Своими убеждениями и привязанностями не поступится. Но не надо обнаруживать. Откровенность может подвести. Лгать перед лицом умного и честного посла морской державы, властительницы морей никак нельзя. Русский посол не лжет. И нельзя представиться колеблющимся, неуверенным. Поэтому нельзя уклониться и не поддержать выраженного радушья; посол императорской России не может колебаться. Так, правду не скажешь и лгать нельзя, на притворство не пустишься, не позволяет достоинство. Придется действовать дипломатически?
Элгин сказал, что, готовя ультиматум, изложит в нем грубые требования, и отозвался о себе и о своих делах с упреком, как они умеют.
— Жаль угрожать войной. Не будет отступления.
Все это хорошая манера при опасной игре, которую они затевают. Путятин не отвечает прямо, хотя ему прямо все изложено и откровенно. Сам Элгин дипломат высшей пробы. Лучше, если дурного впечатления у него не останется. Не надо, чтобы тень, хоть малая, промелькнула между ними. Конечно, он сам в таком же положении, как и я, все послы в Китае озабочены мандаринами, а заодно и Тайпин-Ваном. Элгину надо так подготовить все действия, чтобы потом и здесь, и в парламенте очевидно было, что иначе поступить не мог. Тогда он смело может решиться на кровопролитие, оправдывая себя. Но он и не скрывает этого. Не приходит ли ему в голову соединиться еще и с мятежниками. Мнение Элгина по этой части Путятину хотелось бы знать.
Элгин предложил Путятину действовать соединенными силами всем четырем державам вместе. Тогда можно будет избежать кровопролития. Как обухом по голове!
— Против Китая?
— Да, против Китая. Надо отдать справедливость Маниле, — переменил тему разговора Элгин.
Воспоминания останутся у него на всю жизнь. Хотя временами Джеймс попадал в неприятное положение. Он много читал про испанцев и бывал в Испании, но и не представлял себе нравы в ее колониях. Всегда и в любых обстоятельствах, как и каждый женатый мужчина, он помнил свою семью. Катти Сарк помнилась ему даже в Маниле… Это естественно. Как возмутилась прелестная испанка, когда ей стало известно, что он ведет не дневник, а вместо этого пишет письма жене в Лондон, в которых излагает все свои приключения. Очаровательная молоденькая аристократка долго сдерживалась, гордость и воспитание не позволяли ей прибегнуть к откровенности. Но темперамент взял свое, она не выдержала и обрушилась на лорда так, как будто это был провинившийся мальчишка. «Ах, эти женатые мужчины! — избоченясь воскликнула она с гордой усмешкой. — Верно говорят про вас: „Хоть через труп, но к жене…“»
Путятин моложав не по годам. Хотя на десять лет старше Элгина, но они говорили как сверстники. Смит уже давно ушел. Разговор о тайнах кантонского ямыня закончился. Элгин подозревал, что Смит неравнодушен к Энн. Может быть, это естественно. Ведь он молодой человек. Не может быть влюблен лишь в свою профессию… Мадонны Макао напоминали грешному скитальцу колониальных полудев и балы на военных кораблях.
Пили вино и говорили. Путятин чувствовал себя с англичанами не по себе. Прежде этого не было. С ними все не так, как с японцами. В Японии был он стариком, законоучителем, талант его проявлялся со всей мудростью. В его возрасте, повсюду в Азии, человек пользуется уважением. Считается, что жизнь идет к концу. С англичанами Евфимий Васильевич чувствовал себя молодым человеком, молодым конем, которого гоняют на корде по ипподрому. Мускулы его просили движения и дела, от ударов бича над головой он готов был к скачке с барьерами, где можно в любой миг засечь ногу. Но боже спаси зазеваться или, напротив, почувствовать себя в чужой власти или под влиянием этих жокеев. Элгин явно клонил к тому, что сильные европейские державы должны быть союзниками в их азиатской политике, это естественно; Европа может надеяться на Россию как на каменную стену и рухнет без нее, если в будущем Азия начнет большую войну…
Кованые ворота ведут в застенный парк Великого Сената Макао…
Настоящий моряк насквозь прокурен. Табак укрепляет нервы, помогает сохранять спокойствие во время опасности, сушит и способствует выработке характера, делает курящих жесткими и стойкими. Некурящий нежен, как молоко, и кажется слабым. Морской ветер никогда не бывает причиной заболевания; табак избавляет от насморка, даже в гнилой Европе.
Молодые люди курили, стоя кругом во внутреннем дворике патио, окруженном крыльями дворца, под разросшимися деревьями индийской смоковницы, и обменивались мнениями о качестве табаков и сигар. Чихачев достал табакерку и угостил желающих крепкой маньчжурской листовухой, которую научился курить на стыке азиатского и русского табачных миров, на грани родной махорки.
Мистер Эдуард Вунг, молодой переводчик в безукоризненном сюртуке по сезону и в шляпе, внимательно слушал и молчал. К нему никто не обращался, как к человеку второго сорта. Он знал свое место и умел быть незаметным. Николай Матвеевич все время чувствовал его присутствие. Странно, что именно он имел влияние на Чихачева, как самая привлекательная фигура. Предложено было пойти в город и посмотреть памятные места.
— На форт, господа, где триста лет тому назад служил рядовым солдатом и писал свои элегии, сонеты и сатиры великий португальский поэт Луис де Камоэнс, — сказал лейтенант Артур. — Пожалуйста, вы с нами, — обратился он к Вунгу.
Когда-то в юности Николай Матвеевич Чихачев читал Камоэнса по-французски, получив маленькую книжонку из рук своего знаменитого дяди, великого географа и ученого, издававшего свои труды про Алтай в Париже. Однако вряд ли кто-нибудь из здесь присутствующих знал Камоэнса лучше Николая. Моряк, как не раз убеждался Чихачев, получает и пополняет свое образование как и актер, который узнает имена королей, их жен и возлюбленных, а также полководцев, великих деятелей и мыслителей разных эпох, события разных времен, идеи поколений, изучает множество характеров, обретает интерес к мифам и приучается свободно и кстати упоминать их имена из заученных ролей, у него составляется история человечества и культуры, вырабатывается отличный язык и манеры, а в умении вести себя в обществе он не уступит аристократам. Так говорил морским кадетам артист Александринского театра Каратыгин, по повелению покойного государя преподававший дикцию в морском кадетском корпусе. Актер, играя в пьесах великих писателей, становится образованным человеком. Так же, как, играя произведения плохих авторов или в плохих переводах, он теряет и то свое, последнее, что имеет, приучается мыслить пошло и бедно, как сам актер.
Моряк учится в портах и в городах, в которых бывает. У него развивается интерес к иностранным языкам. По памятникам, дворцам и памятным дням он узнает мир, события прошлого и новые имена, а потом тянется к книгам, читая про все, что удалось схватить ему краем уха. Много пользы получает он от встреч с молодыми женщинами, которые оказываются не только соблазнительными, развивая в нем рвение и энергию, но и наблюдательными и по-своему образованными, охотно делятся всем, что сами знают, с приятным молодым человеком, который, покинув ее страну, станет опять обреченным на вечные опасности. Встречи сверстников и сверстниц во всех портах и одинаковы, и ни одна не походит на другую.
По газетам и по деятельности полиции, а также по торговле, бушующей во всем мире, когда каждый дом в каждом городе представляет собой торговую лавку, моряк составляет представление о политическом и общественном развитии народов разных стран. Теперь многим захочется почитать про Макао и Камоэнса, а дальше и про Васко де Гама и Марко Поло.
Видимо, все молодые люди, шагающие по старинной улице португальского города, что-то слыхали про Камоэнса, и английская, и русская версии о нем сходятся. Англичане, видимо, больше знают, у них не только в Лондоне, но и в колониях обо всем на свете издаются дельными людьми брошюры и книги, дешевые справочники, из которых всегда можно выхватить что-то полезное для себя и при случае произвести впечатление в обществе.
…А для Николая Матвеевича годы, проведенные в самых гнилых туманах и при вечных ветрах, на шлюпках и туземных лодках, а зимами на собачьих нартах или на лыжах, в разъездах по льду и в снегах, про которые если рассказывать — никто не поверит, с ночлегами в жарких, дымных и тесных юртах и фанзах, с опасностями, с жизнью впроголодь, когда приходилось радоваться пластине собачьей юколы, выменянной у гиляка, — были (во что тоже никто не поверит) самыми лучшими и счастливыми в жизни. Чем? Он сам себе удивляется, как все снес и что оказывается в силах человеческих. Никогда и нигде в другом месте не познал бы себя, на что способен, силы его не пробудились бы; откуда что взялось. Мало сказать, что были тяготы и голод. В те ранние годы, конечно, как теперь может показаться, легко все и просто. Наламывал себе ноги в ходьбе на широких коротких лыжах, подшитых шкурой, он-то, сын богатых родителей! Он не знал бы своих сил, если бы там не жил.
Вспоминал это не в упрек красоте Макао и не в укор англичанам; на эскадре Сеймура были свои труженики, исследователи Канады и знаменитые арктические капитаны, в их числе Пим.
Красивей местностей, чем там у нас, где прошли юные годы, Николай нигде не видал. Стылый лес, ночь, снега горят, луна большая, сопки над Амгунью, далеко собаки лают, и люди едут, говорят — каждое слово слышно отчетливо за несколько верст, тишина хрустальная, смотришь и не веришь глазам и ушам, что такие чудеса на белом свете.
Макао, конечно, город необыкновенный. Таких и в Европе нет. Но, боже, куда нас занесло! На юг Китая, в португальскую колонию. Подумаешь: не лишку ли мы хватили, махнули так далеко, нет же у нас здесь никаких интересов? Путятин, видно, полагает, что со временем явятся. Не схожи ли мы с французами, которые толкуют в Китае о распространении веры, а по сути делается все из-за престижа императора Наполеона III, который желает прославиться как великий завоеватель. Практических интересов у французов здесь немного, а у нас нет никаких.
Город с черепичными кровлями и садами начал опускаться у ног офицеров, подымавшихся по ступеням на холм. Сдвоенные башни католических соборов становились выше и виднее, даже ближе, открылся величественный фасад сгоревшего когда-то храма иезуитов. Как огромные красные ворота стоял он среди груды развалин. Красота захватывала, и самолюбивые воспоминания Николая снесло, угас оттенок обиды, который есть у каждого из наших изможденных в труде ради столицы, где его знать не хотят и цели его не понимают.
Открывалась панорама города, который уместился на полуострове не более двух верст в длину и был отрезан от материкового Китая напрочь изолирующим иностранцев навечно водным каналом, прорытым через перешеек. А они перешли и рвутся далеко в глубь Китая. С обеих сторон полуострова моря и островки, а за морями опять сопки. Макао как гнездо художников и мастеров каменной кладки, как академия или как шкатулка с драгоценностями.
Россия по сравнению с этим торговым и антикварным миром представляется где-то наверху, в холоде, огромным монастырем, в котором все на военный лад, и велено всем хвалить тех, что наверху, от земли до неба, и всем коситься друг на друга…
Что думал Камоэнс, всходя вот так же по этим вековечным каменным ступеням длинной лестницы на форт, господствующий над морем, глядя вдаль на открывающиеся все новые бесконечные поля вод в пятнах ветров и затиший? Горы и в самом городе Макао и на соседних островах, как и главы церквей и соборов, отсюда кажутся еще выше, ветер свежее и уж не доносится с улиц и базаров и от плавучих кварталов запахов жареной рыбы и бобового масла. Видны кварталы лачуг на лодках в крапинках живых цветников, каждый бедняк утешает свой взор садиком в маленьком ящике.
Наверху, под облупленным основанием тучной башни форта подымается и вытягивается толстый черный ствол огромной пушки, он стоит жерлом ввысь над Макао и становится длинней всего города.
Поднялись на площадку с небольшой сигнальной пушкой, где над кручей стоял часовой-негр.
Артур и Форсайт заговорили по-французски с португальским офицером, извиняясь за визит, и просили позволения осмотреть исторические достопримечательности. Сказали о разрешении, данном вице-губернатором Макао.
Португалец с яркими черными глазами, любезно улыбаясь, сказал, что он извещен, ждал гостей, очень рад и предоставит возможность осмотреть все, что окажется интересным.
Его познакомили с капитаном русского парохода. Подошел британский лейтенант небольшого роста и заговорил по-португальски. Дежурный офицер ответил любезностями и перешел на английский.
Все вздохнули свободно и дали волю чувствам. Николай совсем успокоился и отлетел мыслями, как птица над морем. Он невольно насторожился, уловив на себе взгляд Вунга, который тот спокойно отвел.
По дороге Вунг отвечал только, когда к нему обращались. Он всегда вежлив и всегда под рукой. Никогда не заговаривает первый и умеет сохранять вид бес — страстного безразличия ко всему, что слышит и видит. Все, о чем говорят, его не касается, пока к нему не обратятся. Отличная китайская школа. Несмотря на ранние годы, в нем виден опыт многих поколений и собственное умение владеть собой.
Вид на море и на город был так хорош, что все невольно обратились к мистеру Вунгу, желая услышать от него что-то особенное, сокровища наблюдений подлинного знатока, чье европейское воспитание и умение изложить свои мысли по-английски не вызывают сомнений.
— Вы видите множество островов вокруг Макао в море и дальше по всему Зеву Тигра, дракона Кантонской реки, — заговорил Вунг, — вглядитесь в эти островки и острова, в эти округлые горы, они похожи на живых существ со спрятанными головами, со складками тел и сложенными лапами. Пасти в скалах… Вы знаете, по народному поверью, это спящие в море драконы, охраняющие входы в реку Перлов.
Русские первыми захлопали в ладоши, и раздались всеобщие аплодисменты. Сразу же оборвались, как по команде, как у англичан в театре.
Капрал-негр на ломаном английском сказал Мартынову, что американцы за осмотр форта всегда предлагают деньги, но этого делать не надо.
— Взгляните на север, — продолжал Вунт, — там внизу площадка у самой канавы границы. Она вытоптана копытами рысаков, похожа на луг, выжженный солнцем. В Макао очень рано были заведены бега. Испанцы пришли в Мексику со своими лошадьми, португальцы в Макао также сводили со своих кораблей породистых скакунов. Скачки и бега были их страстью. Они, конечно, не знали, что в Китае, в отдаленных областях, разводятся прекрасные породы лошадей. Из Гонконга в Макао приезжали понтирующие игроки. Ставки делались здесь на лошадей, выигрывались и проигрывались целые состояния. Но теперь, как вы знаете, на Виктории есть площадка ипподрома, а конюшни Гонконга в рекомендациях не нуждаются.
Офицер провел гостей во внутренний дворик форта, показал казематы, в которых живут солдаты. Там же артиллерийские орудия. Артур и офицеры обсуждали угол обстрела из амбразур.
Выйдя из форта, Чихачев набивал свою раскуренную трубку, закладывая маньчжурские листья поверх огня, и опять уловил на себе беглый взгляд Вунга, словно по лицу его что-то пробежало. Вунг явно интересовался им. Чихачев понял, что должен облегчить молодому джентльмену его задачу.
Вошли в башню форта. Там висели большие корзины разных форм, плетенные из морской травы. Офицер сказал, что это сигнальные китайские знаки, которые приняты в Макао португальцами, поскольку понятны всем морякам и населению. Корзины поднимаются на штоках, оповещая население о приближающихся тайфунах. Вдоль побережья у китайцев, у португальцев и у англичан существует согласная система сигнального оповещения об опасностях, которая действует даже во время войн. Служба моря и спасения на воде рыбаков и матросов продолжается, как и служба предсказания ветров и тайфунов.
Дух Камоэнса витал и над башней, и над городом, он чувствовался на стволе гигантской крепостной пушки. Англичане быстро освоились, всюду ходили и лазали, забирались по лестницам, рисовали виды и чертили планы. Корреспондент «Таймс» Вингров Кук вынул увесистую записную книжку и присел на каменную плиту.
— I assume it was a Chinese girl-slave to whom some of Camoens’s loveliest sonnets were addressed[46], — провозгласил коренастый артиллерист с «Дрейка».
— О, Alma mihna gentil… — выбрасывая руки ко всему божьему миру неба и моря, запел с итальянским темпераментом лейтенант Форсайт. Артур забрался по трапу на вершину башни, укрепился там, достал планшет и стал рисовать.
Кое-что на форте могло сохраниться со времен Камоэнса, хотя времени прошло много и переделки были. Но сейчас хотелось верить, что здесь все так было всегда. Может быть, не только форт, но и многие здания Макао стоят с тех пор, когда бедный солдат писал здесь поэму о Лузусе, брате Вакха, которого португальцы считают своим родоначальником. Он писал о Васко де Гама, о походах и плаваниях по морям далекого Востока. Как и теперь, косила людей холера и чума. Поэт умер в эпидемию, оставив человечеству великую поэму.
На обратном пути Вунг рассказывал, что на набережной растут редкие деревья, она обсажена индийскими фигами. В древние времена индусы вывезли побеги банианы в Персию и высадили у дворца Бандар, там они необычайно разрослись на новой почве и вывелся новый вид. Эти деревья завезены португальцами.
Остановились у развалин собора.
— Когда иезуиты были изгнаны из Макао, они, не смея увезти с собой добытые здесь богатства, зарыли их под храмом и под зданием своего колледжа. Джентльмены удачи искали эти сокровища, пока пожар не уничтожил зданий. Вы видите сохранившийся фасад собора Святого Петра, статуи и гигантскую лестницу… Под каменной плитой хранятся кости Святого Франциска.
Вунг поддерживал разговоры и отвечал на расспросы, но, как только речь заходила о политике, он замечательно, умело и вежливо выходил из разговора, пока не помянули про династию Мингов, при которой была основана колония.
— Это была настоящая китайская династия! — горячо воскликнул Вунг. — Минги не монголы и не маньчжуры. Сто лет португальцы обладали монопольным правом торговли в Китае. Европейские державы, испытывая интерес к Китаю, желали своей доли в торговле. Минги поняли вред монополий и пожелали открыть страну. Но им это не удалось. Трон захватили маньчжуры, их император Кхан-Си лишь частично осуществил замысел Мингов, открыл страну для кораблей всех наций. Сейчас в Кантоне распространен слух, — неожиданно сказал молодой Вунг, — что посол королевы, граф Элгин, привез с собой потомка династии Мингов и что англичане желают свергнуть маньчжур и посадить на трон в Пекине законного наследника.
Чихачев шел и думал, что британцы день у Камоэнса провели не зря. Они рисовали, вычерчивали и фотографировали, сняли планы с обозначением казарм и укреплений и обозначили все корабли в гавани.
При случае, может быть, им понадобится занять Макао, хотя бы на время войны с Китаем. На старые съемки и чертежи не полагаются, им надо знать достоверно, как все обстоит сегодня.
А вот другой вопрос: зачем мы здесь? Ведь у нас свои дела не доделаны, хуже того, не начаты как следует. Если тут у европейцев идет вражда с китайцами, то у нас на севере нет ничего подобного. Если кто и раздерется с лавочником, то это драки своих. Бывает же, что и брат с братом, и муж с женой дерутся. Это не конфликт между государствами.
Вон виден и наш пароход. Чихачев одел своих матросов сообразно климату южных морей. Рослые и загорелые, они в светлых рубашках с короткими рукавами, в панталонах из хлопка и в панамских шляпах. Часовые с карабинами в руках и белых гетрах переминаются с ноги на ногу, как породистые скакуны с забинтованными лодыжками перед взятием барьеров.
— Вы говорите по-китайски? — вежливо осведомился Вунг, идя рядом с Чихачевым.
— Нет… — ответил Николай, — к сожалению…
— Мой папа говорит по-русски. Он до сих пор помнит встречи в молодости и скучает. Говорит мне, ах, сын, этого забыть нельзя. Папа всегда рад встрече с вами.
— Я служил на севере, — заговорил Чихачев, — встречался с китайцами, они приезжают к нам торговать. Выучил немного китайских слов.
Глаза Вунга несколько раз прочертили острые линии, промелькнув из угла в угол по прорезям.
— Ах, да, да! — как бы что-то вспомнив, воскликнул он. — Вы знаете, мой папа всегда говорит, что он охотно взял бы на воспитание русского мальчика, он так мечтает об этом.
«За коим лешим понесло сюда Евфимия Васильевича?» — опять подумал Чихачев.
Может быть, Вунг испытывал неловкое чувство? Не казалось ли ему, что капитан русского корабля смотрит с упреком, словно хочет спросить: как же вы, мистер Вунг, китаец, получивший хорошее воспитание, служите англичанам и помогаете им в войне против Китая? Невольно и сам с недоверием поглядываешь на того, кто про тебя так думает. Вунг не мог не предположить, что Чихачев принимает его за предателя.
«А что же делать? — мог бы ответить Вунг. — Как поступить иначе? Что вы нам посоветуете? Что вы, русские, можете предложить нам взамен, — вы же наши соседи!»
Как знать, может быть, надеется, что когда-нибудь весь Китай будет подобием Гонконга, станет его учеником, позврослеет, возьмет с него пример и начнет свою новую историю.
«Почему вы такой серьезный молодой человек?» — читал Вунг вопрос в глазах русского капитана.
— Китай пройдет своим путем. Он еще долго будет учиться. Он возьмет лучшие примеры там, где возможно…
— Тайпины уничтожают власть Цинов? — спросил Чихачев.
Вунг дернул головой, словно его кольнули под скулу. Его глаза опять пробежали по прорезям из угла в угол.
— Тайпинги! Они разбили древнейшую фарфоровую башню, сооруженную при китайской династии, а вместо нее возводят дворец, который снаружи и внутри отделан американскими побрякушками. Как вам это нравится? Что за разрушение старого и воздвижение нового мира, когда безвкусица и безграмотность заявляют свои претензии. Глава народного движения рекомендует себя небесным братом Христа! Цветные зеркала! Хе… Эу! Кровожадный Хун с умом младенца!
— Я очень благодарен вам за ваши рассказы, — сказал Чихачев.
— We аге looking after you, — ответил Вунг.
Можно понять, что Эдуард Вунг сказал: «Мы следим за вами», но Николай вспомнил, что, кажется, эта фраза означает: «Мы заботимся о вас».
Проходили мимо здания сената. За кованой решеткой железных ворот виден был сад со статуями на заднем фоне вдоль низкой стены с пилястрами.
Артур показывал тетради и альбомы с набросками планов укреплений, военных бараков и батарей Макао, с цифрами возможного количества португальских солдат и американских маринеров, охраняющих временную резиденцию посла Штатов. Форсайт заметил неточности и упущения.
Они, не стесняясь присутствием окружающих, негромко обменивались мнениями. Чихачев подумал, что Вунг попал ему не в бровь, а в глаз. Спросил: «Говорите ли вы по-китайски?»
Адвокат из Пенсильвании Вильям Рид был назначен в Китай в звании чрезвычайного посла и полномочного министра… менее чем через неделю после прихода к власти президента Бьюкэнэна… В инструкциях, данных ему, содержался ответ на амбиции американцев, желавших приобрести новые территории за счет Китайской империи…
У ворот особняка, в котором останавливался посол Рид, приезжая в Макао, стояли солдаты морской пехоты, с ружьями и с револьверами у пояса. У хозяина дома, магната американской торговли в Китае, две собственные пушки стоят у ворот и две в саду.
— Посол Рид дома? — спросил Путятин.
— Да, сэр.
Маринеры с карабинами пропустили послов в ворота. Путятин тут свой человек, они с Ридом запросто ходят друг к другу. Никто не пошел доложить о приходе Путятина и Элгина. И никто их не сопровождал.
В сумерках в комнатах нижнего этажа было темно.
— Мальчики, эу… — закричал Путятин, как у себя на корабле. — Кто тут есть? Я пришел с послом Англии.
В анфиладе комнат послышался чей-то голос, там произошла короткая перебранка, хлопнула балконная дверь.
Шаги здоровенных ног раздались по мрамору, и вошел рослый американец. Он положил свою шляпу на пол около стула и хлопнул обоих послов по рукам.
Элгин и Путятин были приглашены в кабинет и усажены в кресла, обитые зеленой кожей с отделкой под серебро, как ковбойские седла.
Переговорили о том о сем, как всегда при встрече, Путятин замолчал, ожидая, что будет дальше, как братья поведут себя друг с другом.
Канонерка Элгина стоит с поднятыми парами, и, судя по этому, посол не хочет задерживаться. Срочные дела призывают его, после осмотра войск и кораблей в дельте Кантонской реки, поскорей вернуться в свою штаб-квартиру в Гонконге.
Что же мне теперь остается? Пожелать им успеха? Конечно, как-то неудобно отмалчиваться, это только себе на вред; я смолчу, а потом будут ко мне претензии в неискренности. Элгин человек приличный, известного рода. У них сейчас есть стремление жить с нами в мире, не упуская своего, действовать сообща, и я не должен этим пренебрегать. Нельзя обнаружить, что понимаю суть их политики. Переборю себя, притворюсь, что ни о чем не догадываюсь.
Да и пусть англичане идут на Кантон. Пусть сунутся. Да и мандаринов надо потрясти. Потряс Перри японцев, и те сразу уступили и опомнились и ему же благодарны. Что же делать, как поступать иначе? И мандарины должны опамятовать. Пора тряхнуть и самого Сына Неба, будь он неладен. Он как священный бык улегся на своих наложницах. Англичане спесь с него собьют, им только взяться. Путятин намерен помочь Китаю другими средствами. Это его цель. Но мы сами живем в Европе, зависимы и связаны интересами и всеми своими привычками с великими державами по всем статьям…
Муравьев как-то хочет урезонить европейцев по-своему. Упрекал Путятина, мол, что это у вас за мания — всех учить, когда вот-вот тем, кого вы просвещаете, дадут оружие в руки и укажут на нас как на злейших врагов.
Элгин пошел с американцем в открытую, стал упрекать Рида, что его соотечественники, торгуя с Кантоном, вымогают у Е остров, обещая за это деньги и шпионя в пользу мандаринов, что все это походит на предательство, коммерсанты пренебрегают новыми принципами политики президента Бьюкэнэна.
— Откуда вам известно, что американцы шпионят?
— От надежных и верных людей.
— Эго неприлично.
— Так все делают. Разве у вас в суде этого не знают? Ваши бизнесмены предлагают Е двести тысяч за остров и хотят построить на нем город.
— Это их частное дело.
— Посол великой державы отвечает за посягательства своих дельцов на чужие территории. Неприкасаемость границ устанавливается договорами. Вы заинтересованы в развитии Китая, в торговле, и это естественно. Зачем же вы сюда прибыли, представитель коммерческого государства? Ведь у вас в Штатах торговцы являются самым почетным классом общества, а вы с президентом обязаны защищать их интересы.
Рид долго уклонялся от прямого ответа. Помянул, что на днях напишет Е письмо, в котором решительно попросит встречи. Тогда поговорит с китайским губернатором, выяснит, как все представляется самим китайцам.
Наконец Рид решительно заявил, что не примет никакого участия в общих действиях морских держав против Китая. У него нет для этого полномочий и нет желания.
Словно в подтверждение своих слов и показывая, что день закончился и что он устал от разговоров, Рид растянулся поперек дивана и закинул свои длинные ноги на столик с газетами. Лучшего ответа лорду не придумаешь.
Элгин знал о существовании разных демократических замашек и привыкал ко всему. Он не обращал внимания на появившиеся на столе ноги и продолжал про свое. Сказал, что попытка американцев совершить спекуляцию и вбить клин между Штатами и Великобританией обречена на провал.
— Это лишь ускорит наши действия. Имена американских шпионов известны, как и содержание посланных ими бумаг. Я приказал флоту идти под стены Кантона и занимать все острова. У вас еще есть возможность действовать вместе с нами миролюбивыми средствами.
— Зачем мы с вами, граф Путятин, будем таскать для них каштаны из огня? — сказал Рид.
Элгин расхохотался.
— Благородная политика вашего нового президента стара. Ваш предшественник точно так же устранялся от вмешательства в китайские дела и ловил рыбу в мутной воде, когда произошел инцидент в прошлом году. Американцы отказались поддержать нас. А кончилось тем, что когда мы ушли из Кантона и военные действия прекратились, ваши коммерсанты стали испытывать издевательства и придирки китайцев. Вы струсили и покорились… Вам пришлось посылать военный флот для эвакуации ваших граждан из американских блоков в пригородах Кантона. Что я вам буду рассказывать! Стреляли же китайцы по вашим кораблям, вывозившим коммерсантов с семьями, а коммодор Армстронг отдал приказ палить и снес с лица земли Барьер-форт. Суньтесь со своим письмом к маршалу Е, он даст вам щелчок по носу. Он прекрасно понимает, что своей гигантской «Манитобой» вы его не напугаете, она не пройдет по реке. Кантон недосягаем для нее — по пословице: близок локоть, да не укусишь.
Элгин говорил грубо, сидя на ковбойском седле кожаного кресла, как ковбой с ковбоем, показывая, что игра в американский демократизм дешево стоит и при случае бьет самих же американцев. Грубости и скотства пастухов из прерий и убийц индейцев, ставших адвокатами и получивших образование в сомнительных американских университетах, набраться нетрудно. Плохое перенимается легко, была бы охота.
Путятин понимал, что теперь у Элгина вся надежда будет на него. Станет убеждать меня ради гуманности действовать заодно с ним и с французом и послать китайцам ультиматум от имени послов всех держав.
Рид, казалось, смягчился. Он слегка зевнул и, чуть потягиваясь, сказал:
— Приходите сюда ко мне завтра. С утра обсудим серьезно ваши претензии, мистер Элгин.
«Мистер», и все тут! Но Элгина не проймешь. Он сам на демократии собаку съел и в парламенте, и на выборных митингах.
— Мои претензии элементарны, — сказал Элгин. Он добавил, что сегодня идет в Гонконг. Простились с Ридом любезно, даже с оттенком братской привязанности.
— Я надеюсь прийти сюда в ближайшее время и прожить в Макао несколько дней… Останетесь ли вы здесь или возвратитесь в свою плавучую резиденцию? Барон Гро на днях будет в Макао, он хотел бы обосновать здесь свою штаб-квартиру.
— У вас в Сибири в это время холодная погода? — спросил американец у Путятина.
Послы зашли по дороге на пристань в португальский дворец Евфимия Васильевича. Темные деревья теснее обступили дом со всех сторон.
— При отказе Рида действовать с нами сообща у меня нет иного выхода, как готовиться к бомбардировке Кантона, как это ни отвратительно. Все, что предстоит, нам придется брать на себя. Не правда ли?
Путятин смолчал.
— Не так ли? — с жаром воскликнул Элгин. — Нет иной возможности, вы это видите?
— Да, я вижу, — ответил Путятин. — Я… Понимаю ваши доводы, что у вас нет иного выхода и нет средств убедить правительство Китая.
Путятин сам не смог бы объяснить, как все это у него вырвалось. Как все получилось? От желания закончить разговор или схитрил? Словно пожаловался от души. Элгин мог понять его по-своему.
— Я… вполне поддерживаю ваши доводы в пользу решительных действий, — сказал Евфимий Васильевич, чувствуя, что его несло и дальше по инерции. Да и пусть Элгин воюет, если ему хочется, не буду я его без конца отговаривать. Он сам знает, чего хочет.
Вот Муравьев не советовал идти туда, где англичане; то ли дело в Японии, где я чувствовал себя свободно, там, без осуждающих нас западных европейцев, действовал от души, с чистым сердцем.
— Смелый он человек, пойдет с несколькими тысячами на Кантон и на весь Китай, — говорил Путятин, возвращаясь с пристани с Николаем Матвеевичем, когда английские канонерки ушли.
— Китайцы, если захотят, могут собрать в Гуаньдуне и противопоставить ему армию в триста тысяч, но они войны не хотят.
Путятин старался уверить себя, что он остался тверд при переговорах с Элгином, действовал независимо. А Элгин так благодарил… за что бы? Может, ему кажется, что настоял на своем, доказал свою правоту, уверил меня, добился моего согласия. Может быть, и впрямь, сам того не ведая, я поддался и попал впросак…
— Когда вы, Николай Матвеевич, успели сойтись с молодым Вунгом? — спросил Путятин. Он заметил, как любезно Чихачев попрощался с китайцем у трапа. — Нашли с кем откровенничать! Вы будете осторожны с Вунгом. Это человек молодой, образованный, вышколенный англичанами, который знает, что говорит и что делает. Не усматривайте в нем союзника. Это вам не лавочник на Амуре, который возит на продажу ханыпин и спаивает гиляков, не судите о нем по вашим малограмотным торгашам-приятелям.
Чихачев сказал, что Вунг говорил с ним о Мингах.
— Да? Так это они сами же тут и состряпали! Значит, по Кантону, дорогой мой, пущен слух о намерении Англии восстановить на троне династию китайского происхождения… Китайцы есть разные. Найдутся такие, что подхватят и понесут во все концы.
«Я желал бы вам обрести крылья и прилететь ко мне, хотя бы на несколько часов, — писал своей жене сэр Джеймс, — мы могли бы бродить по этим огромным апартаментам… Могли бы выйти на террасу, которая, как висячие сады древних, окружает здание, и прогуляться по ней, как по тропинке в первобытном тропическом лесу, рассаженном моим предшественником не слишком узкой полосой и обнесенном высокой защитной стеной, охраняемой часовыми. Утром я мог бы показать вам вид на гавань Гонконга, которая, как цветная гряда, в сплошной массе флагов всех наций мира.
Кроме европейских и американских судов стоит более трехсот китайских джонок, все они считаются принадлежащими торговцам и вооружены артиллерийскими орудиями от двух до десяти, как считается — для защиты от пиратов, которых в этих морях множество. Но по крайней мере треть этих кораблей принадлежит самим пиратам. Все туземные суда с росписями на бортах, изображающими глаза рыб или пасти драконов. На их матчах полощется множество цветных значков, нечто вроде вымпелов».
Сухопутная резиденция Элгина, бывшая штаб-квартира генерала, отбывшего в Индию, настоящая цитадель, твердыня. Чем спокойней и уверенней чувствуешь себя в больших комнатах резиденции, напоминающей замок, тем тревожней на душе и тем сильней охватывает тоска по дому.
В Лондоне сейчас суета. На улицах тесно от экипажей. В церквях полно народу. Из Вестминстерского собора после службы долго движется густая черная толпа, так что кажется, ей нет конца, и невероятно, как могло поместиться такое множество народа. А собор все льет и льет черные потоки людей, заполняя окрестные улицы.
В магазинах расхватываются новинки мод для взрослых и детей, раскупаются игрушки, фрукты и лакомства. Дома все подготавливают друг другу подарки, пишут стихи. Вспоминают об отце, читают его письма и целуют его красные с золотом китайские поздравительные картинки с родительскими благословениями. В комнатах много живой зелени, цветов и огней. Это бывает тем приятнее, когда на улице падает снег. Открываются большие коробки из магазинов детских забав. Скоро на елках зажгутся разноцветные свечи, на детских праздниках вспыхнут фейерверки и бенгальские огни.
Джеймс послал жене наборы фарфора, лака, шелка и небольшой берилл в ажурном золоте, подобие камня из коллекции жены императора Китая, а детям ящички с китайскими конфетами, с новогодними хлопушками. Дома на елке будет настоящий Китай.
Джеймс сел за большой стол в высокой прохладной комнате у окна с видом на стену и свежей, только что политой, вьющейся зеленью. Вошел Олифант и доложил, что у ворот замка несколько китайцев настоятельно просят, чтобы «басада»[47] и генерал намбер ван[48]поговорил с ними. Объяснили переводчику, что могут говорить только с послом королевы и не хотят иметь дело с китайцем, выступающим от имени англичан. Ищут защиты и справедливости, согласны ждать сколько угодно, уйти не могут. Лучше смерть от голода, чем возвращение и мучительные пытки.
— Сколько их? — спросил Элгин.
— Пять человек. Мне кажется, они просили вчера капитана остановить наш пароход.
Элгин вспомнил, что на переходе из Макао какие-то китайцы, спеша к канонерке на лодке, что-то кричали. Матросы готовы были обдать их струей из шланга.
— Пусть их проведут в приемную. Выйдите к ним в сопровождении офицеров и переводчика. Примите жалобу. Вызовите капитана Смита. Когда вы будете разговаривать с ними, я выйду и присоединюсь, как частное лицо. Мне интересно знать, в чем дело и что это за люди.
— Бедные простые люди, крестьяне, сэр. Может быть, рыбаки. Они могут быть представителями общин с занятых нами островов.
Олифант встретил китайцев в приемной с колоннадой, похожей на зал для балов и торжеств. Вошли обычные крестьяне, очень смуглые, в косах и синей дабовой[49] одежде, какую носит все трудовое население Поднебесной. Пожилой крестьянин в коленопреклонении подал бумагу Олифанту, которого, видимо, принимал за посла. Все пришедшие опустились на колени. Переводчик, молодой китаец с гладким сытым лицом, чуть полноватый, в шелковой кофте и в белых шелковых штанах с такой же юбкой, принял поданную бумагу, начал читать и вздрогнул испуганно. Он умолк, едва раскрыв рот.
— Что такое? — спросил Олифант.
Китаец смущенно молчал.
— Вызовите капитана Смита! — велел Элгин, выходя из группы окружавших его офицеров.
Быстро вошел Смит. Он выслушал приказание. Шагнул к переводчику и неожиданно высоким голосом что-то резко сказал ему по-китайски. Переводчик испугался и отпрянул, держа жалобу в протянутой руке. Смит сжал оба кулака, взвизгнул еще яростней, лицо его обезобразилось. Он взял бумагу и стал переводить, читая вслух.
— Лист первый… Правления Сан-фян 7-го года. Китайских крестьян просьба. Лист второй: высокому послу королевы и господам высоким властям западного города Гонконга провинции Гуандунь, кланяемся до земли, прося защиты во имя справедливости…
Случай был из ряда вон выходящий.
— Представьте им меня, — велел посол.
Преступники, на которых жаловались крестьяне, действовали необычайно изобретательно, они так приспособились к новым порядкам, что именем британской королевы успешно обирали население. Воспользовавшись, что англичане не касались деревенской жизни, не создавали администрации в селениях на островах, близ которых стояли военные корабли, грамотные преступники из Гонконга сбили шайку и объявили, что ныне вводятся новые английские налоги и что сбор поручен им. Крестьяне были обязаны под страхом пыток и смерти вносить цену доли урожая для британской короны. На одной из заброшенных ферм открыли контору, названную «Чертог мира и патриотизма», или «Британская Королевская контора государственных налогов для счастья и охраны народа». Хлеба стояли зрелые, но никто не смел косить, если не внес в «Чертог мира» стоимости части урожая и не получил квитанции. Для этого от имени британской короны по деревням ездят якобы назначенные послом королевы особые люди, облеченные полномочиями конфисковывать имущество, наказывать и даже казнить, если будут непослушания.
Стоило англичанам занять острова, на которых много деревень, как поборы с крестьян прекратились. Никто больше не обязывал их платить в китайскую казну за право работать или ездить в Гонконг торговать. У людей появились микроскопические излишки… Немедленно нашлись мошенники.
— И все это нашим именем, именем их собственных злейших врагов! — не удержался и воскликнул сэр Джеймс.
Он еще раз попросил перечесть жалобу и выслушал устные дополнения пострадавших. Несмотря на весь ужас злодеяний, о которых сообщалось, все вместе это составляло такой курьез, что, когда один из крестьян перечислил ухищрения «Патриотов ради мира и справедливости», все присутствующие расхохотались. Понимая весь комизм своего положения, смеялись и сами крестьяне, а их седой вожак и смеялся, и горько плакал, стоя на коленях.
Крестьяне ушли с офицером. Им велено было ждать.
— Откуда жители островов знают обо мне? — спросил Элгин.
— Какой бы ни был бедный рыбак или земледелец и как бы ни был он темен и суеверен, а каждый интересуется новостями политики и коммерции, ходом морской торговли, способами преследования пиратов и разными другими сведениями, доступными его пониманию. Это воспитано в здешних китайцах самой жизнью. Как крестьян, их всегда занимает вопрос, что делается у царя в Пекине, которому они платят подать, войска которого приходится им кормить… Все они политики своего рода.
— Крестьяне усомнились в правдоподобии оснований для сбора с них налогов. Расчетливо и обдуманно решили они добиваться правды. Судя по жалобе, ее составлял опытный адвокат. Крестьянам уже известно, что посол королевы прибыл облеченный полномочиями действовать милосердно. Они утверждают, что и англичане грабят в деревнях, но что китайские дельцы решили это упорядочить и организовать правильное предприятие, заложив под него прогрессивную идею мира и патриотизма, угрожая всем именем королевы, флагом Великобритании и милосердием посла…
— Мое милосердие! — вскричал Элгин.
Разбор дела поручен Смиту.
— Спешите, капитан. Благодарю вас. Оправдайте надежды простых людей! — сумрачно добавил посол. — Отправляйтесь с ними вместе.
— Но мне сначала надо в портретную.
— Что это за портретная?
— Мастерская, где работают три брата китайцы. Один фотографирует, другой раскрашивает фотографии… А третий… Туда сходятся все дороги…
…Ультиматум Элгина был составлен. В нем не было угрозы занять Хонан и весьма деликатно упоминалось лишь о том, что Хонан будет удерживаться вооруженными силами Великобритании до тех пор, пока имперский уполномоченный не согласится на все предъявленные требования. Ультиматум обсуждался с сэром Боурингом и с французским послом бароном Гро.
…По возвращении Элгина из Макао события развивались с чрезвычайной быстротой. Первого декабря в Гонконг из Индии прибыл корабль «Аделаида», на нем двадцать офицеров и пятьсот семь рядовых. Четвертого декабря возвратился «Ассистенс» и доставил сто пятьдесят солдат 59-го полка и триста маринеров, оставленных лордом Элгином «позади». За время их отсутствия только пятьсот «бравых» сохранили вид могущества колонии перед лицом трехсотмиллионного Китая. Е пальцем не пошевелил, чтобы воспользоваться своим преимуществом. Он стих. Блокада реки и прекращение торговли уже не вызвали его враждебных действий. Давно из Кантона не доставляют новые листовки с призывами убивать варваров и с обещаниями за голову каждого платить.
Теперь у Элгина собралось пять тысяч человек. По улицам Гонконга маршировали английские и французские солдаты в синих, красных и голубых мундирах. Целыми днями за городом шли ученья, стреляли из пушек и ружей. Вечерами для рядовых и для команд кораблей устраивались на берегу праздники, развлечения и угощения. Гремели духовые оркестры.
Элгин снова ходил на корабле в Макао, встречался там с бароном Гро и с Путятиным и опять спорил с Вильямом Ридом, упрекая его в нерешительности и уверяя, что рано или поздно американцы встанут на тот же путь, по которому шли в Китай до выборов нового президента, и что надо действовать сообща.
Барон Гро избрал Макао своей резиденцией и базой флота, его моряки, как верующие католики, могли утолять здесь давно томившую их жажду веры. Команды постоянно съезжают на берег и подолгу бывают в соборах. Макао забит французскими моряками, а в гавани полно французских военных кораблей.
Возвратившись в Гонконг, Элгин снова совещался с сэром Джоном Боурингом. В Кантоне делают вид, что поскольку нет никаких официальных извещений о прибытии нового посла Великобритании, то его и нет на самом деле, и нечего беспокоиться. Конечно, там не могли не знать, как посол пришел, как палили пушки, салютуя ему, как потом ушел он в Индию, как снова вернулся и снова палили пушки, как устраивал он балы после тайфуна, а потом опять ушел в Испанию[50]и опять вернулся. Словом, деятельность посла Элгина могла выглядеть в глазах китайцев в самом непривлекательном виде. Е и его советники не могли не объяснить эту неопределенность в поведении нового посла тем, что англичане слабы и трусливы. «Варвары храбры и сильны, — как уже писал Е в листовках, — только на своих дьявольских кораблях». «На суше они бессильны». «В прошлом году им удалось подойти к Кантону, они даже пробили в одном месте стену города и вошли в пролом, но через несколько часов, совершив грабежи, насилия и убийства, трусливо бежали».
Словом, пропагандистская команда наемных мудрецов Е сейчас вовсю работает в Кантоне.
— Да, но просто так… — сэр Джон развел руками в воздухе, — посылать ультиматум нельзя, придется соблюсти церемонии.
Речь пошла о вручении Е Минь Женю верительных грамот.
— Мне надоело с ним чин-чин[51]. Я не хочу разводить много пиджин[52].
— И вы, сэр, заговорили по-кантонски?
Боуринг сказал, что вручение грамот берет на себя, как и полагается.
— В Европе каждая держава имеет своих послов во всех странах. В любой стране, если вы хотите объявить войну, можно вызвать посла другой страны и передать ему ноту с рук на руки. Такое удобство! Приятно вспомнить! Или, при надобности, отправить с чрезвычайными полномочиями своего министра. А кто вы для Е? Он скажет: «Я его не знаю, кто он такой!» Формально вы ему не представлены.
— Да… Он же не пускает меня в Кантон.
— Мы не можем ни единым словом унизить Е Минь Женя, подготавливая военные действия. Мы, сохранив величайшую вежливость, последуем благоразумным путем. Е увидит наше миролюбие.
Элгин не мог не согласиться. Он желал бы не терять времени.
На том расстались. Через несколько минут Боуринг возвратился с расстроенным видом.
— Меня тревожит совесть, — сказал он и уселся в глубокое кресло. У него дергалось лицо, как у нервнобольного. — Я принял участие в судьбе бежавшего в Гонконг писателя Ашунга. Ему грозит виселица. Ашунг задержан, когда передавал секретные сведения для переправки в Кантон известному By, которого мы знаем под именем Хоква.
Элгин знал, что Хоква возглавляет кантонскую корпорацию компрадоров. Он частный доверенный Е.
— Мне было сказано, что мы не казним китайских уголовных преступников, а, не пачкая рук, передаем их в Кантон?
— Да, в этом с Е у нас полное согласие. Уголовных преступников-китайцев мы сами не казним. В Кантоне казни исполняют охотно и привычно. В этом Китай обещает светлое будущее своим соседям и обменяется с ними подобными обычаями. У них нет понятия, что честный человек может эмигрировать из убеждений. Они не верят в убеждения, но верят в выгоду и мошенничество.
— В случае с Ашунгом такое наказание означало бы пустить рыбу в воду.
— Он под арестом, и ему грозит виселица. Я питал большие надежды на него, предполагал, что из Ашунга получится китайский Герцен, и мы предоставили ему политическое убежище, зная его сочинения, в которых он разжигал ненависть против иностранцев, вторгающихся в Китай, в том числе и против нас. Мне показалось, что это первые шаги к обновлению ветхой архаической литературы. У Ашунга замечались зачатки новых идей. Он горячо ратовал за возрождение Китая. Я предоставил ему все возможности, хотя правило не кормить эмигрантов нами соблюдалось. О его благополучии позаботилась корпорация гонконгских компрадоров. Но вместо того, чтобы стать китайским мыслителем в эмиграции, он в конце концов стал шпионом Е, своего же врага.
— Да, я слышал.
— Китайцы охотно эмигрируют ради заработка, — с сожалением сказал Боуринг, — но еще не готовы, чтобы стать нигилистами.
— Вы хотите отправить Ашунга в Кантон с верительными грамотами?
— Мы возвратим Ашунга тому, кто стал его хозяином. Общественное мнение кантонских китайцев пустится в домыслы. Они склонны к размышлениям и рассматривают разные явления с разных сторон. Ашунга надо отправить с честью и помпой.
— А если Е казнит мыслителя?
Между тем Смит уже прибыл по вызову. Ему все объяснили.
Брюс и Лоуренс Олифант внесли экземпляры ультиматума. Документ, предназначенный для отправки в Кантон, был развернут перед послом. На толстой китайской бумаге высшего сорта, похожей на шелковую ткань, каллиграфически написаны столбцы иероглифов. Свиток ультиматума будет положен в круглый футляр со шнурками и золотыми кистями и переправлен адмиралу на эскадру для передачи в Кантон на имя Е.
Боуринг сказал, что верительные грамоты, рекомендующие как чрезвычайных послов и полномочных министров графа Элгина и барона Гро, будут готовы к утру следующего дня.
Смит пришел в тюрьму при гарнизоне. В камере сидели на корточках трое китайцев, играя в кости.
— Morning, мистер Ашунг, — обратился к одному из них Смит. — Come with me[53].
Нестарый серьезный китаец хорошего сложения, в коротких английских усиках, обвел глазами камеру и своих товарищей по несчастью, словно прощаясь. Этот джентльмен и писатель сидел с простолюдинами и нашел с ними общий язык. С часу на час он ожидал суда и немедленного исполнения приговора.
— Вы больше не вернетесь в эту камеру, — подтвердил Смит, догадываясь о его состоянии и подбавляя масла в огонь, как это умеют делать люди его профессии.
Капитан и шпион вышли из тюрьмы и прошли по аллее в штаб-квартиру посла. В отдельной комнате, где не было никаких картин и лишних предметов, Смит объяснил Ашунгу суть поручения, которое на него возлагается. Как известный человек пера и персона высокого интеллектуализма, а также как шпион китайского правительства, которому Е Минь Жень не может не верить, он должен отправляться в Кантон и явиться в ямынь с дипломатическим поручением, чтобы лично в руки вице-короля вручить верительные грамоты западных послов в Китае, в виде писем сэра Джона Боуринга.
Вместо виселицы! Освобождение и почетная должность! Кстати, Е должен немалые деньги Ашунгу. Возбуждая читателей против иностранцев своими сочинениями, Ашунг всегда признавал достоинства британских политиков. Постоянные подозрения, что собственное правительство отрежет ему голову, не покидало его и при известии о предоставлении свободы.
Когда-то, живя в Гуандуне, молодой Ашунг написал трактат против англичан. Поскольку он касался в нем государственных вопросов, без разрешения власти и без согласования с руководством, чиновники, узнав, чем занимается Ашунг, испугались за себя и вознамерились отобрать его бумаги и, конечно, срубили бы автору голову. Дело ясное, даже патриотические литературные сочинения не должны касаться важных аспектов политики и обнаруживать самостоятельность мышления. Благоразумные доводы в защиту собственного государства и народа, до которых не додумались высшие лица провинции, как и персоны в самом пекинском правительстве, являются дерзким и грубым разоблачением их неспособности заниматься делом, у которого они стоят, ради которого им все сходит с рук и разрешается глупеть.
У Ашунга были друзья, в том числе в ямыне. Он вовремя был предупрежден, сжег бумаги, а сам бежал в Гонконг, где заново начал свой трактат против англичан, располагая теперь множеством фактов, до того неизвестных ему. Англичане вызывали в нем чувство благодарности тем, что они не вмешивались в его жизнь. Ашунг установил самые широкие знакомства с китайцами и европейцами и не проявлял никакого намерения совать нос не в свое дело. Так он начал свой трактат заново со всей силой нового гнева против извечных противников. Как счастлив китаец, когда он может рассуждать о своей стране! Китай велик не только размерами, но и силой своих умов и общительностью граждан. Каждый найдет себе в таком великом народе единомышленников.
Богатые меценаты помогали Ашунгу в Гонконге. Писатель жил под охраной британского флага и коммерции. Он стал писать стихи и поэмы. Он изучил английский язык и пытался писать в европейском стиле. К нему приходили соотечественники и просили его в красивых выражениях составить для них письма к родителям в Китай. Так он жил в Гонконге, все более прославляясь.
Но уж такова судьба каждого в изгнании! Постепенно Ашунг втянулся в переписку сначала со своими друзьями, а потом как-то неожиданно и приятно был признан самим китайским правительством и даже кантонским вице-губернатором. Англичане спасли Ашунга от гибели, но кормить его действительно не могли. Еда для иностранцев у них на особом учете. Письма, которые составлял Ашунг, содержали не только слова любви к родителям, но и шпионские сведения. Если так случалось, то за работу ему платили дороже. Потом все выяснилось и пошло как по маслу. Ашунг сам стал писать в Заднюю Приемную ямыня. Англичане вскоре узнали, но некоторое время мирились с положением, как они всегда это делают, не желая подавлять интеллектуализм. Но когда началась подготовка к войне, то пришлось шутки отбросить в сторону. Смит поймал Ашунга при передаче письма, посадил в крепость, показал ему копии доносов, отправленных им в кантонский ямынь, виселица была обещана, а теперь также быстро судьба писателя переменилась. Теперь он исполняет поручение шпиона шпионов Смита? Или это почетная обязанность гуманиста, одного из самых уважаемых в китайской общине Гонконга?
А когда он выходил из камеры, то осведомился, стараясь сохранить спокойствие, нужно ли взять с собой некоторые вещи. Смит ответил, что нет надобности. «На вас будет надета совсем другая одежда». После этого у Ашунга нашлось достаточно воли, чтобы как ни в чем не бывало идти по аллее в штаб.
Элгин и Боуринг решили, что Ашунг пойдет на канонерке «Дрейк». Письма, свидетельствующие личности, положения и титулы графа Элгина и барона Гро, были приготовлены. На той же канонерке посылались листовки на китайском языке для передачи командующему эскадрой.
Объявления китайских фирм на китайском языке занимают за последние годы целые полосы в британских газетах Гонконга и дают огромный доход владельцам. В типографии «Чайна стар» отпечатаны листовки, предупреждающие население о том, что остров Хонан на днях будет занят английскими войсками, которые прибывают с самыми миролюбивыми целями. И все прочее, как всегда в таких случаях. Что имущество населения останется в неприкосновенности, придут друзья и покровители, торговля будет продолжаться и тем, кто работает на другой стороне реки в Кантоне, можно будет, как и прежде, ездить с острова Хонан.
Небольшой печатный станок уже отправлен на эскадру и установлен на линейном корабле адмирала Сеймура. Там имеется китайский наборщик и ящики со шрифтом. На канонерке «Дрейк» идет в распоряжение адмирала для составления новых листовок, когда это потребуется, Эдуард Вунг. Он может быть не только переводчиком, но и прекрасным автором и редактором текстов, он знает, как вежливо и благоразумно обратиться к китайскому населению, чтобы простые люди, прочитав обращение британского командования, вздрогнули от значительности новостей, испытав смешанные чувства, и удержались бы от сопротивления парням с дьявольских кораблей, когда те явятся со своими мирными намерениями.
Ашунг был переодет в новое китайское платье, снабжен деньгами, с верительными грамотами в футлярах отправился в Кантон.
Через два дня после вручения грамот из-за острова, напротив западной окраины Кантона, вышел маленький пароход под флагом мира. Он двигался вниз по реке мимо стен Кантона в сопровождении французской канонерки «Дракон», державшейся на небольшом расстоянии.
Как было заранее условлено, с десяти часов утра мандаринская джонка, стоя среди реки на якоре, ожидала. Пароход приостановился, и джонке предложили приблизиться. Китайские матросы взялись за тяжелые весла и стоя, падая на них грудью, толчками погнали свое расписанное драконами судно с мандарином.
Белый флаг of truce[54], пушки на стенах Кантона и пушки на французской канонерке охраняли миролюбивую встречу.
Переводчики Маркес и Вейд перешли на джонку.
Желающих присутствовать при передаче ультиматума нашлось довольно много. Командир канонерки капитан Байт, командир «Дракона» — Банг, представитель посла господин Дюжен де Белькор, французские и английские офицеры.
Официальная передача документов поручена переводчикам Вейду и Маркесу. Все уселись. Подали чай.
— Я вас давно не видел, Ашунг, — сказал Маркес, — о чем вы сейчас пишете?
— Сейчас я временно прерываю литературную работу. Его превосходительство генерал-губернатор Е Минь Жень возлагает на меня наблюдение за постройкой правительственного здания европейского образца, которое превратит Кантон в современный западный город.
— Как были приняты верительные грамоты?
— О-о! — Ашунг заметил, что ответ даст мандарин пятого класса, уполномоченный принять письма графа Элгина и барона Гро.
Мандарин, в меру толстоватый молодой человек, сказал, что верительные грамоты приняты и граф Элгин и барон Гро признаны как послы Англии и Франции, но не во всем Китае, а лишь в Кантоне.
Капитан джонки потихоньку сообщил Маркесу, что прибывший на его судне мандарин действительно является чиновником пятого класса, что соответствует чину капитана британского флота.
Ультиматумы были переданы. Ашунг на прощание обмолвился со вздохом, что английскому капитану Байту и французскому Бангу не были оказаны достаточные почести, с ними обошлись вежливо и почтительно, но не как с равными, а как с низшими. Оказаны степени вежливости, недостаточные для приема чиновника равного ранга. Китаец был бы оскорблен.
Все уже простились дружески и перешли на пароход, его колеса и винт канонерки заработали, а китайские матросы, наваливаясь на весла грудью, погнали разукрашенную джонку мандарина к стене Кантона.
Опять Элгин на корабле. Колесный пароход «Фьюриос», с небольшой осадкой, пригодный для прохода по рекам, только что после ремонта. На этот раз для посла постарались: каюта приготовлена из трех отделений, большая, удобная и обставлена со вкусом. Много цветов, как на двухэтажном китайском плашкоуте. Цветы в кадках разной формы. Качки на реках не предвидится. Элгин признается, что охотно перенимает китайские привычки и понемногу сам становится китайцем. Можно понять Майкла Сеймура. Он тоже свыкся здесь за полтора года. В колонии время идет медленно и кажется, что живешь тут давно. Сеймур не дает балов на корабле и не ищет общества. Он питается «местными продуктами» и вполне обходится связями с китаянками. Ему доставляют на выбор по нескольку сразу, и он осматривает их, как ягнят для фермы.
На «Фьюриос» погрузились спутники и сподвижники посла, все, кто мог ему понадобиться и должен быть под рукой. Все заняты, готовятся к самым серьезным событиям, которые когда-либо начинались в этих морях. Все должно быть предусмотрено, проведено и обдумано.
Приближалось Рождество. За минувший год Элгин много плавал и подолгу бывал в одиночестве. У него было время подумать, и он всегда думал о том, что и как предстоит исполнить. И он в конце концов придумал, хотя планы несколько раз исправлялись и каждый раз обдумывались заново. Элгин все же решил то, что ему необходимо. Он составил в уме схему предстоящих дипломатических действий.
Его ультиматум, отправленный в Кантон губернатору Е, выражал лишь небольшую часть намерений, которые наготове. Требования предъявлены скромные, это подчеркивалось. Но в эту скромность завернута была острая бритва, или, может быть, шило, которое Е должен был нащупать и почувствовать, что ему грозит, чем это пахнет и что ему сулит близкое будущее. Открывать сразу все карты Элгин не намеревался ни в обращении к своему противнику, ни при обсуждениях предстоящих действий со своими сподвижниками и спутниками. Единственный, кто знал про все замыслы, — родной брат Джеймса, сопровождающий его, как дипломатический советник, Фредерик Брюс. Адмирал Сеймур знает лишь то, что написано в ультиматуме, который отправлен в Кантон. Сеймур недоволен всем, что происходит и как составлена диспозиция предстоящих военных действий флота. Он командующий эскадрой, но не брат, и поэтому в подробности не посвящен.
Обмен новостями между Гонконгом и Кантоном происходит непрерывно, с удивительной быстротой. Все становится известно у китайцев прежде, чем на паровые суда приходят официальные сообщения. Содержание листовок, с призывами к населению островов, стало известно в Гонконге в день раздачи их на Хонане, за несколько десятков миль. Среди кантонских китайцев широко распространился слух, что адмирал Майкл Сеймур, который командовал прошлогодним сражением у стен Кантона, ныне якобы сменен. Вместо него командовать будет приехавший генерал. Эти слухи были так назойливы, что даже ко всему привычный адмирал покинул свою эскадру и решил доказать обратное. Стоя на палубе канонерки рядом с генералом Штубензее, он прошел под стенами города, где его все знали, и множество зрителей имели возможность убедиться, что циркулирующие слухи ложны. Сеймур, кажется, неприятен китайцам. До некоторой степени он неприятен Элгину. Но долг превыше всего, и они оба готовятся к предстоящим действиям, сохраняя вид согласия. Сеймур лишь не посвящен в сокровенные тайны.
У Элгина опять есть время подумать о том, что было и что будет, в то время как весь его штаб, идущий на корабле «Фьюриос», занят делом. Посланный в Кантон ультиматум готовился Элгином долго и был тщательно продуман.
«Нижеподписавшийся имеет честь известить имперского уполномоченного Е, губернатора двух Гуаней и пр., что он послал письма доверия, рекомендующие его как чрезвычайного посла Ее величества королевы Великобритании, посланного для переговоров к императору Китая, и далее, что он уполномочен вести переговоры от имени Ее величества и облечен полной силой и доверием, что подтверждается личной подписью королевы и Большой Государственной печатью. Он уполномочен вести переговоры с министром или министрами, которые были бы наделены такой же силой полномочий и власти Е. И. В. Китая, для подписания договоров, конвенций или соглашений, с тем чтобы избежать в будущем непонимания и недоразумений и способствовать развитию торговых отношений между двумя странами».
«Правительство Е. В. королевы Великобритании, назначая это посольство, было воодушевлено лучшими чувствами доброй воли к китайскому народу и правительству… С удовлетворением наблюдались счастливые результаты увеличения удобств и развития коммерческих отношений между Великобританией и Китаем, обеспеченных договором 1842 года. Трудолюбивые подданные Е. В. императора Китая получают все возрастающий возврат выгод за свои товары. Одновременно поступающие в таможню государственные сборы увеличивают богатство китайской империи. Чувство взаимной оценки между китайским народом и иностранцами несомненно. Словом, во всех портах, открытых для иностранной торговли, с сопутствующими ей развитиями коммерческих отношений, происходит процесс, способствующий национальному процветанию Китая».
«У этой благоприятной картины есть одно прискорбное исключение. Повторяющиеся оскорбления иностранцев и отказы честно выполнять условия подписанного договора властями провинции Гуандунь, часто за период, о котором идет речь, ввергают в опасность дружественные отношения Китая с договорными державами Великобританией, Францией и Америкой, которые были принуждены искать угрозами или применением силы восстановления справедливости. Все это продолжалось до тех пор, пока не было нанесено оскорблений британскому флагу, с последующим отказом гарантировать возмещение убытков в целях полюбовного примирения, и при этом произвести встречу представителей обеих стран внутри города Кантона, чтобы показать весь эффект дружественного примирения. Все это принудило офицеров, на обязанности которых было защищать британские интересы, применить насилие против Кантона, так как действия китайских властей, вызывающие все это, несовместимы с гуманностью и правилами ведения войны, принятыми у цивилизованных наций. Пожары и убийства, совершаемые по приказу властей Кантона, вызывали ответные действия возмездия»[55].
«Нижеподписавшийся вправе напомнить китайскому представителю, что правительство Е. В. королевы Великобритании, стремясь закончить положение дел, ведущее к плачевным результатам, не ограничивает свои представления, адресуя их лишь местным властям Кантона. В 1819 году виконт Пальмерстон, Е. В. секретарь по иностранным делам, предупредил правительство Пекина о последствиях, которые явятся от невыполнения условий договора. Он писал: „Если китайское правительство удовлетворяется таким положением, то все, что может случиться в будущем; между двумя странами и станет неприятным для Китая, ляжет ответственностью на китайское правительство… Пусть китайское правительство помнит, что вина ляжет на него“. И снова в 1854 году сэр Джон Боуринг настаивал перед представителями, посланными для переговоров с ним из Пекина к устью реки Пехо, о гарантиях английским подданным допуска в Кантон. Но эти представления в духе гуманности были не приняты во внимание, и результаты доказывают, что сдержанность английского правительства была неправильно понята. В заключение необходимо сказать, что время увещеваний прошло и что Великобритания не одинока. Неуважение к договорным обязательствам и упорный отказ устранить препятствие обязывают британские власти прибегнуть к оружию. Поступки китайских властей возбудили негодование императора Франции правительством Китая. Правительства Англии и Франции объединены в решимости искать энергичными решительными действиями репараций за убытки в прошлом и добиваться безопасности на будущее».
Элгин поделился своими сокровенными намерениями с Путятиным при последнем посещении Макао, когда знакомил его с подготовленным к отсылке в Кантон ультиматумом. Он поделился с одним лишь Путятиным, о котором был высокого мнения. Евфимий Васильевич почему-то некстати ответил, что в Макао был иезуитский монастырь, собор и школа, и все сгорело.
Что он хотел сказать? Может, это была крайняя степень честности. Путятина, с его скромными претензиями, Элгин желал бы иметь союзником. Он и его люди производили хорошее впечатление; глядя на адмирала, на его офицеров и команду всегда здоровых матросов «Америки», верилось, что на Россию можно положиться как на каменную стену.
Элгин скромен в требованиях, которые он предъявлял. Казалось бы так. Настаивал на допуске в Кантон. На переговорах с китайским представителем, который был бы уполномочен для этого императором Поднебесной. Чего, казалось бы, скромнее и проще?
Цель Элгина — получить право держать представительства западных держав в Пекине. Право передвижения по всему Китаю. Право торговли. Но об этом рано говорить в первом ультиматуме. Если Е согласится вести переговоры в застенном Кантоне и запросит у Пекина полномочия на это, то там-то, при выработке нового трактата, предъявлено будет требование о допуске в Пекин. Это будет означать ломку всей политики консервативного китайского правительства и начало новой эры в отношении страны со всем миром. Тут уже трудно будет отпереться, когда уступки сделаны, допуск в Кантон иностранцами получен. При подобных переговорах можно будет говорить со всей силой и требовательностью.
Но к скромным и вежливым настояниям, изложенным в ультиматуме, добавлено еще одно, незначительное на вид, ценой в пенни, копеечное, которое, однако, одним упоминанием подействует на Е и раздразнит его, как испанского быка красное. Написано, что Англия требует возмещения всех убытков, понесенных подданными ее величества, а также теми, кто пользуется покровительством Великобритании. Вот этот малый последний пункт о тех, «кто пользуется покровительством», как наживка на крючке для рыбы. Е вспыхнет и, проявляя вежливость, начнет развивать свой гнев в форме деликатного протеста, за которым так же, как шило, почувствуется скрытая острота ненависти. Как бы то ни было, но Элгин прекрасно понимает, что тут все можно решить лишь войной. Он и намерен воевать, и все готово к этому не зря. Конечно, лучше бы обойтись без войны, если вдруг Е уступит, что не в его характере и чего вообще невозможно ожидать от китайцев, пока им не нанесешь сокрушительный удар. Мирное решение дела было бы приятно парламенту… Поводы для войны окончательно даст сам Е Минь Жень. Вежливый и чуть ли не почтительный ультиматум оставляет для этого удобную возможность.
«Нижеподписавшийся, при этих обстоятельствах, должен заявить, что его долг отчетливо представить Имперскому представителю, что он не может взять на себя ответственность задержания развития враждебных операций против Кантона, пока требования британского правительства не будут безусловно и совершенно приняты, включая свободный доступ британских подданных в город и компенсации… британским подданным… и лицам, пользующимся протекцией… эти скромные требования, а также и те, какие император Франции через его высокого представителя благоизволит представить, должны быть приняты за десять дней, начиная с сегодняшнего двенадцатого декабря, тогда блокада реки будет снята и коммерческое движение на реке возобновлено».
Элгин не хотел резкостей, неприлично в документе напоминать о грозном акте агрессии. Пусть этот упрямый губернатор получит то, что заслуживает, то, чем он сам занимается, к чему он привычен… О занятии Хонана, как и предполагалось, — ни слова, словно остров давно занят нами.
«Но английские войска, в соединении с французскими силами, будут удерживать Хонан и все форты на реке, как в качестве гарантии, до тех пор, пока условия договора не будут подписаны и все другие вопросы между правительством Великобритании и Китая не будут приведены к согласию, чтобы между нижеподписавшимся и представителем, равным ему по рангу, назначенным императором Китая для переговоров, которые согласятся… не будет ратифицирован суверенами… Напротив, если имперский комиссар встретит эти требования отказом или под уклончивым предлогом… то нижеподписавшийся будет обязан исполнить свой тяжкий и болезненный долг и передать дело в руки морского и военного командования и приказать им произвести с новыми силами и рвением… против Кантона, сохраняя за собой право в этом случае на последующие дополнительные требования к Китаю в той мере, в какой измененные условия это требуют и могут показаться на их взгляд справедливыми». «Нижеподписавшийся… и пр., Элгин и Канкардин[56]». Чего ясней!
Как же все это принял и что почувствовал мудрый и великий государственный деятель, а на досуге некроман, Е Минь Жень?
Сведения об этом, конечно, были запрошены людьми Смита из Задней Приемной ямыня. Но их опередил быстрый ответ самого Е. Посол получил его четырнадцатого декабря.
Чиновники в своих красивых, слегка постеженных халатах, по случаю зимнего сезона, стояли перед губернатором, запоминая, что он говорит. Никто ничего не записывал, но все запоминалось до единого слова.
Е второй человек в империи, поэтому он завел у себя в ямыне высочайшие капризы. Есть в Поднебесной особые чиновники, которые могут быть названы запоминающими устройствами, людьми совершенной памяти, по сложности своих голов превосходящие паровые машины дьявольских кораблей.
Эти чиновники запоминают все сказанное губернатором Е до единого слова. Такой штат при ямыне в Кантоне существует по примеру дворца Сына Неба.
Выслушав губернатора, каждый из этих чиновников, удалившись, все записывал на память. Потом тексты сверялись. Старший чиновник окончательно все сверял и к назначенному времени представлял Е. Все как всегда исполнено добросовестно, но на этот раз Е Минь Жень не сразу подпишет документ.
Приемы варварской дипломатии очень грубы. Это доказывает неразвитость рыжих дьяволов.
Доступ иностранцев в Кантон невозможен. Не только потому, что застенный город имеет значение патриотической священной гордости и что это символ недоступной чистоты и национальной тайны. У Кантона есть романтический оттенок любимого сундука со старой рухлядью, времен утех молодости. В нем масса фабрик и мастерских, банков и магазинов. Кроме того, там вперемежку с роскошью и государственными сокровищами содержится всякая дрянь, вроде тюрьмы, где крысы съедают особо опасных связанных преступников и где, кроме этого, много всякой всячины, чего не надо показывать никому даже самым дружественным торговым представителям из других стран, а упразднить невозможно. Будет недопустимая ломка традиций. Потребуется согласие Пекина. А там скажут: если упразднять, то во всем Китае, а не в одном Кантоне. На решение понадобится много лет. Отказаться от торговли с европейцами также нельзя. Она продолжается столетиями. Обогащает корпорации купцов, дает заработок фабрикам и народу, немалая часть доходов попадает в карман Е и в сокровищницу государственных драгоценностей.
В крысиной тюрьме муки узников устрашают народ. Уничтожить этого нельзя в государстве воров и нищих, иначе не запугаешь население. Элгин пусть видит лишь трудолюбивое население на полях и на фабриках Китая. Из-за традиций нельзя пускать никого и никуда. Народ вполне свободный в Китае, все ездят на базар. Неуступчивость — самое великое достоинство сильной, уважающей себя державы, которая издревле именуется Срединной, так как находится в самой середине мира и служит примером всему человечеству. Как бы вы нас ни уверяли в обратном, а вы с нами ничего не сделаете! В этом суть величья и созданного навеки благоустройства. От пальбы варваров по городкам и деревням страдают и гибнут китайские люди. Но не власть. В стране все остается по-прежнему. Власть крепка. Это доказано при рубке голов тайпинов. У нас людей много. Е сторонник строгих порядков, в этом он настоящий и надежный китаец, полная противоположность Вунгу, который исправно присылает ему деньги, а сам помогает варварам одевать наемные войска из самих же китайцев. Император Франции прислал 900 человек завоевывать Китай. Его солдатам придется нелегко. Вера Е в кантонские стены священна, как вера Франции в 900 пехотинцев с далеко стреляющими ружьями.
В письме Элгин старается быть цивилизованным человеком. Но приемы его очень грубые. Так не составляются бумаги лицами высокого положения.
Чиновники Е, записывающие со слов своего губернатора, не являются секретарями, как чиновники Элгина. Они любят свое начальство, каждое его слово ценят на вес мексиканского серебра. Может быть, они перепутали что-нибудь? По сведениям, поступающим из Гонконга, от свидетелей разговоров в мастерской художника и у парикмахеров, сообщается, что посол королевы очень спокоен, но его невозможно остановить.
Е в своем ответе советует послу королевы не отправлять своих солдат на Хонан, потому что жить там в плохих домах им будет неудобно; имеются купеческие склады и лачуги бедноты, а хороших бараков, в которых можно сытно пообедать и выспаться, не имеется. Кроме того, упомянуто, что население там очень свирепо, и приведены исторические примеры, когда, как это подразумевается, качества эти выражались жестокостями. Это о прошлом. Казалось бы, не опасно для Элгина. Никакого требования не предъявлено, нет официального настояния не занимать Хонан. Было бы невежливо просить о том, чем пока не угрожают и о чем не советуются. Посол в своем письме не сообщает, что займет Хонан. Он только объясняет, что занятый Хонан будет удерживаться до капитуляции Пекина. Поэтому в ответе Е нет требования не брать Хонан. Но, по сути дела, составлено очень грозное возражение. Поймет каждый умный человек; совершится резня, и всех варваров уничтожит не власть, а сам народ. Это и есть ответное требование. «И тут же китайская улыбка», — скажет Элгин. Это может его взбесить? Нет, это смягчает. Элгин сам знал, какое место больное и как его задеть, когда сочинял письмо и при этом сам же его писал, и секретари сидели и писали, может быть даже при нем, хотя посол как лицо доверия, что подтверждается на его полномочиях большой государственной печатью от имени королевы, хочет жить с Китаем в мире.
Вопреки обычаю, Е, досыта накормленный шпионскими сведениями из Гонконга, сам уже, втайне от окружающих, давно стал европейцем и перенял многие варварские, но удобные и приятные привычки. Поэтому он сел за стол, выгнал всех чиновников, сам взял кисть и тушь и занялся правкой документа. Все выверил, кое-что дописал, что-то и вычеркнул, что-то пояснее затуманил, чтобы не дразнить собак. Бумага шла к западным людям, к варварам, и тут шутить нельзя. Все незыблемое достоинство Китая оберегается. Е сам знает, что вокруг него, как и вокруг Небесного Владыки в Пекине, много глупых людей, что все их понятия отжили, все надо давно менять. Е прекрасно все знал, он изучал, интересовался тем, что делается на свете. Он же приставлен для этого. Но если он объявит о перемене своих убеждений и о приверженности новым, идущим из Гонконга в Китай, понятиям, то ему свои же срубят голову, как политически отсталому и коварному предателю… Лучше гибнуть от врага, чем от своих. Китаец в мандаринском ранге по натуре верный человек, как фазаний петух. Свою горячую приверженность новизне и европеизму Е, в пределах допустимого, выразил, приступив в Кантоне к постройке здания западного типа для местного провинциального правительства. И подтвердил это, пошел еще дальше по пути обновления Китая, назначив проверенного шпиона начальником строительства, который является символом новой жизни.
Е толст, неподвижен, он будет соблюдать китайскую важность и неподвижность имперской величественности до самого последнего момента. Но когда посол, как он обещает, начнет восстанавливать варварскую справедливость, это значит, что Сеймур примется лупить из пушек по ямыню, и последняя бомба, которая пощадит Е, но докажет, что дальнейшее терпение не приносит плодов, губернатор, как рыжий «фулоо», начнет драпать, пустившись во всю прыть так, что его никто не догонит; поступит без предрассудков, чисто по-европейски, как они умеют, кидаясь на своих длинных ногах на врага, как рыси, и быстро, как волки, исчезают, когда опасность очевидна и другой надежды спастись нет. Конечно, такие же правила существуют и в китайской стратегии. В одной из книг по военному обучению командующих содержится 20 правил ведения войны. В том числе есть рекомендация для полководца поспешно спасаться бегством, если положение оказывается безвыходным.
Е доказал свое бесстрашие. За свою жизнь он перерубил много голов преступникам и тайпинам, ради порядка и неприкосновенности священного сундука императора Поднебесной. Он будет поступать по обстоятельствам.
Изучив, а также исправив текст своего письма к послу королевы, вызвал чиновников, как будто они варварские секретари, сделал указание, велел все переписать, и документ с необычайной быстротой был доставлен на эскадру к Сеймуру, старому знакомцу Е и его чиновников по тем дракам, которые не раз с ним происходили. При этом было убито и ранено множество людей, сгорели дома, но сам Е, как и Сеймур, оставался невредим, и оба улыбались как после горячей игры, при этом побежденных не было, а каждый чувствовал себя победителем.
Элгин, получив 14 декабря в своем замке в Гонконге письмо Е, сразу ясно понял, что автор этой конфуцианской эпистолы намеревался сказать. Он без труда расшифровал, что вице-король не предъявляет к нему никаких требований, что он крайне вежлив и также скромен в своих возражениях, как сам Элгин в своем ультиматуме. Очевидно, что Е не предъявлял требований, но также очевидно, что если не будут приняты во внимание его дружеские предостережения, то ножи будут приставлены к горлу, а все двери по-прежнему окажутся наглухо закрытыми, как и ворота там, где есть стена. Это любезное послание испещрено ненавистью, которая проступает сквозь туманы. Конечно, Е надо отдать справедливость, он не боится смерти! Элгин также давно себя приучил к мысли о неизбежности ее! И он идет на риск, туда, где опасность грозит его жизни. Он может быть убит под стеной Кантона.
«Е, императорский уполномоченный, генерал-губернатор двух Гуаней, вступая в коммуникацию, отвечает. 12 настоящего и получил письмо от посла, высланное в этот же день, и высоко удовлетворен, что ваше превосходство направлен с полномочиями в Кантон».
«На основании договоров коммерческие отношения успешно развиваются… Но в письме… упоминается… что эта приятная картина имеет одно исключение. В течение столетия ваша нация вела торговлю с одним Кантоном, а в 4-х других портах ничего подобного не происходило. Они открыты по договорам 42-го и 44-го года».
Первый щелчок по носу, по образцу тех, которые испытал Путятин, Е опровергает каждый довод Элгина, что договора не соблюдаются…
«Кантон действительно… проложил свой путь в торговле… давно учрежденной, и этим разнится от других портов (характером отношений)… но коммерческие взаимосвязи и принципы всюду одинаковые… Не было здесь или где-либо еще оскорблений иностранцев… О допуске в Кантон в марте 1847 года уполномоченный королевы, присланный Девис на этом настаивал, чтобы Кантон был открыт для иностранцев, назначил срок в два года, но из-за жалоб на него иностранных купцов он сам был через год отозван».
Поэтому требование Девиса оказалось несостоятельным, похоже, что так…
«…был заменен уполномоченным Бохемом впоследствии… который прибыл в Гуандунь… и происходила длительная переписка между ним и ныне находящимся в отставке уполномоченным и губернатором Сью… Споры о допуске в Кантон наконец были отброшены и… уполномоченный Бохем выпустил… от имени правительственной конторы в Гонконге, что… губернатор, не разрешает иностранцам выходить в город Кантон. На это я сам, Е, представитель его величества Китая, сообщил в Пекин в памятной записке, что англичане окончательно отбросили вопрос о допуске в Кантон, и имел честь в ответ получить следующий императорский декрет…»
Вот что тут дальше начинается, Элгин не сразу может сообразить. Текст декрета:
«Стены городов, существующие для защиты населения в случае если события заставят их развалиться, должны быть предусмотрены в лучшем виде. Руководствуйтесь этим. По сведениям из авторитетных английских газет за 1850 год известно существование высочайшего письма английской королевы, которое прибыло в Гонконг, адресованное уполномоченному Бохему: „Мы извещаем обо всем касательно происшедшего в городе Тяньцзине и в пяти портах Китая. Мистер Бохем, как губернатор… он без сомнения в этом деле проявил большую проницательность, был осведомлен, что Сью, губернатор двух Гуаней, секретно подготовил меры, в которых Е, губернатор Вантунга, северной провинции, также принимал участие, и они вместе обратились к китайскому правительству, чтобы послать в Пекин секретную экспедицию на солонских судах для обороны города Тяньцзиня“».
Мистер Вейд, переводивший это письмо, присутствовал тут же и, как знаток Китая, давал пояснения послу. Элгин продолжал чтение перевода. Е, как и каждый мандарин, обладал, конечно, литературным мастерством. У них при сдаче экзаменов на право получения чина обязательно умение сочинять стихи, возможно, в таком случае, и новеллы. Письмо Е обнаруживало творческие способности автора. Вряд ли император в своем декрете упоминает такие достоинства Е, сведения о которых рассчитаны на западных варваров. Либо все это Е ввернул в императорский декрет для придания веса себе в глазах своих соперников, либо весь этот огромный декрет является каким-то коллашем, мешаниной, которую Е подносил не от своего имени, а якобы от имени императора, который будто бы все это писал для Е. В таком случае, если мы начнем войну, разгромим Кантон, взорвем его стены и нам покажется, что мы поставили врага на колени и опозорили императорский Китай, показав китайскому народу его ничтожество, то на самом деле все это будет очень умело объяснено приближенными императора и самим Сыном Неба в декретах. Просто объявит, что это величайшая ошибка Е, только его одного, он за это будет казнен, а Китай как был, так и останется непобедимым. Тяжелая задача.
«Хотя наши суда хорошо работают в плавании толканием и тягой, чтобы сражаться здесь, Бохем, зная, что приличествует его собственной нации, и будучи хорошо знаком с китайскими обычаями, объяснил визит в порты Китая, как исследование страны, благосостояния его жителей и все остальное… если будем сражаться, то китайцы скажут, что наши люди плохие. Это свидетельство, что Бохем справился удовлетворительно, не нарушая прав».
Элгин попросил объяснить, что такое солонские лодки и чем, по мнению императора, как утверждает цитирующий его Е, они оказались так страшны для Бохема.
Вейд пояснил, что устья великих рек Китая связаны каналами, по которым «тягой и толканием», как сказано в декрете, успешно движутся суда. Каналы эти проложены в древности, как известно, и идут параллельно морскому берегу, вдоль которого торговое движение затруднено постоянными штормами, приливами и отливами и множеством мелей. По Великому каналу на север к столице идут продовольственные грузы из богатых и плодородных провинций, а также множество всевозможных изделий, потребных светскому обществу столицы, в том числе и английских товаров, даже таких, как батистовые носовые платки и дамское белье из Европы, которое очень нравится знатным китаянкам, с их переломанными ради моды, забитыми в колодки с детства ногами.
А солоны — это туземное племя маньчжурско-тунгусского происхождения, родственное русским инородцам, которое всегда обитало на Амуре. Солоны искусно управляются с парусами, их лодки гораздо подвижней тех, что ходят по каналу, они могут выходить в море. Е делает вид, что они могут представлять опасность для парового флота.
— Все понятно, — сказал Элгин.
«Поэтому Бохем заслуживает любви и пусть Бохем будет возведен в титул Вай Ла Па…»
— Это что еще такое?
— Вай Ла Па… Е цитирует императора, император цитирует указ королевы и приписывает ей все похвалы Китаю, при этом все перепутано, а загадочный титул — это какая-то смесь звания баронета с награждением рыцарским званием, с вручением ордена Бани.
Е, император Китая или королева, по их мнению, продолжали: «Королева также передает Бохему знак почетной оценки его хорошего поведения, и английские власти и коммерсанты в Гонконге, надев церемониальные одежды, приходят, неся ему поздравления».
«Так купцы вашей нации думают, что Бохем прав, а Девис не прав. Так и вам, в непослушание данных вам инструкций, следует взять пример с Бохема. Также велено вам не повторять ошибки и не брать примера с Девиса».
«Про допуск в город ясно, что это не было утверждено прежним императором и поэтому не может быть принято его преемником. Обещания не было, и царствующий подтверждает все, как прежде. Нет этого в ратифицированном договоре».
«Флага оскорбление. Но когда хватали лодку с китайскими преступниками, которые пользовались протекцией Гонконга, то по исследованию оказалось, что флага на мачте не было, он лежал в трюме и никто не знал о нем. Видели, что приехали преступники и схватили. Умысла не было. Лорча — большая лодка, построена в Китае и нанята на имя Су И Чин, на кого капитан и зарегистрирован. Команда вся из беглых преступников, осужденных в наказание за пиратство во внутренних землях, нарушителей китайских законов. Двое из них Ле Минь Та и Ли Ху Фу судились за самое страшное пиратство. По настоянию консула Паркера, который тогда от гонконгской конторы был представителем вашего государства около стены Кантона, я вернул ему двенадцать преступников. Паркер вместо извещения, что получил их, внезапно и без причины враждебных действий начал атаку и разрушение фортов, а три партии английских войск жгли здания и жилища в разных направлениях. Каждый разумный англичанин и каждый иностранец убеждали Паркера, делали все, что в их силах, чтобы убедить его и отвлечь, но он не хотел слушать. Он заявил, что сам берет за все ответственность, что случится, а в январе поехал в Гонконг и представил список потерь и убытков, поставленных в счет всех пострадавших купцов, что показывает, что все сделанные компенсации он забрал себе. Так он давно поступал. Но это Китая не касалось, не дело Китая. Сожаления о тяжких убытках, павших на головы вашей нации. Но так было на обеих сторонах. Мой двор, как высший суд, заполнен джентри, которые толпятся вместе с горожанами и жителями пригородов и все умоляют меня написать вам об этом, чтобы ваше превосходительство вошло в дело и исследовало, убеждаю возместить и ликвидировать их потери. Я не вкладываю в пакет их петиций. Но если вы не верите мне, то я пришлю вам их письменные жалобы в другой раз, со следующей почтой, для изучения и руководства вашему превосходительству беспристрастно. Что же о Хонане, то джентри и народ там очень свирепый. В октябре 47-го года, когда купцы нации вашего превосходительства хотели взять себе участки на Хонане, джентри и народ подали петицию, генерально подписанную, уполномоченному Девису, который заметил в ответе, что дело будет так, как оно есть, все останется по-прежнему. Ваше письмо говорит о военной оккупации Хонана и фортов на реке…»
— Это все королева говорит? — спросил Элгин, изнемогая от умственной усталости. Такой головоломки он никогда еще не разбирал…
— Да…
— Королева или Богдыхан?
— Да, да…
— Что вы, мистер Вейд, как мандарин мне отвечаете. Или это сочинение самого Е от имени королевы, согласно его понятий?
Сесть за стол переговоров. Это означало получить допуск в Кантон. А на переговорах потребуем допуска в Пекин и все остальное; многое продумал Элгин во время своих скитаний по волнам морей. Окружающие недовольны. Сеймур готов протестовать, все находят требования Элгина слишком скромными. Возмущены, хотя и не выражают, молчат, но догадаться можно. Всем понятно, что надо всю разваливающуюся страну брать под свою опеку, а то возьмут другие и тогда начнется хаос, который не остановить. На тайпинов пока нет никакой надежды.
Смысл письма Е, его стиль, путаница, удобны для придирки, еще более убеждают Элгина, что надо переучивать Китай и брать все в свои руки. Они сами запутались и нас путают. Они не могут сами толком сказать или написать то, что они хотят.
Наши затраты на Китай велики и будут еще больше, придется потребовать со временем, чтобы доходы государства собирались нами, взять китайские таможни в свои руки.
Ответ Е окончательно убеждает, что терпеть дальше нельзя. Больше никаких переговоров. Надо нанести самый ужасный удар, на какой мы только способны. Бросить на стены Кантона наших бульдогов, которые вцепятся мертвой хваткой, а потом начнут грабить. Китайцы сами потом спасибо скажут, как японцы говорят теперь, благодарят Перри и мечтают об экспансии, хотят построить свой Париж в русском Приморье, а свой Лондон на Камчатке и перещеголять американцев.
Путятина желал бы Джеймс иметь союзником, помня лучшее мнение о нем соотечественников и старую истину о России, как о каменной стене ограждающей Европу.
Ресурсы Китая безграничны. Я потребую передать китайские таможни нам. Это укрепит финансы и даст приток в казну Сына Неба. Мы унизим его, а потом, может быть, начнем наводить порядок, крепя его власть в растерзанной стране.
Наши затраты на Китай велики и будут еще больше. Великобритания пробудит Китай, не выворачивая своих карманов, на средства самого Китая с достойным отсчетом выгод. Весь Китай расцветет как Кантон, его базары запестрят множеством прекрасных изделий, которых нет нигде больше в целом мире. Кантон и Тяньцзинь самые цветущие города, в них лучшие мастера и ремесленники, массы искусных рабочих, не объединенных в тред-юнионы, не мешающих оборотистым хозяевам, охотно предлагающих свой труд и таланты за скромное вознаграждение. Этот народ даст богатства, о каких мечтать не смеют торговцы опиумом.
До сих пор Элгин полагал, что Е умен, и хотя сам пустился с ним на хитрости, дозволенные в дипломатии и в политике, но все же верил в Е, что, как китаец, человек великой нации, древней цивилизации, он в чем-то все это должен выражать. У настоящего китайца, как предполагают многие европейцы, есть безукоризненный вкус, он обладает тонкостью чувств и остротой мысли, силой воображения и знанием истин. За ним, может быть, будущее, и это предвидел Тот, в Чье писание мы верим. Не был ли он учеником китайцев?
Элгин разочарован, ожидал, что ответ Е будет более серьезным, что тут-то, перед лицом опасности, второй человек империи подымется в полный рост. Нет, ничего подобного не произошло. Элгин понимает, что от Китая нечего ждать чуда. Дело придется брать в свои руки. Слаб, слаб Е во всех отношениях.
…В понедельник шестнадцатого декабря Лоуренс Олифант и Вингров Кук прибыли в форт Макао на южной оконечности острова Хонан. Это не форт Камоэнса в городе Макао. Здесь прекрасный курортный вид. Форт также на высоком холме, издали похожем на скалу, отделен огромным плоским островом от Кантона на реке Жемчужной и с его вершины хорошо виден Кантон. Да, Элгин прав: чтобы рассмотреть город, не обязательно применять «шпионские стекла», хотя в бинокль все ясней. На острове бесконечные плодородные поля, фермы, рабочий скот, луга, рощи. В этой цветущей стране военные действия начнутся как в Лотарингии, среди виноградников.
Видно, как внизу по протоке идет флот. Майкл Сеймур двигался по речному рукаву с частью кораблей и десантов. От самого слияния этой протоки Макао с протокой Блэнхэйм за адмиральским кораблем тянулся необычайный караван. Канонерки, по просьбе китайских торговцев, взяли на буксир их большие лодки и живыми быками, предназначенными на бифштексы во время войны. Население Хонана заранее оповещено прокламациями, что сегодня остров будет занят войсками союзников.
Внизу под фортом бесконечные вспаханные поля. Реки у Кантона почти не видно, но можно рассмотреть множество высоких мачт.
Форт Макао — ключ кантонской обороны на Хонане — взят давно, британцы обжили его, благоустроили и чувствуют себя как ни в чем не бывало, наблюдая издали за жизнью в деревнях и за Кантоном.
Офицеры гарнизона форта предложили Олифанту и Куку второй завтрак. Форт приведен в порядок, переустроен. Китайские рабочие выбелили его стены внутри и снаружи, заделали щербины и выбоины от прежних бомбардировок. По заказу офицеров сделана простая удобная мебель. Морские солдаты получают из соседних деревень свежее продовольствие, добросовестно расплачиваясь мелкими монетами. Тут ходят дырявые чохи, пенсы, центы, испанская и мексиканская мелочь, также тяжелые серебряные монеты. Богатые торговцы ради серебра пригнали на Хонан откормленный на убой скот для британских «фулоо» прежде, чем те начали высадку.
Послышались пушечные выстрелы, и вскоре с вершины форта Макао стали видны красные и синие линии англичан и французов, передвигавшиеся по полям Хонана по направлению к пригороду Кантона на острове. Хонан почти без холмов и хребтов не представлял удобств китайским войскам для сопротивления. Солдатские бараки, которые находились на берегу рядом с купеческими складами, напротив самого Кантона, теперь пусты. Войска Е благоразумно покинули остров.
Иногда над рядами шагающих по полям англичан и французов появлялись клубы дыма, через некоторое время доносились щелчки выстрелов. Но это не сражение. Просто выражение желаний храбрых солдат и матросов показать свой воинственный дух и предупредить возможных противников, что к бою все готовы. Но противников не было.
Одновременно по дорогам Хонана следом за войсками потянулись отряды милитери[57] кули. Все они в одинаковых шляпах. Несут на руках артиллерийские орудия и разные грузы.
…Элгин просил собрать сведения о причинах, которые побуждают китайцев вступать в английские войска и сражаться против своей отчизны. Лорд желал выяснить степень их надежности и поручил Олифанту со знатоками Китая пересмотреть наемных добровольцев этой оригинальной армии перед отправкой их под Кантон. Причин, как объясняли сами китайцы, две. Во-первых, — материальная выгода. Англичане платят заработанные солдатами деньги исправно, в то время как китайское правительство подолгу задерживает платежи. Другая причина в том, что многие китайцы, особенно молодые, испытывают ненависть к существующим в стране порядкам. Среди солдат есть совсем молодые люди, прибывшие в Гонконг из далеких горных районов. Они не имеют семей и не боятся кровавой мести Е своим родственникам. Среди милитери кули есть солдаты из армии тайпинов, которые, видимо, посланы не зря. Им не отказано продолжать службу в английских войсках.
По совету знатоков Элгин велел не выплачивать деньги солдатам этого китайского корпуса до окончания военных действий из опасения, что как только они получат деньги и окажутся на родной земле, то могут дезертировать.
Хонан занят. Напротив Кантона, над опустевшими казармами, взвились британский и французский флаги.
Ночью с 16-го на 17-е стояла полная тишина, когда часовые услыхали плеск весел на протоке. Немедленно доложили дежурному офицеру. Шел первый час, на форте еще никто не спал, обсуждали события минувшего дня.
Прибыл мандарин с письмом от генерал-губернатора Е для передачи лорду Элгину. С ним целая свита чиновников и переводчиков. У Кука нашлись знакомые. Они попытались объяснить, что, по их мнению, может содержаться в письме вице-короля.
…18-го декабря Элгин на «Фьюриос» стоял на вилке реки, где сходятся протоки Вампоа и Бленхэйм, у 1-го бара. Здесь на глубокой стоянке похожие на древние замки лесных рыцарей «бревенчатые» корабли с большой осадкой, в том числе «Калькутта» Сеймура и флагман французского адмирала. Дальнейший их подъем вверх по реке невозможен, хотя капитаны рвутся в бой, уверяют, что пройдут. Легкая «Фьюриос» со своей минимальной осадкой как яичная скорлупка перед черными караваями. Здесь же флот парусных, колесных и винтовых судов, которые понемногу покидают рейд, отправляясь к Кантону. Там перед городом, у самых его стен, имея в тылу занятый морской пехотой Хонан, перед началом бомбардировки выстраиваются линиями британская и французская эскадры. Некоторые быстроходные суда возвращаются к флагманам, выполняя посыльную службу. Снизу, с моря, подходят новые корабли. Все время слышны рабочие песни матросов, крики офицеров, гудки, время от времени на всех кораблях одновременно бьют склянки и по эскадре прокатывается перезвон. На французе веселая музыка, там готовятся к праздничному спектаклю.
С уходом из Гонконга Джеймс погружался в тяжкие и неприятные дела. Теперь не оставалось никакой отрады, никакого намека на нее. Он создан для исполнения строгих и обязательных повелений и сам умеет отдавать их. Лишь исполняя планы, он глупеет. В Маниле испанка сказала: «Никакие путешествия не совершаются в одиночестве». Что она хотела сказать? Она не делала тайны из собственного мнения и прямо все выкладывала. «Прощаясь со своими близкими и отправляясь в далекий путь, обрекая себя на долгую разлуку, вы, едва расставшись, уже невольно начинаете обращать свое внимание на тех, кто вблизи… Так каждый… Не правда ли?»
Чем дальше, тем все более нелепым казалось Элгину его собственное положение. Он, в конце концов, без воодушевления, но честно и с энергией исполнял свою миссию. Никакой ненависти к Китаю и к китайцам у него не было. Не было желания посвящать свою жизнь англо-китайским отношениям. Китай оказывается страной, которой надо либо заниматься как следует, либо не лезть в нее с поучениями и авантюрой. Планы Пальмерстона и собственное положение обязывают, и дело доводится до конца.
Китайцы воевать отказывались. Наши грозные приготовления к военным действиям их не пугали. Мы остаемся в дураках.
Тут еще некстати замешалось Рождество.
Энн, безусловно, одна из самых выдающихся женщин, каких ему приходилось видеть. Хотя она очень молода, но это очевидно. Конечно, влияние на него оказала и необычайная встреча в парке епископа Джонсона, ее очарование, которое было заметно и тогда, и потом на балу и приняло там новый оттенок. Длительное одиночество, неприятные дела, за каждым из которых подразумевается кровь и преступление против человечности… Но пока Джеймс был в Гонконге, в своем замке, и Энн была где-то рядом, он, как и каждый англичанин в своих личных делах, был очень застенчив и не решался сделать следующего шага. Точнее сказать, он трусил, как каждый, кто привык быть преданным закону, а может быть, опасаясь ее сопротивления. Она была так близка, к его услугам были все возможности, хотя бы изредка можно было кратко поговорить с ней. Это одно давало ему бы некоторый смысл жизни. Не всей жизни, которая обнимает для него очень обширные понятия. Нет, речь шла о жизни здесь. Там, где он исполнял правительственное поручение, которое неприятно, но цель которого направлена на решение одного из самых важнейших вопросов мировой истории будущего. Он это понимал, умел взять себя в руки и повелевать людьми.
…А пароход «Фьюриос» бросил якорь в островах, неподалеку от Кантона. Смит прибыл после поимки китайских преступников. Он отыскал проточную канаву и слепой рукав реки, на котором помещался Чертог миролюбия и патриотизма. В подвале брошенного дома оказались скованные цепями крестьяне, которые отвергали требования самозванцев платить им налог, как представителям британской короны. Рассказы Смита могли составить сюжетный роман приключений. Как и литературные упражнения Е, они походили на произведения модных европейских декадентов и нигилистов, полагавших путаницу главным смыслом художественной литературы. С открытиями Смита еще придется разбираться.
Наблюдая ловкую фигуру молодого капитана, замечая его быстрые движения, слушая его энергичную и выразительную речь, Элгин находил в нем схожесть с Энн Боуринг и вспомнил циничное замечание графа Путятина в располагающем к лени и эстетству Макао.
Олифант и Кук с форта Макао прислали письмо Е. Можно предполагать, что это протест против занятия союзниками острова Хонан. Оказалось, что Е направил на форт Макао еще одну копию своего ответа на ультиматум Элгина, который посол получил 14-го декабря. Е решил еще раз напомнить. Протеста нет. Есть уже известное упоминание о свирепости жителей Хонана и о неизбежной резне. Какие хитрости!
Смит доставил перевод доносов из Задней приемной. Видя, что посол занят, он намеревался уйти.
— В вас есть общее с Энн Боуринг, — сказал вслед ему Элгин.
Смит обернулся и глянул испуганно. Все лицо его по уши залила краска. Элгин подумал, что неожиданно попал в цель. Какая новость! Ясно, он тут замешан!
Воспитанные люди никогда не совершают неприличных поступков, не разговаривают грубо и без толку, не оскорбляют подчиненных, не обижают ближних и не бьют слуг. Если же аристократ позволяет себе неприличный поступок или несет чушь, это принимается обществом как оригинальность. Осмелься на то же самое выскочка, человек пера или бакалейщик, все сконфузятся, а его осмеют и постараются вытеснить из общества. Элгин знал, что у людей его положения не бывает ошибок и поэтому есть право на неприличия. Нельзя быть всегда любезным. Собственная вежливость с приближенными самому набивает оскомину. Смит всегда слишком одинаков: исполнителен и дисциплинирован. Он заслужил, чтобы в его тихую воду сэр Джеймс без причины запустил камнем. Результат налицо.
Элгин дал понять, что не имеет больше надобности, и Смит ушел.
А может быть, он покраснел не за себя? Неужели он все знает? Как хорошо, что я не приглашаю его к обедам. Теперь смутился Джеймс. «Во всяком преступлении вини женщину», — учил известный французский сыщик Лекок — коллега и собрат нашего гонконгского капитана Смита.
— Крестьяне на этих островах снимают по два и даже три урожая в год, — говорил Чарльз Эллиот, стоя с послом на палубе канонерки, вооруженной шестью пушками, и обращая его внимание на поля с созревающими хлебами и на террасы с рисом, которые как ступени подымались по склонам гор.
Коммодор Чарльз Эллиот, бывалый моряк, кавалер ордена Бани, на вид еще молод, без седины в усах и бакенбардах. Про Эллиота говорят, что это человек-легенда, он подлинный, но непризнанный основатель Гонконга, такая репутация придает ему блеска сквозь туман и вызывает зависть друзей и врагов. Китайцы много раз имели возможность убить или отравить Эллиота, и было за что, но не делали этого. Сам он, еще при прошлой встрече с Элгином, уверял, что это все twaddls — пустая болтовня и волшебные сказки и что он не Ахиллес и пуля стережет его в любой миг, для этого китайцу не надо целиться в пятку.
Элгин чувствовал симпатию к Эллиоту, угадывая в нем что-то родственное.
Перед уходом с безопасной стоянки на глубокой протоке Вампоа, выше китайских фортов, Элгин принял капитана 59-го пехотного полка Хелуорда, который отправлялся со своим батальоном на баржах, на буксире частного парохода к Кантону.
Хелуорд сказал, что служит в Гонконге первый год, но имеет преданных друзей. У него есть невероятные сведения, которые при тщательном рассмотрении могут оказаться похожими на правду. Якобы адмирал Майкл Сеймур обещает Е сохранить жизнь, если пушки Кантона во время боя не будут портить его кораблей. «Они все тут знают друг друга! — сказал возмущенный Хелуорд. — Я не могу нести ответственность за то, что мне говорили, но я не имею права утаить этого от вашего превосходительства. Адмирал предлагает весь огонь китайской артиллерии обрушить на десантные колонны? Мои красные мундиры[58] будут гибнуть от артиллерийских снарядов, предназначенных для кораблей?»
Вот-вот будут видны стены и пригороды Кантона. На сторожевом корабле, несшем брандвахту, сообщили, что у Кантона все спокойно, послу можно следовать. Канонерка шла между полей гаоляна, бобов и пшеницы, повсюду разбросаны дома под соломой, видны персиковые и абрикосовые деревья на плантациях. Иногда заметны фанзы побогаче, среди обширных угодий и полей, ставленные наособицу.
— В одном из таких уединенных поместий и нашла себе убежище Британская Контора Мира и Патриотизма, — заметил Элгин. — Смит — мастер своего дела. Он раскрыл шайку во главе с Тином.
— Компрадор Тин вряд ли рискнул на такое предприятие, не имея покровителей… — ответил Эллиот.
— Так вы знаете этих покровителей?
— Да.
— Похоже, что эти покровители на нашей эскадре. Достаточно самозванцу пройти на нашей канонерке на виду у здешних деревень, как его басни станут правдоподобными.
— Вы знакомы с Тином?
— Да, конечно… Смотрите, как красиво. Изобилие плодов земных. Это горная страна, сквозь которую прорвалась огромная река, обладающая китайской силой и терпением.
На гористом острове виден лес. Эллиот сказал, что там много бука, белой акации, растет мирт, лавровишневое и красное дерево, много пород кустарников, неизвестных в Европе. По словам коммодора, тут есть острова величиной с целое графство. Эллиот показывал поля и груды фанз с вдохновением хозяина, словно он был графом кантонским.
— После встречи с вами в Макао Рид обратился с письмом к Е. Он согласился встретиться с послом Америки, но только вне стен Кантона.
«Руководствуйтесь этим» — вспомнил Джеймс фразу из императорского указа.
— Е меньше всего боится американцев. Угрозы Рида ему не страшны.
Эллиот рассказал, как пятнадцать лет тому назад, когда Гонконг был пустынным скалистым островом среди моря, он высадился со своими матросами на берегу. Среди пустынных скал и перелесков душистой сосны стояла одинокая гьяссу маньчжур, совсем такая же, какие видел наш русский соперник, а теперь наш друг Муравьев на Амуре. Смехотворное сооружение, подобное крепости каннибалов, частокол, как у Робинзона Крузо.
Сэр Чарльз приказал разбить несколькими выстрелами эту крепость и сжечь дотла… На месте гьяссу теперь склады и собственная пристань торговой компании Джордин и Матисон, а дальше проходит вдоль берега великолепная Куин Роуд с магазинами, банками, дворцами магнатов, замком епископа Джонсона.
А Джордин был противником занятия Гонконга и добился в свое время, чтобы Эллиота убрали на много лет, а сам постепенно превратился в дожа колонии.
— Вы знакомы с Муравьевым?
— Случайность помогла ему избежать знакомства со мной. Как и Путятин, он чуть не попал ко мне в плен. Я знаю их. Я не стал брать их в плен. У нас были другие цели. Пусть хвастаются своей «Авророй». Мы не проявляли излишнего рвения в этих морях. Муравьев напрасно церемонится с китайцами на своем Хей Лу Цзяне[59]. Пора сносить прочь остатки китайского величия из гнилых бревен и старых шкур. Я был на Амуре и на побережьях Охотского моря. Великий проповедник и путешественник епископ Иннокентий — мой друг; я пригласил его из церкви, где он служил в маленьком порту, за обеденный стол на свой корабль, и мы с преосвященным выпили бутылку итальянского вина… Я не рискнул, зная обычаи ортодоксальной церкви, попросить епископа совершить обряд над этим вином, чтобы превратить его…
Элгину самому казалось, что, разбив остатки китайского влияния на севере, Муравьев поступил бы благоразумно. С этим многие не согласны. Адмирал Сеймур главный противник Муравьева, грозный и убежденный. С тех пор как со своей эскадрой он описывал побережье Приморья, твердит, что на севере в более удобном и привычном для европейца климате мы должны создать второй Гонконг. Великий ученый Джон Боуринг сторонник Майкла Сеймура. Элгин полагает, что безумием было бы брать то, что привело бы к новым конфликтам… Он желал бы совместных дипломатических действий с Путятиным.
Открылся Кантон. Эллиот переложил руль. Канонерка быстро пошла вперед с наведенными на город пушками. Кантон подплывал во всю ширь. Город без глав церквей, без башен и памятников, как сооружение утопического будущего, весь с плоскими крышами, с одинаковыми строениями, из домов чиновников и магазинов. На берегу стоят стены, а вокруг их беззащитные лачуги, склады и пристани.
Эллиот сказал, что в эти дни Кантон вдвое уменьшился, река стала шире. Здесь было тесно. Рассеялся и ушел в лабиринты проток плавучий город, в котором на лодках обитало более ста тысяч человек.
…Правительственное поручение, данное Пальмерстоном, неприятно, хотя цель его ясна и благородна. Предстоит решить один из важнейших вопросов мировой истории.
…Энн должна презирать и своего отца, и Элгина. Она всюду и всегда одинока.
Если говорить про Энн, то это именно та «встреча во время путешествия», которая, по словам манильской приятельницы Джеймса, бывает неизбежна. Нервное напряжение оказывало свое влияние. Мимолетное увлечение все глубже проникало в существо Джеймса. Несогласно с его принципами, но это реальность. Решались дела жизни и смерти, дипломатии и экономики, войны и мира, а где-то в памяти существовала Энн, привлекавшая Джеймса и отталкивающая его. Он задет ее кроткой и насмешливой надменностью.
Праздничную службу будут служить на всех кораблях, а для солдат морской пехоты на Хонане, — в очищенном китайском складе, куда поместятся все 1200 человек. Тем временем маринеры вломились в один из соседских складов, съели там имбирь, а остальные ящики с товаром разбили и все рассыпали, китаец-хозяин пришел жаловаться и удивлялся, зачем было бить все и ломать. У командира канонерки, известного арктического исследователя Пима, матросы высадились на берег у одного из рукавов реки, затеяли в деревне ссору, неясно из-за чего, пустили в ход оружье, крестьяне разъярились, дали отпор, убили четырех матросов. Канонерка Пима открыла огонь и снесла всю деревню с лица земли. Дело нешуточное. Пока невозможно расследовать все подобные происшествия, когда война на носу.
Адмирал Сеймур отдал приказ по эскадре: «Перед началом активных операций против Кантона командующий призывает всех капитанов, офицеров, моряков и маринеров сохранять жизни и имущество мирных и невооруженных жителей, не только на основании преданности понятиям гуманности, но и ради сохранения доброй воли тех классов китайского населения, чьи материальные интересы и склонности отделяют их от мандаринов и военных, против которых единственно мы воюем… Контр-адмирал обязан внушать всем своим офицерам и рядовым, активно занятым в боях, свое решительное намерение не одобрять и пресекать грабежи и разбои, как не только аморальные, но и разрушительные для нашей собственной дисциплины, существенно необходимой при стремлении к успеху».
Такой же приказ отдал французский адмирал, хотя во Франции, как известно, нет морского закона, запрещающего мародерство и грабежи. Командование стремилось успокоить противную сторону. Листовки были отпечатаны.
Смит прислал сообщение. На Хонан перебежал из Кантона дезертир. Сообщил, что Е разослал приказание собрать в обоих Гуанях[60] все силы для обороны Кантона и запросил из Пекина северных солдат, в том числе маньчжурских солонов.
— Да вон, видите, и сейчас еще не все ушли, — сказал Эллиот.
Жилища на лодках отплывают от берега, они отрываются от города и уходят прочь, река становится все шире, а город меньше. Вон поплыл двухэтажный дом, весь в цветниках, чья-то счастливая семья спешит поскорее убраться с поля боя.
На островке, совсем близко от стен Кантона, работают красавцы саперы, сбивают деревянную платформу. Батарея мортир устанавливается под самым боком Е, чтобы через низкую стену в упор палить по его дворцу, крыша которого, с резными головами зверей, отлично видна. Ямынь строен на возвышении. На одной из канонерок капитан поднял бочку на грот-мачту, чтобы из нее наблюдать за тем, что происходит в Кантоне. Корреспондент «Таймс» Кук залезал в это гнездо, смотрел в бинокль и видел, как он утверждал, двух молоденьких жен Е, которые были заняты каким-то хозяйственным делом во дворе дворца: кажется, они умывали идола…
Наши пушки ставятся на островках и на побережьях Хонана. А на лодках и на обоих берегах толпы китайцев так смотрят на все происходящее, словно идут приготовления к празднику. По всей реке стоят на якорях военные корабли англичан и французов. Другие суда движутся, выбирая себе назначенную позицию. Слева остров Хонан. С реки Элгин еще не видел Хонана, и он не видел Кантона иначе как с вершины форта Макао. На Хонане тесные кварталы жилых домов, время от времени их масса расступается и открываются правильные улицы, выходящие на реку. Виден Красный Форт, покинутый маньчжурами, склады купцов, китайский док, где строились джонки. Над большими зданиями подняты британские и французские флаги. Хонан подобен графству Соррей за Темзой и ничем не отличается от города на другой стороне реки. Он составляет единое целое с городом. Только через реку тут нет мостов, видимо по той причине, что все, находящееся за стенами, городом не считается и заботе городских властей не подлежит.
Какой же Хонан остров! Это сам город, быть может, самая торговая, рабочая, фабричная его часть. Мы уже заняли половину Кантона. Мы идем по самому центру Кантона. Справа стены цитадели, китайский кремль, а вокруг него бурлит жизнь. Зачем же китайцам впускать нас в музей? Там, как драгоценность со своими понятиями, хранится Е. Но этот экспонат жесток и опасен. Наши флоты вошли в самый центр города без всяких церемоний, врезались в глубь чужой жизни, бросают якоря, наводят пушки прямой наводкой на ямынь и жилые кварталы, и тут, как на стоянке у Вампоа или в гавани Гонконга, бьют склянки, поются рабочие песни… Солдаты Е пока лишь выглядывают в бойницах. Вот они наводят пушку на нашу канонерку, но не стреляют. Как бы чувствовали себя лондонцы или парижане, если бы чей-то — например, американский — флот расставил бы свои корабли по всему течению Сены или Темзы и навел пушки на Нотр-Дам, или на Вестминстер, или на королевские дворцы. Для того чтобы подтвердить доводы, изложенные в письме на имя правительства, давая десять дней на размышление.
Неужели Е так слаб и так безучастен к судьбе народа? Ведь он не маньчжур, а китаец. Его власть чужда китайцам. Когда тайпины подошли к Тяньцзиню, то приказчики, работники и купцы отковали себе оружье и вышли защищать свой торговый город от разорителей. Здесь не чувствуется ничего подобного. Хотя быть не может, как говорят знатоки, военные и миссионеры, чтобы в Кантоне и в его окрестностях не возникали заговоры с целью оказать сопротивление иностранцам. Власть Е подточена огромной торговлей Гонконга с Кантоном. Товары со всего мира, доставляемые на европейских кораблях, хлынули в Кантон и через него во всю страну, побеждая предрассудки и подтачивая власть династии лучше, чем повстанцы с ружьями. Иностранцы действовали не только торговлей… А эксплуатация патриотизма даже в Китае имеет свой предел.
Элгина разбирала оторопь, похожая на ужас, от сознания того, что тут начнется, в таком людском месиве.
Элгин уже не смотрел на каменные стены и форты и на гнутые крыши ямыней за ними, на возвышенностях застенного города. Перед ним флот, встающий линиями, море лачуг и складов, город, расползающийся во все стороны, а на самом берегу множество стариков, детей, женщин и взрослых мужчин, словно весь миллионный Кантон вышел на берег, заполнил причалы, лодки, крыши домов, чтобы видеть, как выстраиваются для бомбардировки их города великие эскадры.
На Хонане слышен стук железа в кузницах и крики разносчиков. По эскадре от судна к судну ходят лодки торговцев, предлагают фрукты, сласти, разную мелочь, рыбу, живую птицу и поросят. На других лодках целые выставки разноцветных мануфактур.
— Посмотрите, какое всюду движение, какое трудолюбие видно! — говорит Эллиот. — Но для обновления Китая нет людей. Власти Китая всегда искренне желали для своего народа спокойствия и процветания и постарались все предусмотреть. У них все предопределено. Это началось давно, устоялось и было подтверждено великими философами и религией. Поэтому в народе не могут развиваться личности. У этой прекрасной нации нет людей с современным государственным мышлением. Истины и открытия былого не обогащают их.
Эллиот поднес к глазам бинокль, оглядывая все, что происходит на Жемчужной. Бинокль замер в его руках. Он всматривался в какое-то судно, которое, казалось, стоит не на воде, а прямо на суше кантонского берега, оно как бы выброшено на городскую отмель. Это канонерка отряда Эллиота, и вокруг нее толпа китайцев.
— Что там происходит? — не вытерпел Элгин.
— Наша канонерка «Дрейк», командир Артур, на мели у самого Кантона.
— Около нее китайцы?
— Да, — спокойно сказал Эллиот. Он не стал менять курса.
— «Дрейк» на берегу?
— Нет, «Дрейк» на воде. Отсюда только кажется, что на берегу. Канонерка недалеко от берега; она на мели. Все будет хорошо. Сейчас снимут.
Шлюпки с канонерки завозили якоря, на палубе крутили шпили, но судно сидело крепко. Капитан вышел на нос канонерки. Его светлые, не покрытые фуражкой волосы поблескивали на солнце, как зеркальце.
Подать помощь? Опасность? Но тогда Артур подал бы сигналы. Командир канонерки на что-то надеялся. Он спокоен, вылез на своем судне чуть ли не на неприятельский берег.
Канонерка посла безучастно продолжала свой ход.
— Эу! — крикнул командир канонерки лейтенант Артур, обращаясь к толпе китайцев, и поднял руку. Судно не стягивается, а уже пора быть на месте. Он заметил проходившую канонерку под флагом посла, но обратился за помощью не к ней. Скоро пройдет адмирал, и все корабли должны быть выстроены линиями для начала бомбардировки.
— Надо пиджен! Чин-чин! — кричал Артур, стоя на самом носу судна над водой, как на доске от качелей, на виду у всего Кантона, на глазах бедных горожан, кули, лодочников и множества детей. — Иди сюда! — подозвал Артур китайца на лодке. Китаец кормовым веслом сделал несколько движений к борту. — Надо кули!
— Моя ноу кули. Моя одна штука хозяин. Капитейна кули надо? Много штуки кули, — махнул китаец на толпу у кромки воды.
— Эй… кули! Лайла-ма! Пиджен[61] надо, много кусок кули. Гуд пиджен! Кули много штука надо! Ноу фулоо намбер ван![62] — прокричал Артур. Китайцы стали залезать в лодки. Многие толпой вроссыпь побрели по воде, вскоре оказались у канонерки и окружили ее.
Артур скомканной панамой вытер пот на шее. Он стоял на баке среди бухт канатов, цепей, плехтов, окруженный выбившимися из сил босыми лохматыми матросами. Некоторые из его людей оставались в шлюпках, ожидая, что им опять отдадут команду. Перепробовали все средства. Завезенные якоря не держали, по илистому дну легко приползали обратно на мель, а канонерка не трогалась с места.
Китайцы стали залезать на палубу канонерки. Коренастый кули снял куртку и повесил ее, перекинув, на пушечный ствол, а шляпу надел на конец дула. Китайцы взялись за деревья, которые подали матросы, и стали подводить их под борта, привезли с берега бревна и, стоя в воде, начали раскачивать судно, а несколько лодок потянули вместе со шлюпками канат, от которого, как ветви, отходили концы во все стороны. За них ухватилось множество народу. Канонерка зашуршала и сползла с мели, а китайцы, довольные, что работа хорошо окончилась, побрели к берегу, кивая и улыбаясь матросам. С корабля подали им ящик сухарей, и тут началась драка. Вскоре все кули ушли на берег.
— Чинк, наш капитан ноу фуло намбер ван! — объяснил матрос китайцу, который укладывал веревки на палубе. — Наш мастер[63] — фуло, он-то и есть фуло намбер ван[64], напоказ городу велели держать такие пары, а он показал курс, канонерка разогналась среди мелей… и врезалась… без пиджен кули не снялись бы долго. Понял?
— Шибко понял!
Китаец пошел по трапу, но вспомнил, что его куртка висит на пушке, и вернулся.
— С радости забыл? — спросил матрос.
Коммодор Чарльз Эллиот с видом некоторого превосходства наблюдал за чрезвычайным послом. Проходили мимо пригорода и пристаней, усеянных множеством детей. Это те, кому некуда уходить. Они молчали и смотрели внимательно, словно хотели о чем-то спросить. Посол опустил плечи, он осунулся, как джентльмен, которому грозит потеря состояния.
— The trip seemed to have made you sad?[65] — спросил Эллиот с оттенком снисходительности, как новичка, которому впервые в жизни дано оружье и велено стрелять в человека.
— Yes, — несколько оживая и принимая свой обычный вид, ответил посол. — I am sad, because when I look at this town I feel that I am earning for myself a place in the litany, immediately after «plague, pestilence and famine»[66].
Но что же делать? Спасение уже невозможно, теперь начинать что-то другое поздно. Что начато, то должно быть доведено до конца.
Эллиот сам довольно мрачен. У него резкие расхождения с адмиралом Сеймуром, посол знает. Может, поэтому он симпатизирует Элгину. У Эллиота свои счеты с Е, во время этой омрачающей поездки он кое-что рассказал про себя. Эллиот попросил, чтобы его назначили командиром первой штурмовой бригады, составленной из моряков, которая будет собрана с кораблей, как только закончится подготовительная бомбардировка.
— Завтра домашний семейный праздник, а я должен стрелять по жилищам китайцев, которые сняли мой корабль с мели, — сказал Артур, явившийся вечером на шлюпке по вызову посла.
«Вот до чего доводит нас героическая жажда барышей», — подумал Элгин.
24 декабря, в сочельник, ответ Элгина был послан в Кантон губернатору Е. Его извещали, что десятидневный срок, во время которого была возможность прийти к соглашению, окончился. Посол королевы передает дело в руки военного командования.
Ночью Элгин вышел на палубу, он стоял у борта, смотрел на огни. На французском бивуаке, на острове Хонан, среди болот, раздавались веселые крики. Там шло братание союзников. Перед лицом смерти сэр Джеймс думал о жене и детях. Но даже они не представлялись ему ясно. В Лондоне еще вечереет, там готовятся к празднику, в тумане не зажглись звезды.
Подошел Чарльз Эллиот.
— Китаянка любила вас? — неожиданно для себя спросил сэр Джеймс.
— Как у всех женщин, ее любовь была глубоко интеллектуальна. Она была предана мне. Очень осторожна в суждениях, всегда как бы перепроверяя свои мнения по моим. Ей приятно было мое внимание. Китайцы в большинстве случаев щуплы, свою слабость они пытаются восполнить изощренностью. Но одного хорошего порыва искренней любви бывает достаточно. Знаете, сэр Джеймс… От нее у меня растет сын. Я очень люблю его. Как я люблю смотреть в его глаза. Он смотрит и, кажется, всегда что-то хочет спросить у меня и не смеет. Моя ужасная слава! Я думаю, что из-за моего сына мне не дают и никогда не дадут адмирала! Но я ни на йоту не раскаиваюсь. Наше лицемерие! Я останусь преданным сыну, а не красной тесьме! Так мне предстоит встреча с Е! Я надеюсь, что наконец взгляну ему в лицо.
Смит склонен предполагать, что из Чертога Миролюбия и Патриотизма, от профессиональных мастеров шантажа, через третьеразрядных компрадоров нити преступления могут тянуться через компрадора Тина и других китайцев на наши суда. Он предполагает, что достаточно было кому-то из авантюристов пригрозить крестьянам британскими законами, а какому-то нашему судну, как бы в подтверждение его слов, пройти любой протокой, где понадобилась такая демонстрация, что в пору промеров и составления карт вменялось в обязанность командирам кораблей, как цель была достигнута. Канонерка наводила страх одним своим видом, подтверждалась законность поборов. Но попробуйте доказать, что капитан соучастник компрадора, хотя он и не будет отрицать, что видел его когда-то. Как профессиональный охотник, Смит знает, где водится дичь.
В ночь под Рождество Элгин помолился на корабле «Фьюриос» со всеми своими близкими, с офицерами и командой. Он провел вечер в семейном кругу.
В первый день Рождества, на острове Хонан, Джеймс отстоял рождественскую службу в складе китайца, огромном, как сухой док, где вместились все 1200 маринеров. Хоры маринеров разучили духовные гимны Иоганна Михаила Гайдна и Баха, и средневековых английских композиторов. После торжественного богослужения французы дали блестящее представление, на репетицию которого барон Гро уже приглашал лорда. Спектакль, которому может позавидовать Комеди Франсе! Как всегда, если нет поблизости профессионалов, любители показывают мастерство.
Бульдоги отдохнули в рождественский праздник. Служба успокаивала. Все почувствовали отдых и торжество, когда голоса сливались в благодарении и чувстве веры в лучшее.
Адмиралу Сеймуру не по душе составленная диспозиция, но он взял дело в свои руки. Адмирал уступал скрепя сердце. Мы напрасно погубим своих людей. При этом штурме будут большие потери. Только ради того, чтобы в парламенте не поднялась буря. Ядра и бомбы — это не рождественские кульки, и смерть от них неизбежна. Думать надо, чтобы меньше было потерь среди своих. Посол жертвует моими людьми ради престижа гуманиста. Но, как бы мы ни были осторожны, все равно китайцы начнут гибнуть тысячами.
Так думал адмирал Майкл Сеймур, простившись с Элгином после поздравительного праздничного визита и обеда.
26 декабря утром из Кантона по волнам пришел мандарин на джонке и доставил послу еще одно письмо Е. Дул ветер, и небо стало сумрачным. Ответ на второй ультиматум ничего не менял. В конце письма Е сообщал послу королевы, что он молится идолу, который стоит в его саду и чертит палочкой на песке знаки, обозначающие предсказания…
27 декабря в шесть часов утра Элгин, спавший тяжело, как под камнем, с трудом проснулся на «Фьюриос» от грохота орудийного выстрела над своей головой. Послышались выстрелы на других судах. Заговорили пушки всей эскадры.
Зная точность Элгина и его привычки, что он встает в одно и то же время, военные, в руки которых было передано дело, ждали шести.
Эскадры заговорили. Мятеж западных варваров против законного Владыки Мира начался.
В то время как англичане и мы сами лишены привилегий непосредственной связи даже с наместником Кантона — что касается французов, то их участие в происходящих военных действиях носит скорее любительский характер, так как в действительности у них нет торговли с Китаем, — русские пользуются преимуществом держать посольство в Пекине…
Поскольку русские не вели морской торговли с Китаем, они никогда не были заинтересованы в спорах по этому вопросу, никогда не вмешивались в них в прошлом и не вмешиваются теперь; на русских не распространяется поэтому та антипатия, с какой китайцы с незапамятных времен относились ко всем иностранцам, вторгавшимся в их страну с моря, смешивая их, не без основания, с пиратами-авантюристами, которые, по всей вероятности, всегда наводняли китайские берега…
…Усилия России отнюдь не ограничиваются развитием только этой сухопутной торговли. Прошло всего несколько лет с тех пор, как она овладела берегами реки Амур…
…Усилия ее в этом направлении были несколько приостановлены во время минувшей войны, но она, несомненно, энергично возобновит их в будущем. Россия владеет Курильскими островами и соседним с ними побережьем Камчатки. Она уже имеет флот в этих морях…
Деятельность русской православной миссии в Пекине в действительности была не столько богословской, сколько научной и литературной. Поколения превосходных ученых и архимандритов создали произведения, которые до сих пор в числе наилучших сведений о социальной жизни китайцев, племен, обитающих в Центральной Азии, истории и географии Китая, Монголии и Тибета, а также труды о различных религиях, таоизме, несторианстве, буддизме…
Впервые опубликованная отцом Иакинфом Бичуриным в его «Описании Пекина» в 1829 году, его карта Пекина остается до сих пор наилучшей…
Китайские историки 14 столетия сообщают нам о русском представительстве в Пекине в те времена и даже об отряде русских гвардейцев на службе у императоров Китая…
Впервые китайское дипломатическое посольство в западную страну было ко двору русской императрицы Анны в 1731 году, и мы читаем, с каким почетом оно было принято в Кремле…
С западных гор дуло. На улицах Пекина падал легкий снежок. Отец Палладий Кафаров шел по торговому ряду с вывесками по обеим сторонам, которые, как цветные полотенца, с росписями разных размеров, развешаны поперек движения в таком множестве, что им тесно и вся улица пестрит красками. Глаз проходящего невольно бегает вверх и вниз по столбцам иероглифов с именами купцов и с рекламами фирм, ресторанов и обжорок: «Пир императора Дао Гуана», «Чертог семи волшебниц», «Нектар юности».
На улице полно народу, скоро новогодние праздники, придут с новолунием. Несмотря на морозец, у многих торговцев ларьки распахнуты. Покупатели берут товар, расплачиваются к празднику с долгами, купцы, лавочники и ростовщики ходят друг к другу, все предъявляют какие-то бумажки с записями, росписями, хозяева заглядывают в долговые книги, щелкают на больших, а покупатели на маленьких карманных счетах, бегают опрятные мальчики с большими иероглифами на спине, означающими названия фирмы. Пекин живет обычной жизнью, хотя тревожные вести доносятся со всех концов страны.
Палладий Кафаров идет деловой частью китайского города, а неподалеку, за низкими крышами множества обычных лавок и магазинов, возвышается тучная стена с многоэтажной башней над воротами в ней, напоминая о могуществе столичной власти.
Запретный Город, с его зеркальными прудами, схваченными в эту пору льдом, с садами, дворцами, гигантским Алтарем Неба, представляющим собой компаунд драгоценностей архитектуры, скульптуры и резьбы, соединенных воедино и посвященных всем силам природы и всем их повелителям-богам, огражден собственной стеной с каменными и фарфоровыми башнями и воротами. Императорский Город — за своей стеной, в нем живут всегда под рукой нужные государю чины. Маньчжурский и Китайский города в своих стенах и весь город в могущественной стене, по вершине широкой, как Невский проспект. Но там, наверху, кто сам бывал, знает, что вместо торцов и камня — полоса грязного месива, море грязи в непогоду, лед в мороз и пыль в жаркие дни; стена между основ из камня сбита, по большей части, из глины и песка. Как земляной вал, взятый в стены из кирпича и камня. Во всех частях города много чудес, храмов, памятных ворот, есть целая стена из фарфора, висящая, как ковер, — знаменитая Ширма Драконов.
А ворота, сквозь которые идет движение, самый многолюдный поток, малы, узки, и сама башня велика и невзрачна. Пекин — город порядка. Много сделали за века для своего народа императоры и художники. У них, как полагает Кафаров, было две цели. Первая — пропаганда могущества династий и прочности традиций, ради чего воздвигнуты богатейшие сооружения, некоторые явно бесполезные, на взгляд европейцев, вроде многочисленных памятных ворот. Но в то же время признаешься при виде подобной бесполезности, что много в ней мастерства, труда и вкуса, что это своеобразные украшения города, произведения искусства, выражающие целую эпоху. Вторая цель, которая преследовалась при устройстве города, — согласие и порядок, которые внушаются народу, и понятие, что перед законом равны. Требуется от всех одинаково повиновение: от князей, чиновников, военных и простого народа. Все разделены не только стенами. Чиновникам, ученым и художникам, как и философам, всем одинаково присвоены чиновничьи степени. Войска делятся по знаменам. Желтое знамя означает землю и подавляет воду. Желтое знамя самое почетное. В войсках желтого знамени служат далекие потомки русских албазинцев, казаков, взятых в Китай во время войны с Россией на Амуре два века тому назад. Голубое знамя означает воду и подавляет огонь. Красное знамя означает огонь и подавляет металл. Так, все наготове, чтобы подавить друг друга и предотвратить опасности, и все соблюдают. А бунты бушуют по всему Китаю, длинноволосые повстанцы из армии Хуна рвутся на север, нравственность народа пала, дороги кишат разбойниками, многие жители Пекина в такой нищете, что целыми семьями кончают жизнь самоубийством.
А базар шумит как ни в чем не бывало; скоро скромные улицы с каменными, глинобитными и деревянными домишками, в окошках внутрь дворов с бумагой или со стеклом, окруженные собственными низкими стенами, засияют множеством цветных фонарей, и на окнах, и на домах, и на воротах. Весь город превратится в волшебный мир, толпы китайцев весело пойдут со множеством своих детей. Некоторые дома тут с огородами, с садиками, зайдешь в такой уголок — и все там как в деревне. Однако и сельского поля внутри Пекина видится всемогущая, ограждающая стена, или башня о семи этажах.
У Православной духовной миссии в весьма почетной части города есть свое поле и сады, есть собственная мельница и молочный скот. Когда-то в старину здания теперешней миссии составляли Подворье, в котором принято было отводить помещения для приходящих из России в Пекин торговых караванов.
Как ни привычны духовные к стенам монастырей, семинарий и академий, но в первые годы жизни в Китае чувствуешь себя в Пекине как в тюрьме. Пекинские стены с узкими грозными воротами долго громоздились в памяти Палладия и наяву, и во сне, пока он привык. Отлучки за город в редких случаях представляются, но члены духовной миссии стараются не злоупотреблять своей подвижностью, которая всегда тревожит китайские власти. Каждый человек должен быть при своем месте, под рукой и удобен для проверки. Архимандриты полным соблюдением всех порядков страны добились некоторой свободы для себя и для своих отцов, и к ним никогда не придираются. За эти годы, что существует миссия, католические проповедники были изгнаны из Пекина, в обсерватории трудятся отцы православной церкви, а католический собор пустует.
Православные отцы-миссионеры признаны нужными здесь. С Китаем во всем требуется терпение. Все они из поколения в поколение заняты были научной деятельностью больше, чем духовной. Миссия располагает богатейшей библиотекой рукописей по всем отраслям жизни народа Китая, но не навязывает своей веры народу, среди которого живет, хотя члены ее во всех официальных и научных трудах именуются миссионерами.
Кафарова заботят происходящие политические события. Они могут принести не только перемену в положение русской духовной миссии в Пекине, но и нарушить весь мерный ход жизни Китая и переменить отношения его с Россией.
Англичане вцепились в южные порты Китая и лупят там по городам беспощадно. Иностранцы могут со временем начать все ломать и перестраивать по-своему во всей стране, они коснутся всех сторон жизни Китая.
Никому, кроме как Палладию, из русских не приходится так близко познавать жизнь китайцев в их же отечестве. Он поп и, как поп, связан по рукам и ногам, так считается в России. В русском обществе к духовным стало появляться большое недоверие и большие претензии, образованный класс не считает их ровней, не видит в них проку для науки и развития, скорее тормоз, источник предрассудков, укрепляющих безграмотность и темноту народа. Но ценят нравственное влияние церкви. Многие желают превращения приходских школ в светские, забывают заслуги церкви при распространении грамотности в народе за многие века, в том числе и в пору татарского ига.
В Пекине отцы-миссионеры из века в век вкладывали кирпичи в самую передовую науку России, что и объяснил Пушкин нашим высокомерным умам, опубликовав свой отзыв на труды одного из предшественников архимандрита Палладия Кафарова, известного теперь на весь мир Иакинфа Бичурина.
Архимандрит Палладий, идя в город, надел китайскую одежду; удобен в холодную погоду длинный стяженый халат, обшитый мехом, и коленям тепло, и легко, и духовному званию прилично. У нас смеются в обществе над всем китайским, утверждают, что неудобно, некрасиво их платье. За исключением московских и сибирских купцов, не знают у нас ничего китайского как следует. А будет время, сами европейские модники и денди оденутся в маньчжурские халаты, когда постигнут, какой чувствуешь комфорт. Пригодится лицам всех званий и дамам всех сословий.
В халате не виден склад фигуры и осанка отца архимандрита. Но костюм и борода не могут скрыть энергии и характера.
Хилому нельзя доверять православную миссию в Китае. Палладий крепко скроен, он много ходит, помнит заветы Бичурина, который не чурался никого из китайцев, знакомых имел во всех слоях общества. У Палладия ноги болят немилосердно, не от немощи суставы ноют, а от ходьбы. Ждет весны, поедет к приятелю даосу принимать горячие воды. Даос живет неподалеку от Пекина, при уединенной кумирне у входа в леса и горы, как и полагается служителю веры, восхваляющей чистоту и праведность естественной природы и благотворность влияния ее на человеческую душу.
Пушкин хвалил Бичурина, много пособил этим появлению в России интереса к Китаю, который всегда считался чем-то отсталым, вроде продолжения тюркских орд. От них-то и надо отступиться России, чтобы развиваться в самостоятельную европейскую державу, что на триста лет задержано было выходцами из Азии. И сейчас полагают, что не с Китая же брать нам пример. Что у них там хорошего в Азии? У нас от них остались: кнут, алтын, базар, ясак да еще матерные слова и терпение. Каков сам Китай в своих корнях, в своем искусстве, произведениях ума — мы не знаем, может быть, все из-за тех разделяющих нас с ним орд, расстояний и европейских предрассудков, от которых англичане уже отказываются; и рвут Китай на части, и тут же изучают его…
А Бичурина убрали из Пекина с позором, упрекали, что, будучи в православной русской духовной миссии в Пекине, он унижал свое звание, бывал хмелен, разгуливал по китайской столице одеваясь в туземное платье, бывал у китаянок и потом превозносил их достоинства. Много забот и хлопот доставлял он отечески попечительствующим русской духовной миссии китайским властям.
Отцу Иакинфу надо отдать справедливость: прошел Пекин вдоль и поперек и по Китаю поездил, пображничал с китайцами и потолковал с ними про европейские науки, шел он в своих исследованиях и верхом и низом, изучал подлинные древние рукописи, читал и современные книги, а не одну лишь единственную газету — официоз, издаваемый в китайском государстве. Он легко изучал труды мудрецов, летописцев и философов. Потом уж, находясь в России и преподавая китайский язык будущим православным миссионерам, он увлекал их своими рассказами про Китай, открыто признавался, что вряд ли познал бы так эту великую нацию, если бы каждый день не ходил по лавкам и на базар, где у него завелось множество знакомых простолюдинов. Многие из его поучений и рассказов запали в душу Палладия.
Несмотря на свежесть и бодрость и на еще небольшие годы, отец Палладий Кафаров теперь сам архимандрит, возглавляет миссию в Пекине с ее школой в имперском городке, с приходом, с паствой из потомков наших казаков, служащих теперь в Желтом Знамени и жертвующих своим животом и духом праздности в память великодушного к ним Кхан Си. Миссия эта, как он знает из европейских газет, доставляемых в Подворье из Петербурга, как бельмо на глазу для дипломатов западных европейских стран и повод для претензий и упреков, которые делают китайскому правительству удаленные в свое время из Пекина духовные рыцари ордена иезуитов.
Много чудес в Пекине. Для подвластных магометан есть мечеть. Чтобы народ покоренного Тибета был горд своим существованием под властью Сына Неба и жил счастливо, в столице построен китайскими мастерами и художниками ламаистский храм. Тибет и Монголия осчастливлены этим чудом из чудес. Конфуцианский храм с Лестницей Духов, подобный ковру из резьбы, косо поставленному между двух лестниц… Подымайся, читай, познавай, вдохновляйся, будь образован и скромен, как сам весь этот храм, кроткий, уступающий своей отделкой Лестнице Духов, встречающий путника торжественной красотой, гораздо более богатой, чем сам храм со сдвоенными низкими входными дверьми из кедра.
С поры Иакинфа Бичурина храмы и дворцы стоят неприкосновенными, а времена переменились. Китай ввергался в международные отношения нехотя, не веря, что кто-то мог бы поколебать его могущество, но уже испытывая сильные толчки извне и изнутри. Многие влиятельные сановники, опасаясь впасть в ошибки, признают неизбежность грядущих перемен. И чем сильней наседали на Китай иностранцы, тем все более искал двор Сына Неба, богдыхана, как называли его русские и вся верховная власть страны, поддержки и советов. Палладий Кафаров не был светским сановником или дипломатом, он служитель церкви, учитель детей. В бессилье не раз обращались к нему за советом китайские вельможи, признавая архимандрита надежным другом, приверженным старым связям великих стран соседей.
Сан архимандрита ко многому обязывает, но, живя шесть лет в Пекине и зная в совершенстве китайский язык, приобретаешь знания нецерковные. Отцы-миссионеры сами из семей духовных или из горожан небольшого достатка, а бывает, что из мужиков, как Бичурин, сын сельского дьячка, пахавшего землю. Все они, прибывая в Пекин, с интересом распознавали, как живет-может простой народ в Китае. Мелкие знания эти собирались, обретали смысл и научное значение, когда бывали сведены в труды, и подкреплялись выводами умных голов на досуге, когда, отслужив свой срок в Пекине, возвращались члены миссии в Россию. Там публиковались статьи и книги, составлялись учебники для молодых миссионеров. И так из поколения в поколение. Немало рукописей оставалось и в Пекине, в библиотеке Духовной Миссии[67], куда мечтал проникнуть сам Карл Гуцлав (Чарльз), известнейший проповедник и ученый.
Казаки-албазинцы были природными русскими и православными, потомки их — паства духовной миссии, сохранив веру, приняли обличье китайцев от своих матерей и бабушек. Все ходят с косами, все стали китайцами, не раз, как казаки за царя, ходили в походы воевать за богдыхана.
С их предками ушел с Амура пожилой поп Максим Леонтьев, которого китайцы звали Леонтий. Казаки унесли с собой в Пекин икону Святого Николая Албазинского. Император Китая Кхан Си принял приветливо пленных. Китайцы предоставили отцу Леонтию под церковь один из своих храмов в Пекине. С этого все началось. Впоследствии выговорили наши дипломаты право держать для потомков русских, остающихся преданными своей вере, духовную православную миссию в Пекине. Что удобно было и самим императорам Китая.
…Китайцы на базаре постукивают ногами в суконных туфлях на толстых кошмовых подошвах и похаживают около своих ларьков из свежего теса, у такой легкой лавки печки нет. Одна стена поднята, ее сбитые доски подперты деревянной меркой. В этих лавчонках можно купить материй преотличных, наилучшей выделки и раскраски, не хуже чем в Чертогах Волшебной красоты, а также всевозможные праздничные украшения к Новому году.
Кафаров зашел в магазин. Хозяин усадил его пить чай. Собрались соседи и приказчики. Как ни скудна и ни коротка жизнь, а простые радости доставляют много удовольствия. В этом Кафаров согласен с китайцами. Чай с мороза приятен.
Как и в европейском обществе, сначала принято осведомляться о здоровье и обменяться мнениями о пустяках. Но переглядывания хозяина с сидевшими за столом приятелями-купцами и со стоявшими приказчиками весьма многозначительны. Есть у них что рассказать своему другу и клиенту. Когда человек покупает у тебя в лавке, с ним можно поговорить откровенно, ни тебе, ни ему нет надобности выдавать друг друга. Да теперь столько всяких разговоров ходит, что на них внимания никто не обращает, все открыто говорят между собой, что государь молод, слаб и неопытен и не может вдохнуть в своих окружающих новые силы.
— Мандат неба, данный царствующей династии, заканчивает свой срок, — сказал хозяин, — англичане взяли Кантон!
Торговец этот славился умом и стремлением к знаниям, какие бывают и у нас в России в торговом классе среди малообразованных, но способных людей, интересы которых не умещаются в заботы торговли.
— Гуань Чжоу пал! На базаре все знают. А в пекинской газете еще ничего нет об этом.
Кантон китайцы называют исконным названием Гуань Чжоу. Кафаров в разговорах с ними также. Но общепринятое название у всех народов Европы и в прессе всего мира — Кантон. Отец Палладий не избегает и этого слова, когда полагается и как принято.
Собравшиеся у купца соседи не делали тайны из государственных забот и неурядиц. Все знали, что Кафаров бывает в Ямыне Внешних Сношений по делам, суть которых никогда и никому не бывает известна. При этом он соблюдает молчаливость, независимость и достоинство. Так служитель религии и должен поступать. Известно только, что он помогает правительству Китая переводить иностранные бумаги и с ним толкуют при этом. Кафарову пришлось узнать, сидя в магазине, много новостей. В Ямынь Внешних Сношений известия доходят часто позже, чем в торговые ряды.
— А вы знаете, что еще на базаре говорят? Что в Кантоне англичане схватили своего врага Е, посадили его в клетку. Увезли его на корабле и сбросили вместе с клеткой в море!
— Что же они хотят! К чему стремятся! — воскликнул молодой рослый приказчик, державший пай в деле хозяина, имевший право излагать мнение, но не смевший сесть при старших.
— Да, взяли в плен и сбросили Е в море! — горячо подтвердил нервный сухонький купчик в железных очках на востром носу. — Кто бы мог подумать! Ведь он был когда-то губернатором столичной провинции. Провинции Чжили.
Это название означает «Непосредственно Подчиненная».
Вечером к Палладию пришел даос, приехавший в город. Пристав миссии, маньчжур Сунчжанча, наблюдавший за миссией и сдружившийся с духовными отцами, потолковал с даосом и с Палладием. Обычно Сунчжанча рассказывал Кафарову много новостей. Но последние дни он приумолк. Даос тоже лишнего не говорил, он защитник природы и проповедник кротости людской. Политики не касались.
В «Пекинской Газете» напечатан декрет богдыхана. Объявляется, что Е Минь Жень виноват в сдаче Гуань Чжоу, он неумело действовал. Не слушал своих советников, поступал самонадеянно, во всем виноват он один. Е Минь Жень исключается из числа мандаринов, лишается всех чиновничьих степеней и наград, как единственно виноватый за поражение в Гуань Чжоу.
— Ему уже все равно! — воскликнул, прочитав газету, Сунчжанча. Маньчжур засмеялся — англичане утопили его…
Тяжкий груз берет себе на плечи Муравьев, желая в эту пору соединить государственные интересы России и Китая и обоюдно заложить основу для защиты друг друга, и в настоящем, и в будущем, подать щит соседям и в пору невзгод помочь им прикрыться. Как подымет всю эту тяжесть Муравьев? Время от времени Кафаров посылал ему письма. Это не были дипломатические донесения, но ведь для смышленого слушателя не надо много слов. Кафаров не во всем сходился с Николаем Николаевичем. Разница между ними есть: Муравьев заканчивал пажеский корпус, а Палладий учился в духовной семинарии. При этом схожести в них более, чем различий. Кафаров знает Китай, а Муравьев желает знать. Он нашел верное место при исполнении великого дела, которое задумал. Место верное, но бывают разногласия между духовным ученым и светским политиком. Письма Палладия подают осторожные советы.
Побывал отец Палладий у своего коллеги академика из Управления астрономическими науками. Слушал мнение, что все идет к худшему. В Китае есть люди, известные глубиной ума и широтой суждения, могли бы переустроить государственную жизнь, но у них нет прав и нет согласия между собой. Государь, по мнению академика, ничтожен умом и нездоров. Все говорят, что Китай обречен на тяжкую долю. Всюду вспыхивают восстания. Многие бедные люди не могут пропитаться и губят себя вместе с семьями, бросаясь в воды канала, окружающего городские стены. При дворе все заняты интригами, тайные родовые распри многосотлетней давности занимают обитателей Запретного Города сильней, чем война с англичанами и восстание тайпинов. Женщины оказывают влияние на государя. Одна из его наложниц Иехонала, сама из древнего и знатного маньчжурского рода, родила недавно сына государю, единственного наследника его. Еще молодая, двадцати двух лет, неожиданно берет она заботы на себя, читает государственные бумаги, исполняет обязанности за государя, решает с ним вместе дела по донесениям из провинций и от полководцев. Подает своему властителю советы, и, видимо, некоторые разумные распоряжения и декреты исходят от нее. Надежда на Иехоналу невелика. Она все-таки женщина. В истории Китая давно не бывало, чтобы женщина возглавляла государство. Предки рода ее жили в стороне верховий реки Уссури, ближе к корейской границе, и вечно воевали с корейцами.
Сунчжанча, пристав при миссии от китайского правительства, любил поважничать и похвастаться в городе своей необычайной должностью наблюдающего при единственных западных иностранцах, живущих в Пекине. По сути же был он славный малый, как и многие обязанные служить на подобных должностях. Привык к отцу Палладию, бывал откровенен, сообщал ему, какие слухи ходят по городу, о чем говорят в обществе, не боялся раскрывать секретов, которые доводилось узнавать самому. Сунчжанча признавался, что когда Кафарова вызывают во дворец, чтобы услышать от него советы, то это не может происходить без ведома самого государя. Палладий и сам понимал, что от него есть польза двору. Происходящие события возвышают значение его, маленького человека церкви, в глазах вершителей судеб гигантского мирового государства. Палладий много знал, и о нем многое знали. Смолоду, учившись отлично, усвоил он французский и немецкий, а также английский и теперь владел этими языками одновременно с латынью, греческим и древнееврейским.
Сунчжанча зашагал по Императорскому Городу, неся портфель архимандрита Палладия с французскими словарями. Не в первый раз Кафарову приходилось садиться за переводы для правительства. На этот раз перед ним письма барона Гро, присланные из Макао, с изложением требований Франции. Упомянуто намерение содержать посольство в Пекине. Торговля во всех областях Китая. Плавание по рекам.
Письма из миссии посылались не только в Иркутск, но и в Петербург.
Александр знал о происходящих событиях из европейских газет и донесений своих послов из столиц Европы. Приходили донесения Муравьева, Путятина и духовной миссии в Пекине. Путятин сообщал, что послал письмо богдыхану из Макао. Из Пекина писали, что при пекинском дворе получено письмо Путятина.
За множеством забот Александр не придавал слишком большого значения китайским делам. Но даже малая ошибка в деле, которое только что начато и у которого должно быть будущее, недопустима, как, безусловно, не могут быть терпимы никакие промахи государственных людей России.
Горчаков послал курьера с письмом Путятину. Государь повелевал ни в коем случае не выказывать враждебности китайскому правительству.
Все представления Муравьева были утверждены, и дело опять переходило в его руки. Явно ему на Амуре действовать удобно, он независим там от иностранных государств, и политика его чиста.
Зима морозная. Путь через Сибирь нелегок. Но дело превыше всего. Государь приказал вызвать Муравьева из Иркутска. Муравьев-Сибирский привычен к скачке по снегам в трескучие морозы.
В своей жизни в Пекине бывали у Палладия случаи, о которых он никогда и никому не проронил ни слова. Подобного не случалось еще никогда и ни с кем. Нет обычая, от которого, даже в Китае, нельзя отступиться, когда бывает нужно. Палладия Кафарова пригласили в старинный храм. Он вошел в деревянное помещение, оно пустынно, и нет в нем никаких украшений. Храм так стар, что слышишь, как сыплются его истлевшие деревянные частицы, мельчайшие, как капли, словно внутри его идет деревянный дождь. Кафаров ждал стоя. Он был предупрежден, что с ним будет говорить сановник. Церемоний никаких не потребуется.
Пришел китаец, ничего примечательного в лице его не было. Небольшие седые усы и головной убор без знаков отличия.
— У России с Англией война продолжается или закончена? — спросил китаец.
— Война закончена, — ответил Кафаров.
— А, тогда понятно, почему Путятин ездит всюду, куда захочет! — сказано спокойно, но смысл слов насмешлив. Впрочем, неужели при дворе не знают, что война закончилась, быть того не может. Кафаров знает, что тут ни слова зря не говорят. Зачем Путятин там, где англичане? Кафаров сам недоволен и предвидит опасения китайцев. Ведь им может показаться в присутствии нашего посла вблизи Кантона — не там, где, по их мнению, следует ему быть, — признак опасной перемены в политике России.
— Путятин действует вместе с англичанами? — спросил китаец.
Кафаров утвердился во мнении, что с ним разговаривает Юй Чен, любимец и самый доверенный государя в Ямыне Внешних Сношений и, по сути, возглавляющий китайское правительство, хотя он и не был одним из пяти членов Высшего или Верховного Совета. Но он диктовал им свою волю. Один из немногих умов при императорском дворе, известный своими знаниями и ученостью.
Палладий ответил, что Путятин лишь присутствует там, где находятся англичане. Но не принимает участия.
— Мы договоримся обо всем на Амуре, — сказал Юй Чен. Он спросил, чего хотят иностранцы от Китая.
— Они хотят взять Китай в свои руки, — ответил Кафаров.
Сановник смолчал. Его взгляд стекленел от напряжения. Как мог быть Китай взят в чьи-то руки? Китай бывал завоеван, когда династия менялась. Но для завоевания Китая у западных иностранцев нет людей и нет сил. Как можно взять Китай в чьи-то руки, что это означает? Подобная мысль не воспринималась? Отец Палладий видел перед собой живой догмат консерватизма.
В Палате Внешних Сношений, в Верховном Совете и при дворе не все так глупы, как толкует людская молва. Своим присутствием вблизи послов Англии и Франции Путятин ставит пекинское правительство в неудобное положение. Ему приходится посылать отказы, иначе невозможно поступать. Согласие на встречу с русским послом, который присылает письма из Макао, даст повод Элгину и Гро к претензиям.
— Дела между Россией и Китаем — это внутреннее дело соседей, — сказал Юй Чен.
Тяжкий подвиг предстоит Муравьеву: без враждебных действий выйти к удобным для России южным гаваням и закрыть западным державам подступ к Китаю с севера. Он покажет, что Китай не одинок.
Мнение пекинского правительства о том, что договариваться надо на Амуре, дошло в Петербург. Александр не согласен, что посольство Путятина направлено напрасно. Россия должна всюду показывать, что действует самостоятельно и как европейская держава присутствует там, где происходят важные события, последствия которых могут коснуться ее. Он согласен с Муравьевым, что действовать надо на Амуре. Но не намерен отменять полномочия, данные Путятину. Нельзя не наблюдать за тем, что делают иностранцы в Китае. Присутствие наше там Путятин не обязан объяснять. Смысл его должен быть очевиден, объяснен желанием заключить договор. Главное же дело одновременно будет исполняться Муравьевым на Амуре.
В скором времени у Палладия состоялась еще одна встреча с Юй Ченом. Опять в разрушающемся храме, куда архимандрит прибыл в паланкине через многие ворота, в снегу по карнизам башен.
— В верховьях малых притоков, которые впадают в большие реки, где плавает Муравьев на кораблях, находятся родовые земли предков нашего императора, — сказал Юй Чен.
Тяжкий и непреодолимый довод! Основание для отказа.
Кафаров сказал, что родовые земли маньчжур, их прародина, известны Муравьеву.
Юй Чен помолчал, глядя взором, темным от мрака мыслей, от неразрешимых забот и горьких ударов судьбы, предвещающих конец.
— Когда-то было в истории, — сказал Юй Чен, — что государь Китая, времени царствования династии Юань, жил под охраной русской гвардии… Тогда в Пекине жили постоянно русские представители, имели свои дома. Это известно мне из наших древнейших летописей. Я нашел в своей памяти уроки древности для бренной заботы дня.
Мысли Кафарова переменились и ожили, он мог бы привести другой пример. Подобное же повторилось и при нынешней династии, когда Кхан Си определил русских албазинцев в свою гвардию и выезжал из дворца под их охраной. Юй Чен хочет сказать, что есть прецедент, когда китайские богдыханы находились под защитой русских. Не так ли? Далеко не узко судит, если приводит такое сравнение, которое не может не иметь в виду смысла современной дипломатии и политики, не может не показаться многозначительным символом.
Нужный прецедент отыскан для оправдания своей политики и для подтверждения мудрости решений молодого государя. При этом не может не быть у них в империи сильной оппозиции, составленной из консерваторов.
Юй Чен сказал, что Муравьеву будет дано согласие встретиться с ним на Амуре.
Кафаров уверен, что ни единого намека на подобную перемену в политике не будет сделано в документах, которые посылаются из Пекина в Россию.
Напротив, бумаги пойдут, написанные все в том же стиле и тоне, как и всегда. Листы китайского Трибунала внешних сношений, как у нас в Петербурге называется учреждение Юй Чена, будут сохранять все признаки его неуступчивости и твердости, как всегда в общении с иностранными государствами. По-прежнему будут требования к ним, чтобы мы исполняли обычаи Ко Toy, то есть коленопреклонения и простирания ниц, и в прямом и в переносном всеобъемлющем смысле. Будет сохраняться китайская важность, внушая отвращение даже нашим терпеливым дипломатам, среди которых есть и далекие потомки татарских ханов и мурз; у нас у самих еще крепки татарские нравы. Герцен пишет: «Поскреби русского — обязательно найдешь татарина». Много интересного вычитывал Палладий в лондонских изданиях эмигрантов, которые пересылали духовные отцы с Руси вместе с не подлежащей цензуре почтой духовного ведомства.
Вот англичане им и показали себя за это «ко тоу».
Ни уступки, ни намека на уступки со стороны пекинского правительства не будет упомянуто в официальной переписке с Иркутском, где Николай Николаевич Муравьев взял на себя право и получил на то высочайшее соизволение сноситься с сопредельными государствами, минуя Петербург, так, словно сам был министром иностранных дел, а министерство уж располагалось не на берегу Невы, а вблизи Байкала. У нас не надобно для такой перемены обсуждений в палатах парламента. Государь повелел! И Муравьев возвысился в глазах Пекина, он на горе власти, как у них самих кантонский вице-король, которого теперь сбросили в клетке в воду. Именно Кафарову придется писать обо всем этом в своих письмах к Муравьеву. А прямо писать нельзя. Палладий — архимандрит, а не генерал-адъютант и не действительный тайный советник. Писать ли о том, что будет противоречить официальным листам от китайского ведомства? Но как бы ни старался Кафаров избегать прямого вмешательства не в свои дела, а Муравьев из его писем должен угадать суть перемен в китайской политике. Как же сообщить об этом? Муравьев попам не верит. Не верит он и в бога. Может счесть все выдумкой духовных пастырей в Пекине. А надо, чтобы он знал. Тайпины и англичане затягивают петлю на шее маньчжурской династии.
На другой день Кафаров по заранее присланному приглашению отправился из своего Подворья в Астрономическое Управление. В Обсерватории он пособлял своему приятелю академику переводами разных сведений из книг. Наработались досыта. Академик устал к обеду. Он отвлекся от дела, снял очки. Для начала подали чай.
При перемене блюд за обедом академик неожиданно спросил Кафарова: «Почему русские мало помнят свою „Аврору“?»
Если англичанам набило оскомину все еще продолжающаяся хвастливость русских моряков подвигами своей «Авроры» в океане в прошлую войну и победой над эскадрой Прайса на Камчатке, то китайцы, напротив, смотрели на это совсем по-другому. Им было удивительно, как русские могли забыть свои подвиги, не понимать значения своей огромной победы, величия ее.
— Ради чего вы отказываетесь от плодов такой победы? Ах, какая ошибка! Над англичанами никто и никогда не одерживал такой победы, их никто и никогда не побеждал.
Видимо, он полагал, что если русские не говорят об этом, не гордятся и даже забывают свое геройство в минувшую войну, а теперь плавают туда, где находятся англичане и ведут с ними любезные разговоры, то это недостойно великой державы. Это совершенно непонятно им. Размеры поражения в Севастополе и победы на Камчатке не осознавались китайцами в сравнении. Они мало знали про общий ход минувшей войны. Иностранные газеты в Пекин не приходили никогда. Изредка Е присылал какую-нибудь вырезку из гонконгского еженедельника. Над переводом ее, исполненным отцами-миссионерами, ломали голову члены Верховного Совета. Севастополь был для китайцев где-то далеко. Но, видно, по их мнению, недальновидны русские политики, если они устанавливают дружбу с англичанами у ворот Китая. Разве значение Китая стало меньше, разве можно его сравнить для соседнего государства со значением Англии, с которой только что была война. Обе великие страны соседи. У них много земли.
В Подворье из Палаты Внешних Сношений прибыли два чиновника. Явились к Сунчжанче. Просили узнать у архимандрита, будут ли письма в Россию.
— Едут нарочные в Монголию и в Кяхту, передадут русские письма Муравьеву в Иркутск, — сказал отцу-архимандриту пристав миссии, — будет оказия. Кони и верблюды.
Почта, как объяснили Сунчжанче, пойдет на «быстрой лошади».
С почтой миссии ездили свои люди. Были при Подворье правительственные служащие. Их возглавлял чиновник министерства иностранных дел Храбровицкий из Петербурга. У него есть особые курьеры: русские и крещеные буряты.
Подтвердились предположения Кафарова. Отечество китайцев в опасности, и правительство намерено действовать. Арихимандрита китайцы поторапливают, чтобы уразумел, известил Муравьева поскорей.
После ошеломляющих залпов по Кантону орудия с кораблей стреляли по очереди, в одиночку выстрелы раздавались через каждые сорок — пятьдесят секунд. Надо было вызвать огонь на себя, прощупать кантонские стены, найти места, откуда с них стреляют пушки, и уничтожить крепостную артиллерию до начала штурма. Стрельба по городу должна подавлять и угнетать его защитников и население.
Сначала били по маньчжурской части города, затем сделали несколько выстрелов по ямыню губернатор-лейтенанта Пей Квей и по огромному ямыню командующего войсками татарского генерала Цин Кун. Иногда стреляли так, чтобы ядра и бомбы пролетали над высокой крышей ямыня Е, которая хорошо видна.
Потом огонь сделался чаще. Сотни орудий начали стрелять по множеству солдат, которые появились на стенах, и по пушкам, дававшим ответные выстрелы. С канонерок и пароходов из новейших дальнобойных орудий через город стали посылать снаряды, пытаясь попасть в самый сильный форт Гох, стоявший вне стен Кантона с северной его стороны. Этот форт прикрывал путь с севера, по которому могли подойти подкрепления, и путь на север, по которому могли отступать защитники. Форт Гох защищал город от атаки с севера. Капитально укрепленный за последнее время, форт мог стать сильной помехой при штурме. Первые бомбы, пущенные в форт Гох, не долетели и легли в самой гуще тесных кварталов. Вспыхнули пожары, и муравейник зашевелился, словно мальчишки палками ткнули в муравьиную кучу.
— Вон какой сразу вспыхнул факел! — переговаривались между собой «бравые».
Замечены разрушительные попадания в форт Гох. Бомбы перелетают город, но некоторые все еще падают в тесноту жилых кварталов.
Китайская артиллерия отвечала все уверенней. Огонь сосредотачивался на корабле «Сибилл». Оказывали особое внимание сэру Чарльзу Эллиоту, но долго не могли попасть. Наконец на «Сибилл» вспыхнул взрыв. Там убитые и раненые. С французского пятидесятипушечного парохода «Аудиенция» заметили, откуда бьют, и пришли на выручку. Французы обрушили такой ураган огня, что бомбы китайских артиллеристов недолго летели и на «Сибилл» и на «Аудиенцию», и вскоре с выступа стены, откуда велась пальба, как метлой было все снесено. Оттуда не раздавалось более ни выстрела.
Элгин стоял на юте своего корабля «Фьюриос», когда китайская ракета ударила в грудь матроса, стоявшего рядом, у орудия, обдала его пламенем и повалила. Сильно пахнуло горелым. Матросы заработали ручной пожарной машиной, полили водой из шланга.
Экзотические прогулки и приятные размышления о политике приключений закончились для сэра Джеймса. Началось то, что он желал и сам затеял. Приходилось расплачиваться за собственные замыслы. В Калькутте он видел казни на валу. То были ужасные, но отдаленные и чужие смерти. Теперь могла быть очередь за ним, и Джеймс не хотел уклоняться. На то были свои причины.
Прилетела бомба, пущенная со стены из современного орудия, и разорвалась у рубки посольского парохода, круша ее надстройку, перегородки и стекла. Матросы с ведрами кинулись вовремя, тут же подтащили тяжелый шланг от пожарной машины, и наверх поднялись плотники с досками. Артиллерийский офицер, перебегая от орудия к орудию, кричал и показывал рукой. Он заметил стрелявшую пушку. Шесть скорострельных орудий пытались попасть в нее.
Элгин не уходил. Он мог быть убит в порыве протеста против того, что приходилось исполнять, со всеми. В то же время он был преисполнен боевой решимости. Он готов был погибнуть во всей этой кутерьме, которую заварил. Но если он останется жив, то не переменит своих намерений. При всей любви к жизни, к своей семье, к детям, к друзьям, к родовому поместью и родному обществу, при увлечении, которое он испытал в колонии, Джеймс не жалеет сейчас себя, он лишь ожесточается и впадает в ярость и может быть страшен для своих и для врагов.
Бомбы больше не прилетали на посольский корабль. Пушки «Фьюриос» еще били по стене по очереди. Британская канонерка и две французских стреляли туда же, и вскоре весь кусок стены, по которому били, стал оседать и разваливаться, подбитая пушка упала вместе с камнями, с потоками песка, комьями грязи и с телами убитых артиллеристов.
Дождь и ветер становились все сильнее и прохладней.
Отец учил Джеймса быть искусней и сильней простолюдинов. Англичанин в колониях должен быть быстр, хваток и драчлив. Он должен уметь драться и знать, когда это умение можно пустить в ход и применять его как оружье. Пистолет всегда носится в кармане, но пускается в ход при исключительных обстоятельствах. Простолюдин набирает силу работая. Эта же тяжелая работа от зари до зари, при почти неограниченном рабочем дне, ослабляет его, делает мешковатым, гнет и гнетет, отупляет его ум. Хотя далеко не у всех. Из той среды появляются ораторы, мыслители и спортсмены. Поэтому надо вырабатывать в себе силу, не работая физически. Верховая езда, игры на открытом воздухе, парусные гонки — это еще не все. Надо уметь драться подолгу и терпеливо, воспитывать характер и мускулы. Упражнения могут дать современному человеку больше силы, чем труд.
Стрелял ли Джеймс в человека? Дрался ли Джеймс кулаками? Зачем такие вопросы! Да, и не безуспешно, применяя свое умение так, как нажимается рычаг машины, и так же поворачивая рычаг обратно, когда надобность миновала. Но нельзя сказать, что Джеймс дрался, как механизм. Нет, он разъярялся. Иногда он думал, что мог бы стать авантюристом, приискателем в Австралии, даже грабителем, так сильна была в нем потребность траты накопленных сил. Если совесть не даст ему покоя, после того что происходит у него на глазах и по его приказанию, то он в самом деле, может быть, уйдет в Австралию, как фанатики уходят в пустыни, чтобы замаливать там свои грехи, изнуряя себя лишениями. Сохранилась бы его сила, если бы от света до света пришлось бы Джеймсу напрягаться в яме с золотоносным песком?
Все офицеры флота вытренированы и вышколены еще в семьях, а потом в военных училищах и на кораблях. Почти все они близки по складу характеров и телосложению друг другу и чем-то напоминают Джеймсу самого себя. Они, как и Джеймс, измеряют свой подлинные достоинства по послушанию и терпению тех, кем командуют.
Кое-где раз-другой в ответ на барабанную пальбу дальнобойных орудий парового флота попыхивала на стенах пушчонка или трещали фитильные ружья маньчжур. На одну из канонерок, с лодки, внезапно подошедшей к ней в дыму и тумане дождя, неожиданно кинули «вонючие горшки», и там вся команда и офицеры заметались в ужасе. Многие падали, отравленные газами, а лодка исчезла. Бомбардировка города оставалась почти без ответа. Она еще будет продолжаться до середины следующего дня. Кантон должен быть загипнотизирован.
«Мне все это так отвратительно, — писал в этот день Элгин своей жене, — что не хочется писать».
На исходе дня Элгин вернулся на «Фьюриос», после поездки на кантонский берег, где саперы заканчивали постройку дощатого помоста на ряжах, для завтрашней выгрузки десантов и артиллерии. Батальон французов с двумя пушками прикрывал их работу, стреляя по стенам Кантона время от времени. Маньчжурские войска на вылазку не решались, а дальнобойных пушек у них не было больше. Дождь крепчал, пышные бородки и бакенбарды мокры на лицах французских солдат, они умело подымают свои ружья и прижимают их прикладами к закрытым клеенками плечам.
Стемнело быстро. Обстрел города продолжался. Молодые матросы на «Фьюриос» переменили прицел и, когда послышалась команда, поданная охриплым голосом, выпалили в глубь пригорода по лачугам. Раздался взрыв бомбы, начался пожар, послышались вопли, там все вспыхнуло, как сухая солома.
— Никто из офицеров и не побеспокоился! — сказал один из «бравых», приободряя своих товарищей. — Это же война. Нужно было повторить опыт. За убитого товарища кому-то хочется мстить, а вражеского войска не видно, оно попряталось.
— Чего их жалеть! А ну, чин-чин, еще раз…
Со многих кораблей ночью бомбы попадали в густонаселенные пригороды. У «бравых» это называется — сделать фейерверк, пустить бенгальский огонь.
«Синие жакеты» полагают, что чем сильней все разворошишь, тем легче потом будет подбирать ценную добычу. Кое-что тут водится порядочное, как и в Индии. Кто-то от бедноты богатеет. Эти народы, как убеждены солдаты и матросы колониальных войск, чужды иллюзиям и сентиментам. Они любят своих бабушек и дедушек и преданы старшим лишь потому, что желают со временем получить от них какую-нибудь завещанную драгоценность.
Утром «синие жакеты» назначены в десант. Сначала пойдут «бравые» 59-го пехотного полка, а также пенджабцы и бенгальцы в красных мундирах. Но первую карту разыграют французы. Это всех возмущает. «Синие жакеты» оскорблены.
Посол долго не спал. Ночью он поднялся. Дождь стих. Капитан обратил его внимание на прибрежное жилище неподалеку от «Фьюриос». У лачуги не было стены со стороны берега. Вид оттуда на реку открыт. С реки все видно, что происходит внутри жилища, как на сцене. Казалось, там давали представление из китайской жизни. При свете плошки сидели на земляном полу отец, мать и дети. Они ужинали, расположившись вокруг низкого столика. Китаец поел и стал набивать трубку. Китаянка кормила маленького ребенка.
А в двух кабельтовых рычат пушки дьявольских кораблей, бомбы и ядра летят над крышей лачуги в город, а семья мирных жителей не обращает на все это никакого внимания. Это в то время, когда горят пригороды и близка беда.
— Китайцы — народ с крепкими нервами, — заметил Элгин. Все это зловещие предсказания.
— You?[68] —яростно спросил капитан.
— Да, сэр!
— Зачем вы сейчас выстрелили по пригороду?
— Орудия сами меняют прицел.
— Как это может быть?
— Стоит прицелиться, как подует ветер и качнет волна, а бомба летит в лачугу.
— Здесь не море и нет качки!
— Этот пароход как скорлупка. Отдача от орудий, пальба и движение на реке, все оказывает влияние…
Утром началась высадка десантов. Со своей соединенной морской бригадой отправился на баркасах к Кантону сэр Чарльз Эллиот. Полевые пушки на колесах выкатывались с барж на деревянную пристань и ставились под прочное прикрытие. Работали кули. Артиллеристы начали пристрелку. Французы под ударами ракет и «вонючих горшков» штурмовали и громили форт Лин. Они пойдут потом к форту Гох, обойдут Кантон и перережут путь из него на север. Англичане высадятся западней Кантона, часть их пойдет в обход города с запада и к форту Гох для соединения с союзниками.
Первый выстрел с варварского корабля застал Е Минь Женя за утренним туалетом.
Парикмахер вытер вымоченным в кипятке и выжатым полотенцем его большое лицо с мощным округлым подбородком и широким лбом, снова окунул полотенце в кипяток и протер почти облысевшую кожу на высоком, круто подымавшемся черепе. От маковки затылок, обрываясь к шее, составлял с ней прямую линию, придававшую огромной голове наместника вид властности и бычьего упрямства. Особое мастерство — выстричь ноздри и уши, деликатно протереть их, снять все лишнее, не беспокоя. Парикмахер подровнял косичку, жалкий клок волос, совсем не патриотичный. Человеку на такой должности требуется иметь хорошую длинную косу. Е вдруг сам взял из рук слуги горячее полотенце и, засунув его в расхлест халата, вытер под мышками и бросил, а слуга поймал на лету.
Пальба продолжалась. Выстрелы с дьявольских кораблей участились, разрывы бомб раздавались неподалеку, как в грозу, когда непрерывно гремит сильный гром, а из низких туч бьет в город молния.
Е Минь Жень не обращал на это никакого внимания. В хорошо устроенном государстве цена деятеля определится после его смерти. Поэтому сейчас не время думать про опасности.
Бомба попала в постройку здания европейского образца, которое возводилось под наблюдением писателя Ашунга, возвратившегося из эмиграции и хорошо знакомого с западной цивилизацией. Чем же его теперь занять, если Ашунг остался жив? Вошедшие чиновники доложили, что на постройке западного здания начался пожар.
Е помогли подняться с кресла.
В другой комнате на него надели другую рубашку и другой халат, и еще один халат, и легкую кофту, и еще одну кофту, усадили, переменили обувь. Придворные надели ему на голову шапку, похожую на высокий дамский берет европейских женщин, обрядили в пояс. Взрыв послышался в саду, у самой террасы ямыня. За все это время входили чиновники и докладывали, что происходит.
Е провели в кабинет, он сел в свое глубокое кресло и молча дал знак подчиненным, чтобы его оставили одного. Все должны знать, как он спокоен. Небесная империя непобедима. Кантон неприступен. У Е имеется маньчжурский генерал Цин Кун. Он так же, как Е, сидит в своем ямыне и докладывает, что все меры для обороны приняты. Битва его дело. Е — высший руководитель.
Несмотря на осадное положение, жизнь в Кантоне идет своим чередом. Губернатор, который заведует гражданской частью, Пей Квей, также находится в своем ямыне. Прокламации непрерывно составляются его писателями, печатаются и распространяются. Казни продолжаются, как и вчера. В эти дни казнили изменников. Сегодня казнятся трусы и дезертиры. Если такие не попадаются, то дано повеление казнить кого попало, объявлять при этом народу, за что им рубятся головы. Происходит воспитание народа в духе единства. Цин Кун сообщает, что орудия в порядке, фитильные ружья и пушки на руках у бывалых солдат.
Ближайшие помощники Е Минь Женя: губернатор Пей Квей, китаец со ржавчиной на физиономии и маньчжур генерал Цин Кун; командующий войсками, у которого по документам семь тысяч образцовых солдат. На них из Пекина присылаются деньги. Сам маньчжур огромного роста. Оба на боевых постах в своих ямынях. Непрерывно присылают сообщения, что происходит. Бомбардировка дьявольских кораблей не в силах помешать главному передвижению государственных документов внутри города. Чиновники Е также докладывают, ходят и устно все излагают.
Оставаясь один, Е гадает во время боя.
Про маршала Е, подававшего в этот грозный час пример самообладания, нельзя все же сказать, что он спокоен. Сегодня он мучается, и мучается жестоко, ему не дает покоя его старый недуг — зов смерти. Он так много пытал и убил людей, что сроднился со смертью. Он увлекался книгами по некромании. Е женат, но у него нет детей. Его больной племянник — последний в семье Е. Смерть подбирается ко всему старинному роду. Кроме смертей и пыток, Е Минь Женя ничего не интересовало. Сам он все сильнее сторонился своей родственницы и трепетал, чувствуя ее приближение. Он все чаще обращался к предсказателям и за плохие предзнаменования приказывал их мучить. Он обращался к гадальным книгам и постоянно навещал деревянного болвана в своем саду. Идол чертил палочкой на песке знаки, означающие предсказания судьбы. Может быть, болван при ветре двигался, Е рад был ветрам и все толковал по-своему. Е стремился вычистить отвратительную свалку нечистот в своем мозгу. Свои тайны он умело скрывал. Улыбка бодрости неизменно появляется, когда он слушает о возрастающей опасности. Он написал в последнем письме к Элгину, что как к последнему утешению прибегает к предсказаниям идола. При всей вере в предзнаменование и в судьбу, он страшился Элгина и под конец попытался быть с ним откровенным. Это и насмешка над всесильным варваром, который не верит в наши предрассудки, и горькое признание, что Е готов ко всему, покорно ожидает свою судьбу. Начинайте!
И вот они начали!
— Идите! Идите сюда! Что? Они уже идут!
Удар бомбы прямо в стену ямыня. Вышиблены камни, и образовалась дыра. Это они хотят, чтобы миллион кантонцев и тридцать миллионов жителей провинций, подвластных Е, узнали и увидели, что сделали варвары со стеной ямыня. Опять бомба… Флот усиливает пальбу по городу.
Доложили, что одна ракета ударила в посольский корабль и убила там людей. Может быть, посол и адмирал убиты? Надо объявить народу!
Ночью все вокруг пылало, но по ямыню Е не стреляли. Е не ложился спать и не терял свежести. Он сидел в кресле, его голова вполне ясная.
Утром доложили, что с реки высаживаются англичане и французы. Составляются прямоугольники из красных и голубых мундиров. На берегу расставлена артиллерия. Эллиот появился под западной стеной Кантона со своим морским войском. Они высадились выше Кантона совсем с другой стороны и переправились через канаву, которая течет параллельно городской стене, прошли мимо хутора под ивами и через пригород с лачугами и с опустевшими блоками иностранных купцов. Морская бригада выстроилась недалеко от кантонской стены. С ней вместе отряды китайских предателей с лестницами как с огромными деревянными ногами.
Французы начали битву. Пал форт Лин.
Англичане снимают ранцы и складывают из них целые горы. На Хонане красные мундиры готовятся к переходу реки. Когда прибудут — увеличат число штурмующих. Они также оставили ранцы. У них в руках только ружья. Они садятся на множество шлюпок. Французы уже все переправились через реку. После взятия Восточного форта они готовятся к атаке на Северный. С ними пушки англичан. И всюду: на Хонане, на судах и на кантонском берегу на север, на восток и на запад от Кантона отряды гонконгских китайцев. Англичане с западной стороны Кантона. Французы с восточной. Варвары окружают город и хотят встретиться на севере. Французы штурмуют форт Гох. Оттуда летят на них горшки. Пушечной пальбой разрушен форт Гох.
Морская армия на суше, которой командует Чарльз Эллиот, двинулась всем своим широким строем к стене. Вместе с англичанами кули несут складные лестницы. Они также несут все грузы, которые понадобятся английскому стрелку в сражении. Французы несут грузы на своих спинах.
Отряды английских китайцев составлены из людей большого роста. Они сильные, исполняют все быстро и умело. В китайской одежде, все с косами, но вместо иероглифа, который нашит на кофте у правительственных солдат, у них на халатах и на конических шляпах английские надписи. Всем будут срублены головы за измену, они знают, на что идут.
Англичане разбились на отряды. Лезут на стену, рычат при этом, как и наши, залезают на стену и дерутся молча. Часто стреляют в маньчжурских солдат из пистолетов.
Е все еще не шевелился. Его лицо принимает выражение лукавства, словно он, как сказочный лис, хотел бы стать оборотнем и выскользнуть. Он не приказывает поднять свое тучное тело и отнести на городскую стену, чтобы видеть панораму боя. Татарский генерал также не смотрел битву и не поднялся на стену. Гражданский губернатор и не обязан этого делать, в его распоряжении налоговые книги, полиция, тюрьмы… Также сокровищница. Так все командующие остаются в своих дворцах, давая указания из-за стен, обдумывая ход событий и веря в победу. Но лучше куда-нибудь убраться в более безопасное место.
Тысячи штурмующих окружили Кантон. Адмирал и генерал англичан и адмирал французов замечены, они переправились и высадились на берегу. Их войска еще продолжали высаживаться. Выстроились тремя колоннами и долго стояли. Подняли разноцветные знамена. Двинулись. Заиграла музыка. Оказывается, их очень много. Кули с ними. Общее количество все время увеличивается. Глазам не веришь, что такая масса народа могла быть доставлена на кораблях.
— Мне кажется, их несколько десятков тысяч… Форты пали… — пояснил племянник Е, который любит все новое и загадочное. У Е нет сына. Это его сын. Ему все прощается. Он приходил и с удовольствием рассказывал про врагов, что у них делается на поле боя. Кантон окружен! А он этому радуется!
Е! Да! Но Западный холл Е, который я строю, это показательный европейский дом. Я действую не спеша, но я иду вперед и открываю страну для общения с народами всего мира.
Мой новый дом, с европейской ванной, с европейской библиотекой, с залой для танцев, с кабинетами, с европейской спальней и с промывочным аппаратом для ватерклозета, который мне подарили американцы, желая выменять себе остров для основания нового города. Англичане лгут про меня. Я не травил их ядом, не велел печь булки с отравой. Не просил двести тысяч долларов за остров.
Французы взорвали мину в подкопе. Стена обвалилась. Французы не лезут на стену, они хлынули в пролом и вошли в город.
Под огромным деревом ивы, за канавой, с северной стороны Кантона, находится целая деревня из крестьянских фанз. Она занята англичанами. Там под большой ивой лорд Элгин появился. Он верхом на небольшой лошади, одет очень просто. Пальбой его солдат и пушек снесены со стен все защитники. Только кое-где храбрые солдаты сопротивляются. Взрыв! Грохот! Еще один подкоп под крепостную стену. Амурские солоны с луками и стрелами пошли в бой.
На стену влез Эллиот. Он с двумя револьверами в руках. Маньчжуры кинулись к нему с пиками. Молодой маньчжур пробил копьем грудь английского офицера… Англичане и кули втащили на стену пушки. Стреляют по городу.
Е велел срезать голову Ашунгу в два приема, рубить до половины, а потом допилить. Это будет доказательство бдительности. Докажется достоинство Е в глазах правительства Пекина, засвидетельствует присутствие духа во время опасности.
На стене храбро сражаются отряды добровольного сопротивления из кантонских горожан. Прорываясь через англичан, бьют и убивают английских китайцев. Видя, что войска не могут справиться, жители массами бросились на защиту города. По документам и отчетам в Кантоне семь тысяч маньчжурских войск, но на самом деле их гораздо меньше, часть средств уходит на разные другие нужды. Недостаток войск и нехватка оружья восполняются патриотизмом китайцев. Своими листовками Е объяснил цели врагов и призывал население к защите города и к борьбе против захватчиков. Англичане лгут, объявляя в своих листовках, что население Кантона их ждет.
Бомба лопнула над Восточной приемной ямыня. В Западную приемную до сих пор бомбы не попадали, туда не стреляли. Ямынь Е долго щадили по какой-то причине. Они хотят взять Е живым.
Е угнетает догадка, что Элгин все рассчитал, все знает, что делается в городе, и определил, где кто и как должен действовать. Эта бомбардировка подобна крысам в кантонской тюрьме. Понемногу, кусками, взрывы губят город. Элгин и Боуринг не берут себе денег королевы, назначенных на флот и армию, а подсчитывают расходы и хотят захватить Китай и заставить его за все заплатить.
Эллиот спрыгнул со стены на плечи моряка и с пистолетом в руке бежит сюда. За ним, как волки за вожаками, мчатся рыжие дьяволы.
Взрыв бомбы на крыше ямыня. Хлынул поток черепицы, с конька полетели резные и глиняные звериные головы. Еще взрыв. Идол в саду разлетелся в прах и в щепы по песчаной площадке, где он чертил палочкой знаки, корректирующие судьбу Е. Образовалась яма. Черная яма. Это летающая черная дыра, символ смерти, идеал некромана. Идолу так и надо! Он свое получил. Е изучал смерть и любил превращать живых в мертвых, он философ и поэт смерти. У него есть библиотека по этим вопросам и предметам. Смерть не пощадила идола, предсказателя судеб хозяина жизни и смерти. Е злорадствовал. Он открыл рот от удовольствия, но почувствовал что-то неприятное, донесся запах гниения; это от длительного соблюдения важности и молчания.
Эллиот? Я убил его китайскую жену. Это хорошо, подумал Е. Иди, иди сюда!
Элгин перешел канаву, слез с коня. Он вышел из-под ивы и стоит с двумя варварами в двухстах локтях от стены и смотрит, как на стенах еще дерутся. Докладывающие встают, волнуются и все путают.
Но… О-ё-ха! Бомба лопнула над головой Е. С потолка и со стен ему на шапку и на стол, на лицо и на лысину полились потоки хлама. Все вокруг в пыли. Е приподнялся в кресле, как на пружине, вскочил и, вытирая пыль и пот шапкой, стремглав выбежал из комнаты на своих крепких ногах лихого воина и опрометью помчался по двору. Е при этом почувствовал, какие у него еще молодые силы. Он испытал облегчение. Больше не было зова смерти, а было спасение от нее во всю прыть.
Шел дождь, переходя временами в тропический ливень, приносимый ветром, возбужденные «бравые» и французы, а с ними не уступающие им в ярости бенгальцы и пенджабцы с еще большей решимостью сражались в хлещущих потоках воды и добивали «небесных» всех и всюду, мстя за своих отравленных газами и изуродованных товарищей. Это продолжалось и после боя, расправа шла в лавках, домах и в магазинах. Чин-чин сноровист, он скалится и норовит обмануть и зарезать острым оружьем, ему тоже строишь рожу и валишь его выстрелом или ударом штыка. С кем поведешься, от того и наберешься. Пока не схлынул жар битвы, ясно, что в плен не брали, их некуда девать, если брать, то может сдаться весь Китай, все захотят в плен; насмотрелись на сытые физиономии наших кули. Впрочем, не очень-то просятся они в плен, был момент, когда хлынула из города такая масса оборванцев, вооруженных чем попало, что даже опытные парни оторопели. Команды кораблей слишком долго поглядывали на богатый город и выслушивали благородные назидания капитанов и командования про гуманность.
Кули уносят наших раненых, спасают их от добивания кантонской чернью, сами бьют и убивают мародеров, а там, где на бастионах бой еще продолжается, — сбрасывают, сталкивают «небесных» братьев со стен.
Английские китайцы подбирают брошенное оружие, подают припасы, подносят воду. Без них британские солдаты как без нянек.
Стены Кантона взяты. Город в кольце союзных войск. На стены подняты пушки. Пыл боя стихает. Маринеры, пехотинцы и «синие жакеты» разбиты на отряды. Во главе каждого опытный офицер. Смит спешит в ямынь Е, с ним Вунг и команда красных мундиров. Эллиот уже там. С ним неизменный сподручный и телохранитель «коксвайн»[69] Том и команда «синих жакетов», все уже в ямыне Е. С коммодором детективы из Гонконга, владеющие пиджин[70]. Несколько чиновников дают показания. Смит и Вунг поспешили на помощь.
— Где Е?
— Не знаем, — отвечал один из чиновников.
— Он тут был? — вмешался Смит.
— Нет, тут никого не было.
Ждать и толковать некогда. Смит оставил Вунга с Эллиотом, чтобы помог разобраться.
Смит в ямыне в первый раз, но он тут как у себя дома, знает все ходы и выходы. С планами и донесениями шпионов все сходится. С чиновниками пусть разбирается Эллиот с переводчиками и Вунгом. Смиту некогда. Он на острие бритвы.
Смит с солдатами без лишних поломок открыл запоры и решетки на дверях хранилища. Архив тут. Бумаг много. Какая поэзия и какое страдание для разведчика! Как все это охватить? Ведь тут могут быть драгоценности. Могут оказаться письма Путятина. Тут все доносы американцев и китайских шпионов из Гонконга. Тут государственные бумаги самих мандаринов. Тут можно узнать, как высшие властители Китая между собой переписываются и как они судят о нас. Сразу не разберешься. Но где же мои верные корреспонденты, мои друзья из Задней западной приемной? Без них и не найдешь сразу того, что срочно надо. Шпионили, писали, а когда надо — струсили и исчезли. Искать их? Может быть, их казнил Е? Не всех же. Смит чутьем улавливал, что его корреспонденты должны быть где-то поблизости. Если они живы, то трутся вперемежку с мандаринами, которые притворяются и врут, отвечая на вопросы Эллиота.
В ямынь Е прибыл командир корпуса китайских кули капитан Холл. У него на мундире нет ленты, как у его кули, с надписью по-китайски и по-английски, но иероглиф на груди: «Отец и наставник». С ним офицеры и старшины военных кули. Рядовые кули не входят, они ждут у входа, всегда у отца под рукой.
— Это не ямынь Е, — объяснил тем временем Эллиоту чиновник с усами.
— А что же это?
— Просто контора, — сказал молодой человек.
— Такая большая?
— Да.
— Они врут, — пояснил Вунг.
Коксвайн Том, уловив никому не заметный знак коммодора и делая вид, что ему самому надоело вранье, схватил молодого чиновника за косу. Из гуманных соображений обычно начинали бить молодых, а к старым переходили по мере необходимости. Коксвайн въехал своим кулачищем, похожим на боксерскую перчатку, в физиономию чиновника. Тот упал. «Синие жакеты» принялись его охаживать и не давали встать.
Чиновник катался по полу и закричал, что Е здесь. Просил больше не бить.
На крики пришел Смит.
— Он здесь. Но убежал. Сам убежал.
Смит поднял избитого и, отозвав в сторону, что-то тихо сказал ему.
— Да, это я, — ответил чиновник.
— Здорово же тебя разделали. Наш человек! Ну, так бывает. Свой обычно кажутся подозрительными. Привык притворяться и перестарался. В нашем деле приходится помнить, что свои же могут разделать под орех.
— Мы разберемся, сэр, — сказал Смит коммодору и увел своего шпиона с таким видом, словно намеревался его утешить.
— Е нет. Сокровища вывезены? — шел допрос.
— Где Е?
Мандарины стали посговорчивей.
— Про сокровища знает Пей Квей. Он этим заведует.
— Где он?
— Близко.
— Идем… Где Е?
— Найдем человека, который знает.
— Кто пойдет? Ты…
— Я…
— Пошли!
Коксвайн и «синие жакеты» повели мандаринов под штыками. Усатый шел и вытирал кровь на лице рукавом халата.
— Прочь с дороги! — приказал Вунг у входа в ямынь гражданского губернатора. — Бросайте оружие!
Четверо маньчжурских солдат положили ружья.
— Открыть двери! — велел Эллиот. Он ждал у входа. С ним капитан Холл и лейтенант Артур, подошедший со своими матросами.
Смит не мог удержаться, чтобы не принять участия в подобном приключении. Он оставил своих шпионов под сильной охраной солдат и офицеров пятьдесят девятого полка, а сам с двумя красными мундирами прибежал, как легавая на дичь.
Смит, Вунг и отряд «синих жакетов» вошли первыми в просторную комнату ямыня гражданского губернатора, или, как называли британцы, лейтенант-губернатора. За ними вошел коммодор и офицеры. Прошли через анфиладу комнат. Пусто. А известно, что Пей Квей здесь.
— Где он? — Взял мистер Вунг за ворот усатого чиновника.
— Здесь.
— Где здесь?
— Дальше.
Держа чиновников под приставленными к их спинам штыками, пошли дальше.
— Здесь!
Дверь торжественная, как священная скрижаль, как вход в сокровищницу империи, тяжелая и огромная, как ворота, вся в резьбе и золоте.
Оказалась толстая и заперта наглухо. Резьба полетела в щепы. Несколько ударов ломами и топорами, и дверь треснула и распахнулась. За столом сидел Пей Квей и кушал палочками рис. Перед ним стоял слуга и почтительно подливал соус в кушанье, а в маленькую чашечку ханшин.
— Лейтенант-губернатор Пей Квей? — спросил Смит.
Пей Квей что-то процедил сквозь зубы. Он вытер усы.
Пей Квей предложил садиться, поглядывая на изломанную дверь.
— Где генерал-губернатор Е Минь Жень?
— Разве он не у себя?
— Где?
— Там, где всегда. В губернаторском ямыне.
— Там нет никого.
— Он должен там быть.
— Нам сказали, что известно вам, где Е.
— Кто сказал?
Ему не ответили.
— Разве? Тогда он куда-то ушел, — с недоумением отвечал Пей Квей.
Губернатора допрашивали. Толку пока не было. Вокруг ямыня собралась толпа любопытных. Жители города начали успокаиваться и проявлять любопытство. Тут же сильная оборона. Бить Пей Квея нельзя. Еще может пригодиться, Элгин велел не обижать высших администраторов. Как обычно избивают тех, кто действует не своим умом, а исполняет.
— Мы напали на след, — сказал один из офицеров, прибывший с патрулем.
— Нашлись люди, которые знают… — подтвердил детектив, — но надо проверить.
Губернатор пояснил, что сам он ведает гражданской частью, что Е не сообщал ему заранее о своих намерениях. Гражданский губернатор заведует налогами, порядком в городе, тюрьмами…
Охранять гражданского губернатора оставили отряд красных мундиров с двумя офицерами.
— Вызовите слуг Пей Квея, — отдал распоряжение Эллиот переводчикам. Приказал позаботиться о доставке губернатору продовольствия. — Не лишайте его всех привычных удобств. Не спускайте с него глаз, — приказал он офицерам. — Держите в ямыне внешнюю и внутреннюю охрану. Пусть Пей Квей находится под строгим домашним арестом. Сюда уже доставили две пушки и артиллеристов.
— Тут неподалеку еще один ямынь, уверяют, что Е там… — докладывали Эллиоту.
Никто не чувствовал усталости. Когда шли по улице, в домах слышались вопли женщин и детей, оттуда выглядывали «синие жакеты» и при виде коммодора и офицеров или по свисту товарищей, предупреждавших об опасностях, выскакивали, приводя себя в порядок. Эллиот послал коксвайна с матросами наводить порядок. Он знал нравы «жакетов». Особенно рьяные успевают грабить во время схваток. Грабежи и насилья, без убийства или ранения, преступлениями у них не считаются.
— Нам сказали, что в этом доме прячется Е, — быстро входя в ямынь, сказал Смит, направляясь к столу, заваленному бумагами, за которым сидел молодой китаец с видом ученого.
— Да, это я.
— Вы… Вы? Это вы? — удовлетворенно и с оттенком злорадства воскликнул Смит.
— Да, это я… — с важной осанкой, разваливаясь в кресле, ответил ученый. Он не так молод, как показался на первый взгляд; в среднем возрасте.
— Вы генерал-губернатор, командующий армией и так далее. Но вы такой худой, щуплый. Как я рад. Я не узнал вас.
— Да, да!
— Вы мистер Е, ваше достопочтенное имя… Как я тронут! Как счастлив! Ведь я знаком с министром Е. А ну, встань! — зарычал Смит, выдвигая нижнюю челюсть, и, выводя ученого из-за стола, опять перешел на любезный тон. — Мне кажется, что вы не мистер Е… Отвечайте. Мистер Е очень толст, и он выше вас. У него бычья крутая голова… Ах, как вы похудели. А ну выйдите на середину комнаты. Джек, помогите ему, поддайте по заду. Да вы же совсем маленького роста по сравнению со мной. Что вы так смутились? Вы усохли, мистер Е? Что с вами?.. Смотрите, что-то летит прямо вам на голову.
Китаец испуганно отшатнулся, повернул голову влево, и в это время Смит своей длинной ногой ударил его по правой щеке.
— Какой маг и колдун Е, он ревнив и мстит самозванцам, насылая на них таинственные удары. Все летят на вас. Ах, я понял. Вы правы. Вы — Е. Но вы же племянник маршала Е. — Опять удар ногой по морде.
— Простите меня.
— Где комиссионер Е? Немедленно говорите!
— Это я…
— Подите со мной, — Смит толкнул китайца револьвером в спину.
— Он лжет! — сказал Вунг.
Эллиот и Холл оставили дело на руки Смита.
— Опять обман! — сказал коммодор.
По улице матросы вели человека огромного роста без шапки, со связанными руками. Смит, догнавший коммодора, сказал, что это маньчжурский генерал Цин Кун, командующий войсками.
— Как ни в чем не бывало сидел в своем ямыне, — сказал взявший его Форсайт, — они делают вид, что никакой войны нет.
С Форсайтом пришли Маркес и Вейд.
— Что он говорит?
— Что во всем виноват Е, — заметил участник захвата командующего переводчик Маркес, английский еврей в форме лейтенанта, еще недавно служивший в конторе парижского Джеймса Ротшильда в Кантоне, как Вейд у епископа в Гонконге.
— А сам уверяет, что его все это не касается.
— У этого татарского генерала самый большой ямынь в Кантоне, — продолжал Маркес, — огромный двор, как плац-парад, павильоны на тысячи спальных мест, но всюду пусто, с крыш валятся на полы куски гнилого дерева. Этот генерал не ремонтировал свой ямынь со всеми казармами и залами, прокурил казенные деньги… А сам жил в угловом флигеле. У них солдаты живут с семьями по домам, а деньги на содержание войск идут в карман генерала. Вы только посмотрите на морду этого страшилища…
— Зачем ремонтировать помещения, в которых никто не живет? — спросил Маркес по-китайски у генерала.
Генерал кивнул головой.
А мешки с серебром уже несли из сокровищницы. Назначенная комендатура Кантона добралась до государственных драгоценностей генерал-губернатора. Сокровищница находилась на одной из ближних улиц. Мешки с серебром несли кули под охраной солдат. Тут же шли офицеры с револьверами. Множество жителей города предлагало свои услуги. Многие подбегали, плакали, жаловались на грабежи и насилия.
— Сама сокровищница взломана, и там творится что-то невообразимое. Дождь льет, а там грабят сами китайцы. Свою государственную казну! — рассказывал офицер, руководивший конфискацией казны Е. — Мы взяли золото и серебро, как нам было приказано его превосходительством послом Элгином. Запрещено брать что-либо, кроме металлов и драгоценных камней. А там меха, фарфор, дорогие одежды. Там побоище из-за всего этого… Да, посол запретил нам брать что-либо, кроме металлов.
Смиту пора браться за архив. Ученого, назвавшегося племянником Е, посадили в одной из комнат ямыня и приставили охрану. Смит попросил его подумать, где находится Е.
— Может быть, Е бежал из города? — говорили между собой офицеры.
— Нет, город окружен, ворота охраняются. Многие кантонцы стараются покинуть свой город, но в каждых воротах стоят люди, которые опознают Е, — говорил комендант города, битвы и крепости Моррисон. — У нас точные сведения, что Е в городе. Если кому-то приказали выдать себя за Е, то хотели выиграть время. Живо, за дело!
Из города кули выносили на носилках убитых и раненых.
Сегодня между адмиралом и сэром Джеймсом произошло объяснение.
— Сэр, — говорил Сеймур вернувшемуся на свой корабль послу. Адмирал также возвратился на корабль, но обстоятельства требовали его обратно в город. Там шел грабеж. Свирепствовали китайские мародеры и убивали попадавшихся им в одиночку британцев и французов. — Город взят, но оставался вне нашего влияния.
— Убитыми и ранеными мы потеряли девяносто шесть человек. Это по предварительным подсчетам. Погибло пять наших офицеров. Цена гуманной диспозиции генерала. Я предсказывал, что так и будет. Небывалые потери!
Майкл Сеймур сквозь холодность обнаружил негодование. Он объяснил причины, по которым возвращается в город.
— Дипломатическая уловка внушать враждебному народу, что воюют не с ним, а с его эксплуататорами! Почти сто жертв на алтарь парламентского лицемерия!
Адмирал почтительно простился и ушел на вельботе. Явившись в ямынь, он выслушал рапорты. Сказал Эллиоту и коменданту о множестве жалоб, которые поступают непрерывно. Сеймур полагал, что необходимо немедленно отдать приказания о возвращении всех моряков на свои корабли. Эллиот ответил, что наступает темнота и сегодня это вряд ли возможно. Он полагал, что гораздо удобнее отдать приказ завтра, и объяснил причины.
На улице перед ямынем стоит толпа, многие на коленях, рыдают женщины, объясняют вышедшему офицеру о своих несчастьях. Обычная сцена: в лавку вбегает солдат, там начинается крик. Оттуда в ужасе выскакивает китаец, кричит, показывает на свою лавку, объясняет, что там. Сегодня Эллиот видел такие сцены. Но ему было некогда, он жалоб не принимал, его матросы отгоняли китайцев.
Переводчиков не хватает, им все время приходилось присутствовать при арестах и допросах. Им не до населения. Эллиот уверен в своих людях, они не нарушают дисциплины. Но им желательно посмотреть, что делается в городе. Коммодор назначил их в патруль, чтобы следили за «бравыми» и за «синими жакетами» и пресекали преступления. К ночи все, кроме аванпостов, должны быть при занятых нами зданиях и на стенах Кантона.
Войска ночевали в палатках. Дождь стихал. Лагеря союзников с козлами ружей и кострами, расположенные на стенах, охватили город кольцом. В самом городе заняты ямыни и некоторые здания.
На рассвете небо было мрачным, и дождь мог возобновиться. Войска после вчерашнего боя и грабежей велено было поднять на стены. А также из опасения ночных нападений китайцев. Миллионный город в кольце, но что там происходит — неизвестно.
Сумерки рассеялись, и часовые увидели на главной улице Кантона, на проспекте Миролюбия, отрезанные головы с косами, воткнутые на шесты и образующие подобие аллеи, обсаженной деревьями. Казни совершены ночью. Никто ничего не слышал. Во тьме были слышны какие-то вопли, мало ли что могло происходить. За всем не уследишь. Вчера «синие жакеты», перебив в бою защитников Кантона и добровольцев, с яростью мстителей ворвались на Магазинный холм, который давно манил всех матросов на эскадрах южных морей, как недоступная обетованная земля. Все ринулись на торговые улицы и в богатые кварталы и учредили там такой разгром, что адмирал не на шутку встревожился, приехал и кричал на офицеров в ямыне Е, что надо немедленно отдать приказ и вернуть всех на борт кораблей. Адмирал не желал расхлебывать всю эту кашу. У «синих жакетов» свои понятия. Уж не говоря о французах. Солдаты пехоты поскромней, все они живут на берегу в Гонконге, со всеми вытекающими из этого последствиями. Афганцы и бенгальцы при грабежах теряли облик человеческий, но побаивались британцев и французов.
Сегодня все команды моряков снова готовы к вступлению в город, но объявлено, что никто и никуда не пойдет. Предстоит торжественный въезд посла в завоеванный город. Все войска приготовились к параду.
Никто не предполагал, что за ночь совершатся кровавые злодеяния. Очевидно, это сделано с целью доказать захватчикам, что Кантон не сдался и миллион его жителей живет своими глубокими убеждениями. Заодно это напоминание кантонцам, что ждет каждого из них, кто откажется добровольно сопротивляться «заморским дьяволам». В тайнах города скрывался Е и упорно требовал от горожан самопожертвования.
По улицам для наведения порядка прошли сильные патрули союзников. Нигде никакого сопротивления не было оказано. В любую часть входят отряды англичан и французов. Но никому отставать нельзя — зарежут. Такой случай уже произошел с утра.
Несмотря на запреты командования и свирепость кантонских мстителей, искатели приключений отлучались самовольно в любое время дня и ночи, чтобы проникнуть в дома и магазины.
На кантонских стенах грянула военная музыка. Всюду строились войска.
Гребной катер пристал к берегу, и посол со свитой сошел.
Издали послышались крики «ура». Кричали на кораблях, в городе и на стенах. Войска под стенами, и на берегу, и на улицах. Крики нарастают и приближаются. Масса жителей заполняет улицы. Многие приветливо машут руками и флажками. Посол едет верхом на пони, окруженный офицерами, в сопровождении сильного эскорта. Марш открывают красные мундиры, краса и гордость Британии. Шагают колонны моряков. Крики нарастают. Все в восторге при виде посла королевы. Он был вчера во время боя, стоял под ивой, сойдя со своего пони. Но считается, что посол впервые вступает в покоренный город. Это событие великого патриотизма. Гордость нации растет. Коксвайн Том, мастер гребли и кулачных драк, смотрит на посла волнуясь, даже у него слезы восторга на глазах.
Шагает полубатальон бенгальцев. Идут пенджабцы в чалмах. Картинно маршируют красавцы французы с бородками. Рядом с Элгином едет в коляске барон Гро. Тут оба адмирала и оба генерала, масса офицеров.
Послы поднялись на одну из башен. Там устроено нечто вроде королевской ложи.
Оркестр грянул «Боже, храни королеву». Непобедимая, неприступная веками крепость Кантон, самая крепкая цитадель. Символ мощи Небесной империи. Стена построена вокруг города. Вдруг весь миллион народа вздрогнул. Главная твердыня, башня, с которой еще вчера стреляла артиллерия Е, подпрыгнула и при грохоте, подобном удару грома, разлетелась, превращая в груды топлива ближние кварталы города, из которых заранее велено было послом удалить население.
— Но где же Е? — шел разговор в ямыне. Все офицеры хотели бы это знать, как и обратившийся к ним с подобным вопросом посол. Где же он, в этой массе кварталов, в этом миллионном городе?
Сидя в Задней западной передней, посол выслушал доклад Смита о том, что ему удалось выяснить.
Писем Путятина в архиве нет.
Элгин был уверен в этом. Приятно, когда сохраняешь хорошее мнение о порядочном человеке, которому веришь. При тайной проверке его бумаг таким он и оказывается. Это похвала достоинству и доверчивой твердости самого сэра Джеймса.
Разговор продолжался за огромным столом губернатора Е, который похож на алтарь в буддийском храме, где всегда должно быть достаточно места для жертвенных приношений, которые потом священники передают своим домашним и служанкам на кухню.
Во дворце Е для сэра Джеймса приготовлены комнаты. Он будет здесь жить и заниматься. Здесь во дворце Е решатся дальнейшие дела. Но сэр Джеймс сказал, что на ночь он возвратится на «Фьюриос».
Погода менялась. Дождь прекращался.
После парада всех родов войск, музыки и торжественных маршей, после гимна и восторженных криков, обращенных к послу и главнокомандующему, после того как была разыграна последняя карта и взрывы потрясли Кантон, а две башни взлетели на воздух и превратились в развалины, и опять гремела музыка и грохотали салюты, а население города заполняло и заполняло улицы, а пыль облаком неслась над крышами от разрушенных твердынь, — после всего этого произошло ужасное событие. Молодые сердца дрогнули.
По окончании торжества в экипажах был зачитан приказ адмирала. Всем командам немедленно возвратиться на борта своих кораблей… При этом, конечно, нет правил без исключения, в приказе не оговорено, но Эллиоту с его ударной силой дозволено задержаться. Там из «синих жакетов» и китайцев составляется отряд поимки Е. Экипаж «Сибилл» и коммодор Эллиот исполняют особое поручение.
А жаль… Жаль остальным морякам уходить в свои плавучие общежития. Велено немедленно садиться в шлюпки и баркасы и убираться вон из города. Как жаль… «Синие жакеты» поглядывают на Магазинный холм как на покинутую возлюбленную. А с китаянками ничего не станет. Их же не резали и не убивали. Они только кричали: «О-ё-ха! О-ё-ха!»
Посол ехал на пони в окружении конвоя пенджабцев. Он возвращался на ночь на корабль. «Синие жакеты» восторженно приветствовали его. На этот раз им казалось, что посол примерно в таком же положении, как и они. Как им, ему также ничего не дозволяется, приходится уезжать на ночь из города.
На груди у картинных пенджабцев огромные кинжалы, на головах чалмы, у всех бороды, а в руках обнаженные кривые клинки. Полубатальоны красных мундиров открывают и замыкают шествие. По сторонам улицы стояли бенгальцы с ружьями. А китайские кули движутся вереницей с закрытыми телами на носилках.
Это маленькое шествие замыкает «отец и наставник», капитан Холл с иероглифом на красном мундире.
На кораблях моряки могли разбирать и оценивать свои находки. У них не рылись в мешках, никто не доходил до такого унижения.
Сеймур не шутил, он мог наказать за пустяк. Мог забить палками насмерть.
Было еще светло. Долго «синие жакеты» поглядывали из-за бортов, как с плавучих гауптвахт, на город — мечту моряков всего мира. Знали и прежде, что Кантон богат, но никто не ожидал, что там такие магазины, зайдешь — и чуть-чуть слышен запах модных шелков и травяных духов, висящих в мешочках для придания аромата множеству первосортных товаров. Учтивые приказчики безукоризненно вежливы. Моряки сбивали с них шелковые шапочки, хватали их за косу и выбрасывали вон. Теперь даже не верится, как все происходило… В магазинах, видно, ждали покупателей. Если магазины закрывались, матросы их взламывали, разбивали двери складов. Туда же лезли грабители-китайцы, резали британских моряков. Начиналась стрельба. Прибегали патрули наводить порядок…
— The eccentricities of the British sailor are held under strong repression![71]—сказал корреспонденту Вингрову Куку, шагая с ним при ярком утреннем солнце по кантонской стене, в сопровождении своих офицеров, провост-маршал капитан Моррисон. Это очень почетное звание, напоминающее деканов университетов, а также маршалов в армии и при дворе. Оно дается офицеру, назначенному на время боевых действий на должность, которая в других армиях именуется начальником военной полиции или комендантом взятой крепости. Провост-маршал располагает почти неограниченной властью и всеми нужными полномочиями.
Моррисон при палаше, в мундире с пуговицами, сияющими в лучах восходящего солнца еще ярче на фоне красного сукна. Он в сапогах и в белом шлеме из пробки, на который накинута белая хлопчатая материя. Все офицеры при оружье, в белых шлемах. Тут же мистер Вунг. У него разные обязанности, и он много помогает. Капитан Холл, «отец и наставник» батальонов кули «милитери сервис», по левую руку Моррисона. За ними red coats[72], солдаты с примкнутыми штыками. Капитан Холл и двое «военный кули» — богатыри в халатах с гордыми надписями на груди.
Утренний обход аванпостов по широкой, как highway[73], крепостной стене, уже обжитой англичанами и французами. По всей стене пылают костры. Войска готовят завтрак. На фортах и башнях союзные флаги. В стенах зияют провалы от двух взорванных вчера башен.
— Каждого, кто замечен хотя бы в десяти ярдах от наших аванпостов, я приказал немедленно пороть! — тоном, в котором не слышно ноты компромисса, продолжает провост-маршал.
— Но люди, которые готовят свой завтрак у всех этих костров… — заметил мистер Кук вежливо и твердо, как человек, чувствующий за собой мировое общественное мнение.
— Что бы вы хотели сказать? — не поворачивая головы, вымолвил на ходу Моррисон.
— Свидетельствуют… о необычайном для наших мальчиков изобилии парной свинины и домашней птицы.
— Немедленно будет выпорот каждый, если только он не француз! — ответил провост-маршал. — Галантным союзникам мы не можем запретить. Флаг не приказывает флагу.
— В самом деле, свинина в изобилии! — подтвердил капитан Холл.
— Where did you loot this pig, Jack?[74] — спросил капитан Моррисон у одного из морских солдат, жарившего на костре свиные вырезки.
— Loot, sir, we never loott![75] — вытягиваясь, отвечал шустрый молодой солдатик с чистыми голубыми глазами. — There is an order against looting, and it’s pretty strict, as we knows[76].
Его товарищи стояли навытяжку и смотрели так же ясно и уверенно.
— Но где же вы добыли этих свиней? А ну отвечайте, джек!
— Я должен сказать, сэр… ночью холодно… Мы жжем костры всю ночь… также внизу на аванпостах. Кажется, я не ошибусь, если скажу, и это всем известно, что здешние свиньи так голодны, что идут на свет. Наши часовые принимают их за катайцев, подползающих с дурными намерениями… за крадущихся китайцев. Они обязаны стрелять…
— Таким образом каждое утро мы находим несколько свиней с перерезанными глотками, — подтвердил солдат постарше.
Кук заметил, что капитан Моррисон, как и капитан Холл, и китайские воинские старшины, и мистер Вунг, нашли это объяснение вполне удовлетворительным.
Вооруженный патруль во главе с капитаном Моррисоном пошагал дальше. Кук полагал, что тут может быть выдвинуто благоразумное объяснение, что китайцы режут свиньям горло, как изменникам, стремящимся в стан врага. Можно предположить, что это форма бдительности.
На пролете стены за следующей башней на кострах жарились и варились прекрасные золотистые карпы. Таких разводят в прудах при храмах.
— Подойдите сюда! — приказал провост-маршал. — Откуда карпы в таком изобилии?
Оказалось, что все началось вчера во время дождя. После ужасного происшествия, хорошо известного капитану Моррисону. Несколько солдат морской пехоты зашли в закрытый хозяином магазин. Им удалось открыть двери, так как они искали неизвестного, стрелявшего с крыши. Все были внутри, когда раздался взрыв. Оказалось, что под полом магазина находился порох. Один человек был убит, из наших два маринера ранены.
— Тогда мы обыскали соседние опустевшие дома, а также кладовые. Было обнаружено много пороха…
— Все это походило на уловку.
— No looting, sir![77]— уверяли солдаты.
— Найденные запасы пороха надо было обезопасить, — уверяли солдаты. — Мы выбрасывали их в воду, совершенно не зная, что это храмовый пруд с золотыми карпами. Все рыбы всплыли, и нам приходится их съедать, чтобы не допустить гниения.
Какое дельное объяснение. Как обстоятельное научное исследование. В каждом из этих солдат таится ученый.
«Как бы они объяснили, — подумал Кук, — если бы Моррисон спросил, откуда попали в костры доски и брусья, обломки стен и крыш, полов, части переломанной мебели… Голодная свинья еще могла сама передвигаться, завидя свет, но… Впрочем, ответ придумать просто, остатки зданий, разграбленных китайцами во время бомбардировки и пожаров… Они могли бы стать пищей для поджигателей. Мы убрали руины, из которых в нас стреляли лазутчики! В которых они могли бы скрываться. Как можно оставлять такие завалы…»
Все это потом окажется материалом для статей мистера Кука; интересно для прессы и общественного мнения.
Стены заняты, но город все еще в руках китайцев. Что же дальше? Е где-то в городе. Он скрылся. А о курицах и свиньях, прилетающих на огонь, как бабочки, — потом…
— Мой дорогой! — воскликнул Эллиот, встречая мистера Кука, спустившегося со стены после обхода аванпостов и явившегося в ямынь генерал-губернатора Е вместе с мистером Вунгом. В саду при ямыне цвели азалии и миндаль. Вышел Смит и сказал, что пока не может найти некоторых нужных ему документов. Видимо, часть архива Е вывезена.
— Я покажу вам, что старый Е не дремлет. Идемте.
Коммодор повел корреспондента на балкон, с которого видна главная улица Проспект Справедливости и Милосердия. Она уходила в глубь города с его массой крыш. На балконе появился Смит, уставший за ночь от занятий, и зажмурился от солнца. На картах Кантона эта аллея человеколюбия очень широка. Но на самом деле ее ширина — не более десяти футов. Даже земля главной улицы разворована на торговые постройки.
Опять за ночь этот проспект, как фонарями, с обеих сторон уставлен шестами с насаженными на них срубленными головами. Из некоторых еще течет кровь.
— Е казнит своих для устрашения за собственную трусость. Он требует от народа непримиримости, — сказал Эллиот.
— Это ответ на взорванные вчера башни, — заметил Моррисон.
По лестнице поднялся офицер и доложил, что пришли двое китайцев, хотят видеть коммодора, уверяют, что есть важное сообщение. Все спустились вниз.
Довольно приличный на вид китаец, каких приходилось видеть в эти дни, несколько волнуясь, сказал, что знает, где скрывается Е, и может показать.
— Кто с вами? — спросил Смит, кивая на его спутника.
— Мой помощник.
— Кто вы сам, чем занимаетесь?
— Я профессор…
— A-а! Это ваша кличка? Так вы были хозяином игорного притона?
— Нет, что вы! — испугался китаец. — Никогда! Я не умею играть в азартные игры. Никогда не играл… Так меня называют ученики: «Ван — профессор». Или: «Ван — учитель».
— Почему вы решили прийти? Где ваша школа?
Посетитель сказал, что прочитал прокламацию адмирала с обращением к населению Кантона, и понял, что это относится к нему самому. Адмирал предупреждал, что англичане придут как друзья, чтобы избавить население от произвола и поддержать тех, кто их ждет и кто еще не погиб от руки злодея. Был тронут. Поверил адмиралу.
— Я всегда был недоволен произволом. Кроме того, — с виноватой улыбкой добавил распропагандированный адмиралом читатель его прокламаций, — я решил избавиться от бедности.
Хитрая бестия. Пришел и уверяет, что перевоспитался, намерен жить по-новому и просит хорошо заплатить за услуги.
— Объясните, где находится Е Минь Жень.
— Это трудно рассказать. Я покажу сам.
— В соседнюю комнату, — велел Смит. Он приказал охране встать у дверей.
— А я займусь консортом профессора, ваше превосходительство. Разрешите?
— Да, — ответил Эллиот. — Я внимательно слушаю.
— Разрешите, капитан, я допрошу учителя, — обратился Вунг, — я знаю такие способы допроса, которых китайцы очень боятся.
— Мистер Маркес, идите с ними и не давайте китайцу усердствовать, — сказал Смит. Учителя увели.
Его помощник испуганно оглядел лица окружавших и кинулся в ноги Смиту. Стал уверять, показывая рукой на дверь, что это не агент Е, но этот человек знает, где Е… Действительно знает.
— Он знает?
— Да.
— А вы?
— И я… У нас есть карта, по которой мы поведем…
— Дайте мне карту.
— Я боюсь, увидят…
Помощник учителя оглянулся по сторонам, расстегнул кофту дрожащими руками и достал из-за пазухи узелок, развязал его, достал желтую тряпку, на которой были нанесены планы улиц и кварталов.
Вошел довольный, улыбающийся Вунг со своим подследственным, а за ними Маркес.
— Он не стал запираться, — сказал переводчик в форме лейтенанта.
— У нас с ним оказались общие знакомые, капитан. Его прислали ваши люди, капитан, — сказал Вунг.
— Очевидно, эти «люди» сами по какой-то причине предпочитали держаться в тени.
Расследование еще продолжалось. Смит и переводчики во всем разобрались.
— Губернатор Е находится в ямыне, в северной части, в самой гуще города, там, где кварталы мелких торговцев и ремесленников. Вот этот ямынь на карте, — говорил Смит. — Он скрылся туда и велел одному из своих чиновников выдавать себя за Е. Эти люди присланы моими агентами.
— Но это похоже на ловушку, — заметил Моррисон.
— На поимку идет коммодор. Пусть он и решает, — ответил «отец и наставник».
— Пойдете под штыками и будете вмиг проколоты, — еще раз предупредил Эллиот проводников. — По следу господа! Не теряя времени.
Прокуковала русская кукушка часов-ходиков. Из ворот ямыня пошел Чарлз Эллиот с отрядом матросов. С ним незаменимый коксвайн, его любимец и силач Том. На континенте он назывался бы унтер-офицером с адмиральского вельбота.
— Вперед!
Через некоторое время, сохраняя интервал в расстоянии и времени, следом за отрядом Эллиота, отправился полубатальон пенджабцев, которые незаменимы при резне в тесных переулках.
А с холма, на котором стоял ямынь, из губернаторского сада, навели на северную часть города дальнобойные пушки, доставленные для защиты кантонской резиденции графа, в которой он не ночевал, но куда ежедневно приезжал для занятий.
Еще через интервал пошли солдаты Хеллуорда, за ними — артиллеристы, а также кули «отца и наставника», волочившие пушку, заряженную картечью. Сам капитан Холл, идя сзади, наблюдал за своими плечистыми приемышами с разбойничьими рожами. Все это шествие поглощалось гигантским Кантоном, опускалось в его недра, как в бездонную бочку. Могли всех перерезать. Шли туда, где еще никто не бывал, куда не ходили патрули и не решались проникнуть, с целью своих исследований, бесстрашные «синие жакеты». По дороге жители предлагали купить у них меха, соболей, лис и выдр, видимо награбленных в сокровищнице. Отставший от строя пенджабец вырвал соболя у оборванца, отпихнул его ногой, а мех спрятал.
Китайцев-проводников матросы вели под штыками, чтобы знали, что в любой миг будут заколоты за предательство. За проводниками шел Эллиот. Вунг подтверждал время от времени, что идут верно. Он знал о существовании ямыня в этой части города. Улицы становились все уже и выписывали кривые, тут черт знает что может случиться. Не похоже на правильную китайскую планировку города. Скорее это Москва или Лондон.
Где мы? Это никакому плану не соответствует.
— Вперед! — Эллиот взял в обе руки по кольту.
Шли долго, и зашли далеко. Каждый твердил себе, что даром не дастся. Никто уже не верил проводникам, не верили даже молодому Вунгу, и капитан Темпль грозил его пристрелить.
— Ур-ра! Вот и ямынь. — Матросы и маринеры кинулись внутрь. По комнатам забегали чиновники в халатах. Матросы хватали ящики с документами, а вместо них запихивали в шкафы чиновников, грозя при этом, что пристрелят, если посмеют высунуться.
Чиновников с шариками высоких рангов на шапочках хватали и допрашивали.
— Где Е?
— Я…
— Ты Е?
— Я Е…
От хорошего матросского кулака чиновник тут же ложился замертво.
— Вот поймали!
— И это не Е.
— Ваше превосходительство! — закричал коксвайн Том. — Скорей сюда! Е во дворе.
Чарльз Эллиот через террасу выпрыгнул наружу. Все ринулись сквозь окна и двери. В углу к каменной стене прислонена лестница, и по ней взбирается китаец огромной толщины, и ему помогают человек пять чиновников.
— Е! Е! — в диком восторге заорали матросы, подымая лестницу и хватая толстяка. Е стащили и повернули лицом к коммодору.
— A-а! Вот ты! — схватил его за оба плеча Эллиот и тряхнул как тумбу, которой вбивают сваи.
— Это наконец сам Е!
Толстяк ослаб, маленькие глаза его бегали, а огромное лицо набухло буграми, нос вспух, он отекал на глазах. Коксвайн обхватил Е вокруг пояса и во весь вес поднял его на руки. Толпа моряков пришла в неистовство от восторга, люди теряли разум, они плясали, орали, прыгали как дикари сплошной массой вокруг Е, и каждый заглядывал ему в лицо, а Е в ужасе щерился, как пойманная крыса гигантского размера, и бух, как надувной мяч, и обливался жиром.
Раздался мощный хохот отряда военных кули, вошедших во двор и увидевших схваченного Е. Жители окрестных кварталов также набивались во двор. Они смеялись, показывая на Е руками.
Эллиот почувствовал сильный удар в спину. На мгновение показалось, что он ранен. Боль отозвалась во всем теле. Он обернулся. На земле лежал брошенный камень. Пущен детской, но сильной рукой. Если б матросы заметили, не пожалели бы подростка. «Может быть, он похож на моего родного сына!» — подумал Эллиот. Боль не проходила, напоминая, что здесь не театр, где разыгрывают потешную комедию. Удар может быть и покрепче, даже смертельный. Каждая палка о двух концах. Он вспомнил сетование Элгина на несправедливость наших действий и впервые подумал, что они могли не быть лицемерны. Конечно, весь наш успех еще ничего не означает. Самому не так-то приятно сносить боль и грубости. Почувствовалось зло.
Коксвайн накрепко связал руки Е веревкой, и чудовище повели, как бегемота. Хохот китайцев стал еще громче. Это был больной смех излечивающегося больного, исстрадавшегося от вековых ран, при виде злодея, которому пришел конец. Е затрясся, проходя мимо хохочущих кули. Его забило сплошной дрожью, которую он не в силах остановить и не может скрыть, он никогда не нуждался в умении владеть собой, у него не бывало подобных трудных минут. Каждое новое выражение испуга, вздрагивание лица вызывало взрывы хохота китайцев. Население Кантона готово было травить, дразнить его. А джеки показывали, как его повесят или как ему отрубят голову.
Ликующие западные варвары вели его на веревке через весь Кантон. Какие ужасные предатели вокруг, как мало Е рубил им головы!
Е уже не мог идти и сваливался, но его подняли. Кули подали кресло на носилках. Е взвалили на него, принесли в ямынь и сняли с креслом вместе.
Увидя себя в собственном ямыне, Е приободрился. «Меня убьют? — желал бы знать Е. — Не похоже…» Е поднял голову. Он приведен не на казнь. Важные чины в золотых эполетах сидели за его собственным столом. Он знал, какие отличия и нашивки означают должности, заслуги и чины варваров. Выражение упрямства и бычья осанка стали возвращаться к Е. Являлся сильный зверь вместо посмешища.
Перед ним адмирал Сеймур, генерал Струбензее, французский адмирал Арни и офицеры, все без зла на лицах. Переводчик-офицер вежливо объяснил, что с ним будет говорить адмирал Сеймур. Лицо Е выразило удовлетворение. Это достойно.
Едва допрос начался, как Е опять впал в ничтожество. Собралось множество офицеров. Кругом сидели офицеры и быстро срисовывали его. Е объяснили, что тут корреспондент газеты «Таймс» Кук. Е опять стал валиться на бок, но его поддержали и дали прийти в чувство.
После нескольких вопросов он выбрал удобное мгновение и спросил:
— Что теперь со мной будет? — Руки его постыдно задрожали в ожидании ответа.
— Жизнь Е будет сохранена, — ответил Сеймур. Переводчик еще не переводил, адмирал не закончил фразу. — Скажите ему, что не в нашем обычае лишать жизни захваченных в плен противников.
Выражение лица и тон Сеймура могли навести страх на кого угодно. Е не понимал слов, но почувствовал трепет, на него повеяло смертельным холодом, и он боялся перевода.
И вдруг бугры на лице Е опали, глаза открылись, явилось выражение самодовольства — и все так быстро, словно из него, как воздух из мяча, вышел весь страх, и остался Е в своем обычном виде.
— Такой он нам и нужен, — сказал Сеймур.
— Что? — возмущенно вскричал Эллиот.
«Со мной ничего не будет», — решил Е и взглянул на Эллиота. Е ухмыльнулся. Он по-прежнему пытался уверить себя, как низки и ничтожны перед ним все эти варвары моря и суши из стран Запада. Он сразу обнаглел. «Это ничтожества. Весь мир боится Китая! Я еще подумаю, стоит ли мне отвечать вам. Попробуйте-ка теперь…»
— Адмирал спрашивает, где попавший в ваши руки англичанин Купер, — заговорил Смит. Уже при звуках голоса адмирала на лице Е опять стали выступать отеки.
Е молчал. Казалось, от страха ему отшибло память. Или он искусно притворялся?
— Я… я… не могу вспомнить… Ах, кто такой этот Купер? — сощурившись спросил Е.
Смит напомнил, где, кто и при каких обстоятельствах схватил хозяина гонконгского дока Купера.
Е сказал, что сейчас вспомнит и ответит сам. Он, кажется, затевал игру.
— Мы также ничего не знаем о судьбе двух англичан: Гибсона и Рея, оказавшихся у вас. Где они? — продолжал адмирал.
— Ах, я вспомнил, — приходя в хорошее настроение, сказал Е. — Я сам приказал убить Купера. Хи-хи-хи, — тихо подхихикнул пленник. — Могу показать все три могилы. Всех трех, про кого вы спрашиваете. Всего я казнил четырнадцать попавшихся мне англичан.
Волна движения и гул прошли по гуще военных, сидевших за столом и по всей комнате.
Лгал Е? Желал придать себе веса по своим собственным понятиям и заслужить большее уважение? Адмиралу неизвестно что-либо о каких-либо попавших в плен, кроме трех упомянутых британцев. Может быть, англичанами назывались другие европейцы, которых Е также охотно казнил?
— Где же могила Купера? Где могилы Рея и Гибсона?
— Все три могилы близко отсюда. Да, я их убил, — повторил Е. — Я также велел убить жену Эллиота, — добавил Е, не глядя на коммодора.
— Я знаю! — Не дожидаясь перевода, ответил по-китайски Эллиот, показывая веревку, на которой коксвайн привел губернатора.
— Зачем напрасно! — ответил Е, не теряя самообладания.
Спокойствие, с которым он говорил об отданных им приказаниях убивать людей, всех удивляло, и все стали как наэлектризованные. Этот палач просился на виселицу. Эллиот прав: нельзя щадить, нельзя не отомстить. Всех охватывало негодование, которое временами прорывалось. Е слышал, как от его признаний в убийствах опять гул проходил по тесно сидевшей массе присутствующих.
Е продолжал давать справки. Его уже защекотало знакомое чувство, не известное никому другому. Он любил узнавать подробности убийств и сейчас мог бы поделиться, как умелые палачи и с какой целью расчленяют тела. Он испытывал наслаждение, когда подсмотреть что-то подобное удавалось самому. Он давал слушающим его варварам урок твердости. Он побеждал этих людей с их слабыми нервами.
— Я знаю, что у вас есть привычка при трусости и бессилье на поле боя, — сказал Сеймур, — потом вымещать свою ненависть на одиноком пленнике со всей изощренностью и радоваться поступающим докладам из камеры пыток. Вы схватите голландца или русского, а в Пекин сообщите, что умерщвлен еще один англичанин.
— Я убивал не только одиноких пленников, — слегка разводя маленькими смуглыми руками, тонкими и элегантными, как у пианистки, заметил Е.
— Господа, надо вешать! — вдруг поднялся Артур.
— Нельзя.
— Вешать! Я взял эту мерзость, и я своими руками повешу его. Неужели его оставлять в живых? Уморите его, как они морят, возьмите с них пример!
— Сколько же людей вы убили? — спросил Сеймур. — Правда ли, что по вашему приказанию казнены восемьдесят тысяч пленных, что вы перерубили головы целой армии тайпинских повстанцев, окруженных и сдавшихся вам под ваше честное слово сохранить им жизнь.
Е засмеялся, скалясь. Смех его похож на злое рыдание со всхлипываниями.
— Я не убил столько. Ничего подобного! Но всего в разное время я приказал казнить… Кажется… Да… Сто двадцать тысяч человек. Да, тайпинов я лишал жизни… Обещать им жизнь и убить — это очень хорошо. Хи-хи-хи ху… хо… Тайпинов было восемьдесят тысяч, но вы не точны, ошибаетесь в подсчете.
Все это надоедало, и опять вокруг раздались возгласы. Похоже, что все эти варвары могут не удержаться, они кинутся и разорвут Е на части.
— Задушить немедля!
— Я вздерну его своей рукой, — выходя, сказал Эллиот. — Сэр Майкл, не совершайте еще одного позорного гуманизма.
Смит сегодня переводил все это, говорил об убийствах, пытках и преследованиях. Как же он может полюбить? А ему казалось, что он любит. Кому он нужен, молодой человек, который каждый день возится с убитыми и отравленными, с раскопанными могилами и с гниющими трупами, и с негодяями вроде Е. Как после этого прийти на свидание с юным созданием и убеждать ее в своих чувствах… Язык не повернулся бы.
Смит молод, и все это — лишь его профессия, долг. Можно ли это объяснить? Поймет ли Энн? Она умна. Или его удел на всю жизнь предопределен? Он недалеко ушел от Е с его множеством покойников и с книгами по некромании.
— Не дергай руки! — прикрикнул коксвайн, подходя к Е с веревкой. Е так затрясло, что казалось, он хочет сорваться. «Я все же тверд, — говорил он себе, — не могу только преодолеть дрожь, как ни уверяю себя в своей правоте, — но бьет, бьет, трясет, до боли в щеках, до тряски в мозгах… неужели у всех было так, кого я приговаривал?» Но думаешь о себе.
Да, подданных королевы он приказывал убивать… Е кормил крыс самим Купером. Сейчас варвары не посмеют повесить Е. От американцев Е узнал, что в парламенте королевы обвинили Боуринга. Парламент за меня заступится и на этот раз… И все были на моей стороне. Я тверд и прав.
Сеймур полагал, что если генералы молодого царя не проведут черту, резко отделяющую Европу от всей этой мерзкой азиатской гнили человечества, и не займут твердых и удобных позиций, то всю грязь опять придется расхлебывать нам и французам. Жить тут, торговать и воевать — и попадать в их руки. Выручать барыши. А нам, военным, гибнуть за выгоды коммерсантов и дельцов, за грязные европейско-китайские и американские махинации. Адмирал спросил, что бы желал губернатор Е для себя.
Е ответил, что не знает, где он будет находиться, и печально оглядел свою обширную комнату.
— Вы здесь не останетесь. На корабль «Флексибл»! Там все приготовлено для вас.
— Куда меня отправляют? — встревожился Е.
— На английский корабль, для плавания в Индию. Там вы будете находиться как пленник.
— Я не поеду! Я не желаю. — Е заговорил быстро и горячо, но переводчики молчали.
Увидев зашевелившегося силача коксвайна с веревкой, Е закричал:
— Впрочем, я согласен!.. Я соизволяю! Я снисхожу к вам! Я принимаю ваше приглашение.
Е вывели из ямыня и при смехе и возгласах сожаления толпившихся жителей повели по улице под надзором провост-маршала и офицеров.
Близ пристани навстречу двигались войска. В средине их ехал на коне англичанин в белой фуражке, в одежде частного лица, без военных знаков. Плохое предзнаменование. Белый цвет траурный.
— В город, под почетным эскортом, едет наш главнокомандующий и посол королевы, сэр Джеймс Элгин, — пояснил Смит.
Этого Е желал бы видеть! Это равный ему чин. Сейчас остановятся оба почетных эскорта и состоится историческая беседа. Е ждал. Но Элгин не остановился и не поглядел на него.
Е заволновался, лицо его стало отекать, полил пот… Он откинулся в негодовании. Посол проехал, не обратив на него внимания. Он не посмотрел. Словно Е не что иное, как сеза дунси — маленькая вещь, мелочь между Западом и Востоком.
С корабля, где Е был помещен, прибыли офицеры с докладами к послу и адмиралу о его самочувствии.
Е недоволен, что помещен у капитана корабля, который имеет только две нашивки. Е просит назначить его на корабль капитана с тремя нашивками.
У Е повар, слуги, кули, всего пятеро китайцев. «Синие жакеты» возмутились: появились вши.
Капитан приказал всех вымыть и выстричь. Матросы раздели спутников Е, окатили всех горячей водой и скребли, выварили их одежду, проутюжили, выветрили вещи, вычистили, старье выбросили. Выдали матросское белье.
— А как вы, капитан, живете с Е в одной каюте? — заехав на корабль, спросил Майкл Сеймур.
— О да… — ответил капитан.
Е находился в одном из отделений его каюты. Тут всегда дежурный офицер. Е находится на положении почетного гостя и поднадзорного пленника.
— Он также вшивый?
— Он не моется, а обтирается. Вши были и на нем. Мы помним ваш приказ не подвергать Е насилию. Но мы вышли из положения…
— Вы находили вшей на себе?
— Да, сэр.
— И как вы себя чувствуете после этого?
— Я исполняю гуманный приказ сэра Джеймса и соблюдаю престиж правительства. Моряк ко всему привычен. После каждого боя «синие жакеты» набирают на себя разных насекомых.
«Они сражаются не там, где надо!» — подумал адмирал.
— Я не боюсь. Моряк привычен. Я кормил вшей крымских, индийских, африканских, а теперь китайских. Но на корабле мы их вывели. Е было предложено вымыться самому. Обещано, что матросы не будут его скрести. Но… мы постарались, и я уверен, что вшей на нем не осталось. Я сообщу послу, что все формальные признаки уважения соблюдались.
Кук и Смит, приехавшие с адмиралом, остались после его отбытия на корабле. Они уговорили Е выпить по рюмке сладкого.
— Вы закончите ли жизнь самоубийством? — спросил Смит.
— Кто? Я? — испугался Е.
— Да, Пей Квей сказал мне, что вы хотите закончить жизнь самоубийством и что он жалеет вас. Вас разжалует богдыхан, и вы будете опозорены. Не подумайте, что мы желаем вашей гибели. Напротив, вот мистер Кук поедет как ваш друг сопровождать вас в Индию. Вас отправят в Калькутту, в пожизненную ссылку.
— А кто мистер Кук?
— Корреспондент газеты «Таймс».
— Такие люди! — с презрением сказал капитану Е после ухода Кука. — И такие люди пишут у вас в газеты для народа, имеют свои мнения, управляют страной и парламентом.
— А как у вас?
— А у нас только одна газета, печатается в Пекине. В ней сообщается только то, что велит государь.
Но кончать жизнь самоубийством Е не намеревался, несмотря на всю приверженность традициям и богдыхану.
Пароход пришел в Гонконг. Там публика ломилась на корабль. Смит и Кук принимали гостей. Любезная услуга за любезность. У Кука на руках прокламации из Пекина. Е лишен всех заслуг, проклят, присужден Сыном Неба к смертной казни.
Е не поморщился. Это очень маленькая вещь, этот корреспондент «Таймс», чтобы выражать ему хотя бы небольшую долю внимания.
Но Кук все более становился ему необходим.
Однажды Е спросил его про Индию, идет ли там война.
Боурингу послано приглашение приехать и посмотреть на старого приятеля.
Сэр Джон приехал с дочерью. Он так любезно и спокойно поговорил в салоне с Е, что озадачил его. Так можно говорить с купцом, с которым имеешь дела, а не со взятым в плен главнокомандующим. Е удивлялся, как такой любезный умный человек мог придраться к нему из-за ничтожной лорчи[78] «Эрроу», на которой собралась шайка китайских преступников. Как такой человек мог отдать глупое приказание и затеять войну в защиту грабителей, как лжец и обманщик, действуя по китайской пословице «если привяжется — будет раздувать». Похоже, что уроки в парламенте пошли ему на пользу, — полагал Е. Он совсем не страшный теперь. Его припугнули.
Во время разговора про конфликт с «Эрроу» и про войну прошлого года не поминали. Сэр Джон не торжествовал и старое позабыл.
Е не был благодарен парламенту, так как это варварское учреждение, хотя оно и приняло китайскую сторону. Но это бесполезно. Е признали. И теперь его боятся. У них достаточно, чтобы при обсуждении упомянули человека, и он может жить. Но Е этого мало. Он не варвар.
Смит, переводивший разговор двух губернаторов, подумал об этом же. Как искусно и осторожно держались годами китайцы, не давая ни единого повода придраться. Боурингу пришлось ухватиться за ссору китайской полиции Кантона с китайскими преступниками, защищавшимися нашим именем. Судно под английским флагом! Может быть, Боуринг или, может быть, сам Смит состряпали все это по принятой системе защиты прав. И как прав в своей ноте Е, когда он пишет: «Такая мелочь, как дело „Эрроу“». Е, видимо, слышал о прениях в парламенте, а через кантонский ямынь сведения шли из Гонконга дальше на Пекин, по каналам, которые, как ученый в лаборатории, исследует сейчас капитан Смит, получивший бумаги, к которым он давно стремился. Как только Смит проводит Е в Индию, он опять вернется в архив кантонского ямыня. Нужные бумаги будут оттуда вывезены. Посол Элгин и адмирал Сеймур так разгромили Кантон, что у китайцев не должно остаться никакой иллюзии о благожелательности парламента к злодею Е.
Боуринг сказал Е, что его переведут на другой, более удобный корабль.
— Куда меня отправят? — еще раз осведомился Е.
— В Индию. — Боуринг добавил, что на корабле будет капитан с тремя нашивками.
— Хорошо, — сказал Е. — Я принимаю приглашение и соглашаюсь.
Е заметил миловидность Энн и ревниво спросил у переводчика:
— А это кто?
— Это дочь губернатора Боуринга.
Энн, знавшая китайский язык, росшая в колонии, поняла. Она попросила разрешения задать Е вопросы. Е желал принять вид важности, какой, по его мнению, и Боурингу сейчас был бы необходим. Но Е потерял самообладание.
Энн задала несколько благочестивых вопросов о религии. Она говорила через переводчика, но Е с удивлением понял, что она знает язык, отвечает ему по-своему, но не дожидаясь перевода.
Энн спросила, придерживается ли господин Е одной религии.
Е ответил, что исповедует две религии, и добавил, что у него также две жены. Он оживился и охотно ответил на все вопросы Энн. Она осторожно спросила, нравится ли ему Гонконг.
Е впервые видел Гонконг, с его цветными этажами особняков над городом, над морем и по горе, и со множеством красивых кораблей и пароходов. Но он всегда на все подобные вопросы отвечал, что нигде нет ничего интересного, кроме как в Китае, и ему не на что смотреть.
— Ведь это тоже Китай, — сказала Энн, догадываясь о его затруднениях.
«Неужели?» — подумал Е. Он был тронут и готов прослезиться. Он китаец, и он горячо любил свою великую Родину.
— Очень благодарна вам, — сказала Энн, прощаясь со Смитом.
— За что же? Вы так прекрасно понимаете без переводчика.
— Но без вас я бы не могла говорить с маршалом. Китайский язык — это далеко не французский, на котором можно смело заговаривать с каждым образованным человеком во всем мире. Женщина должна соблюдать приличия. В китайском языке свои условности.
Энн протянула руку, Смит пожал чуть сильней, чем полагается, и сконфузился. Это ужасный недостаток — его застенчивость. Энн очень, очень нравилась ему. Но в проявлениях добрых намерений он неопытен. Если бы она сама как-то подала повод. Смит боялся обидеть ее. Он боялся потерять ее, надо спешить, но как — он не знает, и он в отчаянье. Ему нравилось изучать людей, читать их мысли, преследовать их, проникать в их тайны, но не с барышнями. Разговор с милой девицей обезоруживает его. Но это не значит, что Смит не умеет любить. Он счастлив сегодня. А гребной катер губернатора уже далек от борта военного судна.
— У вас такие женщины? — спросил Е, когда Смит и Кук снова зашли к нему.
— Да, — ответил Смит.
— Я смотрел в ее глаза и заметил, что она все понимает, что говорят. Но она напрасно верит вашим мужчинам.
— Она понравилась вам? — спросил Кук.
— Да! — сгибая бычью шею, ответил Е.
— Что же вы раньше смотрели! — на чистом китайском языке сказал Кук.
С каждым днем Е становился с ним доверчивей.
Е перевели на другое судно. Там был капитан с тремя нашивками. Как видел Кук, более ни о чем его знаменитый спутник пока не беспокоился.
Е только смущали большие железные клетки, стоявшие на палубе. Кук, шедший с Ев Индию и намеревавшийся писать о нем книгу, объяснил, что это клетки для зверей, которых возьмут в Индии для зоологического парка, заложенного Боурингом в Гонконге в этом году.
Но когда мимо военного корабля шли китайские лодки, то с них спутникам Е, проводившим много времени в качестве зевак на палубе, кричали, что эти клетки для них, что в самую большую клетку посадят Е и, когда выйдут далеко в море, где нет дна, столкнут клетку с губернатором. Гонконгские китайцы совершенно невежливы. Е иногда, сидя в новой каюте, слышал эти разговоры.
Рано утром, пока никто не видит, Е любил постоять у открытого иллюминатора и посмотреть, как пробуждается город, какая разноцветная богатая жизнь вокруг. Е ни за что не признался бы, что это приятно. Ведь приятно для него только то, что приказано свыше считать приятным. Только в Китае что-то еще заслуживает внимания, все остальное повсюду отвратительно. Варварская грязь! Неправильная ложная жизнь!
Е помнил фразу, сказанную дочерью губернатора, что все это тоже Китай. Но, если бы это попало в руки Е, он все бы тут загубил, всем бы перерубил головы и все велел бы переломать. А жаль. Значит, Китаю все это еще не отдадут долго, до тех пор, пока китайцы сами не перестанут быть варварами. И не научатся притворяться, как отец и сын Вунги, что они стали европейцами. Впрочем, когда бы Гонконг ни отдали, все равно в Китае сохранятся последователи Е, которые пообещают не рубить в Гонконге головы, но потихоньку возьмутся и начнут наводить единство и отклонений не позволят. Ради этого удовольствия можно пообещать в договорах, что ради великих идей и справедливости все будет соблюдаться и ради всех прочих слов, употребляемых в парламенте и в конгрессе.
У Кука свои заботы. Надо посылать очередную корреспонденцию в «Таймс». Иногда сделать это трудней, чем написать книгу. Труженик пера такой же творец, как автор вымышленных произведений художественной литературы, в которых можно писать все, что вздумается. Но при описании подлинных событий к тому, что было на самом деле, надо добавить еще что-то особенное, что на самом деле не всегда случается. Одним тем, что происходило, не обойдется. Это тем более можно сделать смелей, что репутация «Таймс», газеты, которая печатает только правдивые материалы, — вне сомнений. И это все знают, и все в это верят. Закон мировой прессы — писать надо правдоподобно, то есть подобно той правде, в которую верит подписчик. Надо отдать должное вкусам читателей и разжигать их дальше. Все лучшие писатели пишут так во всем мире, и постыдного тут ничего нет. Каждый угождает своим единомышленникам и укрепляет их убеждения. Если врет, то виновата эпоха, общее направление, современность противоречивых идей. Значит, эпоха еще не доросла до правды. Так за чем дело стало? Врать приходится и таланту, и дураку, но те, кто без таланта, врут без меры, этим они живут и смеются над теми, кто… Ясно!
Для «Таймс» нужна сенсация. Первая корреспонденция о захвате Е на лестнице успела пойти из Кантона в Гонконг к отходу пакетбота. Теперь — все остальное. Придется написать, как жестокий злодей Е валялся и плакал в ногах у лорда Элгина, просил пощадить и рыдал. Офицеры смеялись. Какой важный недоступный вельможа, палач и злодей, как с него сбили спесь. Кук, для проверки, рассказал об этом в Гонконге, и все поверили. Получилось, что пустил слух. Сведения, как Е валялся в ногах посла, пошли по Гонконгу и приводили всех в восторг. Кто-то передал солдатам и матросам, и все смеялись.
Про остроумные ответы молодых солдат и матросов, добывавших себе пропитание для приготовления изысканных блюд на кострах, пылавших на стенах Кантона и сложенных из переломанной китайской мебели, также будет напечатано в «Таймс», а что означает «никаких грабежей», читатель сам поймет… И как к ним сами приходили свиньи, и как, спасая город от загрязнения, съели священных карпов; это уже не война, а спорт. Это прекрасно. Вот это и есть гласность, чистая правда про самих себя, но так, что прямого обвинения нет — значит, нет и проступков наших «синих жакетов», эти пустячные забавы. Свидетельство, что нами ничто и никогда не утаивается. Мы же не пишем, что всюду выступаем только как освободители и братья и при этом даже не знаем, что такое слово «грабеж».
Владычица морей не боится правды. Властелины — ее сыны, повергают в трепет самых величайших владык мира. Даже Е валялся в ногах… Читатель передаст газету из рук в руки: «Читайте. Очевидец Кук из Кантона… Пишет…» В кафе, в пабах, в лавочках и салонах. Зашевелится вся демократия.
— Итак, маршал, вы поплывете на пароходе через океан. Мы покажем вам весь мир, — говорил Кук, отправив письма в Лондон и отдыхая за беседой с Е.
— Меня это не интересует. За пределами Китая нет ничего заслуживающего внимания. Все самое лучшее только у нас.
— А когда мы захотели видеть все это лучшее, что там у вас. А вы нас не пускаете.
Врет Е, что нет ничего интересного. Матрос сказал, что утром Е долго смотрел в портик на город, пока его не заметили. Тогда спрятался. И весь день делал вид, что его ничем не удивишь, что тут все отвратительно, посмотреть не на что.
«Как он ест?» — запрашивали с берега перед отплытием… «Вкусно ли готовят его повара?» «Есть ли свежая свинина и курица?..»
— Это правда, что клетка не для меня? — спросил Е у Кука, когда пароход пошел в открытое море.
— Ах, черт возьми! — воскликнул Е, когда сопки острова и берега слились и потонули в океане. — Я забыл сказать Боурингу…
— О чем?
— Вот что получилось? Да, я забыл ему сказать: «Я же предупреждал вас, что вы бессильны на суше. Ах, зачем вы меня не послушали. Это не по-соседски». Теперь напрасно меня обвинять в том, в чем вина не наша. Парламент может ему строго указать.
И призадумался великий, Скрестивши руки на груди…
Элгин стоял на кантонской стене с проломами и развалинами и, как Наполеон на Кремле, невольно скрестив руки, печально глядел на поток людей, валивших через ворота в северной башне, прочь из города. Кантон еще многолюден, но если уход населения не задержать, то город опустеет, начнутся пожары, все превратится в пепел или развалится. Скандал разразится на весь мир. Удар, который наносят победителям беззащитные женщины с детьми, не желающие терпеть муки и голод, оставаться в городе, где царит произвол, Элгин, мор и чума, будет куда опаснее всех происков Е. Приказ адмирала, отданный перед штурмом и призывающий к гуманности с мирными жителями, упоминал о той части китайского населения, которая ждет избавления от ярма мандаринов.
Нам казалось, что в самом деле в китайском народе у нас найдутся союзники и поддержка. Мы старались вызвать ее. Молодой Вунг до сих пор сочиняет прокламации. Но вот когда началось испытание, оказывается, что с нами очень немногие, а миллион не хочет ломать обычаев своей жизни. Да им просто нечего есть, они голодны, у них нет никакой политической программы, но они невольно показывают, какая нелепица получилась из нашей собственной программы, которую мы подкрепили всем могуществом современного флота и оружия. Если голод и болезни выкосят население еще недавно цветущего города, то и нам несдобровать. Наша администрация малочисленна и бессильна. Смит, Маркес, Вейд бьются как рыбы об лед; однако их не слушают и не обращают внимания на их призывы.
Наши приказы по армии и флоту! «Синие жакеты» так грабят, что их пришлось на другой день после боя вернуть на эскадру. Ливень тушил пожары, вспыхнувшие во время бомбардировки. Теперь наши патрули бегают с пожара на пожар, а машины для качки воды таскают на руках военные кули. Но поспеть всюду невозможно. У китайцев был свой порядок. Теперь, когда во взятом нами городе китайского порядка нет, мы оказываемся в ужасном положении.
А толпы текут из города в поля. Помнится, такой же черный людской поток из Вестминстерского собора, растекающийся по улицам и казавшийся неиссякаемым. Кантон выбрасывает из себя массы народа, и он все еще многолюден.
Какой ужас! Британцы прославили себя на весь мир умением торговать. А тут уходят покупатели манчестерских и ливерпульских товаров. Кантонский рынок, это золотое дно для Китая и для Англии, погибает у меня на глазах. Коммерция и с ней политика будут подорваны. Положение завоевателя бедственное. Если так все идет, то даже отвратительный опиум, этот яд для слабодушных, никто не будет покупать, оскудеет основа британского процветания в Гонконге. Ошибаются те, кто видит в нас лишь кровавых завоевателей, какими бывали орды фанатиков на континенте Азии и Европы. В завоеванных народах мы прежде всего видим покупателей и сразу же начинаем продавать им наши товары. Какую массу изделий распространяем мы по всем странам мира. Это не столько завоевания, сколько приобщение целых народов к современной мировой торговле. Поэтому мы обязаны действовать по возможности гуманно. Пробуждать в народах новые потребности — наша цель, а не фанатическое истребление масс, целых народов или целых категорий населения, как делают тайпины. «Кровавые завоевания фанатиков, — говорил в Индии генерал-губернатор Джон Каннинг, — придут после нашего владычества, после нас, именем великих идей, которые создаются нашими же оборванными интеллектуалами на лондонских улицах».
Что же делать?
Когда мы разовьем в завоеванных народах интересы и приучим их к нашим товарам, они захотят знаний, и мы охотно отзовемся. Желая воспитать новые цивилизованные народы, мы отдадим им хотя бы часть нашего образования, подкрепляя этот процесс развитием торговли. Но идеи породят сознание зависимости, протест против колонизаторов и стремление к обособлению. Идеи нигилизма найдут почву и в колониях.
Но что же делать в Кантоне? Как быть, как избежать нам полного разгрома после блестящей победы?
Элгин ежедневно съезжал со своего парохода на берег и часами занимался в ямыне, как мэр китайского города. Теперь он также как губернатор двух Гуаней. Но на ночь он отправляется в свою надежную плавучую резиденцию.
Сопротивления войскам, стоящим в городе, нет. Торговля замирает. Если город опустеет, то коммерсанты потеряют миллионные доходы. Товары не имеют сбыта. Китайцы уверяют, что больше никто не курит опиума: некому. Никому не нужен привоз английских товаров и нет доставки китайских. Запасы на складах иссякают.
Китайские торговцы прибегают в ямынь, умоляют, просят прислать солдат. Закрытый магазин взломан, идет грабеж. Теперь уже грабят не «синие жакеты» и не солдаты, а сами китайцы. Команда посылается на разгон преступников. Убийц и злодеев солдаты стреляют на месте. Купцы благодарят, платят за спасение, дают серебро; не все берут и не все отказываются. Но это война внутри Кантона с невидимыми армиями преступников все разрастается и начинает походить на повальное бедствие.
Элгин поначалу, как мэр или полномочный мандарин из Пекина, осматривал храмы, школы, общественные места и торговые ряды, намеревался посетить тюрьмы. Но быстро все пустеет. В городе повальные болезни, люди умирают на улицах, бродят тысячи голодных детей, они доверчиво бросаются к каждому европейцу, умоляют дать им еды.
Даже к матросам, ворвавшимся в Кантон с боем и насилиями, и взрослые, и дети осмеливаются подходить. Вокруг красного мундира собирается толпа. А наш солдат при этом бывает что срывает шляпу с уличного торговца барахлом, берет его за косу и обучает вежливости, объясняя, что надо снимать шляпу и кланяться при виде европейца.
— Снимай шляпу! — подкрепляет он свой урок тумаком под ребро.
«Вот как мы развиваем интересы в наших покоренных народах», — подумал Элгин, наблюдавший сегодня такую сцену. Он не выдержал:
— Вы! Джек! У них нет обычаев снимать шляпу. Кто же из вас дикарь?
С каждым днем Элгин все более убеждался, что ему тут невозможно со всем справиться. Он получил образование европейского экономиста и теперь убеждался, как глупа эта наука в сопоставлении с экономической практикой. В этом городе, до вступления в него войск союзников, существовал закон и соблюдался порядок. Теперь Элгин, со своим войском, флотом, с военной полицией, с запасами и снаряжением, почувствовал себя бессильным пловцом среди бескрайнего моря. Накормить всех невозможно. Каждый завоеватель должен помнить, завоевывая народы, что их надо накормить, иначе они вымрут и некого будет учить производить богатство и некого эксплуатировать, согласно законам политической экономии; исчезнет смысл войны ради интересов цивилизации. А в отношении Китая эта истина особенно верна. Можно посоветовать никому с ним не связываться. Конечно, можно идти дальше, за Кантон, брать город за городом, и этим ставить себя в свою империю во все более зависимое от Китая положение. В Кантоне забушевал тайфун китайского протеста, и Элгин, с грустью глядя в глаза «синих жакетов» и солдат, всем, кому он отдал приказ стрелять по этому городу и брать его боем, хотел бы разрешить то, что разрешить никогда и никому не удавалось. Цель достигнута. Е взят в плен. Стены Кантона взорваны. Превосходство англичан на суше доказано. Посланы новые требования в Пекин допустить западных послов в столицу, открыть реки Китая для плавания европейских судов. Настояния открыть страну для торговли и для въезда иностранцев подтверждены. Все, что мы желали, исполнено. Но затруднения только еще начинаются. Неужели наша армия и флот будут разгромлены еще ужасней, чем мы разгромили Кантон?
В ямыне происходили встречи и беседы с французским послом бароном Гро, с адмиралами и генералом.
Офицер с переводчиком и конвоем послан был за бывшим гражданским губернатором Кантона, а другой за маньчжурским генералом. Не оставалось ничего другого, как обратиться за помощью к китайцам и вернуть им всю власть в городе. Мы сильны, но не надо оказываться в смешном положении. Не зная обычаев, порядков, хода здешней заведенной жизни, мы сделали все, что в наших силах, даже вывезли все из сокровищницы, но дальше дело не пойдет.
К подъезду ямыня опрятные богатыри-носильщики поднесли красивые паланкины. Прибыл сам Хоква со свитой из китайских джентльменов, магнатов кантонской торговли. Они в безопасности жили в своих богатых домах под надежной охраной. Элгин вышел встретить и почтительно пригласил гостей в кабинет своего ямыня, в котором заменена мебель и поставлены очень удобные американские кожаные кресла и диваны с кожаными подушками, как у Рида.
Цветущий Хоква, свежий и благожелательный, ласково улыбаясь, почтительно осведомился о здоровье и благополучии ее величества королевы, о здоровье посла и его близких. Эта учтивость не была притворна.
Подали чай. Барон Гро отсутствовал. Высшие офицеры армии и флота были в сборе. Хоква верный слуга и наперсник Е, он всегда писал доклады губернаторам о торговом положении в Гонконге, о намерениях англичан, об их силах, он собирал сведения от своих многочисленных зависимых торговцев, чья коммерция зависела от него, как от главы корпорации. Теперь этот магнат китайского бизнеса дружески и почтительно беседовал с Элгином.
Хоква дубликат и антипод Вунга, он так же рьяно служит китайским властям, как Вунг британцам.
При этом Хоква и Вунг не враги, они соучастники многих, коммерческих предприятий; видимо, надеются друг на друга и сохраняют взаимно высокое уважение.
В конце концов разговор свелся к серьезному предупреждению, которое, как сказал Хоква, он обязан сделать для спасения интернационального храма торговли. Может все пасть и погибнуть, начнется всеобщее нищенство, Кантон гибнет; закрываются его цветущие предприятия, на которых вырабатываются всемирно известные товары, заколачиваются его мастерские по обработке сырья. За Кантоном начнет сохнуть и увядать вся страна из двух Гуаней. Народ вымрет. Кому продавать! Кто будет курить! Сейчас у всех в голове: как спастись, а не как потягивать трубочку.
— При любых самых тяжелых обстоятельствах я не покину Кантона, — сказал Хоква. Он довольно хорошо произнес эту фразу по-английски, помощь Смита не понадобилась.
Китайские джентльмены в своих дорогих халатах и прекрасных шелковых шапочках, рассевшиеся на американских диванах, подтверждали послу королевы свою готовность не покидать фронта торговли, не дать увянуть славному делу коммерции там, где их трудами она достигла небывалого, невиданного в стране расцвета. Хоква и его коллеги не отступят от данного слова и не уйдут. И в этом они близки и понятны британцам, как родные братья, хотя их нельзя посадить с собой за европейский обеденный стол.
— Жилища на лодках и на плашкоутах не только в цветах. Каждый бедняк что-то получал от общего движения денег и товаров, и каждый что-то заводил по своим силам. Товары дешевели. Каждый бедняк в своем деле процветает. Не произведите, высочайший гость, взрыва, который расколол бы наш с вами общий дом от крыши до фундамента.
Ничего не скажешь, смышлен чинк-чинк, китаёза!
Решение тут могло быть только одно. И ни одна нация в мире, кроме коммерческих британцев, еще не в силах понять рассуждений Хоква, как мы. У нас с ним ум один, полагал Элгин.
Как только Хоква с китайскими джентльменами простились и отбыли из ямыня, Эдуард Вунг сказал Элгину, что надо как можно скорей передавать управление городом в руки самих китайцев.
— Они прокормят и Кантон, и английскую армию.
Из ямыня гражданского губернатора возвратился посланный офицер с известием, что Пей Квей очень испугался, но через некоторое время он прибудет. Перед уходом должен сделать некоторые распоряжения. Его трясет от страха, он, видимо, опасается, что, как Е, его тоже куда-нибудь отправят.
До сих пор ни один из достопочтенных жителей города, ученых и коммерсантов не соглашался стать мэром и взяться за наведение порядка. Все отказывались.
— Мы не такого высшего ранга и не имеем права.
Суть ответов Джеймс мог бы изложить своим языком: «Это не наше дело. Мы — гуманисты и мыслители. Мы осуждаем политику властей. Это наша профессия, какая бы власть ни была, мы возмущаемся. А сами управлять не можем».
— Я не назначен на такую должность и не смею…
— Я не могу, я не достоин.
— Спасибо, спасибо вам, но это невозможно.
Полный и всеобщий отказ. Насильно не заставишь, а город рушится и разграбляется. Свирепствуют болезни, голод, мор, Элгин, чума. Об этом мрачно острил по собственному адресу посол, и у него опять был вид как в воду опущенного, безрадостного, чей пароход с колониальным грузом утонул. Получалось, что не он победил и разгромил китайцев, доведя дело до конца, как требовал Пальмерстон, а что китайцы победили нас и они не хотят нас выручать. Сами расхлебывайте. Все они боятся ответственности.
Эдуард Вунг чего-то недоговаривал.
Маньчжурский генерал живо сообразил, что дело идет к перемене, когда к нему пришли от посла королевы. Но как далеко, этого он не мог предугадать. Во всяком случае, его очень вежливо попросили и к послу не повели связанным или на веревке, как Е, на потеху всему городу. Хотя генерал был маньчжуром, но в нем была китайская важность. Он просил сказать Элгину, что приносит извинения, должен был привести себя в порядок, чтобы достойно явиться к такому высокому лицу. Поэтому заставил посла королевы ждать два часа.
Элгин изложил свой план. Он передает всю власть в Кантоне в руки гражданской и военной администрации Срединной Империи. Опасности для населения очевидны, поэтому срочно, как можно скорее надо восстановить администрацию, привычную для жителей, и возобновить торговлю. Англичане и французы совместно приняли такое решение.
Генерал выслушал, задал несколько вопросов Элгину и сказал, что согласен взять на себя управление Кантоном.
Сэр Джеймс вздохнул свободно. Маньчжур прекрасно понимал все трудности, постигшие завоевателей. Экономику провинции, характер населения города Кантона, его нравы и занятия генерал, как оказалось, знал. Он поделился своими соображениями. Обещал постараться. Полицейское дело ему известно. Он, конечно, меньше знает, чем гражданский губернатор, который был бы также полезен…
Элгин не первый раз замечал, что с маньчжурами дела вести проще, они держатся естественней, чем китайцы. Генерал полагал, что через неделю вся торговля оживет.
Опять послали за гражданским губернатором. Тот отказался прийти, сказал, что находится под почетной охраной и что его просили не выходить. Он обещал и не может изменить своему слову. К тому же нездоров, у него второй день болит голова, и он сегодня не может выходить на воздух.
Генерал тоже находился под домашним арестом, но он не подвергался никаким наказаниям, к нему не вламывались и не выказывали намерения увезти его куда-нибудь.
Элгин не собирался откладывать дело в долгий ящик. Служба превыше всего. Престиж и амбиции не имеют тут никакого значения. Он сам явился к Пей Квею с двумя офицерами и переводчиком.
Гражданский губернатор, видимо, о чем-то догадывался, может быть, ждал, что дело примет подобный оборот.
Элгин изложил все, зная, что китаец сразу не согласится. Так и случилось. Но Элгин сам не хуже любого китайца, и он был уверен, что дело сладится. Он не собирался пугать китайца.
Пей Квей во время разговора поглядывал на переломанные резные двери своего кабинета, как бы намекая, что в его ямыне много следов самого бесцеремонного обращения варваров с хорошими вещами.
— Надо подумать, — сказал он. — Сразу невозможно дать ответ. Мы очень благодарны за заботу о населении Кантона.
Элгин и сам понимал, что, после того как мы изломали у него ворота и двери ямыня и все громили, а потом им же кланяемся, они не могут сразу показать, что готовы перемениться. Это, пожалуй, и не в силах людских. Кроме того, они должны обдумать, что тут возможно сделать и какой будет степень ответственности гражданского губернатора перед пекинским правительством за сотрудничество с европейскими властями. Иное дело генерал. Он военный человек, привык исполнять приказания.
— Конечно. Я понимаю. Вы должны обдумать, — согласился Элгин. — Конечно, очень трудно возобновить деятельность полиции, наладить снабжение населения продуктами, восстановить порядок.
— Нет, нет, это все пустяки, — ответил, улыбаясь, гражданский губернатор. — Это все сразу можно сделать…
Тут он как бы прикусил язык. В чем была загвоздка — Элгин уже предполагал.
Губернатор просил дать ему на обдумывание два дня.
— Как можно! Положение ужасное! — воскликнул Элгин и ужаснулся, уловив в своем тоне умоляющую ноту. Он просил, он боялся ответственности больше, чем эти китайцы. Их, побежденных, он стал упрашивать, доказывал властно и восстанавливал свой вид победителя. Но китайцы понимали, что властность посла напускная и что в душе он в смятении, что он в их власти. Как быстро дети и женщины все переменили. A-а! Ты, значит, не хочешь губить народ, есть же у вас там совесть, на вашем болотистом севере, вы не как монголы, которые так же, как вы, пьют молоко и едят баранину, с которыми мы, впрочем, в свое время тоже управились. Разговаривая с гражданским губернатором, Элгин чувствовал себя лицом к лицу со всеми китайцами. Кстати, Пей Квей был не один, его окружали чиновники, все довольного вида, предвкушавшие, что власть вместе с доходами снова попадет к ним в руки.
Элгин сказал, что ждать нельзя. Что за два дня многие умрут с голода, что десятки тысяч за это время уйдут за ворота.
«Но что же вы шли сюда, когда начинали стрелять по Кантону?» «Разве вы не видели, что китайцы помогали вам снять ваши канонерки с мелей и продавали вам много продуктов? Теперь после вашей победы продуктов нет ни у вас, ни у нас».
— Нет, никак нельзя.
Обмен мнениями продолжался. Представители обеих сторон оказались людьми с довольно крепкими нервами. Проговорили до вечера. Наконец порешили, что китайский губернатор даст ответ рано утром.
— Для окончательных переговоров об этом, я прошу вас, посол, прислать своих представителей в мой ямынь, — сказал гражданский губернатор.
Но если толку не будет, Элгин может и сам прийти утром за ответом. Такие переговоры перед лицом ужасных опасностей нельзя вести через третьи лица. Тут надо все делать самому. Он еще сам упрекал губернаторов, что они напрасно теряют время, а что, как патриоты, они не должны бояться ответственности за коллаборационизм, когда речь идет о жизни сотен тысяч детей и женщин.
Прощались вежливо, но у Элгина был камень на сердце. Его могли провести за нос. Он еще напомнил о голоде.
Ему опять возражали. Гражданский губернатор вытер платком глаза и вдруг сказал, что уже сегодня, сейчас, еще до принятия предложения посла, на которое, может быть, невозможно пойти, он, тем не менее, уже немедленно примет все надлежащие меры.
Тут же кто-то из мандаринов помянул, что администрация все это время пыталась помогать населению, и тюрьмы, например, работают вполне исправно, как всегда.
«Тюрьмы?» — подумал Элгин. Его так запутали во всякие дела, что про тюрьмы он не подумал. А у них там черт знает что творится. Тюрьмы надо будет обследовать. Там могут быть и европейцы. Мы сразу кинулись к сокровищнице, а не к тюрьме.
Пей Квей высказал претензию, что переломаны все двери и еще многое и что теперь трудно будет сохранять документы в ямыне.
Элгин ответил, что оставляет в распоряжении китайского гражданского губернатора тех самых моряков Эллиота, которые тут все ломали. При них так же будут две пушки. А маньчжурский генерал оставался пока без охраны. Это, казалось, не беспокоило маньчжура. Он жил и в ус не дул, а что было у него на душе, неизвестно.
На следующий день порядок в городе начал восстанавливаться. День ото дня открывалось все больше лавок и магазинов. Начался подвоз продуктов на лодках по реке и на двухколесных тележках из провинции. Многие такие арбы запряжены коровами и ослами, как пароконные повозки. Множество разносчиков шли из деревень к городским воротам, неся на плечах шесты, к которым подвязаны были огромные корзины со свежими овощами. Начиналась весна.
— Покупайте свежие овощи! Покупайте свежие овощи! Выгоняйте зимнюю заразу из желудков! — кричали разносчики.
— Сапоги починяем! — нараспев орали бродячие сапожники, подходя к лагерям рыжих варваров или встречая их патрули.
В Кантоне все знали, что англичане за свою войну продрали свои кожаные сапоги.
— Старые вещи покупаем! — пели барахольщики, скупавшие старье как у китайцев, так и у рыжих варваров.
Пей Квей вошел в дела, и его чиновники восстанавливали работу учреждений, а ямынь находился под охраной красных мундиров. Провост-маршал и отец-наставник, так же как генералы, не вмешивались в городские дела. Они вели себя как гарнизон, квартировавший в союзном городе.
— А может быть, вы могли бы оставить город совсем? — предложил Пей Квей при свидании с Элгином. Гражданский губернатор явился в ямынь посла и союзного главнокомандующего с таким видом, как будто он намеревался осмотреть здание для какого-то дела. У Пей Квея был такой вид, словно Элгин, его штаб, переводчики и офицеры были здесь временными квартирантами.
— Что? — удивился Элгин. Он не сразу сообразил, о чем толкует его недавний пленник, находившийся под домашним арестом. Сэр Джеймс вдруг вскочил и закричал: — Об этом и не мечтайте!
— А то мы с вами быстро разделаемся, — добавил адмирал Сеймур, присутствовавший при этом разговоре.
— Вы поняли адмирала? — спросил посол.
— Да, конечно, — Пей Квей смутился. Заметно было, что угроза подействовала. Он знал, что европейцы грозят не впустую, а умеют действовать.
— Город занят нами и будет удерживаться до заключения в Пекине договора, когда император Китая согласится на все наши требования, которые вам хорошо известны.
Элгин решил дать урок гражданскому губернатору. Хозяевами положения остаемся мы, об этом придется напомнить.
С офицерами и командой «синих жакетов» Элгин побывал в кантонской тюрьме. Он провел там два часа, добросовестно заглянув во все углы, подвалы и камеры.
В тот же день Кен Сен и Пей Квей были вызваны в ямынь посла королевы для разноса.
— В городе, который занят нашими войсками, мы не можем позволить вам продолжать в тюрьме пытки и умерщвления людей, которых вы отдаете связанными на съедение крысам! Это не виданное нигде в мире преступление. У нас за это вешают!
— А зачем вы лезете не в свои дела? — вдруг с яростью возразил Пей Квей. — И какое вам дело до этого?.. Вы не должны касаться внутренней жизни государства. Это обычай нашего народа, так мы поступали всегда… Что же, по-вашему, я могу сделать?
— Какая глупость! Где бы еще ни существовали такие обычаи, но я запрещаю вам совершать что-то подобное. У нас этого не будет.
— А что же делать? Ведь это дезертиры! Вы понимаете меня? Ведь вы сами строги с дезертирами. Я слышал, что достопочтенный адмирал убивал дезертира палками и когда от него остался кусок мяса, то все это возили с корабля на корабль и продолжали колотить. Дезертирство — это самое тяжелое преступление, и оно заслуживает самого тяжелого наказания! Мы также наказываем неискоренимых преступников. Да и какое вам до всего этого дело!
— Я приказал освободить тех, кто еще жив, и запрещаю вам впредь губить так людей, пока мы здесь. Крыс мы вытравили ядом, которым уничтожаем их на судах. Этот яд сильнее того, которым вы начиняли булки для нас. Отравленный хлеб был отправлен нами в Европу и там исследован! Тюремщики сразу признались нам, что за время их службы к ним доставлялись и европейцы, которых они, по приказанию Е, живыми отдавали тем же крысам… И не рассказывайте мне про дезертиров. Кто такие дезертиры? Кого вы имеете в виду? Мы видели отрубленные головы, выставленные вами уже после того, как все сражения закончились и никаких дезертиров быть не могло. Ни один разумный человек не может терпеть вашего произвола. Население Кантона ждало нас как избавителей. Мы принесли вам свободу. Вы поняли меня?
Китаец все выслушал, но обещаний никаких не давал. Пришлось все повторять сначала. Что крыс уже нет, люди на свободе, умирающим подана помощь.
— Но многие были так истерзаны, что умерли у меня на глазах. А если вам жаль крыс, то надо было быстрей соглашаться на наше предложение. Я соберу большую армию и увеличу флот, я пойду на север, взорву стены Пекина, и я схвачу вашего богдыхана и поведу его на веревке, если наши требования ему не подойдут. Крысиные тюрьмы я закрою во всем Китае и помогу вам избежать обсуждения о подобных реформах в вашем правительстве.
Пей Квея, кажется, все это нимало не трогало…
— Элгин во время этих событий как взбесился, — рассказывал Чихачев адмиралу Путятину, вернувшись из Кантона в Макао, где он находился наблюдателем на эскадре, по приглашению адмирала Сеймура. — Ему как вожжа под хвост попала.
«Как можно так выражаться, говоря о благородном человеке как о сивом мерине», — осудил в душе своего собеседника Путятин.
— Союзники вели бой умело, довольно точно придерживаясь диспозиции. Расчет был правильный. Они в боях выглядели хорошими хозяевами положения, как и в торговле. Но потери их велики. Погибла сотня солдат и офицеров, не считая французов и кули.
— Вы познакомились с Пимом?
— Да. Мы рассказывали друг другу о северных исследованиях.
Поначалу Пим был несколько насторожен с Чихачевым. Потом, после окончания сражений, он в хорошем настроении признался, что содрогается от мысли при разговорах с русскими офицерами, что ему опять начнут колоть глаза «Авророй», как всегда и всюду при встречах. «С русскими невозможно говорить, чтобы они не перевели все на „Аврору“». Ничего подобного у Николая и в уме не было. Сообразив, о чем речь, он расхохотался, что с ним редко случалось. Николай Матвеевич Чихачев с ранних лет угрюм, как дядюшка-резонер из хорошей пьесы. Довольно потешно, что бесстрашные моряки боятся нашего хвастовства своей победой.
— Четыре года прошло, Евфимий Васильевич, а мы все хвалимся победой, словно жить нам больше нечем. Они все эти разговоры терпеливо сносят на банкетах и при встречах, лишь удивляясь в душе, сколько же еще можно все про одно и то же. Про хвастовство мичмана Фесуна в Гонконге они мне что-то помянули, еще когда мы ходили на форт Камоэнса.
— Пим рассказывал, как проводил зимы во льдах Арктики, он знает все, что нужно для путешествий тяжелыми зимами в условиях Сибири, расспрашивал про наши открытия и даже сказал, что хотя мы были в далеких от Арктики краях, но не менее трудных, чем за Полярным кругом. На Кантонской реке Пим попал в неприятную историю, так все получилось, что уничтожил артиллерийским огнем китайскую деревню и перебил много народа… Но какие изделия в Кантоне, Евфим Васильевич! Макао нельзя сравнить с Кантоном. Тут клок земли, оранжерея. Под Кантоном, глядя на лодки с товаром, диву даешься, откуда в городе с такой массой лачуг в изобилии такая роскошь. Но когда я попал в город, то там первоклассные магазины и множество лавок завалены первосортными изделиями, которые нарасхват пойдут во всем мире. Англичане с ума сошли… Они давно рвались. Там множество мастеров и художников, изделия их за гроши уходят и дают прибыль купцам и посредникам, как серебряный дождь льется на Кантон из заморских туч. Сэр Джеймс заказал для семьи и близких интересные изделия. Они поняли, что убивают великое торговое движение, ими же начатое. Людская река потекла. Первоклассные мастера и художники превратились в голодных оборванцев.
— Да, да, — соглашался адмирал.
— Наши Хлестаков и городничий — честнейшие люди, Евфимий Васильевич, по сравнению со здешними аферистами и взяточниками. Преступления совершают и англичане, и сами китайцы.
Чихачев на эскадре наслушался всего от раздосадованных офицеров, раздраженных своей администрацией, возненавидевших командование, тузов колонии, китайцев, американцев и насмотревшихся всего досыта в захваченном городе. Сеймур не скрывал своего мнения об Элгине от Чихачева. Адмирал уже брал этот город. Сами китайцы считают его чем-то вроде собственного, хотя и злого кантонского духа, которого лишь надо уметь умилостивить.
— Китайская нянька продолжала и в боях нянчить своего приблудного приемыша, — сказал Евфимий Васильевич, терпеливо выслушав рассказы капитана про кули.
Чихачев полагал, что надо идти на север и отрываться от Элгина и его эскадры, действовать самостоятельно. Он полагал, что и там можно развить торговлю, торгаши ловкие есть, охулки на руку не положат. И доставляют товары кантонских фабрик. К нам все доходит.
«Вы не равняйте здешних китайцев с теми пройдохами, что спаивают гиляков просяной водкой!»— мог бы напомнить свое наставление молодому человеку Евфимий Васильевич.
Погода переменилась, и в Макао в ветер при тучах все не так красиво, как до сих пор. Холодная рябь моря и серость его вод, вечная зелень потускнела, некоторые деревья даже обнажились, как на севере.
Элгин пришел во дворец Путятина под вечер. В открытое окно слышались звуки музыки. Играл довольно хороший квартет: рояль, скрипка, виолончель и контрабас. Элгин вошел в зал и с удивлением увидел, что Евфимий Васильевич играет на скрипке, за роялем сидит православный архимандрит, служивший переводчиком китайского языка у графа, и закинул голову, как бы в упоении, как настоящий пианист. Этот архимандрит, как уже стало известно, был когда-то русским гвардейским офицером и великолепно говорит по-французски, что никак не идет его бороде и длинным волосам. С контрабасом сидит португалец, вице-губернатор Макао, жгучий красавец, танцевавший с Энн на ночном балу среди океана, а на виолончели водит смычком жена вице-губернатора, молоденькая португалка, такая же жгучая, как ее супруг, бывший еще недавно командиром бразильского крейсера.
Музыка восхитительная! Говорят, когда португальцев было больше в Макао, то, по уверениям Путятина, тут по вечерам из окон каждого дома слышались скрипки, виолончели, лилась по улицам всевозможная музыка, как в России в дворянских городах, в Пензе или в Уфе, с той лишь разницей, что португальская колония могла похвастаться еще и великолепными голосами в каждом доме. Все это так. Но Элгина разобрала досада.
Евфимий Васильевич положил скрипку на рояль и радушно встретил гостя. Он и не слыхал, как канонерка вошла в бухту. И никто ему не доложил на этот раз. Сейчас война, все перепуганы, все грабят, все что-то продают и привозят, то и дело входят в Макао военные и торговые корабли, джонки пиратов занялись торговлей и завалены награбленными в Кантоне товарами, даже католические попы и монашки, по слухам, занялись спекуляцией, отбивая хлеб у американцев и китайцев.
Оставшись после ужина с Путятиным, Элгин сказал, что ему не хочется рассказывать про все, что происходило в Кантоне, так отвратительны воспоминания.
— Вы и так все знаете от своих наблюдателей и от свидетелей событий.
Перед началом штурма Кантона Элгин присылал Путятину в Макао копии всех бумаг и дипломатических нот, которыми он обменивался с Е.
Его мучил вопрос, искренен ли Путятин. Что-то подобное и прежде являлось в голову Джеймса. Но сейчас он с ужасом осознавал свое безвыходное положение, в которое, как вполне можно предположить, его вверг не кто иной, как Евфимий Путятин. Элгин по локоть обагрил руки в крови, а граф Евфимий Васильевич играет на скрипке, как итальянец или как еврей, который развлекает народы артистической музыкой.
До сих пор за делами и тяжкими заботами подобные догадки еще не смогли укорениться и подточить устойчивой веры Элгина в знаменитого Путятина. Неужели это он, кто вверг меня в такой позор, мы запятнаны, а он чист как стеклышко, думал Элгин, глядя на спокойное и светлое лицо адмирала Путятина, выражавшее добродушье, которое может оказаться напускным и выражать лишь невероятную хитрость.
Даже сейчас, после поражения, которое нанесено китайцам, и после катастрофы, последовавшей за этим, в положении, когда человек всегда склонен свалить причину своих грехов на кого-нибудь другого, Джеймс старался отогнать эти подозрения, как слишком недостойные его, того, кто сам знал, что делает.
Но неужели… Но неужели Путятин так хитер и такую смастерил ловушку? Он не послал губернатору Е письма в Кантон, когда я и Гро предъявляли ультиматумы. Он — представитель страны, имеющей древние связи с Китаем, соседа Китая, с протяженностью границ в тысячи миль, он пальцем не пошевельнул, чтобы остеречь китайцев и не ввергать нас в бойню. Когда им нужны займы от наших банков или новейшие устройства, усовершенствования и машины или когда они посылают своих людей изучать наши открытия, мы хороши. А что же получается здесь? Неужели они мечутся между Европой и Азией, не решаясь, к кому пристать. Сами себе ясного отчета не дают, с кем они, и колеблются. Не могут встать на чью-то сторону при всей их независимости и самодержавии.
Не хотелось думать, но очень может быть, что Путятин обманывает, что так он поступал все время, систематически придерживался взятого курса и без отклонений, может быть, совсем не колебался. Подозрения закрадывались все глубже, как болезнь, и обрастали все новыми доказательствами. Воспоминания о былых встречах с Путятиным и о его поступках понимались теперь по-другому.
Элгин не желал быть мнителен. Он и себя, как Кантон, мог взять железной рукой. Время и дело все выяснят. А пока он решил идти, как шел, и прямо признаться Путятину о том, что он думал.
— Вы уклонились от совместных действий и этим подлили масла в огонь! Вы отсиживались в Макао, а мы пошли с открытым забралом. Наша плата — около ста убитых. Мы взяли Кантон, пленили Е, взорвали стены города, масса смертей, а вы все это знаете. Но уже после того как мы вошли в город, за несколько дней мы сняли с шестов около четырехсот отрубленных голов. Каждую ночь где-то происходили казни внутри города. Кого казнил Е и за что? Как мог он установить виновность такого большого количества людей?
— Для острастки. И без разбора лиц, — отозвался Путятин. — Тайпины казнят людей категориями. Крестьян — целыми деревнями. Взятые в плен войска поначалу казнились отрядами. Экипажи джонок — командами. У Е своя система. Кого-то надо казнить, чтобы народ знал, что им управляют. Других благодеяний не придумали. Далеко не идут. Хватают первого же попавшегося под руку, вдруг выдернут из толпы человека и объявят: это шпион врага! вооружайтесь! запирайте городские ворота! чувствуйте себя в осаде! враг среди нас! он всюду! Хвать одного, хвать другого, третьего. И чем хуже дело, тем больше хватают. Это совсем не значит, что нашлись виновные в сдаче города и за это четыремстам плохо сражавшимся солдатам и дезертирам сняты головы. Эту систему можно применить и в Европе, в странах без огласки.
Путятин не стал развивать эту мысль, а то Элгин примет подобный разговор как комплимент парламентскому устройству и газетам. А зачем бы им обольщаться гуманизмом и правами человека после Кантона? Он и сам это понимает, повесил нос.
— Вот я и не хотел мешаться с вами в грязное дело! — добавил Путятин так откровенно, что Элгин содрогнулся.
— Е просто больной человек, — взяв себя в руки, спокойно сказал он.
Элгин готов был локти себе кусать. Полгода все обдумывали и высчитывали, тратили деньги и готовились взыскать их с Китая в виде контрибуции… А вот после блестящей победы…
Элгин полагал, что в будущем нельзя действовать в одиночку. Надо собрать союзников. Французы — прекрасные солдаты, с блеском и быстротой, первыми бесстрашно кинулись на форты Кантона, жертвуя собой. В Кантоне они разыграли первую карту и задали темп боя. Франция платит кровью долги за помощь императору Наполеону при восшествии на престол и за поддержку в Крымской войне. Но что означает темперамент горстки галльских потомков по сравнению с устойчивым могуществом России, подступившей со всех сторон к Китаю, имеющей под видом духовной миссии свое посольство в Пекине, куда никто из европейцев не смеет носа показать. Пекинское посольство давно досаждает Пальмерстону; старая заноза нашего магистра дипломатических интриг. Что означают восемьсот французов в Китае? На чьей стороне Путятин? Элгин и Путятин или Путятин и Китай?
Американец Рид пытался рыбачить в замутненной воде. Он слал почтительные послания губернатору Е, после того как мы объявили, что начинаем войну. Е сам показал Риду, что ставит его на одну доску с нами. После взятия Кантона американцы в разных портах пытались действовать и всюду получили щелчки по носу.
Ах, этот квартет из четырех послов! Сущая басня. Тяжкий груз ложился на плечи Элгина. Только он может стать дирижером. Если он не потянет всех за собой, то никто другой не вытянет и не увлечет.
Путятин говорит, что не хотел лезть в такое дело. А ведь Элгин добился его согласия перед штурмом Кантона, русский посол сказал, что поддерживает наши ультиматумы, но не может присоединиться.
«Господи боже мой! Как втолковать китайцам, что их ждет! — думал Путятин. — Какие волкодавы собрались к ним на промысел. Как их вразумишь?»
Он понимал и Элгина, и китайцев. Обмен мнениями всегда полезен. Путятин опять поставлен в известность о намерениях Элгина. Круто поворачивает посол королевы.
— Вы идете в Печили?
«Что? Откуда он знает?» — встрепенулся Путятин.
— Мы воевали лишь с югом Китая, а китайцы не воевали и не сдавались. Их можно захватывать в неограниченных количествах. Башни взорваны. Поймите! Претензии Сына Неба на господство над миром!
Элгину пришлось признаваться, что он собирает новые силы, чтобы весной идти на север в Печили.
— С чего и вы начинали. Но на этот раз я вернусь туда с тем, чтобы высадить десанты на берегах залива и пробиться к столице Китая. Кантон слишком самостоятелен, богат и независим. В Китае все изображается так, словно мы воевали лишь с Кантоном и победа наша имеет оттенок провинциального предприятия на окраинах империи…
Элгин не на шутку возмутился. Путятин молчал.
— В Кантонском архиве взяты все подлинники договоров, заключенных Китаем с Англией, — горячо воскликнул сэр Джеймс. — Их даже не отправляли в Пекин, как ненужные там. Мы требуем, добиваемся, заключаем договора, клянемся, выслушиваем обещания и клятвы, верим, а что оказывается? Только на севере можно принудить императора Китая поставить свою подпись под договором. Смит показывал мне автографы гонконгских и макаоских американцев, найденных им в архиве ямыня Е. Сейчас нужно единение. Даже с теми, кому не придется больше хлопотать о покупке острова на Кантонской реке.
Элгин сослался на перемену политики западных держав в отношении России. Никому в Европе не нужны новые конфликты, когда бушует буря в Италии, а намерения Франции не ясны даже в отношении Англии.
Путятин в свою очередь мог бы сказать, мол, ведь я предупреждал вас…
Элгин сказал, что дальнейшая уклончивость Путятина будет предательством общеевропейскому делу и принесет лишь гибель Китаю, сохраняя в этой стране застой и гниение… в то время как бушует восстание кровожадных мятежников китайского цыгана Хуна, объявившего себя христианским богом.
Здорово ударил он Путятина по голове. Элгин винил его в напрасном кровопролитии.
— Вести переговоры на севере без военной силы бессмысленно. Там поверят только в большой кулак.
Послы сидели в очень высокой полукруглой комнате с розовыми мраморными стенами и с полукруглыми узкими окнами. Красные занавесы раздвинуты, и при солнце слышны струи фонтана и шелест листьев на деревьях внутреннего дворика. В это утро Путятину, казалось, уже некуда было отступать. Послы европейских держав и Америки, вся пресса мира во главе с «Таймс» и «Матен», парламенты и дворы обрушат свое негодование на знаменитого адмирала, чья репутация до сих пор была чиста, если он не присоединится к союзникам и не поможет этим избежать нового кровопролития. Он должен явиться на север и говорить с Пекином так, чтобы за его спиной почувствовалось все могущество России, стоящей на всех границах Китая, на великих горных хребтах, на гигантских реках и на морях.
— Ну, Николай Матвеевич, пойдем в Шанхай, оттуда в Печили, к Амуру поближе, — сказал Путятин в тот же день своему капитану. — Как они походят, все эти реки, я сидел сегодня у карты и думал: Меконг, Янцзы, Хуан Хэ, впадающие в Печили, еще севернее Амур. И вот я думаю, когда и как европейцы полезут во все эти истоки. Элгин сказал мне, что он добьется права плавания по всем рекам Китая, и что на этот счет у него полное согласие с бароном Гро.
Путятин пришел на свой пароход, чтобы осмотреть, как готовятся к плаванию. Николай Матвеевич Чихачев давно приводит все в порядок. Чтобы загрузиться углем, ходили в Гонконг. На борту «Америки» устроили прием для губернатора и высших чиновников колонии. Боуринг приезжал вместе с дочерью, которая поинтересовалась у Чихачева, есть ли в команде офицеры, служившие у Путятина в японской экспедиции. Чихачев ответил, что сам служил, командовал кораблем, исполнял поручения, но мисс Боуринг был нужен кто-то другой, может быть из тех, кто побывал в плену в Гонконге.
Адмирал со всей строгостью осматривал пароход перед следованием в залив Печили. Много было крику, Чихачеву пришлось быть свидетелем слабостей и капризов Евфимия Васильевича. С досады на Элгина, чувствуя, что его путают, а приходится быть джентльменом, он раскричался на своих. Досталось и сопровождавшему его Остен-Сакену, и матросам, и офицерам, и американцам-механикам. Визгливый голос адмирала доносился из посольской каюты, когда он там разбирался с корабельным ревизором. Ступив на палубу своего русского корабля, граф как бы сбросил весь европеизм и почувствовал себя в своем поместье, где нет надобности держаться в рамках, можно наконец поговорить без стеснений. Сколько еще можно терпеть!
Не только из-за императорского повеления Путятин не смел действовать с державами в квартете. А это, право, крыловский квартет. Как вы ни садитесь, а в музыканты не годитесь…
Путятин и до повеления государя был тверд в своих убеждениях. У него нервы крепкие, его пушкой не прошибешь. Потому и выбран для тяжкой этой миссии самим государем, для чего сам себя предназначил. Поэтому в сознании своей правоты и крепости так и визжит на собственном корабле.
В Макао прибыл барон Гро. Говорили втроем с Путятиным и Элгином, что дело в тупике и что может предстоять еще более ужасное кровопролитие. Пришлось выслушать опять, что только Путятин может все предотвратить.
Элгин стал горячей, он упрекал и обвинял. Кровь, которой он насмотрелся, обязывала его быть прямей, смелей и грубей. Он сам был в бою и мог быть убит, стоя на палубе под ядрами, а потом под кантонской стеной. Что же после этого быть деликатным.
«Мы — европейцы, а нас уничтожают!» Элгин полагал, что надо проехать через Сибирь на обратном пути и посмотреть, в чем там у них дело, на чем они стоят, почему совершают такие нелепости.
Опять говорили про Россию с ее могуществом, про ее престиж в Азии и что она в силах… Что только на нее можно надеяться, как на каменную стену. Опять про свободное плаванье по всем рекам Китая, о праве торговать и держать послов.
— Право плавания по рекам? — не удержался Путятин.
— В Китае нет совершенного водного транспорта, нет современных пароходов, все торговые перевозки идут очень медленно по рекам и каналам. А когда войдут наши флоты, то начнутся современные перевозки, торговля оживет. Даже пустынные области Китая дадут сырье, лес, начнут заселяться земледельцами. Пока туда еще не проникнут землепашцы.
«Хорошо же», — подумал Путятин.
— На севере начинается весна, — сказал он. — Я иду в залив Печили и буду обо всем толковать. Уверен, что смогу объяснить китайцам, как необходимо пойти им на разумные уступки в их собственных интересах.
Оба посла приободрились. Они пожелали узнать подробности, когда и с чем идет Путятин.
У Элгина опять явились подозрения при памяти про подробности точно таких же былых бесед. Каков же я стал после того, как побывал на войне! Никому не веришь! Все кажется подозрительным. Особенно не веришь тем, кто всю войну сидел за твоей спиной и ждал, когда вода будет достаточно мутной.
Сплин слетел с лица Путятина, когда услышал он, как все флоты пойдут за ним в Шанхай, а оттуда в Печили. Общая волна движения на север увлекает и Рида.
Но Путятин тут все испортил, что-то он там захочет? Или одумался? Понял, что совершил опрометчивость, что в неудобном положении перед нами, что его государь и вся империя предстанут в Европе не в лучшем виде. Пусть задумается. В Европе его выставят к столбу, как предателя общего дела. Кук расславит его. Мы показали в Кантоне, на что способны и что при таких же обстоятельствах можем сделать и на севере. Посмотрим, как в Печили примут Путятина, что ему удастся. А наши корабли понемногу пойдут с грузами, снаряжением и с войсками.
В Гонконге уже шла подготовка. Флот усиливался. Целые эскадры канонерок и больших пароходов прибывали из Шербурга, из Плимута и со Спитхэда. Идет наем транспортных купеческих кораблей и множества джонок большого тоннажа. Придут колониальные войска.
Барон Гро ушел на корабле по своим делам. Французы тоже готовились. Большая часть их флота оставалась под Кантоном. В Макао и Гонконге шел наем кораблей.
В канун отвала парохода «Америка» Элгин обедал во дворце. Путятина и еще раз решил быть честным до конца. Он спросил:
— Зачем вы здесь, Евфимий Васильевич? Какой смысл в том, что вы находились все это время вместе с нами, когда вы можете встречаться с китайцами в любом месте на вашей границе. Ведь вот теперь вы идете в залив Печили. Зачем, зачем вы были здесь?
Путятин впервые за все свои встречи с Элгином и за все эти месяцы так потерял самообладание, что не мог найтись.
Упрямый в своем доверии Элгин с сожалением почувствовал, что его подозрения усуглубляются, но сам он не поддастся, пока не изучит и не проверит Путятина, как он все и всегда изучал. Пока не будет знать все обстоятельства и не найдет объяснений поступкам посла России. Зачем русские здесь, если они не с нами? Зачем они унижают себя и перед Европой и перед Китаем?
Путятин не смог ничего сказать.
Ответ на этот вопрос Элгин услышал лишь через два года, во время других событий, в другую войну, от молодого генерала русской службы Николая Игнатьева.
Элгин никогда не был хвастлив и, как ему казалось, не переоценивал значения собственной персоны. Теперь испытывал он почти постоянное чувство угнетения и озлобленной жестокости, не покидавшей его и в успехе. При этом он всегда помнил своих предков, свой знатный и благородный род, положение Элгинов в веках, их рыцарские подвиги и заслуги перед королями и отчизной, и этот тоскливый список герцогских заслуг и оттенков чванства давил его, как тяжкий камень. Он признавал свое несовершенство, как и низость всего окружающего. После сражения в Кантоне, в котором он выказал редкую смелость и самообладание, он не испытал восторга. Все закончилось, и он пал духом, ему не хотелось больше возвращаться домой, стыдно было бы взглянуть в глаза своим детям. Он не хотел идти в церковь, ему стыдно было молиться, хотя звон епископского собора звал его к себе. Он полагал, что ему надо не в храм и не на парад, а в цепи и в каторгу, в Австралию. Но заковать его не посмеют, заковать себя он не дастся, и его цепи невидимы окружающим, и он благодарил судьбу, научившую его владеть собой, соблюдать все правила и скрывать свои чувства от суетливого и болтающего мира.
Как ни тяжко сносить все эксперименты эпохи на самом себе, но так надо. Ему еще предстоит доводить дело до конца и совершать гораздо более ужасные поступки. Смысл операции, в которой ему пришлось стать хирургом, видимо, есть, и сама операция необходима. Это проблема самой главной части современного периода новой истории. Отложить продолжение операции, бросить разрезанного страдальца — означало обречь его на гибель и совершить еще более ужасное злодеяние. «Убить добротой!» На этот раз в самом деле убить. До унижения себя своей собственной добротой он никогда не опускался. А на высокую и чистую доброту он уже не способен, и дипломатическая служба к ней не обязывает, даже запрещает верить в любые добрые порывы. Ему казалось, что у него больше нет семьи и уже нет детей, а у них больше нет отца.
А в парке, в храме при дворце епископа Джонсона, звонил колокол, Элгину, возвратившемуся из Кантона в свою резиденцию и штаб-квартиру на берегу в Гонконге, не хотелось молиться. Он не шел в церковь. Слишком приятные воспоминания о встрече с Энн, о площадке, посыпанной песком и залитой солнцем, между готическими башнями дворца и собора, окруженными черными готическими стрелами японских кипарисников. Их лучше сохранять не портя, оставить эти воспоминания о прошлом, а не прийти и ужаснуться, что все хорошее уже разрушено и больше никогда торжественная одухотворенность не вернется, в церкви не будет спевки при множестве горящих свечей в солнечный день. Все хорошее уже разрушено, хотя это и продолжалось лишь мгновение. А колокол все звонит и звонит, словно изысканный светский джентльмен церкви, напоминая послу, что за ним не только долг совести, но и долг чести, что его ждет утешение и снисходительное сочувствие или прощение за совершенное кровопролитие.
Сэр Джеймс отправился не в церковь, а во дворец к епископу Джонсону.
— Я потрясен ужасами в Кантоне, — сказал он, сидя на высоком кожаном кресле со стрельчатой готической спинкой.
Джонсон выслушал все и осторожно спросил, не чувствует ли его гость, которого сегодня он считает паломником, явившимся с покаянием, потребности в исповеди.
— Где Энн Боуринг? — вместо ответа спросил Элгин.
— Она в Гонконге. Мисс Энн вернулась из плаванья в Сиам и уже после этого побывала в дельте Жемчужной, в деревне, которую уничтожил артиллерийский огонь вместе с жителями; капитан Пим, наша гордость арктических плаваний, ученый, писатель и путешественник, убил несколько детей, бомбардируя…
— Я бы хотел видеть мисс Энн.
— У меня будет бал, и мисс Энн Боуринг на него приглашена, — ответил епископ с видом искушенного ценителя редкостей. — А вы знаете, что ее отец покидает колонию?
Бал у епископа! После Кантона и резни, которая шла у Джеймса на глазах, и после насилий и ужасов, совершенных самими китайцами… его ничем не удивишь. Здесь все возможно! Но тогда и я буду таким же, как все! Я буду сбрасывать с себя напряжение, я пойду себе наперекор… Отвратительное самочувствие еще долго не оставляло его во время беседы с епископом, затянувшейся допоздна.
На другой день сэр Джеймс получил приглашение к его преосвященству на бал. Так и написано было: бал! Бал, а не раут.
А еще через день посол был среди гостей во дворце епископа. Танцев не было, как на рауте, но музыка играла, храм молчит в темноте. Двери-ворота дворца открыты на освещенную газовыми фонарями и вымощенную камнем площадку вокруг бассейна с пресной водой и обсаженную вдали кокосовыми пальмами, белые набухшие в темноте стволы их как сплошная колоннада.
Энн и Джеймс шли вместе на опушке этого леса белых стволов, как у фронтона дворца с крыльями, уходящими в темноту. Энн заметила, что Элгин переменялся. На его лице нет выражения вдохновенности оратора, самодовольного лицемерия и высокой одухотворенности.
Джеймс еще при встрече во дворце заметил, что Энн невесела. Сейчас, оставшись с ним наедине, она не оживилась, в ее лице не было былого выражения дерзости и самоуверенной иронии, которую она умела ронять с грацией, как очаровательная ведьма.
Он понял, что и она чем-то подавлена. Она оскорблена совершенным им злодейским кровопролитием, и ей не до лукавства. Сам себя он винил беспощадней, чем она. Сейчас, видя, как с трудом она переносит обрушившийся удар, он полагал, что сдерживаться больше нет надобности, и начал рассказывать ей то, чего она не знает, но что ранит и не дает покоя ему и за что он должен бичевать себя без стыда.
Энн стала холодна и, казалось, не слушала его. Энн не вникала в суть его слов, но общий тон раскаяния согревал ее, и она почувствовала, что не может больше держаться, что сейчас произойдет детонация и взрыв. Она уже не могла больше благородно лгать и притворяться. По ее глазам покатились слезы. В ней не было осуждения и ненависти.
— В Макао есть католический монастырь…
Элгин ужаснулся, он испытал прилив жалости. Джеймсу, бессердечному и железному пэру, руке Пальмерстона, душившей Китай, карьеристу и чиновнику, со всей силой, которой он не давал воли, стало жаль Энн.
— Что с вами! — воскликнул он.
— Русские ушли из Макао! — закричала Энн с перекошенным лицом и, бросив его в свои ладони, горько разрыдалась. — Ушли совсем, — продолжала она тоном пьяной простолюдинки из предместьев Лондона.
Какой негодяй Путятин! Мысль Элгина переменила ход и перешла к дипломатическим делам. Через горе Энн он увидел катастрофу, грозившую государству.
— Я лишился своих детей! Они ушли от меня совсем, — в тон ей и с дрожью, боясь, что это опять лицемерие и он становится поэтом своего несчастья перед лицом милой леди, сказал Элгин. — Я не могу писать привычных писем. Мне не с кем больше говорить.
— Я также больше ничего не могу… — всхлипывая, отвечала Энн.
Элгин взял себя в руки. Он попытался утешить Энн и рассказал, как в Кантоне отдал власть обратно в руки китайцев, как ожил город, как на улицах запахло китайскими пирожками, жаренными на бобовом масле. Как запах бобового масла стал для него навеки символом мира… И как ему захотелось этих пирожков. Он не мог написать об этом в Лондон, в родной семье его бы не поняли, решили бы, что это злая антикитайская насмешка или что он не в своем уме.
— Но я подумал, как бы я был рад идти вместе с вами, Энн, по улице в какой-то далекой стране, забыв все мое прошлое. Мы шли бы по улицам с крышами из пальмовых листьев или по китайскому пригороду с навесами на палках у домов бедняков, где-то в Австралийском чайна-таун. Мы брали бы у разносчиков китайские пирожки и ели бы их с вами на ходу, прямо на улице… Чего мне так хотелось всегда, с самой юности, когда мне все было запрещено, я теперь это вспомнил… Я был бы с вами, шел по Австралии свободен и счастлив.
— Китайские пирожки? — Энн засмеялась сквозь слезы и глядела как из воды на него, как на спасителя. — Я согласна! — вдруг воскликнула она и бросила обе свои руки ему на плечи, как старому товарищу, попавшему в такое же безвыходное положение, как она, еще слабо радуясь, что не все погибло и они оба еще живы вполне.
Джеймс остановился в сильном испуге, ему представилось, что он уже рубил мотыгой тяжелую землю, опускаясь все ниже в колодец, а наверху Энн деревянным воротом качала бадью. Джеймс вылез наверх, он хотел пить и увидел убитого матроса. «Ты осмотрел его карманы?» — спросила Энн. Во сне и наяву Джеймс мерещились погибшие… Напишутся исторические труды. Все тайное станет явным. Даже если никто не переведет китайскую молитву о спасении от чумы, Элгина, мора и голода. Но даже если никто не узнает, Джеймс не может скрыться от себя. Как я объясню? Привезу дорогие подарки, которые будут доставлять удовольствие по праздникам и воспитывать в спартанском духе. Но никакими подарками не искупишь. Джеймс стоял на виду во время бомбардировки, и в него стреляли. Он не прятался во время боя. Он жив и невредим. Лучше уход из своего гнезда, чем возвращение с такой победой…
— Будьте со мной, Энн…
— Но как это возможно? — спросила мисс Боуринг с деловым видом. — Я должна подумать об этом. Французы говорят, что в каждой женщине живет проститутка, но я верю, и я согласна.
Поместье в Шотландии он оставит без сожаления. Там прекрасно, у нас свои озера, и жена привозит с базаров из Лидса и Глазго огромные синие яйца морских птиц и разводит их в собственном море. Но там мне все будет напоминать заливы на Кантонской реке. Мои воспоминания о родном отце осквернены, об отце — спасителе мраморов античного мира… Из-за моего отказа от титула…
— Я уйду с вами в Австралию. Я оставлю службу короне. Бракоразводным процессом или бегством. Такие процессы теперь не новость. Я начну работать сам, а потом разбогатею и куплю землю, найду людей… Я знаю, видел, как моют золото. Я злодей и убийца, а вы — ведьма.
— Я ведьма!
— Чем же мы не пара?
— Кого вы убили?
— Своих детей. Детей Британии. Они десятками погибали у меня на глазах и корчились от ядовитых газов, которые на них обрушили жители города, обреченные на разграбление и гибель. Я сам сказал нашим мальчикам — грабьте!
— Вы отдали такой приказ. Мне кажется, хотя я ведьма, что вы сумасшедший. Мне так жаль вас, и я готова вас спасти. Скажите, что же делать?
— Я ссылаю себя на каторгу, в рудники, где тяжкие преступники со всей нашей страны. Идемте вместе на свободную каторгу, к которой я приговариваю себя, приковывая вас цепью к своей руке.
— Придите в себя. Вы тоже не все знаете обо мне. Я знаю, вы так честны, что, если я откроюсь вам в ужасном преступлении, вы не выдадите меня?
Вот когда надо было начинать звать ее на каторгу…
Никогда не думала, что пэр может впасть в такое отчаяние, сознавая недостатки гуманизма…
— Мой отец убил так же много, как вы, но моя тайна ужасней, и она не имеет ничего общего с чьей-то гибелью.
…Энн возвратилась в Гонконг из Сиама. Она ходила на торговом корабле в эту новую страну с семьей англиканского пастора, желая открыть там школу при церкви, которую начали строить. Старший Вунг, бывший пират и кабатчик, отец Эдуарда Вунга, давал средства и для церкви и для школы Энн. Он всегда покровительствовал дочери Боуринга и ее благочестивым начинаниям.
В Сиаме узнала Энн о приходе в Макао русского парохода. Она стала искусно скрывать пробуждавшуюся тревогу. В Кантоне шла война, и, когда она вернулась, отец возил ее смотреть на взятого в плен Е. Потом в Гонконг пришел из Макао пароход посла Путятина, о деятельности которого она была прекрасно осведомлена по рассказам японцев, когда побывала в их стране, исполняя свою клятву, данную… В Японии про Путятина знали и рассказывали больше, чем сами его офицеры, которые попали в нашу колонию по недоразумению во время войны.
Энн познакомилась с Путятиным и была восхищена его аристократизмом и учтивостью. И с его молодыми дипломатами, и с русским архимандритом — бывшим гвардейцем, сопровождавшим адмирала в качестве переводчика китайского. Как бывший офицер гвардии, архимандрит, владевший французским и немецким, беседовал на приеме у губернатора с его дочерью довольно долго. Ей представлен был капитан парохода Николай Чихарев, очень молодой человек, как оказалось; высокий рост, положение и пышные бакенбарды на вид старили его. Остен-Сакен и офицеры — все были на обеде у отца, разговоры тем интересней, чем тщательней желала узнать из них Энн что-то свое, в чем она даже себе не желала бы признаться. Никто ни единым словом не помянул о своих русских товарищах, офицерах, живших тут в колонии и оставивших память у многих. Их как не бывало. Она это понимала по былым объяснениям отца, который когда-то был в молодости первым и самым превосходным переводчиком русских поэтов. Как всегда, уехав к себе в Россию, даже самый прекрасный и свободолюбивый русский, подчиняясь порядкам существующего государственного строя, исчезал навсегда для своих иностранных друзей и забывал данное честное слово.
Путятин прожил в Гонконге два дня. Пароход стоял на рейде. Офицеры и молодые дипломаты играли на площадке в гольф, в шары, танцевали на балу у Джордина и катались на лошадях. Пароход ушел обратно в Макао, и Энн со всем мужеством и энергией молодой женщины, обрекающей себя на благотворительность, возвратилась к занятиям с китайскими детьми, в свою гонконгскую школу. Она не могла бы сказать, что, кроме благотворительности, ей ничего не оставалось. Свою деятельность она любила, была предана ей, остальные интересы законно отступали, она отстраняла и заглушала их без сожаления, с такой энергией, что заглушала себя и отказывала в самых естественных чувствах, если они напоминали… Епископ Высокой Церкви оставался потаенно внимателен к ней.
Русский пароход ушел из Макао совсем, к себе на север. Энн обрекла себя, больше надежды не было, и терпение ее иссякало. Затаив еще глубже тоску, от которой она не могла отказаться, она не смела заглушить в себе лишь самого нежного из чувств женщины… Но для всех она стала крепка как камень. Она успокоилась, казалось бы, замкнутостью…
И вот, когда она стала так крепка, вдруг сегодня она не сдержалась и все вырвалось с ужасной горечью и отчаяньем. Сначала вырвалось у него, и ее чувства детонировали от его бомбы, пороховой погреб взорвался, и все взлетело на воздух.
…А принимая Путятина и его свиту, отец восхищал всех, говоря с ними по-русски, со своим почти незаметным английским акцентом, который лишь слегка улавливала Энн, сама овладевавшая этим языком. Отец отделял окончания длинных русских слов, подымая тон при их произношении и тщательно выговаривая. Энн усвоила этот же акцент. Но когда говорили русские, их язык восхищал. Он изобиловал оттенками и был сильней любого из европейских по выразительности. Как глупо, что сами они тянут в него разные «альтернейшен» — противоположенности, и чем больше она вслушивалась, тем все слабей и слабей оставалась ее надежда.
Она сказала, что в Макао есть женский монастырь, что отец покидает колонию, а она хотела бы принять католическую веру. Элгин не ответил. Совесть человека свободна. Можно сделать это и в Австралии. Ход жизни приучил его к одиночеству, размышлениям и воспоминаниям. Он ходил как одинокий селезень по газону в Сент-Джеймском парке, когда счастливые парочки плавали на прудах. Смысл жизни становился все ужаснее, и казалось — он обречен на одиночество. Впервые за все время знакомства он был перед Энн без притворства, которое его никогда до сих пор не покидало. В эту ночь они впервые стали говорить: он — без лицемерной игры в гуманность, а она — без фальшивой насмешки над его игрой. Он говорил, что хочет быть странником, пилигримом, самим собой.
— Я одинок и никому не в силах признаться, кроме вас. Вы решительно намерены переменить веру?
Слабое оживление проступило на ее милом лице, которое было прекрасным от скорби и от радости в этот вечерний час, в епископском саду, где так часто в эти дни звонили погребальные колокола.
— А вам нельзя уехать в Канаду?
— Нет, там все меня знают. Я был там губернатором. Кто же посмотрит на мое ничтожество иначе, как на прихоть, меня всюду знают и мне некуда деться.
Менять веру Элгин не мог по многим причинам. До разговора с Энн, среди стволов пальм, он готов был наложить на себя руки, если бы этим поступком не наложил пятна на нацию, занятую распространением торговли и цивилизации. Он не желал быть судьей своего народа и его обвинителем и давать повод к новому взрыву нападок на него, которых и так достаточно.
— Если было бы возможно куда-то уехать! Но я не могу уехать от самого себя. Я могу это сделать только с вами. — Пошло было бы добавить «ради вас»!
Как англичанка она готова бороться за его права, отстаивать справедливость, жертвуя собой, и спасать тех, кого обездоливали ее единокровные братья. Она готова спасать и тех, кто обездолил, погубил и обесчестил китаянок.
Джеймс задел в ней живую струну. Он увидел, что не может заглушить в ней боль. При всей ее готовности к подвигу и энтузиазму, была какая-то причина, которая угнетала ее. Она чего-то долго и терпеливо решала, и не могла решить, и ждала, и теперь боялась потерять надежду.
— Но я вам не все сказала, — призналась она снова. — У меня есть тайна.
— Что может быть ужасней моих собственных тайн! — воскликнул Джеймс. — Не рассказывайте мне, так же как вы вправе рассказать… И поступите, как вы найдете нужным. Но я в вашей власти. И как только я доведу до конца начатое мною дело, каким бы ужасным оно ни могло показаться, я уйду…
— У меня есть тайна.
— В любом случае. Если это тревожит вас — сохраните ее. Если эта тайна такова, что ваш уход со мной принесет кому-то несчастье…
— Нет, нет, никому! Совсем не о том.
Он предполагал, что это может быть за тайна. Он помнил записку, которую он нашел у себя в каюте после ночного бала на пароходе.
Как вовремя напомнила она о русском пароходе, стоявшем в Макао. Ведь в то время, когда в Кантоне гибли все, Путятин ожидал весну, безмятежно жил в прекрасном городе, в сокровище мира, которому суждено оставаться вечно гордостью португальцев и китайского португализма. Явилось новое направление мыслям Джеймса. Он и прежде думал, что Энн побудила его понять все наново и действовать. Ради достижения цели он становился жесток. И нежней и человечней ради нее. Желала ли она ему при продолжении кампании действовать не так, как в Кантоне. Русский пароход стоял в Макао. Да, он еще в Кантоне подумал о предстоящей решительной встрече с графом Евфимием Васильевичем. Энн давала ему новые силы для продолжения разговоров с ним, и, может быть, явится новый смысл и не будет нужды снова проклинать себя и ждать, что твое имя упомянут в молитвах об избавлении от несчастий.
Она ни слова не говорила с ним о китайцах, как прежде, какой это могущественный и великий народ.
— Мне с детства казалось, что меня могут сделать каторжником и заставить работать под землей. Теперь я испытаю себя в самый трудный период нашей истории и за это своей волей пойду рубить породу и мыть пески. Я разбогатею своими руками, давая пример, как это делать и как торговать.
Элгин так привык жить воспоминаниями, что повторял и превращал в воспоминания то, что она только что сказала. Так он привык быть одиноким селезнем. «Русские ушли из Макао», и она разрыдалась. «Ушли совсем», а вот она рядом. Это воспоминание по привычке, выработанной от вечного одиночества мыслей. Она в таком же ужасном положении, как и я. «Австралия? Да! Я согласна». Джеймс не верил в такое счастье! Неужели и это лишь воспоминания, и слезы радости и признания. «Но вы не все знаете, у меня есть тайна… Могу ли я открыть ее вам или нет…» Неужели Энн полагает, что любая тайна, какой бы ужасной ни была, в силах переменить мое решение смирить отчаяние и разочарование в святости истинного благоразумия. Его ум долго был в каземате. Но не в безделье. Он придумал схему. Он должен подготовить и нанести два сильнейших удара со всей мощью, какую он в себе воспитал. Один — своему противнику и соперникам… Какое значение во всем этом имеет тайна молодой женщины! Как бы ужасна ни казалась ей самой и, может быть, даже была бы такой на самом деле, — она остается единственной надеждой и спасением. А ее тайна обрекает ее надеяться лишь на него. Второй удар он готовился нанести по своей собственной жизни.
Когда схлынет страсть, а с ней стихнет гнев и порывы к стремлению на свободу, он еще подумает обо всем серьезно и не будет раскаиваться. В том, что произошло, — его спасение. Это как благословение его святейшества. Все должно было произойти в этом парке кокосовых пальм за дворцом и черных стрельчатых кипарисников у церкви. Так и случилось.
Я стар для нее. Она юна, а я посол и главнокомандующий. Но в современном мире нет старых и молодых, есть люди с деньгами и с умением вырабатывать их, а есть люди без средств и умения или с чем-то одним. Я останусь без титула, без поместьев и озер.
Можно тихо гулять под приятную и спокойную музыку в епископском парке, и шаг может волновать и увлекать, как танец. Да и чем это не танец, и никто не осудит и не сделает замечаний, если души страдальцев потянутся на тур среди святынь, требующих смирения. На рауте у человека света и воспитания, такого, как Джонсон, бывают свои парадоксы. Тем более — во время победоносной войны, в колонии. И тут шаг может перейти в танец и можно уйти в стволы кокосовых пальм, как в колоннаду большого зала с лабиринтами.
Элгин шел по площадке около бассейна рядом с Энн и чувствовал, как боль стихает в его душе, как в нем разгорается страсть к наслаждению и свободе. Впервые в жизни чувства велят ему уйти, стать свободным викингом, а не рабом эры и лицемерия, без игры в приличия.
А Энн — без насмешки над его игрой в гуманность.
— Я не боюсь труда, — повторял он как помешанный. — Я буду трудиться и разбогатею, добывая золото. Я умею работать кайлой и лопатой. В Америке на золотых приисках я брал в руки эти инструменты старателей, и ради популярности и демократизма, и ради спорта, но я еще тогда, будучи губернатором Канады, подумал, как в детстве, что неужели когда-нибудь попаду на каторгу за свои преступления, и тогда мне пригодятся мои приемы и умение держать тяжести, руки мои загрубеют и станут рабочими. И я подумал, что неужели только тогда я найду породу с необычайно высоким процентом содержания металла. Да, я готов… Но до этого я должен быть в Пекине и довести дело до конца. Будь то переговоры, война или переворот. Я могу отказаться от всего. Но я не могу отказаться от самого себя и всегда помню и буду помнить, что я — англичанин.
Невельские снимали квартиру на Конюшенной улице, во втором этаже дома богачки вдовы генерала. Квартира с отдельным входом и теплыми сенями. Вечером ждали Мазаровичей, сестру Екатерины Ивановны с мужем. Зазвенел большой колокольчик у дверей, похожий звуком на корабельную рынду. Своим пошла открыть горничная и вернулась слегка сконфуженная.
— Там незнакомый барин в штатском, очень приличный, спрашивает вас, — сказала она, входя в кабинет Геннадия Ивановича. Невельские одеты, как и всегда, во все новое, с удобством, со вкусом и с иголочки, ценя, после долгих лет жизни в «арктических условиях», как говорили про них, возможность быть всегда в опрятном и модном. После полушубков, стеженых курток, гиляцких унтов, ичагов, времен открытий Геннадия Ивановича оставшихся все такими же, как и во времена Ермака.
Невельской остолбенел, увидя перед собой Муравьева. На нем лица нет. Горничная приняла шубу Николая Николаевича.
— Откуда вы?
— У меня неприятности, — сказал Николай Николаевич, но в тоне его не послышалась безнадежность.
Невельской увел его в кабинет.
— Я только сегодня прискакал из Иркутска, гнал по Сибири сломя голову. Был у государя. После Зимнего только успел переодеться, чтобы генеральской красной подкладкой не колоть глаза филерам. И поспешил… Государь повелел мне пойти сразу же к вам и все рассказать.
Лицо Невельского приняло выражение досады и жестокости, которое бывало у него, когда приходилось бить иностранных и своих моряков. Александр, конечно, знал Невельского. Он при жизни царя Николая был председателем комитета министров, в котором решали судьбу Геннадия Ивановича и его непризнаваемых открытий. Знал, как отец разжаловал Невельского в матросы и тут же обласкал, напугал и сразу дал чины, снял с него все обвинения в преступлениях, когда Нессельроде винил и заедал моряка. И вот ныне Александр вспомнил, когда, видно, дело дошло до дела. Честь велика. Значит, дело нешуточное, если вспомнили. Муравьев был награжден при коронации орденом Александра Невского, как очень многие были награждены и пожалованы. Невельскому ничего не дали. До сих пор ни на что подобное он особенного внимания не обращал. Сейчас его задело за живое. Он решился и, оскорбленный, попросил аудиенции у великого князя. Все выложил и сказал, что оскорблен.
При встрече холодно пожали руки друг другу. Константин Николаевич никогда не целовал его, за редкими исключениями, когда удержаться нет сил. Они с Невельским оставались лучшими товарищами. Константин не подчеркивал свое царственное положение и не унижал одарением своей снисходительностью.
— Дорогой Геннадий Иванович, — терпеливо выслушав, как на палубе разнос вахтенного начальника, ответил генерал-адмирал. — Да неужели вы придаете этому значение? Вы всегда выше подобных соображений. Мы даем ордена и жалуем, чем только можем, и режем государственный пирог ничтожным нашим чиновникам, стадам генералов и придворных, покосившимся столпам, карьеристам, нужным людям в дипломатии и в государственном устройстве. А зачем вам? — властно и грубо добавил он.
— Для славы, ваше высочество. Слава нужна ради дела, чтобы иметь возможность его исполнить. Для этого поощрения еще нужны.
— У вас ли еще мало славы! Вы не служите, не занимаете государственной должности, которая при коронации должна быть обязательно поощрена и формально упомянута и оценена, хотя бы на ней сидел дуб. Но на этих должностях нет таких настоящих деятелей, как вы. Скажу вам, что мы возводим в честь всякую сволочь. Кто бы мог представить вас к награждению? Главный морской штаб? Врангель?
— Мне нужна оценка от имени государства и государя, независимо от меня самого.
— Я пытался, как председатель Императорского русского географического общества, представить вас на золотую медаль за ваши открытия. Так начался вой…
— Кто завыл?
— Бароны. И их прихвостни, ученые. Вы знаете, чего мне пришлось наслушаться. «Он не ученый! Он — подозрительный человек. Он неблагонадежный! Ни один академик его не признает и никогда не признает». А в чем дело? Бароны не могут вам простить…
— Чего?
Константин впал в ироничный свирепый тон и большими шагами прошелся враскачку.
— Я продолжаю свое дело… — Невельской мысленно был все время с теми, кто продолжал его открытия на Дальнем Востоке и во всем мире. У него все сведения по русским и иностранным источникам, письма, карты, признания друзей, рассказы и свидания. У него безостановочный ход собственных мыслей. Он неудержимо продолжает то, что задумал еще в плаваньях с великим князем. Это неохотно признается всеми, ведь он не имеет государственного поста, он не вельможа и не чиновник.
— Но я с чиновниками живу, и мне надо дать возможность не унижаться перед ними, не попадать на каждом шагу в неудобное положение. «Это еще кто такой? Мы вас и не знаем, милостивый государь». «Да вы и в торжествах не были отмечены, вы не наш. И видно, ваше дело не очень-то нужно и сам вы… того-с… Чудак, может быть, какой-то. У нас все признаются, кто нужен».
— Вас считают неблагонадежным?
— А что я сделал Врангелю?
— Вы сделали открытие. Поэтому вы стали ему врагом на всю жизнь при всем благородстве нашего достопочтенного Фердинанда Петровича. Ему и всем баронам.
— А за что?
— Я вам сказал, за то, что вы открыли то, что он закрыл. Бароны мстительны, мало того, что они вам этого по гроб жизни не забудут, они пустят про вас и в веках черт знает что. Они объединены и живут по закону: око за око, зуб за зуб. За что же вас награждать, когда вы у всех как бельмо на глазу. Когда вы сделали для России больше, чем все наши генералы-завоеватели! И все этим возмущены и завидуют. У нас из-за крестьян идет сейчас такая кутерьма, какую невозможно было ожидать. Благодарение судьбе, что у нас нет парламента, а то началась бы такая бестолочь, все переругались бы, не сложилась бы ни одна партия[79]. Хорошо, что хоть я могу зареветь, как в трубу на палубе, и расправиться.
— Так, меня едят поедом за неблагонадежность? Я человек подозрительный, с отрицательной фамилией?
— Да как же можно! У баронов есть свой хвост из русских столбовых. Хорошо, что государыня наша по рождению немецкая принцесса. Как и моя жинка, великая княгиня… Жены наши — немки, и в этом их сила, они терпеть не могут наших баронов и всячески стараются показать, что не имеют с ними ничего общего. К ним не подъедешь. А представьте, мы вернулись бы ко временам Алексея Тишайшего и была бы у Александра Второго государыня из русского рода, какое бы подхалимство наши немцы развели вокруг нее, и она по своей русской доброте любезно покровительствовала бы.
Константин в эти дни собирался в Европу к умирающему отцу своей жены, а потом должен поехать в Англию. Он замечал щегольство Невельского и хотел о чем-то спросить своего старого товарища, но не стал. Щегольство Невельского после валенок и вшей! Всякое у него случалось. Всякое приходилось. Константин намеревался в Англии попытаться исправить ошибки брата. Он надеялся на королеву и ее мужа. Он не раз ссылался на высказывания Герцена о том, что из западных держав России надо устанавливать надежную дружбу с Англией. Только с Англией.
Константин совсем рассвирепел, понося вельмож и чиновников. Он еще больше разжигал Невельского. Более близких товарищей, как они, не могло быть. Но они люди разных миров, сама жизнь все более разводила их, они не поддавались, оставаясь товарищами, и встречи их были отрадами друг для друга. Константин говорил с яростной озлобленностью и все расхаживал враскачку, как по палубе, в те поры, когда курили вместе в шторм за гальюном и великий князь просил Геннадия Ивановича позволить ему затянуться из его трубки. Константин не из тех, кто забывал свои привязанности. Из рук этого учителя он получил моря и океаны, паруса и машины…
— Вам сорок пять лет, и вы еще молоды! — сказал он. — Вы всю жизнь, Геннадий Иванович, трудились. И вы еще хотите получать награды, мой дорогой учитель. В развитом цивилизованном обществе существует разделение обязанностей. Одни трудятся. Другие получают чины, награды и заслуги и звезды! И каждый собой доволен. Один любит свои открытия или изобретения и не оставляет их. Достигая чего-то, он радуется… А другой радуется получению всякого рода милостей и выгод. Да это особый вид деятельности. Может быть, самый нужный для государственного устройства. Было еще в средние века, всегда одаряла власть, сохраняя устройство, выбирая удобных лиц. Только в те поры приходилось вождям драться на рыцарских поединках. А теперь и от этой чести освобождены.
Оскорбления Невельскому оскорбляли и Константина. Ему уши прозудили, восхваляя ученость и заслуги Врангеля и понося Невельского. Упрекали, по сути дела, что Константин покровительствует неблагонадежному человеку. Каков учитель, мол, у вашего высочества! Фельдфебель в Вольтерах! На всех орет. Не признает никаких авторитетов. Прямо говорили, что как можно не отстранить подобную личность, ведь он всюду компрометирует себя, кричит, не имеет достаточно достоинства, осмеливается ссылаться, что его высочество, великий князь генерал-адмирал, ему покровительствует…
— Да разве тут одни бароны, тут столько всякой… — и Константин пустил матросской матерной бранью.
Он любого мог зажать в кулак. Какая чушь! Как Невельской мог ссылаться на покровительство великого князя и хвастаться! Когда у него нет времени на это! Он занят с утра до вечера, увлечен, как в мальчишестве, воодушевлен и восторжен. Константин не мог, у него не было силы переменять мнения, заставить всех по-другому судить о своем учителе. Их мнение было государственным мнением, принятым повсюду. Александр Николаевич и сам же Константин были основами государственных мнений общества, и нужно было брать очень глубоко, чтобы попытаться все это переменить…
Муравьев объявил, в чем опасность. Государь сказал ему сегодня, что произошло в Китае. И что замышляется в Лондоне.
Англичане взяли Кантон, взорвали его башни, взяли в плен вице-короля, но ничего этим не добились. Граф Элгин в бешенстве. Он написал Пальмерстону, что видит во всем, что произошло, руку нашего Евфимия Васильевича, что это из-за него напрасно пролита кровь британцев и произошел разгром города. Элгин поклялся отомстить. Это не такой характер, он не уступит. Он намерен взять весь Китай в железные тиски. Увеличивает вдвое флот и количество войск. Он требует от Лондона новых кораблей и солдат. После того как поражение в отдаленном от столицы Китая, хотя и величайшем торговом центре с иностранцами никакого впечатления на китайцев не произвело, он решает перекинуть все действия на север и появиться с новыми подкреплениями под стенами Пекина. Для этого, к весне, он придет в залив Печили, от которого до Пекина, как ты, сносить все с лица земли. Если условия его не будут приняты — идти прямо на Пекин, бить из пушек по городу и по императорским дворцам. Но этого мало. Чтобы отбить Путятину охоту мешать союзникам и совать нос не в свои дела, Элгин затребовал у Лондона позволения отправить весной эскадру кораблей под командованием бывалого в тех местах коммодора и морскую пехоту в Приморье и занять там южные гавани, пробивать дороги через дебри Уссурийского края к верховьям рек и выходить к древним землям маньчжур, хватая за горло этим царствующую династию, грозя оскорбить память ее предков, могилы и их Отчизну. Он знает, что все это значит для нас. Он делает не только фланговое движение, пугая китайцев, он хочет разрубить узел и при этом занять для Великобритании лучшие в мире гавани. А у нас находятся голоса, которые несут черт знает какую ахинею.
— Государь сказал, что для того, чтобы там немедленно действовать, нам надо знать, какими силами мы располагаем, а главное, в чем там наша цель и где предел наших интересов и требований. Ему с разных сторон в течение всех этих лет несут кому что вздумается. Великого князя Константина в Петербурге сейчас нет. Государь желает, чтобы мы твердо знали географию страны и стратегию наших действий. Надо знать предел наших прав, утраченных еще при последних московских царях, и в какой степени мы можем ссылаться на Нерчинский договор. Я всегда твердил, что какими бы ни были права, но отдавать их англичанам и французам мы не смеем. Получается, что мы не сумели, Пальмерстон вполне одобряет намерения Элгина. Свято место пусто не бывает. За ними дело не станет. Им проглотить еще одну колонию, завезти в нее кули и завалить товарами ничего не стоит. Вернее, стоит, но… вы сами знаете и видели. Или Приморье возвращается к нам, или мы теряем его безвозвратно. Пекинские власти не видели и не увидят его никогда, как своих ушей. Как и родовые земли династии, англичане все заселят китайцами, как Гонконг. Скажу больше, что в случае успеха англичан в Китае они обяжут китайцев стать своими союзниками и открыть им все реки для плавания коммерческих и военных флотов всех держав. В Лондоне и о наших намерениях все прекрасно знают. Они хотят устроить Пекину железные клещи.
— Откуда у государя эти сведения?
— От русских шпионов из Лондона. У наших тайных канцелярий и министерств есть надежные люди. Основы нашего шпионажа заложены давно. Дело это возведено Бенкендорфом и Нессельроде на новую высшую ступень. Нессельроде сам был английским шпионом. Про это знали. Значит, существуют шпионы в самом английском правительстве, равные ему по положению, которые подают в Петербург самые верные и новейшие, наи-сек-рет-ней-шие сведения! Шпионы должны быть в их адмиралтействе. Они есть и в газете «Таймс», из самых злейших наших врагов, печатающих самые ядовитые статьи, в которых и Пальмерстон, и Герцен объявлены русскими шпионами, которые продались за наше русское золото царю.
— Когда я был в Лондоне, я, как всегда, придерживался самых дружественных отношений с их достойными и сановными шпионами. Это меня умные люди научили, мол, теперь в Европе все шпионы, не ссорься ты с ними, обходись по-товарищески, держи ухо востро и наблюдай, от них можно узнать больше, чем из газет, если потом вспоминать систему их вопросов, в которых дело они мешают с бездельем. А, кстати, где сейчас Сибирцев?
— Сибирцев поехал из Иркутска в верховья Амура. Мы готовим сплав. Пойдет посольство для переговоров, научная и военная экспедиция, и маршрут будет задан по рекам, вверх по Уссури, через дебри Уссурийского края, прямо к южным гаваням, чтобы прикинуть наскоро, что и где, чтобы со временем в лучшей из гаваней создать порт, который бы владел Востоком. Не наподобие Владикавказа, не крепость в горах, а мощный порт на… Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Люди у меня подобраны, войска есть, артиллерия и винтовки для вооружения китайцев есть, хотя я не сторонник всех просвещать и вооружать, кто и без нас смышлен. При случае я эту артиллерию и винтовки оставлю со спокойной душой себе. Сибирцева я включил действительным членом в мой Республиканский Совет.
— В Китае все реки одна могущественнее другой, текут в Тихий океан. А у нас в великий океан течет только один Амур. Это наша единственная связь, освоившись на этой реке, мы наконец выполним то, о чем Петр пытался нам вдолбить. Наша молодежь говорит, что это за жизнь в европейской России, когда все дороги в мир закрыты шведами и турками спокон веков.
— Какая же определенность, если по нашей реке поплывут корабли англичан и французов. Нам не делить нужно с кем-то этот наш единственный путь, а выставить охрану покрепче да подальше от его берегов. Неужели вы думаете, что наши казаки во времена Албазина только на одном берегу Амура жили и у них как в министерстве не было ни на что больше никаких прав. Они жили и на Сунгари.
— Государь не утвердит.
— Я исполняю пожелания его величества и признаюсь во всем, что полагаю необходимым для вечного мира и спокойствия между Россией и Китаем. Это не уловка и не лицемерие. А государь и вы можете совершить непоправимый промах, и тогда великое дело будет поводом для вечных раздоров между нами и соседями. Вы обязаны объяснить все государю, чтобы не быть беде. Спешите, пока время не ушло. Сегодня, за один день, вы можете совершить то, что министерство иностранных дел не могло решить за два столетия. Да они и не решали ничего, по лени и по любви к немцам и орденам.
Я в Амур влюблен… И красиво, и свободно, и тепло. Последний ссыльный дышит на Амуре легче, чем первый генерал в России…
…Китайцы возьмут у нас Амур — это несомненно… им отдадут другие, например, англичане, которые в Китае губернаторствуют… По Амуру… все смеются, что Россия хлопочет о Болгарии, которая гроша медного не стоит, а совсем забыла про Амур… Я совершенно здоров. Судите сами, ведь уже больше двух месяцев я пребываю день и ночь под открытым небом. А сколько гимнастики!
Муравьев обратил внимание не на беспорядок в книгах и не на американские газеты, а на многие полосы бумаг, по которым узкие столбцы отпечатаны китайской и маньчжурской вязью. Ничего подобного Николаю Николаевичу не доводилось видеть в Петербурге, даже в Географическом Обществе.
У Невельского бывают разные люди со всего света: ученые, моряки, военные и торговые шкипера. Вон и книги китайские. Это Муравьеву приходилось видеть у приятеля своего Ковалевского в Азиатском департаменте, где он давно не бывал.
Образованные моряки, бывая в Петербурге, непременно зайдут к молодому адмиралу, который тем приятней, что какая-то кошка около него тут пробежала. Иностранные знаменитости, бывая в России по обязанности или по делу, обязаны, конечно, встречаться с нашими академиками, должностными лицами, дипломатами и сановниками, с признанными адмиралами, и многие гости считают лишь баронов за настоящих русских, да им и некогда и неудобно заводить объяснения и знакомства с Геннадием Ивановичем. Поливая нас грязью у себя дома, как запуганных рабов царизма, они, попадая к нам в империю, сами становятся ничтожнейшими рабами и подхалимами нашей тирании, лишь бы извлечь из нее выгоды, за которыми к нам появились, да побольше бы вышибить из нашей земли и из мужичка, за права которого они начнут трезвонить, как только вернутся в свое логово и там смело заявят о своем свободолюбии.
А сам Невельской знал, что делается вокруг, и не обращал внимания. А ведь тут дело не только во Врангеле. Когда есть какой-нибудь Иван Иванович, который годами сидит и пускает слухи, что, мол, неблагонадежен такой-то, к тому-то и тому-то непригоден. И доводы всегда найдет. Тем более занимая положение признанного деятеля или ученого. И этот же Иван Иванович льстящему ему иностранному ученому, знаменитому подвигами науки вояжеру и пионеру, намекнет, что, мол, Невельской-то реакционен, уж очень отстал, он при прошлом царствовании еще что-то значил, а теперь вряд ли вам будет интересен… Да он и больной, пожалуй, не примет… Предлоги найдутся. Любой иностранец содрогнется, узнав, что это человек былого царствования, и сразу переменит о нем хорошее мнение. Всю Европу якобы ужасало царствование Николая I, и теперь на покойного государя можно валить все, даже то, в чем Николай не виноват, чего и не было при нем, что после завелось. Но ученый Иван Иванович крепко сидит за своим столом и уж двадцать пять лет держится крючками за своих подопечных.
Николай Николаевич знал о себе, что сам он тоже полицейский, но особого склада. Давно не был в квартире у Геннадия Ивановича. Тут устроено было что-то вроде Петровского зимовья, на Конюшенной, где воет пурга, как шторм бушует по берегу Охотского моря. В бревенчатом зимовье принимал он людей, приходящих к нему со всех стран по морю и доставлявших что надо. Не ждал Невельской, что из Петербурга пришлют новые образцы оружия и апельсины для детей, а получал все это от иностранцев на золото, которое с казаками и солдатами и с бабами, в том числе и со своей звездой, Екатериной Ивановной, мыл в речке Иски сам. В Петербурге расплачивается он не золотом. Золотого песка тут нет, есть золотые жилы и золотые эполеты и прочее. Но Невельскому назначен такой пенсион, что любой может позавидовать. Получает он жалованье и в ученом совете при Адмиралтействе. Он один из директоров Общества Пароходства и Торговли. У него и у его жены — собственные богатые поместья. У нее в Смоленской губернии, от предков, у него от матери, в Костромской, и еще куплено по возвращении с Амура имение с крепостными на богатейших пензенских землях. Почва там как пух. Когда приехали впервые и посмотрели на урожай — диву дались. Невельской в ус не дует, что предстоит освобождение крестьян и дележ земель. Он средствами снабжен со всех сторон, ему все дано, и деньги, и земли, и полная возможность стать богатым. Живи припеваючи и не горюй, только нигде не заявляй свое мнение и не лезь к тем, кто сам хочет сделать карьеру, оставить свое имя в веках. И вообще не мешай другим, сиди у себя на Конюшенной, как на побережье Охотского моря, откуда бывает виден и берег Сахалина, и кажется, что недалеко и до Японии, и до Калифорнии, и до Кокосовых островов. Продолжай мечтать. Он и теперь вел исследования глубин моря и побережий Тихого океана. И не обращал ни на что внимания, словно одиночество привычно и въелось в него.
— Это китайская газета! — подал лист Геннадий Иванович. — У меня был американский мессионер, которого я знаю давно, доставил мне пекинский правительственный официоз. Привез прокламации китайских революционеров, у которых был сам. В восторге от Хуна и его философии.
Оказалось, что у Невельского есть все те печатные материалы тайпинов, про которые слухи ходят давно: молитвенники, прокламации, кодексы чести, семейной жизни, инструкции правительства о правильных интимных отношениях… Сибирцев уверял Муравьева, что желает со временем сам попасть к тайпинам, посмотреть на них, проверить противоречивые сведения про это великое восстание китайского народа, которые идут со всех сторон.
— Они христиане и учат, что европейские христиане их братья. А европейские братья говорят про тайпинов, что добра от них нечего ждать и что если взять в руки Китай, то можно царствующей династии помочь перерубить всем революционерам головы.
— У меня старая дружба с отцами-миссионерами, возвратившимися в разные поры после службы в Пекинском подворье. Отслужили в столице Китая свой срок и нынче обучают молодежь в Петербурге. Они охотно переводят для меня. Суть дела их тревожит меньше, чем нас. Ну, так Сибирцев поехал…
— Я хочу поручить ему передачу нескольких артиллерийских орудий китайцам. А то они мне написали, что благотворительную путятинскую артиллерию к ним через Монголию отправлять нельзя, что в Монголии живет очень глупый народ, которому ничего подобного показывать нельзя. А видно, дело не в том, что в Монголии народ глупый, а в том, что монголы спят и видят отложиться от Китая. Отборные войска китайского императора составлены из маньчжур и монголов. Сейчас они назначают монгольского князя главнокомандующим. Раз монголы такие хорошие воины, то и нельзя допустить, чтобы через их страну везли бы новейшие орудия в Пекин. В этом и весь дипломатический секрет. Сибирцеву я велел подобрать себе команду из матросов, с которыми, кстати сказать, он плавал в Японию, а с некоторыми побывал и в плену. Теперь после побывки они отправлены из Петербурга через Сибирь и ждут сплава, чтобы идти по Амуру вниз. А там дальше посмотрим. Сибирцев пригодится…
— Вам, Николай Николаевич, надо рявкнуть на человека, взбутетенить его, и от вашего губернаторского рыка слабый развалится, а Сибирцев станет еще крепче. Я поразился, как Сибирцев читает по-китайски. Я не ожидал. Я показал ему китайскую прокламацию, а он прямо с листа прочитал ее, как по-русски. Способности у этого коммерческого ребенка поразительные. Я не преминул воспользоваться.
— А вот вам письмо, Геннадий Иванович, полученное мной из Пекина от главы нашей православной духовной миссии отца Палладия Кафарова. Скажу вам: я не всегда и не все пойму, что он пишет. Письма духовных отцов оттуда всегда с загадками. Но суть дела очевидна. Чувствуется по его письму, что в нем задето что-то еще большее, в высшей степени значительное, о чем Палладию, как лицу духовному, писать не подобает, но чего утаить он не вправе, нельзя. Мне кажется, речь идет о том, что вы мне когда-то говорили на Амуре, но я тогда пустил мимо ушей; было не до этого. Это по сути то же самое, о чем мне велел узнавать государь.
Геннадий Иванович прочел письмо. Очень многозначительное, тревожное, причину он не сам выдумал. Кафаров — человек дела и науки; не мог не написать. Значит, это его не осенило свыше. А что-то сказано ему было прямо, во время бесед с высшими лицами пекинского правительства. Муравьев сказал, что копию этого письма он послал из Иркутска государю. Оба собеседника соглашались, что нельзя ограничиться поповской дипломатией, что попы границу не проведут.
— Я не московский царь! — повторил Муравьев. — У духовных с их опасениями, как бы не впутаться в мирские дела, а тем более в политические, всегда соблюдается осторожность в письмах. Я расшифровываю эти ребусы, и всегда выходит толк. Вы знаете весь этот вопрос, Геннадий Иванович. Сам я так верю святым отцам…
— А что же им делать остается, когда вокруг стены Пекина и еще стены впереди и с боков. Все государство — стена, это признак цивилизации, Николай Николаевич, как и тюрьма. Но вот и стены не спасают их. Стены построили, а толку нет, все летит прахом. Святой отец торопит решать дело с Амуром, чего хотят и сами китайцы, теперь больше, чем прежде.
Невельской, разговорившись про духовных, впадал в ярость, красноречие его подымалось как у оратора.
— Наши духовные академики, сживаясь с китайцами, сами незаметно окитаиваются, без чего и нельзя настоящему ученому, не жалеющему себя ради отечества, а не ради предательства, как у нас полагают в подобных случаях. Но, окитаиваясь, они лишь потом становятся умудренными, когда возвращаются домой и понимают, что не всегда подавали верные советы. Они влюблены в Китай. А Китай — старый сундук, как говорит Гончаров. Его надо проветрить и все перетрясти, прежде чем учиться у него мудрости. Наш преподобный отец Иакинф Бичурин поверил в китайские россказни про то, чего китайцы сами не знают. Я стал проверять и нарвался… Преподобный Иакинф, как говорят на Востоке, наелся грязи. Отцы-миссионеры не знают того, что знаем мы из газет и что известно из шпионских донесений государю.
— А какая суть наших прав? Ваше мнение?
— Вы возьмитесь за это дело добром. Иначе со временем исполнят другие.
— Америка?
— Япония или Америка. Я не китаец, не могу так рассуждать, будущее скрыто от всех нас, и нас уже не будет, и наши кости сгниют. Теперь Китай сокрушают ужасные удары. С одной стороны бьют тайпины, а с другой такие тигры, как Элгин и Сеймур. При этом они на весь мир объявляют, как это дурно, но что они еще при этом не все взяли. Так секретная переписка благородных лордов попала нам в руки. Новейшие сведения доставлены нашими шпионами из Лондона, еще не знают у них самих в парламенте.
— А не выдумка ли это англичан, чтобы сбить нас с толку?
— Такая выдумка пошла бы им на вред.
— Государь не сказал, что в канцелярии у Пальмерстона есть наши люди, которые подают именно те сведения, которые нам нужны, и вовремя. Государь противник сыска, либерален, но не может отказаться от услуг наших шпионов в Европе, сеть которых создана его отцом и Бенкендорфом. Если Александр Николаевич откажется от них, он их подведет и будет еще хуже. Что-то переменится. И это заметят.
— Боимся нарушить предрассудки Сына Неба, полагая, что выражаем высшую степень понимания дипломатической этики, согласно китайским традициям, над которыми весь мир, кроме нас, давно потешается. За что же меня благодарить? Исследованиями я ничего не достиг. И с меня потребовались церемонии, когда я впервые встретил на Амуре во время своих путешествий среди пустых вод и безлюдных лесов, вдруг, целый отряд вооруженных маньчжур, приплывших на своих речных джонках. Как они заважничали, заговорили со мной как с низшим, хотели прогнать меня. Я взял их начальника за ворот, вот так, горстью взахват, да за горло, и приставил ему пистолет к груди, и рявкнул так, что сам себе удивился. И что бы вы думали? И все улыбнулись, и сразу признались: что знают, что это земля наша, русская, а не их, а что они зашли в низовье, боясь, что появились англичане, и очень рады, что все не так. И поехало… Это было в селении Тыр, где когда-то стоял знаменитый Дэрен, который описывает в своих сочинениях японский топограф Мамио Риндзо, который проливом Невельского прошел раньше меня, чего глупо было бы мне оспаривать. Только он промеров не сделал, ему не надо было, тогда у японцев судов с большой осадкой не было. И не было у них своего Крузенштерна, который доказал бы всем, что между Сахалином и материком никакого пролива не существует. И стали уверять меня, что прежде не знали от гиляков, что пришли лоча. А сначала выламывались, изгалялись над нами на все лады. А я его за ворот. Теперь ясно? Теперь, говорит, ясно. Тут же китаец-купец предложил торговать. А я его при всех приказал выпороть по жалобам на него от гиляков. Во всяком народе есть свои негодяи, и тут исключений делать нельзя ни китайцам, ни петербургским баронам. А теперь что же с Китаем… Их крести — а они пусти. А что же мы около них затаиваемся, как тать под фуркой? Дело наше правое, а мы все боимся, как бы что про нас не подумали.
Невельской всмотрелся в собеседника и вспомнил, как Константин сказал: «Если человека награждаем, — значит, он уже ничтожество, и не опасен, может дело оставлять и только заседать и хлопотать о выгодах». А вот Муравьев — и награжден, и далеко не ничтожен. Он вырывает признание, Александра Невского и награды. Вырвал все, что ему надо, чтобы выставить величие дела, которое обязан исполнять, на видное место: на грудь и пузо. Исполать!
После ужина и любезностей Екатерине Ивановне, ее сестре Саше Мазарович и разговоров с молодежью Муравьев просветлел, но, когда вернулись в кабинет, на лицо его вернулась мрачность. Поговорили, что пароход пришел из Америки в Николаевск, а Путятин забрал его.
— Путятин забрал у меня и Чихачева. И «Америку». И все прочее. Но обещал мне по пути зайти в южные гавани и сделать там описи.
— Пусть бы шел на чем угодно.
— Повеление государя. И я не мог ослушаться. А нынче, в пятьдесят восьмом году, мне предстоят переговоры…
— Пусть идет на опись сам Петр Васильевич. Адмиралов и губернаторов можно делать стадами. А таких опытных офицеров, как Чихачев и Казакевич, больше нет.
Но Муравьев предполагал, что, может быть, удастся ему самому пройти вместе с сухопутной экспедицией офицера Генерального штаба Михаила Венюкова, которого он посылал этим летом через Уссури к перевалам и горам и с выходом в южные гавани. В пятьдесят седьмом году Путятин там прошел, как обещал. Но ему из всех будущих портов больше всего понравился залив Святой Ольги. Англичане назвали его бухтой Сеймур, а наши староверы — Ольгой. Путятин эту бухту описал и утвердил наименование, нанес на карту и стал ее открывателем. А заодно и соседнюю бухту описал и назвал Святым Владимиром. Муравьев сказал, что он в Ольгу и направит сухопутную экспедицию. С моря он желал бы в южные бухты войти сам.
— Какие ещё могут быть права! — вскричал Геннадий Иванович, подымаясь и держа трубку в руке. — Все народы, коренные жители края, сами просили вас избавить их от маньчжур. Гиляки, орочены, мангмуны… вы всех их видели. Никаких «цивилизованных» народов там нет. А вы спрашиваете меня о правах и пределах.
Невельской бросил свою трубку в огромную полированную красную раковину.
Муравьев помянул мнение государя.
— Что вы, Николай Николаич, тычете мне в глаза государь-императором, что не утвердит по горам. Дай бог ему. Открывайте сами. Пароход ушел, а что же вы?
Муравьев хотел еще что-то возразить.
— Вы слушайте, что я вам говорю! — закричал Невельской так, что побагровел от натуги. — Кто бы ни запутал, а расхлебывать нам!
— Да, — покорно отозвался Николай Николаевич. Заметно было, что решения у него нет, но что за дело он возьмется, и как каждый, кто колеблется при начале, выбирая, что лучше, — потом пойдет напролом. Не зря декабрист Сергей Григорьевич Волконский называл его «кипяток-энергия»!
Так закончен второй роман нового цикла. В 1982 году был издан «Гонконг».
Казалось бы, после изображения событий войны 1854–1855 годов на Дальнем Востоке и плена наших открывателей я должен был вернуться в новой книге к их деятельности по освоению Приамурья и Приморья. Ведь Приморье было давней целью русских на океане.
К тому времени в моих руках оказались многочисленные и, на мой взгляд, интереснейшие материалы, сведения о том, что происходило, когда Россия начинала входить в круг новых международных отношений на Тихом океане. Обстоятельства складывались так, что в результате развития колоний морских держав прекрасные гавани юга Приморья могли оказаться в чужих руках.
Выход России на Тихий океан перестал быть внутренним русским делом. Нельзя было не написать, не объяснить в новом романе о событиях в сопредельных странах. В Азию вторгались новые могущественные силы. Пресса всего мира оставила нам об этом множество сведений.
Япония, о которой я написал три исторических романа («Цунами», «Симода» и «Хэда»), еще не была грозной силой, эта страна была слаба, она входила в круг мировых держав, как их воспитанник, у которого все впереди и развитие его зависит не только от природных задатков, но и от среды, в которой он будет воспитываться.
Самой сильной, богатой и опасной державой в то время во всем мире, в том числе и в Азии, была Великобритания, уже овладевшая всей Индией и многими колониями.
Морские державы Европы и Соединенные Штаты проникали в Китай, отстаивая свои торговые интересы. Англия и Франция воевали с Китаем. Америка следовала своим путем, отличным от них. Во главе всего этого движения была Англия с ее лучшим в мире флотом, с опытом колониальных войн и захватов, а также торговли, науки, знаний и с промышленностью за спиной.
Располагая многими книгами разных лет и документами эпохи, я постарался побывать на местах событий, в том числе в Гонконге, и написать роман об Англии тех времен…
Лишь после книги «Владычица морей» я смогу возвратиться к изображению освоения Дальнего Востока. Но в этой же книге я неизбежно должен показать развитие дальнейших международных отношений. Ведь Владивосток стал международным городом.
Но и в этом будущем романе об основании центра русской торговли и культуры и русской крепости на Тихом океане нельзя избежать достаточно широкого изображения жизни, войн и трагедий как в сопредельных странах, так и в Европе. Порт и город на самом окончании узкого полуострова, уходящего в море, с первых дней зажил своеобразной жизнью на перекрестке морских дорог, участвуя, как и его создатели, в событиях, бушевавших в окружающем мире, и невольно пробуждая в русском обществе всей огромной страны новые интересы и открывая новые горизонты.
Итак, это была переломная пора в истории стран всего мира.
Изображая Англию в колониях и Китае, я должен помнить и о самой стране, ее народе, и цивилизации, и ее вкладе в культуру человечества.
Так и писался роман «Владычица морей». Сейчас я заканчиваю роман «Ветер плодородия», следующий в цикле.
ВЛАДЫЧИЦА МОРЕЙ
Редактор
Художественный редактор
Технический редактор
Корректоры
ИБ № 7193
Сдано в набор 19.07.88. Подписано к печати 02.01.89. А 05401.
Формат 84Х 108 1/32. Бумага тип. № 1. Журнальная гарнитура.
Высокая печать. Усл. печ. л. 24,36. Уч. — изд. л. 25,06. Тираж 100 000 экз. Заказ № 551. Цена 3 р;
Ордена Дружбы народов издательство «Советский писатель», 121069, Москва, ул. Воровского, 11
Тульская типография Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109
Эти события изображены автором в романе «Гонконг».
Сэр… Капитан…
Букв.: «Великий Восточный», или «Глядящий на Восток».
Самцы.
Снова видеть вас (т. е. — «до новой встречи»).
Я бы не желал ему еще такой встречи.
Папа.
Лицо от порта, ведающее укладкой грузов на судне и разгрузкой.
Повидаемся снова!
Идите сюда.
Букв.: в полную раскачку.
От слова «ямынь», т. е. дворец, присутственное место, китайцы называют так чиновников.
Премного извиняюсь
Любимая (также — любовница,
Горец.
Год высадки Вильгельма Завоевателя и начала покорения Британии.
Старая Англия.
«Щека к щеке» (букв.: щека к челюсти).
Одним из молодых адъютантов царя был писатель и поэт граф Алексей Толстой.
Генерала.
Увы! Человек предполагает, а бог располагает
Дьявольские корабли
Изысканные вина.
Парень (англ. китайский гонконгский жаргон).
Так китайцы называли ввозимый в их страну опиум.
— На отдачу якоря становись!
Как красавица с дурным нравом, Гонконг привлекает и отталкивает. Лоуренс Олифант. «Миссия графа Элгина в Китае»
Ослабь ее… Крепи…
По Фаренгейту. (Шкала — 212 градусов. Точка замерзания (0) = 32 градусам, кипения — 212 градусам. От замерзания до кипения 180 делений.).
— Спустить реи и стеньги!
Вы, англичане, — плохие любовники.
Матросы (разг.
Лоцманы.
Потайная комната (задняя приемная).
Так называли в Англии американцев.
Так иностранцы в Китае называли правительственные войска.
Катти Сарк
Loch — озеро или узкий морской залив
Война? Много врагов?
Много,
Тяжелая погода. Свирепые офицеры!
Неверные красотки… их верхние паруса.
Оставьте плохую компанию.
Так, вы побывали в Кяхте и в Печили… и получили по изрядному щелчку в нос, что и меня ждало бы, если бы я там появился.
Я полагаю, что и это неплохо для британского престижа!
Я полагаю, что это была китайская девочка-рабыня, к которой адресовал свои любовные сонеты Камоэнс.
Посол.
Номер первый.
Даба — крепкая материя из хлопка.
То есть в Манилу.
Здесь в смысле: болтать попусту.
Здесь: дело.
Доброе утро… Идемте со мною.
Флаг перемирия.
Ультиматумы Элгина и Е приводятся в дословном переводе автора, сделанными по приложениям документов к книге корреспондента «Таймс» Вингров Кука.
Официальный титул сэра Джеймса: «Восьмой граф Элгин и двенадцатый граф Канкардин».
Военных.
Пехотинцы.
Китайское название Амура (Река Черного Дракона).
Гуань Дун и Гуань Чжоу — две провинции, подчиненные управляющему ими наместнику императора Е Минь Женю. Кантон по-китайски называется Гуань Дунь.
В этом случае: рабочих.
Умных парней. Букв.: не дураков номер первый.
В этом случае: штурман.
Глупый, т. е. сглупил как дурак первый номер.
Прогулка, как кажется, омрачает вас?
Да… Я печален, потому что, когда я смотрю на этот город, я чувствую, что я заслуживаю для себя место в молитве о спасении, немедленно за словами: «Чума, мор и голод». (Этот разговор, происходивший у стен Кантона, приведен самим Элгином в книге его записок и дневников.).
Все это было сожжено сбродом грабителей и фанатиков-реакционеров, примкнувших к восстанию во время движения «Больших кулаков» — итэ хуаней (известного в литературе под именем «Боксерского». Убиты были потомки албазинцев. Об этом глубоко сожалели китайские ученые, революционеры и интеллигенция).
Ты? (Вы.
Загребной (в этом случае: загребной на коммодорском вельботе, обычно самый сильный гребец).
Т. е. говорящие на англо-китайском жаргоне.
Выходки британских матросов строго наказываются!
Красные куртки (солдаты),
Столбовая дорога, тракт. В наше время — скоростная автострада.
Вы посмели грабить, джек, откуда эта свинья?
Грабить, сэр, мы никогда не грабим!
Имеется приказ против грабежей, это строжайше запрещено, как мы знаем.
Никаких грабежей!
Торговое китайское судно.
Спустя два года Константин в Лондоне записывает в карманную книжку: «Был в парламенте. Великолепное здание, достойное своего высокого назначения».