Лиля

— Вашему мужу так повезло, — протягивая коробку с трайфлами, говорит девушка-продавец. — Самый необычный способ рассказать мужу о беременности. Поздравляю вас. Уверена, он оценит не только новость, и креатив.

— Спасибо, я очень на это надеюсь, — отвечаю улыбчивой девушке, и видя ее жизнерадостное и воодушевленное лицо, мне становится легче.

Уверена, Игорь обрадуется этой новости. Мы вместе уже шестнадцать лет, поженились через два месяца после знакомства, и нет, не по залету, как многие думали. Мы искренне любили друг друга.

Можно провстречаться и десять, и двадцать лет, пожениться и разойтись на следующий день, а можно пожениться на второй день знакомства и прожить долгую счастливую жизнь.

У всех своя история любви, поэтому мы не стали выжидать какие-то рамки приличия, минимальные нормы, которые нам пытались навязать друзья и общество. Мы делали так, как хотим мы. И у нас все было замечательно.

Только одно у нас не получалось: завести ребенка. Чтобы на свет появилась наша дочка, ушло десять лет. Мы долго пытались сами, потом проходили обследование, даже делали два ЭКО, но все безрезультатно. Мы просто продолжали надеяться, и в один прекрасный день чудо случилось, а когда родилась наша дочка, мы назвали ее Надей.

Надежда — наш лучик счастья, и наше состояние все эти годы.

Но, к сожалению, второй ребенок тоже решил не торопиться.

Через год, когда Наденька окрепла, я восстановилась. Мы с мужем решили испытать удачу вновь. И снова ничего. В этот раз мы уже не стали бегать по врачам, делать ЭКО. Если нам суждено, то все у нас получится, и Надя тому подтверждение.

Все происходит тогда, когда нужно, ни на день, ни на час не опаздывает.

И вот, спустя пять лет попыток, я снова беременна. Скрываю это от мужа уже два дня, потому что хочу необычным образом рассказать ему об этом.

Игорь очень любить трайфлы из этого кафе. Я заказала шесть штук с разными надписями.

«Нам 8 недель»

«Скоро увидимся»

«Лечу к лучшим родителям»

«Я вас очень люблю»

«Вы не ждали, я пришел»

«Ура!!!»

— Мама, мы к папе поедем? — когда мы выходим из кафе, спрашивает Надя.

— Да, моя хорошая. Сейчас к папе ненадолго, а потом уже домой, — отвечаю дочери, открывая дверь подъехавшего такси, и помогаю ей сесть в детское кресло.

Поднимаю ее, а самой страшно. Вдруг это как-то отразится на беременности? Ладно, в этот раз, думаю, ничего не случится, а вообще надо будет решить этот вопрос.

— Мам, а мы скоро будем есть эти пирожные? — продолжает спрашивать маленькая почемучка и смотрит на коробку для мужа.

— Вечером, — отвечаю ей и, поздоровавшись с водителем, называю адрес.

Нам везет пробок практически нет, что очень удивительно. До офиса добираемся быстро. Охрана пропускает нас с дочкой без вопросов, но при этом странно косится, что неприятным червячком оседает внутри. Даже дурное предчувствие резко поднимает голову.

Так, стоп. Сегодня отличный день! Все. Прочь — все дурные мысли.

Чем ближе я к Игорю, тем сложнее сохранять спокойствие. Ладошки потеют от волнения. Я очень хочу увидеть его реакцию.

Понимаю, он успокаивал меня, говоря, что ничего страшного, один лучик счастья у нас есть, и этого достаточно. Но я видела, как он с надеждой каждый месяц ждал мою задержку, и как расстраивался, когда этого не происходило.

И вот, муж, наконец, дождался. Мне интересно, будет у него стопор или нет?

Знаю, сейчас у него сложные времена. Открытие нового отеля в самом разгаре, каждый день всплывают какие-то проблемные моменты. Из-за этого он нервный, злой, напряженный.

И именно это его состояние меня смущает. Боюсь, что он может плохо отреагировать на новость о беременности не потому, что он ее не хочет, а просто потому, что он замучен реальностью.

Понимаю, что по-хорошему, наоборот, я должна принести в его жизнь счастье, облегчить ее, он должен начать улыбаться, но этот глупый дикий страх… взрослая женщина, казалось бы, а рядом с ним чувствую себя все той же двадцатилетней девчонкой, и боюсь всякой ерунды.

Лифт выпускает нас с Надей на нужном этаже. Дочка крепко держит меня за руку, но идет не спокойно, а в припрыжку. Любит она это дело.

Но не успеваем мы сделать и пары шагов от лифта, как из кабинета выходит личный помощник мужа, и он же по совместительству его секретарь. И нет то, что он мужчина, не моя заслуга. Игорь сам принял такое решение. Я не требовала от него этого.

— Лилия Алексеевна, здравствуйте. А что вы здесь делаете? Вы же никогда сюда не приезжали, — с удивлением и легкой нервозностью приветствует меня мужчина, а во мне снова просыпается тревога.

— Мы папу радовать приехали, — опережая меня, отвечает Надя звонким голосом и, гордо подняв нос. Вот болтушка.

— Лилия Алексеевна, — вернув взгляд с дочери на меня, начинает Олег. — Ваш муж сегодня не в духе и явно не готов никого принимать. У нас серьезное чп с открытием отеля.

Может быть, тогда лучше подождать до вечера? Хотя, нет. Мы ведь уже приехали. Если Игорь не захочет со мной разговаривать, тогда уйду.

Я могу поднять ему настроение и вдохновить на решение проблемы, ведь когда в нашей жизни одна за другой сыплются неприятности, всего одна хорошая новость может многое изменить. Поэтому я не сдамся вот так.

— Олег, он сейчас на совещании или у него кто-то есть в кабинете? — помощник мотает головой. — Хорошо, тогда могу я вас попросить посидеть с Надей в комнате отдыха, а я пока к нему схожу? Получится, подниму ему настроение, нет, значит, быстро приду и заберу свою егозу.

— Мне кажется, это не самая хорошая идея, — говорит мужчина, но, тяжело вздохнув, протягивает руку, и я подталкиваю дочку к нему.

— Надюш, веди себя хорошо. Дядя Олег, он сейчас с тобой посидит, а мама скоро вернется. Хорошо? — дочка недовольно дует губы, но все же кивает.

Иногда мне кажется, что судьба меня балует, ведь дочка совсем не капризная и очень послушная.

— Спасибо вам, Олег, — обращаюсь уже к нему и, передав ребенка, иду к Игорю.

Мондраж становится все сильнее, но отступать уже некуда. Я должна, я обязана сделать то, что задумала.

Захожу в приемную, вижу приоткрытую дверь.

Замираю.

Делаю вдох, и уже хочу толкнуть дверь, как слышу голоса, и обсуждают они нерабочие вопросы.

— Когда ты ей уже расскажешь о нас, Игорь? Я устала ждать. Ты подарил мне кольцо еще месяц назад, но до сих пор не развелся.

Лиля

Что? Не могу поверить в услышанное. Это розыгрыш какой-то, да?

Да, это точно розыгрыш. Это не может быть правдой. Игорь просто узнал о том, что я была у врача, приставил ко мне какого-нибудь охранника и решил наказать за то, что я долго ему не сообщала радостную новость. По любому, это так. Он не мог со мной так поступить, мы ведь любим друг друга.

Я не замечала в его отношении ко мне каких-либо изменений. Он все также не может без меня заснуть, все также каждое утро, когда просыпается, оставляет легкий поцелуй на губах, всегда встает первым и готовит нам всем завтрак. Ничего не изменилось в нашей жизни. Ничего! Бред. Это все какой-то бред!

Очень глупые у него шутки, и жестокие. Я все понимаю, но даже если тебе обидно, что я так долго тянула и не рассказывала, это ведь не повод так поступать.

— Дарина, едь домой. Я сегодня приеду к тебе, и мы обо всем поговорим. Если ты не заметила, я сейчас занят, — немного раздраженно отвечает ей муж, и почему-то я верю его интонации.

Верю, что он сейчас занят, и она отвлекает его от чего-то, но не могу поверить в то, что говорит она.

— Нет, я никуда не пойду. Ты откладываешь этот разговор со мной уже очень давно, Игорь. Я ведь знаю, ты любишь меня, а ее уже давно нет. Так зачем ты с ней мучаешься?

Похоже, это не постановка, и она говорит правду, а у меня все обрывается внутри. С такой горячностью невозможно играть, каким бы великолепным актером ты ни был. Она уничтожает меня сейчас.

— Она не может тебе родить, не может, а я готова принять Надю. Она у тебя очень милая девочка, очень хорошая. Я уверена, что мы сможем с ней подружиться. Я буду для нее хорошей мамой. Тем более я моложе, я ближе к ней по возрасту, и буду с ней на одной волне.

Что? Она хочет забрать мою дочь? Она ее не получит. Я никому не отдам своего ребенка, ни одного из своих детей, ни одного не отдам.

— Игорь, пожалуйста, скажи мне, когда ты разведешься. Даже если это будет через год, просто скажи мне, когда, чтобы я точно знала. Эта неопределенность, она пугает меня. Как бы я тебя сильно не любила, но я боюсь всю жизнь проходить любовницей.

Почему он молчит, почему он ей ничего не говорит, неужели он с ней согласен?

— Я так не могу. Я лезу в вашу семью, я ее разрушаю. Понимаю, что там, где нет любви, семьи нет, но по документам, по документам вы вместе, — захлебываясь словами, продолжает давить на жалость. — И для общества я не любимая тобой женщина, а та самая тварь, которая посмела разрушить идеальный брак. Но ведь ваш брак не идеальный. Ты ее не любишь!

Надо ворваться в кабинет, устроить погром, а я в шоке. Все тело скованно, стою на месте и не могу пошевелиться.

Семья только на документах. Нет, этого не может быть. Не может. У нас идеальная семья, идеальная! Мы любим друг друга.

— Дарина, я тебе еще раз повторяю, я на работе. Я занят. Это не на пять минут, поэтому я сейчас вызову тебе водителя, и он отвезет тебя домой, а вечером мы вернемся к этому разговору, раз эта тема так тебя беспокоит, — грубо, но в то же время мягко, отвечает ей.

— Нет, Игорь, я хочу поговорить сейчас. Сейчас! Я этих завтраков и вечеров на получала уже достаточно, — ругается девушка, но он ее не слушает. Слышу цокот ее Каблуков, но они все дальше от двери, и в этот момент звонит телефон в приемной.

От резкого звука я роняю коробку на пол, и она со звуком приземляется.

Все замирает на несколько секунд.

Только трель телефона.

А потом она прекращается. Слышатся торопливые шаги, дверь распахивается, и передо мной стоит злой муж.

— Лиля? Я же запретил тебе приходить ко мне на работу. Как ты посмела сюда прийти?

Лиля

Стою, смотрю на него и не знаю, что ответить. Что можно сказать в такой ситуации?

«Прости, милый, хотела тебе сообщить, что балласт твоей жизни скоро подкинет еще один маленький балластик, и станет у тебя теперь их на один больше»

Так?

Или как в некоторых сериалах, может быть, надо закричать, устроить настоящий скандал, разнести половину офиса, привлечь всеобщее внимание, опозорить его, себя, всю нашу семью, сделав нас предметом сплетен и осуждений?

Но зачем? Меня ведь все равно не поддержат. Наоборот, будут говорить, что сама виновата. Господи, о чем я сейчас вообще?

— Заходи. Не стой столбом, — Игорь хватает меня за руку и затаскивает в кабинет, а потом захлопывает дверь. — Где этот чертов Олег? Уволю и глазом не моргну. Он должен был быть на рабочем месте, — продолжает злиться муж. Но тут скорее Игоря надо уволить, уволить из моей жизни, а у меня голос пропал.

— Игорь, — а вот у любовницы нет, даже громче стал. — Раз она здесь, давай решим все наши вопросы прямо здесь и сейчас. Заметь, сегодня даже Вселенная на моей стороне. Я не знаю, случай, высшие силы, как угодно это назови.

Начинает возмущаться любовница, а муж выставляет руку в ее сторону, заставляя молчать.

— Дарина. Вызови такси и едь домой. Я тебе все сказал, вечером поговорим, — резко чеканит слова Игорь, но при этом смотрит на меня.

В его взгляде злость, непонимание и, кажется, на секунду проскочило чувство вины, хотя в последнем не уверена. Возможно, просто я захотела это увидеть, и поэтому оно мне показалось.

— Нет, я никуда не уйду. Хватит. Надоело, мне надоело быть твоей любовницей, Игорь! Ты уже давно не с ней, а со мной, но жена она, а не я!

Девушка кричит и активно жестикулирует, а я чувствую, как у меня по щекам катятся слезы. Беззвучно плачу, сердце сжимается от боли, а живот стягивает в тугой узел, и кажется, что даже рези появляются. Обнимаю себя руками, желая отгородиться от всего этого. Не хочу ни видеть, ни слышать, ни знать ничего, но это уже невозможно.

— Так мне это надоело, — отходя от меня, рычит муж, подходит к этой Дарине, хватает ее за руку и начинает выводить из кабинета. — Вызовешь такси я сказал. Все, домой.

Открыв дверь, он выталкивает ее и слышу, как девушка спотыкается.

— Нет, не смей этого делать, Игорь. Не смей! Не… нет, Игорь.

Но ее речь обрывается. Снова хлопок, двери и тяжелые шаги мужа. Смотрю на то, как он поднял коробку. И читает сквозь прозрачную крышку, что там написано. Ну да, очень романтично получилось сообщить ему новость о беременности.

Не могу понять, рад он или расстроен. На его лице невозможно прочитать ни единой эмоции. Он отрешился, отгородился от меня, да вообще от всего происходящего.

Смотрю на то, как Игорь развязывает белую ленту, как поднимает крышку. Муж проходится взглядом по каждому трайфлу. Он все читает и читает, что на них написано. Смотрит на изображение аиста и капусты. Ну а что, символично, ведь. В нашем детстве всегда так говорили.

— Значит, скоро станем родителями? — с легкой улыбкой на губах, говорит Игорь, когда приходит в себя.

— Я да, ты не знаю, — неуверенно отвечаю ему и радуюсь, что удалось пробить этот ком в горле.

Меня поражает контраст его настроения. Он не злится на мои слова, наоборот, шире улыбается.

— Хорошая новость, родная, это надо отпраздновать. Приготовь сегодня что-нибудь интересное, а я улажу все дела, и, — покосившись за спину на дверь, продолжает, — и вернусь домой. Отметим, это радостное событие. Мы долго этого ждали.

Он подходит вплотную, приобнимает и целует в макушку, и в этот момент в кабинет врывается любовница, вся всклокоченная, злая и несется на нас.

— Игорь, не смей меня выставлять, я еще не договорила, — и увидев нас, замирает.

Лиля

Но ступор ее длится недолго, и за это время я успеваю ее разглядеть.

Молодая, красивая, яркая блондинка, голубые глаза, хорошие формы, все при ней. И она очень непохожа на меня, совершенно другой типаж. Неужели у мужа так поменялись вкусы, или он, наоборот, специально выбрал ту, которая не совпадает с его идеалами, чтобы не привязываться?

И тут в голове возникает глупая мысль, за которую хочется ухватиться, и сама себе задаю вопрос: а какой у мужа на самом деле идеал? Может быть, я-то самое отличие от идеала, а не она?

— Я еще не договорила, Игорь. Не смей захлопывать передо мной дверь, — девушка кричит что есть силы.

— Дарина, — повернувшись к ней, и отставляя пирожное на журнальный столик, около которого мы стоим, с предостережением начинает муж. — У тебя есть пять секунд уехать домой, иначе тебя выведет охрана, и, поверь, наш вечерний разговор тебе не понравится.

Девушка возмущена до предела. У нее даже лицо раскраснелось все до кончиков ушей. Вот это злость, вот это страсть, не то, что я, стою, боюсь за ребенка. Мне холодно, дико одиноко, и кажется, что кровь вся из тела выкачена. Иначе не могу объяснить этот озноб. Хотя в животе очень жарко, а резь все усиливается.

Любовница мужа мечется взглядом по сторонам, пытается сосредоточиться хоть на чем-то, в то время как я смотрю только на нее и мужа.

В какой-то момент она встречается со мной взглядами, обходит Игоря и нагло начинает разговор со мной.

— А тебе самой не противно теперь? Ты все знаешь, знаешь, что делала его все эти годы несчастным. Как тебе, не стыдно мучить его? Отпусти, ему ведь тебя жаль, он боится, что ты одна не выстоишь. При этом он делает себя несчастным, меня несчастной, и только ты одна живешь и ни о чем не сожалеешь, и ничего тебя не беспокоит. Эгоистка, вот ты кто.

— Рот закрой, — рвет муж и хватает ее, но она сбрасывает с себя его руки, и перепалка снова продолжается между ними.

Чувствую себя бессмысленной свидетельницей всего этого. У меня очень гадко на душе, до ужаса паршиво. Она обвиняет меня в чем-то, хотя обвинять надо ее. Ее, а не меня. Это она влезла в чужие отношения.

Даже если Игоря что-то не устраивало, он должен был сказать мне об этом. Мы ведь семья, а семья не решает проблемы — вот так. Семья разговаривает друг с другом, она находит решение любых проблем за чашкой чая вечером. Может быть, любовница права и семьи уже нет, раз он предпочел обсуждение со мной компании любовницы?

— Можете не волноваться, я его отпускаю, — вмешиваюсь в их разговор, чем удивляю обоих. — Я желаю вам счастья. Правда, от всего сердца. Если с вами он счастливей, то я ему не враг. Я его люблю и хочу, чтобы каждый его день был наполнен радостью. Если со мной это невозможно, что ж, значит, такова моя судьба. Поздравляю, совет да любовь, как говорится.

Дрожащим от слез голосом, говорю ей, глядя прямо в глаза. Вижу в них ликование, победу.

— Слышишь? А ты боялся. Зря только, Игорь.

Зря боялся. Я не делаю людям больно, когда больно самой. Надю только жалко. Она ведь маленькая и очень любит папу. Маленькое сердечко не выдержит такого предательства. От одной мысли, как она будет плакать, сердце кровью обливается.

Моя малышка, мы так ее хотели, так радовались, когда она родилась. Игорь на руках ее больше меня нянькал! Господи, как хорошо, что дочь сейчас с Олегом и не видит этого кошмара.

— Дарина, иди отсюда. Иди от греха подальше. Я сказал мы с тобой потом поговорим, а ты, — муж переводит на меня гневный взгляд и тычет пальцем, только его любовница, кажется, не намерена делить его внимание с кем-то еще.

— Игорь, не, надо, я все поняла. Мы со всем разберемся. Не буду я держать тебя силой рядом с собой. Я правда, желаю вам счастья, прощай, — начинаю обходить их, и едва сравниваюсь с девушкой, как она выставляет ногу, и я спотыкаюсь.

От неожиданности не могу удержать равновесие и лечу на пол. Выставляю руки, чтобы смягчить падение, но эта Дарина успевает провернуться и, якобы случайно подталкивает, вместо того, чтобы поймать.

У меня вся жизнь перед глазами проносится. Успеваю вспомнить абсолютно все, но больше всего боюсь, что это конец.

— Ой, я не хотела, это случайно вышло, — начинает верещать любовница, но я слышу, насколько ей смешно и как ей доставляет удовольствие то, что она сделала.

Игорь подлетает ко мне, а я лежу, свернувшись в комочек, и понимаю, что сейчас потеряю ребенка, настолько сильно меня простреливает болью.

Слезы градом катятся из глаз, истерика накрывает меня с головой. Господи, помоги мне, пожалуйста.

— Лиля, Лильты как? Можешь встать сама? — Игорь невесомо прикасается ко мне руками, пытается сделать так, чтобы я посмотрела на него, а я не могу.

Я тихо скулю от боли и страха, начиная ненавидеть весь мир, в особенности мужа и его любовницу.

— Врача. Вызови врача, — но вместо пререканий прошу о помощи, потому что сама не в состоянии пошевелиться.

Лиля

В себя прихожу очень тяжело. Состояние странное: меня мутит, все тело ватное, мысли путаются.

Помню, как упала.

Помню, как испугался Игорь, как он подхватил меня на руки и повез в больницу. Сам. При этом нарушая все правила дорожного движения, за что я на него ругалась. И дело было не в том, что я не хотела успеть в больницу, а в том, что как раз-таки я хотела доехать до нее живой, чтобы было кого спасать. Я не остаться на дороге в попавшей в аварию машине.

Мы приехали в клинику, меня быстро осмотрели и потом все, темнота, больше ничего не помню.

Слезы пробиваются сквозь прикрытые глаза, но я все же открываю их, и глядя в белый потолок, накрываю живот руками, чувствуя в сгибе локтя катетер.

Мне страшно. Малыш, удалось ли его спасти? Я не переживу, если с ним что-то случилось, не переживу, что не смогла уберечь.

— Пришла в себя? Хорошо, — безжизненным голосом говорит Игорь, и, встав с маленького диванчика, подходит ко мне, нажимая над головой какую-то кнопку. Похоже вызвал врача. — Как ты себя чувствуешь?

И столько в его голосе участия, столько заботы, но я помню, из-за чего оказалась здесь, вернее, из-за кого. Из-за его любовницы, которая захотела устранить конкурентку, убрать то, что может помешать ей добиться желаемого. Это жестоко. Это ужасно. Зачем она так поступила?

Но это волнует, сейчас меня меньше всего.

— Что с малышом? Я… я его… — не могу и слова сказать, они комом в горле застревают.

Не могу произнести, что я его потеряла.

— Нет, все хорошо, — муж накрывает мои ладони, лежащие на животе, своей огромной лапищей, приятно согревая.

Только сейчас понимаю, что у меня до сих пор все тело ледяное.

— Ребенка удалось спасти, вовремя приехали, но тебе какое-то время придется побыть в больнице на сохранении, и это не обсуждается.

— Да, разумеется, — соглашаюсь с ним.

Я бы и сама отсюда сейчас не ушла. Все же уже не девочка, и это не просто какая-то мелочь. Это уже серьезно. Мог бы и не говорить такие глупости.

— Мне жаль, что так получилось. Ты не должна была приходить на работу. Как ты могла так беспечно поступить, Лиля? Я ведь не просто так тебя прошу чего-то не делать. Ты понимаешь, что могло произойти, не успей я тебя сюда довезти?

— Что? — удивленно спрашиваю у него, потому что не могу поверить в то, что он сейчас сказал. — Ты меня винишь во всем случившемся? Я по-твоему виновата?

— А что я? — холодно отвечает мне, стараясь не закричать в ответ. — У нас с тобой был уговор? Был, но ты его нарушила. И вот к чему все это привело. Надеюсь, ты понимаешь, что больше тебе не стоит приходить ко мне на работу?

— Зато любовница твоя может, да? Из-за нее мне нельзя к тебе приходить? И сколько их у тебя было, вот таких девочек? Ты ведь с самого первого дня не разрешал мне к тебе приходить, получается, я столько лет жила во лжи

Прекрати, Лиля, мы поговорим об этом, когда тебя выпишут. Сейчас ты должна не нервничать, и быстрее восстанавливаться, — но меня не остановить, как бы не пытался меня перебить. Меня прорвало.

— И скольких любовниц я уже пережила, скольких, Игорь? И почему виновата я, а не она? Тебя что там не было? Ты не видел, да? Я из-за нее чуть не потеряла ребенка. Она специально мне эту подножку подставила, а потом еще ускорила процесс, повернувшись и оттолкнув. Ты слышишь себя вообще, ты нормальный?

Не сдерживаюсь, потому что это уже слишком. Я многое могу понять многое могу принять и простить, но не вот такое.

— Я хочу развестись, Игорь. Я требую развода.

— Прекрати эту истерику, Лиля, что за детский сад. Я же сейчас же скажу твоему врачу, чтобы вызвал психолога и тот проверил, нормально ли у тебя все с головой.

— У меня все нормально с головой, а вот у тебя, похоже, нет. Ты мне изменил, и не один раз. Ты ей предложение сделал, Игорь! Это уже вообще не смешно. Я требую развода. Требую!

— Требуешь? Хорошо, будет тебе развод. Как раз двое детей, поделим поровну, один тебе, другой мне. Выкормишь будущего члена нашей семьи, и я его заберу. Что скажешь?

— Ты с ума сошел? Я не отдам тебе детей.

— Тогда смирись, и живи дальше. В нашей с тобой жизни ничего не меняется, я люблю только тебя, и ни на кого тебя менять не собираюсь. Мы семья, Лиля, и ею останемся.

Лиля

Семья? Какая мы семья? Я не знаю, когда мы перестали ею быть, но перестали. Я во всем виновата. Я чего-то не додала, раз посмотрел на другую. Но я ведь все старалась делать как надо.

Мы ведь все делали вместе. Между нами не пролетал холодок. Все было прекрасно. Но в какой-то момент что-то пошло не так. И я упустила этот момент. Именно в тот момент семья распалась, а я продолжала носить розовые очки.

И он позволял мне их носить.

А сейчас он делает вид, словно ничего не произошло, вот абсолютно ничего. Получается, для него норма изменять мне. Сколько таких любовниц было, сколько из них вот так уже пытались заявить на него права, а я просто не знала?

Господи, почему это выяснилось сейчас, почему тогда, когда я узнала о беременности, почему именно тогда, когда я решилась о ней рассказать?

Почему эта ложь, эта грязная, гадкая ложь не вскрылась вчера, когда пирожные были не готовы, и я могла бы скрыть факт беременности, чтобы было проще развестись, чтобы он не имел на меня новых рычагов давления.

Все же Надя, она уже не совсем маленькая. Да и я… я ведь в его глазах теперь очень уязвима. Он знает, куда давить и как давить

— А если я не хочу смиряться и жить вот так дальше? Как ты можешь говорить, что ничего не изменилось, Игорь, когда поменялось абсолютно все? — накрываю живот руками, спрашиваю и плачу.

Не могу себя успокоить, не могу остановить рыдание. Знаю, что делаю только хуже и себе и ребенку. Но как сдержаться в такой момент, когда мир рушится? У меня ступор, шок. Кажется, что иногда даже забываю, как дышать. Только боль в сердце не проходит.

— Как ты можешь говорить, что любишь меня, когда спишь с другой женщиной? И сколько их у тебя вообще было? Сколько раз ты мне изменял? Со сколькими? — не знаю, разбирает ли он хоть слово в моей истерике, но это уже не важно.

Мне просто нужно выговориться, и неважно насколько внятная у меня речь. Знаю, что выгляжу жалко, никчемно, но мало кто может сохранить лицо в такой ситуации.

Раньше думала, что меня никогда не постигнет эта участь. Слушала знакомых, подруг, слышала, как им изменяют парни, мужья, и всегда давала категоричные однозначные советы: не думай ни о чем, дала пощечину, огрела еще чем-нибудь потяжелее, собрала вещи и ушла, гордо расправив плечи.

Я всегда говорила, что надо высказать ему напоследок все, что думаешь, не сдерживаться, припомнить все его грехи, а сейчас, когда сама оказалась в такой же ситуации, растерялась. Да, именно растерялась, не понимаю где я, кто я, что со мной.

Все прежние советы кажутся бессмысленными и глупыми. Ну какие крики, какое уходить, когда сердце разрывает на части, когда тебе хочется знать, за что, почему, как так вышло, что сделала не так? Как можно уйти, когда любишь и хочешь, чтобы это все оказалось страшным сном, чтобы раз, закрыла глаза, два, открыла и ничего не было

А дети? О них тоже нельзя забывать. Они ведь страдают больше всех во всем этом.

Мне больно за себя, больно за Надю, мы ведь с дочкой безумно любим его. Он наш мужчина, он наш защитник, он наш друг, он наш любимый человек. Игорь тот, кто балует, тот, кто заботится, тот, с кем приятно поговорить, тот, кто устраивает нам каждый день праздник.

Сейчас все это кажется ширмой. Кажется, что все эти годы были ложью. Кажется, что я все себе придумала, а на самом деле ничего не было.

Но ведь это не так!

Я точно знаю.

— Лиля, успокойся и перестань задавать глупые вопросы. Хватит того, что ты уже наговорила глупостей. Но я спишу все это на стресс. Все же ты упала, чуть не потеряла ребенка, испугалась, это любого выбьет из колеи. Поэтому сейчас засыпай, отдыхай и просто забудь то, что ты сегодня видела. Мы продолжим жить, как и жили.

Снова гнет свою линию, а я упрямо мотаю головой.

— Я так не смогу. Не смогу, Игорь. Я хочу получить развод, я хочу забрать детей и уехать, уехать как можно дальше. Пожалуйста, не надо, не держи меня. Ты ведь не любишь меня. Я ведь стала для тебя, — запинаюсь, потому что язык не поворачивается сказать, что стала для него удобной, что стала привычкой.

Боюсь, что если произнесу это вслух, то назад пути уже не будет.

— Ты все сможешь, Лиля, я в тебя верю. Ты никогда не была глупой, поэтому прекращай примерять на себя роль дурочки, она тебе не к лицу.

Ну да, глупой меня не назовешь, но и умной тоже, раз позволила сердцу завладеть собой и заглушить голос разума. Может быть, в любви и нет место разуму, но без него мы теряем себя и позволяем другому захватить власть над собой.

Чувствую себя обманутой, использованной. Еще так подчеркнул это дурочка. Посмотрела бы я на него, будь он на моем месте, и застукай меня с любовником. Да, я боюсь, небу жарко было бы. Он разнес бы все вокруг, всем бы прилетело.

— Повторяю, в последний раз.

Пауза. Многообещающая, тяжелая, и не предвещающая ничего хорошего. Я даже знаю, что он скажет.

— Я тебя люблю, ты моя жена, остальное не имеет значения. В моем сердце была, есть и будешь только ты, а любовница, это любовница. Со всеми проблемами я разберусь, не переживай, больше ты об этом не узнаешь. И на дочери это никак не отразится.

И вот на словах о дочери меня резко осеняет, я словно выныриваю из-под толщи воды и получаю глоток воздуха, который убивает. Когда слышу о Наде из его уст, меня буквально простреливает. Господи, ну что я за мать такая, что я за мать?

— Игорь, Надя… она… Надя с Олегом осталась. Игорь, ее надо забрать, я должна ее забрать, — начинаю суетиться, откидываю одеяло, но муж успевает оказаться рядом и удерживает на месте.

Брыкаюсь, стараюсь сбросить его руки, но катетер в локте обездвиживает одну, а без нее сложно противостоять более сильному противнику. Ну как он не понимает, мне страшно за ребенка. Я забыла о ней, пока лежала там, подвывая от боли.

Я забыла о том, что у меня есть старший ребенок, беспомощный, маленький, котенок совсем. Господи, какая я ужасная мать.

Я должна была в первую очередь вспомнить о ней, а я?

— Успокойся, Лиля. Я попросил Дарину забрать Надю к себе и присмотреть, пока я за ней не приеду, — резко говорит муж, и я застываю на месте.

— Что? Кого ты попросил? Любовницу?

Лиля

Господи, скажите, что мне это послышалось, что это слуховые галлюцинации.

Это ведь не может быть правдой.

Он не мог так поступить. Игорь не мог.

Находясь в здравом уме, ни одному человеку подобное в голову не придет. Нормальному человеку, а мне хочется верить, что муж все же нормальный, несмотря на то, как гадко со мной поступил.

Это ведь наша дочь, наша с ним. А его Дарина — это любовница. Та, которая строит на него свои планы, та, которая хочет забрать у меня ребенка.

Это ведь Надя, наша Надя, которая боится новых людей, которая, несмотря на свою приветливость, тяжело остается надолго с кем-то, кого знает, что говорить о незнакомце. Да, в обществе она не прячется за мои ноги, не ищет укрытия, она стойко держится, принимая новых людей, но вот так остаться с кем-то наедине, это не про нее.

Я с помощником мужа ее оставила только потому, что его она знает. Олег бывал у нас дома, когда Игорю приходилось работать сверхурочно, но не хотелось ехать в офис. Лучше бы Игорь с ним ее оставил.

Нет, ну правда, ну скажите, что это шутка.

Сжальтесь надо мной, кто-нибудь, пожалуйста.

Пожалуйста, я вас умоляю.

Чувствую, как по щекам катятся слезы, а у меня нет сил поднять руки и стереть их, настолько обессилила.

В таком отчаянии я еще ни разу не была. Я не знаю, что делать, не знаю, что говорить. Мне хочется бежать, бежать за Надей, найти ее, вырвать из лап той, что посмела разрушить нашу семью. Хочу прижать малышку к себе и никогда не отпускать. А главное никого к ней не подпускать, чтобы не смели даже подумать, что могут забрать ее у меня. Она моя дочь, только моя.

— Скажи мне, что ты пошутил, Игорь. Я прошу тебя. Скажи. Что. Это. Глупая. Злая. Шутка, — каждое слово говорю отдельно, у меня не хватает сил говорить связно, но он лишь смотрит на меня равнодушно.

— А что я должен был по-твоему, делать, тащить ее сюда, в больницу? Ты уверена, что для нее это лучше? Наде всего пять, и ты прекрасно знаешь, как она боится больниц, как она в них начинает плакать, а потом дома закатывает истерику, потому что в обществе не делает этого.

Знаю я какая у нее после больниц истерика, но раз его родители уехали отдыхать, мои за сотни километров, надо было брать с собой.

— Я вообще-то позаботился о своем ребенке, а ты мне сейчас говоришь, что должен был сделать ей больно. Ну и что за мать то тогда такая? — скрестив руки на груди, начинает муж, а мне так и хочется покрутить у виска.

— Да что угодно ты мог сделать, Игорь. Ты мог попросить Олега посидеть с ней, — вспоминаю еще один вариант выхода из сложной ситуации. — Да, я знаю, у него есть личная жизнь, что него есть девушка, и он собирается ей сделать предложение, я помню, что ты мне рассказывал, но ты мог его попросить. Один вечер! Всего один. Он бы тебе не отказал, не отказал бы.

— Лилль, прекрати эту истерику. Я сделал, так как было проще. Я сделал так, чтобы никого не обременять, — нет, я все же поражаюсь степени его спокойствия и нежеланию признавать свою ошибку.

— Игорь, это не истерика, это крик отчаяния. Ты оставил ее с любовницей! С той, которая хочет отнять у меня мужа, а теперь еще и ребенка. Все отобрать! Ты понимаешь, как ты сделал мне больно, понимаешь? Ты уничтожил меня сейчас.

Кажется, не понимает. Чтобы я не говорила, он остается все таким же невозмутимым.

— Игорь, верни ее, верни, не оставляй ее с ней. Я тебя прошу, не позволяй ей приближаться к моей дочери. Не будь таким чудовищем, Игорь. Забери, не позволяй, не позволяй ей забрать ее у меня.

Я реву, не стесняясь реву, потому что мне нужен выход эмоциям, я не могу держать их в себе. Они рвут меня изнутри, причиняя нестерпимую боль.

Господи, моя девочка, ей по любому сейчас страшно. Одна, у незнакомой женщины в гостях, рядом ни мамы, ни папы. Что она сейчас думает: что ее бросили, что ее предали?

А если она начала плакать, и эта Дарина, не дай Бог ее наказала, накричала? Это ведь такая травма для ребенка. Что же он сделал? Как он мог это сделать? Меня разрывает сейчас на части. Я не знаю, что мне делать, не знаю.

— Ты забываешь, что Надя и моя дочь тоже, и я тоже могу решать, где и с кем ей проводить время. Я не отдал Надю ей. Я попросил за ней присмотреть. Они сейчас дома, все в порядке.

— Что? У нас дома? — не могу в это поверить. Но Игорь игнорирует мой вопрос, продолжает свою речь.

— Надя, в знакомой обстановке, просто новый человек в ее жизни, но она дома, и это вселяет ей чувство безопасности. Успокойся. К чему вся эта паника? Только зря суету наводишь. Лиль, тебе должно быть стыдно. Взрослая женщина, а думаешь лишь о себе.

— Я эгоистка? Не могу в это поверить. Любовница в нашем доме, а эгоистка я. Может быть, она еще и ночевать останется, и в постель нашу ляжет? Игорь, ты понимаешь, что ты… Это уже перебор, Игорь. Хотя нет, ты не понимаешь. Ты не понимаешь, насколько больно мне делаешь, как сильно предаешь нашу семью.

И снова этот холод, это равнодушие. Он не здесь, не со мной. Он где-то там мыслями, возможно даже с ней.

— Неужели все, что было между нами, для тебя не имеет никакого значения? Хотя нет, знаешь, — осекаю сама себя. — Похоже, это глупый вопрос. Я не хочу знать на него ответа. Просто выгони ее, выгони и не подпускай ее к ребенку, а потом, когда я выйду из больницы, давай разведемся. Давай, прошу тебя. Я не смогу жить вот так, тем более в доме, куда ты ее привел.

— Так, все, тебя истерика накрыла с головой, прекрати. Я сейчас вызову врача, тебе вколют успокоительное, снотворное, не знаю, что там можно и ты поспишь. Обо всем, поговорим позже, когда ты восстановишься, а я, пожалуй, поеду домой к Наде и передам ей от мамы «привет». Если возьмешь себя в руки, завтра привезу с собой дочь, чтобы она тебя навестила, и вы обе успокоились.

— Ты бесчувственный монстр. И как я этого не замечала раньше, — говорю ему безжизненным и отчаянным голосом.

— Я тоже тебя люблю, родная моя, — оставляя короткий поцелуй на губах против моей воли, мерзавец уходит. — До завтра, Лиля.

Игорь

— Тамара Петровна, отлично, как раз хотел с вами поговорить, — едва выхожу из палаты, вижу лечащего врача Лили.

Жестом прошу женщину отойти подальше от палаты, чтобы спокойно поговорить. Она верно понимает мой намек, и мы направляемся к ней в кабинет. Что ж, это даже лучше, без посторонних ушей как-то легче.

— Ну и о чем вы со мной хотели поговорить? — начинает Хомова.

Смотрю на нее и думаю, она так шутит, что ли? Она гинеколог моей жены. Жена сейчас лежит на сохранении, о чем я могу с ней поговорить? Естественно, о состоянии любимой женщины и о помощи с восстановлением. Но у меня такое чувство, как будто она думает, я пришел за другим.

— О Лиле. Меня беспокоит ее душевное состояние, и я бы хотел, чтобы к ней пришел психолог, помог восстановиться, ее истерика ненормальна. Раз даже легкий стресс способен привести к вот таким последствиям, вам не кажется, что это слишком? Как по мне, то это все не очень хорошо. Вы, я, никто из нас не поможет. Здесь нужен специалист.

Пытаюсь говорить, как можно спокойнее и расслабленнее, но почему-то ехидный взгляд женщины с нотками осуждения выводит из себя. Хочется рявкнуть на нее, приструнить, но я понимаю, что этого лучше не делать. Все же от нее зависит жизнь и здоровье Лили и нашего будущего ребенка.

Казалось бы, прошло уже несколько часов, и у меня было время прочувствовать всю радость от этой новости, но радости нет. Во мне дикий страх, мне страшно, что малыш, которого мы так долго ждали, может не появиться на свет. Лилия должна его выносить, обязана. Это то, чего мы так долго хотели, то, к чему мы стремились. Мы не можем вот так все потерять.

Не знаю почему, но беременность для нас — это проблема. Надя была нашим чудом. Мы искренне надеялись, что у нас появится хотя бы один ребенок. Надежда была с нами каждый день, именно поэтому не сговариваясь, мы решили так назвать дочь.

Очень символично.

Я каждый день, заглядывая в Надюшкины глаза, заряжаюсь надеждой, верой и любовью. Дочка — моя отдушина, единственная радость в этой жизни. Кроме нее, никто сейчас меня так не радует.

Но сейчас я остро нуждаюсь в вере. Я буду очень рад, если у нас родится дочь, я верю, что у нас будет девочка. Не знаю, может быть, для кого-то из мужчин и принципиально рождение сына, а я буду рад дочери. Серьезно. Мне абсолютно не важен пол.

С девочкой даже интереснее. Ее можно любить, ее можно баловать, ее надо защищать. Дочка — это твоя маленькая принцесса, и ты все ради нее сделаешь. А сын это уже другое. Нет, я бы не отказалась и от него, но, если мне суждено воспитывать только дочек, ни дня об этом сожалеть не буду.

Еще бы, взрослая королевишна в себя пришла. Она ведь даже не понимает, почему все это произошло, и не поймет.

Развод, развод… не получит она его, ни за что и никогда, потому что я ее люблю, и жизнь свою связывать ни с кем, кроме нее не собираюсь. Она свет моей жизни, она мой маяк в этой кромешной темноте, она мое вдохновение и моя сила.

А любовница, любовница нужна для другого. Любовница дает мне то, что перестала давать Лиля. Мне очень жаль, что так получилось, но раз уж я могу себе ни в чем не отказывать, и закрыть потребность с другой женщиной, почему бы нет, если это спасает брак?

— Знаете, я наблюдаю Лилию Алексеевну уже довольно долго, вам прекрасно известно, сколько лет, — зачем-то уточняет женщина. — Ее психологическое состояние в норме. Я не вижу поводов вызывать психолога. Это скорее у меня вопрос к вам.

Врач говорит так, словно что-то знает, но я уверен, ей ничего не может быть известно, потому что пока Тамара Петровна спасала жизнь Лили, и жизнь нашему будущему ребенку, там явно было не до разговоров.

— Что же такого случилось, что у пациентки ни с того ни с сего случился нервный срыв? Что послужило его причиной, тем самым толчком? Почему-то мне кажется, что ее могло потрясти только что-то с вашей стороны, — хм, возможно, просто женщина уже в возрасте с солидным жизненным опытом, поэтому что-то подозревает. Но

— Тамара Петровна, вам не кажется, что это явно не ваше дело? Ваша задача спасти мою жену и моего ребенка. А психолог ей нужен, обязательно нужен. Я надеюсь, что вы обеспечите его ей, если нет, значит, я попрошу через главврача его назначить.

— Это все, что вас волнует? — не давая никакого ответа, говорит женщина, а я вижу в ее глазах: «говори, что хочешь, а я сделаю все по-своему, и мы потом посмотрим, кто из нас выиграет».

Но она ошибается, победителем выйду я. Я не шутил, если она не назначит Лиле психолога, тогда его назначит другой. Нет, дело не в том, что я хочу выставить жену психически неуравновешенной, я хочу, чтобы ей кто-то наконец-то поставил мозги на место.

— Да, пока на этом все, — коротко отвечаю и она кивает.

— Тогда позвольте я пойду, навещу свою пациентку. Вам уже, в принципе, здесь не нужно быть. Уверена, часы посещений вам озвучили, и сейчас они уже истекли, поэтому будьте так любезны, покиньте больницу, — язва старая, ведьма.

По любому сейчас с Лилькой поговорит, во врачихе включится женская солидарность, и дело труба. Не люблю врачей, которые лезут не в свое дело, очень не люблю, а эта одна из них. Не будь она лучшей в своем деле, уже бы попросил замену, а так, приходится терпеть.

Врач встает и выходит из кабинета. Иду вслед за ней и прохожу чуть дальше по коридору и жду, когда она выйдет из палаты. За огромным раскидистым фикусом меня не видно. И нет, я не прячусь, как школьник. Скорее, выжидаю.

Не могу доверять им. Хочу убедиться, что действительно успокоят и не сделают хуже. Да, это глупо, но вот такие мысли в голове. И когда через полчаса женщина с медсестрой выходит, захожу в палату.

Лиля спит. Такая красивая, безмятежная, и впервые без улыбки за долгие годы. Нахмурилась, я бы даже сказал, что лицо искажено легкой гримасой боли. Даже во сне не может расслабиться. Ну и как ее можно оставить здесь без помощи? Психолог ей жизненно необходим.

— Все будет хорошо, Лиля, я тебе обещаю, — сжимая ее ладонь, говорю жене, которая ничего не слышит. — Отдыхай, а завтра я приведу Надю. Люблю тебя родная моя.

Прощаюсь с ней на сегодня, оставляю короткий поцелуй на губах, и отправляюсь домой. К Наде.

Лиля

— Лилия Алексеевна, это все для вашего же блага. Не воспринимайте меня, как врага. Я здесь для того, чтобы помочь вам во всем разобраться и восстановить душевное равновесие. Мы должны с вами понять, почему вы так отреагировали, и почему произошедшее привело вас к тяжелому нервному срыву, — повторяет мне одно и то же психолог, а я смотрю на мужчину и думаю, а не засланный ли он Казачок?

Я просто не могу поверить, что врач, который должен помочь мне успокоиться, прийти в себя, наоборот, распаляет, все во мне провоцирует, заставляет впадать в истерику своими вопросами. Он не успокаивает меня, он делает только хуже.

И самое страшное в том, что я прошу его остановиться, а он не останавливается. Он давит, и давит то на чувство вины, то на эгоизм, то еще на что-нибудь. При этом не забывает угрожать, что напишет заключение, в котором потребует оградить меня от ребенка, чтобы я не наносила своим состоянием ей психологическую травму.

Нет, я понимаю, что он врет, понимаю, что он не может этого сделать, и говорю ему об этом, но он лишь усмехается.

Не знаю, может быть, я, конечно, и не права, и действительно воспринимаю его в штыки, не понимая, как правильно работают психологи, но разве так все должно быть? Не понимаю, не понимаю ничего.

Я просто хочу увидеть свою дочь, хочу услышать ее голос, но Игорь утром не взял трубку, не дал мне с ней поговорить.

Я не знаю, как там моя девочка, как она себя чувствует. Я не знаю, что в ее бедных детских мыслях. Вдруг она считает, что я предала ее, бросила. Как мне потом ей все объяснить?

— Давайте начнем сначала, Лилия Алексеевна, я вас прошу, сосредоточьтесь. Почему вас так задела вся эта ситуация?

— Пожалуйста, давайте прекратим. Вы понимаете, что из-за вас я могу потерять ребенка? Вы мне все нервы уже вымотали. Вы не врач, вы коновал. Вы живодер. Уйдите, я вас прошу, уйдите и не трогайте меня. Я хочу увидеть свою дочь, а разговоры с вами они мне не нужны. Это Игорь вас попросил, да? Да, о чем я, конечно, он, вы ведь не смотрите на проблему, вы издеваетесь надо мной. Вы изводите меня, или…

В сознании проскальзывает мысль, от которой все внутри холодеет.

Нет, не может быть. Это уже слишком, это переходит все границы. Это немыслимо. Господи, пожалуйста, пусть я ошибаюсь. Пусть это все мне просто кажется.

— Что «или» продолжайте, Лилия Алексеевна, я вас внимательно слушаю, — делая какие-то пометки на листе, спрашивает Дмитрий Павлович.

Смотрю на него и молчу, понимаю, что если произнесу вслух это, то он точно меня в сумасшедшие запишет, и мне уже от этого не отмыться. Я не могу ему прямо сказать, вернее, спросить, сколько ему заплатили за то, чтобы я потеряла ребенка. Происходящее, похоже именно на попытку довести выкидыш до конца.

Ну, сами посудите, у меня сейчас угроза, мне надо беречься, быть спокойной, и даже ходить разрешено только в туалет, который в палате, а он уже больше часа завел свою шарманку и крутит ее по кругу. Все пытается что-то расковырять во мне.

Я уже успела и поплакать, и нажимала кнопку вызова врача, но никто не пришел. Теряюсь в догадках, то ли кнопку отключили, то ли гинеколог в сговоре. Я не знаю, что мне думать.

— Лилия Алексеевна, ну же, не молчите. Я здесь ради вас. Почему вы не хотите в это верить?

— Дмитрий Павлович, — все же начинаю с ним разговор. — Пожалуйста, я вас очень прошу, уйдите. Мне правда, хочется сохранить эту беременность. Вы знаете, с чем я лежу? Вы понимаете, как мне нужен душевный покой? Вы понимаете, что мне нужно успокоиться?

Плевать, говорю все, что думаю. Мужчина на это никак не реагирует, его лицо остается беспристрастным, и это на самом деле пугает.

— Вы все делаете, чтобы я потеряла этого ребенка. Оставьте меня, я вас прошу. Не знаю, почему вы это делаете, и знать не хочу, но прошу вас, проявите человечность. Что если бы на моем месте была ваша дочь, вы бы хотели, чтобы над ней также издевались? Вы бы хотели, чтобы из-за какого-то врача она потеряла ребенка?

— Для того, чтобы вы выносили этого ребенка, я как раз-таки и здесь. Я пытаюсь вам помочь, но вы не хотите этого. Работа с психологом — это не всегда так легко. Порой это слезы, переживания, но, если мы сейчас с вами не проработаем, это, вы точно потеряете малыша.

— Вы говорите ужасные вещи и настраиваете меня ан них. Как вам не стыдно?

— Мы должны докопаться до корня вашей проблемы, чтобы вы вздохнули спокойно, чтобы вы поняли, насколько неправильной была ваша реакция, — и снова продолжает, игнорируя мои слова.

— Вот вы снова за свое вы пытаетесь мне навязать, что моя реакция была неправильной, но повторюсь, я не хочу об этом сейчас говорить. Я быстрее потеряю ребенка с вашей помощью, чем сохраню его. Я не буду ничего говорить, сидите здесь сколько хотите. Я вас просто не буду слушать.

— Так, ладно, я вижу, вы заняли абсолютно детскую позицию поведения и сейчас не готовы ее менять. У меня есть и другие пациенты. Вы не единственная, кому нужна помощь. Я не могу бесконечно сидеть и ждать от вас взрослых поступков.

Хочу возмутиться, даже рот открываю, зло глядя на него, а потом понимаю, что это попытка разговорить меня, поэтому скрещиваю руки на груди и продолжаю молчать.

Не дождется, я не буду играть по его правилам, не буду, пусть что хочет со мной делает.

— Мы встретимся с вами завтра. Я буду приходить к вам каждый день до тех пор, пока дело не сдвинется с мертвой точки. И пока меня не будет, я хочу, чтобы вы подумали вот о чем. Какая травма заставила вас так отреагировать? Я понимаю, вам изменил муж. Вы увидели его с другой.

Усмехаюсь и ничего ему не отвечаю. Сегодня я не настроена на эти разговоры.

— Но вы взрослая, самодостаточная женщина, вы должны знать себе цену, вы должны понимать, что муж вас любит и никуда от вас не собирается уходить. А раз это так, то к чему волнение? Ваш муж возвращается к вам домой, значит, ему с вами хорошо. Зачем нужна была такая истерика?

Если я ему сейчас скажу, что проблема в том, что муж мне изменил, отсюда такая реакция, и значит, что-то было в нашей семье, не так, психолог ведь не будет выяснять что, он скажет, что муж просто пошел налево. И после этого он продолжит дальше копаться во вме.

— Попробуйте ответить самой себе на эти вопрос, и завтра мы вернемся к этому.

Не хочу я к этому возвращаться. Я хочу забыть об этом всем. Я хочу начать новую жизнь. Это не травма, это просто проблема в муже.

— До завтра, Лилия Алексеевна, подумайте над моими словами, — еще раз говорит врач, и отставив стул, выходит из палаты.

Едва за ним закрывается дверь, как я снова начинаю плакать, только уже от облегчения, что мучения на сегодня закончены. И в этот момент, когда начинаю плакать, вижу, что кнопка вызова врача стала чуть ярче, в ней загорелась лампочка. Получается, он ее отключал, пока был здесь. Не знаю правда, как.

— Получается, Тамара Петровна в этом не замешана, — от облегчения начинаю смеяться сквозь слезы и радуюсь этому факту.

Я должна с ней сегодня поговорить, убедить ее, что мне не нужен психолог, и только я об этом думаю, как звонит телефон. Беру его в руки и вижу, что это звонит, Игорь. Принимаю вызов, но не успеваю и слово сказать, как муж начинает.

— Я смотрю, психолог не пошел тебе на пользу. А знаешь, Лиля, я хотел сегодня привезти Надю к тебе, но теперь не уверен, что ей это будет полезно. Когда восстановишься, тогда приведу.

— Что? Игорь, ты не имеешь права! — кричу в трубку, но он уже не слышит.

Из динамиков доносятся гудки.

Лиля

Не могу поверить, что он бросил трубку. Как он мог это сделать? Он ведь сам позвонил, не я ему. Для чего он это сделал, просто высказать свое фи, выставить меня виноватой, а себя таким благородным? Но это ведь не так, совершенно не так.

Надя, девочка моя, она ведь столько времени провела с незнакомой женщиной, явно плакала, звала меня, а что ей на это говорила любовница, я не знаю. Что сейчас с моим ребенком, как к нему относятся, в каком она состоянии? Я должна бежать отсюда. Я должна вырвать Надю из их лап, и убежать куда глаза глядят, не озираясь ни на что.

Но разве я могу это сделать? Не могу. Он ведь найдет меня, найдет и сделает так, что я об этом пожалею. Муж явно накажет меня. Я даже боюсь представить, какая реакция у него будет.

А любовница? Неизвестно, как она его науськает, и, возможно, они вообще отдадут ребенка в какой-нибудь интернат. Кто знает, на что она способна. Сомневаюсь я, что его Дарине на самом деле нужна моя Надя. Она все сделает, чтобы Игорь считал Надюшу ужасным ребенком.

Уверена, любовница выставит дочку проблемной, скажет, что не может с ней сладить, и самое лучшее решение — это отдать воспитание девочки в надежные руки. В таком состоянии, кто знает, может быть Игорь и вправду согласится на подобное, а если это произойдет, то всему наступит конец.

Что мне делать, как мне быть? Тамара Петровна требует, чтобы я не вставала, не нервничала, обещала разобраться с психологом, но как я могу сидеть сложа руки? Я должна что-то предпринять, и очень срочно.

Можно было бы позвонить подруге, попросить ее забрать Надюшу из садика и оставить у себя, но ведь если Игорь всполошится, а он всполошится, быстро поймет, у кого дочь. Он приедет к Регине, и если сам не выломает дверь и не заберет ребенка, то придет к подруге с полицией. Уж они точно заберут Надю, ведь отец — это отец, а Регина посторонняя, она для девочки никто.

Меня разрывает на куски, душу рвет в клочья от всей этой ситуации.

Понимаю, что все эти мысли делают только хуже, но я не могу их отпустить. Я лежу и плачу, ожидая своего приговора. Потому что даже если я отсюда уйду, попытаюсь сбежать…

Надо быть честной с самой собой. У меня ничего не получится не только потому, что Игорь меня найдет и остановит, а потому что у меня снова откроется кровотечение, и в этот раз мне уже никто не поможет.

— Господи, помоги, — скулю в пустоту палаты, надеюсь, что кто-то там свыше услышит мою мольбу. — Пожалуйста, я ведь ни о чем никогда не просила никогда. Сейчас в первый раз, пожалуйста, помоги.

— Ревешь? — за спиной раздается голос Игоря, и я понимаю, что не услышала, как он вошел в палату.

Резко поворачиваюсь в надежде на то, что он пришел с дочерью, но он один, закрывает дверь и походкой хозяина жизни подходит к кушетке.

— Пожалуйста, Игорь, она ведь скучает, она плачет без меня. Дай мне увидеться с ней, — молю его и борюсь с диким желанием схватить за руку. Но, тогда я буду выглядеть еще жальче в его глазах, а я этого не хочу.

Игорь недовольно машет головой, поправляет одеяло и садится на край постели. Теперь наши лица почти на одном уровне, и мне не приходится высоко задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, но от этого не легче. От него исходит сильная, тяжелая энергетика. Даже если он ковриком у моих ног ляжет, все равно буду чувствовать эту ауру, она слишком тяжелая, слишком зловещая и не сулящая ничего хорошего для меня.

— Надя сейчас улыбается, радуется жизни, и не плачет, как бы тебе этого не хотелось. Лилль, ты сейчас не в себе. Наде не стоит видеть тебя в таком состоянии. Ты посмотри на себя: зареванная, с потухшими глазами, сломанная кукла. Вот кто передо мной, — эти слова больно режут по сердцу, но это ложь.

Он специально так говорит, чтобы сделать мне больнее. Хочет, чтобы я сломалась окончательно. Он действует жестоко и точечно.

— В этом нет моей вины, не я себя сломала. Я просто хочу увидеть дочь. Приведи ее, Игорь, будь человеком. Мой мир и так разрушен, не лишай меня еще и дочери.

Не хочу спорить, не хочу ругаться, ничего не хочу. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, она вот-вот исчезнет, а я сорвусь и буду лететь камнем вниз, пока не разобьюсь.

Надя — моя маленькая надежда. Я чувствую, она то, что может удержать меня от безумия. Я чувствую, что мне станет легче, когда я ее увижу и смогу убедиться в том, что с ней все хорошо. Она мой маленький якорь, мой маленький маяк, который ярко освещает путь, но сейчас этот маяк, эту маленькую путеводную звездочку, спрятали от меня, и я вот-вот напорюсь на рифы и уйду на дно.

— Лиль, я не буду тебе ничего объяснять, не буду повторять, но могу сказать лишь одно, дочь ты не увидишь до тех пор, пока я не буду уверена в твоем вменяемом состоянии. Ты должна прийти в норму, иначе натворишь очень много бед, которые мне придется разгребать. Мне, не тебе.

— Игорь неужели ты думаешь, я смогу навредить дочери? Я ее люблю и ни за что не сделаю ей больно. Это ты сейчас ей делаешь больно, разлучая нас.

— Ты сейчас не в себе, Лиль, ты не отдаешь отчета в собственных действиях. Если тебе так важно, чтобы я ее привел, хорошо, — соглашается, но я чувствую в этом подвох.

Неспроста пауза затягивается. Муж что-то задумал.

— Я согласен привести ее до того, как психолог подтвердит твою вменяемость, но у меня к тебе будет ряд условий, которые ты все должна будешь выполнить. Ты готова их обсудить, или продолжишь и дальше манипулировать мной через свое состояние?

Лиля

— Манипулировать? — на этом вопросе голос предательски дрогнул. — Что ты хочешь этим сказать? Думаешь, я стимулирую, что мне плохо, надеюсь таким образом удержать тебя, разжалобить ко мне? Игорь, ты с ума сошел?

Хочется кричать. Кричать так сильно, чтобы уши заложило, но на деле выходит тихий скулеж, вперемешку со слезами, потому что меня разрывает от чувства несправедливости. Что я такого сделала, что он подумал о подобном? Неужели он думает, что я опущусь до такого низкого поведения?

— Игорь, я никогда тобой не манипулировала. Как ты можешь говорить о подобном? Чем я заслужила такое отношение к себе?

Я не понимаю, какого ответа он от меня ждет, какой реакции. Если думает, что я так просто откажусь от своего ребенка, глубоко заблуждается.

Но похоже мужа совершенно не трогает мое состояние, его не заботит о том, какого мне сейчас после его слов, такое чувство, что они для него норма. Но ведь раньше он таким не был, он никогда себя так со мной не вел.

— Не уходи от темы разговора. Давай, Лиль, я жду ответа. Мы говорим, и ты соглашаешься на мои условия или играем по-плохому. Что выберет моя послушная жена?

От самой формулировки вопроса уже становится не по себе. Послушная жена. Он намекает на то, какой вариант надо выбрать, и что на самом деле у меня всего один выбор, а не два. Но ведь у меня его и в самом деле нет, выбора этого. Я не оставлю свою дочь, не оставлю. Мне придется играть по его правилам.

— Ты же знаешь, что у меня нет выхода. Естественно, я выслушаю тебя, потому что я хочу быть вместе со своей дочерью, — стираю выступившие слезы с лица, отвечаю ему, а он смотрит на меня снисходительно, и даже цокает.

Я для него, как маленький ребенок, неразумный такой, который уперся рогом, надул губки и не слышит, что ему говорит старший, желающий добра.

— Ошибаешься, Лиля, выбор есть всегда. Ты спокойно могла бы послать меня сейчас на небо за звездочкой, а потом попробовать выстоять против меня, проявить хоть немного характера, стойкости, силы духа, показать, что ты не безнадежный человек.

Сова лезвием по сердцу, от них так скверно, что не описать словами.

— Но я уже вижу, как ты сдаешься. Признаюсь честно, меня устраивает любой вариант развития событий. Мне плевать, борешься ты со мной или остаешься, главное, что ты остаешься рядом со мной. Просто в первом варианте я бы подумала насчет того, чтобы избавиться от любовницы, а вот во втором, получается, ничего не меняется.

— Ахаха, — начинаю тихо смеяться.

Нет, меня не перестают поражать его формулировки. Если бы первый вариант, подумал избавиться от любовницы. Неужели я похожа на столь наивного человека? Нет, я, конечно, наивная, верящая в то, что люди могут исправиться, но не тогда, когда мне делают так больно.

И да, я хочу сейчас, чтобы он исправился, изменился, и все было по-другому, но это мечты, это иллюзия, и нельзя на нее поддаваться, как бы сильно не хотелось.

— Я рад, что у тебя хорошее настроение, и давай на этой радостной ноте мы продолжим, только теперь уже серьезно. Раз уж все выяснилось, у нас с тобой есть один возможный вариант развития событий, при котором все остаются в шоколаде. Наша с тобой жизнь не меняется.

Кто бы сомневался, что он именно это и скажет. Естественно, он будет требовать, чтобы все осталось, как прежде. У него ведь бизнес партнеры, репутация, удобство, еще и второй ребенок должен родиться, два дома. Идеально.

— При этом, дорогая моя Лиля, ты не устраиваешь мне никаких истерик на тему измен. Ты продолжаешь воспитывать детей, хранить домашний очаг, смотреть на меня с обожанием и с нетерпением ждать домой. Мы также будем продолжать делить постель. Все будет, как всегда, нормально, идеально. Я буду приходить, целовать тебя, ты обнимать, рассказывать, как прошел день.

Не могу поверить, что он говорит об этом так буднично. Да, он вроде бы пересказывает наши обычные дни, но ведь он будет другой, и я буду об этом знать. Как можно улыбаться мужчине, зная, что он тебе изменяет, зная, что ты для него больше не та самая единственная? Да и он уже не будет тем самым, с которым как за каменной стеной.

А делить с ним постель, он серьезно? Я не смогу. Я не смогу даже просто поцеловать его, не говоря уже о чем-то большем. Я не смогу принять его, зная, что он совсем недавно был с другой. Это же извращение какое-то.

— А если я так не смогу? Нет, я смогу играть роль при детях. Я смогу играть роль при твоих деловых партнерах, но я не смогу играть с тобой. Ты предал меня, Игорь. Неужели думаешь, я смогу все вот так просто забыть и закрыть на это глаза? Я бы поняла твое предложение просто оставаться вместе на одной территории, создавать иллюзию семьи. Но это предложение я не могу принять. За что ты так сильно меня ненавидишь, что я сделала не так?

— Если ты не примешь мое предложение, тогда я просто вышвырну тебя из нашей с Надей жизней. У нас будет все идеально. Мы найдем тебе замену. Да, она у нас уже есть. Ты не приблизишься к дочери, я позабочусь. Надя маленькая. В этом возрасте еще не все дети помнят себя. Я даже уверен, она на полном серьезе сможет назвать другую женщину мамой.

— Игорь, — имя мужа с диким отчаянием срывается с губ, и я вспоминаю, что моя дочь провела время с другой женщиной, и мне страшно представить, что она ее приняла.

Я не хочу в это верить. Я не хочу признавать, что такое вообще возможно. Он издевается, врет. Ну врет же, правда?

— На этом у меня все, Лиля. Я тебе обозначил варианты возможного будущего. Теперь, выбор только за тобой. Решай. У тебя есть время подумать до завтра. Пока, родная, — муж встает, и, поцеловав в лоб, уходит, оставляя меня одну в палате со слезами на глазах.

Лиля

— Привет, мне Игорь позвонил и рассказал, что случилось, — едва принимаю вызов от подруги, на меня сыпятся вопросы.

— А что он конкретно рассказал? — представляю, что он мог ей наговорить.

Судя по ее голосу, ей известна лишь какая-то удобная версия произошедшего, но никак не правда, потому что, знай она из-за чего я здесь, я бы услышала кучу ора на тему того, какой муж подонок и ужасный человек, и это насколько надо было меня не любить, что пошел на сторону.

Именно поэтому я хочу знать, что конкретно знает Регина.

И, кажется, мой вопрос вводит ее в ступор, потому что в трубку слышу, даже тихое «э-ээээ», настолько ее удивляют мои слова. Меня также удивляет ее реакция, поэтому мы, так сказать, квиты в этой ситуации. Но, к счастью, пауза не настолько долгая, какой могла бы быть.

— Так что-то мне не нравится твой тон. Я чувствую, что мне навешали очень много лапши на уши, а ты знаешь, я не люблю, когда такое происходит. Пожалуй, лучше начни-ка ты, а я скажу, насколько твой и его рассказ сходятся, и подскажу, какие кары ему можно устроить.

Тяжело вздыхаю и не знаю, как ей намекнуть, что мне действительно хочется услышать, что же он ей рассказал. Понимаю, что это глупо, но вот хочется и все. Мне хочется понять, насколько циничным человеком он вдруг стал. Ну, это если брать конкретно эту ситуацию, а в целом мне очень хочется понять, что произошло, что он так ко мне изменился, поменял отношение к нашей семье. И как давно, в принципе, у него другая женщина?

— Регин, — решаю не ходить вокруг да около не выписывать круги, а попросить прямо, — пожалуйста, скажи, что он тебе рассказал. Я обещаю, расскажу тебе все, только мне интересно узнать, что же наговорил он.

— Да, уехала в отпуск, называется. Вас вообще одних нельзя оставлять я смотрю, сразу какой-то кордебалет происходит. Но он мне сказал, что ты решила навестить его на работе, чему я, кстати, удивлена, и у тебя случилась гормональная вспышка, ты разнервничалась, распсиховалась, запнулась и упала. Из-за этого он узнал, что ты беременна, сильно испугался и вот ждет, когда тебе станет легче.

Распсиховалась, разнервничалась, какая красивая история. Ну да, я, правда, распсиховалась, разнервничалась только причина не в гормонах, причина в муже и в его любовнице. Нет, я понимаю, что он и не рассказал бы Регине о том, что изменяет мне, и я застала его в очень однозначной ситуации, но все же мог бы просто промолчать и сказать, что я все расскажу, зачем же так врать? Зачем?

— Как-то так. Но я помню, как ты носила Надю, и мне не верится, что ты могла распсиховаться. Уж если девочку выносила без проблем, то даже если ты сейчас мальчика носишь… Я сначала хотела тебе не звонить, дать время отдохнуть, не дергать, но, понимаешь, как-то терзают меня смутные сомнения. Что у вас все-таки произошло? Расскажи мне.

Продолжает говорить подруга, и я не знаю, как бы сейчас не сорваться и не рассказать ей все с ненормативной лексикой.

— Лиль, ну что ты молчишь? Я ведь нервничаю. Мне жалко, что я так далеко от тебя нахожусь, не могу приехать в больницу и обнять. Я даже посмотрела билеты. В ближайшие два дня не смогу к тебе прилететь.

— Регин, не вздумай отменять отпуск. Ты три года работала без выходных, даже первого января, восьмого марта, и в день рождения. Не надо. Я тут справлюсь, отдыхай.

Пытаюсь успокоить ее. Она ведь правда может взять билеты, знаю ее, но мне очень хочется, чтобы она отдохнула. Только понимаю, если сделаю это сейчас никакие мои слова не помогут, и она реально вернется, плакал ее отпуск, а мне ее жаль.

— Ты мне зубы не заговаривай. Давай, говори, что у вас произошло. Я по голосу слышу, что маразм крепчал, деревья гнулись, и ночка темная у вас была. Поверь, если ты боишься, что я приеду, а я могу это сделать, подумай и о том, что, если ты промолчишь, я приеду с большей вероятностью, просто чтобы выбить из тебя это. Давай не строй из себя благородную такую все правильную вещай.

Может она и права, и не стоит молчать.

— А отвесить люлей твоему дорогому муженьку я могу и на расстоянии, и потом, когда приеду. У меня все равно отдыха осталось всего пять дней, поэтому, знаешь, тут днем раньше вернусь, днем позже… я уже все равно отдохнула, и мне здесь даже скучно. Нельзя на две недели брать путевку, десять дней максимум. Давай я готова, уже устроилась, анестезию приготовила, вещай.

— Аха-ха-ха, — смеюсь, потому что мне нравится ее настрой, и умение вот так, как сказать, что хоть стой, хоть падай.

Вот она, настоящая дружба, та, которая есть далеко не у всех, но о которой все мечтают. Друг, это не тот, кто рядом с тобой, когда все хорошо. Друг, это тот, кто с тобой рядом, несмотря на то, в какой тяжелой ситуации ты находишься. Друг, это тот, кто сорвется ради тебя, и тот, ради кого сорвешься ты.

— Ладно, тогда слушай, только анестезию попроси сразу тройную, чтоб не дергать официанта лишний раз.

— Твою ж… Официант, — с легкой паузой кричит на ломанном английском подруга. — Давай я готова.

Я начинаю, рассказываю в красках очень долго, подробно, снова плачу, она меня успокаивает. Но едва заканчиваю, дверь в палату открывается и заходит психолог, у меня даже глаз нервно дергается.

— Лиль, ты чего замолчала? — дергает подруга, когда пауза затягивается.

— Прости, давай я тебе попозже перезвоню, психолог пришел.

— Фихолог, чтоб его. Шли его лесом. Нет, Игореша, что-то совсем берега попутал. Если надо, кивай, поддакивай, делай все, что говорят, но без всяких там документальных, аудио подтверждений. Я скоро буду и устрою твоему муженьку просвистон.

И подруга сама сбрасывает вызов, а я волчком смотрю на врача.

— Ну что, Лилия Алексеевна, давайте попробуем еще раз?

Лиля

— Мам! — задыхаясь от возмущения, вскрикиваю на мать, с которой мы созвонились по видеосвязи.

— Ты не мамкай мне, я жизнь прожила. Я знаю, что говорю. Это ты еще молодая, жизни не нюхала, живешь в каком-то своем этом идеальном мире и не понимаешь, насколько важно это все сохранить. Вырвалась быстро в хорошую жизнь, не успела прочувствовать все, что мы с отцом прочувствовали. В детстве мы тебе всегда с отцом потакали, и ты жила, ни в чем не нуждаясь, вот и не понимаешь, что творишь.

Тут немного хочется усмехнуться, потому что я во многом нуждалась, просто никогда не просила: ни куклу, никакой-то красивый наряд, потому что знала, не было у нас денег тогда, не было.

И учеба, я занималась, как только могла, участвовала во всех олимпиадах, конкурсах, во всем, чтобы учителя готовили меня сильнее и мне не нужны были репетиторы для поступления.

Я с детства выкручивалась, но да, вместе с Игорем выживать было не нужно, я расслабилась, забыла о прошлом как о кошмарном сне.

А она сейчас так говорит… Не могу в это поверить

— Да ты сама себя слышишь, мам? Ты говоришь ужасные вещи. Ты моя мать, ты должна любить меня и защищать. А что в итоге? Ты его защищаешь, его покрываешь. Мам, услышь сама себя.

— А я и слышу, и слышу прекрасно. Я тебе еще раз повторяю, ты сейчас себя ведешь неразумно, по-детски и совершенно не заботясь ни о себе, ни о Наде, ни о нас с отцом. Ты поступаешь как самая настоящая эгоистка, которой плевать на людей вокруг себя.

Эгоистка. Но это не так. Не так. Не так! Не верю в это, не хочу верить.

— И что, что он тебе изменяет, Лиля? Очнись, ты взрослая женщина, должна уже понимать, что мужики они такие. Ну, ходит он налево и пусть себе ходит, пока не сотрет все там. Главное штамп в паспорте у тебя, ты законная жена, и все. Единственное, что должно тебя заботить, это как не стать для него обузой.

Хочу заткнуть уши, чтобы не слышать этого.

— Ты просто обязана перед ним ходить на цыпочках и надеяться, чтобы он не захотел с тобой развестись. Твоя задача остаться его официальной женой, а все эти любовницы, пусть удавятся там как хотят. Ты жена и должна быть мудрой. Ты понимаешь, что мужик сколько угодно может гулять по бабам, сколько угодно, пусть делает, что хочет, пока возвращается домой и считает тебя своей женой.

— Нет, ты меня не слышишь, ты даже не хочешь меня услышать, мам, — прерываю ее и машу головой, потому что не могу поверить.

Я и так вчера на переживалось, пока этот психолог снова пытался мне навязать свое мнение, а я так и осталась непреклонной. Я не могу сдаться, не хочу.

Да, можно было бы взять, согласиться со всем, что он говорит, но нет гарантии, что я бы получила встречу с дочерью. Кто знает, что он еще должен был бы мне навязать для этого. Я боюсь, поэтому сопротивляюсь изо всех сил, и сегодня, когда мама мне позвонила, я рассказала ей все в надежде услышать слова поддержки, а в итоге получила дикий крик, какая я зажравшаяся неблагодарная дрянь.

Наверное, надо было в детстве не думать о том, что у родителей нет денег, не взрослеть так рано, а всегда клянчить и клянчить, озвучивать им все свои хочухи и требовать их исполнения, тогда хотя бы не было бы так обидно сейчас слышать, что я всю жизнь была эгоисткой и только и делала, что требовала.

А ведь все что я просила без особого настаивания: плитку шоколада раз в месяц, когда они получали зарплату с отцом, и на новый год и день рождения, маленькую плюшевую игрушку, все. И то это было лет до двенадцати. Потом мне надоело получать эти подарки, глядя на их недовольные лица, и получать не радость, а боль.

— Так, Лиля, мне все равно, что ты там себе в своей взбесившейся от лени голове удумала, знай, я тебя прокляну. Слышишь? Если ты с ним разведешься, если продолжишь трепать ему нервы, я тебя прокляну и на порог дома не пущу, ни копейки, не дам помощи.

Я и не надеялась даже на ночлег, зря она волнуется.

— Ты обязана помириться со своим мужем, должна извиниться перед ним и сказать, что не видишь в случившемся никакой проблемы. Нет, ну надо же, господи, не могу поверить, что у тебя вообще такие мысли в голове возникли.

У меня даже на звучную усмешку сил нет. Меня уже выпотрошили эмоционально. Зря старается, до неепостарались.

— Ты даже элементарно подумай, кому ты нужна в свои тридцать семь будешь беременная, с прицепом, с двумя прицепами. Кому? Это еще при условии, что Игорь тебе отдаст детей. Я бы тебе не отдавала, потому что ты эгоистичная дрянь, о детях никогда не позаботишься.

— Не говори так. Мои дети — это не прицеп, не смей так о них говорить, — пресекаю ее, начиная злиться. Как она вообще… как у нее язык повернулся?

— Все дети прицеп, всегда. Прицепа нет только у счастливых одиноких женщин, которые живут в свое удовольствие, но ты никчемная, не смогла ею стать. Ты должна была стать вот такой самостоятельной, при деньгах и обеспечивать нас с отцом, а ты поступила, как трусливая нашкодившая кошка, пристроилась к мужику и все.

Пора заканчивать это. Я не мазохистка.

— Но ты и это не можешь сделать нормально. Вот не можешь и все, характер тут показываешь, строишь из себя не пойми кого. Обиженная, оскорбленная. Да тьфу на тебя.

— Нет, все, я не собираюсь это слушать, — говорю сама себе и тянусь к кнопке завершения трансляции.

— Не смей меня отключать. Не смей. Ты еще не поняла того, что должна сде… — а дальше уже не слышу, прервала все это.

Зря приняла от нее вызов, зря. Она никогда не была на моей стороне, никогда не поддерживала. Что я хотела сейчас услышать? Наивная. Если раньше никогда не было понимания с ее стороны, чего ждать сейчас? Надо рассчитывать только на себя. Ну так хочется с кем-то поговорить, а Регина еще не вернулась.

Еще и Игорь. Он ничего не сказал насчет Нади, никак не прокомментировал мою непокорность психологом. Он просто вчера сказал, что ему все понятно и отключился. Разговор длился буквально двадцать семь секунд, двадцать семь.

Если сегодня Игорь сам не позвонит ему позвоню я. Я уже готова умолять его, лишь бы только привел Надю. Беременность — это хорошо, ее надо сохранить, но я не хочу потерять того ребенка, который уже есть, не хочу и не могу.

И когда беру стакан с водой, чтобы хоть немного успокоиться после разговора с матерью, дверь открывается, и я застываю в ожидании того, кто пришел.

Игорь или психолог? Последнего сегодня, к моему удивлению, не было.

Но когда вижу, у меня стакан падает из рук и со звоном разбивается о пол.

Лиля

Не могу поверить в то, что вижу. Это видение. Мне все мерещится. Закрываю глаза, больно щипаю себя за руку, даже шиплю от боли, потом снова открываю глаза, и нет, картинка не меняется.

Это чудо, самое настоящее чудо, которого я точно не ожидала, в которое не могла поверить. Я думала, что уже все конец, и мое желание никогда не исполнится, но ошиблась.

Почему он так поступил? Он ведь выставил четкие условия, которые я не выполнила. Неужели решил пожалеть? Неужели в нем есть хоть что-то человеческое?

Может быть, еще не все потеряно?

Хотя, господи, о чем я? Он дарит кольца другим женщинам, у него все в жизни хорошо, лишь я его недоразумение, которое он делает вид, что не хочет отпускать, но на самом деле где-то на подкорке это желание в нем сидит.

— Мама, мамочка, — увидев меня, Надюша срывается с места и бежит ко мне.

Малышку не пугает мой внешний вид. Ей все равно на бледную кожу, на круги под глазами, главное, что мама здесь, главное, что мама рядом. Остальное ей не важно. Не могу поверить, что вот она, маленькая моя.

Смотрю сейчас на Наденьку и понимаю, какая детская любовь чистая, ей все равно на все, ей главное быть рядом с любимым человеком.

— Мамочка, я по тебе скучала. Я очень по тебе скучала. Я так испугалась, когда ты не пришла домой, — начинает, шмыгая носом. — Когда ты вернешься домой, мама?

Спрашивает дочка, а у самой слезки из глаз. Это так тяжело, когда плачет твой ребенок, и ты ничего не можешь с этим поделать. Как бы ты ни обнимал, как бы ни гладил по голове, ни целовал, ни утешал, это все равно не поможет.

Детское сердечко уже напугано, ему больно и страшно, и что бы ты не делал, как бы не старался, пока эта боль и страх живут в ребенке, все попытки успокоения будут бессмысленны.

Казалось бы, сейчас я помогла ей забраться на кушетку, прижимаю к собственной груди, шепчу слова утешения, а она все равно продолжает вздрагивать и плакать. Смотрю то на нее, то на Игоря, на последнего с благодарностью. Пытаюсь прочесть на лице мужа хоть что-то, но оно, увы, без эмоционально.

Вдыхаю запах волос своей девочки и понимаю, что Игорь помыл ей голову ее шампунем, внимательный. Няни у нас нет, и вряд ли он ее искал, скорее всего взял на себя роль мамы.

Во всяком случае, мне очень хочется верить в то, что на самом деле это все делал он, а не его любовница.

Хочется спросить у дочки, как она ей, не испугалась ли чужой тети, но боюсь, что, если сделаю это, малышка еще сильнее заплачет, вспомнит плохие воспоминания и закатит уже другую истерику. И это при лучшем для меня раскладе, а при худшем, ей понравилась другая тетя, и она не против проводить с ней время.

Но последнее что-то из разряда фантастики, только страхом все равно осело в душе.

— Мамочка, когда ты вернешься домой, мамочка? — продолжает спрашивать дочка, разрывая своим дрожащим голоском мое сердце.

Я бы хоть сейчас отправилась, но понимаю, что не могу. Как бы не хотелось, не могу. И как ей об этом сказать, не знаю. Она явно ждет от меня другого, и, наверно, хочет, чтобы я ответила прямо сейчас.

— Надюш, я ведь тебе говорил. Мама сильно приболела, и сейчас будет находиться в больнице. Как только врач ей разрешит, тогда мы сразу заберем ее домой, — ситуацию спасает Игорь.

Он вмешивается и своего рода берет на себя ответственность перед дочерью, и мне от этого становится немного легче. Не мне приходится оправдываться, лгать, давать какие-то надежды, но, правда, все равно как-то гадко.

— Мамочка, тебе очень-очень плохо? — заглядывая в глаза, спрашивает Надя.

— Я не очень хорошо себя чувствую, малышка, — поглаживаю ее по головке, отвечая. — Мне действительно надо остаться здесь, чтобы потом, вернувшись домой, никуда от тебя не уходить.

И тут я ей не вру. От нее я точно уходить не буду, а вот вместе с ней, да. Как бы не сложилась наша судьба, чтобы не ждало нас в обозримом будущем, я очень надеюсь, что у меня получится сбежать. Неважно, вместе с Региной или самой придется действовать, но у меня должно получиться.

— Поправляйся скорее, мамочка. Я очень тебя жду дома, очень. Мне тебя так не хватает.

— Будет сделано в лучшем виде, Надюша. Лучше расскажи мне, что у тебя интересного случилось. Мне все, все интересно.

Крепко прижимаю ее к себе, спрашиваю, и она с радостью включается в разговор. Дочка в таких подробностях рассказывает каждый день, что я могу даже представить себе все эти картинки, все эти ее платья, заколки, и меня удивляет, и радует одновременно тот факт, что косички, хвостики все это, дело рук Игоря.

Не представляю, как он с непривычки с этим справился. У нашей принцессы ведь столько девчачьей ерунды, что даже порой мне тихо подвывать хочется от разнообразия всего этого, и тяжелой доли дочери, которая не может определиться, чего она хочет именно сегодня.

Несколько часов пролетают незаметно. Дочку переполняют эмоции настолько, что, когда говорит Игорь, она засыпает у меня на руках, и мы оба понимаем, что пора эту встречу заканчивать.

Муж берет ее на руки, а мне хочется, чтобы он оставил ее здесь. Но ведь это не положено, и никто не позволит, поэтому я с сожалением провожаю их взглядами, и очень надеюсь, что он приведет ее снова.

— Теперь за тобой должок, Лиля, и скоро я за ним приду.

Стоя в дверях на прощание, говорит Игорь, а я нервно сглатываю, потому что даже боюсь представить, какова цена у этой встречи, но я ни о чем не жалею.

— Я напомнил тебе, что ты можешь потерять, сопротивляясь.

Лиля

— Так, подожди, Регина, я ничего не поняла. Ты очень сумбурно все говоришь. Давай еще раз по порядку. Выдохни, максимально выдохни, и насколько сможешь, настолько спокойно по полочкам все разложи: кто кого закрывает, какое банкротство, какие инспекции, что происходит?

Пытаюсь успокоить подругу и настроить ее на нормальный разговор, потому что не понимаю из ее рассказа ровным счетом ничего, а она уже кричит больше двадцати минут. Я понимаю, что случилось что-то невообразимое, что-то из ряда вон выходящее, но я не понимаю, что.

Она проглатывает фразы, говорит как-то обрывочно. Из всего того, что я услышала, поняла лишь несколько скупых фраз и все, но они вводят еще в больший ступор.

— Ух, ладно, второй круг сейчас. Дай я только успокоюсь немного.

Слышу, как Регина делает глубокие вдохи-выдохи, и после начинает свою речь.

— Да что ты не поняла? Твой муж самый настоящий козлина. У меня слов нет приличных, чтобы объяснить, кто он. Это же надо такой сволочью быть, чтобы до подобного опуститься. Ты понимаешь, насколько он с ума сошел. После того, как ты попала в больницу, у него все крыша поехала, тормоза все слетели.

Так уже хотя бы яснее становится, в чем-то виноват мой муж. В чем, как Игорь мог отличиться так, чтобы бомбануло еще и Регину?

— Так, хорошо, я поняла. Игорь в чем-то виноват. В чем? Пожалуйста, скажи мне без всех этих ребусов, коротко, четко и ясно, а потом мы уже вместе с тобой по эмоционируем. Я очень тебя прошу, Регин, мне и так сейчас не по себе, еще и это. У меня мозг просто не выдерживает всего этого.

— Ты понимаешь, он натравил на нас всех в городе, абсолютно всех: пожарников, санэпидстанцию, налоговую. Мы все просто с ума сходим. У нас крыша у всех уже едет. Понимаешь? У нас до воздуха уже докапываются. Мы только три месяца назад все эти проверки пережили, и вот сейчас опять.

Нет, этого не может быть. Не может. Все же было хорошо всегда.

— Только теперь до нас не то что докопались, нас хоронят, понимаешь, хоронят. Я без преувеличения говорю, они до воздуха докопались. То у них двери не такие, то у них краски не так хранятся, тут девочки на ресепшене недостаточно милые и улыбчивые. Вот просто лишь бы до махаться, понимаешь?

— Что он сделал? Слушай, а ты уверена, что это он, а не кто-то из конкурентов? Вдруг просто так совпало.

Не хочу верить, что Игорь опустился до подобного не хочу и не могу, но я понимаю, что всего лишь обманываю себя и подруга явно не надумала ничего. Она бы точно не стала бы сыпать обвинениями, не будь уверена, наверняка. Как-то гадко от этого осознавания на душе становится. Неужели он настолько мелочный человек?

— Уверена. Пожарники вообще на прощание сказали, что это привет от Игоря, и, если все не будет, так как он хочет, проблем станет еще больше, и они наверняка нас закроют. Пока это первая волна предупреждения, а дальше все зависит от тебя.

Когда до меня начинает доходить смысл сказанных слов, я понимаю, что лучше бы я всего этого не слышала.

— Он сошел с ума, Лиль, он просто чокнутый, не смей под него прогибаться, слышишь, не смей. От такого психа бежать надо, сверкая пятками, роняет тапки, не знаю, как там еще говорят? Это уже слишком. Он настолько сильно хочет тебя удержать. Хочет показать свою власть, что опустился до вот таких низких поступков.

— Регина, я так не смогу. Это ведь твое детище, ты понимаешь это? Я не хочу, чтобы он все разрушил из-за меня. Ты столько души в этот салон вложила. Ты сама вспомни, как мы в нем раньше работали, пока были студентками, зарабатывали себе на жизнь. Ты на ресницах, я на маникюре. Потом, когда все стало плачевно и хозяйка решила его продать, собрали денег, выкупили, переделали, все изменилось благодаря тебе, потому что именно ты поменяла весь формат. Ты нашла крутых девчонок. Сейчас ты по праву лучшая в городе. Так нельзя. Я должна найти выход из всего этого, и я его найду. Я тебе клянусь, он не тронется, салон, я все для этого сделаю.

— Брось, не Смей сдаваться, не смей так говорить. Ты понимаешь, что именно этого он от тебя и ждет именно этого, Лиля. Ты совладелица, да ты сейчас не работаешь там, но от тебя были основные деньги. Ты больше меня вложила финансово на старте, потому что ты умела копить, ты умела собирать и приумножать свои деньги, пока я вела довольно развязный образ жизни в этом плане.

Да нормально у нее было с деньгами отношения, просто я всегда копила, а она жила, наслаждалась жизнью, и я ей в этом завидовала.

— У меня была идея, но реализовала я ее только благодаря тебе. И денег салон приносит достаточно, чтобы ты могла спокойно от мужа уйти и для суда у тебя были документы о том, что в состоянии обеспечить детей. Сейчас он хочет уничтожить этот бизнес, чтобы ты потеряла свой заработок. Понимаешь?

Понимаю, но я не могу рисковать другими.

— Он хочет лишить тебя пути отступления, и ему плевать, сколько людей при этом пострадает. Не смей, мы выстоим. Слышишь, я за эти годы тоже достаточно связей обрела, кто-то, да поддержит меня.

Мы спорим так еще в районе часа, но не приходим ни к какому логическому завершению. В салон просто приходит очередная проверка, ее вызывают, поэтому мы вынуждены сбросить вызовы.

Я сижу, сжимаю телефон, и правда, не знаю, что делать. Да, она говорит, что мы выкрутимся, что она позвонит по своим связям, но это все равно не выход, даже если она позвонит Сергею, о котором она почему-то сейчас промолчала, видимо, чтобы я не начала отговаривать, он нам не поможет. У него уровень влияния в городе, как у моего мужа. Коса на камень попадет. Только хуже станет.

Нет, так нельзя. Ищу номер мужа и набираю его. После четвертого гудка он берет трубку.

— Соскучилась, понравился мой сюрприз? — с ехидцей спрашивает у меня, а я лишь сильнее стискиваю зубы, чтобы не нахамить ему. Хотя очень хочется.

— Ты можешь сегодня приехать? Нам нужно поговорить.

Лиля

Жду Игоря с огромным нетерпением, и это не радостное предвкушение встречи, как раньше, это злое, тревожное ожидание. Нас ждет серьезный разговор, очень серьезный. Я понимаю, у нас с ним конфликт, но это не повод так себя вести.

У всего должен быть какой-то предел, какие-то границы, а он ведет себя так. Господи, он себя ведет, так, как привык: как хозяин, как повелитель.

Он просто хочет напомнить, кто я, и где мое место, вот и все. Он хочет показать мне, что, если он захочет, то разрушит мою жизнь и глазом не моргнет. У него хватит для этого сил и средств, а времени это не займет так много, как казалось бы.

Когда приносят ужин, мне совершенно не хочется есть. Смотрю на эту больничную еду и просто отворачиваюсь. Выглядит все довольно аппетитно и сытно, но у меня просто кусок в горло сейчас не лезет, настолько переживаю, понимаю, что не должна. Понимаю, что мне нужно сейчас заботиться о себе, но поступаю очень глупо и неразумно.

Мне нужно хорошо питаться, чтобы восстанавливаться, чтобы малыш развивался здоровым и сильным, но, когда эмоции берут вверх, голосу разума нет места. Здесь намного проще повиноваться чувствам, каким-то странным внутренним инстинктам. Это помогает выжить.

Я позволяю себе просто чувствовать, не думать, поэтому, когда Игорь появляется на пороге палаты, я уже успеваю не только накрутить себя до ручки, но и принять, что чему быть, тому не миновать, и чем больше я нервничаю, тем хуже делаю в первую очередь самой себе.

— Я надеюсь «привет» передали? — сразу начинает муж, садясь на кушетку рядом со мной.

Он хочет взять меня за руку, но я вовремя успеваю ее отдернуть, на что получаю лишь ухмылку. Облегченно выдыхаю и тут же жалею об этом, потому что Игорь все равно тянет свою руку и сжимает мою ладонь в своей, показывая, кто здесь хозяин положения.

— Передали, и об этом я хотела с тобой поговорить. Прекрати все это, Игорь. Это все равно тебе ничем не поможет. Это очень мелочно, тебе не кажется? — но, судя по его взгляду, он так не считает, вот и близко не считает.

Мне даже не нужно ничего от него слышать, я по взгляду все вижу и понимаю. Не могу в это поверить. Какой-то абсурд, чистой воды, абсурд.

— И почему же я должен это прекратить? Давай, я хочу услышать, что ты отказалась от этой глупой затеи и больше не будешь кричать мне здесь про развод, а просто закроешь на все глазки, и мы продолжим жить, как жили. Давай, я очень жду этого.

— Я не буду этого говорить, Игорь. Я прошу тебя остановиться. Ты понимаешь, что Регина вложила душу в этот салон, это ее детище. Отпусти ее, не мешай ей, не наказывай ее за наши проблемы, — продолжаю настаивать на своем и стараюсь достучаться, но не вижу понимания в его глазах.

Для него я совладелица. Может быть, подруга и права для него — это угроза, и он пытается ее устранить любыми возможными способами.

Но, если так, то какой у меня выход? У меня нет никакого выхода. Я просто должна убедить его остановиться. Не знаю как, но я обязана это сделать, потому что из-за меня дело жизни подруги на волоске, а еще куча сотрудников, у которых тоже семьи, дети и которым нужна зарплата.

Почему из-за его безумия должны страдать мы все? Это, конечно, риторический вопрос, на который у меня не будет ответа, но с его последствиями, увы, мне придется разбираться.

— Лиля, Лиля, я не вижу смысла прекращать все это. Сегодня был первый «привет», и он будет не последним. Эти приветы будут продолжаться день за днем, пока либо ты не успокоишься, либо не согласишься на мои условия, либо я вас не разорю.

— Какие условия, Игорь? Ты ничего не говоришь. Ты просто издеваешься сейчас надо мной. Я вижу, что это доставляет тебе удовольствие, и от этого мне очень страшно. Ты ведь никогда таким не был, никогда. Что произошло? Почему ты стал таким, и чем я такое заслужила?

Не знаю зачем, спрашиваю, все равно ведь не ответит, но это какое-то дикое, странное желание. Я не могу его контролировать.

— И то верно. Знаешь, твое сопротивление и попытки уйти от меня, даже жалкие, ничтожные, вызывают во мне интерес. Мне даже интересно, чем они закончатся. Но прости, дорогая моя, я знаю, на что ты бываешь, способна, когда загнана в отчаянное положение.

Может он и прав, но я слишком давно не была в таком положении, уже забыла, как это, защищаться.

— Поэтому я вынужден принять все меры предосторожности. В связи с этим, я тебе сейчас озвучу два условия, выполнив одно из которых, ты можешь спасти этот чертов салон. Выслушаешь или мне можно сразу уходить и не тратить время в пустоту?

Господи, зачем он говорит последние слова зачем. Я ведь все равно выслушаю его. Как минимум выслушаю, потому что это нужно в первую очередь мне.

— Я готова, Игорь, не тяни.

— Первый вариант. Ну, я тебе его уже озвучивал. Мы просто живем, как жили. Ты забываешь о произошедшем, мы вносим определенные коррективы в нашу жизнь, но все остается так, как и было раньше.

Мог бы вообще не озвучивать этот вариант. Действительно, уже столько раз прозвучал, что меня от него даже тошнить начинает. Какая-то заезженная пластинка уже.

Но делать нечего, мне приходится его выслушивать, поэтому я киваю, когда он берет паузу, и только после моего кивка он снова продолжает только с каким-то таким воодушевленным тоном, что меня даже немного передергивает.

— И второй вариант. Он устраивает меня больше. Ты даришь свою долю Регине, либо мне. Ты больше не должна быть связана никак с этим салоном, — и снова подруга оказывается правой.

Ему нужно лишить меня тех немногочисленных денег, которые мне переводится каждый месяц. Хотя, конечно, это для него маленькие суммы, но в целом они приличные, на жизнь с детьми хватит.

— Мог бы просто сказать, что хочешь подчинить меня себе полностью, и не устраивать всего этого, — вместо ответа просто продолжаю с ним разговаривать.

— Нет, Лиля, не мог. Я должен был тебе показать, что как бы ты не сопротивлялась, как бы ты не хотелось сбежать, — обманчиво тихим и ласковым голосом говорит все это и тянется второй рукой к лицу, гладит костяшками пальцев щеку, и продолжает.

— У тебя есть два варианта: остаться со мной по-хорошему или по-плохому. Я тебе показал, что по-плохому я организую легко, даже не задумываясь. Ты моя жена, и ты ею останешься. Навсегда. Вопрос лишь в том. По-хорошему или по-плохому. До завтра, родная.

Лиля

Господи, что мне делать? Что мне делать? Кто-нибудь, подскажите, пожалуйста.

Он ушел, но оставил меня перед таким выбором. Я просто не знаю, что мне делать. Разве я могу себе позволить решать чьи-то судьбы, разве я могу позволить себе разрушать чьи-то жизни?

Но и собой жертвовать ради посторонних это ведь неправильно.

Этот салон, деньги от него — это единственный заработок, который у меня есть. Я это прекрасно понимаю, я понимаю, почему он настаивает отдать акции ему или Регине. Правда, понимаю.

Но ведь на самом деле у меня только один вариант: избавиться от своей доли. По-хорошему, или по-плохому, это не важно. Если буду упрямиться, не соглашусь, то муж ведь действительно разорит салон. Я скорее получу проблемы, а не прибыль.

Он уже начал разрушать наш мир, ничего его не остановит. Если не соглашусь, он все равно продолжит это разрушение. Слишком решительным был его взгляд. Нет никаких сомнений в том, что воплотит угрозу в жизнь. Я это действительно понимаю, и этот первый «привет», как раз-таки показатель того, насколько серьезно настроен.

Я могу себя сколько угодно обманывать, говорить, что мы выкрутимся, что мы выстоим, что у Регинки хватит друзей, чтобы не утонуть в этом кошмаре, но это лишь обманка. Чистой воды, обманка. Ничего у нас не выйдет, максимум будет отсрочка.

Я должна принять его предложение по-хорошему, по доброй воле, но только не в его пользу, а в пользу Регины. Она заслужила.

— Господи, когда же это все закончится? — прижимая ладони к лицу, плачу и говорю сама себе. — Когда, господи?

Почему в нашей жизни ничего не бывает просто, почему мы должны вот так страдать? Почему люди такие злые? Почему в принципе, все так произошло? Я ничего не понимаю, ничего. Это все так ужасно. И поговорить мне не с кем.

Я должна сама принять это решение, потому что это только моя ответственность. Я не имею права ни на кого ее перекладывать, ни на кого.

Если я сейчас позвоню Регине, она скажет не слушать его, скажет посылать в далекое путешествие с различными вариантами уклонов. Будет заверять меня, что мы выстоим. Что я не должна заниматься самопожертвованием ради других, ведь бизнесы регулярно горят и открываются, горят и открываются. Но совесть, именно на нее Игорь и рассчитывал. Именно на нее.

— Нет, все, я должна собраться, взвесить все, и решить. Все во всем правы, все и во всем. Но я не могу принять сразу несколько решений. Я должна определиться обязана, и я точно не хочу это делать прямо сейчас.

Не знаю зачем, говорю все это вслух, словно кто-то может услышать меня, разделить со мной мои страдания и взять, обнять, пожалеть, но это, увы, не так.

Лиля

— Да что вы такое говорите? Неужели вы сами себя не слышите? Я не могу поверить в то, что вы на его стороне, Тамара Петровна. Ну правда, вы слышите, что вы мне говорите? — хватаясь за голову, сижу на кушетке и пребываю в дичайшем шоке.

Врач просто сошла с ума. Ни у одного нормального человека в голове не укладывается. То, что она мне говорит, за гранью фантастики.

— Ну вы ведь тоже женщина. Как вы можете говорить мне о подобном? Вы сами подумайте, насколько это все ужасно, как это все убивает. У вас тоже есть муж, у вас есть дети, дочка. Неужели вы бы сказали собственному ребенку такие же вещи окажись она на моем месте?

Господи, что же я говорю такое. Совсем из ума выжила с их эмоциональными качелями.

— Нет, я не желаю вам испытать подобную боль, как матери вашей дочери, как жене, не подумайте ничего такого. Просто вы сейчас говорите такое, что я не знаю вас. Я растеряна.

И не лгу ни секунды вот, ни секундочки. Если бы мне подобное сказал кто-то другой, я бы поняла, но как это может говорить женщина, которая в начале мне помогала, которая отвадила от меня этого дурацкого психолога, запретила ему переступать порог моей палаты, и даже Игорь оказался бессилен?

Хотя, конечно, я понимаю, он просто позволил это сделать. Если бы он всерьез захотел, чтобы мужчина прошел, он бы прошел, но ему это не нужно. Муж уже сделал то, что хотел: донес до меня одну простую мысль и теперь в психологе отпала надобность.

— Лиля, я понимаю, как звучат мои слова, но в первую очередь я хочу помочь вам, как бы жестоко это не звучало, как бы глупо не казалось. Но прошу, услышьте и вы меня.

Женщина садится на стул рядом со мной и сжимает одну ладонь в своих. Я вижу в ее глазах материнское тепло, ласку, заботу, участие, что немаловажно, но как же от этого не по себе, очень не по себе. Чувствую себя игрушкой в чьих-то руках, марионеткой, а она словно одна из ниточек умелого кукловода.

Не знаю, может быть, я и не права и просто теперь боюсь доверять кому-то, только почему-то люди все время меня предают, оказываются не теми, кем я их считала.

— Но вы просите меня взять и простить мужа, вот просто взять и простить. Как вы себе это представляете? Это просто невозможно, невозможно. Поймите вы, это что-то за гранью моего понимания. Он наплевал на меня, на мои чувства.

Ком к горлу подходит. Мне дышать трудно, хочется плакать, но я держусь, пора хоть немного взять себя в руки.

— Он оставил ребенка с любовницей, вы понимаете? Ему абсолютно все равно на меня. Так почему я должна с этим мириться? Почему я должна просто взять, закрыть глаза и простить его?

— Дорогая, поймите. Я имела ввиду не это, — тяжело вздохнув, продолжает.

— Тогда что вы имели ввиду? Объяснитесь. Я вас очень прошу, потому что сейчас ваши слова кажутся мне самыми жестокими словами, которые я слышала в своей жизни. Они кажутся мне такими ужасными, что у меня сил просто нет их выдержать. У меня голова пухнет, понимаете, голова из-за этих мыслей. Прошу вас, не мучайте меня, объяснитесь тогда.

Женщина смотрит на меня еще несколько секунд, потом тянется к тумбе, наливает стакан воды и протягивает его мне. Делаю нервный глоток и все, смотрю на нее, давая понять, что очень жду того, что она скажет.

— Понимаете, Лилия, жизнь очень тяжелая штука. Как бы нам не хотелось, чтобы она прошла по идеальному сценарию, этого, увы, не происходит. Мы все строим надежды, питаем определенные иллюзии, а потом раз и что-то идет не так. Мы пытаемся всеми способами вернуться к изначальному маршруту, но порой все эти попытки, только хуже делают, увы.

Врач заходит откуда-то издалека, и я пока не могу понять, что она имеет ввиду, но голос у нее такой надломленный становится, и во взгляде столько печали. Она словно разворошила что-то темное внутри себя и сейчас выпустит наружу. Главное, чтобы это темное не утянуло меня за собой.

— Чаще всего самые тяжелые раны наносят нам близкие люди. Увы, это так. Мы всегда надеемся, верим кому-то, доверяем свою жизнь, и в этом нет ничего страшного и плохого. В одиночестве нет никакой прелести, поэтому человеку нужен человек. Но самая большая глупость, которую мы можем совершить, сделать поспешные выводы.

Я бы хотела не делать такие выводы, но увы, не могу. Игорь сам все портит своим молчанием, а поступки, они красноречивее слов.

— Не зная всего, как бы меня не возмущал ваш муж, как бы мне не хотелось стукнуть его по голове, когда вижу, понимаю, что он мужчина. Он не мальчик, который устраивает истерики, закатывает скандалы. Он мало говорит, но много делает, и да порой его поступки ужасны, но уверена, все они исходят от сердца.

— Тамара Петровна, я вас очень прошу, не ходите кругами. Я знаю, что самые тяжелые раны от близких людей, и они дольше всего заживают, они оставляют самые страшные рубцы на сердце, но вы ведь не об этом хотели мне сказать, пожалуйста.

— Верно, не об этом. Я уже очень давно живу на этом свете, — тяжело вздохнув, похоже, переходит к основной части врач, — и много повидала много всяких историй слышала. И да, я понимаю, ваш муж вам изменил. Увы, так бывает. Но прежде чем принимать какое-то решение, узнайте, почему он это сделал. Это очень важно. Это жизненно необходимо, чтобы не совершить какую-то глупость. От его ответа зависит ваше совместное будущее. Вернее, есть оно у вас, или каждый должен все же идти своей дорогой.

— Я вас не понимаю, это измена в любом случае. Какая разница почему? Он все равно мне не отвечает, — размахиваю рукой со стаканом, и даже немного воды выплескивается, от чего перехватываю стакан и стряхиваю руку. — Черт!

— Да, вы правы, это в любом случае измена, но просто есть мужчины, которые сами по себе такие, они не нагулялись, возможно, даже женились не по любви, но у вас с Игорем Константиновичем немного другая ситуация. Вы друг друга любите, это видно. Поэтому, все же узнайте, просто так ему захотелось вам извинить, потому что он может, или все же его на что-то толкнуло на этот поступок?

Поглаживая по руке, стараясь успокоить, говорит женщина.

— И что мне это даст? — после небольшой паузы, поджав губы, спрашиваю у нее тяжело всхлипывая.

— Ответ это даст вам ответ. Если он вас любит, то он скорее всего, промолчит, либо выберет первый вариант, потому что ему тяжело будет признать, что что-то его на это подтолкнуло. Поймите, оступиться легко, погрязнуть во лжи тоже. А мужчины, они привыкли решать все эти проблемы держа все в себе, и у каждого их поступка есть причина. Говорите, говорите и слушайте, тогда все разрешится хорошо.

Ничего ей не отвечаю, потому что, несмотря на то, что мы сидим так уже порядка получаса, я так и не уловила смысл сказанного. Она мне объясняет это уже по третьему кругу, а я никак ее не услышу, не пойму. Не знаю, сложно это все.

Женщина не ждет моего ответа, она просто еще раз разжимает пальцы и снова сжимает мою руку, а потом уходит, и в момент, когда за ней закрывается дверь, на телефон приходит сообщение.

Муж: «Через два часа приеду вместе с Наденькой. Приведи себя в порядок. В противном случае дочь ты не увидишь»

Лиля

Часы в ожидании мужа и дочери тянутся мучительно долго. Я все прокручиваю в голове разговор с Тамарой Петровной и не могу его понять. Ну какая разница, даже если мужа что-то и толкнуло на измену, он ведь все равно мне изменил. Он принял решение.

Он.

Его.

Принял.

Его никто не толкал в объятия другой женщины, его никто не заставлял справляться с проблемой вот так. Он ведь мог спокойно прийти, поговорить, предложить развестись, или объяснить, что чувства угасли, но хочет ради Надюши сохранить вид примерной семьи.

Он мог сделать разные вещи, разные, но он выбрал самый простой: пойти налево, не заботясь о том, что правда может когда-то всплыть, что однажды все станет явью. Жаль, что все так происходит, и жаль, что я не могу понять того, что хотела сказать мне женщина.

Даже если на измену у него была какая-то веская причина, что-то его подтолкнуло на нее, даже если он раскаивается и вся его жестокость — это всего лишь защитный механизм, это ничего не меняет, ничего, потому что хотеть все это исправить должны мы оба.

Вот такая жестокость с его стороны говорит мне лишь о том, что ему на меня плевать, а не о том, что он так боится показать свою слабость и признать ошибку. Вот правда, не знаю.

Со стороны оно все всегда как-то проще, а на деле же… на деле у нас у всех свои судьбы, свои проблемы, и только мы сами можем найти решение. Я благодарна ей за советы, благодарна ей за поддержку. Но если бы она еще дала расшифровку своим словам, цены бы ей не было, потому что пока она сделала только хуже.

Теперь во мне развивается какой-то ужасный комплекс. Я и до этого думала, что же сделала не так, чем заслужила подобное отношение, а теперь во мне еще больше крепнет уверенность, что это все только из-за меня. Недостаточно любила, недостаточно понимала, недостаточно заботилась, недостаточно дарила тепло и ласку. Была плохой женой, хозяйкой, матерью, и поэтому он пошел искать кого-то на стороне.

Господи, как я порой не люблю не прошенную помощь. Она не помогает, она делает лишь хуже.

Сжимаю одеяло в руках, злюсь на себя, на Тамару Петровну, на мужа, на всех. И больше всего на себя за собственную глупость, за то, что готова пожертвовать собой, потому что совесть такая совесть, и неважно, что я никому ничего в этом мире не должна кроме себя.

Дверь в палату открывается крайне неожиданно и первым, кого я вижу — это Игорь. Он хмурится, видя мое немного потерянное лицо.

Я быстро провожу ладонями по щекам, и натягиваю улыбку глаза не замажешь, здесь ничего не попишешь, но все же муж удовлетворенно кивает, шире распахивает дверь, и передо мной появляется мое солнышко, мой лучик счастья, моя Наденька.

— Мама, мамочка, я по тебе соскучилась.

Дочка подбегает к кушетке и муж, взяв ее подмышки, поднимает и сажает ко мне. Время летит с бешеной скоростью. У Наденьки столько эмоций, столько историй и она всеми ими делится. И как жаль, что у нее сейчас такой возраст, что она практически все из него забудет.

Какие-то яркие воспоминания, да, они останутся, но их будет очень, очень мало. Во всяком случае, я сужу по себе. Возраст примерно до восьми лет, практически не помню, хотя в те времена я однозначно не страдала проблемами с памятью.

Признаться честно, я и половину того, что говорит дочка не слушаю. Щебетание моего ребенка рядом успокаивает.

Я прижимаю ее к себе, вдыхаю ее запах и периодически кошусь на мужа и ловлю его странные взгляды. Он раньше всегда так на нас смотрел: нежно, с лаской, с любовью. Но сейчас к привычному коктейлю добавилось еще что-то, но что конкретно, не могу понять.

— Мамочка, когда ты уже вернешься домой? Я по тебе скучаю, очень, очень скучаю, — закончив жаловаться на мальчишек в саду, спрашивает малышка, а я растерянно смотрю на мужа.

Да, в ее вопросе нет ничего страшного. Она просто беспокоится. Ей просто меня не хватает. И ведь ответ не такой уж тяжелый, но так гадко на душе.

В любом случае, после больницы мне придется вернуться в наш дом, как бы не сложилась наша судьба, потому что там моя дочь, моя жизнь, мой мир. Все это просто так не перечеркивается по мановению волшебной палочки. А жаль.

— Надюш, я не могу тебе ответить. Как только полностью поправлюсь, и врач разрешит, сразу же вернусь. Не волнуйся, я сделаю все возможное, чтобы это произошло как можно скорее.

Не получив никакой поддержки от мужа, стараюсь отвечать максимально односложно, на что Надя дует свои губки, немного обижаясь, но это не та обида. Дочка не настолько капризная у нас.

— Я очень хочу, чтобы ты вернулась поскорее, мамочка. Пожалуйста, возвращайся домой. Мы с папой по тебе очень скучаем. Он каждый день читает мне сказки, готовит кашу, но он ведь не ты.

Вот так, он не я. Мне приятна любовь дочки. Ее откровение становится легким удивлением для меня и мужа. Хотя, в нашей ситуации, я скорее больше удивлена, что Игорь сам занимается Надей, а не скинул это на кого-то.

И я удивлена, и одновременно рада тому, что, похоже, любовница в нашем доме больше не появляется. Уверена, Надюша бы сейчас сказала про какую-то неизвестную тетю, но в то же время смотрю на Игоря, и складывается стойкое впечатление, что он не рад тому, что дочь рассказала мне все это.

— Надюш, нам уже пора. Выходи пока из палаты, а мне надо маме еще пару слов сказать. Дядя Андней ждет тебя за дверью, — помогая дочери слезть с кушетки, говорит Игорь.

Понимаю, что дядя Андрей это водитель мужа. Хорошо, что он об этом сказал, потому что, если бы я не услышала к кому выходит дочь, сказала бы, что он с ума сошел, отправлять ее гулять по коридорам в одиночестве.

— Ну, папочка, пожалуйста, я хочу еще с мамой побыть, — начинает канючить принцесса, но папочка остается непреклонен.

— Нет, малышка, нельзя. Все, иди к дяде Роме, я сейчас подойду. Это ненадолго.

Надя начинает хныкать, но Игорь непреклонен, и она быстро сдается, выходит из палаты и по-деловому закрывает дверь, не забыв на прощание вздернуть свой маленький аккуратный носик.

— Итак. Какое решение ты приняла, Лиль? — едва дочь выходит, Игорь поворачивается ко мне и спрашивает свой главный вопрос, в ответе, на который я снова начала сомневаться.

Лиля

— Ну что я вас поздравляю, анализы хорошие. Сегодня можно домой. Вашему мужу я позвонила. Прошу простить, но увы, он дошел до главврача, и хотя бы такие элементарные мелочи я была вынуждена ему сообщать Лилия Алексеевна. Надеюсь, вы не обидитесь.

Сочувствующим голосом говорит женщина, но в нем нет ни чувства вины, ни сожаления, ничего. Она много таких пациенток повидала, и ей не привыкать. В какой-то момент она отрешилась от меня во время нашего лечения и стала более сдержанный, что ли.

Просто врач, просто пациент, без защиты, без разговоров. Мне даже стало грустно и одиноко без ее поддержки, но, к счастью, после того, как я приняла нужное для Игоря решение, он оставил меня в покое и ослабил свой напор.

Правильно, зачем ему? Он уже сломил, он уже меня искалечил.

Стараюсь заглянуть в глаза женщине, но она упорно их отводит, понимаю почему. Ей неловко, возможно, в какой-то степени даже стыдно за то, что в итоге ей пришлось подчиниться приказам вышестоящего руководства.

Но ей не за что стыдиться. У нее семья, о которой тоже надо заботиться. Она не может рисковать своим местом. И да, я понимаю, что я никого не должна защищать, никого оправдывать, но мне хочется так саму себя успокоить. Потому что в нашем мире взаимопомощи уже практически не осталось. Мало кто безрассудно пожертвует собой ради другого, потому что мы у себя одни и человек человеку волк.

И потом, спасибо тебе, никто не скажет, если тебя уволят. Человек, которого ты спас, не станет помогать тебе, а если вдруг и поможет, то не факт, что эта помощь будет равносильной. Да, может быть, это и цинично, но, увы, так и есть, и с этим ничего не поделаешь.

В какой-то момент я сдаюсь, прекращаю пристально смотреть на нее и перевожу взгляд на собственные руки.

— Хорошо, я поняла тогда буду собираться.

Натянув улыбку, обманчиво спокойным голосом говорю ей.

— Спасибо вам за все. Вы, правда сделали для меня очень много, — и здесь я не лукавлю.

Несмотря ни на что, я ей благодарна, потому что в первые дни, когда я острее всего в ней нуждалась, она ничего не боялась и помогла мне, несмотря ни на что.

— Надеюсь, мы с вами будем встречаться теперь только на плановых осмотрах, а потом уже и на родах. Все же по такой причине я не желаю видеть ни одну свою пациентку в больнице. Берегите себя, Лилия Алексеевна, себя и малыша. Вы в ответе за две жизни, помните об этом.

Ласково, но с напряжением говорит женщина, и я не выдерживаю, в этом нет ее вины нет, но ее явно мучает совесть, и мне почему-то хочется облегчить ее страдания.

— Тамара Петровна, прошу вас, успокойтесь, оно того не стоит. Я сама выбрала свой путь, и только я за него в ответе. Не беспокойтесь, со мной все будет хорошо. Я справлюсь, не в первый раз, как говорится. Я на вас зла не держу, правда, вы и так мне очень помогли в те первые дни, когда меня досаждал психолог.

Понимаю, что говорю вещи, которые ее не успокоят, но очень надеюсь, что все же ей от них станет легче.

Не смотрю на нее, потому что понимаю, ей будет тяжело, если мы встретимся глазами, а то, что она на меня смотрит, я чувствую. Уверена, она сейчас пытается считать на моем лице хоть грамм фальши, хочет увидеть то, что я испытываю на самом деле, а на самом деле мне действительно уже все равно, и я ей благодарна.

— И поверьте, это очень ценно. Невозможно сражаться с тем, кто сильнее вас. В один прекрасный момент удача все равно отвернется от того, кто прав, и улыбнется тому, у кого сил больше.

Едва заканчиваю говорить, слышу ее усмешку. Она понимает меня, прекрасно понимает, и клянусь, я слышу в этой усмешке облегчение.

— Вы очень хороший человек, Лилия Алексеевна. Очень добрый и светлый, таких мало, и я очень рада, что мы с вами повстречались. Берегите себя, и простите за все. И прошу, не надо говорить мне, что я ни в чем не виновата. Давайте просто попрощаемся с вами на этой хорошей ноте. Я вам все рассказала, все объяснила. До плановые встречи, дорогая.

— До плановой встречи, — отвечаю ей без лишних слов, потому что боюсь сорваться и сказать лишнего,

Действительно, уже пора заканчивать. Сослагательное наклонение уже давно прошло, а говорить о нем можно бесконечно, только это ничего не изменит, толку от него ноль.

Женщина выходит из палаты, а я начинаю собирать свои вещи. Встаю с кушетки, достаю из шкафа сумку и складываю в нее все и в какой-то момент застываю у стеклянной дверцы.

Смотрю на свой живот и не могу поверить, что там зарождается маленькая жизнь. Наш второй ребенок.

Клянусь, это должно было быть самым радостным событием в нашей жизни, а в итоге стало самым трагичным.

Глажу живот, поворачиваюсь боком, хочу увидеть хоть какие-то намеки, но пока ничего не заметно. Месяца через полтора-два только начну что-то замечать. Как жаль, так хочется, чтобы малыш поскорее вырос и родился, потому что с его появлением все изменится окончательно.

Не знаю как, но уверена, что изменится.

— Господи, — вздрагиваю, когда за спиной раздается звонок телефона.

Выплываю из собственных мыслей и подхожу к тумбе, беру телефон в руки и вижу, что это звонит муж. Не хочу ему отвечать, но увы должна. Принимаю вызов и затаив дыхание жду, что же он мне скажет.

— Я не могу за тобой приехать, послал человека. Из больницы, сама не выходи. Он придет и поможет тебе с сумками. Все, поняла? — жестко, без тени любви, спрашивает Игорь, а я чувствую, как по щекам катятся слезы.

И самое страшное, я не понимаю от обиды, или от разочарования, что он не приехал сам.

Лиля

Почему он продолжает быть таким жестоким и равнодушным человеком? То, что он делает, показывает то, насколько ему плевать на меня, на мои чувства, показывает то, насколько ему наплевать на нашу семью.

Он говорит красивые слова, но поступки означают совершенно другое. Он своими действиями все разрушает. Все. Хотя говорит, что хочет сохранить.

Я совсем не понимаю его, не понимаю того, чего он хочет добиться. Если бы он сделал хоть один крошечный, хоть малюсенький шаг навстречу ко мне, навстречу к нашей семье, мне было бы легче, намного легче.

— Ты меня поняла? — не дождавшись ответа, снова зовет меня Игорь.

Я думала, он уже давно сбросил вызов, что просто поставил перед фактом и решил забить на мой ответ. Но нет, оказывается, висит на телефоне, ждет. Что ему это дает, не понимаю.

— Да, я поняла сидеть в палате и ждать, когда придет твой человек. Ты просто водителя послал или кого-то еще? — не знаю зачем задаю последний вопрос.

Все же, если хотя бы кого-то попросил, озадачился, то, может быть, еще не все потеряно, а если водитель, то это катастрофа, это прямой показатель того, какую судьбу он мне уготовал, какое у него ко мне отношение, и, увы, мне совсем не нравится возможные варианты.

— Просто дождись человека и не задавай мне лишних вопросов. У меня нет времени на них отвечать. До встречи, любимая.

И вот теперь я слышу гудки: короткие, частые и такие противные, а потом тишина. «любимая», как же это сейчас лицемерно звучит. Если бы была любимой, меня бы не было в принципе в больнице, я бы купалась в его любви, его ласке дома, вместе с Наденькой, а так…

Но мне ничего не остается. Ну, сбегу я сейчас и что мне делать, куда идти, куда податься? Да, можно было бы с узелком в туман, как в том мультике, но, во-первых, у меня под сердцем ребенок, во-вторых, Надя. Я не могу, вот просто не могу с детьми уйти в пустоту, в то самое неизвестное ужасное будущее. Хотя, даже если останусь, будущее все равно будет не самым радужным.

Только кому это нужно, кого это волнует кроме меня? Никому и никого. Вот и вся жизнь, вот чего я стою. Ну что поделать, порой мы как в лабиринте, из которого нет выхода. Секунда на вдох, и потом вся жизнь идет на одном долгом выдохе, а хочется дышать, дышать часто полной грудью и ничего не боясь.

Заблокировав телефон, откладываю его в сторону и собираю себя домой. Проверяю все документы, складываю их в отдельную папку.

Кто знает, как сложится судьба, вдруг я все же сбегу и все назначения, схема лечения могут понадобиться в другой клинике. С трудом верится, конечно, в положительный исход подобного сценария, но, как говорится, чем черт не шутит.

И все же мне очень интересно, кто за мной приедет, водитель, или кто-то из его знакомых? Понимаю, что этими мыслями сама себя накручиваю, что делаю только хуже и себе, и ребенку, но чувства не выключать по щелчку, увы. Я не знаю, есть ли у них тумблер, а если есть, то где он расположен.

Почему у части людей натура такая, что в любой ситуации они начинают видеть только все самое плохое, просчитывать самые ужасные исходы?

Я ведь раньше одной из них не была. Я только сейчас резко стала такой, и мне самой от себя противно. Я всегда верила в лучшее в доброе светлое, находила счастье там, где его практически никто не мог найти. Во что я только превратилась?

— Господи, — вздрагиваю, когда начинает звонить телефон.

Я уже никого сегодня не ждала, поэтому сильно удивляюсь и в то же время облегченно выдыхаю, когда вижу контакт Регины.

— Ругаться будешь? — принимая вызов, сразу спрашиваю у нее.

— Да нет, это все бессмысленно, ты уже все решила, и я понимаю, что ничего не изменю, — подруга старается говорить максимально непринужденно, но я слишком давно ее знаю, чтобы не уловить истинную суть сказанного.

Она просто сейчас пожалела меня, пожалела после того, что я пережила и не хочет, чтобы я снова оказалась в больнице, так и не выйдя из нее.

— Ничего себе я заслужила помилование, — подхватываю нить ее разговоры и чувствую, как мы обе понемногу начинаем расслабляться, хотя та струна, что была натянута во мне Игорем даже не думает расслабляться.

— Да, прощена, помилована, оправдана, что хочешь, говори. Когда вещи соберешь и будешь готова, я заеду за тобой, отвезу домой или туда, куда ты скажешь, — тяжело выдыхаю, и подруга улавливает это. — Что случилось, Лиль?

— Ничего, все хорошо, насколько это возможно. Просто Игорь сказал, что уже отправил за мной человека. И я сомневаюсь, что это ты.

— Слушай, а не пошел бы он в одно место? — начинает возмущаться подруга. — Ты не его пленница, Лиля, понимаешь? Не пленница. Он может сколько угодно показывать свой характер, но покажи уже и ты свой. Покажи. Серьезно, плевать, что будет потом. Даже если он слетит с катушек и не дай Бог, тебя изобьет, это, наоборот, сыграет тебе на руку. Попадешь в больницу, снимешь побои, напишешь на него заявление и избавишься от этого груза. Лилль, не садись ты в машину с его человеком, я тебя прошу.

Она что, с ума сошла такое мне говорить? Как так вообще можно? Уже открываю было рот, чтобы ответить ей, насколько мне неприятны слова, как дверь в палату открывается, впуская моего конвоира.

— Мне некогда, прости. Человек Игоря пришел, пока… Позже созвонимся, — последнее добавляю с небольшой паузой и таким растерянным тоном, что сама себе поражаюсь.

Не дожидаясь ее ответа, сбрасываю вызов и встаю с кушетки, готовая подхватить сумки и сразу двигаться на выход, но все, что я успеваю это только встать.

Когда вижу кто пришел, падаю назад, полностью обессилив.

— Что вы здесь делаете? — удивленно спрашиваю у Дарины, а у самой голос дрожит, что вызывает у любовницы усмешку.

— Фи, как грубо. Все же мне предстоит заботиться о твоих детях в будущем. Неужели не хочешь со мной дружить? — любовница нагло заходит в палату и закрывает за собой дверь, а я чувствую, как во мне что-то ломается.

Я ожидала кого угодно увидеть, но только не ее.

Лиля

Дарина идет ко мне походкой от бедра, и это на самом деле сейчас смотрится устрашающе. Она выглядит как истинная хозяйка положения, и говорит она какие-то странные вещи.

Что значит она будет с моими детьми? Игорь не собирается со мной разводиться, он ясно дал это понять.

Почему их слова и поступки разнятся? А может быть, он уже просто передумал и на самом деле вот таким поведением готовит меня к тому, что теперь вся моя жизнь в его руках и все зависит лишь от его доброго расположения? Возможно, но сейчас чувствую, как слезы на глаза наворачиваются от обиды, от разочарования.

Я пытаюсь убедить себя, что это все какая-то ошибка, недоразумение, но ничего не получается. Это все реальность, суровая реальность.

— Я никуда с вами не поеду, вы можете уходить. И разговаривать я с вами тоже не буду. Простите, не горю желанием говорить с разлучницей. Я не буду вас осуждать за то, что вы сделали, не буду упрекать в том, что разрушаете семью.

Девушка смотрит на меня немного удивленным взглядом, но я продолжаю.

— Не буду говорить о том, что на чужом несчастье своего счастья не построить. Вы и так все это прекрасно знаете и понимаете. И вы явно не из тех людей, которые живет по этим принципам, поэтому прошу вас, уходите.

Не понимаю, что именно ее удивило, ведь сказано было так много, и в какой момент поменялось выражение ее лица, не знаю. Я ведь посмотрела на нее только в самом конце, когда уже был виден контраст между тем, какой она вошла и какая сейчас.

— Ну, знаешь ли, я тоже не горю особым желанием общаться здесь с тобой, но у меня нет выхода, я вынуждена поступать как взрослый, разумный человек, а ты ведешь себя, как истеричная девочка-подросток.

От возмущения даже воздухом захлебываюсь и уже рот было открываю, но потом почему-то в голове проносится всего одно слово — провокация.

Любовница провоцирует меня, хочет вывести на какие-то черные эмоции. Зачем только, не знаю, но это явно имеет какой-то смысл, во всяком случае, для нее.

— Пусть так, мне все равно, — говорю ей в надежде на то, что обидится и уйдет.

Не знаю, возможно, она ждала ожесточенного спора, но, судя по ухмылке, на ее лице, ее забавляет моя реакция, и ей она явно нравится. Да, никогда не думала, что буду для кого-то клоуном, но жизнь меняется, увы, и роли выпадают порой странные.

— Я понимаю, у вашего решения был корыстный мотив, но, пожалуйста, озвучьте его, выскажите все то, что хотели высказать, и давайте на этом разойдемся: вы в свою сторону, я в свою.

Девушка не спешит, она продолжает играть на моих нервах. Крайне медленной походкой она идет к столику у окна, садится на стул, любуется красивым видом на больничный парк, и спустя несколько минут, все же поворачивается ко мне.

— Знаешь, спишу все это на гормоны. Все же беременные, настолько сумасшедшие и неадекватные, что ужас. Собственно, поэтому я и не очень горю желанием рожать: не хочу ни фигуру, ни здоровье, ни психику портить. Ну да ладно, не суть, — отмахивается от собственных слов, которыми пытается придать себе важность, значимость, но только во мне это вызывают лишь усмешку.

Она смотрит на меня несколько секунд, вижу по глазам поняла мою реакцию, но комментировать не стала. Она хочет показать, что она здесь королева, и чтобы я не делала, она все равно будет оставаться в дамках.

— Так вот, продолжим. Я могу помочь тебе обрести свободу. Могу помочь сбежать. Ну, также могу и уничтожить. Здесь я с предложением. Ты либо соглашаешься на мою помощь, и я делаю все, чтобы ты навсегда исчезла из нашей жизни, и Игорь никогда тебя не нашел. И второй вариант, мы с тобой объявляем войну. Выбирай, — пожав плечами и соединив в хлопке руки в замок, говорит любовница.

Лиля

Что она хочет этим сказать? Чем она может мне помочь? Я не верю в то, что она может это сделать. Не верю. Вот просто не верю.

Если бы мне об этом сказал кто-то другой, даже если бы я не знала этого человека, тогда я бы поверила, но это мне говорит она, человек, который разрушил мою семью, та, из-за кого все это случилось, и та, ради кого муж не собирается меня бросать.

Нет, это слишком. Все очень подозрительно. Я не могу. Я не имею права соглашаться на ее предложение. Да я понимаю, что не так много чего теряю и могу согласиться, а потом просто наплевать на ее помощь, если не буду до конца в ней уверена.

Но все же, а если она действительно может помочь и в ее помощи нет злого умысла, а из-за моих сомнений все ее усилия будут напрасны?

Господи, меня шатает из стороны в сторону. В любом случае, как бы соблазнительно не было это предложение, лучше отказаться. Кто знает, что она собирается делать, и кто знает сама от себя она это сейчас предлагает, или это какая-то проверка Игоря?

Последнее, конечно, маловероятно, но чем черт не шутит. Я ничему в этой жизни не удивлюсь. Абсолютно ничему.

Можно сколько угодно сейчас метаться, можно сколько угодно сгорать от мук выбора, но легче от этого все равно не станет, вот не станет. Она как была для меня темной лошадкой, так ею и останется. Я не могу доверять конкретно ей.

Повторюсь, любому другому постороннему человеку, я бы рискнула довериться, но не ей. Какой бы сильной у нее не была мотивация, каким бы искренним не было ее желание устранить конкурентку, она — это прямой путь в никуда, она — это пропасть, она — это плохой финал.

Как ни крути, сколько не думай, а время тикает, и нужно уже хоть что-то ей ответить. Вижу по глазам, она устала ждать, и все ее действия говорят об этом: постукивание носком туфли по полу, частое поглядывание на циферблат часов, да-да, она носит часы.

Ну что ж, раз она торопится, раз ей так важно, чтобы я приняла решение прямо сейчас, я его приму. Приму на эмоциях, поспешно, и, возможно ошибусь, но она сама меня на это толкнула.

— Лиля, это у вас много свободного времени, и из нас двоих, это вам нечем заняться. Мне долго ждать? — едва я открываю рот, и она прекрасно это видит, как специально говорит эти слова.

А-ля она не заметила, и это она подтолкнула, показала свою значимость и важность. Но мы обе знаем, за кем этот ход, подсознание не обмануть.

— Вынуждена вам отказать. Простите, не помню вашего имени, а то бы обратилась по имени, — да, я вру ей, я прекрасно помню, как ее зовут, но я не хочу показать ей, насколько сильно меня задела та ситуация, и как часто я прокручивала тот день в голове.

— Ха, — усмешка срывается с девичьих губ, и я смотрю, как ее выражение лица меняется с надменного на предвкушающее.

Такое чувство, что ее совсем не расстроил мой ответ. Ну, это точно, меня не касается, я сделала свой выбор, на этом все.

— Ну что ж, ты сама не захотела со мной дружить. Акция была действительна только сейчас, в момент предложения, но раз ты от нее отказалась, пеняй потом на себя. С такими как я, дружат, а не воюют, но ты, похоже, слишком глупа, чтобы понимать такие элементарные вещи нет.

— Я не могу вам верить, а значит, не могу принять ваше предложение. Я не столько глупа, как вам хотелось бы думать, я, скорее, осмотрительна. Вот и все. Вы слишком юны, чтобы это понять.

Сначала хотела промолчать, но в итоге все-таки решила сказать хоть что-то. Девчонка снова усмехается, ее забавляют мои реакции. Я понимаю, что она сейчас еще что-то выкинет что-то такое, что заставит меня пожалеть о сказанном. Но слово не воробей, как говорится, вылетит, уже не поймать.

— Можешь строить из себя хозяйку положения сколько хочешь, но тебе ею не бывать. Все, прошло то время, когда ты имела хоть какое-то значение. Ты просто не знаешь, с кем ты связалась, не представляешь, какой я могу быть. Поэтому готовься, женушка, совсем скоро ты станешь бывшей.

Так и хочется ей сказать, что я не так уж и против, что я сама просила Игоря об этом, вот только с кем я разговариваю? Вот с кем?

Она не поверит это — раз. Если поверит, скажет, что плохо просила — два. А может, еще и сказать, что все вру и просто изображаю из себя невинного ангела, хотя сама куда корыстнее, чем она. Правда, все это может сорваться с ее губ, но, кажется, меня ее слова уже не тронут.

Игорь оставил вместо души выжженное поле, и больше никто не может нанести мне смертельную рану.

— Я поняла, буду готовиться. Вы, пожалуй, поезжайте, я все же доберусь домой на такси. Уверена, так будет лучше для нас обеих, — отвечаю ей, и она нервно усмехается.

Вижу даже, как глаз дергается.

Да что с ней, почему ее эти слова так раздражают, словно она знает что-то, чего не знаю я?

— Счастливо оставаться, — гордо расправив плечи и откинув волосы назад, девушка поворачивается и уходит, но уже у самой двери все же продолжает. — Запомни этот день, Лиля, это последний спокойный день в твоей жизни.

Лиля

Господи, как же больно сейчас в груди, как больно. Я не думала, что мне можно сделать больнее, потому что то, какую рану Игорь уже мне нанес, сложно было переплюнуть, но любовница — это слишком.

Прислать любовницу, чтобы она забрала меня из больницы после того, как я оказалась на сохранении из-за… господи, да что же это такое?

— Неужели я чем-то настолько сильно провинилась, что ты наказываешь меня? — спрашиваю у пустоты, глядя в потолок.

Понимаю, что мне никто не ответит, никто не скажет ничего, это скорее риторический вопрос, но все же почему-то, когда нам плохо, мы всегда озадачиваемся подобным.

Все произошедшее не выходит из головы. Этот поступок как издевка, как показатель моей никчемности.

Игорь этим пытался показать, что вот его власть безграничная, и о чем бы я не думала, чего бы я не хотела, как бы я чему не сопротивлялась, всегда, повторюсь, всегда буду вынуждена играть по его правилам. Это он хочет мне сказать, это он хочет мне доказать, и делает это все самым жестоким образом.

Он не человек, он чудовище, чудовище, которому я пытаюсь найти оправдание и не могу.

Хочу и не могу.

Я пытаюсь увидеть что-то доброе, светлое в нем, ведь раньше он таким не был. Никогда. Но я не могу, он упорно пытается доказать мне то, что он самый настоящий злодей, отпетый негодяй, тот, кто не заслуживает ни помощи, ни прощения, ни доверия, ни сострадания, ничего.

Он каждый день доказывает то, что я его не знаю, что я прожила столько лет и ничего о нем не поняла. Зато он понял, подчинил, сделал все, чтобы я ни за что и никогда не смогла уйти от него. Сделал все, чтобы я была настолько сильно от него зависима, насколько это только возможно.

Кажется, что единственное, что он не контролирует — это мой организм: дыхание, биение, сердце, моргание и так далее, а все остальное полностью под его контролем, всем остальным в моей жизни распоряжается он. И вся та свобода воли, которая, я считала у меня есть, на самом деле иллюзия, обманка умелого кукловода.

— А-ааа, — тихо стону, уронив голову в ладони, уперев локти в колени.

Не знаю, от отчаяния, боли или просто выпускаю эмоции таким способом, но это лучше, чем молчание, это лучше, чем копить все в себе и сгорать в этой агонии внутри, там, где никто не видит и не слышит. Как же мне хочется, чтобы кто-то меня услышал, понял, поддержал, протянул руку помощи, спас меня из этого кошмара, но этого не будет.

В жизни так не бывает. Это только в книгах и сериалах появляется рыцарь на белом коне и отбивает героиню у злодея, в жизни же все не так. Попав в лапы к злодею, мы навсегда остаемся в его подчинении, как бы нам не хотелось, чтобы финал был другой.

Я не знаю, когда меня попросят из палаты, знаю лишь то, что счет оплачен и что я ничего никому не должна. Но я просто не могу сейчас встать и куда-то пойти, не могу ничего решить. На меня какая-то дикая усталость напала, апатия.

Мне нужно хоть немного времени прийти в себя. Полчаса, час, не знаю, но посидеть в этой тишине в одиночестве и понять, что же все-таки сделать дальше, мне жизненно необходимо.

Попытаться пойти наперекор, уехать куда-то? Можно, но понимаю, что Игорь в любом случае меня найдет, но так я смогу себя хотя бы успокоить, что пыталась. Только что будет, если в назидание он возьмет и отпустит меня, отпустит и оставит Надю у себя?

Он ведь понимает, я без ребенка никуда не уйду от него, никуда, и в любом случае вернусь, вернусь домой, чтобы моя дочь была со мной, а когда вернусь, он уже отыграется на мне за все, покажет, кто в доме хозяин и насколько глупой была моя попытка показать характер.

— Почему же все так сложно? — сцепив ладони, подношу их к лицу и говорю прямо в них, звук получается глухой, страшный, и я чувствую себя очень глупо, даже начинаю тихо смеяться.

Да, я понимаю, что жизнь это в принципе сложная штука, что в ней никогда и ничего не бывает так просто, и все же я очень надеялась, что весь наш кошмар уже давно позади, что все тяжелые времена прошли, а оказывается, нет, рано обрадовалась, зря расслабилась.

Беда пришла туда, откуда не ждали, но больше всего в этой ситуации меня убивает то, что я не знаю, почему он так со мной поступил. Я не знаю, почему он так со мной обошелся.

Он ведь никогда не говорил, что его что-то беспокоит, никогда не говорил, что его что-то раздражает. Он всегда говорил, что любит меня, что я лучшее, что случилось с ним в жизни, что ради меня он горы свернет и сделает невозможное.

И что в итоге мы имеем? Ничего мы не имеем. Кроме боли, обиды и разочарования ничего.

— Ну ничего, я обязательно что-нибудь придумаю. Я выберусь из этой западни, я сделаю невозможно сама.

Я буду для себя тем самым мужем, который должен был защищать, оберегать, а на деле все оказалось совсем не так, как хотелось бы. Ну что поделать? Делать нечего, остается только ждать, надеяться и верить в то, что найду выход.

Не знаю, сколько проходит времени, пока я вот так сижу и тихо плачу. Меня не трусит от дикой истерики, плечи не дрожат от скупых слез, даже носом не шмыгаю. Я просто сижу, слезы катятся из глаз и смотрю в никуда. Надеюсь увидеть там ответ.

В любом случае с девчонкой я уже не уехала. Возвращаться домой надо как-то самой, а для этого взять себя в руки и заказать такси. Но это так тяжело, вот просто взять, набрать нужные одиннадцать цифр, сказать адрес и уехать. Нереально тяжело, потому что я еду не туда, где буду счастлива, а туда, где продолжит меня тихо добивать.

— Ладно, сиди, не сиди, как говорится, надо что-то решать, — хлопнув себя по коленям, встаю, иду к сумке, достаю телефон и уже выбираю в списке контактов нужный, как дверь в палату открывается.

Уже хочу было начать говорить, что сейчас уже вот-вот покину палату, и они смогут сюда кого-то постелить, убрать за мной, как застываю с телефоном в руках, не в силах поверить увиденному.

— Игорь, ты приехал?

Лиля

Не узнаю собственный голос, но оно и неудивительно. Я столько плакала, так хрипела от боли, что могла и сорвать, может быть, и не совсем, а всего лишь временно, до первой выпитой, чашки чая, но все же.

Муж смотрит на меня так, словно я несу какой-то бред. Ничего не понимаю.

— Как ты понял, что я еще не уехала? Я ведь не стала уезжать с твоим человеком, — печально усмехаюсь и шмыгаю носом, пытаясь быть как можно более внятной, но судя по удивленному выражению лица мужа, я сказала сейчас какой-то бред.

Но что его удивляет, что его поражает? Реакция такая, словно это не он давал распоряжение своей любовнице забрать меня из больницы. Я сомневаюсь, что она не позвонила и не нажаловалась ему, что я со своевольничала и осталась здесь.

Из-за ее звонка он был вынужден приехать за мной сам, чтобы наказать, чтобы показать, кто здесь главный, уверена. Вот только он должен был наверняка знать, что я не уехала, получается, за мной следят, или он по телефону определил мое местонахождение, вдруг установил какое-то приложение для слежки?

Я уже ничему не удивлюсь, он настолько коварен и безжалостен, что было бы самонадеянно считать иначе в сложившейся ситуации.

— А почему я должен был сомневаться здесь ты или нет? Ты все же решилась на побег? Смело, но правильное решение приняла, что оставила эту глупую мысль. Хвалю, — он говорит это так легко и непринужденно, что заставляет меня, удивленно выпучив глаза, смотреть на него.

Какой побег, о чем он и почему он игнорирует мои слова о своей любовнице? Неужели ему так нравится надо мной издеваться? Похоже, что да.

— Я тебя не понимаю, Игорь, совсем не понимаю. Почему ты делаешь вид, словно ничего не произошло? Как ты мог со мной так сегодня поступить и зачем сейчас играешь на моих нервах? Ты хочешь, чтобы я все-таки потеряла ребенка? Да?

С каждым сказанным мною словом, Игорь хмурится все сильнее. Он не понимает, что я хочу сказать, не может уловить суть разговора. Мы, как немой, с глухим, спорим, что-то доказываем друг другу, а на деле… М-да.

— Но тогда зачем держал меня в больнице все это время? Мог бы просто дать мне его потерять еще тогда. А сейчас это уже слишком жестоко. Тянешь мне руку, я хватаюсь за нее, потому что это мой единственный шанс на спасение, и когда я уже почти спасена, слегка отпускаешь ее, заставляя упасть меня вновь, и хватаешь в последний момент, вновь подтягивая. Тебе не надоело так издеваться надо мной?

В моем голосе явно слышно отчаянье, которое нисколько не трогает Игоря, он продолжает смотреть на меня, и не моргает. Я для него, словно капризный ребенок, его личное наказание, от которого он не может избавиться. Но только ведь я взрослый человек. Он легко может оставить меня одну и начать заниматься своей жизнью, почему он этого не делает? Так ведь было бы всем проще.

— Лиля, прекрати эту истерику. Я почувствовал во время разговора, что тебе очень плохо и важно, чтобы я забрал тебя. Я перекроил все свое расписание в короткий срок, чтобы отвезти тебя домой, приехал сам, вместо водителя, а сейчас слушаю твою глупую истерику. Тебе самой как, не противно от этой игры? Врать не устала?

Он отделяет каждое предложение, делает тягучие паузы между словами, и чем дальше говорит, тем сильнее у меня челюсть к полу приближается.

Нет, ну правда, как он может говорить мне подобное? Я ему никогда не закатывала пустых истерик, никогда не требовала того, что могло бы навредить его бизнесу, я была мягкой, уступчивой, понимающей, и сейчас не заслужила вот такого.

— От какой игры, Игорь? Ты сам себя слышишь? Это не мне должно быть стыдно. Не мне должно быть противно. Первое, я не просила тебя перекраивать свои планы, не просила, это твое решение, твой выбор, и не надо переводить на меня стрелки.

Встаю с кушетки, делаю шаг к нему, хочу, чтобы он видел мои глаза, понял все, но встречаюсь с равнодушием. Мой голос для него, словно писк комара, это отчетливо читается по его взгляду. И ранит, полосует.

Глупое сердце хочет верить каждому его слову, хочет верить, что он перекроил из-за меня свое расписание, приехал и тем самым сделал шаг навстречу, показал, что я для него важна, но разум говорит, что все это ложь, говорит, что это обманка, пыль в глаза, и почему-то не знаю, к кому мне прислушаться, к разуму или к сердцу.

— Очень интересно, очень, но, я так понимаю, есть еще и второе? — когда я выдерживаю небольшую паузу, чтобы собраться с силами, Игорь подгоняет меня, и я, тяжело вздохнув, продолжаю.

— Да, есть и второе. Мне интересно, почему тебе не стыдно вот так смотреть мне в глаза и нагло врать? Ты решил, что можешь попросить свою любовницу забрать меня из больницы и отвезти домой? Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты хоть понимаешь, как это жестоко?

Только почему-то кажется, что не понимает.

— Господи, Игорь, да это садизм чистой воды, садизм. Неужели ты не понимаешь, что это уже слишком даже для тебя? Слишком, — последнее выкрикиваю ему прямо в лицо и тычу пальцем в грудь до боли, правда, больно, только мне.

Глаза мужа вспыхивают яростью такой дикой, свирепой, от которой все внутри ежится, сжимается, но я стою и продолжаю смотреть на него. Неважно, что коленки трусятся, он хватает меня за запястье, но просто держит, не сжимает до боли, не отводит руку в сторону, а просто держит на расстоянии, чтобы мне не было так больно.

— Что ты несешь? Я тебе еще раз повторяю, да, я хотел отправить за тобой водителя того, который был закреплен за тобой, но, поговорив с тобой по телефону, понял, что тебе важно, чтобы забрал я. И вот я здесь. Посылать за тобой Дарину не собирался. Ты за кого меня держишь? Она всего лишь девка, а ты, жена. Не чувствуешь разницы?

— Вот только она была здесь, мне не привиделось, и, когда я ей сказала про то, что с ней не поеду, она ничего не сказала, просто промолчала, не стала унижаться, — отвечаю ему в тон, потому что я тоже не дура или…

Нет, господи, а может быть, она из-за этого кривила губы? Может быть, она действительно пришла сама по себе, а услышав, что Игорь отправил за мной человека, занервничала, и ей стало неприятно? Да нет глупости, я просто хочу в это верить, поэтому так и рассуждаю.

— Хватит мне врать. Пожалуйста, Игорь, хватит. Я ничего уже в этой жизни не хочу, ничего, кроме как родить здорового ребенка. Хватит трепать мне нервы, я тебя умоляю. Оставь ты меня уже в покое. Тебе мало того, что ты и так меня сломал? Хочешь окончательно добить, до пинать?

Не в состоянии справиться с нахлынувшими эмоциями, срываюсь окончательно.

— Прекрати истерику. Сама себя сейчас доводишь до ручки. Я тебе уже сказал все, верить или нет, твоя проблема. А сейчас — домой.

Лиля

— Мама, мамочка, ты вернулась? — едва я переступаю порог дома, как на меня летит дочка с распростертыми объятиями.

Она хочет запрыгнуть мне на руки, хочет, чтобы я покружила ее, но я опускаюсь на корточки и обнимаю ее так. Как бы то ни было, я не хочу потерять ребенка, не хочу, а малышке еще надо объяснить, что пока мама не может поднимать ее, надеюсь, она поймет.

Жаль, что Игорь до сих пор ей не сказал, что у нее скоро появится братик или сестричка. Сейчас мне было бы проще. Я бы не видела в глазах дочери легкие ноты обиды и непонимания. Раньше я ей никогда не отказывала в такой ласке, а тут нонсенс, что-то страшное.

— Надюш, врач маме пока запретил поднимать что-то тяжелее чашки, понимаешь? — муж присаживается к нам и отвечает на безмолвный вопрос ребенка. — Какое-то время нам надо маму очень сильно беречь. Понимаешь? Мы ведь хотим, чтобы она у нас была здоровая и счастливая?

— Конечно, хотим, конечно, хотим! — продолжая крепко обнимать меня за шею, отвечает отцу дочка. Да ничего лучше он сейчас не мог придумать, но хоть что-то, уже легче и все равно чувствую себя как-то гадко. — Мамочка, мы о тебе позаботимся.

Сидим так в коридоре еще несколько минут, пока Надюшу не отпускает, а потом муж отвлекает ее, а я иду и принимаю душ. Как же это приятно по-человечески искупаться. Дома сразу начинаешь чувствовать себя человеком.

Да, я понимаю, что я была в хорошей палате с отдельным санузлом, но все равно, это больница и в ней я не могла спокойно мыться. Мне все равно было как-то не по себе. Детские годы дали о себе знать.

Я вспомнила, как было в городской больнице, какие там были условия. До сих пор с ужасом вспоминаю засунутый шланг в канализационное отверстие, причем глубоко засунутый, и из этого шланга мы мылись. Фу, очень противно, при том, что в соседнем помещении для комиссии была хорошо оборудованная ванна с обычным краном.

Но нет, пока нет комиссии дверь туда была закрыта, да и открывалась она именно во время ее прихода. Не знаю, может быть в больших городах такого абсурда и не было, но в том городке, в котором я изначально родилась, в маленьком и уютном, был вот такой кошмар. А что мы дети могли против хабалок-медсестер? Ничего, только молча обмывать этот шланг и терпеть.

Поэтому в какой бы больнице я сейчас не оказалась, все равно вспоминаю тот период своей жизни и не могу, до дрожи. Б-ррр. Противно.

Выхожу из ванны, вся замотанная в полотенце. Кажется, что кожа сейчас дышит, именно дышит, ведь я потерлась с мочалкой. Покрасневшая, правда, сейчас, но ничего, оно того стоило.

— Мы с Надей ужин приготовили. Ты скоро будешь готова? — без стука, заходя в комнату, спрашивает муж и закрывает за собой дверь. Он быстро пробегается по мне взглядом и спокойно выдыхает. — Ладно, я все понял.

Сажусь на пуфик перед туалетным столиком и сбрасываю с волос полотенце, уже тянусь к расческе, но не успеваю ее взять, меня опережает Игорь. Он начинает аккуратно прочесывать мои волосы, и меня это дико раздражает.

— Игорь, не надо, я сама не маленькая. Отдай, — пытаюсь забрать расческу, но он не отдает, продолжает зачем-то за мной ухаживать.

Я даже в какой-то момент не выдерживаю, поворачиваюсь, хочу начать кусаться и царапаться, но он быстро пресекает эту попытку.

— Сиди смирно, ты устала, я тебе помогу. Не надо строить из себя героиню, — муж так тихо рявкает, что я не выдерживаю, сдаюсь и просто сижу, смотрю на нас через зеркало. Раньше мне нравилось, когда он вот так помогал мне, было в этом что-то такое особенное, романтичное, лично наше.

Игорь тянется к фену, включает его и начинает просушивать волосы. Вспоминаю все то, что было в нашей с ним жизни, и не понимаю, как сейчас, продолжая ухаживать за мной, смотря с каким-то собственническим удовольствием, он мог пойти на измену.

Не понимаю, отказываюсь понимать, ведь если человек больше не любит, он не будет так заботиться. Тогда зачем он заботится обо мне сейчас, зачем?

Сейчас он показывает свою власть надо мной, показывает, что. Я полностью в его власти и могу сколько угодно строить иллюзии насчет собственной свободы, но на самом деле полностью принадлежу ему. Но ведь это не так. Я просто оказалась в тяжелой ситуации, и просто нужно хоть немножко отдохнуть.

Не верю я, что это тот самый шаг, которого я ждала, не верю. Это напускная забота.

Пожалуйста, кто-нибудь, скажите мне, что это напускное, скажите мне, что он лжет и играет, потому что я не могу себя в этом убедить. Я смотрю на него и вижу того же мужчину, который сейчас, как и шестнадцать лет назад, сушит мне волосы, глядя с обожанием и гордостью.

— Ну вот и все, — закончив сушить волосы, Игорь в последний раз проходится по ним расческой, чтобы полностью распутать, и рассыпает их по моим плечам. Все так, как он любит, так, как делает только он. — Одевайся и пошли.

Киваю ему, не в силах собраться с мыслями. То, что он сделал, заставило глупых бабочек встрепенуться, а сердце замереть от восторга, и все это вместе отправило разум в нокаут.

Встаю с пуфика и иду к шкафу, надо еще что-то придумать, не хочу ночевать в нашей спальне. В конце концов у нас есть гостевая, а мы теперь с ним гости друг для друга. Достаю домашнее платье, белье, и смотрю на мужа, намекая, что ему стоит выйти, но он сидит и смотрит с предвкушением, и тогда я не выдерживаю.

— Игорь, выйди, пожалуйста, я больше не могу переодеваться при тебе.

Но он ничего не говорит, подходит вплотную ко мне, отделяет тонкую прядь волос и начинает наматывать ее на палец.

— А придется, дорогая моя, потому что мы семья.

Лиля

Уже открываю было рот возмутиться, сказать, что это не так, что мы не семья, как муж начинает тихо смеяться своим фирменным грудным смехом, не заливистым, не громким, а именно тихим, спокойным, мужским и очень притягательным.

Я обожаю, когда он так смеется, и даже сейчас мне приятно слышать этот смех, и неважно, что теперь он вызывает во мне лишь слезы.

— Видела бы ты себя сейчас со стороны, — все же он опережает меня, и продолжает говорить. — Не волнуйся, я понимаю, что сейчас ты обижен, что сейчас в тебе много злости, я все это действительно прекрасно понимаю, Лиля, и давить на тебя не собираюсь. Не волнуйся.

Лиля

— Нет, ну ты точно сошла с ума. Лиль, это ненормально. Да забей ты уже на все. Неужели ты не понимаешь, что сейчас сама себе подписываешь приговор?

Регинка хватает меня за руки и пытается образумить. Она хорошая подруга, но она опять смотрит только с одной стороны, лишь с одной. Она навсегда слишком позитивно настроена. Из нас двоих, она — оптимистка, я — реалистка. Ну да, иногда с пессимистичными нотками бываю, но все же в большей степени я именно реалист.

— Ну сколько раз я тебе могу это повторять, Лиля? Лиля, это неправильно. Ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни. Крупнее ошибки ты просто уже не можешь сделать. Услышь меня, не прогибайся, не прогибайся ты под него, ты сделаешь только хуже, пожалуйста, пока не поздно.

Да, еще не поздно, еще не поздно все откатить назад, но увы и ах. Я понимаю, что этого нельзя делать, что я не могу себе позволить это сделать, просто не могу, не имею никакого права.

И она может сколько угодно сейчас держать меня за руки, может сколько угодно смотреть в глаза, я не передумаю, не отступлю, как бы мне тяжело не было, как бы противно от самой себя не было, не отступлю.

— Давай остановим все это. Давай, Лилль. Ну я тебя заклинаю, умоляю, не знаю, что еще делаю. Ну не будь ты такой дурочкой, у меня не ведись ты на его манипуляции. Умоляю. Ну родная моя, ну хорошая, ну пожалуйста.

Да, дурочка, да, готова подписаться под каждым ее словом. Но вот такая я, не хочу и не буду рисковать. Она не уговорит. Мы уже сидим в гостиной больше получаса и так все по кругу и, кажется, сейчас заходим на очередной круг. Как хорошо, что у Наденьки дневной сон, а Игоря нет дома. Если бы он был сейчас здесь, проблем было бы много.

— Я понимаю это все, Регин. Я понимаю тебя и поверь, мне самой не хочется этого делать, но у меня нет выбора. Ты бы сама как поступила на моем месте, откинув вот это все напускное геройство, откинув все. Ты бы смогла пустить мою жизнь под откос, смогла бы пустить под откос жизни сотрудников?

Отвечаю ей, и она было хочет ответить мне, но потом закрывает рот, потому что понимает я права.

— Ты ведь тоже думаешь о людях порой вперед себя. Я уверена, ты бы поступила точно так же, как я сейчас поступаю, вот уверена.

— И все равно, Лиля, но это никуда не годится. Я и так прошу юриста максимально медленно все делать, прошу находить кучу ошибок, придираться к каждой запятой, прошу вносить какие-то нелепые пункты. В общем, я тяну время, как только могу, но у меня плохо получается, очень плохо.

А вот это для меня новость. Я не знала, что процесс затягивается, тем более искусственно. Я ее об этом не просила, даже не намекала. Подруга не перестает меня удивлять, даже в такой ситуации старается все контролировать и пытается еще бороться даже тогда, когда я сдалась.

Сейчас почему-то от этого становится очень гадко на душе. Даже она борется, даже она старается, а я просто опустила руки и готова плыть по течению.

Но ведь мы с ней в разных лодках, в разных ситуациях. Поменяй нас с ней местами, уверена, было бы тоже самое. Недопонимание, борьба за подругу и борьба за всех.

— Ну, дня три я еще выиграю, а дальше что, Лиль? Ничего хорошего не будет, он победит. На старте ты вложилась больше, большая часть акций у тебя. Ты многое теряешь.

Да знаю я сколько теряю, но стоит ли игра тех свеч?

— Я не могу, не могу. Давай хотя бы счет на твое имя откроем, давай я его открою, и доступ к нему будет только у тебя, и те деньги, которые ты раньше получал, я буду просто раз в месяц на этот счет переводить, и ты уже сможешь ими распоряжаться как угодно, Лиль.

Идея неплохая со счетом, правда неплохая. Я уже думала об этом, только с ней тоже есть свои подводные камни, и причем эти камни слишком весомы.

— Я тебя очень прошу, ну давай хоть что-нибудь придумаем, давай хоть какую-нибудь подушку безопасности тебе сделаем. Лилечка, моя дорогая, прошу, не упрямься.

— Я бы рада согласиться на твое предложение, Регин, правда, рада, но это просто счет, просто какие-то деньги, это неофициальный заработок. Это не поможет мне потом с детьми, не поможет. В суде с таким пассивным доходом, мне не выиграть, и ты это прекрасно понимаешь. Поэтому мы сейчас просто с тобой бьемся головой о стену, занимаемся бессмысленным, да еще и к тому же болезненным занятием. Давай уже прекратим.

— Блин, точно, я об этом как-то не подумала. Ну, слушай, все равно нужно что-то решать. Ты не можешь потерять свои акции. Не думала попробовать позвонить его родителям? Его это приведет в бешенство, и он сам захочет подать на развод. Хотя ладно, да, это бред, — когда усмешка срывается с моих губ на последнее предположение, подруга подхватывает этот смех.

— Я уже думала об этом, но знаешь еще в чем беда, отец Игоря, как бы то ни было слишком консервативен. Он считает, что, если женились, значит, все, пусть хоть земля пополам расколется, все равно должны остаться вместе. Я помню, как он об этом говорил на одном из семейных посиделок.

До сих пор помню, как меня от этого «терпите друг друга» мурашки по коже.

— Возможно, Игорь, поэтому так держится за меня. Просто привык воспринимать, что в семье должно быть все вот так, и чтобы не происходило, пара должна оставаться парой. Может быть, это какая-то навязчивая идея, впитанная с молоком матери, не знаю. Самой смешно от этих слов, но кто знает, может, и правда дело в этом.

— Ой, не знаю, Лиля, не знаю. Одно понимаю точно, бежать тебе все равно надо. И появление любовницы неспроста. Если хочешь, я могу с ней встретиться и поговорить. В случае чего Игореша ничего не сможет сделать, потому что это будет моя афера, а ты в ней пострадавшая сторона. Что скажешь? Эта девка на него большие планы имеет, выслушать, хотя бы можно.

Игорь

— Жестко ты с ней, не находишь? В конце концов, она твоя жена, беременная, а ты на нее такое вывалил. Игорь, я все понимаю, но у всего тоже есть предел. Еще немного, и ты ее сломаешь, если уже не сломал, — продолжает отчитывать меня друг, чем выводит из себя.

У него у самого рыльце в пушку. Какого черта он учит меня жизни, какого черта дает мне наставления? Как оказалось, мы все не без греха, только мне хватает смелости не лицемерить, а решать проблемы как могу.

— Пойми, у каждого человека есть свой предел. Лиля уже на пределе. Она чуть не потеряла ребенка, она сходит с ума от той информации, которую ты ей даешь. Например, что попросил любовницу посидеть с дочкой в тот день. Неужели тебе мало того, что ты уже сделал. Зачем?

Не люблю, когда люди сами совершают те же ошибки, что и я, вот только не исправив свои, лезут указывать мне, как исправлять мои. В своих Бедах я сам разберусь, если понадобится, попрошу совета, но вот в таких непрошеных советах не нуждаюсь, тем более от человека, которому самому они нужны.

— Зачем ты так с ней? Она ведь тебя любит. Она еще готова попытаться тебя простить, но с каждым днем шанс на нормальную семью уменьшается. Причем в геометрической прогрессии.

Сижу, смотрю на него, делаю глоток крепкого кофе и морщусь. Ненавижу вот такой кофе без сахара, но сегодня мне нужен именно он для ясности ума и бодрости духа. И причина не только в том, что надо как-то внести разговор с другом, а в том, что мне в принципе надо вывести эту жизнь.

Я и без него понимаю, что Лиля на грани, но еще есть куда ее дожимать, есть, осталось совсем немного, совсем чуть-чуть. Я добьюсь того, чего хотел. Я не могу сейчас отступить. Если я это сделаю, то все усилия будут пущены коту под хвост, вот просто спущены в унитаз окажутся, и в итоге ей больно будет просто так.

— Слушай, Ром, прекрати, а я чертовски устал. Ты представляешь, как. Я тебе уже сто раз все рассказывал. У меня есть план, и я следую ему. Ты не видишь всего, не знаешь всего, поэтому не можешь судить в каком состоянии Лиля, в каком состоянии я, и на что мы еще оба способны? Давай без этого, я тебя очень прошу.

Прикладывая руку к сердцу, прошу его, но друг упрямо мотает головой. Не согласен, он хочет поспорить и понимаю, что сейчас этот спор продолжится, и мне никуда от него не деться, а жаль, хотелось бы. Зря я согласился с ним встретиться.

— Ты думаешь, я забыл про твой план? Я все прекрасно помню, но еще я помню, что твоя жена беременна. Беременна, Игорь, очнись! Она не вывезет весь твой план. Она борется за свою жизнь, за жизнь своего ребенка, который еще не рожден, за Надю. Ты ее убиваешь, ты не раскачиваешь, а именно убиваешь. Просто ты слеп, и боишься признать то, что ничего не работает, то, что менять нужно не ее, а тебя.

Вот тут он не прав. Я не боюсь признаться себе в том, что измениться должны мы оба, потому что мы оба изменились, и это привело к тому, что сейчас происходит, и, если я хочу, чтобы все вернулось на круги своя, прекрасно понимаю, что тоже должен измениться.

Только я сейчас притворяюсь, и меняться мне не надо. Я сейчас держу маску, которую давно мечтаю сбросить, которая жжет лицо, которая словно кислота разъедает его.

— Тебя страшит меняться самому, страшит очень сильно, и поэтому ты сейчас так цепляешься за то, что вся проблема в ней.

Друг не идет в моих сапогах, не знает моей жизни, но при этом продолжает рассуждать. Я уже устал ему повторять одно и то же, и в тысячный раз не собираюсь этого делать, хватит. Главное, что я вижу результат и понимаю, что на верном пути, остальное не имеет значения.

— Причем самое смешное, Игорь, ты ведь понимаешь, что менять нужно не ее, вот только ты еще и понимаешь, что признавать свои ошибки больно и проще сломить другого, убедив в его неправоте, чем самому себе признаться, что облажался. Остановись, я тебя еще раз прошу, остановись, пока не поздно, пока ты можешь еще и себя, и ее вернуть.

Не убиваю я ее, не убиваю. Да, может быть, со стороны это выглядит и так, но на самом деле я ее спасаю, и как раз-таки в том, что я не отступаю, вся соль, и весь смысл. Если пожалею, если отступлю, вот тогда случится беда. Мне просто нужно действовать осторожнее, с поправкой на ребенка, вот и все.

— Мне не нужно себя возвращать, Ром, хватит. Тема закрыта. Я всего лишь напомнил ей, что она филолог, кем она может устроиться на работу, какой у нее будет заработок и что она может дать двум детям. Напомнил, что беременных берут на работу с неохотой.

Не вру, я не угрожал ей, ничего такого не делал, просто расписал возможную жизнь, не более того, обрисовал грядущие перспективы, и да, может быть, денег от салона хватало бы на какие-то определенные нужды, да, даже не на малые, плюс мои алименты, можно легко жить.

Только, если я ее сейчас не остановлю, мы потеряем семью, а я не для того все это затевал. В ней слишком не вовремя проснулся голос.

— Да, им не могут отказать по закону, но только можно ведь найти тысячи отговорок, почему они с профессиональной точки зрения непригодны. Мне даже стараться не придется, вот не придется и все. Что она сможет со своим филологическим? Да ничего. А насчет салона. Да, я не отступлю от начатого. Все, Ром, давай закрыли тему, я тебя очень прошу. Устал.

Игорь

Друг уходит, а я так и продолжаю сидеть, откинувшись на спинку кресла, и затылком уперевшись в нее же. Может быть, в чем-то он и прав. Но в чем я пока понять не могу. Точно не в том, что мне нужно отступать.

Лиля, она отдалилась, ушла из семьи. Она вроде бы с нами, но она без нас. У нее какие-то непонятные мысли, нет целей, нет ничего, но в то же время, да, она любит, она ценит, не может перестать любить. Мы ее семья, мы ее мир, но как-то все не так, не то совсем.

Раньше было иначе. И да, я рад ее беременности, но в то же время, есть в этом какой-то осадок, и не потому, что я не хочу этого ребенка, а потому что вынужден сдерживаться.

Все все знают, все молодцы, только никто ничего не делает, все боятся что-то решать и предпринимать какие-либо действия.

Устало рычу, это все потому что меня действительно злит. Вся эта ситуация очень злит. Все действительно всегда знают лучше других, как быть, как правильно поступать, как правильно реагировать.

Всегда на словах герои до противного скрежета зубов — вот только как дело доходит до драки, все эти храбрецы почему-то отходят в сторону, трусливо сбегают, как те крысы с тонущего корабля. Чем больше человек кричит советами, чем больше он их раздает, тем с большей долей вероятности, сам поступил бы с точностью до наоборот.

Ненавижу это лицемерие в людях, ненавижу. Я презираю его. Хоть бы одного встретить, кто делал то, о чем говорит.

Да, я знаю все свои ошибки, да, я знаю, что я сделал не так, но я знаю, как это все изменить. Я знаю, как это все исправить. Я знаю, к каким последствиям приведут мои действия, но я продолжаю идти вперед, я продолжаю делать все, несмотря ни на что, потому что итог того стоит.

Игра действительно стоит тех самых свеч. Да, может быть цена непомерно высока, но я готов ее заплатить, и пока все остальные только кричат, я действую, действую и живу, а не просто существую, потявкивая где-то там.

Ромка и сам хорош, сам такое учудил, что мне стало смешно. Этот человек учит меня жизни, а сам при этом поступает ничуть не лучше. Пусть разбирается со своей семьей. Серьезно, нечего лезть в мою, нечего.

Мы с Лилией все преодолеем, все, и вместе встретим старость, и внуков, и правнуков воспитаем. Я приведу нас в это долго и счастливо. Я брал на себя за нее ответственность. Я обещал беречь, оберегать.

Да, я нанес ей рану, но я же ее и залечу, исцелю так, что не останется рубцов.

И нет, я не излишне самонадеян. Я просто знаю, что так и будет. Я знаю, что я на это способен, потому что я не бегу от проблемы, я не отрицаю ничьей вины, особенно своей, а это многое значит, да практически все.

— Да пошло оно все, — устало потирая лицо руками, откидываюсь на кресле и тянусь за ноутбуком.

Включаю его, жду, пока прогрузится, а сам думаю, о чем же там сейчас Лиля разговаривает с Региной. У них посиделки. Не стал ограничивать их общение. Для чего? Придумать что-то такое они не смогут, а разрядиться ей надо.

Я не собираюсь предъявлять ей претензии, не собираюсь ограничивать ее свободу, ничего этого не собираюсь делать. Пусть живет, как хочет, я ведь совершенно не против. Я хочу, чтобы она жила, но в то же время я хочу, чтобы ее жизнь не ограничивалась только Региной, салоном и домом. Я хочу, чтобы ее жизнь стала разнообразной.

Когда ноутбук прогружается, включаю программу и нажимаю кнопку воспроизведения. Их так интересно слушать, особенно ситуацию со своевольничеством любовницы, а потом и эпичную фразу Регины.

— Ой, не знаю, Лиля, не знаю. Одно понимаю точно, бежать тебе все равно надо. И появление любовницы неспроста. Если хочешь, я могу с ней встретиться и поговорить. В случае чего Игореша ничего не сможет сделать, потому что это будет моя афера, а ты в ней пострадавшая сторона. Что скажешь? Эта девка на него большие планы имеет, выслушать, хотя бы можно.

Вот же хитрая лисица, а не подруга, она так ее чему-нибудь научит. Хотя, судя по их диалогу, Лилия все правильно поняла и осознает к каким последствиям может привести любая выходка, молодец, хвалю, так держать.

Сейчас, когда она все это осознает, перебесится, все изменится, и мы сможем выйти на новый уровень, на тот уровень, который приведет нас к тому самому счастливому финалу. Она уже сделала свой шаг, она уже приняла правила игры. Молодец. Хорошая девочка моя.

А на счет любовницы ставлю себе галочку, нужно со всем разобраться.

— Нет, Регин, не надо, правды не добьешься, мозги она тебе запудрит, а насчет Игоря, какая разница, кто в его глазах будет виноват, я себя винить буду, понимаешь? Я все равно буду чувствовать себя виноватой, ведь знала о том, что ты собираешься делать, значит, причастна и, по сути дала добро, сама же в этом участвую. Нет, не надо.

Правильный ответ, идеальный я бы сказал. Пожалуй, я все же добился, чего хотел. Можно поставить еще одну, галочку. Осталось всего несколько шагов, и мой план будет выполнен на сто процентов.

— Лиля, ты сошла с ума? Понимаешь, что за этот спрос денег не берут? А то, что ты принимаешь участие, это все глупости, накручиваешь себя, пытаешься удержаться за старую жизнь. Он у тебя бизнес отнимает, детей хочет забрать, угрожает жизнь твою испоганить, а ты вот такие вещи мне говоришь. Я понимаю, что тебе страшно, что ты боишься его, но ведь он этим и пользуется.

Не вижу, что у них там происходит, потому что установил лишь прослушку, но уверен сейчас эта подруга либо мечется по комнате, хватаясь за голову, либо сидит рядом с женой и размахивает руками. Слишком хорошо знаю эту Регину. Слишком.

— Не важно, не надо, я тебя прошу. В любом случае, она не тот человек, на которого стоит рассчитывать, не тот человек, на которого стоит надеяться. Сама подумай, может быть, она вообще человек Игоря, может быть, она пришла с этим по его просьбе, и сейчас если я хоть как-то отреагирую, то могу напороться на еще большие репрессии. Не надо.

Голос Лили тихий, грустный, так и хочется подойти к ней, укрыть пледом и принести ее любимое какао, сильно сладкое. Только не могу. Я должен сохранить в тайне то, что слушаю их разговор.

— Ну и дура ты, Лилька, — как-то обреченно, но беззлобно бросает в нее Регина, а мне так и хочется выставить эту подругу вон.

Кто еще больше мотает Лиле нервы, я или она, но, увы, они подруги, и если сделаю это, обеспечу жене лишний стресс, а мне этого точно не нужно.

Закрываю программу, выключаю ноутбук и кручу в руках телефон. Делать, не делать?

В принципе, я уже все решил, но почему-то занеся палец над нужной иконкой, начал сомневаться. Я ведь могу не слушать, но прослушка останется, и я буду честен перед ней за дальнейшие разговоры, за их конфиденциальность, но в то же время это… нет, хватит.

— Добрый вечер, Игорь Константинович, — Сафронов отвечает достаточно быстро, чем радует, хотя уже поздний час.

Понимаю, что мог разбудить его, но по голосу слышу, что бодрый, и даже близко не собирается в постель.

— Добрый, отключай прослушку. Все что надо, уже выяснено, — отдаю ему короткий приказ, потому что не хочу долгих разговоров, они ни к чему. Я начальник, он подчиненный. Все.

— Принял. Все необходимые программы в офисе. Утром буду и отключу. Это все? — спокойно спрашивает, чем вызывает уважение.

Люблю, когда все вот так четко, коротко и по делу, а не так, как у Ромы. Сейчас куча внутренних метаний и стенаний, и непонятно, с кем он больше разговаривает, со мной или с собой, чьи проблемы пытается решить, мои или свои, через мои?

— Все, доброй ночи, — также коротко отвечаю ему и сбрасываю вызов.

Телефон летит на журнальный столик к ноутбуку, а я встаю и подхожу к окну, глядя на ночной город с высоты двадцатого этажа. Я совершенно не тороплюсь домой, потому что понимаю, девочкам надо поговорить, и я им все испорчу, если вернусь раньше времени.

— Ничего, скоро все образумится.

Казалось бы, говорю в пустоту, но скорее даю обещание Лиле, которой здесь нет.

Лиля

Регина уехала, а мне не по себе чувствую, себя как-то гадко. Она искренне предложила помощь, а я ей так грубо отказала. До сих пор стыдно за свои слова.

Она пытается, но что-то делает, тянет меня, ухватила за шкирку и пытается вытащить, тянет эту самую руку помощи, дает мне ту самую соломинку, за которую я должна ухватиться, а я поступаю, как ребенок, просто бегу от проблемы и отталкиваю того человека, который готов, готов бороться вместе со мной, который готов бороться даже больше, чем я сама.

Это подло, мерзко, низко, ничтожно. Понимаю это и все равно ничего не могу с собой поделать. Да, я ей отказала, мне страшно, и мне действительно страшно за нее, за себя, за бизнес. Мне страшно, что, если это все вскроется, Игорь устроит всем такую месть, что мало не покажется.

Я никогда не была рисковым человеком, хотя нет, вру, один раз была, тогда, когда дала ей деньги на реализацию ее идей. Все. Это был мой единственный риск, но у меня тогда не было сожалений. Ради друга я все готова сделать, я последнее с себя сниму и отдам.

Она такая же, поэтому мы и смогли подружиться, и вот сейчас я так ее предала в первый раз в жизни, и от этого очень больно.

Смотрю в окно и обнимаю себя руками. И так жалко саму себя, так противно от самой себя.

Я никчемная, пасую, сдаюсь, так не должно быть. Я не имею права сдаваться, но руки действительно опускаются, вот опускаются и все, хоть убейте, и виной тому действительно страх. Выход на стартовую линию слишком дорого всем обойдется.

Да, может быть, я и перебарщиваю с этими опасениями, но что поделать? Кто-то же должен. Регина отчаянная, Регина всегда бежит, не думая о последствиях, а я тот самый разум, который ее тормозит, и вот сейчас она готова нестись на всех порах и честно, я готова быть тем самым ветром в ее парусах.

Только есть еще антициклон под названием Игорь, который будет дуть против нас и явно победит.

— Почему не спишь? Твоя подруга давно уехала, — тихо подойдя со спины, спрашивает Игорь.

Он не трогает меня, вообще, но между нами крошечное расстояние, я чувствую тепло его тела, его дыхание щекочет кожу на лице. Это расстояние причиняет боль, потому что вопреки всему хочется, чтобы обнял.

— Не спится, — коротко отвечаю ему не поворачивая головы. — Ты сегодня поздно. Много работы?

Немного с издевкой спрашиваю, потому что не знаю, где он был. Воображение рисует яркие картинки, как, где и с кем он проводил все это время, и сцены там далеки от рамок приличия, а в главной роли всего двое людей, которым очень хорошо друг с другом, которым нравится быть в компании друг друга.

Мерзко это все, очень мерзко. Противно от самой себя, от всей этой ситуации, не хочу знать ответ на этот вопрос, но я его уже задала, значит, получу ответ.

— Решил поработать, с Ромой встретился, не хотел вам, девочкам, мешать. Или что надо было вернуться вовремя и помешать вам секретничать, строить заговоры против меня? — эти заговоры он так выделяет, что меня передергивает.

Нервно поворачиваюсь к нему и пытаюсь понять, что он хотел этим сказать, что он имел ввиду под этим словом, но его взгляд нечитаемый. Хотя нет, он скорее смотрит на меня с интересом, с легким любопытством.

Странно, конечно, но что имеем, как говорится, то имеем.

— Ну, если это правда, то спасибо. Мы хорошо поговорили, может быть, не договорились, но зато были честны, откровенны, и нам действительно это было нужно.

Говорю обтекаемо, потому что не хочу привлекать лишнего внимания к тому, о чем мы беседовали. Я надеюсь, он это понимает. В конце концов, разговоры о девичьем, они ведь на то и разговоры о девичьем, чтобы мужчина не совал в них нос.

— Рад за вас. Если надо, можешь почаще устраивать такие встречи с подругой. Если не хочешь, чтобы я на них присутствовал, то просто позвони или напиши сообщение, буду задерживаться. Ничего страшного, сейчас дел в компании навалом. Так что, возможно, ваши встречи будут мне на руку.

И я почему-то слушая такой его ответ, представляю себе то, как он радостно потом пишет сообщение любовнице, а та пищит от неописуемого восторга. Даже как-то резко встречаться с Региной не хочется, во всяком случае, в вечернее время.

Во мне резко просыпается собственница. Хочется, до дрожи в руках хочется, чтобы он каждый вечер вовремя возвращался домой, проводил время со мной. Мне хочется его наказать вместе с собой, но будет ли это столь эффективно?

Если ему изменять, он и днем изменит. Господи, можно что угодно делать. Если мужику гулять, он будет гулять, в этом я согласна с подругой. Это надо только звонить ему каждые пять минут и требовать, чтобы хоть что-то отвечал. Он тогда или будет слишком зол из-за того, что он не сможет воплощать свои планы в жизнь, либо ему будет все равно, потому, что он не изменяет.

Я запуталась. Все. Голова плывет.

— И еще, Лилль, я не против вашего общения, но все же постарайся донести до подруги более четко и ясно, что за попытки сговориться с Дариной, она получит по первое число. Я это гарантирую.

— Что? Ты что, прослушивал меня? Игорь, ты с ума сошел?

Срываюсь на крик, потому что не могу поверить, неужели он до такого опустился? Нет, я, конечно, понимаю. Ему хочется все контролировать, и это вполне себе в его духе, и чего-то подобного надо было от него ожидать, но я отказывалась верить, что он сделает что-то такое.

Похоже, я слишком хорошо о нем думала, слишком, и зря, очень зря открылось ему когда-то давно. Надо было бежать от него без оглядки в свое время. Но что уж.

— Скажем так, ты заслужила мое доверие. Молодец, все правильно ей сказала, — подняв руку, гладит костяшками пальцев щеку, а я отворачиваю голову.

Меня обжигает его прикосновение, оно, кажется, каким-то не знаю, не просто обжигающим, а словно уничтожающим.

— Ты спятил, Игорь, это уже даже для тебя слишком. Это паранойя. Что ты еще делаешь, что еще, помимо прослушки? Это ненормально. Тебе лечиться надо. Ты больной, Игорь, ты больной, у тебя мозги поехали, — не слушаю его, просто выплескиваю все то, что сейчас клокочет внутри.

Хочется стукнуть его и стукнуть так сильно, чтобы у него все в голове перевернулось, но у меня при всем желании не хватит сил. Я сейчас в шоке, а не в ярости. Вот если б была непомерно зла, тогда был бы шанс и то ничтожно маленький, а так…

— Что мне сделать, Игорь? Что нам всем сделать, чтобы ты отстал от нас? Что нам сделать, чтобы ты отпустил нас, исчез из нашей жизни, что, Игорь? Я прошу тебя, скажи!

— Ни ты, никто-то другой ничего не сделает, потому что я люблю тебя, глупенькая, и сделаю все, чтобы наша семья сохранилась. Даже если ты категорически против, порой кто-то должен быть взрослым и принимать взрослые решения, кто-то должен сохранять трезвую голову и продолжать бороться. Ты сдалась, а я нет. Хочешь узнать, что нужно сделать, чтобы вернулся прежний я?

С легкой издевкой, но в то же время с нотками предвкушения, спрашивает у меня.

Киваю, киваю и жду, что же он скажет, но он молчит, чего ждет, чтобы я спросила словами. Похоже на то, потому что его взгляд начинает скучать, пока я молчу.

— И чего же ты ждешь от меня, что я должна сделать, чего ты хочешь?

— Удиви, догадайся, вернись, — три слова, всего три слова.

Непонятных.

Жестоких.

И странных.

— И что это значит? — переспрашиваю ее, а он с теплой улыбкой на губах, качает головой.

— А это пункт «догадайся», любимая, — щелкнув по носу, он целует меня в щеку и уходит, оставляя наедине с собственными мыслями.

Лиля

— Лилия Алексеевна, как же мы рады вас видеть.

— Да, правда, Лилия Алексеевна, вы давно к нам не заглядывали.

— Лилия Алексеевна, ну как же так? Мы успели начать переживать.

Приветствуют меня девочки за стойкой администрации. Это точно, я раньше сюда постоянно заходила: пару раз в неделю обязательно, а то и три, просто навещала, иногда поболтать с Регинкой, иногда себя в порядок привести, по-разному бывало, но вот так надолго я еще никогда не пропадала.

В общем и целом, они не видели меня где-то три недели, а это довольно внушительный срок. Да, для них это действительно внушительный срок, когда видишь человека несколько раз в неделю.

— Да, так получилось, девочки. Рада вас видеть. Скажите, а есть окошки? Хочу преобразиться.

И глядя на лица девочек, понимаю, что окошки есть, хотя я на них не рассчитывала, все же у нас обычно плотная запись, очень плотная, если и бывают окошки, то это одно-два в неделю, а тут вот так… удивительно.

— Представляете, у нас сегодня девочки договорились с моделью на окрашивание, маникюр, а она взяла и не пришла. В итоге у нас у всех мастеров простой из-за нее. Нет, мы, конечно, часть клиентов перенесли, но у нас вот сейчас, например, на окрашивание свободно. Через три часа еще маникюр и педикюр освободятся. Кошмар какой-то.

Начинают причитать девчонки, и я с одной стороны, разделяю их недовольство, потому что вот такое поведение у людей мне не нравится, просто передумала, не захотела, я так понимаю, была именно эта отговорка, потому что, если бы, действительно случилось что-то серьезное, они бы не промолчали, но другая часть меня радуется этим окошкам.

Утром проснулась со спонтанным желанием все преобразить в себе. Не знаю откуда во мне это глупое желание, но почему-то кажется, что, если сменю цвет волос, обновлю маникюр, что-то в моей жизни может поменяться, причем поменяться в лучшую сторону. Да, это глупость, большая глупость, но вот так.

— Ну, в любом случае, я заполню сейчас эти окошки, а вы в следующий раз с этой девочкой…

— Да, разумеется, мы больше не позовем ее моделью. Нет, нам самим это не нравится. Поверьте, Лилия Алексеевна.

— Ну хватит вам, не переживайте так, — слышу, как дрожат их голоса и хочется как-то успокоить, заставить снова улыбаться, и поэтому делаю единственное, что могу в этой ситуации, сама улыбаюсь им самой широкой и теплой улыбкой, на какую только способна в нынешней ситуации.

А дальше начинается самая настоящая вакханалия. Меня сажают в кресло к Диане, которая очень давно хотела поэкспериментировать с моими волосами, и сегодня наконец то получила на это добро. Ну как добро, мы остановились на золотисто-каштановом окрашивании в какой-то новой технике.

Я, честно говоря, не слежу за этими названиями, просто не успеваю. Это Регина знает все эти нецензурные слова, ну как нецензурные, для меня нецензурные, а я по старинке: покрасьте меня, сделайте прядки, и все. Девчонки уже смирились с этим, поэтому тихо смеются.

Диана, согласовав со мной все изменения в цвете, отворачивает меня от зеркала и начинает колдовать, причем к ней еще присоединяется Вероника. В четыре руки у них получается намного быстрее, потому что время у нас все же ограничено.

Пока они меня окрашивают, мы болтаем обо всем. Я расспрашиваю их о том, как им работается, чтобы они хотели изменить, может быть, что-то беспокоит. Регина держит руку на пульсе, и в этом плане, но хочется и у самой узнать.

У нас довольно демократичная обстановка, никто ничего не боится, и поэтому не знаю, мне кажется, у нас еще такая хорошая репутация. Мы создали для девочек комфортные условия для работы, а они в ответ идеально выполняют свои должностные обязанности.

Как говорится, довольный мастер, довольный клиент. Мы с Регинкой придерживаемся этого правила и пока оно нас еще ни разу не подвело.

Спустя два с половиной часа меня поворачивают к зеркалу, и я ахаю, потому что мне действительно нравится результат, он шикарен, бесподобен, цвет глубокий, переливается, а волосы кажутся более здоровыми и шелковистыми. Да и на ощупь тоже они стали куда более мягкими. Вот что значит за мной еще поухаживали.

— Девочки, браво. Шикарный результат, я всем довольна, вы молодцы, — хвалю их от чистого сердца.

— Лилия Алексеевна, да вы красавица, мы просто подчеркнули вашу естественную красоту.

— Я сама на себя не похожа. Вы мне лет десять сбросили. Спасибо.

После окрашивания сажусь в зоне ожидания. На маникюр меня позовут минут через пятнадцать, и поэтому я позволяю себе чашку чая. Пить, и правда хочется, а чай девочки делают очень вкусный.

Время пролетает незаметно. Я понимаю, что сейчас сяду к мастеру и даже не знаю, чего хочу. Какой-то спокойный, легкий маникюр и короткий, не хочу длину. Пару раз пробовала делать, мешают, а сейчас, когда приходится много стучать по клавиатуре, это вообще боль. Все так отдает, когда попадаю именно ногтями по клавише. Б-ррр, нет, не мое.

— Лилия Алексеевна, пойдемте, — Вика приглашает меня к мастеру, и я только хочу встать, как начинает звонить телефон. Это Игорь.

Киваю администратору, и она понятливо уходит. Принимаю вызов и делаю глубокий вдох.

— Лиля, какого черта? Как ты могла уехать без предупреждения, без согласования со мной? Где ты, черт тебя дери, где? Отвечай немедленно!

— Игорь, пожалуйста, — но он договорить не успеваю, он перебивает меня.

— Что, пожалуйста? Быстро сказала, где ты. Я сейчас приеду и заберу тебя. Совсем уже страх потеряла.

— А знаешь, что, если я нужна тебе, ищи, — психую, сбрасываю вызов и выключаю телефон, а у самой сердце начинает бешено колотиться от неслыханной дерзости.

Лиля

На маникюре сижу злая, напряженная, раздраженная, и с не самым довольным видом. Тамара, наша мастер по маникюру, тоже начинает нервничать, ей кажется, словно я недовольна ее работой.

С трудом удается убедить ее, что она совершенно не причем. Ну, правда, не при чем ее вины в этом нет. Я ведь не могу сказать девушке: «Простите, муж сошел с ума, и поэтому я не в настроении». Если скажу так, начнутся ненужные вопросы. Лучше молчать.

Правда, где-то на пятом ногте, Тома не выдерживает и начинает рассказывать о себе, что у нее нового, как ей все надоело, как она хочет в отпуск, но при этом совершенно не хочет отдыхать, рассказывала о своих внутренних метаниях.

Даже выяснилось, что парень сделал ей предложение, но не так, как она хотела, и поэтому она ему отказала. Я спросила почему, в этом ведь нет ничего страшного, так она мне что заявила, один раз дашь мужику поблажку, оставшуюся жизнь, все время будешь мучиться от его ошибок, будешь вынуждена снижать планку и его желание бороться.

Какая интересная мысль, я ее крутила практически до конца нашего сеанса. Не знаю, может быть меня это зацепило тем, что я не ставила перед Игорем каких-то целей, планок, а просто довольствовалась тем, что он давал.

Нет, ну правда, может быть, я сама привела нас к тому, что мы сейчас имеем, расслабила его, и ему просто стало скучно? Все, может быть, я уже ничему не удивлюсь. Этот мир сошел с ума, просто взял и сошел с ума, а я вместе с ним.

Хочется успокоиться, остановиться, посмотреть на все со стороны, но у меня не получается, а ее слова как раз-таки немного, но помогают прояснить ситуацию.

Игорь ведь часто спрашивал у меня, если покопаться в памяти, точно ли меня все устраивает, не замалчиваю ли я что-нибудь. Может быть, он такими вопросами хотел показать мне, что ему важно преодолевать какие-то препятствия? Не знаю, не понимаю я пока.

Об этом надо будет подумать дома, когда буду спокойна, сосредоточена и одна, а то я и о маникюре, думаю, и о ссоре с мужем думаю, и о том, как выкрутиться из всей этой ситуации тоже. Слишком много посторонних мыслей, которые то и дело переключают на себя внимание.

— Да что вы за мастер такой? Вы посмотрите на это качество. Это вообще ужасное качество. Да как вы вообще можете делать людям ногти? Вы понимаете, что я блогер? Я вам сейчас такой пиар устрою, что к вам даже бомжи не придут.

Слышу резкий крик сбоку, поворачиваюсь на него, и делаю это не только я, но и добрая часть салона. И как хорошо, что мой маникюр уже полностью закончен. Мы как раз сидели с Томой и обсуждали, как хорошо получился эффект кошачьего глаза, на который я впервые решилась.

Сейчас достается Кристине. Она может быть и молодой мастер, может быть, у нее нет огромного опыта, но я была у нее, она хорошо работает. И отзывов на нее я плохих не слышала. Но слова «я блогер», заставляют о многом задуматься.

Не люблю эту категорию клиентов, не люблю. Люди считают, если они освещают свою жизнь, если на них подписано несколько десятков-сотен-тысяч человек, то им все можно, в том числе: хамское поведение и желание вот такими угрозами получить что-то бесплатно.

Не в первый раз мы с таким сталкиваемся, не в первый, и обычно такой антипиар идет нам на руку. Да, люди хотят нас уничтожить, а по факту помогают. Но в любом случае каждый раз это очень неприятно, и меня злит, что девочки с этим сталкиваются.

— Простите, я сделаю то, что вы хотите, только скажите, что вы хотите. Вы просили когти, я вам сделала, когти. Все выпилено, все прекрасно обработано, цвет хорошо лежит, чем вы остались недовольны? Объясните, — Кристина старается быть максимально лаконичной, но я вижу, как ее трусит от злости и от страха одновременно.

Не выдерживаю, встаю и иду к эпицентру скандала. Сегодня Регины здесь нет, а значит, единственная, кто может по-настоящему помочь, это я.

— Да что ты сделала, что ты сделала? Я тебя просила сделать миндаль, миндаль! Какие когти? О чем ты?! Я вам сейчас здесь такую славу устрою, такой разнос. Вы попали, попали по полной программе, — девчонка с ядовито-розовыми волосами, в которых есть голубые пряди, подскакивает с места и тянется к своему телефону.

— Что у вас произошло, Кристина? — подхожу к ним и специально обращаюсь именно к мастеру, чтобы с первой секунды показать, чье мнение для меня важнее и на кого я буду ориентироваться.

— Лилия Алексеевна, я не знаю, я сделала все, как просили, но девушка.

— Я тебя не просила сделать этот кошмар. Ты посмотри, что ты наделала. Посмотри! — блогер буквально тычет этими когтями ей в лицо.

Кивком прошу девочек администраторов позвать охрану. Это ненормально.

— Девушка, будьте сдержаннее, вам полностью сделали маникюр, с вами утвердили форму. Почему вы раньше не сказали, что это не то, чего вы хотите? Вы добиваетесь бесплатного маникюра, понимаю, но этого не будет. Услуга оказана качественно. Вы можете размещать свой блог, я не против. Спасибо за рекламу.

Говорю ей и по мере того, что я говорю, девушка закипает.

— Думаешь испугаюсь? Я выложу, выложу. И не надо меня тут ни на чем ловить, не докажешь. Слышишь меня? И вообще, иди мимо. Кто ты такая?

— Я совладелица этого салона. Повторюсь, спасибо за бесплатную рекламу, мы будем не против, это ваше право. Посмотрим, на чьей стороне окажутся ваши подписчики и насколько они внимательны. Почему-то я уверена, что вы словите больше негатива, чем сочувствия.

Не знаю, откуда это во мне, но дипломат приказал долго жить, стерва задушила его внутри меня. Не знаю, почему именно сейчас я решила поднять голову, но ни о чем не жалею. Я словно тренируюсь перед разговором с мужем. Даже если он меня сейчас не найдет, вечером разговора не избежать, и вот там храбрость бы мне не помешала.

— Что, да ты вообще, что ли? Я получу негатив? Да, это вы здесь разоритесь после моего обзора на ваш салон, курица тупая, сорокалетняя бабень, которая пытается строить из себя молодуху. Свали с горизонта, тетя. Я — голос молодого поколения, и ты попала, — по-хамски отвечает мне, скрестив руки на груди.

— Хорошо, пусть так, я вас услышала. В салоне ведется видеонаблюдение, камеры со звуком, в том числе над рабочими зонами мастеров установлено видеонаблюдение в целях безопасности как клиентов, так и сотрудников. Не забывайте об этом, когда решитесь на свой обзорный ролик.

Ух, что-то я разошлась, но остановиться не могу.

— И помните, за клевету тоже есть статья. Если вы перейдете границы, мы будем вынуждены принять меры. И найти вас не составит труда. Не волнуйтесь.

— Ах ты, тварь! Да ты вообще с ума сошла? Да я тебя сейчас, — девчонка начинает реветь и срывается с места, бросаясь на меня.

Хочу было дернуться, но не успеваю. Передо мной возникает мощная мужская фигура, и это Игорь.

Он пришел, пришел в самый нужный момент и защитил. Какая ирония судьбы.

Лиля

— Ты хоть иногда думаешь своей головой, Лилия? Ты понимаешь, как это было опасно? А если бы я не успел? Эта овца кинулась на тебя, именно кинулась. Ты могла упасть и что дальше? Вот скажи, что дальше? Опять тебя везти в больницу, опять переживать о тебе и о ребенке? Скажи, где была твоя голова, где?

Сидя в машине, продолжает отчитывать меня муж. Мы уже минут пятнадцать, как покинули салон, и я слышу, как меня отчитывают, и да, я прекрасно понимаю его чувства, понимаю его переживания. Я сама испугалась, правда, потом, когда оказалась за его спиной, потому что в момент, когда я разговаривала с девушкой, этого страха не было, там было желание защитить своих девочек, меня отпустило.

Да, я понимаю, что поступила очень глупо, что это было рисково с моей стороны, но это уже произошло, и все обошлось. Зачем говорить про то, что могло бы быть? Ну чего не случилось. Я и без него понимаю, что все это было безрассудно, и без него понимаю.

Я так испугалась, а он продолжает трепать мне нервы. Сам, сам продолжает, но смысла говорить ему сейчас об этом нет. Он настроен поругаться, и пусть. Ладно, черт с ним. Пусть выскажется, так легче, так проще.

— Что ты молчишь? Вот что ты молчишь, воды в рот набрала? Я не понимаю, ты сегодня меня до ручки решила довести, да?

— Игорь, не кричи, пожалуйста, сейчас ты для меня больший стресс, чем та девочка блогер, — устало откинувшись на сидение головой, говорю ему и отворачиваюсь к окну. — Я правда устала, меня это все утомило, — и, кажется, мои слова заставляют все же его успокоиться, потому что вот уже несколько секунд, он ничего не говорит.

— Лиль, ну это правда, было безрассудно, — уже более спокойным голосом говорит муж. — Если бы я не успел… да что я тебе объясняю? Просто ты сегодня превзошла саму себя, уехала из дома не предупредив, не сказав, куда поедешь. Так рявкнула на ребят, что они тебе поверили, я до сих пор в шоке.

Да, я действительно превзошла саму себя. Да, я сама от себя такого не ожидала, что уж там. Все случилось. Хватит уже обо всем об этом думать. Надеюсь, это последний раз, когда он об этом сказал. Если не прекратит сейчас, то попрошу хотя бы взять паузу утомил.

— Так еще потом сбросила вызов. Мне пришлось тебя искать, метаться, как раненый тигр в клетке. Мне ведь было страшно. Я боялся за тебя, и тут нашел. Захожу в салон, а в нем картина маслом: какая-то идиотка хочет кинуться на тебя. Я ведь не деревянный, Лиль. У меня тоже есть сердце, и оно бьется, болит, радуется и плачет. Я не камень, не сухарь. Я люблю тебя, и я боюсь за тебя.

На этих словах Игорь берет мою руку и кладет на свое сердце, прижимает теплой ладонью. Чувствую рукой бешеный стук, он действительно сейчас возбужден, взволнован, переживает все эти чувства, которые кипят в нем, заставляют сердце биться очень часто, и стук этот неравномерно-быстрый, а хаотичный, то замедляется, то ускоряется, то словно пропускает удары.

Да, живой, не камень, я всегда это знала, мог бы и не говорить. А вот насчет любви, такое чувство, как будто сейчас она у него стала странная, немного извращенная, а может быть, это просто я странная, глупая, ненормальная. Я уже запуталась и не понимаю, что вообще происходит и как с этим быть.

Но почему-то глядя на него, но такого сосредоточенного одновременно на дороге и на мне, и прижимающего мою руку к своему сердцу, верю ему, верю в искренность его слов. Он любит, да, возможно, его любовь немного странная, больная, жестокая или ожесточенная, не знаю, как правильно в данной ситуации сказать.

Только это любовь. Да, раньше эта любовь была другой. Ну что говорить про раньше, теперь у нас есть «сейчас».

— Я понимаю тебя, Игорь, понимаю, но мне просто хотелось ее защитить, и я признаю, что глупо, опрометчиво поступила и обещаю больше этого не повториться. Просто, это мои девочки, в том числе часть из них я лично принимала на работу, часть тестировала. Я ведь знаю каждую из них, каждую.

Этот аргумент проходит мимо. Для Игоря то, что я знаю, каждую из них ничего не значит. Я понимаю его. Все же у нас разное видение бизнеса, разное видение дел. Он не вникает в свой персонал, ему важно, чтобы все винтики четко работали, а я, я за такой легкий семейный формат, и, наверное, это неправильно. Ну только что уж сейчас говорить, надо разбираться с последствиями.

— Меня не было достаточно долго, поэтому последних новостей о них, естественно, не знаю, но, но раньше я знала все. Пойми, они своего рода, как мои маленькие детки, о которых тоже надо заботиться. Это случилось непроизвольно. И повторюсь, я тебе обещаю, больше этого не повториться.

— Первый и последний раз, Лиль. Первый и последний, ты сама сказала, — повторяет мои слова и даже на секунду отрывается от дороги второй раз за все это время.

Первый раз было на словах про то, что любит. Он словно дает мне понять, что самое важное в этом разговоре, и я понимаю.

— Первый и последний, — печально усмехаюсь ему, а сама вспоминаю, что через два дня документы о передаче акций Регине будут готовы.

Согласование практически завершено, и вот-вот я перестану быть хозяйкой, а значит, вот так смело сказать ему все, что думаю, не могу, опасаюсь репрессий.

— Приехали, — коротко говорит муж, когда машина останавливается, а я осматриваюсь вокруг и понимаю, что знаю этот двор, знаю, куда мы приехали, но не понимаю, зачем.

— Зачем ты привез меня сюда? — решаю не гадать, а просто спрашиваю.

— Ну, вы же договаривались о встрече. Она сейчас дома, я точно знаю, иди, у тебя два часа. Не успеешь, твои проблемы.

Лиля

— Да, подруга, ну у вас и дела происходят. Я в шоке. Но в целом знаешь, то, что он защитил тебя, пусть и перед женщиной, все равно дорогого стоит. Не каждый полезет в бабские разборки, — выслушав меня, подводит итог подруга.

— Да, знаю я, но все равно понимаешь, его мотивы абсолютно непонятны. Что он делает, почему он делает? Зачем он делает? Все это настолько, не знаю… сложно все это, — запинаясь, отвечаю ей.

Причем самое смешное, ситуация с Игорем взволновала Регину намного больше, чем ситуация, которая случилась в салоне. Обычно она всегда в первую очередь обращает внимание на дела нашего дела, а тут… вот что значит приоритеты.

Подруга ей намного важнее, но в любом случае, уверена, завтра, когда она приедет к девочкам, все выяснит у них и предпримет какие-то меры. Просто сейчас уже смысла нет махать кулаками, куда-то срываться, проблема решена, а последствия, их можно устранить и чуть позже

— Твой муж, в принципе, очень загадочный человек, Лиль. Единственное, что я о нем поняла за все эти годы, это то, что ничего о нем не поняла. Он такая темная лошадка, что, наверное, года через два я бросила это дело. Неблагодарное оно, а ответы не факт, что будут. Просто наблюдай, смотри за всей этой ситуацией, а еще лучше спроси у него, когда сейчас за тобой приедет.

— Да, наверное, ты права. С ним слишком сложно строить какие-то теории, и невозможно догадаться о том, что он имеет ввиду, когда не говорит, прямо, печально усмехаясь, соглашаюсь с ней.

— Ну что, мы с тобой уже засиделись. У тебя осталось три минуты. Не подумай, что я тебя подгоняю, просто сама понимаешь, что будет, — тяжело вздохнув, говорит Регина, и да, я понимаю, что через три минуты Игорь сначала начнет сигналить под окнами, и, если в течение пяти минут не спущусь, поднимется сюда, сделает нам выволочку на фоне произошедшего, и заберет меня.

До последнего доходить вообще не хочется.

— Понимаю и понимаю, что надо собираться, но так не хочется. Я вообще не заметила, как время пролетело. И, кстати, ты ничего не сказала насчет моего преображения.

Последнее говорю уже строя обиженную моську. Ну, еще бы, любой женщине хочется услышать похвалу от мужа. Я ее не услышала, от подруги тоже. И если у Игоря выпрашивать комплиментов мне не хочется, вернее, нет, не так, комплименты услышать от него хочется, но хочется, чтобы они были искренними, то от подруги я как раз-таки могу их выбить.

— Тебе очень идет. Я уже давно говорила, поменяй что-нибудь в себе. И девочки молодцы, освоили новое окрашивание. Просто шикарно. Ты словно лет десять сбросила. Вот серьезно, прям девочка-девочка с лица стала, завидую. Надо тоже к ним записаться, освежиться, и пусть весь мир подождет.

Начинает захваливать меня подруга, и я, вроде понимаю, что она мне немного льстит, но при этом это чертовски приятно.

— Кстати, ногти вообще шикарно. Вот мало кому, мне кажется, идет спокойный маникюр, или я просто от него отвыкла, но тебя он, понимаешь, не старит, он настолько тебе идет, настолько тебя подчеркивает, конфетка.

— Ладно, ладно, все, прощена. Спасибо, — успокаиваю Регину, и встав, начинаю собираться, осталась минута до сигналов машины, надо ускоряться.

Мы бы обе с радостью посидели, еще хотя бы часик, но у нас этого времени нет. Сейчас с Игорем лучше не спорить.

Попрощавшись на теплой ноте, ухожу от подруги и когда спускаюсь, машина уже стоит у подъезда. Застываю буквально на минуту, и когда вижу, что муж повернул голову убедиться, вышла ли я, только тогда начинаю двигаться вперед.

— Не ожидала. Я думала приедет водитель, — сев салон, говорю мужу.

— Ну, вообще-то я сказал, что заберу, а раз заберу, значит, заберу. Все косточки мне успели перемыть? — довольно легко говорит муж, но я чувствую в нем раздражение.

Все же задела его ситуация в салоне, очень сильно задела, а на фоне моей выходки его явно накрыло, но он же теперь не признается в этом, не признается.

— В тебе проснулось милосердие, раз ты не устроил мне выволочку за дерзость и еще привез к подруге, чтобы успокоилась? Спасибо. Возможно, хоть капля любви ко мне у тебя есть. Хотя, это больше похоже на жалость из-за того, что беременна, — продолжаю говорить с ним, когда машина выезжает на большую дорогу с территории двора.

— Не забивай свою голову такими глупостями. Это здесь совершенно не причем. Я не собираюсь делать из тебя пленницу, подавлять и так далее. У меня другие цели.

На мгновение оторвавшись от дороги, смотрит на меня, и этого секундного контакта хватает, чтобы все внутри перевернулось. Этим взглядом, Игорь словно хотел мне что-то сказать, что-то настолько важное, но я не поняла, что. Мне не хватило этой секунды, не хватило.

— Хорошо, и все равно, спасибо тебе за это. Мне действительно было нужно поговорить с Региной, выговориться, а насчет отключенного телефона, — запинаюсь, нервно теребя ремешок сумки.

— Да, извинения за эту выходку не помешали бы. Давай, я готов, — не выдержав моей паузы, подхватывает Игорь.

— За это я извиняться не буду, ты перегнул. Сильно перегнул.

— Ладно, об этом мы поговорим с тобой позже, когда немного успокоишься.

И снова эта пауза, но только теперь я ее заполнять не буду. Я просто хочу домой, домой и все. Пошло оно все к черту, у меня нервы одни, я беременна, и дочка.

— И еще кое-что, — начинает говорить муж, когда мы практически подъезжаем к дому.

— Что же? — спрашиваю у него, потому что пауза слишком затягивается, и он явно ждет от меня реакции.

— Вот это все было необязательно. Да, новый образ красивый, интересный, тебе идет, но не в том направлении движешься. Это не то, чего я от тебя жду.

— Что? Ты думаешь это ради тебя? — удивленно говорю ему и даже не выдерживаю, начинаю тихо посмеиваться. — Это все для себя, ты здесь совершенно не причем, — фыркаю, скрестив руки на груди и отворачиваюсь от него.

— Будем считать, что я тебе поверил.

Лиля

— Игорь, давай поговорим откровенно, — пока Надя катается на аттракционе, а мы стоим с мужем у ограждения, прошу его, но не надеюсь, на положительный ответ.

Смотрю на него, и жду. Вот красивый ведь мужчина, сильный, да, может быть, с тяжелым характером, но с несгибаемым стержнем внутри, и это чувствуют все абсолютно все.

Поэтому многие девушки женщины смотрят на него с интересом, хотят привлечь внимание, и их не останавливает присутствие жены рядом. Потому что он действительно, как это модно говорить, самец, а не среднестатистический мужчина, который ходит на нелюбимую работу и, придя с нее, включает футбол по телевизору, и с сушеной рыбкой смотрит его.

Он решает проблемы, он не бегает от них, он зарабатывает деньги, позволяет жить хорошей жизнью, мечта, мечта многих, и в том числе моя. Правда, все же что-то изменилось, что-то подвело нас к этой черте.

И вот что нас подвело, я как раз хочу выяснить, хочу узнать, что случилось, что мы оба сделали не так, в чем причина его измены.

А главное, как от него сбежать, я не могу придумать. Все варианты разрушаются один за другим. Завтра я потеряю единственный заработок, буду полностью от него зависима, и начнется очень тяжелый период, и в этот период хочется зайти с относительно легким сердцем.

— И о чем ты хочешь со мной поговорить? — коршуном, наблюдая за дочерью, спрашивает муж, не отвлекаясь от своего занятия.

Он как всегда, сосредоточен, следит, чтобы с его маленькой принцессой ничего не произошло, но при этом боковым зрением он всегда приглядывает, и за мной. В этом я не сомневаюсь.

— Я знаю, что ты можешь мне не ответить, и, может быть, я этого не пойму, но все же приму, привыкла, поняла, что бессмысленно ждать чего-то, и все же хочу у тебя спросить.

Захожу издалека, хочу его подготовить, но вижу, как он стискивает челюсть, напрягает руки до такой степени, что начинают выступать вены, и это сбивает с мыслей, ведь красивые мужские руки, это слабость, очень сильная моя слабость. Мне даже, кажется, я замуж за него из-за них вышла.

— Лиля, не ходи вокруг да около. У тебя есть конкретный вопрос, задавай. Ты знаешь, я не люблю все эти танцы с бубнами. Они не для меня. Хотя, кажется, я догадываюсь, о чем ты хочешь спросить, и все же, лучше услышать вопрос, чем играть в рулетку. Я, может быть, и азартен, но не до такой степени.

— Да ты прав, — сжимаю в руках поля от шляпы Надюши, и немного теряюсь. — Я хотела у тебя спросить, как мы докатились до такой жизни? Я уже не спрашиваю про измену, что произошло, что нас сломало, почему ты в какой-то момент решил не поговорить со мной, не решить проблему, а закрыться.

Первая реакция Игоря — это усмешка. Он даже немного опускает голову, когда начинает ею мотать и смеяться. Удивительно, он перестал смотреть за Надей, и пусть это всего несколько секунд, но это что-то странное, что-то удивительное, а когда еще и на меня после этого смотрит, вообще не могу в это поверить.

— Ты уверена, что хочешь испортить этот вечер таким разговором? — продолжая смотреть мне в глаза, спрашивает. — Мне казалось, мы сейчас отлично проводим время, забылись ненадолго. Может, отложим?

Да, сегодняшний вечер потрясающий, очень замечательный. Мне он нравится только вот в чем беда, я действительно хочу знать. Это неведение отравляет мне жизнь. Я не могу наслаждаться ничем абсолютно ничем. Мне хочется, очень хочется, чтобы наш сегодняшний день стал еще и точкой отсчета, своеобразным обнулением.

И как раз-таки потому что сейчас Игорь настолько расслаблен, я хочу у него все узнать. Я надеюсь, что он расположен к разговору и за счет этого хорошего настроения не будет лукавить, не будет уходить от темы. Но все же я ошибаюсь, он сейчас пытается меня именно отговорить. Его не застать врасплох.

А жаль, очень-очень жаль.

— Уверена, Игорь, я очень устала. Это очень сильно меня гнетет. Пожалуйста, скажи мне, я хочу, чтобы мне стало легче. Это очень важно для меня. Ты и без того превратил мою жизнь в самый настоящий кошмар, подчиняешь меня себе, а завтра вообще лишишь всего.

Не знаю, откуда у меня берется смелость начать так с ним разговаривать, и мне все же кажется, это не смелость, а легкое отчаяние, но я продолжаю, продолжаю ему говорить то, что на сердце.

— Я стану куклой, безвольной рабыней, и тебе это нравится, но я хочу хотя бы знать. За что мне был вынесен такой приговор, мне кажется, это достойной платой за повинную голову.

Наверное, подбираю немного не те слова, потому что Игорь иногда усмехается. Возможно, он не видит в этом никакой проблемы, и действительно в его голове это все нам на пользу, но в моей голове все не так, в моей все иначе.

И нет, я не сдаюсь, не сдаюсь, потому что уверена, смогу найти выход, может быть, не так быстро, как хотелось бы, но я его найду. Я уверена, Регина все равно мне поможет. Но знать очень хочется, просто по-человечески хочется почему он так со мной поступил.

Смотрю на то, как муж упрямо поджимает губы, как снова начинает следить за Надей, а потом, потирая руки, все же возвращается ко мне взглядом, проходится по мне с ног до головы и обратно, тяжело вздыхает, и все же решается ответить на мой вопрос, чем сильно удивляет.

— Ты изменилась, Лиля. Ты просто стала другой, не той, кого я полюбил. Вот и все. Но у меня получится все исправить.

Лиля

— Нет, ну слушай, это уже перебор, откровенный перебор. Он серьезно тебе это сказал? Вот взял и заявил, что изменил тебе потому что ты стала другой?

Регина не может сдержать нервный смех, да я и сама с трудом его сдерживала, когда услышала тогда в парке эту причину, но большего увы, он мне ничего не сказал, ограничился этим скупым ответом.

Вот только в этих коротких фразах скрыт очень глубокий смысл, который, увы, я никак не могу понять, никак, а должна. Как я должна догадаться, вот как? Никаких вводных данных, никаких. Я даже не уверена, правду он сказал или нет. Вдруг он просто отмахнулся от меня этими словами, а на самом деле причина в другом.

— Ну вот как-то так. За что купила, за то и продаю, как говорится. Регин, больше у меня информации никакой нет и что с ней делать, черт его знает, — отвечаю ей, а сама грею руки о чашку. Мы сидим с ней в кабинете, я прощаюсь со своей долей.

Вчера они с мужем подписали все документы, и теперь я больше не совладелица, я никто и звать меня никак. Хорошо, хоть все принадлежит подруге.

Удивляюсь, как Игорь не потребовал все же продать либо ему, либо какому-то другому человеку. Сомневаюсь, что он не рассматривал такой вариант, как предлагала Регина, чтобы на мое имя был открыт счет, собрать там определенную сумму и за счет, за счет ежемесячных обязательных платежей его пополнять, а потом попробовать развестись и выставить эти деньги как основной заработок.

Не знаю как, но знакомый юрист подруги сказал, что при желании все это можно провернуть и оформить. Но это очень тяжело, муторно и займет очень много времени. Может быть, он, конечно, и обманул, но все же мы попросили его узнать более подробно, как все это сделать.

Раз уж все деньги принадлежат ей, и это моя единственная возможность, почему бы и не попытаться?

— Нет, ну знаешь ли, он уже не просто страх потерял, Лиль, это сумасшествие какое-то. Он решил тебе комплексов привить? Я его не понимаю, перестала понимать, уже даже не хочу пытаться. Просто надо поскорее с этим всем закончить.

— Да понимаю я это все, Регин, понимаю, но мне хочется понять. Очень хочется. Ты просто не в моей шкуре. И я очень хочу, чтобы ты никогда в ней не оказалась, это очень больно, и поверь, чтобы кто не говорил, но уйти вот так с вопросами, это на самом деле наказание, а не избавление.

Не знаю, возможно, говорю немного сумбурно и непонятно, но очень надеюсь, что мне удается донести смысл до подруги.

— Все эти нерешенные вопросы, все эти тайны и загадки, они потом будут отравлять жизнь. Можно жить как угодно, можно наладить все, но это не поможет, потому что вопросы — это вопросы.

— Ох, может быть, я и не живу твоей жизнью, не нахожусь в твоей шкуре, но да, понимаю, о чем ты. Меня, когда Стасик бросил, очень долго грызли всякие мысли, они и до сих пор грызут, причем, наверное, даже появился какой-то страх.

О да, помню этого Стаса. Он казался очень надежным хорошим мужчиной, а в итоге поступил как самая настоящая скотина. Мне даже интересно, любил он ее или просто играл. Иногда ловлю себя на мысли, что допускаю вероятность какого-то спора, все же он немного мутный был, а Регина не хотела меня слушать, когда я просила быть с ним осторожнее.

— Я же после него и не могу завести нормальных отношений. Я думала, с ним будет семья, а он вот так поступил и теперь, из-за всей этой неизвестности, боюсь повторения. Я боюсь вот так провстречаюсь с кем-то, а он в один прекрасный день соберет чемоданы, оставит записку «прости за все, я ухожу», и действительно уйдет.

Подруга тянет ко мне руки и отнимает их от чашки, а потом сцепляет наши пальцы в замок.

— Я не права, прости. Может быть, я не в полной мере тебя понимаю, но понимаю. Единственное, что могу сказать, крепись. Крепись, мы обязательно выкрутимся. Не бывает худа без добра, и после черной полосы обязательно наступает белая. Все наладится у нас с тобой.

— Ничего, со всеми бывает. Это нормально. Так непривычно все это. Теперь буду заглядывать сюда только как гость, но, если честно, не хочу все это бросать. Я как раз подготовила отличные программы, потом спрошу материалы.

— Ну, слушай, как бы то ни было, я могу у тебя заказывать платные консультации. Ты можешь оказывать мне как раз-таки услуги платно. Вот все, что ты делал раньше, теперь будешь делать как бы за зарплату. Заключу с тобой договор или трудовой, или еще как-то, блин, забываю эти три нецензурные буквы.

Вариант подруги очень интересный, но есть во мне легкий скепсис, боюсь, что проблем нам не избежать, и она это тоже понимает, поэтому продолжает.

— Если Игорь прочухает все это и начнет ставить палки в колеса, ну, значит, будем думать, как еще выкрутится, пока юрист все узнает, и пока мы будем проходить этот долгий путь. В конце концов, я думаю, в первую очередь он будет отслеживать твои финансы, а мы можем с тобой прописать условия в договоре, что расчет, например, по истечении календарного года, то есть зафиксируем сумму, а средства на счет должны упасть тогда-то. Ну как вариант, не знаю.

— Вариант неплохой, очень даже неплохой. Надо будет подумать, но ты же сама понимаешь, вряд ли он будет удачным, — с печальной улыбкой отвечаю ей.

— Да, понимаю, но это знаешь, как говорится, несмотря ни на что, продолжаем дергать лапками и делать масло. Другого нам все равно не остается. Ахаха, — начиная откровенно смеяться, подводит итог подруга, и я с ней искренне соглашаюсь.

— Ой, — прерываю наш смех, когда на телефон приходит сообщение. Смотрю на экран и у меня бегут мурашки по коже от ужаса.

— Что случилось, что там, Лиль? — обеспокоена спрашивает подруга и хватает меня за руку, да так крепко сжимает, что чувствую ее напряжение. — Ты побледнела, Лиль. Говори же, ну, — а у меня слова все закончились, я просто показываю ей экран телефона.

Неизвестный: «Если не исчезнешь с моего пути, то исчезнешь навсегда. Я об этом позабочусь, Игорь мой!»

— Ты должна ему рассказать, это уже не шутки, — прочитав, добивает меня своим советом Регина.

Лиля

— Мама, а когда папа вернется? — отложив куклу в сторону, спрашивает Надюша.

Последние недели Игорь очень занят. Его практически не бывает дома, но сейчас я уверена, что он не с другой. Я вижу и слышу, как он обсуждает то, что с любовницей надо покончить, что она перешла все границы и должна сесть, и это он еще не знает о том сообщении.

Я все же решила промолчать. Регина была не в восторге, но. Не стала мешать мне, сказала я взрослый человек и должна нести ответственность за принятые решения сама. Ну вот я и несу. Я приняла ответственность на себя.

— Не знаю, солнышко. Уверена, скоро придет, — отвечаю дочери, а сама думаю, что не факт, что он успеет.

Часы показывают начало десятого, совсем скоро мне ее укладывать, но увы, его еще нет, и он не прислал сообщение, что скоро вернется, хотя это стало его привычным поведением в последнее время.

— Поскорее бы он вернулся. Я боюсь. В последний раз, когда он так поздно возвращался, ты попала в больницу, а я сидела с дядей Олегом и ждала вас домой.

— Что? — удивленно переспрашиваю у дочери. — Ты сидела с помощником папы?

— Да. Он привел меня домой, и мы ждали папу. Но с ним было так скучно, мам, ты не представляешь. Он совсем не умеет играть в куклы, не то что папа.

Дальше я ее уже не слушаю. Я вспоминаю тот день. Я вспоминаю, с кем он оставил дочь. Любовница, это была любовница, а сейчас Надя говорит мне, что это был Олег, его помощник. Зачем он мне соврал? Зачем? Для чего это нужно было? Я не понимаю.

Это ведь было жестоко. Это разрушало меня, я даже боялась трогать Надю с этим, потому что не хотела ее лишний раз волновать, и боялась услышать, что ей понравилось быть вместе с любовницей, а оказывается, все мои страхи все мои переживания были напрасны.

Ну, Игорь, у меня слов нет.

— А потом, с кем ты сидела? — немного отойдя от шока, спрашиваю у дочери, потому что мне очень важно все это узнать.

— С папой, он работал дома, — все так же непринужденно отвечает дочь, но, уже переодевая очередную куклу.

Любит она это делать, а я в этот момент понимаю, что Игорь сделал очень многое для семьи, пока меня не было, но почему-то предпочел это скрыть. Разговор вышел спонтанным, а дочка не умеет врать. Да и, когда ты чем-то заняты, врать намного тяжелее, она именно занята, а слова выходят из нее слишком легко.

Господи, ну зачем он так зачем?

— Ну, здравствуйте, мои красавицы, — сбоку раздается голос мужа, и мы с Надей синхронно поворачиваем головы, но если я так и сижу, растерянная, то дочка нет, она бросает все, срывается с места и запрыгивает на папу, обнимая его за шею.

— Папа, ты сегодня мне сказку на ночь почитаешь? — недолго думая, спрашивает у него малышка, и он, целуя ее в щеку, согласно кивает.

— Да беги, выбирай какую, а я минут через десять приду, договорились? — и спустив Надю со своих рук, он подталкивает ее в сторону комнаты, а дочке многого и не надо.

Она с радостью убегает, ведь уже переодета в пижаму, и сейчас среди книг на полке, просто выберет нужную.

— У тебя что-то случилось? Сидишь потерянная, — присаживаясь на подлокотник дивана рядом со мной, спрашивает муж.

Он не прикасается ко мне все эти две недели, ведет себя иначе. Чувствую, что я тоже рядом с ним меняюсь. Он какой-то отстраненный, холодный, дома его практически не бывает, и мне его жалко, правда, жалко. Я вижу, насколько ему тяжело, и стараюсь быть более мягкой, более радушной, но при этом не забываю заниматься своими делами. Наоборот, даже, чтобы ни о чем не думать, занимаюсь тем, чем раньше не занималась.

— Мне тут Надя кое-что рассказала, — неуверенно начинаю и поднимаю голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, вот только ничего сказать не успеваю, телефон снова пиликает сообщением, и я отвлекаюсь.

— Так что сказала Надя? — спрашивает муж. Ему не нравится, что я отвлеклась. Он хочет вернуть мое внимание себе.

Неизвестный: «Я тебя предупреждала? Предупреждала. Ты меня не послушала, а значит, завтра для тебя все закончится»

— Лиля, что случилось, — увидев, что у меня задрожали руки и губы, Игорь выхватывает телефон из моих рук и читает это сообщение. Он ничего не говорит, только блокирует гаджет и отбрасывает его в сторону.

— Игорь, мне страшно, она сошла с ума. Это уже не первое сообщение. Я не знаю, что делать, не знаю.

— Успокойся. Все будет хорошо. Завтра, и правда все закончится, только для нее. Она получит по заслугам. Не волнуйся, я же сказал, со всем разберусь, — поглаживая по спине и взяв мою ладонь в свою руку отвечает мне, а я невольно прижимаюсь к его Боку, потому что мне страшно, а рядом с ним спокойно.

Лиля

Весь день не нахожу себе места. Утром снова пришло сообщение от любовницы Игоря, и он попросил меня выключить телефон, чтобы не нервничала. Я-то, конечно, это сделала при нем, но потом все равно включила, потому что ждала хоть какой-то весточки, хоть это и глупо.

Я и сейчас жду, не могу никак успокоиться. И Надя никак не может отвлечь меня.

Мне страшно. Мне страшно, что что-то могло пойти не так. Да, уверена, у Игоря все продумано. Уверена, что не будет осечки, но все равно страшно. В том числе и за его жизнь, и за мою. Мы ведь не знаем, на что способна эта Дарина, не знаем, а раз она рискнула угрожать мне, значит она может рискнуть и на многое другое.

Сегодня снова очень долгий день, очень долгий. Дочка даже не дожидается отца, часы показывают почти одиннадцать, а его еще нет. Я хожу по комнате, как неприкаянная. Бью телефоном, о ладонь. Время тянется мучительно медленно.

— Ну где же ты? Ну, когда же ты вернешься домой, Игорь? Игорь, возвращайся.

— Уже вернулся, — за спиной раздается голос мужа, я подпрыгиваю на месте и даже роняю телефон, но последнее совершенно не важно.

Оборачиваюсь и вижу мужа. Он выжат, выжат на максимум. Он проходит, садится в кресло, и я подхожу к нему, только сажусь на диван рядом, между нами расстояние. Я понимаю, что, несмотря на его усталость, мне нужно поговорить с ним именно сегодня, именно сейчас, а не когда-то там.

— Все хорошо, Лиль, — первым начинает муж, не дожидаясь моей просьбы. — Ее посадили за попытку организовать твое убийство. Она наняла людей, даже оплатила их работу. Все сообщения тоже были частью плана. Сначала она хотела, чтобы наемники убили тебя, а потом в ее планы входил и я.

С невеселой усмешкой говорит все это муж и потирает подбородок, словно о чем-то задумался, но быстро прекращает.

— Она сейчас в полиции, на нее завели дело и посадят ее по максимуму. Так что увидим мы ее не скоро, а когда она выйдет, искренне надеюсь, что оставит все это. Но в любом случае мои люди за ней будут все это время приглядывать во избежание последствий.

На этих словах не выдерживаю уже я и усмехаюсь. Будут все время присматривать, значит, все время будет напряжение, потому что ожидание — это самое ужасное наказание.

— Я понимаю, Лиль, мне надо было в принципе изменять тебе. Знаешь, я за эти дни очень многое понял. Не только ты изменилась, но и я. Вот только свои изменения я не хотел видеть и признавать, а от тебя чего-то требовал, это все неправильно было, все неправильно.

— Это точно, — печально соглашаюсь с ним, потирая руки. — Не стоило изменять. Жаль, что понял это поздно.

Между нами виснет пауза. Каждый уходит в свои мысли, но ненадолго.

— Ты вчера хотела о чем-то поговорить со мной, но мы так и не договорили. Что случилось? — точно, я ведь вчера так и забыла спросить у него, почему он мне соврал.

Может быть, хоть на этот вопрос ответит? Про любовницу я уже ничего не хочу узнавать, только закрыть эту страницу жизни и все, вот чего я хочу, а вот эта ложь требует ответа.

— Да мне Надя рассказала, что пока я была в больнице, ты сидел с ней все это время, а еще рассказала, что в тот день ее домой привез Олег, а потом с ней сидел опять же ты. Зачем ты мне тогда солгал? Ты хоть представляешь, как мне больно было? — даже сейчас, когда говорю это слезы наворачиваются на глаза, но я быстро их смахиваю

— Дурак, большой дурак был. Я думал, это тебя растормошит, сделает другой, но, повторюсь, я сделал слишком много ошибок, за которые мне не расплатиться. Я ошибся, выбрал неправильную стратегию, забыл, что мы меняемся оба. И если я хочу чего-то от тебя, я должен что-то делать сам.

Смотрю в его глаза и понимаю, что он говорит искренне, его действительно это волнует, и он признает свою ошибку.

— Но я этого не делал, и мне очень жаль. Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за это.

Я даже не знаю, стоит его мучить или нет, ведь признание ошибки, оно дорогого стоит, да и человек, который умеет признавать собственные ошибки, не безнадежен.

— Понимаю, сейчас ты мне на это не ответишь, да я и не прошу. За эти две недели очень много изменилось, Лиль, правда? И вот, — достав, как фокусник из-за спины папку, он протягивает ее мне, но я не открываю, просто кладу на колени.

— Что это? — спрашиваю у него, потому что не хочу ничего читать. Сейчас у меня все буквы перед глазами поплывут, и я боюсь снова что-то не так понять. Уж лучше один раз услышать, чем сто раз увидеть.

— Здесь возврат акций салона тебе. Там только твоя подпись нужна. И документы на собственный дом. Это твоя безопасность, твоя возможность уйти. Я не буду тебя больше держать, понимаю, что сделал много ошибок предал, и это заслуживает наказания. Я хочу, чтобы у нас все было по-другому.

На этих словах глаза Игоря, кажется, блестят от слез, но только он их ловко маскирует. Он не показывает мне свою слабость, не хочет показать, как ему больно в эту минуту, что он страдает ничуть не меньше меня.

— Не говорю, что мне легко отпускать тебя. Отнюдь, очень тяжело, потому что я люблю тебя. Но если ты будешь несчастна, никто из нас счастлив не будет: ни ты, ни я, ни дети.

О да, вот здесь он прав, никто из нас не будет счастлив, если я буду несчастна. Жертва — это не выход, абсолютно не выход.

— Если любишь, надо уметь отпускать, а там время само расставит все по местам, я в этом уверен.

— Спасибо, искренне благодарю его и не знаю, как здесь правильно реагировать, потому что это очень благородный поступок. Очень.

Не знаю, есть в нем какой-то подвох, скрытый смысл или еще что-то, да и думать не хочу, просто не хочу. Я просто приму это и подумаю обо всем завтра.

— Тебе не за что меня благодарить, а вот мне есть за что извиняться, и боюсь, я еще не скоро искуплю перед тобой все свои грехи. Если хочешь, можешь собрать свои вещи и уходить вместе с Надей. Мы будем жить иначе, попробуем жить иначе. И я верю, что в какой-то момент у нас получится начать сначала, но, — хлопнув себя ладонями по коленям, он не дает мне и слово сказать, — сейчас я прошу тебя, иди спать, не говори ничего. День был слишком тяжелым.

Может быть, он и прав. День и правда выдался тяжелым. Он решал проблемы, а я ждала. Что то, что то — нелегко. Мне, правда, лучше уйти сейчас. И решение я боюсь принять спонтанное, неправильное. Мне стоит переспать со всем этим и, может быть, даже не одну ночь, может быть, даже все же уехать, чтобы побыть наедине, чтобы все до конца осознать.

— Спасибо тебе за все, Игорь.

— Я люблю тебя, Лиль. Помни об этом.

Лиля

— Поздравляем.

— Поздравляем!

Из роддома меня встречают все и муж, и Надя, и Регина, и родители с обеих сторон. Все безумно рады рождению нашего сына Сережи. Да, Верочки, как хотел Игорь, не получилось.

Все эти месяцы я жила отдельно вместе с Надей. Игорь приезжал к нам, проводил с нами время, а потом уходил. Дочка этому была не сильно рада. Она не понимала, почему так, почему мы больше не живем с папой, и она страдала, да и я страдала.

Мне не хватало мужа, не хватало его взглядов, касаний, слов. При этом я видела, как мы меняемся, я видела, как он добивается меня. Он ничего не говорил. Он просто делал, заботился, проводил время, много мелочей, которых даже и не припомнить, но которые были очень важны для меня.

И вот, сегодня выписка. Я решила вернуться к нему. Вернуться, потому что мы оба любим и вдвоем нам намного лучше, чем друг без друга. Все эти семь месяцев мы сходили с ума, были неприкаянными, я от этого устала. Мы оба получили свое наказание, усвоили уроки. Лишние ожидания и пытки не сделают никому лучше, никому, в этом я точно уверена.

— Спасибо, — отвечаю им и подхожу к толпе.

Все заглядывают в конверт, хотят посмотреть на ребенка, и я любезно им его показываю, слушаю со всех сторон радостные речи, поздравления, теплые пожелания, но не слышу их.

Я смотрю на Игоря, который смотрит на меня и пытается понять, какое решение я приняла, но я научилась делать так, чтобы он ничего не понимал по моему взгляду, натренировалась за все эти месяцы. Он этому не очень-то и рад, потому что раньше ему было проще, только, я себя стала сейчас ставить вперед.

Ну а что, мне тоже было нелегко, нелегко тогда, когда узнала о его предательстве, а сейчас понимаю, что, наверное, в какой-то степени. Это было нам нужно. Это встряхнуло нас, научило ценить то, что мы имеем, ведь мы действительно начали относиться к семье как к данности, забыли о том, что семья — это работа.

Все, что не делается, все к лучшему. Я это точно поняла, и рада, правда, рада всему.

Да, мы прошли через тяжелый путь, весьма жестокий, его можно было бы избежать, но что уже сделано, то сделано. Обратно ничего не вернуть и сожалеть об этом не стоит, чтобы это не разрушало тебя.

— Ну что, едем праздновать? — спрашивает вся семья, которая знает о том, что у нас сейчас не самый легкий период с Игорем, но никто из них не вмешивается нам, они дают самим разобраться во всем, за что я им благодарна.

Из-за этого даже праздник было решено устроить у родителей Игоря. Так сказать, на нейтральной территории.

— Да, — радостно соглашаюсь со всеми и подхожу к мужу. Как бы то ни было, но поеду я с ним. Тем более нам надо поговорить.

— Тогда по машинам, — хлопнув в ладоши, командует отец, за что получает тычки от старшего поколения остального старшего поколения.

— Что ты шумишь, разбудишь же?

— Дорогой мой, совсем с ума сошел? Забыл, как нам Лилю было тяжело укладывать после твоих хлопков? — мама и свекровь говорят практически хором.

Смеюсь на все это и ведомая мужем, иду к машине. Он открывает дверь, помогает усесться на заднее сиденье, закрывает дверь и сам садится вперед

Так приятно оказаться в тишине. Не то чтобы в больнице было шумно или громко, но просто буквально от десяти минут, что мы постояли на улице вместе с родней, у меня успела заболеть голова, и я поняла, что праздника на самом деле мне сейчас не хочется. Мне хочется попасть домой, искупаться, уложить Сережку и просто поспать, спокойно поспать. Все.

— Спасибо тебе за все. Ты лучшая, Лиль. Ты лучшее, что случалось в моей жизни, — глядя в мои глаза через зеркало заднего вида, произносит муж и заводит мотор.

Поцеловать и поблагодарить за рождение ребенка он меня уже успел, но сейчас он говорит о другом. Понимаю это по изменившемуся тону, по тяжелому взгляду. Вот он, тот самый момент, которого я ждала.

— А давай никуда не поедем? Просто сбежим домой, и все, побудем в тишине… У нас дома, а они пусть празднуют.

Игорь все прекрасно понимает, вижу, как искрятся от радости его глаза, вижу, как он вздыхает от облегчения, и сама радуюсь, даже дышать начинаю, потому что на эти несколько долей секунды, пока ждала его реакцию, замерла вся.

— Ты не пожалеешь, Лиль. Я тебя люблю. Мы построим нашу семью заново.

— Я тебе верю. Но это последний шанс, — спокойно отвечаю ему и все равно напоминаю обо всем.

— А больше мне и не нужно. Поехали домой.

— Поехали.