– Эй, глухие ли вы? Мы и хотели знать лишь, дома ли госпожа фон Готтен! – неожиданно громко раздался хриплый голос за высокими окнами замка.

– Пошёл прочь, оборванец! Станем мы ради тебя госпожу беспокоить!

– А я не с пустыми руками и не без дела! У меня подарок для неё!

– Да ты, мужик, видно, не понимаешь! Вот я тебя сейчас одарю! – радостно-злобно захохотал стражник, и вслед за тем раздался крик боли.

– Эй, что там, Томас? – Анна, заинтересовавшись, наконец высунулась в окно. На ярко залитом полуденным солнцем широком дворе рослый страж держал за шиворот оборванного мужика, рядом подскуливала его толстая баба в грубом сером платье. За её юбку испуганно прятался лохматый ребёнок. Все взгляды были обращены на Анну.

– Да вот, госпожа графиня, бродяги какие-то утверждают, что у них есть что-то интересное для вас, мол, вы будете рады!

– Да? Интересно, и что же это? Отпусти их, Томас! Подойди сюда, мужик! – и свесилась в окно, ничуть не стесняясь богатой ночной сорочки и неприбранных волос – чего своих же крестьян стесняться!

Мужик робко приблизился к окну и встал, задрав голову и теребя шапку в руках. Анна с отвращением заметила его грязные, нечёсаные лохмы и гадкие пятна на одежде.

– Говори же! А то ты уже всё равно имел наглость разбудить меня! – и внушительно нахмурила брови.

– Госпожа… – нерешительно помявшись, начал мужик. Посмотрел по сторонам и вдруг решился: – Госпожа пресветлая графиня! Я ваш крестьянин Симон Вертушка из деревни за озером…

– Короче! – перебила его графиня и нахмурилась ещё сильнее. – Говори прямо, чего ты хочешь, не тяни!

– Да-да, вы уж простите, по глупости ведь я… – заторопился испуганный мужик, окончательно растеряв первоначальную наглость.

– Помилуйте, добрая госпожа! – выпрыгнула вперёд его дородная баба, волоча за собой грязного мальчишку. – Пропадаем ведь!

– Уйди, дура! – замахнулся на неё муж с перекошенным лицом.

– Нет, пусть говорит! – повелела Анна, неожиданно обнаружив, что мальчишка – не ребёнок вовсе, а просто карлик. Он молча уставился на Анну, щуря против солнца большие печальные глаза, и поклонился, забавно приложив к впалой груди маленькие ручки. Оба – и госпожа, и карлик – изучали друг друга с одинаковым любопытством, в то время как баба слёзно заливалась, скрипя и подскуливая:

– Помилуйте, добрая госпожа! Единственная ведь радость у нас была – кормилица наша, доченька Кристина! За долги забрали её в крепость к вам, виноваты мы, ой виноваты, сжальтесь над стариками! – и приторно всхлипнула, ожидая реакции госпожи.

– Ну, и чего ты хочешь-то? – Анна не отрывала глаз от забавного человечка.

– Отпустили бы вы её… – тихо проговорил тот, искоса поглядев на бабу. Та злобно шикнула и снова завыла: – Добрая госпожа, выкупить бы… вот… нам-то! – и вдруг замолчала, сделав какое-то жабье лицо.

Тут вперёд выскочил мужик, не забыв дать основательного тычка бабе в бок:

– У-у, дура! – и, состряпав кислую рожу, заскулил: – Сын вот наш, от него пользы нам никакой, мелкий он, да умный зато – и чего только ни разумеет! Святой отец наш всякому его воспитал! Вы бы посмотрели, он и вертеться по-всякому может! – и суетливо подтолкнул карлика вперёд.

Тот вдруг, как-то сразу опрокинувшись, встал на руки и описал круг вокруг родителей. Похлопал ногой об ногу и так, стоя вниз головой, принялся рассуждать о величии и красоте христианской католической церкви. Маленькое личико его залилось краской, но он всё стоял и стоял в неудобном своём положении и продолжал говорить. Анне жаль стало малыша, она повелительно махнула рукой.

– Девку отпустить, карлика ко мне! – бросила она слуге и повернулась, ожидая своего странного выкупа. Он не замедлил явиться, сопровождаемый слугой. Вошёл, семеня коротенькими ножками, и остановился, почтительно опустив лохматую голову.

– Вот какие у меня крестьяне есть! – воскликнула Анна, с любопытством обходя новую игрушку. Нетерпеливо махнула рукой, и слуга удалился. Потом, спохватившись, выглянула в коридор и крикнула: – Пусть придут Готлиб-Ян и Мария-Францина!

«Хорошая забава для детей», – подумала она при этом.

– Как тебя зовут, подданный? – спросила она, опускаясь в высокое кресло.

– Кристиан Вайнеберг Вертушка Енот, ваше сиятельство! – ответил карлик, отважно глядя в глаза госпоже.

– Ты что, дворянин? – засмеялась Анна. – Имя-то какое длинное!

– Позвольте объяснить, – устало вздохнул коротышка: – Кристиан – имя, данное мне при крещении добрейшим падре нашим, воспитателем моим…

Но он не успел договорить, в этот момент в комнату матери бесцеремонно влетели двое подростков – хорошенькая светловолосая девочка лет тринадцати и тёмненький худой и нескладный мальчик на год старше. Девочка остановилась, изумлённо распахнув небесные глаза и прижав пальчики к пухлым губам. Мальчик же немедля рассмеялся довольно злым смехом:

– Ого, да это ещё почище африканской обезьянки, что привозили купцы нам два года назад!

– Ах, какой он хорошенький! Какой миленький! – воскликнула девочка радостно и захлопала в ладоши: – Мама, эта новая игрушка – нам?

Анна кивнула, улыбаясь, а малыш, картинно отставив одну руку и приложив другую к груди, поклонился юным господам. Чуткая от природы Анна в этот момент уловила какую-то особую тоску обречённости в его больших ореховых глазах, будто тихо сказавших: «Ну вот я и попался!»

– Кристиан Вайнеберг Вертушка Енот, ваши сиятельства! – представился он снова своим необычным, мелодичным голосом.

– Ну и имечко! – прыснул со смеху мальчик.

– Готлиб-Ян! – укоризненно одёрнула его мать. – То, что перед тобой слуга, не даёт тебе права быть жестоким! Не тому учит нас христианская мораль!

На это малыш коротко глянул на неё с благодарностью. Сын же обиженно надулся. «Он будет обижать уродца», – пронеслась у Анны мысль, и она покачала головой. Она вовсе не хотела воспитать сына жестоким.

– Продолжай! – кивнула она карлику.

– Кристианом окрещён я при рождении, Вайнеберг – истинная фамилия моего доброго отца, но за некоторую страсть к излишку слов прозван он Вертушкой, что и идёт за единственно верную фамилию среди людей. Енот же – я сам, так как имею исключительное счастье пользоваться особым расположением животных сиих, а равно как и всех прочих живых существ. Но именно Енотом прозван я из-за истории одной, произошедшей в раннем детстве с вашим презренным слугой. Коль пожелает добрейшая госпожа графиня…

– Да-да, рассказывай! – кивнула завороженная плавным потоком его мягкой речи Анна.

– Едва научившись ходить, оказался я на покосе с добрыми моими родителями. Оставаться под кустом, невзирая на запрет, тяготило меня, и я на слабых ножках забрёл в начинавшийся тут же лес. Сам я не помню столь подробно, как хотелось бы, дабы донести до ваших сиятельств всего богатства красок происшествия, но говорили мне, что, когда хватились меня и разыскали в лесу, сидел я под деревцем и играл с енотом, довольно упитанным и таких для меня размеров, как взрослому человеку медведь. И животное это, известное остротой зубов и когтей, не сделало меня лёгкой добычей, а напротив, баюкало и ласкало, и я смеялся так счастливо, как, должно быть, никогда более… – грустно вздохнул карлик и огляделся. Девочка восхищённо засмеялась, мальчик дерзко фыркнул, не решившись, однако, при матери снова унизить ущербное создание. Анна же, заметив усталый жест карлика, велела ему сесть на пол.

– Ну что ж, дети, пора обедать! – позвонила в колокольчик, призывая служанку одеть её к столу.

За обедом дети не переставая вертелись и баловались, пользуясь добродушным настроением матери. Нового шута Анна то ли из жалости, то ли для забавы посадила за один стол с собой, при этом велев подложить две подушки на высокий стул и подставить скамеечку – иначе б низенькому человечку не справиться. Она следила за неловкими, стеснёнными движениями уродца, и ей все больше становилось стыдно – зачем она затеяла это издевательство? Но не могла же она показать этого детям и тем более злым на язык слугам! И скрепясь, продолжала обед. Закончив, подозвала старого слугу Иоганна и велела ему всюду шута сопровождать и помогать тому в бытовых делах, но не мешать бедняге, если тот попросит.

Анна вышла в цветущий летний сад, сопровождаемая беспокойными детьми, новым шутом и любимой собакой Локи. Это был огромный сильный дог в расцвете лет, и поначалу Анна испугалась за шута, но тот топал рядом с пятнистым чудовищем, уже умытый и причёсанный, и ничуть не смущался подобного соседства. Анна удивилась, как добродушно отнёсся пёс к её забавному слуге – обычно он был грозен с новыми людьми. А тут вдруг приветливо завилял хвостом, обнюхал человечка и лизнул в лицо, закрыв своим мокрым языком почти всё его.

– Мама, наш Енот настолько мил, что даже Локи признал его! – радостно смеялась Марихен, и малыш кланялся ей.

День медленно истекал, тени удлинялись, а Анна всё сидела с книгой на коленях и наблюдала, как малыш Енот веселит её детей: катается верхом на Локи, показывает фокусы с розами и куклами Марихен и, стоя на скамеечке, как на сцене, выделывает разные гимнастические фигуры и декламирует Вергилия. Готлиб-Ян всё пытался задеть его злым словом, но ловкий шут подрезал юного господина деликатно, но метко. Готлиб-Ян сердился, но был вынужден признать проигрыш, чтобы не оказаться вовсе дураком.

После позднего ужина Анна благословила на ночь детей и велела шуту явиться к ней, но Марихен попросила, чтобы сегодня сказку на ночь ей рассказала не кормилица, а Енот. Тот удалился за девочкой, а Анна отправилась в свои покои и, пока служанка раздевала её, долго и пристально смотрела на себя в большое зеркало, ловя первые признаки старения. Её всерьёз тревожило то, что ей уже тридцать два года, и талия имеет уже не те очертания, что хотя бы пять лет назад – роды и время сделали своё коварное дело. И мелкие морщинки в уголках серых глаз – средство, купленное у заезжего алхимика не дало обещанного чудесного результата. И блеск глаз уже вовсе не тот, и волосы… Боже, ведь и до первой седины недолго! Но она ведь ещё вовсе даже не стара! И по-прежнему нравится мужчинам, даже молодым – этот герцог, что заезжал к ним на прошлой неделе… Но нет, это грех, думать о других мужчинах, когда её доблестный муж всего три года как в могиле! Её мальчик, Готлиб-Ян, всё ещё переживает боль потери, оттого и бывает порой так груб и резок… Но ведь он хозяин этого замка, наследник, единственный мужчина рода Готтен. Он старается быть сильным, достойным с честью принявшего смерть графа. Он добрый мальчик, просто ещё страдает по отцу… Пока Анна рассуждала так, в дверь тихонько постучали.

– Да? – откликнулась графиня, оборачиваясь. Дверь неслышно отворилась, и в покои вошёл Енот.

– Госпожа желала меня видеть?

– Садись, слуга Енот! – улыбнулась повелительно Анна. – Ну, как тебе мои дети?

– Госпожа изволит, чтобы я выражался прямо? – хитро усмехнулся шут, опускаясь на скамеечку у ног женщины.

– Разумеется. Только не слишком неучтиво и выбирая выражения! – предупредила она.

– Я буду правдив, ваше сиятельство, когда стану хвалить двух чудесных созданий, мирно спящих сейчас! Ваша дочь, сударыня, чистейшее создание, юный ангел! Сложно представить себе, сколь велика была любовь двоих, давших жизнь подобному мотыльку, столь же прелестному, сколь и резвому!

– И не по годам умному, верно? – добавила польщённая мать.

– Никак нельзя не согласиться! Очаровательное дитя в нежном своем возрасте любопытно до древнеримской поэзии и пожелало ею заменить сегодняшнюю сказку…

– Так ты и в древнеримской поэзии хват?! – воскликнула очарованная нежной музыкой его голоса Анна.

– Имею честь, ваше сиятельство!

– И где ж ты её понабрался? – графине становилось всё любопытнее. – Ведь ты ж крестьянский сын!

– А это святой отец наш, человек весьма просвещённый и наделённый любознательностью и остротой ума, за что и был сослан в отдалённый наш приход. Я не пригоден для крестьянских работ, и отец, не решившись избавиться от меня во младенчестве, отдал священнику на воспитание. Скромную пищу тела я получал от отца родного, а умственную – жадно впитывал от отца духовного. И здесь составил предмет огорчения добрейших родителей и особую гордость святого отца!

– Однако ж… – проговорила Анна и на минуту задумалась. – Да, а каким нашёл ты сына моего, Готлиба-Яна?

– Мальчик добр от природы, сударыня, но непосильное душевное страдание толкает его на жестокости.

– И это верно! – Анна опустила глаза. Как сразу и как точно самую суть уловил этот странный уродец! Она подняла глаза и снова пристально принялась рассматривать его лицо. Весьма живое и умное, освещённое большими навыкате ореховыми глазами под тонкими бровями, прямой нос, лишь большеватый рот портил довольно правильные черты его. И если бы не ущербность тела, он был бы очень даже интересен!

– Скажи-ка, шут мой, а сколько тебе лет?

– Восемнадцать, сударыня, и три месяца.

– Так мало? А я-то полагала, никак не меньше двадцати, ведь ты уже столь просвещён! – удивлённо подняла брови Анна. – Скажи… А не бывал ли ты влюблён?

– Да ну, бросьте, госпожа! Уж мне ли думать о подобных материях! – несколько ядовито покачал головой карлик.

– Хм, ну что ж, нет так нет! А не знаешь ли ты забавных историй? Я до них большая охотница!

– Странники, сударыня, доносили до слуха всякое! Вот, к примеру, послушайте. Имел человек один страсть к часам, собирал в доме диковинную коллекцию. Не доверяя никому дела собирательства, сам лично выискивал где было возможно, путешествуя подолгу по далёким деревням и селениям. Занесла судьба его однажды в жуткий лес, среди которого укрывалась деревенька. Попросился в единственный жилой дом. И представьте себе его удивление, когда дверь ему отворила девица красивая с виду, какие в глуши не водятся. Страждущий взгляд путника нашёл то, что хотел – часы над камином, редкостный экземпляр. Девица не отрывала от них странного взгляда: «Они давно стоят!» Как ни пытался странник завладеть ими, что ни предлагал – хозяйка оставалась неподкупна. Ночевал наш коллекционер в комнате девицы… Дождался, пока выровняется дыхание её, тихонько пробрался в гостиную, долго разбирал ржавый механизм и, когда дело увенчалось успехом, довольный вернулся к хозяйке в спальню. Но вообразите себе ужас его, когда нашёл он девицу с перекошенным лицом, хрипящей и мечущейся. Под зловещий звон часов морщинами покрывалось лицо её и седели волосы до тех пор, покуда вовсе не обратилась прахом! – замолчал, выжидающе глядя на Анну, которая задумчиво перебирала длинные свои волосы.

– А что же странник? – наконец очнулась она.

– Один бог ведает, сударыня! – пожал плечами Енот. – Но будто бы с ума сошёл!

– И что же, это всё не пустые выдумки?

– Жизнь – самое потрясающее и неизученное явление, сударыня! Кто возьмётся точно определить границу реальности и выдумки даже в самой фантастической истории? – загадочно ответил шут.

– А давай-ка ещё, ты ведь, вероятно, и не такое знаешь?

– Повинуюсь, сударыня! – поклонился шут, разведя руки, и завёл новую историю, баюкая Анну кристальной песней своего голоса.

* * *

Утром измученный и бледный шут вяло ковырялся вилкой в тарелке, вымороченно улыбаясь то и дело дёргающим его юным господам. Анна продержала его до пяти часов утра, бесконечно требуя захватывающие и пугающие истории, покуда не заснула. Беднягу пошатывало, хотя он и держался. Он был мал телом, но сна ему требовалось ничуть не меньше. После завтрака дети потащили его на пруд, где заставили снова ходить на руках и показывать фокусы. Ослабевший карлик сделал неловкое движение и свалился в воду, к жестокой радости Готлиба и слезам Марии. Девочка даже обтёрла его своим тонким душистым шарфиком и велела служанке принести полотенце. Потом тихим шёпотом попросила прощения – это у шута-то!

– Только никому не говори, не смей, слышишь? – добавила она и отправила его переодеваться. Енот был удивлён так, как никогда в жизни, и краска смущения залила его щёки. В его жалком положении юная графиня перед ним, смешной игрушкой, извиняется! Глаза его наполнились слезами благодарности.

Так потекли-побежали радостные летние дни в старинном замке семейства Готтен. Чем дольше жил в нём шут, тем больше привязывались к нему добрые его хозяева. Даже сумрачный подросток Готлиб-Ян стал менее жесток с ним, значительно смягчились и слуги, попервоначалу принявшие карлика довольно холодно и норовившие задеть его или обидеть. Теперь же он приятельствовал со всем двором, раскланиваясь по утрам со слугами, а по воскресеньям, пока неугомонные хозяева на службе в соборе, пропуская стаканчик с конюхами… Он по-прежнему обедал за одним столом, сидел у ног госпожи по ночам и во время дождя, развеивая её философской беседой и сказками. Веселил детей и гостей графини фокусами и забавными проделками, благо на них был неистощим. Осмелев, стал даже выдавать колкости, граничащие с дерзостью, на что Анна подчас готова была вспылить, но, уловив скрытый смысл, смеялась, и всё заканчивалось пустой угрозой наказания или фразой Готлиба-Яна вроде:

– Эй, чучело, уж не возомнил ли ты себя королевским шутом, что выдаёшь подобное, это ведь только ему позволено молоть откровеннейший вздор под видом полного тупоумия!

– Но господа мои, не забудем притом, – отвечал шут, – что все, находящиеся в пределах королевства, являются подданными Его Величества, смиренными и не очень, а стало быть, каждый домашний дурак, вроде вашего негодяя, является собственностью Его Величества короля, да правит он справедливо и мудро долгие годы!

Енота очень полюбила сорокалетняя бездетная добродушная кухарка и при случае перекидывалась с ним парой душевных слов, приглашая малыша на кухню. Но это удавалось ему нечасто – хозяйка ни на шаг его не отпускала, совершенно повсюду таская его за собой.

– Вот уж воистину, храни нас Бог от барской немилости и от любви! – тайком жаловался он толстушке Герде, выпивая в уголке предложенный стаканчик подогретого вина, после чего становился весел и нравился как Герде, так и хозяйке ещё больше.

Быстротечное лето, отплясав своё, заплакало дождями и покинуло благословенную землю графства. Помахав ему вслед алым платочком, во всей благородной красе явилась госпожа Золотая Осень.

– Ах, охотничья пора! – счастливо восклицала Анна и смеялась смехом шестнадцатилетней девушки. Вообще, вся как-то оживилась, и шут с приятным удивлением отмечал её свежесть и молодость, причём вслух, на что Анна отвечала:

– Ах, друг мой, да ведь жизнь прекрасна! Да был бы жив мой муж, доблестный граф! – поначалу от этих слов она грустнела, но вскоре и это больше не сгоняло улыбку с её красивого, благородного лица.

Одним тихим и прозрачным утром служанка ворвалась в комнату Енота и разбудила несчастного бесчеловечно громким криком:

– Собирайся, Енот! Госпожа графиня требует тебя! Поедешь с ней на охоту! – и вывалила на постель целый ворох специально для него сшитого охотничьего костюма, однако же в смешном шутовском стиле – например, охотничья шапочка не чёрно-зеленая, а чёрно-красная и с бубенчиком вместо пера. А он-то думал: и чего это хозяйке понадобилось его измерять? Тяжко вздохнув, невыспавшийся Енот поднялся с постели и принялся торопливо одеваться – госпожа графиня не любит ждать!

– А господ-то, господ собралось во дворе! – поведала напоследок служанка и исчезла.

Шут, проворно топая ножками, выбежал на широкий графский двор и остановился в изумлении: столько знатных господ, лошадей и собак одновременно он ещё не видел. Лошади беспокойно переступали длинными ногами и прядали ушами, их сдерживали весёлые конюхи. Собаки порывались драться и приставали к псарям играть. Смеялись и кокетничали дамы разных возрастов с теми, что помоложе, игриво заговаривали молодые графы и князья, более старшие господа учтиво кланялись друг другу. Балом правила Анна – высокая, стройная, в роскошном, шитом золотом охотничьем костюме красного бархата, она отдавала приказания направо и налево, подавала руку в алой перчатке для поцелуев, гладила собак, хлопала лошадей по крупу, кормила их сладостями и то и дело отпивала согревающий пунш из высоких тонких фужеров, разносимых проворными слугами.

– А, Енот явился! Подойди-ка, шут! – повелела она, гордо обратив к нему соколиные глаза свои. Енот покорно подошёл, пугливо обходя огромных для него добродушно фыркающих лошадей.

– Да, чудесная сударыня?

– Господа, полюбуйтесь на моего дурака! Как вы его находите? – смеясь, обратилась прекрасная графиня к гостям. Человечек, привыкший к унизительной роли смешной вещи, поклонился и прошёлся на руках, сделал сальто и прокричал на манер ярмарочного зазывалы:

– Пресветлые господа! Пожалуйте сюда! Замок святой Анны приглашает вас на травлю лисы… Травите же, травите её, она вся к вашим услугам! Но не забудьте, умоляю вас, об осторожности! Лиса – мелкое, но хитрое животное, опасайтесь её острых зубов – как бы она в обход ваших превосходно родовитых, как и вы, собак не укусила вас! Ведь лиса не знает о ваших регалиях и не интересуется, кого из вас принимал король, она просто хочет жить… Ну а если вы всё же избежите её зубов, а я уверен, так оно и будет, то схороните её за оградой… – и дерзко посмотрел на нахмурившуюся госпожу.

– Что ты несёшь, ошибка Бога! – прикрикнула она, прекрасно разобрав намёк – за оградой хоронят бродяг, ведьм, воров, самоубийц, и… шутов.

– Я лишь желаю удачи в вашем сегодняшнем предприятии, драгоценная госпожа, и стремлюсь предупредить о возможной опасности!

– Доброе утро, господа! – свежий, радостный голосок Марихен снял напряжение момента, и восхищённые взгляды устремились в её сторону.

– Да здравствует чудесная госпожа моя, да падёт низкой смертью дерзкая лиса! – прокричал шут, снимая со звоном шапочку и кланяясь юной графине. Та нежно улыбнулась ему и, чуть заметно порозовев, повела ресницами, догадавшись, что отвела опасность от допустившего двусмысленную вольность шута.

– О юная графиня, вы столь прекрасны, что мне приходит лишь сравнение со свежей розой, но оно так жалко и бледно по отношению к вам! – завёл сладкую песню смущённой Марихен сосед-герцог, и обнаглевший шут неожиданно для себя почувствовал вдруг укол ревности. «Что это со мной?» – удивлённо подумал он, и в этот миг резкая боль ожгла его поперёк спины – подрастающий господин Готлиб-Ян нещадно прошёлся охотничьей плёткой по Енотовым лопаткам.

– Чего стоишь ворон хватаешь, давай, скажи-ка мне, на что похожа вон та дама с дурацким фазаньим пером на шляпе! – злорадно указал он глазами.

– На женщину, ваше сиятельство… – начал Енот, но граф недовольно скривился, снова замахнувшись. – Но объевшуюся помидоров, отчего распух её живот, да так, что и корсет не утянул, а лицо покрылось пятнами!

Тут Готлиб-Ян, не выдержав, захихикал и отвернулся – лицо почтенной баронессы и вправду имело неровный цвет, и эту досадность она пыталась исправить пудрой, что, однако, только усугубляло положение. Еноту было очень неприятно издеваться над чьей бы то ни было внешностью, но того требовал жестокий маленький хозяин, и он не мог не подчиниться.

– Ну что ж, господа, отъезжаем! – провозгласила Анна. – Енот, поди сюда, шут! Ты непременно должен поучаствовать!

Один из конюших по знаку графини поднял карлика и ловко посадил на лошадь впереди Анны. Та, захохотав при виде его растерянности, крикнула:

– Вперёд! – и вся шумная процессия понеслась вон со двора.

– Он будет охотиться на мышей! – злорадно крикнул Готлиб-Ян, вырываясь вперёд, и так глянул на мать, что той стало нехорошо. «Я поговорю с ним вечером», – решила она и больше не думала о неприятностях, без остатка отдаваясь счастливому полёту скачки.

* * *

– Готлиб-Ян, я непременно хочу поговорить с тобой! – начала Анна, пытаясь поймать взгляд юноши, но тот мрачно уставился на трепещущее огненное сердечко свечи и молчал. Енот по повелительному жесту хозяйки поклонился и тихо вышел. Сил нет от капризных господ! Ему при его физической слабости очень нелегко постоянно быть на ногах, а то и на руках, и вертеться без конца, развеивая благородный графский сплин! Да ещё изматывающие ночные посиделки с графиней!

– Вечер добрый, Герда! – вошёл он на кухню и устало опустился на сундук в углу.

– Входи, входи, Кристи! Я уж думала, ты больше и вовсе не станешь навещать старуху! – проворчала кухарка, подавая стакан подогретого вина измученному Еноту.

– Старуху – не стану, а вот любезную умницу Герду проведаю! – подольстился шут. – Да ведь ты знаешь, добрая моя, не я тому виной, что нечасто бываю в твоей обители душевной! – благодарно принял он угощение.

– Ты видишь и сама, как издёрган и истощён я постоянными забавами повелителей! – продолжал он, выпив половину. – Я день-деньской, подобно обезьяне, хожу на руках, стою на голове, жонглирую и читаю стихи…

– Да-да, вот ведь и я так на кухне! Ведь чего только господам ни вздумается к столу – рыбы, пирогов, супа такого-сякого, уж и не знаю, чего только ни приходится делать! – и они сочувственно чокались глиняными стаканами с терпким господским вином, выпивая за их же здоровье.

Старуха подливала себе ещё и ещё, а бедняжке карлику хватало и одной порции. Постепенно хмелея, они как раз сошлись на том, что несмотря на капризы, таких добрых господ ещё поискать и им редкостно повезло, когда хлопнула дверь, и старый Иоганн передал приказ госпожи явиться к ней шуту незамедлительно. Тот вздохнул, покоряясь, поцеловал на прощание грубую руку кухарки и повлекся через мрачные своды узкого коридора.

– Госпожа желала меня видеть? – привычно спросил карлик, входя в слабо освещённые покои графини.

– Да-да, мой верный слуга, входи! – подняла голову задумчивая Анна. – Садись и говори со мной как друг, мой мудрый шут!

– Я не посмею, сударыня! – усмехнулся Енот, садясь.

– Ты? Брось! Я в самом деле намерена просить у тебя совета!

– О, что это за времена, когда пресветлая графиня совета просит у шута! – стихотворно воскликнул человечек, подняв в потолок глаза и воздев руки.

– Ах, Енот, Енот! Да ведь я серьёзно! А ты даже при добрейшем моём расположении к тебе ни на минуту не забываешь, что ты шут! Но ведь здесь, в моих покоях, ты гораздо больше, чем смешная вещь, годная лишь для развлечений! Ведь вот сколько уже дел, готовых разразиться скандалом, улажены миром только по тихому твоему совету! – горячо проговорила Анна, подаваясь вперёд. – Так не смей же и сегодня оставить меня без доброй помощи!

– Не посмею, графинюшка! Так что ж на этот раз? – и шут закинул ногу на ногу, весело глядя на хозяйку блестящими хмельными глазами.

– Я хочу говорить с тобой о сыне… Мальчик сердит на то, что я стала слишком уж весела для вдовы… Э, посмотри-ка на меня, да ты пьян! – воскликнула здесь она, всплеснув руками.

На это шут, дурачась, поклонился, едва не свалившись со стула, и развёл руками:

– На всё воля Божья, ваше сиятельство! Да не хмурьтесь, ведь как скоро на голову нормальных размеров вино оказывает одурманивающее воздействие, столь скоро на мою, неположенно маленькую, оно даёт прямо противоположный эффект, просветляя мысль и наставляя на путь истинный!

– Ах ты, богохульник! – только и смогла, что рассмеяться на забавную тираду Анна. – Однако ж, я продолжу! Готлиб-Ян утвердился в мысли о грешности его матери, не соблюдающей положенного вдовства – я собираю балы и охоты, навещаю соседей и даю ужины. Ко всему прочему, охотнее, чем, скажем, ещё полгода назад, окружаю себя мужчинами, бываю весела и бросила плакать по ночам и ходить в отвратительном чёрном! Ну как ему объяснить, что рана моя кровоточит, но я ещё молода и не умерла тогда с храбрейшим отцом его и, несомненно, имею право на дальнейшую жизнь до глубокой старости в радости и покое, хотя и чтя память мужа! – Анна перевела дыхание и поймала взгляд шута, щурившегося на свечу со значением, будто что-то замышлявшего.

– Ну, что ты мне посоветуешь? К тому же он сделался болезненно ревнив к сестре своей, прелестной Марихен, ведь девочка расцвела весенней розой и всё охотнее принимает внимание богатых женихов!

При этих словах шут вздрогнул как от мухи, переводя глаза на Анну, и промелькнуло в них что-то тёмное, что её насторожило.

– Говори же, что ты там думаешь, ну! – прикрикнула она на шута.

Тот покачал головой:

– «Дурень думкой богатеет!» Полезней всего, сударыня, здесь будет несколько бесед, исподволь и ненавязчиво.

– Что именно говорить?

– Говорить я буду по ситуации, мягко взывая к чувствам, ведь разум в этом возрасте мятежен!

– Ты?! Ты будешь говорить с ним сам? Но ведь здесь как раз ещё одна проблема – он не выносит тебя, разве не заметил? Считает, что ты, подло обольстив меня, завладел моим разумом и через то осуществляешь реальное правление в землях наших, которые по достижении им совершенных лет перейдут в его законное управление. А ему мерзко будет править там, где, пользуясь глупой симпатией его матери, распоряжался шут!

Всё это Анна выдала так эмоционально, что Енот откинулся назад и смотрел на неё с некоторой иронией.

– Я сумею справиться, поверьте мне! – и улыбнулся одной из своих хитрых, интригующих улыбок. Анна поняла – так оно и будет!

– Ах, ну что бы я без тебя делала?

* * *

С утра моросил дождь, один из тех неприятных, сеющих как сквозь мелкое сито серых осадков, что так изматывают душу. Двор раскиселился, сад стоял, понурив листву, хмурый и унылый. Графиня сидела в гостиной, ожидая, когда накроют стол и дети выйдут к позднему завтраку. Оцепенение сошло на весь замок, и Анна, не имея сил ему сопротивляться, лениво следила, как Енот вяло перебирает в руках цветные верёвочки, плетя крестьянские браслетики по заказу Марихен. Он делал это молча – Анне даже его слышать не хотелось. Скрипнула дверь, графиня, будто проснувшись, подняла голову. Хмурый и дурно причёсанный Готлиб-Ян подошёл и поцеловал её руку:

– Доброе утро, матушка!

– Доброе утро, дитя моё! Ты дурно спал? У тебя нездоровый вид!

– Да, матушка, я не совсем здоров. Голова что-то кружится! Но лекарь мне не нужен вовсе! – поспешил он опередить готовое вырваться повеление матери. Она отчего-то смешалась и замолчала.

– А чем это так занят наш любезный шут? – неожиданно мягко спросил он, садясь в кресло рядом с матерью.

– Исполняю повеление сестры вашего сиятельства, плету браслеты из вышивальной нити мулине.

– А ну, дай-ка посмотреть! – и граф с интересом поднёс к глазам разноцветное плетение. – И что, это носят на грубых руках ваши крестьяночки, деревенские красавицы? – лукаво спросил он.

– Брось, Готлиб-Ян, какие же они красавицы? – удивлённо подняла брови Анна. – Они грубы и неотёсанны, ходят в серых платьях, гадость! – и поморщилась.

– Оттого и стремятся они сделать серую жизнь свою ярче хотя бы на ширину тонких полосочек, тяжким трудом добывая цветное мулине! – резонно ответил шут и тихо добавил графу: – Они хоть и грубые, да ласковые!

Тот усмехнулся:

– А не скажите, матушка, среди этих грубых девок, как вы изволили выразиться, попадаются очень даже отёсанные и прехорошенькие! – кошачьим огоньком блеснули глаза юного графа.

– Фи, Готлиб-Ян, как не гадко! – нарочито скривилась Анна и махнула рукой: – Не будем об этом!

– А что, много в деревне твоей хорошеньких крестьяночек, Енотская морда? – не унимался подрастающий господин.

– Да есть, есть, как же без них! – криво усмехнулся шут, не отрываясь от рукоделия, и покосился на подростка. – Достаточно и юных невест, только и ждущих сеньора, готового воспользоваться своим исключительным правом…

– Енот! – очнувшись, крикнула Анна. – Ты перегибаешь палку! Мой сын ещё слишком юн для подобных богопротивных разговоров!

– Матушка, он не сказал ничего особенного! Разве же он говорит не о законом закрепленном праве сеньора…

– Доброе утро, матушка! – чудесный голосок остановил слишком далеко зашедших в словоблудии шута и господина. Все головы обернулись к Марихен.

– Доброе утро, дочь моя! Что-то ты бледна, моя маленькая графиня!

– Я не очень хорошо спала! Доброе утро, любезный братец!

– Доброе утро, любезная сестрица! – и дети поцеловались под довольным взглядом матери.

– А, Енот, и ты здесь… – как-то вдруг смутилась, порозовев, девочка, и мать с неприятным удивлением отметила это смущение: «Что бы вдруг такое с ней?»

– Осанна вашей красоте! – вскочил карлик и с поклоном протянул Марихен цветные верёвочки. – Я исполнил ваше желание, а любое из них свято для меня!

– Ах ты моя радость! Есть ли что-то, чем ты не владеешь?

И внимательный взор матери поймал, какими затаённо нежными взглядами они обменялись. «Что за чушь?» – пронеслось в её голове, но она списала всё на чуткость души обоих. Ведь как не отозваться сердцу на красоту и кротость её дочери и доброту и понимание шута! «Они же оба просто дети!» – успокоила она себя мыслью и встала:

– Ну что ж, друзья мои, к столу!

* * *

Со времени ночных сетований Анны прошло уже больше четырёх месяцев. Близилось пятнадцатилетие Готлиба-Яна и, значит, его отъезд в университет. Благодаря стараниям учёных преподавателей, он был вполне к этому готов, но сердце матери болело – готова ли душа расстаться с родным гнездом, с родовым замком и поместьем, с матушкой и сестрой, без которых он не прожил и дня в короткой своей жизни? И пуще того, беспокойно присматривалась она, не увезёт ли её мальчик злобы в сердце, затаённой обиды на мать за следование советам шута и легкомысленное вдовство? И чем дальше, тем с большим облегчением отмечала она, что проныра Енот не обманул, пообещав исправить дело, излечив страдание и злобу в сердце мальчика. Она не знала, что и как сделал мудрый скоморох, но вся исполнилась благодарностью к нему, видя, как любимое дитя её переменилось. Маленький граф и в самом деле стал спокоен и мечтателен, гордыня его и злословие растворились в добрых беседах с шутом. Он больше не бил безответного Локи и не отдавал бессмысленно жестоких приказаний слугам, охотнее участвовал в забавах матери и даже почти уже признал её право на повторное замужество. Но особенно ласков стал юный граф с Енотом, а однажды воскликнул однажды:

– Он обижен природой, но то весьма щедро компенсировал ему наш добрый Господь, наделив удивительным умом и чутким сердцем!

Счастливая мать нарадоваться не могла таким переменам в единственном наследнике и всячески обхаживала Енота: выделила ему особую превосходную комнату, где всё было специально по его росту обустроено, позволила в любое время находиться где угодно (кроме, конечно, господских покоев, куда он был обязан являться по приказанию), и говорить едва ли не всё, что заблагорассудится, и даже пить не скрываясь, отчего Енот, порой теряя чувство меры, становился и вовсе развязен. Но восторженная хозяйка этого будто не замечала и на редкие робкие замечания слуг о поведении шута горячо отвечала: «Я даровала ему право быть самим собой в этом замке! Он наставил на путь истинный сына моего лучше любого пастора и за это пусть делает, что заблагорассудится, а возможно, и больше!»

Однако ж, шута за незлобивый нрав и неистощимость на выдумки любила вся челядь, и жалобы поступали нечасто.

Так и протекала спокойная, с яркими вспышками развлечений и балов жизнь в прекрасном замке Готтен, и уж развесёлое Рождество было позади, и пятнадцатилетие Готлиба-Яна отпраздновано как подобает – пышно и с размахом. Анна с тоской наблюдала, как растаял снег, вернулись перелётные птицы… Естественное течение жизни принесло всю её семью к весне. Замок будто проснулся, и огромный сад у стен его распахнул глаза, умытый безудержно счастливыми ливнями. Слуги резво сновали туда-сюда по всем комнатам, собирая молодого хозяина в большую жизнь… Увы, дороги просохли, и университет готов был раскрыть объятия новым птенцам родовитых и знатных гнёзд. Весь двор печалился с графинями, а граф держался как и положено истинному наследнику благородного имени Готтен – сурово и мужественно, лишь иногда тайком вздыхая, когда, как он считал, никто не видит. Но зоркие глаза вездесущего шута подмечали и это. Однако ж он ничем не выдавал, что поймал секундные слабости юного господина, и только деликатно отворачивался, опуская печальные ореховые глаза.

– Ах, ваше сиятельство, не забывайте только свою драгоценную матушку, терзающую сердце своё беспрестанной тревогой за вас! – говорил он, и Его сиятельство лишь сурово кивал головой, устремляя взгляд вперёд. Будто непосредственно в своё славное будущее.

Печальный день прощания всё же настиг обитателей замка. Несчастные графини тайком утирали слёзы, служанки откровенно плакали, слуги вздыхали – все любили мальчика. Он был капризен, порою жесток, но временами как-то неуклюже добр, и все помнили, каким ласковым и нежным ребёнком был их маленький граф, и понимали, что он просто переживает гибель отца, защищавшего их же, свою чернь.

А шут вытворял свои шутки, прыгал и кричал так, что даже решивший быть суровым граф не мог сдержать хохота.

– Ты просто невыносим, мой ужасный jester! – кричал он, и его била то ли дрожь, то ли смех.

Огромное поместье, оставшись без любимого наследника, словно вздохнуло и замерло в недоумении. Слуги толклись взад-вперёд, будто не понимая, что им делать и как ходить. Графини утешали друг друга, договаривались не плакать, но тут же обе этот договор нарушали, заливаясь слезами.

– Право же, – удивлённо восклицал шут, – сезон дождей позади, все живы, а два прекрасных лица так мокры, что я, пожалуй, поищу зонт, как бы меня не залило!

И, обернувшись к дверям, звонил в бубенчики на своём колпаке:

– Эй, слуги, несите тряпки и зовите каменщиков! Здесь так сыро, что придётся перестилать полы!

Графини грустно улыбались стараниям Енота, но плакать не переставали.

Вечером они уселись друг против друга в саду и, тихо вздыхая, слушали грустные любовные баллады шута Кристиана. Он выводил их сладким, кристально-мелодичным голосом, не похожим ни на мужской, ни на женский.

– Должно быть, так поют святые бесполые ангелы! – шептала маленькая графиня, нежно улыбаясь.

* * *

Некоторое время спустя дамам фон Готтен гонец доставил письмо от сына и брата, в котором Готлиб-Ян умолял их не беспокоиться понапрасну о нём, уверяя двух дорогих созданий в своей сохранности и довольстве. Это развеяло тоску графинь, они повеселели, и госпожа Анна решила собрать пышный бал в честь святого Иоганна, и хотела всенепременно видеть на нём заезжего князя – поляка Вацлава Ксешинского, о котором уже была наслышана от знатных соседок как об отменном красавце и кавалере самой благородной крови.

– А это должно быть очень интересным! Я ещё никогда не видала польских князей! – говорила Анна дочери, и та как-то вяло соглашалась.

– Да что с тобой, дитя моё? – вопрошала мать, заглядывая Марии в глаза.

– Ах, сударыня, у барышни модная юношеская меланхолия! – закатывал к потолку глаза Кристиан, на что Анна сердито взмахивала белой холёной рукой:

– Пошел прочь, гадкий шут!

– Нет-нет, мама, он останется! – вскидывалась Марихен, но тут же смущалась.

– Нет, он уйдёт! – настаивала, сердясь, Анна.

– Как изволит сударыня! – кланялся карлик, нехорошо улыбаясь. – Поеду на охоту травить крыс! Эй, конь мой верный! – щёлкал он пальцами, и Локи, весело виляя хвостом, подбегал к нему, лизал в лицо, подгибал мосластые ноги, и шут уезжал на доге, крича:

– Ату его, ату!!!

Анна провожала его взглядом и восклицала:

– Как же он стал дерзок и непочтителен! Бесспорно, шут должен быть остёр на язык, но ведь не настолько!

– Мама, он же ничего не сделал! – тихо качала головой Марихен и грустно смотрела вслед карлику на собаке.

– Не пойму, что ты его защищаешь! – говорила Анна, внимательно присматриваясь к дочери. – Это же просто игрушка, шут!

– Но ведь он живой! Он не может быть игрушкой! – возражала дочь, и графиня всё больше хмурилась.

– Что ты имеешь в виду? И что с тобой творится, в конце концов?! Отвечай, почему ты вся вскидываешься и краснеешь, когда этот маленький негодяй появляется в этом зале по утрам? – на возвышенных тонах спросила Анна, и девочка неожиданно всхлипнула и залилась слезами.

– Я люблю его, мама! – и закрыла лицо руками.

– Что?.. – только и смогла прошептать Анна. Её словно громом поразило. Она подозревала что-то, но чтобы так!..

– Да как ты смеешь?! – не выдержав, крикнула она. – Ты, графиня крови, носящая фамилию Готтен! О чём ты говоришь? Я велю казнить мерзавца! Что он тебе наплёл, чем опоил?!

Девочка безудержно рыдала, сердце матери размякло от её слез, и она опустилась в кресло.

– Но как же так, дочка? – тихо проговорила она. – Да ведь он карлик, ущербное создание, урод! Он шут, просто вещь! – Анна обхватила голову руками и надолго замолчала. Тишину нарушали только жалкие всхлипывания виноватой Марихен.

– Но он добрый и умный, мама, а поёт словно ангел! – подняла припухшее лицо девочка, но наткнулась на такой болезненно-сердитый взгляд, что снова разрыдалась, низко опустив голову.

– Я велю высечь это маленькое чудовище и отошлю в монастырь! – решительно поднялась Анна. – А ты отправляйся в свою комнату и до бала не показывайся!

– Мама, не надо! Не бей его, он этого не выдержит! – с криком побежала за ней Марихен, но та решительно шла вперед, даже не оборачиваясь:

– Я велела тебе удалиться, разве непонятно?!

– Мама, умоляю тебя!

– Томас, закрой юную госпожу в её комнате! – бросила графиня стражнику на ходу, и тот почтительно, но сильно взял Марию за локоть:

– Извольте, сударыня!

Марию это очень сильно задело, и она резко выпрямилась:

– Пошёл прочь, болван! Не смей касаться графини Готтен!

Гордо повернувшись, почти бегом удалилась в спальню. За её спиной в замке повернулся ключ.

– Она убьёт его! – простонала девушка и, упав лицом на роскошную кровать, залилась бессильными слезами. Так горько ей приходилось плакать лишь однажды – когда гонец принес известие с поля сражения о гибели её благородного отца, графа Фридриха-Анжея Готтена…

– Госпожа Мария-Францина! Сударыня! – тихо потрясла её за плечи служанка, и Марихен резко открыла глаза.

– Ах, я спала? – удивлённо посмотрела она на девушку. – Что ты здесь делаешь?

– Ваша матушка прислала меня одеть вас, приготовить к балу!

– А где шут? – беспокойно воскликнула Марихен, вспомнив всё и страшно испугавшись за малыша.

– С ним всё в порядке, сударыня, мы, слуги, спрятали его в кухонном шкафу, и гнев вашей матушки уже прошёл! – лукаво прощебетала девушка, раскладывая роскошное лиловое платье на кровати. – А можно ли узнать, что так рассердило госпожу Анну-Гертруду? Она хотела немедленно отправить в монастырь бедняжку Енота и называла мерзким вероломным змеем, вползающим в святыню!

– Это не твоё дело! – строго оборвала её Мария. – Исполняй свои обязанности. – «С ним все в порядке, ах, благодарю тебя, Господи!»

* * *

В тот вечер Анна-Гертруда Готтен задала воистину великолепный бал! Столы ломились от великолепных яств и угощений – дичь из благословенных графских лесов, оленина на вертелах, невиданные заморские фрукты, превосходные французские вина, восточные сладости и прочие лакомства удивляли взор и услаждали желудок. Множество гостей, один знатнее другого, восхищались гостеприимством и щедростью прекрасной хозяйки, её красотой и богатством. Благородных господ развлекали развесёлые акробаты и трубадуры в пёстрых лохмотьях. Ведь что такое наряд акробата рядом с пышным платьем господина? Лохмотья, только и всего!

Марихен беспокойно выискивала глазами среди стройных ловкачей маленького Енота, но его нигде не было… «Боже мой, неужели же мать нашла его!» – обдало холодом молодую графиню, и она глубоко вздохнула, набираясь храбрости спросить о нём у матери, но её опередила соседка-герцогиня, часто бывавшая на светских вечерах Готтен:

– А где же ваша крошка-шут, моя дорогая графиня? Он был так забавен и остёр на язычок!

– Он нездоров, милая Энастази! Такая жалость, и ведь именно сейчас, когда был бы так кстати!

Мария вздрогнула от этих слов, и пристально всмотрелась в беззаботное лицо матери, пытаясь понять, правду ли та говорит или просто отговаривается.

Сидя за пиршественным столом, Мария совсем не могла есть, напряжённо держалась и невидящими глазами следила за ловкими движениями акробатов. Ей хотелось как можно скорее уйти, обежать весь огромный замок, найти шута и убедиться самой, что с ним действительно всё в порядке и он жив. «Нет, мама не может его казнить! Он ведь ничего не сделал!» – и, резко вздрогнув, уронила вилку – её будто кто-то тронул за колено маленькой рукой. Она поспешно наклонилась, заглянув под стол: у её ног радостно улыбался вдрызг разукрашенный Енот.

– Ты здесь! – ахнула Марихен, торопливо обняв шута, и, дабы не привлекать внимания, выпрямилась с вилкой в руке. Радостные мысли роем закружились в её голове: «Ах, сумасшедший, он пробрался в пиршественный зал, нашёл способ дать знать, что он цел и невредим!» Минут десять она сидела как на горячих иголках, не зная, что предпринять.

– Госпожа, вы так чудесны, что я не могу смотреть только на кончики ваших ножек, я выхожу! – наконец услышала она громкий шёпот из-под стола, и в следующий миг раздался визг – дама, сидевшая рядом с Марихен, подпрыгнула на месте, а за её спиной возникло маленькое чудовище – выбеленное личико, кроваво-алые губы, разлохмаченные длинные волосы и какое-то странное рубище заставили всех забыть о еде и разговорах – гости во главе с хозяйкой застыли с открытыми ртами. Даже трубадуры и акробаты остекленели, тишина установилась кристальная.

– Призрак замка Готтен приветствует вас, господа! – прокричал гадкий шут и, развязно потянувшись, взял яблоко со стола прямо через локоть Анны. Первой не выдержала Марихен, дико расхохотавшись. Это было весьма непристойно для девушки её положения, но напряжение последних дней дало о себе знать таким неожиданным образом.

– Мария-Францина! – одёрнула её мать, строго глянув, и она притихла.

– Довольно мило! – заявил шут с набитым яблоком ртом и уселся прямо на пол у ног Анны: – Продолжайте или господа заскучают! – хозяйски махнул он акробатам и бросил недогрызенный плод на паркет.

– Боже, Анна, дорогая, продайте мне это гадкое создание! Я дам вам хорошую цену! – воскликнула дама, что была напугана первой.

– Дорогая Джеральдина, я бы и сама рада избавиться от него, но ведь призраки не продаются, тут скорее нужно послать за священником! – невинно развела руками графиня и рассмеялась.

– Как знать, сударыня, возможно, я бы и перешёл к вам, но увы, призраки, как и крестьяне, не выбирают, какой силе им подчиняться! И тоже бывают голодны! – при этом карлик стянул со стола целую куропатку, отошёл на шаг, сел как на диван на подбежавшего Локи и, не забывая делиться, быстро приговорил её всю. Гости веселились, наблюдая за шутовско-собачьей трапезой. Доев, Енот встал, на руках пробежал в круг танцующих акробаток и принялся ловко отплясывать и метаться среди них, размахивая рваными рукавами, чем удвоил сходство с ночным кошмаром, к тому же завывающим дурным голосом. Веселье возобновилось, набирая обороты – посуда звенела, гости смеялись, вино лилось рекой. Сердце Анны потеплело, и она благосклонно приняла настойчивые ухаживания молодого польского князя, её знатного гостя Вацлава Ксешинского. Князю едва минуло тридцать пять, он был элегантен, острослов и редкостно хорош собой. Он не уставая весь вечер восхищался красотой и умом графини и даже дошёл до намёков об объединении их фамилий… Но практичная и расчётливая Анна-Гертруда не растаяла, и мысли её выстроились стройной цепочкой несколько в ином направлении:

– Ах, мой милый князь, в своей красоте я не сомневаюсь. Но ведь были времена, когда я блистала юностью, подобно утренней росе на райских лепестках, и стоит вам обратить взор на прелестный цветочек – мою дочь, и вы сами поймёте, насколько хороша была я!

Князь Вацлав с интересом перевёл взгляд в указанном направлении, и Анна довольно улыбнулась – скорее отдать девочку замуж, отправить хозяйкой в польское княжество с молодым и полным сил красавцем-мужем и выбить вон из её светлой головки этот бред с шутом!

– Да, невозможно не признать, ваша дочь хороша, как ангел! – не отрывая жадного взгляда, произнёс князь, и Анна довольно улыбнулась – всё будет так, как она задумала! Не будь она Анна-Гертруда Вершбен, графиня Готтен!

* * *

– Дочка, как ты находишь нашего милого князя Вацлава? – словно невзначай обронила Анна, болтая по-женски после очередного его посещения.

– Он как будто бы очень мил… но бывает у нас слишком часто, – тихо ответила Марихен, отведя взгляд. Она догадывалась о «коварных» замыслах матери.

– Пришёл барон пешком с мешком, – вполголоса завёл сидевший в кресле Енот, и Анна вспылила:

– Ты снова забываешься, шут! – воскликнула она. – Что это за намёк? С каким ещё мешком? Князь Ксешинский очень богат и знатен, не в пример тебе!

– О чём вы, сударыня? Я вас решительно не понимаю! – поднял невинные ореховые глаза шут. – Это просто дурацкая песенка слабоумного! А князь и верно диковинно хорош! – изломал гордое лицо, подражая князю. Марихен прыснула в платочек и обменялась с Енотом ласковым взглядом.

– Пошёл вон, – спокойно махнула рукой графиня, точно зная, что карлик не послушается. Тот, и правда, только встал и прошёл в угол, насвистывая, будто сам решил прогуляться. – Дочь моя, я должна сообщить тебе весьма радостную новость, – начала Анна, перестав замечать несносного человечка. – Я намерена объявить о вашей с князем помолвке через неделю, на праздновании твоего пятнадцатилетия.

При этих словах девушка смертельно побледнела и сжала губы, а шут перестал свистеть и с отчаяньем посмотрел на хозяйку. Однако же оба быстро взяли себя в руки, Марихен встала и поклонилась матери, не поднимая глаз:

– На всё ваша святая воля, матушка! Позвольте мне удалиться!

– Иди… и хорошенько подумай, это ведь превосходная партия, князь делает нам честь!

– Да-да, матушка, я понимаю! Прошу меня извинить! – и девочка почти бегом выскочила из комнаты.

– Побежала оплакивать свою радость! – воскликнул Енот, хлопнув в ладошки. – Ах, как она счастлива вашему мудрому решению.

– Я, кажется, велела тебе пойти прочь! – страдальчески сморщилась Анна.

Только его поганых замечаний ей сейчас не хватает! Она и без мерзавца-шута отлично понимает, что заставляет девочку страдать, но как же по-другому? Дурочка не понимает своего счастья. А в объятиях молодого красавца-мужа она вмиг забудет о несчастном уродце-шуте! Анна покачала головой, глядя вслед удаляющемуся карлику. Господи, да что же можно было найти в этом ущербном создании? В четырнадцать лет, когда должны были бы грезиться романтические рыцари, её глупая дочь влюбилась в это… это… да просто определения не подобрать! Бред, нечеловеческий бред! Нет, с этим нужно покончить и как можно скорее! Ах, знал бы Готлиб-Ян, что бы он на это сказал? Как там её бедный мальчик один, без единого родного существа вокруг? Анна тяжело вздохнула, поднимаясь – сколько всего сразу свалилось на её хрупкие плечи! Перекрестилась, глядя на распятие над камином: «Ничего, всё образуется!»

– Ах, муж мой, ну почему ты оставил меня так рано! Наши дети выросли, и скоро мне ждать внуков, а тебя… А ты смотришь на нас с небес, так посмотри же, что натворила твоя недостойная дочь! Прости ей, она такой ребёнок. Дурочка сама не понимает, что делает! Помоги мне, ох, помоги же мне… – и тяжкие слёзы покатились по её щекам.

– Госпожа… – испуганно прошептала служанка, пробравшись на цыпочках в зал.

– Что тебе, негодная? – резко повернулась графиня, даже не думая прятать слёзы.

– Ваше сиятельство велели мне, если что-нибудь замечу, сразу бежать и докладывать…

– Что? Говори быстро!

– В саду ваш шут и ваша дочь… Они шептались под кустами роз! – и девушка сделала такие испуганные глаза, будто сообщила вовсе бог знает что.

– Да? Ты свободна! Заметишь ещё что-нибудь – доложишь!

– Слушаюсь, ваше сиятельство! – и вмиг исчезла.

«Так-так, как это ни некрасиво, но я должна пойти и вспугнуть несносную парочку! Господи, на что мне приходится идти!» – и Анна, перекрестившись, накинула шаль, утёрла слёзы и вышла.

– …она это придумала! – донеслось до ушей тихо подошедшей графини всхлипывание Марихен. – Она видит, как он мне неприятен, я его ненавижу! Но почему, почему она не вышла за него сама? Бережёт священную память отца, а я должна за это страдать!

– Ангел мой, но ведь она права! – нежно возражал шут, и Анна уловила, что он взял её дочь за руку. «Каков подлец», – подумала она, но как-то сочувственно, а не гневно.

– О чём ты Кристианхен! – неосторожно воскликнула Мария, забыв прятаться. – Я ведь люблю тебя, только тебя, слышишь?

На это шут как-то грустно вздохнул и поцеловал её пальцы. «Ах вы, дети глупые!» – ахнула Анна и решила выждать ещё немного.

– Какой ты дурак! – почти крикнула Марихен. – Дурак, раз не понимаешь, какую невозможную, неприличную честь я тебе оказала! Это невероятно, я и сама никак не могу взять в толк, как же я до этого опустилась, я, графиня крови Мария-Францина Готтен, влюбилась в тебя, в тебя, ничтожного карлика, шута, игрушку! – и вдруг замолчала. Потом всхлипнула пуще прежнего и простонав: – Прости меня, Кристианхен, прости безголовую! – порывисто обняла маленькое создание.

– Ну не плачь же, солнце моё, единственное моё счастье! Я умру в день твоей свадьбы! – прошептал Енот, гладя девочку по светлым локонам, и по глазастому лицу его побежали ответные слёзы.

Такими, дрожащими и всхлипывающими в объятиях друг друга, и оставила их Анна, не решившись открыться и разбить столь трогательный момент. «Что же я делаю, зачем же позволяю им впадать в эту непотребную глупость?» – смущённо думала она, поспешно ретируясь.

«А может, это правда любовь? Мне непонятная, но всё-таки любовь?» – ожгла её эта мысль так, что она даже остановилась. «Боже мой, ну и чушь! Мне, видно, пора к священнику исповедаться, раз я допускаю подобное себе в голову!» – снова перекрестилась графиня и пошла дальше. «Ничего, пусть поиграют, им недолго осталось! Слишком далеко они всё равно не зайдут, куда им при внешней несостоятельности Енота…» – и, ещё раз перекрестившись, почти вбежала в дом с криком:

– Луиза, подавай ужин!

«Только бы никто не узнал и эти проклятые слуги не разболтали. Я лично сниму голову с того, кто первый хоть намекнёт об этом за пределами замка! О Дева Мария, скорее бы уж свадьба!»

И вот день помолвки настал. Анна не могла спать всю ночь, вскочила едва забрезжил рассвет и, подняв на ноги весь замок, переходила из помещения в помещение, стараясь ничего не упустить, за всем проследить лично. У неё мелькнула было мысль, что надо бы заглянуть к дочери, посидеть, успокоить – девочка наверняка переживает, но мысль как мелькнула, так и утонула в водовороте дел. Шут ни разу не попался ей на глаза, и графиня о нём просто забыла.

Слуги сновали во все стороны, Анна едва успевала следить за ними и направлять в положенную сторону. Особенно трудно было разобраться, кто и в самом деле старается на совесть, а кто, лелея свою лень, бестолково тычется по углам, лишь бы видимость работы создать, пустить пыль в глаза госпоже графине.

Не имея опыта по части устройств событий подобного значения, Анна остро нуждалась в советчике и потому послала за семейным духовником преподобным Филиппом, надеясь найти в нём если не идейного организатора, то душевного утешителя. А большую и важнейшую часть дел поручила двум управляющим, положившись на их доброе имя (по крайней мере, воровали они не сверх допустимого, а значит, их можно было считать честными людьми). Себе же она оставила мелкие заботы вроде украшения помещений цветами, гирляндами и забавными китайскими фонариками да покрикивала на служанок, чтобы двигались живее.

Когда наконец показался святой отец, Анна просто-таки кинулась ему навстречу и горячо поцеловала его сухую, благородную старческую руку.

– Ах, отец мой, ну наконец-то! Я так нуждаюсь в вашей помощи, ведь именно сегодня я лишена душевных сил, а должна крепиться.

– Да, дочь моя! Уже сегодня твоё дитя можно будет с полным правом причислить к племени Евы, ведь она будет законной невестой, а значит, Отец Небесный получит ещё одну честную продолжательницу рода человеческого… Э-э, дитя, что я вижу? – прервал свою тираду любивший пофилософствовать отец Филипп, протягивая руку и привлекая к себе разрыдавшуюся Анну: – Что же будет, когда увидишь ты маленькую Марихен у алтаря с лицом закрытым фатой, свидетельствующей о её невинности и совершенной чистоте? – и узкие ладони ласково пробежали по волосам и дрожащей спине бедной женщины. Она пыталась что-то сказать, но слёзы душили её.

– Пойдём-ка лучше в сад, Анхен! – и добрый отец Филипп бережно повёл растерявшую величие графиню мимо удивлённых слуг. Мудрые и ласковые глаза его о многом говорили в тот момент, они видели сейчас давно прошедшие годы и Анну-невесту, вот так же залившуюся слезами во время венчания. Только намокло ещё молоденькое нежное личико под густым дымом фаты… как недавно это было, а вот уже несчастная вдова рыдает в день помолвки дочери. И будто вовсе не было этих лет…

Продолжительная беседа со святым отцом имела большой утешительный эффект, и Анна-Гертруда, успокоенная и уверенная в себе, вновь вышла к челяди и задвигала ею как пешками на шахматной доске. И тут она, бесспорно, была гроссмейстером!

* * *

А вечер удался на славу! Знатные гости, благородный красавец-жених, золотой свет сотен свечей, ломящиеся яствами столы, специально приглашённые скоморохи и акробаты, заставляющие родовитую публику забыть приличия и хохотать до упаду! Проныра Енот сновал между ними, отпуская фривольные шуточки и едкие комментарии, смысл многих из которых понимали далеко не все, и оттого они казались не совсем уместными. Но Анна Готтен хорошо знала своего подлого карлика и с трудом удерживалась от излишней жестокости, а порой и истерического смеха.

Одна лишь невеста, бедняжка Марихен, сидела подле весёлого жениха, бледная и безучастная до всего, будто неживая, опустив глаза. Был момент – мать поймала её мимолётный взгляд, брошенный на Енота, и её испугал нервный, выразительный огонь, слишком явно горящий решительностью… на что? «В тихом омуте черти водятся!» – подумала Анна и, быстро обернувшись, успела уловить какое-то скрытое движение шута, что-то вроде непонятного знака. «Да что же снова задумали мои маленькие негодяи? Они разорвут мне сердце! Поженить, скорее поженить Марию и князя, только это меня и успокоит!»

* * *

Весь период от помолвки до свадьбы Мария и Енот вели себя тихо, будто даже и не виделись. Внешне всё было так спокойно и мирно, Анна поговорила с дочерью, та вроде бы смирилась с участью, весьма завидной по мнению матери. Енот же, как и прежде, являлся каждый раз к столу верхом на Локи, беззлобно поддевал слуг и госпожу, беседовал со святым отцом – тот тоже не смог остаться равнодушным к образованному и остроумному малышу. Постепенно графиня Анна успокоилась, и тревожило ее теперь только одно – предстоящая свадьба.

* * *

– Боже, как я измучена всеми этими хлопотами! – воскликнула графиня, всплеснув руками и устало опускаясь на стул. – А ведь венчание уже завтра, слава Господу нашему и Деве Марии, пресвятой покровительнице моей дочери. Да, где она? Позови-ка мне её, Эльза! – махнула она служанке не глядя. Кажется, дочка снова загрустила, дурочка! Какое её ждёт счастье – князь так мил, так обходителен, просто мечта любой порядочной девушки!

Анна дробно постучала пальцами по подлокотнику кресла, нервно походила по комнате, ожидая дочь. Той всё не было. Устав ждать, графиня позвонила в колокольчик. На зов явилась Эльза и доложила, что госпожи Марии нигде нет… Удивлённая Анна глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки и не подумать бог знает что.

– Я пойду сама посмотрю! – и решительно вышла из покоев.

– Позвать ко мне шута! – крикнула она в гулкий коридор, надеясь, что он-то должен указать, где Мария-Францина. Если они ещё не вместе… Какое мучение!

Полчаса гнетущих поисков не дали никаких результатов. Анна чувствовала, что ей всё труднее становится подавить растущую болезненную тревогу. Она старалась ничего не думать и не строить никаких догадок, боясь добраться до истины… но уже почти знала, что произошло на самом деле. И одна лишь надежда, что это не так, не давала ей окончательно сломаться.

Графиня была одна в небольшой комнатке, назначение которой и самой ей не было понятно, когда вдруг прошуршали робкие шаги и тихий голос Эльзы почти шепнул за спиной:

– Госпожа графиня…

– Что тебе? – резко обернулась Анна, и глаза её с ужасом уставились на сложенный вчетверо гербовый лист в руках служанки. Та смотрела огромными испуганными глазами на свою госпожу, ставшую вдруг похожей на привидение. Анна медленно взяла из рук девушки лист, развернула его, поднесла к глазам и прочла:

«мама, умоляю, не проклинай меня, ради всего святого, только прости! Я знаю, ты никогда не позволишь, и единственно потому решилась, ведь это будет позор…»

И далее – размазанные, закапанные слезами чернильные пятна. «Дурочка, от волнения забыла поставить заглавную букву», – с нежностью подумала Анна и сама на себя поразилась – да разве теперь это важно? Превосходный почерк шута каждым словом припечатывал страшную правду:

«Добрейшая моя повелительница! Ни для кого не осталось секретом, что я и Ваша чудесная дочь, достойная своей святой матери, полюбили друг друга. Это трудно понять, ведь я ущербен, но и ваше сиятельство ценили меня как доброго друга. Тем более низок мой поступок, но всецело полагаясь на доброе понимание Вашего сердца, умоляем простить и не держать зла, омрачая светлые дни Вашего сердца. С любовью бороться невозможно, по крайней мере, дочь Ваша счастлива. Мы обвенчаемся в дальней церквушке, чужом приходе, там, где никто не будет знать о принадлежности Марихен к фамилии фон Готтен. Поверьте, святая госпожа моя, невыносимая боль разлуки с Вами терзает сердца наши, но, видно, такова воля Божья. Плачем, покидая Вас. Ваши неверные дочь Мария-Францина-Изабелла фон Готтен и презренный шут Ваш, Кристиан Вайнеберг-Енот».

Анна прочла это всё быстро и нервно, глаза её бегали по строчкам, будто не понимая. Дочитав, бессильные руки уронили листок на пол. Жизнь её была кончена. Несчастная женщина обратила пустой взор в окно. За ним собиралась гроза…

Что для меня мой лес? Ну спросили! Лес – это всё. Я здесь родилась и здесь умру, причём скоро. Лет через пятьдесят. Как моя бабка. Или даже хуже. А её пристрелили. Она до последнего вздоха ходила на дело – стучала клюкой по башкам лесничих и путников, которых по дурости занесло в наши угодья. Наш лес – наш дом, наш бог, наш дьявол, наша родина, наша могила, наша душа и наша плоть. Он кормит и укрывает нас, прячет от произвола богатых господ и гнева короля.

Мы – дети леса и его проклятье. Никто, ни одна живая душа не сунется в его глушь в одиночку и без надобности. Так-то он – владенье Анны-Гертруды Вершбен, графини Готтен, но нам-то что за дело до того, ведь у неё есть шикарный замок. Я видела его издали как-то раз, когда ездила на ярмарку – потаскать денежки из карманов, покрасоваться в шикарном платьице, уж не помню, с кого я его сняла, но оно мне оказалось впору через годик, когда титьки подросли. Так вот, госпожа эта (в смысле, графиня Готтен), жутко хороша, такая красавица! Но нас тоже боится, ага! Посылала отряды с мушкетами, они чесали как гребёнкой каждый куст и дупло, но оказались такие же дураки, как и весь прочий люд! Ведь чтобы поймать нас в нашем лесу, нужно его знать, а они тыкались, как слепые куничата, храбрились и осторожничали под самым моим носом! Я сидела на дереве, качая ногами, и чуть не задевала их пятками по головам, да они бы и не заметили в шлемах-то! Шептались, озирались крадучись – вот думали, мы их не услышим! Да плевали мы на них! Никто из наших даже и не двинулся, кто где дрых, тот там и продолжал валяться! Только мне было куражно, я и ходила за ними. А у одного даже стянула ломоть хлеба с салом, который тот дуралей оставил вместе с оружием под деревом, когда отскочил по нужде.

Убивать никого не стала, зачем? Они же просто наивные, нестреляные парнишки, к тому же не по своей воле на нас пошли – госпожа графиня велела! Эх, подневольные, покорные, а зачем? Нет бы бросить всё – и к нам, в лес, на лихой промысел! Хотя у нас крепких парней хватает, а такие хлюпики нам и даром не нужны! Пусть целуют сапоги своего негодного короля! Как бишь там его, Олух Двадцать седьмой? Ну и забери его Дьявол!

О, а Дьяволом обожают пугать священнички, монахи, проповеднички, идущие добивать народ «словом Божьим», а по сути заниматься тем же самым, что и мы – вытряхивать денежки из людей, из кого сколько можно! Разница лишь в том, что мы, видя полуживую рвань, ничего не возьмём, а эти «псы Господни» стрясут и с нищего, да ещё и пригрозят «геенной огненной». Я лично не одного такого прибила… Да не пугайтесь, не до смерти! Просто покалечила слегка да так отпустила. На черта мне их смерть? Больно уж смешно они рассуждают, а когда повеселюсь, рука слабеет и настроя нужного нет! Зато бегут они потом и разносят по миру славушку лихую о том, какие в Западном лесу разбойники злые да страшные! Но не всегда от них весело – один всё машет руками, порицает, призывает на наши головы гнев Божий, обзывает бесстыжими и безродными. А какая же я, к примеру, безродная? У меня есть отец, братья – двое, ещё двоих казнили – я маленькая была, плохо помню. У меня даже муж есть, да-да! Только и того, что нас лес венчал, а не церковь! Так что вы даже не думайте, никакая я не потасканная! Кроме мужа никого не знала… ну, разве только пару раз… и то для души! Только тс-с-с-с! – тихо, чтобы он не узнал, прибьёт! Ревнивый такой! А сам-то… Говорит: «Это моя добыча», значит, мне сердиться не на что! Любит-то он меня! Ну и что, я ведь тоже его люблю и у меня тоже «добыча»! Не нравится – не надо, не скажу! И вы молчите! Будете? Клянитесь! Чем? Ну-у-у… А мамой! Или бабушкой. Ну вот и молодцы, теперь слушайте!

Один был деревенский, он мне сразу глянулся, красивый такой парень, глаза синие, волосы цвета орешника, вьются. Ростом, правда, не очень – так, чуть повыше меня, а я-то не больно удалась! Спьяну, видать, делана… Да я не о том! Звали его Гансом, он рыбачить каждый день на озерцо приходил за деревней. А я подкараулила, вышла один раз, нож к горлу приставила… Так, попугать! А он не испугался вовсе, даже наоборот…

Домой пришла довольная, как вор на масленицу, муж приластился, а мне уже не хочется, я же не бешеная! Он поворчал недовольно, отвернулся. Меня-то он не заставит, я же не «добыча». А сама лежу в темноте на шкурке свою «добычу» вспоминаю. Руки у него такие шершавые, царапают… Рыбой пахнет. Глаза синие-синие, как вода весенним полднем! Долго я к нему бегала, уж лето на закат пошло. Он, дурачок, взялся меня уговаривать – пойдём, мол, ко мне в деревню, с матушкой познакомлю, она добрая! Людям скажем, ты из другой деревни! Жениться, значит, на мне придумал! Дурак, одно слово! Ну какая я рыбаку жена? Я только такой дубине лесной, как Габриель, и годная! Да и тот-то уж на что дубина, а догадался, что я не зря на озеро гулять повадилась, злиться стал! Поймал бы – убил! Точно говорю – и рыбачка моего, и меня. Я вовремя дело это бросила, велела Гансу на другое озеро ходить, припугнула мужем как следует. Тот, слава богу, послушался, и больше я его не видала! Муж как-то быстро и забыл, что хотел меня побить для острастки. Так всё и кончилось!

Другой… Да ну, не очень-то интересно! А впрочем, да ладно! Был он охотником, шарил тут неподалёку, дичь стрелял для графини Анны. Ничего особенного у меня с ним не было – так, пару раз сошлись две узкие тайные тропки. Я почти и не помню его, ведь этому уже два года как! Уточек он вкусно жарил на костре, секрет какой-то знал! Я узнать не успела, мы на другое место перебрались с бандой. И больше с Охотником не сталкивались. Я даже имени его не помню (или не знала вовсе!), вот и называю Охотником, когда иной раз вспомню, вот как сейчас. Красивый был мужик. Всё. Больше сказать нечего. Да и надо ли? Пролетело лето красное, унесла вода!

О, муж идёт, рукой мне машет, чтоб с дуба слазила, видно, дело есть! Пора, значит, ножом поорудовать! Побежала я к нему, любимому, как вернусь – поговорим, повспоминаем, растравили вы меня. Может быть, если не забуду…

* * *

Эх, хороша была драчка! Зря вас там не было, а то мы славно повеселились! Хотя ни к чему оно вам, ещё покалечились бы. Лучше я вам расскажу, пока папаша пересчитывает добытое добро со старшеньким, Вервольфом. Ещё два моих брата, оба на одну страшную рожу, Плясун и Кочерга, раскладывают костёр, а муж врачует мне порезанный бок… Ох, больно! Кусаю палочку и дёргаюсь, а он ворчит, костерит меня на все корки, дурачина моя ненаглядная, Габриэль-Стрела. Всё обещает меня побить, но так ни разу за пять лет руки и не поднял.

– АЙ, ДА ЧТОБ ТЕБЯ ЧЕРТИ РВАЛИ! Ай!!! У-у-у, гореть и не подохнуть!!!

Это я ругаюсь, а вы не слушайте. Уж очень больно. Сейчас ещё калёным железом прикладывать будет. Вот тогда вам лучше вообще уйти, я такое орать буду! Да не рви же мне так плоть, до глубин грешной души достаёт, гад! Ох и люблю же я его, ох и врезала бы! Ведь не зря костерит меня сейчас отборной разбойничьей бранью – переживает, помогает ад переплыть. За него ведь терплю, полезла выручать, пока он охране какой-то богатой сволочи глотки перерезал. Я с ветки киданулась прямо на кучера – тот дубину поднял, хотел Габри по башке заехать, а тут урод этот, один из прислужников, сабельку достал… О-о, какая мука! Не скажу, что я «поначалу ничего не почувствовала», как в дурацких ярмарочных книжках пишут (я читать, конечно, не умею, это всё муж), но то, что я испытываю сейчас… Горящие черви бешено переползают туда-сюда в живой плоти, кожа облита кипящей смолой, я готова корчиться и даже кричать не могу. Нет, это невыносимо! Закройте глаза, заткните уши – железо готово…

Ох бы лекаря мне сейчас с маковым молоком! Или бабку какую, колдовку, да хоть чёрта самого! Вервольф, папаша Смех, Плясун и Кочерга дрыхнут, Стрелушка-Габриэль тяжело вздыхает во сне где-то рядом, я не знаю где – сжав зубы, пялюсь во тьму, пытаясь перетерпеть жгучие иглы Святой Инквизиции в рваном боку. Не заорать, только не заорать не своим голосом, не разразиться проклятиями на все лады! Перебужу всех, а они сегодня устали, богач попался не из простых – охрана выученная, сообразительная, враз собрались, не испугались свирепых рож, нам всем хорошо досталось!

Ну а когда меня подкромсали, наши прям взбесились – порезали всех к чёртовой матери на ремни. Лошадей отпустили – волки догонят. Любят ведь они меня, одна я у них баба! Дочь, жена, сестра, мать, подруга, радость глаз и звонкий голос. Для меня таскают сладкие штучки с ярмарки, снимают серёжки и туфельки с перепуганных расфуфыренных маркизочек и графинек. Мне несут беличьи шубки – укрыться зимой. Меня лелеют и не берут на самые серьёзные дела. Мне прощают проказы и промахи, за которые любой мужик остался бы без кожи. Глядя на мои ловкие ножки, отплясывающие на большом камне «чёрт-те что», теплеют жестокие глаза и из под суровых бород проступают улыбки. А, ч-чёрт! Больно. Да, их улыбок и медведь испугается, а я вот их люблю. Звери они, разбойники, не жалеют ни молоденьких девчонок-дворянок, ни почтенных святых отцов, ни пугливых странников. Видали бы вы, что бывает с теми, кто им противится! А уж с красавицами… Плясун так вообще обожает их слёзы, говорит, сладкие. Не любит, когда не упираются и не плачут. Ну, не переломятся! Не всё же для господ изнеженных! Для них и без того все блага мира на золотом подносе, нам же самим приходится из жизни выколачивать редкие удовольствия. А что, которой графиньке и нравится даже! Одна, помнится, сама глазки Вервольфу состроила. Встала, отряхнулась белозубая. Расстались полюбовно, довольные черти накормили сучёнку и посадили на коня, она на прощание махнула платочком и скрылась прочь. Не впервой шлюхе эдакой, видимо, с кучей мужиков разделываться! Однако вот Кочерга более всего жалует нетронутых. Самый изувер из всех наших Кочерга. Отец этого не любит, говорит, всему своя мера! Но что он поделает – старик уже – против здоровых мужиков? Живые люди как-никак, а и сама я бывала такой дрянью, что и… и вспоминать – аж самой жуть…

Да вы погодите проклятьями сыпать. Подумайте сперва, хорошенько – а кем нам быть, если не лютыми зверьми? Это вы там посиживаете на хвосте у камина в тёпленьких домах да детишек жуткими байками про наш свирепый люд запугиваете. И молока парного у вас полно, и хлебушка горячего только из печи толстая мамка-хозяюшка приволокла! А у нас тут жизнь звериная, злая! Отовсюду хищные глаза глядят, зазевавшемуся – чистая смерть! Сам себя не накормишь – добрая коровушка в хлеву не топчется! Так что всякий охочий осуждать да проклинать – добро пожаловать в лес, да попробуй, мил человек, хоть денёк тут продержаться, а я посмотрю, каким-таким соловьём запоёшь!

У вас и лекарь завсегда под рукой, когда надо. А меня вот чужой нож порвал – и гори-пропадай, рванина! Даже если денег тридцать три сундука, кому их нести, чего на них купишь? До сих пор не понимаю, на кой чёрт мы вообще за деньги людей кромсаем, а? Вот на какой-такой позолоченный чёрт? Если заболел – лежи и подыхай, лекаря в пещеру не позвать! Если жрать хочешь – ну так иди и белок себе налови или грибов отрыщь, а в таверну какую приличную – ни ногой! Ну нет, иногда-то оно можно, но только от родного леса день пешком, да и в другом княжестве желательно, чтобы уж точно не догадался никто, что это мы те самые разбойники, из-за которых господам покоя нет, да всё словить никак!

Ах да, о чём это я? О бессмыслице деньгонакопительства. Ну, знаете ли, это они только мне не на пользу. А вот братья мои косорылые, да и папенька мой любезнейший и, чего уж мелочиться, даже муж дорогой! Потыркались надо мной, порезанной, поохали два денька. А как в себя пришла да глаза открыла, подхватили толстые задницы и кошельки и чик-прыг из дому вон! Им, видите ли, господа и дамы мои, в городе захотелося поотдыхать! Давно, мол, не прохлаждалися!

Эх, и злые же люди, бездушные! А ещё семья, называется. Перемотали мой болючий бок, в шкуры укутали, да и слиняли всей толпой гужбанить. А ты, мол, родная доченька, сестрица да супружница – валяйся тут одинёшенька да рану свою заращивай. А мы тебе не товарищи, нам гулять охота! Ну не сволочи?

А я… я что? Я ещё денёк-другой перележала. Ладно, хоть снеди мне оставили да воды. На пятые, а может, шестые сутки я уже козой скакала. Меня тоже не ржавым гвоздем делали и не лыком шили! Как только кровить перестало, так я тут же с превеликим удовольствием на променад отправилась.

Сижу я, значит, с утречка на суку, дроздом насвистываю, орехи грызу. Солнышко светит вяло, по-осеннему, дождь, по всему видать, гроханёт к обеду ближе. Вот тоже не хватало! В дождь по лесу никто не шляется, кого грабить-то? Итак редко-редко кто попадётся – бояться слишком стали. Попробуй тут проживи! Эх, ну хоть бы крестьяночка какая по-орехи забрела, напугать! Осторожничают все. Даже богатый урожай лесной их не заманивает. Ладно, и так не подохнем, хоть и зима скоро. Всё думаю, как там наши, на другом краю леса. Как им там денежки нечестные прогуливается? Наверняка выпивки на зиму приволокут да мне из одежды кой-чего, а то у меня шикарных тряпок – куча, такие бархатные, шёлковые, с мехом, с жемчугом, а толкового ничего нет! Ну, поди к завтрему явятся, перепившие, довольные, с бочками пива на горбу, с бутылочками вина в торбах, с конфетками в карманах для своей «Эй-слезай-куница-драная». Стрела подойдёт, я сверху на него прыгну, он меня подхватит, поцелует полупьяный, сдавит так, что кости хрустнут, в сломанном давным-давно плече заноет… А я его за косы потяну, тонкие, тугие, и шепну: «Пойдём в лес», и мы тихо ускользнём в непролазную чащу…

Эй, а это кто?! Не успела я как следует размечтаться, как из тонковетких зарослей молодых клёнов, тихо переговариваясь, возникла очень странная парочка – высокая девчонка в мужской одежде, с походной торбой через плечо и… ну и ну – карлик! Я таких только в праздники на ярмарке видала: маленький, длинные русые волосы по плечикам, ножки коротенькие, девчонку за руку держит, а сам ей только до пояса! А смотрит-то на неё – будто это воскресный пирог! Вот потеха, головёнка чёрным платком повязана, как наши носят, чтобы лохмы в глаза не лезли, на затылке тугим узлом. Я так и прыснула в кулачок – ну и парочка! И ведь куда-то ломятся, чистую дорогу обходят за три версты! Куда их леший тащит? Пропустить их или всё-таки поинтересоваться, что у каждого в торбе? А они уже как раз подо мной! И тут карлик наступил на сухую ветку, она треснула, он так смешно дёрнулся, что я не выдержала и расхохоталась в голос, аж в бок отдало! Не успела парочка испугаться, как я уже свесилась вниз головой прямо перед их растерянными рожами и упёрла в каждого по длинному охотничьему ножу: карлику – в горло, девчонке – в грудь:

– Руки вверх, господа гуляющие! Живо, оборванцы, представили мне, что имеется, проведём исследование!

Последнее слово я узнала от мужа Стрелы, долго его заучивала, а сейчас выпалила так, что у самой дух захватило! Зубы свело, твой лисячий хвост через плечо! Рано я тут выделываюсь, как бы края раны не разъехались! Но уж очень соблазнительно было эдакий вжух перед дурачьём вытворить! Вот удача, что два ножа прихватила, а не один, как обычно.

– Но, добрейшая девушка, как же мы проведём исследование и представим что имеем, если руки наши подняты, как ты сама и велела! – криво улыбаясь и щуря наглые глаза, спросил карлик. Я готова была поклясться, он нисколько не боялся меня! Да этот мелкий попросту не верил, что я могу прямо здесь и сейчас прирезать его, а заодно и его подружку! Я обалдела от такого обращения и не знала, что сказать.

– Да, и лучше бы вам принять положение ногами вниз, а то как бы кровь не повредила вам, хлынув в изобилии в голову, – выдал этот нахалёнок, глядя прямо мне в глаза! Я перевернулась в воздухе и, встав на ноги, спрятала ножи за пояс. Нет, не настроена я сегодня на кровопускания!

– Эй, а ты наглец первой гильдии! Я таких люблю!

– Честь имею, фрау разбойница! – и так поклонился, что у меня чуть бочина со смеху не лопнула!

– Во даёшь! – заливалась я. – Чистый шут ярмарочный!

– А я шут и есть, – пожал человечек плечиками и опять взял девчонку за руку. – Только не ярмарочный, а графский!

– Ага, так я тебе и поверила!

Однако что-то я их совсем балую! Сделаю-ка морду повнушительнее!

– А здесь-то какого дьявола шляешься? И что за девка с тобой?

– Мы идём куда подальше от замка доброй и прекрасной, как весенний сон, графини Анны, а эта милая девушка – моя невеста, Мария-Францина.

– Да ну? Это ты, братец шут, врёшь! – я снова развеселилась. Ишь, чего мелет, полоумный.

– Он говорит правду, разбойница! Почему ты не веришь? – подала голосок девка, гордо поднимая голову.

Я пристально осмотрела её. До чего ж хорошенькая – тоненькая, длинненькая, выше меня, светлые волосы узлом, как начищенное золото, личико – осеннее лесное яблочко, глаза голубые, большущие. И эта вот – невеста шута, карлика? Ну, нашла чем гордиться! Да-а, до чего ж любовь-то доводит!

– Ой, ну что ты обзываешься? Якобина меня звать. Иголка.

– Почему Иголка? – девчонка хмурилась, но куда женщине от любопытства бежать?

– Колоть очень люблю, кровь пускать, – хихикнула я, она аж отдёрнулась. Бойся-бойся, нечего расслабляться, не на прогулке в садочке!

– Так что же, Иголка, раз ты передумала смотреть на нашу кровь, может, мы пойдём? – предложил шутёнок, ловя глазами каждый мой жест.

– Ну уж нет! Теперь вы пойдёте со мной и расскажете, откуда вы такие взялись и куда вас тащит от вашей «доброй и прекрасной графини»!

– Это ещё зачем? – возмутилась не в меру дёрганная «шутова невеста», на что я пожала плечами:

– Я ведь в лесу живу, людей не вижу, разве что изнутри… А с вами поболтаю, развеюсь. Нет – так хоть прирежу…

Девчонку опять передёрнуло, она вопросительно глянула на дружка. Тот тихо кивнул. Всё это я уловила краем глаза, будто вовсе не глядя. Она всё ещё ломалась, птичка нежная.

– Пойдём-пойдём, я одна дома! Наши все в городе или ещё не знаю где, до завтра точно не явят свои рожи, нечего тебе бояться!

Они и потопали за мной – куда им деваться? Боятся, конечно, вдруг обманула? За нами, лихими людьми, не заржавеет, чего уж там. Но ведь не сбежишь! Поймала я их!

И я повела их обратной дорогой в пещеру, намеренно путая тропки и растягивая время. Всё же незачем им знать прямой ход в наше единственное убежище… На этом краю единственное, на другом-то ещё есть, но это далеко, вы не найдёте!

Нам совсем немного оставалось, когда вдруг грянул гром и небо враз потемнело. Хлынул ливень такой свирепости, что самое себя не видать! Я подхватилась и побежала со всех ног, перепрыгивая кусты и низкие ветки. Влетела в свой дом, оглянулась – шут с девчонкой путались в сучках, резали руки острыми листьями. Крупные, злохолодные капли колотили их нещадно.

– Ну, чего вы, быстрее сюда, дурачины!

Они вбежали в пещеру, насквозь мокрые, избитые. У девчонки предательски дрожали губы, её жениха мелко трясло. Мне даже жаль их стало. Вот бедолаги, непривыкшие к холоду, небось, ни в жизнь под осенним дождичком не купались! Я достала из укромного уголка бутылку крепкой бурды.

– Грейтесь пока! А я костром займусь.

Шут схватил бутылку жадно и с благодарностью улыбнулся мне, а девчонка сморщилась и отвернулась. Ой-ой, какие мы! Из богатого дома, как сейчас вижу. Пока я по-быстрому раскладывала очаг, мои гости шептались, полагая, что я не слышу. Ну откуда им знать, что я за версту слышу, как белка грызёт орешек, как волк на том краю рвёт безоружного путника, как мышь пробегает под землёй? А уж человеческий шёпот… Тут я мастер! По сбитому дыханию ловила солдат и охотников! Меня могут обхитрить только отец и Габри, даже братьям я не по зубам.

Она ему: «Кристи, а она нас не убьёт?» А он ей: «Солнышко, ну зачем ей? Подумай сама, ведь когда бы она задумала злое, то сотворила бы это в лесу, а не привела сюда!» – «Ну а вдруг она нас привела сюда, чтобы здесь и…» – «Брось, она не станет пачкать пол, ведь кровь в камень не впитывается, потом долго будет скользко!» – «Ой, ты меня пугаешь! Ну зачем ты так говоришь? Так спокоен, а я боюсь!» – «Не стоит, иди лучше ко мне!» – и греет её руки у сердца. Ух, глядя на них, я вспомнила Габриэля и вдруг люто соскучилась! Чуть не завыла – так к нему захотелось!

– Эй, шут и девка, там в углу ящик, возьмите чего-нибудь переодеться!

А ведь Стрела сейчас наливается по уши в кабачке и какая-нибудь грязная шлюха крутится вокруг него, садится на колени! Кровь бросилась мне в голову – убью, пусть только вернётся! Скорее вернётся мой милый, сильный, образованный, как чёрт, Габриэль! Убью непременно!

– Якобина… Иголка, а эта одежда… – подала голосок красавица.

– Чего? – грубо бросила я, вороша палочкой огонь.

– Она… с мёртвых людей?

– А это не всё едино? – усмехнулась я. Вот дура нежная – зубы стучат, ещё о морали думает! – Всяко не с живых!

Глаза у неё стали как у дикой кошки в капкане. Отошла от сундучка. А её дружок, уже полупьяный, вытянул хорошее тёплое шерстяное платье, подбитое мехом, и шаль, протянул ей.

– Милая, ты простудишься! Я себе этого не прощу!

– Но, Кристи, как же я… Ведь это же с убитых! – и ручки к сырой груди прижимает. Ну дура, как есть дура!

– Да пошутила я! Какое, к ляду, с убитых, видишь же, ни крови, ни дырок. Кто живой не сдаётся, знаешь, какие лохмотья остаются, снимать там нечего! – успокоила я её. Но она почему-то не успокоилась, а только трясла головой и с ужасом смотрела то на меня, то на барахло.

– Ну и хворай! К утру горячка пожрёт твою кровь, а дня через три одежда тебе совсем не будет нужна никакая… Как и всё прочее!

– Якобина, не надо так. Она очень нежная, моя невеста! – пролепетал карлик. Я сплюнула и занялась обедом, вполглаза следя, как девица забилась в уголок, а уже совсем синий от холода дружок умоляет её переодеться. Когда я уже накидала всякой дряни в похлёбку, он наконец добился своего, и девка вышла в круг света, смущённо улыбаясь, в моём платье и с шалью на плечах. Одёжка ей была коротковата, зато в ширину в самый раз! Выглядела она здорово – такая нарядная крестьяночка на прогулке! Золотые волосы сушатся по плечам, личико чистое.

– У тебя нет зеркала? – так смущённо.

– Есть, вон у стены! – кивнула я, мешая жратву. – Факел зажги! Если умеешь.

А вы чего уставились? Ну да, зеркало. В пещере, ага. Да не знаю я откуда. Мы, когда пещеру эту нашли, оно уже тут было. Видать, прежних тутошних жителей, кто в пещере до нас обитал. Вы бы не спросили – я б и не задумалась.

Пока она крутилась перед почти целым зеркалом без рамы, шут сосредоточенно сопел у сундука. Когда он наконец показался на свет, мы так и грохнули: закатанные штаны, толстые шерстяные носочки, болтающаяся рубаха и меховой жилет, как шкура волка на белке. Да ещё и почти вдрызг – прикончил мою бутылочку. Вы там со смеху ещё не померли?..

– Ах ты моё маленькое чудо! – воскликнула девочка и, подбежав к нему, нагнулась и поцеловала его. Да, любовь, любовь! Ещё и не такие кренделя люди выписывают под её дурманом.

…Подковки дождя дробно цокали за плотно затворенным входом пещерки, сухой жар разливался от тлеющих углей прогоревшего костра, заливая красным лица напротив. Шут лежал на шкуре, положив голову на колени невесте, она гладила его просохшие длинные волосы. Мы слушали грустные, чистые переливы его голоса, поющего песню о медведе, который был человеком, пока не встретил злого колдуна и пьяным капризом его не превращён был в животину…

Вдруг шут замолчал и выжидательно уставился на меня. Я задумалась, сама не знаю о чём, и тоже молчала. Когда я наконец пришла в себя и подняла глаза, оказалось, девчонка тихо спит на волчьей шкурке, а жених аккуратно укрывает её моей серой шалью, большой, как одеяло. Я поманила его, он кивнул, подошёл и сел напротив. Тьфу ты, что за рабская манера? А, ну да, он же шут, слуга! Выучка подневольного.

– Не там! – я аж скривилась. – Садись рядом, ты здесь гость!

Он улыбнулся и пересел:

– Привычка дурака – подчиняться!

– Ну, не скажи, вы ещё те мерзавцы, я-то знаю, какие поганые штуки вы умеете вытворять! Видела не одного такого на ярмарке. Только росту они почти все были приличного!

– Мой рост – часть моего личного обаяния! – отбился карлик, и я рассмеялась, но негромко – жаль будить его замученную подружку.

– Скажи-ка, как тебя там?

– Енот, фрау Якобина, Енот!

– Енот, это ты сам песенку придумал?

– Нет, я слышал её от бродячего шута по имени Гордон. Он никому не служил, а просто шатался по свету, принося людям радость! – тут он невесело вздохнул.

– И ты ему позавидовал и тоже решил податься в бродяги, да ещё и девчонку свою прихватил!

– Ты совершенно права, фрау Якобина.

Я кивнула – тут и так всё ясно как день.

– Значит, свободу любишь? Это хорошо, я уважаю только свободных! Служить, да ещё и господам – последнее дело, удел слабых!

– Да, свобода дороже вкусной еды и тёплой постели, но… но есть нечто дороже свободы…

– Да ну? И что же это за такое нечто?

– Любовь. Любовь дороже свободы! – шут нежно смотрел на спящую невесту.

Помолчав, я спросила тихо:

– За неё ты стал бы унижаться?

– Да! – тихо кивнул он.

– И ползать на брюхе перед мерзкой толстой свиньёй со знаком власти на груди?

– Уже сделано!

– И в тюрьму бы сел?

– Я умер бы за неё даже прямо сейчас, если бы точно знал, что так лучше ей! – неожиданная слеза сползла по его бледной щеке.

– Эй, да ты плачешь?

– Я люблю её невыносимо. Она – мой настоящий маленький герой. Бросила ради меня всё. Совершенно всё. Не взяла даже единой брошечки. Ушла в никуда. А что сделал я? Да у меня и не было ничего, чтобы бросить. И к тому же я слаб. Ну что бы сделал, если б ты и в самом деле оказалась в жестоком настроении убивать? Всё, что я умею – ходить на руках и трепать языком!

– Это точно, вам повезло! Я не буду тебя пугать, не для твоих ушей рассказы о кишках в траве, и головах, таскаемых по лесу волками… Мы – те же волки, они также не трогают никого, пока сыты.

– Иголка! – тут он взял меня за руку, я едва не дёрнулась, осторожность лишней не бывает. – Якобина, пожалуйста! Ты ведь не станешь спрашивать о ней?

– Да, а почему ты так думаешь? Ты меня разжёг, теперь уж рассказывай, как тебе удалось, пройдоха, заманить такую птичку, явно не из твоих садов!

– Иголка… – он покачал головёнкой.

– Нет, ты ведь не глупец и видишь, что меня не стоит злить. А я хочу знать, кто она. Давай соври, что она какая-нибудь дочка купца или богатого крестьянина. Но не забудь про её шикарные замашки!

Я достала свой охотничий нож и, поигрывая им, добавила:

– Мой маленький кровавый друг тоже ждёт!

– Принуждение страхом? – криво усмехнулся этот мелкий. – Ну хорошо! Мария-Францина, моя Марихен, дочь вконец обнищавшего барона, в пух проигравшегося. У него совсем ничего не осталось, кроме единственного сокровища – дочери. Ему совершенно некуда было деваться, и он, дабы не пойти по миру, пошёл в услужение госпожи Анны-Гертруды Вершбен, графини фон Готтен. Та ему из жалости не отказала в куске хлеба и уголке на задворках. Марихен жила получше – у неё была отдельная комнатка, очень приличная, её никто не унижал. Отец её не совсем безмозглое создание и потому приданое бедной девочки не всё было уплачено в долги – большая шкатулка фамильных драгоценностей осталась при ней. Но с этим нищенским набором золотых побрякушек её навряд ли кто-то приличный посватал. Разве что только титул? И вот на этот-то титул и сыскался охотничек! Купеческий сынок, мерзкая семнадцатилетняя жаба в прыщах. Я же давно и безнадёжно умирал за ней и вот – такой блестящий случай! «Бежим, прелестная госпожа!» – упал я к её атласным туфелькам. Решительности ей придал краткий срок до венчания. И вот вчера, ещё до петухов, в самый нечистый час сразу после злой полуночи мы покинули стены душного замка и бежали, бежали к свободе! – он остановился перевести дыхание, глаза его горели, руки, отчаянно жившие своей жизнью во время рассказа, наконец легли на грудь. Я сосредоточенно сопела, размышляя, врёт – не врёт? Всё старалась уловить ерунду, но как-то гладко. Эх, проведёт, плут, и глазом не моргнёт! Это его работа – солить мозги, как моя – грабить.

А ведь хорошо наврал! Если наврал…

– Ну ладно, Енот, на первый раз досыта накормил ты меня своей болтовнёй, допустим, я довольна. Раз ты топал всю ночь, обними свою красавицу, да и дрыхни. Уж я-то знаю, что это такое – ночь на ногах, да в лесу… как вас зверь только обошёл!

Я поднялась, вложила стального злодейчика в ножны, он ласково коснулся бедра, будто Стрела во сне.

– Пойду прошвырну кости, а ты не думай бежать! Волки и днём жрать хотят. Думаю, этого довольно для начала.

Почему так тоскливо было обернувшись увидеть, как он нежно касается её соломенного локона?..

Я опустила тяжёлую шкуру над входом, задвинула ветки – поди, догадайся, что прямо здесь чьё-то жилье!

Эх, хорошо в одну персону по округе пошарахаться! После грозы всё сияет, как умытая рожица. Каждое дерево здесь – своё, звенит тебе навстречу. Каждый куст кланяется. Бежишь, за ветки хватаешься, чтобы в грязь не осесть, через лужи перепрыгиваешь, аж сердце подпрыгивает – так бы и запела! Да не на этот раз. Всё жду, ухи на макухе, что за беглецами будут охотиться. Вот-вот разлетится собачий лай и донесётся по ветру неосторожная солдатская болтовня…

Да-а-а, хорошо-то хорошо, а возвращаться пора. Не буду сегодня ни у Ведьмина ручья нож полоскать, ни заячьи капканы проверять – если есть там кто, то пускай его лиса сожрёт. А я вернусь, пожалуй, да пробужу дружков. Пора уходить! Поскольку свалили из замка они загодя, прежде чем их хватились, кое-какое времечко прошло, ну вот где-то около того, как они у меня в гостях оказались. Потом ещё дождь все следы сполоснул, что собакам не на пользу. И значит, ещё прибавляем к тому, что уже удалось выгадать. Всё сложи – получается, в этот час их вовсю рыщут, а значит, скоро и досюдова доберутся. Бежать надо, бежать со всех ног, а не дрыхнуть!

– Эй, господа мои, судари-сударыни, – проорала я, откидывая ветки и полог от входа пещеры. – А ну, глаза продрали и бежать, слышите?!

– Что… куда? – они заворочались и сели на лежанке, растрёпанные, заспанные. Вот бедолаги-то…

– На свободу вашу хвалёную, куда ж ещё! – заржала я. – Вольные щи хлебать или как там у вас говорят?

– А это… а… – завозился шут, натягивая сапоги.

– Куда же нам идти? – простонала девчонка, прижимая руки к груди. Тьфу, да что она всё воет да сокрушается? Сидела бы дома, раз всё ей не так да не эдак!

– Не стони, провожу я вас! – весело подмигнула я ей. Что на меня нашло им помогать да ещё бодрить добрым словом? То ли старая я стала прежде времени, а то ли… я охнула и к стене прислонилась – неужто беременная я, а? Ведь может же такого быть?!

Вот чёрт… а впрочем… ладно. Не ко времени оно сейчас. Провожу вот их, там спокойно пораскину картишки по траве – так или не так, быть Стреле папашею или что.

Ух! Дух захватило… Встряхнула головой и в дальнюю дорогу засобиралась – пару тряпок в заплечные мешки, чтобы было, во что ночью кутаться, да и все сборы. Нечего мне с собой тащить – всё, что надо, лес даст.

И вот ушла я и не оглянулась… Кабы знать, что больше не увижу домика своего родненького, в приметный камень у входа вцепилась бы – ножом не отрежешь! Да только не знала я. И уверенно пошагала прочь.

До сих пор ещё слякоть после грозы не повысохла, ветки на головы ледяные брызги стряхивают. Бр-р-р-р-р, пробирает за шиворот! Аж одежда с телом слипается!

Эти оба-два уныло за мной бредут, то и дело останавливаться приходится. Не, я понимаю, конечно, они к лесной жизни не приучены, да только ведь так мы до Второго пришествия костылять будем, а оно, как известно, никогда не настанет!

Я уже на них и покрикивала, и понукала – не ускоряются, проклятущие! Комары вас задери! Повезло ещё, что уже комариный век вышел весь на этот год. А может, и наоборот – кабы господа мелкие упыри ещё над лесом властвовали, бежали бы мои провожанцы во все лопатки и не пикнули!

Вон уже и солнце на закат пошло, а мы и полдороги не осилили. Чёрт, да это ж нам уже ночлег пора подыскивать!

Я бы и на дереве или в овраге прекрасно отоспалась бы – и нет, никакие волки бы меня не съели! Я сама кого хочешь съем, будь там хоть сам Дьявол! Но эти двое… что вот с ними делать? Я как-то сразу и не подумала, а как они в лесу ночь пережидать будут, неженки? Им надо искать тёплую пещерку или что-то вроде просторного дупла. За такими щеглами же в темноте не уследишь – они и пропадут. Отойдут в кусточки по мокрому делу и в капкан наступят.

– Эхе-хе, что вот делать с вами, бедолаги? – почесала я репку, а шут надулся:

– Ничего с нами делать не надо, разведём костер и отлично выспимся!

– Да ладно? – расхохоталась я. – Ишь ты, какой молодчик! Ты хоть костёр-то развести в лесу умеешь? Без огнива, на чём есть, а?

Он угрюмо промолчал. Девчонка фыркнула. Дрожат оба, друг за дружку цепляются. Курицы вы мокрые. Да и я не особо лучше.

– Ну хорошо, допустим, ты у нас удалец-молодец, а она? – я на девчонку даже не взглянула, продолжая унижать этого дурака. Гордый нашёлся, тоже мне! – Ты придремлешь, а её волки утащат, даже вздрогнуть не успеешь!

Девчонка открыла было рот, но закрыла обратно. Я следила за ней краем глаза. Мне хотелось, чтобы она сказала какую-нибудь колкость, а я бы злобно её урезонила, показала бы выскочке её место! Без меня они непременно пропадут в два счёта, это им надо твёрдо усвоить и быстро – желательно прямо сейчас!

– Да-да, между прочим, господа волки шуточек не знают и беспечных не любят, – я сделала суровую мордаху и принялась ковырять ножом под ногтями. Обломанные, грязные… я впервые это заметила, потому что рядом эта… красоточка! У неё ногти похожи на жемчужины, ровненькие, бледные, чистые, как первый иней на запоздалых цветах шиповника.

– А хотя… нет, – усмехнулась я. – Наоборот, любят. Очень даже любят. Пожрать! Живьём! – злорадно припечатала я и посмотрела на шутову невесточку. Она отшатнулась, страх вспыхнул в её оленьих глазах. То-то же! Будете у меня на поводу ходить или сдохнете!

– А что ты предлагаешь, добрая госпожа? – шут сложил на груди ручки и посмотрел на меня, прищурившись.

– Давайте так! – я ткнула остриём ножа поочередно в сторону шута и девчонки. Он лишь глазами сверкнул, а она возмущённо ахнула и носик вздёрнула. – Я сейчас пойду проведаю вам местечко, подходящее под ночёвку, а вы тут посидите! Только ни на шаг никуда, поняли?

И сделала страшные глаза:

– Ни на шажочек, это вам ясно? И без вопросов, а коли такие будут – я вам наперёд скажу, что повсюду капканы, охотники, псы, волки да вольчи ямы с кольями на дне, которые вы ни за что не увидите, пока на эти самые колья насаженными не окажетесь!

Они только послушно закивали, и я, резко отвернувшись, пошла вглубь чащобы одной только мне ведомыми тропками. Да-а-а, на этих лопоухих щенят и капкан не нужен – диву даёшься, какие доверчивые!

Поверили же в мою байку про волков! Ну до чего наивные, а? Это ж надо, есть ещё на свете люди, которые верят, что волки станут жрать человека когда ни попадя, раньше зимы! Я хохотнула беззвучно, сама про себя, раздвигая шершавые ветки орешника палкой. Батюшки! Я застыла на месте.

Да это ж дом! Настоящий! Откуда? Почему я его раньше не видела? Маленький деревенский домик, только без деревни, а так, на полянке посередь зарослей крапивы. Домик будто угрюмый домовой, низкий, с нахлобученной шляпой и маленькими тускло поблескивающими недобрыми глазками окон.

«Эй, есть тут кто?» – хотелось мне крикнуть, но я промолчала. Да, вокруг дома ни единой тропочки, всё сплошь укрылось густым папоротником мне по грудь. Но это не значит, что никого тут нет. Я ступила в гущину тихо-тихо, как дух лесной… мало ли, кто там может быть. Труп лесничего, его же призрак, дикий зверь, спящий вампир? А всего хуже – человек. Живой человек – страшнейшее чудовище!

Потому-то этого зверя мы, лесные тени, всегда норовим поскорее усыпить – и дело с концом! Если там кто и есть, то я в ум не возьму, как он пробрался туда, не потревожив ни единой травинки, не по воздуху же? Но натура недоверчивая берёт своё, шипит изнутри – будь осторожна, Якобина! Гляди в оба! Может, он стороною в дом вошёл, может, позади пробрался! Или на пузе прополз меж длинных папоротниковых стеблей? Нет, не верь никому и никогда, целее будешь!

Я бесшумной рысью протанцевала меж жёстких, шершавых листьев и так же тихо заглянула в тусклое, мутное оконце. Ни зги не видать… вот чёрт! Что ж, попробуем дверь приоткрыть, и если повезёт и внутри в самом деле никого – у нас будет славная ночлежка!

Медленно и плавно, как ядовитый плющ, обогнула домик, нашла низенькую, просевшую, но добротную дверь. Порог домишки совсем рассыпался и зарос. Похоже, можно помаленьку выдыхать, нет там никого. Разве что змея. Да и то навряд ли – не любят они сырого холода, какой бы ерунды о змеях ни говорили, а солнышко им куда приятнее.

Я аккуратно толкнула дверь плечом, она не поддалась. Заперта изнутри? Это что за новости? Навалилась. Дверь как стояла, так и стоит, не шелохнётся. Я разозлилась и, разбежавшись, саданула проклятую деревяшку плечом. Зашипела от боли, но улыбнулась, увидев, как неохотно, недовольно приоткрывается дом. Не рад он гостям, но я его силой возьму! В такую узкую щель мне не протиснуться, и сжав зубы, я саданула плечом ещё раз. Расщелина увеличилась достаточно, чтобы меня вместить. Тогда я сунула в проём руку с выставленным ножом и следом за ней окунулась вся целиком.

Ух, какая затхлая вонь там стояла! Сырая, плесневелая, густая, как суп из болотного мха и грибов! От моих шагов шуганулось какое-то зверьё – крысы, кажется. Я постояла, озираясь. В тусклой пьяной тьме ничегошеньки не разобрать. Глаза пообвыкли, и я отпрыгнула как укушенная – человек! Кульком сидящий, в угол забившись, человек!

А, фу ты чёрт, показалось! Ну да, человек. Только не совсем. Мёртвый он. Высохший до скелета, почерневший остов того, что могло убить, ранить, поиздеваться. Но теперь сидит себе безопасный, нелепый мешок гнилых костей. Вот и прекрасненько. Можно за домочадцами на одну ночь идти.

Я вложила нож в гнёздышко на поясе, сплюнула на пол и повернулась было выйти… но остановилась. Этого трупака же куда-то выволочь надо. Он не воняет и уже давно, но девчонку здорово напугать может. Уф, Иголка, взяла ты на себя груз добродетели. Расплачивайся теперь. То по лесу их, беспомощных детишечек, води. То вообще трупчину выволакивай. А то ведь заахают, заохают и, ещё чего доброго, откажутся тут ночевать. Я, конечно, начну их запугивать, мол, брошу вас, разбирайтесь сами, моё дело – сторона! Пусть вас тролли порвут, я, мол, и глазом не моргну! Но это неправда. Как ни прискорбно, а женщина я добрая… Только вот не надо на меня так смотреть, вы там! Считайте, что я вам ничего такого не говорила. Понятно? Нашей сестре и так много чего из себя выламывать приходится, если вообще такие, как я, ещё где-то имеются. Разбой – дело суровое, мужское. Ни об одной разбойнице, кроме меня, вы, небось, и слыхом не слыхивали!

– Ну вот, нате вам, подивитесь! – ворчу я, стоя перед мертвецом. Он глядит в никуда своими впалыми, усохшими глазами и что там видит – одному ему известно. А я б и знать не хотела!

Вот вас, скажите мне, такие вопросики занимают?

– Нет, ну, может быть, какого учёного-мочёного, конечно, и дюже волнует такая собачья чушь, как Тот свет и какой он из себя, – бормочу я себе под нос, пытаясь найти подход к дохлому чучелу.

В прямом смысле – подход, не в заковыристом!

– С какой стороны тебя брать-то, голубчик? – чешу я репку. – Эх, была не была! – машу рукой и, зайдя сбоку, хватаю бывшего мужика под мышки. Пустой и лёгкий, он хрустит и… рассыпается у меня в руках!

– А-а-а-а-а-а, а-а-а-апчхи! – ору я и, роняя дохлятину, хлопаю себя по бокам, приседая. Уф, а пылищи-то понаделал! Негодяй ты, чёртова кочерыжка! Надышалась ещё твоим вонючим прахом, фу, мерзость! Но-о-о-о… постойте-ка, дак если он так запросто рассыпался в моих руках, то…

– Мне остаётся только разломать его, как сухие ветки, и спихнуть куда-нибудь в тёмный угол! – подпрыгнула я довольная. – А потом сверху каким-нибудь барахлом прикрыть и дело с концом!

Восхитительная мысль, правда же? Эта задача простенькая, и, весело шурша истлевшей трухой костей, я очень быстро превратила мёртвое чучело в мёртвое кучело, ха-ха! Ногами в камин поспихивала, сверху кинула дырявую, паутинистую скатёрку со стола и – опля! Кр-р-расота!

Пойду невинных моих голубков позову! Надеюсь, не сбежали ещё подальше от злой тёти Иголки! А если сбежали, я их вмиг найду по горячим следам и уши отрежу!

К счастью, никому ничего отрезать не пришлось, а то б ещё обратно пришивать, а мне не хочется. Я нашла парочку мило балакающей на поваленном дереве. Сидят бочок к бочку, она головку к нему склонила, он ей – сюсю-мусю, ни дать ни взять – пара лебедей! Ой, мои воробушки! Я подкралась и встала у них за спинами. И стою. И стою, и ещё стою, а они и ухом не ведут! Мне уже надоело, однако же!

– Бу! – каркнула я негромко. Ка-а-а-ак они подлетели, вы б видели! Я от смеха так и свалилась в колючие заросли, руку ободрала и в грибах вывозилась. Но как же смешно, от чёрт меня подери! Эти мордахи, эти её «что ты творишь, умалишённая?», а он-то, он! Разразился последней бранью, щука мелкая! Уф, уморили, надорвусь хохотить!

Ржу, как конь, от грибов отряхиваюсь и вдруг…

– Тс-с-с, заткнулись оба! – шикаю и делаю огромные глаза. – Мигом, я сказала!

И замерла, вытягивая шею. Они как стояли с открытыми ртами, так и встали как вкопанные. Собаки! Дьявол, этих двух и правда ловит кто-то! И кто бы там ни был, если мы сию же минуту не запрыгаем, как на адской сковороде, нам всем конец. Ну, мне-то нет – я убегу без проволочек, да и не меня псы искать намылились, а вот голубков разорвут.

– А вот теперь, ребятушки, слушаем меня и всё, в точности всё выполняем, как я скажу! – я схватила их за руки и, глядя то одному, то другому в огромные от страха глаза, продолжила зловещим шепотом: – Поняли меня? Поняли – кивните!

Оба закивали, он – быстро и решительно, она – еле дыша, в полкивочка.

– А раз поняли, снимайте с себя всё до последней тряпки!

На лицах отразилось недоумение.

– Да быстрее вы, ну! – чуть не заорала я, мне хотелось ударить кого-нибудь, а лучше обоих!

– Чурбанами стоять будете – собаки через минуту тут будут! Раздевайтесь, тролль вас задери!

Они принялись неуверенно стягивать своё шмотьё, но чёрт, как же медленно!

– Да вам жить, что ли, совсем не хочется, стыдливые вы мои? – уже в голос заорала я, потому что, если они так будут медлить, уже скрываться бесполезно станет. – Собаки всё ближе, мать вашу в ухо! Быстро, быстро всё сняли с себя, кому говорят!

Я шагнула к карлику:

– Давай помогу! – он поспешно кивнул, и я ножом распорола его рубашку. Сдёрнула лохмотья и в кусты подальше отбросила. Девица же, едва стянув верх, стояла, прикрываясь.

– Ой, милая, кому тут не похрену на твои стыды, а? – накинулась я на неё и под испуганный взвизг на раз-два все её шелка сдёрнула и туда же, вслед за шутовым шмотьём отправила. Эти двое, красные, как волчьи ягоды, ладонями зажимали каждый своё, но, пёс вас загрызи, чего там особенного?! Я быстро достала из поясного кармана вонючий, ядовитый порошок и молча, грубо, со злостью принялась натирать маленькое тельце шута.

– Что это? – пискнул он.

– Рот закрой! – жёстко скомандовала я. И не для того, чтобы потешиться: – Это яд, он собак от вас отпугнёт, никакая сила их не заставит за вами гнаться после этого!

– А нельзя ли было его в одежду втереть? – дрожащим от скрытых слёз голосом прошептала девица.

– Нельзя, а если б можно было – я б так и сделала, мне ваши пиписьки разглядывать совсем не в радость! – бросила я через плечо, натирая шуту длинные русые волосы. Он собрался было что-то вякнуть в защиту своей любезницы, но я сделала страшные глаза и повторила: – Да закрой ты рот! Наглотаешься – сдохнешь, где стоял, но сперва намучаешься!

Он поспешно хлебало захлопнул.

– Теперь твоя очередь, руки опусти! – подошла я к несчастной девице. Она в ужасе головой замотала.

– Считаю до одного и ухожу к чёртовой матери в лес, а вы тут дожидайтесь собак! – гаркнула я, и она замахала руками, отчего показалась её грудь, такая крохотная и розовая, что жалко зловонным порошком прикасаться. Я насыпала новую горсть и принялась её нежное тельце надраивать. Такое мягкое… такое чистенькое! Кожа словно сливочная, сахарная, такая сладкая, манящая… Я никогда к благородным жертвам не прикасалась, вроде как, ни к чему оно мне, но тут… о, тут я поняла-а-а-а, зачем мои мужики так рьяно охотятся… А Габриэль, муж мой, он ведь до сих пор мне так и не рассказал, откуда пришёл в мой лес, где грамоте научился и по какой-такой старой памяти книжки из города таскает в нашу нору. И почему найти в богатой повозке книжицу-другую для него самая желанная добыча, впереди золота и мехов. А что, если он оттуда родом, где подобные девицы доступны, и он познал эту молочную кожу, эти медовые изгибы до того, как пришёл ко мне? И что, если теперь, когда ко мне под рубаху руку запускает, тоскует по изнеженным прелестям? И натыкаясь на мои шрамы и жёсткое, узловатое тело, думает: «Эх, грязная ты корова, сухая говядина, не чета моим голубкам в сливочках?» Я разозлилась и крутила девку так, чтоб сделать ей побольнее, да ещё и шикала на неё, чтобы даже охать не смела – вдохнёт, мол, яд. Да не так он опасен, я просто пугаю их, чтобы рты позакрывали и потише себя вели.

– А теперь приготовьтесь, начинается самое мерзкое! – сказала я и стянула с девицы сапожки: – Босиком побежите и ни гу-гу, поняли?

Бедняги, мне даже жаль их стало… нежными стопочками, которые, небось, ничего жёстче персидского ковра не знали, ломиться через лес и на дерево лезть… А вы что подумали, не поведу же я их в дом, чтобы преследователям прямую дорожку сквозь папоротники проложить и дать ну очень удобненькое местечко, где без сучка, без задоринки нас всех вытащить, как из капкана!

Шут взял девицу за руку, она смотрела на него с ужасом обреченного на казнь. Он попытался ей улыбнуться, но вышло так худо, что лучше б он даже не пробовал! Я осторожно раздвинула жёсткий папоротник и махнула им рукой. Девица сделала первый шаг, и по лицу её потекли предательские слёзы. Больно, знаю. Потерпит! И я раскрыла зарослей им ещё на один шаг. Собаки уже совсем рядом, но всё прахом пойдёт, если бежать напролом. Тогда и без собачьей указки всё видно будет. Надо пролезть до дерева так, чтобы не сломать ни одного листа, тогда мятая трава там, где мы стояли, будет выглядеть так, будто был тут кто, да исчез, испарился, взлетел в воздух! Только бы эти недотёпы ни за что руками не хватались!

– Аккуратно давай, осталось три шага! – проворчала я. – Только ничего, вообще ничего не трогайте, не ломайте траву, поняли?

Они снова послушно закивали, дрожа от боли и унижения. Зато живые, чего тут ещё надо?

– А, долбаный ты ведьмин хвост! – чуть не заорала я, понимая со всей неумолимой силой, что на дерево нам не залезть. Собаки уже здесь. Даже эти два глухаря слышат голоса и лай. Нам не успеть, не успеть!

Одним прыжком я преодолела оставшееся расстояние до дерева, и – о, чудо! – прямо за ним большая нора! Бегло глянув на неё, я поняла – пустая! Чудесно, папа Дьявол нас хранит!

– Ты прыгай, а ты проползай так, чтобы ничего не сломать, поняли? – я махнула рукой поочерёдно девчонке и шуту: – Да не бойтесь, я подхвачу! Ну же!

Девчонка, наконец прекратив реветь, махнула длинными ногами, как олень, я схватила её на лету и едва устояла на ногах: повалиться нельзя – оставим жирную вмятину.

– Видишь нору? Полезай! – толкнула я её хрупкое тельце от себя.

– А ты руку давай, – добавила я и выволокла из-под папоротников ободранного, истерзанного шута. Он злобно корчил рожи, и видно, что ужасно мечтал почесать всё волдырястое тело. Яд проник в свежие царапины и жрал его поедом. Но оба не издавали ни звука. Ага, говорила же – кто жить хочет, и ногу себе отгрызёт!

Я торопливо запихнула обе тушки, маленькую и ещё меньше, в нору. Поспешно содрала с себя всю одежду и остатки пыли растёрла как ни попадя по голому телу. Сгребла в комок своё шмотье, только нож оставила. Зашвырнула комок подальше на дерево и сама вслед за зверятами в нору упихалась. Мы сбились в тесную кучу из трёх тел и с гулко бьющимися сердцами, дрожащие – мне их трясучка передалась – затихли. Я прижала к груди нож, девица крепко зажмурилась и сжала губы, её дружок смотрел на неё огромными больными глазами. Ужас близкой смерти давил на них, орал собачьим лаем, накатывал руганью и проклятьями солдат… «Куда они подевались, что за херня с собаками, какого дьявола они встали!» – неслось на нас густой волной, как удущающе вонючее, обжигающее дыхание из медвежьей пасти… И снова раскрылась передо мной чудовищная алая тьма, полная огромных, заточенных клыков, за которыми – чёрная пустота, готовая поглотить тебя, изорвав, истрезав живую плоть твою на кровавые куски… Я сама оцепенела и вдруг ощутила, как горячая слеза ползёт вниз по щеке. Но даже поднять руку и утереть её не посмела, так меня всю свело в тугой узелок.

А собаки в папоротниках шарятся, прям вот здесь, руку из норы высунь – и схватятся, и выволокут тебя на смерть! Почему, почему? Неужели яд прокис, неужели он больше не действует? Уходите, убирайтесь к чертям, проклятые, ну давайте же! Кто-то из двоих обречённых, как и я, вцепился мне в руку так, что я чуть не заорала. Но даже если бы постаралась – не смогла, я просто застыла, обратилась в камень и даже дышать перестала. «Уходите, уходите же», – заклинала я, а медведь всё дышал, и хрипел, и дёргал чёрной губой у меня перед лицом…

Всё, что я смогла сделать – только зажмуриться и впиться ногтями в чью-то ладонь. В ответ лишь – едва ощутимый всхлип, и собаки, собаки…

– Якобина… – вдруг тихо-тихо прошелестел чей-то голос. – Иголка, кажется они ушли…

И горячие маленькие пальцы осторожно принялись разжимать мои тиски на чьей-то руке. Я очнулась, вынырнув из густого, липкого забытья. Отпустила руку – как оказалось, девицы. Она слабо вскрикнула, я было шикнула на неё, но поняла – да, шут прав, зловещие «они» действительно ушли. Откуда знаю, что не затаились тут, не выманивают? Уж если я что-то и знаю, то именно это. Опасность миновала. Мы остались живы. Я кивнула и, собирая остатки гордости, промолчала. Им нельзя знать, что я, позорница, испугалась…

Вынырнула из норы, огляделась. Тихо. Погоня ушла в другую сторону. Но вызывать этих двоих я не торопилась. Тело дрожит, ноги не слушаются. Дура ты, Якобина, дурища! Чего так не вовремя медведя-то вспомнила?

– Какого чёрта вообще? – проворчала я и засунула морду в нору – выходите, мол.

Из темноты неловко, но споро, выволокся шут. А девчонка за ним не спешит, прячется. Он сел на корточки и принялся ласково её уговаривать. А я отошла за дерево, мне очень остро приспичило. Я присела и, глядя в небо, мотала головой – как так вышло, что я точно в детство вернулась? Не хочу выходить к этим двум, не хочу видеть их, спасать, вести куда-то… хочу в пещеру, завернуться в шкуру, лечь у огня или хотя бы так, свернуться калачом, лелеять свой рваный бочок и трава не расти!

– Ну что вы тут, раздуплились, нет? – накинув эдакий плащ равнодушия, деловито вышла я из-за дерева. Девчонка, вся такая поникшая, тут же вскинулась и, глядя на меня, даже руки от груди убрала. Оно и понятно – когда не одна ты тут нагишом, всё полегче. Уф, да на них обоих смотреть больно. Точно из пыточной только что! Голые, униженные, бледные… Изорванные, распухшие, изъязвленные царапины кровоточат… Как крысы покусали, ей-богу!

– Да-а-а-а, ребятушки, несладко вам! – покачала я головой. – Но вы это…

Чего бы такое сказать? И что я вообще собиралась говорить? Башка пустая совсем…

– Ах да, тут есть местечко одно, очень славное! – засюсюкала я, как добрая мамаша. – Вам понравится, а главное, очень уютненько можно переночевать!

А потом я свалю, когда вы уснёте, и вернусь наконец домой, домой…

Но нет. Это просто сладкие мыслишки, а на самом деле я уже знаю, что не смогу их бросить, доведу до безопасности. И почему, ну почему мне не похрену?! Я двинулась к домику, рассчитывая, что они за мной пойдут.

– А мы что, нагие туда пойдём? – дерзко крикнула мне в спину девица.

– Да как ты задрала-то! – вдруг выбесилась я. – Хочешь – тут стой, я домой двину!

– Что ты, что ты, нет, прости её, она просто… просто… – замахал ручонками её дурак.

– Да что ты говоришь? – огрызнулась я. – Давай уже заткни бабу свою или я сваливаю, остодолбенили вы мне оба со своим поганым нытьём!

Как же тянуло съездить ему по точёной скуле… Но на дерево за тряпьём слазила. Жилетку с ветки сняла да ей бросила.

– На, прикройся, стыдливая!

Она неуверенно посмотрела на женишка, тот кивнул. Я быстро натянула своё изорванное тряпьё и пошла вперёд – или догоняют, или нахер идут! А вы б чего хотели – чтобы я задницы им расцеловала? Да пошли вы сами тогда! Я им нянюшка добрая, что ль?

– А почему мы не можем просто нашу одежду подобрать? – крикнула дурища мне вслед. Я остановилась. Посмотрела в небо. Медленно повернулась.

– Потому. Что, – проговорила, стараясь не убить эту слабоумную. – Собаки. Вот почему.

– Что – собаки? – дерзко спросила она, задрав подбородок. Голос звенел от тайных слёз.

– Собаки унесли твои тряпки. И облава ваша двинулась в другую сторону. Наверняка они сильно запутались, – ласково проговорила я и, не выдержав, заорала: – Ясно???

Она вздрогнула и торопливо кивнула. Я отвернулась, выдыхая.

Чёрт! А чего это собаки на мою одежду не повелись? Уф, и додумалась же на это же дерево, под которым сныкались, закинуть! Зверьё же могло да и должно было разлаяться, морды задрав, да нас выдать! Как-так получилось-то? Видать, так порошочек их смутил. Не впервой выручает, настоящий друг! Надо ещё пораздобыть, а то чуть не весь рассыпала на этих горемык. Странное, однако, это желание – позаботиться…

На ходу платком волосы перетянула, передумала – стянула и бросила через плечо шуту. Краем глаза заметила, как он подобрал, улыбнулся мне благодарно и замотался в него, как куколка бабочки. Волосы рассыпались по плечам и, разумеется, сразу залезли в глаза. Я подобрала их и заколола ножом. Почему не обрежу их, как мужик? Да потому что… Не ясно, что ли? Муж у меня. А он частенько в городе гуляет, а там сами знаете, какие фифы прохаживаются. Если б не Габри, побрила бы всю башку налысо и бед не знала.

Думаете, глупо это, ну… ревновать? Да я вот тоже так думаю. Однако если уж какая мыслишка забралась, чёрта с два ты от неё отмахаешься! Это тебе не комар назойливый – изловил да прихлопнул. Больше на медведя смахивает…

Всё, заканчивайте дурости всякие выспрашивать – пришли мы.

Я остановилась и подняла руку. Полушёпотные разговорчики за моей спиной разом прекратились. Я повернулась и, сделав страшные глаза, приложила палец к губам. Они испуганно закивали.

Я ещё раз, для верности, заглянула в дом, обошла вокруг.

По-прежнему, никого. Ни солдат, ни медведей.

– Заходите!

Девка вошла, пригнувшись, вслед за мной, Енот поспешил её обогнать и деловито осмотрелся. Личико его смешно перекосилось, нос наморщился, и он громко чихнул. Его невеста подскочила на месте. Я прыснула со смеху. Хотя, глядя на них, больше хотелось заплакать.

– Вот, располагайтесь! – показала я рукой на дощатые нары у стены.

Шут молча взобрался на лежанку и умоляющими глазами посмотрел на невесту. Она робко шагнула к нему и устало опустилась рядом. Я молчала. Из меня будто вынули всю мою отвагу и гордость… Я как заколдованная думала о медведе, том самом, что едва не сожрал меня когда-то давно. Но сейчас мне кажется, что было это только что…

А девчонка вдруг встала и принялась ходить взад-вперёд.

– Но как же… но что же… – голосок её задрожал. Я посмотрела на шута – губы его предательски тряслись. Он тоже еле удерживался от слёз.

– Не можем же мы вот так, без одежды… и у меня всё болит… Я себе всю кожу испортила, как теперь…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Шут растерянно смотрел на неё и молчал. А в самом деле – что он ей скажет? Как объяснит, куда заманил и зачем? Любовь… ха, любовь ему! Любовь от медведя не отобьёт. В любовь не завернуться ледяной ночью, любовь не поесть.

Чёрт. Точно. Их же ещё и покормить надо… Об этом-то я и не подумала. Мне что, каждый ореховый куст что накрытый стол. А эти неженки таким отравятся.

– Я вернусь в пещеру, схвачу для вас одежды и, может, еды какой, а вы тут сидите тихо и дверь заприте, чем сможете, – бросила я через плечо и пошла на выход, но девчонка схватила меня за рукав.

– Я с тобой!

– Ты об сосну долбанулась? – покачала я головой, вырываясь из её цепкой лапки. – Даже не мечтай, собаки рядом, обратно той же дорогой пойдут и в самый раз на тебя напорятся! Да и ты забыла, что ты голая?

Она вспыхнула, но безумный взгляд не отвела.

– Милая, нам не стоит… – начал было карлик, но она, не глядя на него, гавкнула:

– Я сама знаю, что стоит, а что нет!

– Слушай, заткнись, ради бога, и послушай жениха, – холодно отрезала я и быстро вышла из дома.

– Сука! – крикнула эта дура мне вслед, но я только плечами пожала.

– Ты с ума сошла? – ахнул шут и выскочил за мной, платок упал с него, и он неуклюже попытался его поднять, растерянно шепча мне вслед: – Якобина, прости ради всего святого, прости, она не со зла, вернись, умоляю!

– Ой, да не ссы ты, – усмехнулась я, подобрала платок и помогла ему замотаться в него снова. – Вернусь, я же не крыса какая!

Он чуть не руки мне целовать принялся, но я отпихнула его от себя:

– Но смотри, до моего прихода кобылу свою бешеную обуздай! Это последняя её дерзость, которую я стерпела!

Я бы с радостью не вернулась. Сжав зубы, я ломилась через лес, не скрываясь. Наплевать! Меня разбирала злость. На себя, что ввязалась в эту дурную переделку со спасением горемычных, на мужа и братьев, что балдеют по кабакам, а я тут выкручиваюсь. На короля, что завёл себе целую армию долбаков, а нам теперь от пуль уворачиваться. На мать, которой никогда не было. На бабку, что померла, и я осталась единственной женщиной – вдруг, и правда, ребёнок заведется, а и роды принять некому? Не этим же медведям криволапым! Да ещё и медведь этот еханый все вспоминается, проклятая вонючая гора… Не хочу, не хочу ничего…

На вас, кстати, я тоже зла. Чего уставились, какого хрена вам ещё от меня надо? Я и так уже рассказала чересчур, а вы не уймётесь!

* * *

Чёрт, как же остаться тут хочется… в моей родной пещерке, в моём домике. Чем дольше буду возиться, тем сильнее прилипну, так что надо спешить. Скоро перетряхнула барахло, натолкала в две торбы штаны, рубашки, камзолы тёплые, башмаки какие-то стоптанные – на кой чёрт их храним, нет бы выкинуть? А и в самом деле! Взяла да и в очаг бросила, вернусь – сожгу. Вот сапожки, и зачем-то даже детские завалялись! Как знали, что пригодятся. Сверху натолкала два куска жареного мяса, недоеденного с чёрт знает когда, и три бутылки вина – ночью греться.

То-то они обрадовались мне, то-то на шею кинулись! Девчонка рыдала и клялась, что больше не будет, а я отбивалась от них мешком одежды и шутливой руганью.

– Да погодите вы, не всё это ещё! – ворчу, а сама улыбаюсь. – Вы тут пока барахло разбирайте, а я вам травы принесу к царапинам приложить.

И вот сидим у безжизненной печки, огонь не зажигаем – труба обвалилась, тянуть не будет, – так я им сказала, а сама на кучу костей, прикрытую рваниной, в очаге поглядываю. Зажжёшь – и вонь повалит несусветная. А ещё отряд с собаками мимо не проходил, ну как возвращаться будет той же дорогой да решит свернуть? И аккурат на дым пойдут. Нет уж, вином согреются, а мне и так не холодно, я привыкшая.

* * *

Все раны соночлежников я перемотала порванной в лоскуты шёлковой рубахой. На себя уже не осталось, но вроде как и не требуется, я уж и забыла о своей беде.

А эти сидят теперь, как два тряпичных чучелка, улыбаются, мяса наелись, винишком запили.

Енот запанибратски положил мне лапку на плечо:

– Я тебе уже сказал или еще нет? – пьяно улыбнулся он.

– Я-то откуда знаю, чё сказал, чё не сказал? – хохотнула я. – Мыслишки твои не читаю, а то б уже давно прибила, небось!

Девчонка весело рассмеялась от моих слов и, подняв бутылку за моё здоровье, отхлебнула добрую порцию. И как завтра пойдёт дальше через лес? Не на себе же её тащить. А впрочем, да ладно уж, пусть напивается, утром в ледяной ручей головой – и привет!

– Так вот, я скажу! – посерьёзнел шут. – Мари, ты меня прости, но я думаю, нам пора открыть нашей спасительнице правду.

– Ой, да ради бога, – хихикнула девчонка. Она здорово повеселела от своего первого в жизни крепкого пойла.

– Пошла она к чёрту, эта моя мать и весь её чёртов замок! – и рассмеялась от своей наглости – тоже впервые грязно ругается. Я качаю головой – это разве грязная ругань? Ребёночек ты совсем…

– И мой чёртов брат, и мои чёртовы слуги – к Дьяволу их! – она махала бутылкой, и ослабевшие повязки на её руках закачались, как рваные рукава привидения. – А больше всех, дальше всех, пусть в ад катится мой женишок! Аха-ха, чёртов мерзкий… как его? Тьфу, забыла!

– Ну и не вспоминай, голубка моя, теперь ты моя невеста, не его! – пересел к ней поближе довольный, пьяный Енот, и они обнялись.

– Так ты хотел какую-то правду открыть мне? – я отхлебнула, но немного, завтра должна быть звенящей струной, всё подмечать и на всё ответ свой иметь.

– Ах да! – хлопнул себя по лбу шут. – Засмотрелся на тебя, любимая, и чуть не забыл! – нежно улыбнулся он.

– Хорош сюсю, давай уже докладывай, что там у тебя? – оборвала я его, смутившись такими слюнявыми нежностями. Почему Стрела никогда со мной так не говорил? Всё «дурында» да «матушка медведица»? И-эх…

– На самом деле, Якобина, никакая Марихен не простушка, – проговорил шут ужасно серьёзным голосом. – Она дочь Анны-Гертруды-Анхелы-Доминики Вершбен, графини фон Готтен!

Замолчал и многозначительно уставился на меня. Я только кивнула. А чего он ждал? Я уж и так догадалась.

– Ну и? – сломала я долгую тишину.

– И за то, что ты нас приютила, мы тебе безмерно благодарны, – заторопилась Марихен. – И ты меня, ради всего святого, пожалуйста, прости, и я бы тебе ответила добром, но у меня все мои драгоценности были в… в кармашке в одежде, которую мы выбросили, когда собаки… собаки… – она осеклась.

– Да, мы очень-очень, просто небесно благодарны тебе, – подхватил Енот, – но ты должна понимать, что ты подвергла себя огромной опасности, когда приютила нас, ведь наверняка искать нас будут со всем рвением, ведь если не найдут, то графиня Анна головы с плеч щедро покатит по кровавой реченьке!

– Зачем ты так? – прошептала Марихен, и шут, сообразив, что перегнул, снова принялся с ней сюсюкаться.

– Ну и что же, мне уйти, вас тут на растерзание бросить? – изогнула я бровь. – Или к чему ты эти откровенности подбрасываешь?

– Да я не то хотел… я не к тому… – запутался шут.

– Поняла я всё, не дурында тебе и не матушка медведица! – зло сплюнула я на пол, а кому отомстить-то хотела? То ли самой себе, то ли мужу, но уж точно не несчастной парочке. Гляжу вот на них, головой качаю и уже яснее ясного понимаю – провожу я их не короче, чем до города, где они затеряться смогут! Не дойдут они сами, сгинут, поймают их графинины псы, обязательно! Шуту – башка с плеч, к дьяволу, а дочурку – замуж за образину какую немилую. Да лучше уж в петлю!

– Не брошу я вас, будь спок! – сказала я как отрезала. – Мне и самой на попятную идти поздненько, не находишь? – ядовито добавила я. – Если вас брошу, вас тут же изловят, так? Так! А если вас изловят, вы моментом мой дом укажете, вон невеста твоя – пальчиком ткнёт, и тут махом свора солдатни образуется, так? Так и не спорь! – прикрикнула я, и эти оба-два рты закрыли. – Ну и что тогда, голова с плеч! Ха, да этому ещё и рад будешь, потому как так просто тут не отделаешься, сперва собаками потравят, потом медведю графскому бросят, чтобы как на ярмарке, поразвлечься!

Тьфу, ты, дьявол, и дался мне этот медведь грёбаный… пора уже забыть о нём.

И я ещё не знала, что казнят, да не меня.

Я замолчала, шут что-то пискнул, а Марихен вдруг запела высоким, чистым голосочком. Какую-то милую, невинную тарабарщину, я ни слова не поняла, но догадалась, что небось о возвышенной любви, какой на свете нет, распевает.

– Это по-каковски? – спросила я, когда она замолчала перевести дыхание.

– А это французский, мон ами! – проворковала она и рассмеялась злым и горьким смехом. – Ненавижу французский, – сжала она пальцы и сузила глаза, – и уроки музыки. И учителей.

А вот она ещё не знала, что вовремя все свои песенки вспомнила и что будет этим на кусочек хлеба себе зарабатывать.

Дьявол нас не уберёг, и наутро я растолкала мирно сопящих подопечных своих, чтобы отправляться в дорогу. Я думала, они разноются, станут проситься ещё поспать, жаловаться на дурной утренний голод с похмелья, но оба вскочили так резко, будто денёк намечается самый что ни на есть славный – купаться на тёплое озеро идём!

– Ух, холодятина! – весело закричала Марихен, открыв дверь первой. Я чуть голову ей не оторвала – какого хрена, это я должна вперёд всех тише мыши рожу из дверей высунуть и, только если увижу, что вокруг полный покой, никого страшнее лесного кота вокруг не шароблудится, разрешить и им пойти следом! Но я сдержалась.

– Лягуха ты лопоухая, – проворчала я, отодвигая её с дороги. – Иди строго за мной и не ори давай, ради бога и дьявола! Забыла где? Это тебе не графские сады.

Она губу прикусила и, взяв жениха за руку, засеменила за мной.

* * *

Мы шли весь день, всего раз остановившись размочить присохшие повязки и перевязать им изъязвленные царапины заново. Я свой бок даже не трогала – не кровит и есть не просит, так чего зазря дрыгаться?

– Волчица ты безжалостная, – ворчал шут, пыхтя и отдуваясь. А девчонка хромала, но гордый нос не вешала, волоклась тропинками и прыгала через коряги молча, без единого писка.

– Волчица или нет, а дойти до города надо быстрее графских собак! – огрызалась я и шаг не сбавляла. Отоспятся там, где будет тому место. А здесь смерть всё ещё горячо дышит в спину вонючими псиными пастями, жёлтыми глазами сверлит, подгоняя. На еду я тоже время не тратила, сытый в лесу – лёгкая добыча, тем паче, что с похмела их разморит, не подымешь потом. Сунула им в руки по кости с подгнившими остатками мяса – глодайте, мол, на ходу. Да буркнула:

– Столы я вам тут накрывать не собираюсь!

Зато к ночи ровно половину пути отмахали, и собаки нам больше не встретились! Загнала своих подопечных на дерево. Так устала, что даже смеяться не тянуло, когда шут ловко, как медведик, вскарабкался на высокую ветку и оттуда руку своей красоточке подал, а она вся раскорячилась и повисла. Какой уж там смех, когда пришлось её силком подпихивать да на себе тащить наверх эту дурынду! Она с виду-то тонкая, лёгкая, а на деле – та ещё кобылица! Уф, и сыпала б я руганью, если б самой не было проще смолчать. Не хочу расстроенные рожи эти видеть. Положу вот лучше под голову кулак – да спать, чутким звериным сном.

* * *

Что мне снилось этой тревожной ночью на дереве? Да ни черта мне не снилось. Когда рядом два неуклюжих кулька ворочаются, того и гляди свалятся – не до снов! Да ещё горячие червяки в боку всё ковырялись, ковырялись, твою мать! С первыми лучами распихала парочку, и злых, заспанных, помятых потащила за собой одной мне известными путями. Ну ещё братьям моим, отцу и Стреле, но уж точно не вам, олухам! Не знаете вы наших тайных примет, не разглядите тропы до города, никогда! Так что нечего тут умничать да с прищуром кивать! Вы бы и до полудня тут не дожили. Уф, и сама я злая да бешеная от этого всего.

– Якобина, – раздалось вдруг за спиной умоляюще. Я за нож схватилась и резко повернулась. – Чего?!

– Помилуй ради господа, но мы есть хотим… – взмолился Енот, а его подружка слабо закивала.

– И чего теперь? – я аж руками всплеснула. – Я тоже хочу!

– Да, но… – замялся этот дурак.

– Может быть, ты подскажешь, что тут съедобного? – прошелестела девчонка и добавила совсем тихо: – Пожалуйста…

– Да вот, травы пожуй да листьев сухих! – кивнула я под ноги.

– Не обижайся, но мы бы не стали тебя тревожить, просто… просто голод становится нестерпимым! – шут и наглел и виноватился одновременно. Вот умелец же!

– Еды нет, вся еда бегает, так просто не возьмёшь! – отрезала я и пошла дальше.

– Но может, тут орехи где-то есть, а? – догнал меня шут и, запыхаясь, попытался сравнять шаг с моим.

– Орехи, – усмехнулась я. – Орехи, может, и есть, и даже грибы, увидишь – съешь, а пока не видишь – шевели штанишками и не ной!

– А часто они попадаются? – с надеждой спросил он.

– Я бы особо не рассчитывала, – покачала я головой. – Давай уже до города доберёмся, а там таверну какую найдём, будет вам и кроватка с клопами, и пиво тёплое!

– Твои слова да богу в уши, добрая хозяюшка! – рассмеялся он. А девчонка подхватила:

– Но ведь до города мы уже в голодный обморок можем упасть!

– А ты откуда знаешь про голодный обморок? – я заржала, как конь, даже не побоялась возможных близких охотников.

Она аж вспыхнула:

– Я не в раю жила, про нужды и бедствия простого народа знаю, литературы в замке фон Готтен предостаточно!

– Литерату-у-у-уры, – презрительно протянула я и снова отрезала: – Нет!

– Что – нет? – в один голос переспросили оба два.

– Ничего нет, до города терпеть будете или жуйте, что подбёрете, но за потроха ваши я не в ответе!

И замолчала, они тоже мои уши больше не тревожили. Так и шли, похрустывая сухими ветками да пригибаясь под поваленными деревьями. Только раз остановились – напиться из ручья. Зна-а-а-аю, знаю я, как их скрючило голодной болью – вода ведь дразнит только, хуже делает! Но и не пить совсем тоже нельзя. Пусть терпят, если жить хотят. Они и терпели, больше со мной о еде не заговаривали. Опасались, должно быть, что разозлюсь и исполню угрозу свою – брошу их тут одних со своей страшной судьбой разделываться. А вот как они вообще собирались куда-то бежать? Ну не безмозглые ли петух да курица? Баран да овечка, только режь да ешь! Куда, куда б они без меня пошли? Псам в зубы? Мамаше ейной на повешенье? Да я ангел для них, и дорога без еды – уж точно не самое поганое, что могло бы с ними быть!

Возле огромного старого орехового великана я остановилась. Они озлобленно и устало уставились на меня. Я пригнула тяжёлую ветку, усыпанную ровными коричневыми котомочками:

– Вот ваша еда, налетайте!

Они аж подпрыгнули! Повезло же вам, птенцам, что орехов в этот год чистый урожай! Я и сама с удовольствием колупала съедобные свёрточки. Половина, правда, оказалась червивой и пустой, отчего мордахи кривились и языки вываливались, но всё равно удалось славно набить пузы и карманы. До города точно не пропадём, ещё раз обожраться по уши хватит! А там уже и таверна. И может, даже в одной из питейных встречу своего Габриэля и уши отрежу любой бабе, которую с него сниму! А его заставлю эти уши жрать, непосоленными, ха-ха!

Уже густая чёрная паутина сумерек плюхнулась на лес, когда вдруг забрезжили огни и потянуло дымом, копотью, лошадьми и людьми так сильно, как бывает только в одном месте – в городе. Пришли! Живые! Выдыхайте…

Тут вам ничего не грозит, тут вы затеряетесь среди смрада, и гомона, и стада неохватного человеческого.

– Ну чего, мои драгоценные! – повернулась я к своим котятушкам. – Вот мы и вступаем на землю князя Вацлава Лисицкого! Скажите досвиданьица госпоже графине и поклонитесь господину князю!

Они непонимающе на меня уставились, а я усмехнулась и смачно на землю сплюнула. Графиня ты или князь – провались в преисподнюю, а мне и сам Сатана не власть!

* * *

Вы как хотите, а я первым делом бросилась искать едальню. Жрать охота – кишки к спине прилипают!

Долго искать не пришлось, я не привереда – в первую попавшуюся нос сунула и… лучше бы мне с этим повременить, поосмотреться бы. Но поздно – нас уже заметил хозяин маленького грязного кабачка, больше похожего на свиной загон.

– Пожалуйте, господа! – надменно махнул пухлой рукой этот хряк.

Такой, знаете, тошнотворный кабан. Румяный, как колобок, жирную тушку обтягивает фартук весь в сальных пятнах, как будто пузо прохудилось, и жир вытек на поверхность. Меня чуть не стошнило, но я почему-то осталась… Наверное, голод заставил, готова уже и свиные помои хлебать!

На своих приятелей я даже не смотрела, мне и так уж ясно, что не место здесь для домашних птах. Здесь таких на обед едят, вместе с костями, и не морщатся, а только похрюкивают.

Я уселась за первый попавшийся стол и кивнула этой свиноте:

– Подай нам пива, трактирщик! И хлеба, и что там у тебя ещё съестного, хоть сколько-то годного, найдётся!

Тот недовольно хрюкнул, нехотя отлепился от косяка и уплыл куда-то в темноту.

Марихен – так ведь её зовут? – неуверенно села на край стула. Шут взгромоздился на высокий стул между ней и мной. Мы все молчали.

Хряк царственно вынес свою тушу и вместе с ней – две кружки пива. Одну он поставил передо мной, едва удостоив взгляда пуговичных глазок. Шута вообще будто тут и не было, а вот девчонка его так и притянула, будто была сделана из ведёрка спелых желудей. Он поставил кружку перед ней нарочито близко, будто боялся расплескать пенное, и при этом чуть не рухнул на неё всей мерзкой тушей. Марихен вся сжалась, стараясь исчезнуть, стечь под стол и там провалиться куда подальше. Уж я-то её отлично поняла! Рука сама потянулась за ножом… но я остановила её и направила к желанной толстобокой тёплой кружке. Вспороть этого упыря я всегда успею, а пока можно сделать пару глоточков, и я эту возможность не упущу!

– Эй, хозяин, ты так и не сказал, чем угощать нас будешь! – я постаралась, чтобы голос мой звучал вальяжно, расслабляюще. Пусть уже этот хрен займётся делом и отстанет от девчонки!

– Да есть там у меня кое-чего, – покосился он на меня. – Готовится, обождите!

– Ну и славно, – примирительно кивнула я и, повернувшись к шуту, едва заметно покачала головой, мол, не время, погоди, может, он сам угомонится. Шут сжал кулаки на столе так, что костяшки побелели. На скулах его ходили желваки.

– А платить-то вам есть чем? – хряк придвинулся к девчонке ещё ближе. Его жирное пузо нависло над бедняжкой, перекрывая дорогу к бегству.

– Такую милашку я бы и задаром угостил, – грязно ухмыльнулся он. – Кое-чем полакомей жалкого кусочка мышиного мяса! – и он самодовольно покосился на Енота.

– Спасибо, добрый человек, но моя невеста сыта! – решительно встал мелкий храбрец. – И мы бы предпочли отправиться спать, покажите нам нашу комнату!

Хряк повернул к нему свиную рожу, его сальные глазки уставились на карлика, а пузо всё ещё припирало несчастную девочку.

– Ну так ты иди, а мы тут с твоей подружкой сами полакомимся, ага? – беззастенчиво выдал он.

– Дружок, давай без этого дерьма, ага? – в тон ему ответила я, вставая и совершенно спокойно доставая нож.

…Ох и не хотелось же мне опрокидывать стол… и в один прыжок перелетать через него… и прижимать ледяное лезвие к жирному горлу… и шипеть: «Чего встали, бегом!»

Да, возможно, я и погорячилась. Возможно, уже сытые спали бы в грязном, но тёплом свинарнике. Но как они хохотали, как были… счастливы?… Безумцы… дурачьё! И как хохотала я вместе с ними, будто заразу веселухи подхватив, аж чуть бочина моя не разошлась! Деньжат-то у нас и в самом деле не было. Совсем. Я прихватила кое-что в пещере, помню. Но где они?.. бес унёс, не иначе!

Я устало села под стеной, холодный камень обжигал спину.

– Что ж, судари и сударыни мои, будем ночевать! – невесело усмехнулась я.

– На улице? – неуверенно прошептала девчонка.

– А ты хочешь вернуться в загон этого кабана? – зло огрызнулась я. Лежала бы себе сейчас дома, под тёплой шкурой. Да и они тоже, на кой чёрт надо было куда-то бежать, если не умеете на свободе жить?

– Но мы же можем найти другой уголок, не так ли? – излишне бодро сказал шут и молодцом выпятил грудь. Ишь, боец! Как же вы мне надоели оба! Хандра, непонятная капризная маята властно подняла голову внутри меня.

– Ага, только платить чем? – ехидно покачала я головой.

– Ну… я могу… эм… – замямлил карлик. Его подружка хотела было что-то сказать, но осеклась, закрыла рот и опустилась рядом со мной, привалившись к стене. Она тихо запела опять на чёрт знает каком языке, но красиво. Шут подхватил, едва заметно подрагивающим голосом. По лицу бедняжки потекли слёзы, оставляя дорожки в припыленных щеках. Им, поди, пора уже повязки на ранах менять, отдирать с кровью присохшее, да где же я им тут воду найду и тряпьё на перевязку? Только и остаётся, что…

– Как вы хорошо поёте, дети! – старушечий голос раздался так внезапно, что я вскочила и схватилась за нож.

– Тьфу ты, бабушка, как ты напугала! – сплюнула я под ноги, дикими глазами разглядывая сухонькую старушку, притаившуюся в тени дома, к которому мы так удачно привалились. Бабка, ростом едва мне по плечи, чуток повыше Енота, куталась в тёплую шаль и мягко улыбалась нам. Она вышла в полосу света, и Марихен, торопливо утерев щёки, встала и сделала книксен. Шут поклонился.

– Благодарим, добрая госпожа!

Когда он не кривлялся, его можно было счесть вполне приличным человеком, пусть бы даже и ростом не выше собаки.

– А что вы, детки, делаете в такой час на улице? – заботливо спросила старушка.

– Да мы вот… – начал было шут, но бабуся его перебила.

– На бродяг вы вроде не похожи! – она покачала седой непокрытой головой. – Ночевать негде? – вдруг оживилась она.

– По правде сказать, да! – выпалила Марихен, и я ожгла её страшным взглядом. Обалдела, дура? Что мы знаем об этой ведьме, а ну как у неё полон дом свирепых сынков, похуже троллей? Вдруг у неё там людоедское логово? Думаете, сказки? Да если бы… Вы у нас в лесу хоть денёк проводили? Что мои братья творят, знаете?! Нет? Вот и заткнитесь!

А бабка не на шутку раздухарилась, схватила размякшую девчонку за локоть и, воркуя, потащила за собой. Я ринулась было её из ведьминских цепких лап выдирать… но так соблазнительно звучал голосок бабуси, лепечущий о горячем супе, и тёплом хлебе, и уютной постели, и о жарком камине… «А платить?» – промелькнула мысль, но я отмахнулась – будь что будет! Вот поедим, там разберёмся! В конце концов, мой нож всегда меня кормил, и он всё ещё за поясом!

Марихен дала себя вести как безропотную тёлочку, а мы с Енотом за её спиной только настороженными взглядами обменялись. Я тихо кивнула, он прикрыл глаза в ответ. Куда мы идём… и надо ли… чёрт, да уймись ты!

Постоялый двор бабуси оказался совсем крошечным, всего на две комнатки. В одной, по её словам, ночевал какой-то бродячий лекарь, в другую она запросто поселит нас. Аромат съестного очаровал почище розовых кустов, и я моментально решила – остаюсь! И даже нож выпустила. Шут осмотрелся вокруг и довольно разулыбался. Полутьма свечей, небольшой чистенький обеденный стол да три стула – вот и всё убранство. А, и ещё чучело совы на жёрдочке над камином. Что ж, прекрасненько – по крайней мере, людоедским троллям тут точно места нет, и то хорошо! Я уселась с ногами на широкую скамью и почти придремала в блаженном тепле, из-под ресниц растворяя зрение в ласковом пламени камина… когда шут пихнул меня в бок, молодец, что не в порезанный – старуха принесла дымящиеся миски супа!

– Еда! – возликовали мы и набросились на ложки так, будто мы голодные коты, а те были мышами. Марихен старалась есть сдержанно и чинно, а мы с Енотом хлюпали ещё так! Моя непонятная хандра растворялась в горячей пище, как льдина в ладонях.

Старуха присела у камина с довольной улыбкой на морщинистом гномьем лице, наблюдая за нами да приговаривая: «Кушайте, кушайте, бедняги! Намаялись небось!» А если и отравит – да и ладно, вечная жизнь ещё никому не грозила.

Налопались мы до отвала и сонные, на заплетающихся ногах, проволочились за хозяйкой на второй этаж. Комнатка и в самом деле оказалась такой маленькой, как лисья нора, всего на две кровати, почти впритык одна к другой. Я блаженно растянулась на той, что ближе к выходу – буду начеку, если вдруг какой скотине вздумается ломиться к нам посередь ночи! И тут же поплыла в сонной лодочке на кисельные берега… «А денег-то с нас так и не взяли, ну точно какой-то подвох тут есть!» – подумалось мне, но было уже всё равно, и, переложив нож поудобнее, я сладко уснула…

В низкое окошко солнце пробиралось едва, но довольно, чтобы разбудить меня. Я села на постели, спину ломило страшно – не привыкла я к мягким лежанкам, дома-то оно пожёстче будет! Да и ворочаться туда-сюда, как я люблю, мне бок не давал, неуютно. С трудом продрав глаза, я огляделась – а эти где?! Уж не сбежали ли? Не сделалось ли с ними какой беды? И как это я могла так беспробудно уснуть и не учуять их исчезновенья? Я же сплю как волчица! Не бесы же их утащили, в самом деле!

Но, конечно, никуда они не делись – вот сквозь тонкую стену просочился нежный смех девчонки, весёлый голос Енота что-то трещал и посуда звенела. Фух, порядок! Я свесила ноги с лежанки, растёрла лицо и уши горячими спросонья ладонями и, перевязав волосы, вышла.

Я нашла своих сотоварищей и старуху-хозяйку на кухоньке, прямо за соседней дверью. Пахло мылом, печным сытым духом, варевом, мясом… в общем, очень здорово и уютно там было. Шут чего-то намывал в бадье на табурете, старуха ловко орудовала ножом над корзиной яблок, Марихен толкла в ступке какую-то пыльную ерунду, и больше было похоже, что попросту ничерта не делала. Енот повернул ко мне раскрасневшееся длинноносое лицо.

– Утречко добрейшее, фрау Якобина! – проорал он мне. Я насмешливо раскорячилась в книксене. Марихен прыснула в ступку, и вонючая пыль припудрила её лицо. Она громко расчихалась, попутно пытаясь извиняться за такую бестактность – смешные эти господа! Как они вообще живут, если и чихнуть спокойно нельзя?

Старуха по-доброму рассмеялась и, заохав, кинулась вытирать девчонкино лицо своим фартуком. Пока те были заняты, я подошла к шуту и зловещим шёпотом осведомилась:

– А платить-то мы за завтрак чем собрались?

– А мы договорились отблагодарить нашу добрейшую фрау Стефанию помощью по хозяйству, так как иных средств, увы, не имеем! – радостно доложил он мне. Я сделала на него страшные глаза и покосилась на названную Стефанией. Та сделала вид, будто и не слыхала, и продолжила хлопотать над яблоками. Ну что ж, отлично, коли так! В конце концов, волшебное «вовремя сбежать» меня ещё никогда не подводило!

Я тыкалась по кухне туда-сюда, пытаясь как-то приспособиться к ну очень уж непривычной домашней возне, но проку от моих разбойничьих лап было ещё меньше, чем от изнеженных ручек графиньки. Это дело быстро наскучило, и я уселась в уголок наблюдать да подмечать. Ага, мои приятели уже перебинтовки поснимали, и ссадины выглядят весьма неплохо, насколько мне видно из-под одежды. А не перекреститься ли и мне поперёк тела тряпкой какой? Пощупала осторожно бок – да вроде нет, края сошлись крепко, всё цело. Значит, чёрт с ним, само заживёт. Чистую рубашку бы раздобыть, а то рядом с этими щеглами лютой бабой, небось, смотрюсь.

Марихен бабулечка даже переодела в простенькое крестьянское платьице. Неплохо сидит, только в талии широковато. Бабка вся такая довольная, улыбается, прям цветёт и пахнет! Всё по спине девчонку оглаживает, а та млеет, дурочка. Енот как кот домашний – грудь выпятил, хвост распушил, потешает хозяйку какой-то ерундой. Да только стоит ли так уж расслабляться? Не у камина в замке за тремя рядами остроглазых лучников тут сидите же! Кто вот она, эта ваша добрая бабусечка? А если вправду ведьма? Или доносчица, что ещё хуже. Я втихаря поглаживала нож, придерживая друга под рукой. Как знать, не доскакали ли уже гонцы до соседей и не посулили ли щедрую плату тому, кто поймает графскую лань в силки, а с ней и кота этого драного, Енота? Если уж мы на своих двоих уже досюдова доехали, то уж что о верховых говорить? Графиня Готтен и князь Вишневецкий не враждуют, так что, так что…

– Ну, мои дорогие, пора и на стол собирать! – слишком уж радостно объявила старуха. Уф, не нравится она мне! Как запали злые мыслишки на её счет, так и разгораются сухой деревяшкой на костре!

Енот поставил передо мной дымную тарелку каши, щебеча свои потешки, но я слушала не его – я слушала запах каши. Вроде ничего… вроде годный… но как узнаешь, если это колдовской яд? Если он ничем не пахнет и никак себя не обнаруживает, словно чёрная змея – пока не наступишь, ни в жизнь не предвидишь! А живот-то сводит… что ж, подождала, когда эта спевшаяся троица усядется да по первой ложке в желудки отправит. Если замертво не упадут и за животы не схватятся, тогда и я попробую. Жрать же хочется, как в Аду!

Хм-м-м, вроде живые… Аккуратно дуют, хватаются губами, обжигаются, хихикают да влюбленными глазами переглядываются. Ла-а-а-адно, понеслась душа в рай! Я потянула ложку ко рту… ах да! И если рога у них не вырастут, тогда уж и я… да ладно, шучу. Хоть бы и вырастут, не беда! Габриэль меня и такой будет любить. Сердце заныло – где-то здесь они и должны быть, где-то в дебрях этого города… а ну как не ушли ещё? А ну как свидимся? Эх, хотелось бы, да невелика вероятность!

А тем временем за кашей явился яблочный пирог – прямиком из печи! Такой славный дух от него валил, что я окончательно разжала тиски. Ну всё, бояться нечего! Коли уж до пирога дошло, то зла тебе тут никто не сделает! Умяли в один присест весь большой, круглый, горячий, как майское солнце, пирог, запили подогретым молоком, и я отвалилась к стене, сытая и круглая, как клоп. Я довольная, ковырялась в зубах кончиком ножа, а голуби мои трещали с хозяйкой. И откуда у людей столько слов берётся во рту? Как они сами там заводятся, будто золотишко у богачей? Я вполуха прислушивалась, думая о своём, о муже – где мне его искать и надо ли – может, тут этих двоих и бросить и сразу, как пирог в животе уляжется, рвать когти в обратную сторону? Хм-м-м, тоже может быть… А у этих дураков радость до небес – в городе сегодня казнь! Каких-то смутьянов казнят, охочих до чужого добра.

– И чего же в этом такого радостного? – не удержалась я, едко запульнув в самую серединку веселой компании.

– Как – чего? – округлил глазёнки шут. – Значит, будет заработок! Ведь я же могу смешные трюки показывать, а Марихен – прекрасно петь! – оживлённо орал он. – За такое люди всегда готовы платить, я знаю! А наша добрая фрау Стефания пирожки печёт, понесёт торговать! Народу-то небось набежит полная площадь! Всем прибыль!

Хороша прибыль, нечего сказать! Какого-то честного человека на плаху отправят, а мы – радуйся! А чего вы-то вылупились – ясно же, что человек непременно хороший на смерть идёт, дурных-то не казнят! Такое вот оно, милое правосудьице!

Ни единый волосок не шелохнулся на теле… ни единого удара сердце не пропустило. Как я могла ничего, ничегошеньки не почувствовать?

Город сделал меня глухой, лишённой нюха, обезноженной! Как старая, слепая волчица при дворе, я спала и ни единого шороха не уловила! Какого там шороха, набат бил – я не услышала!

* * *

А народу-то и впрямь набилась полна коробочка, яблоку упасть не особо просто будет! Самое приволье – рыбку по карманам удить!

Мы сговорились держаться поближе, не теряя друг друга, но и виду, что знакомы, не казать. Если уж схватят – так по-отдельности, дружба дружбой, а мяско по своим косточкам!

Каждый принялся за дело – шут кренделя вверх ногами наворачивать, Марихен песни свои заунывные петь, а я оболтусов побеспечнее да побогаче высматривать. Прохаживаюсь, лениво на товары зазывал поглядываю – то горшок мёда покручу, то серьги к мордахе приложу. А сама думаю: «Э, ребятки, научили б вы свою Марихен толковым песенкам-то, а?» Ну унывщина же, слушать противно, ни одна рука за монеткой для неё не потянется!

Так вот, башка сама себе наворачивает, что хочет, а краем глаза притом ухватила девицу. Приметная такая, не то чтоб очень богато выряжена, но как-то… цепко, что ли? И росточка невысокого, а издаля – видать. Красный камзол или как там он у барышень называется? Одёжка, в общем. Юбка такая чёрная, шёлковая, в узорах. Волосы тоже чёрные, как воронье крыло, и шляпка миленькая набекрень, с пером. На поясе сумочка – ага, вот оно! «Девка-то красотка», – думаю я, а сама эдак невзначай поближе подбираюсь. Вот, думаю, такая бы Габриэлю понравилась! На меня потому что похожа, только я повыше и пошире. Нацелилась я, как рысь на куропатку, на её заветную котомочку, а она и ухом не ведёт – уставилась на дурацкого Енота и смеется, смехом таким грубоватым, холодным, зубы белые-белые, аж завидки берут! Ни в жизнь таких не видела – что твоих жемчугов нитка!

Ну я, значит, тихой сапой как бы невзначай сквозь люд базарный протекла, к ней притулилась, лапу понемножечку тяну. А сама думаю: «И на что ты, дура, сама себя уговорить дала – ты ж разбойница, а не воровка! Не умеешь же ты, охапка ежевичных веток тебе в бока! Пальцы вон дрожат… поймают тебя, тётя ты лошадь!» А сама так и пру, так и волокусь к её красной бархатной котомочке! И так мне эту котомочку себе хочется, так жаром и заливает от хотения! Ещё чуточку… ещё…

– Руку отрежу, – сказала девица, я даже не поняла, что мне! Она вдруг повернула голову и снизу вверх посмотрела мне прямо в глаза чёрными, ядовитыми вороньими ягодами. Я отшатнулась, а она схватила меня за запястье и придвинулась ко мне так близко, будто для поцелуя. Её губы, алые и блестящие, точно в крови, раскрылись:

– Якобина-разбойница! – хрипло прошептала она и выпустила мою руку. Я чуть не грохнулась на задницу. То ли бежать, то ли остаться и сделать рожу, мол, не мне это всё?! Откуда она… как так?… Растерянные мыши метались в голове, и впервые в жизни я… растерялась… Только сейчас я заметила, что весь люд тесно толпится и друг к дружке жмётся, а от красавицы шарахается, образуя свободный круг, где она привольно стоит одна, без всякой охраны…

– Ох, дура ты проклятая, куда подевалась! – закричали за моей спиной, и я, подпрыгнув, обернулась. Старуха Стефания, бойко распихивая локтями народ, неслась в мою сторону. Подскочила, схватила за руку и, сделав страшные глаза, зашептала:

– Свинина ты тупорылая, это же госпожа Катэрина, ты с дуба упала, куда свои свиные лапы тянешь? – и ещё что-то в этом роде, я плохо её слышала. Я переводила взгляд со старухи на эту Катэрину и обратно на старуху. А та причитала и чуть не лбом билась оземь перед этой злой нафуфыренной барыней – прости, мол, госпожа, внучка это моя.

– Внучка, внучка моя, – всё повторяла она и шарилась в сумке через плечо. Наконец достала яблоко, красивое и сочное, осенней спелости, и всучила девке с поклоном:

– Не гневись, ради господа, госпожа Катэрина! – причитала она, и люди с любопытством уставились на новое представление: – Она дурочка, сумасшедшая, не в себе, сама не понимает, куда идёт и чего вытворяет! Не обидься, добрая госпожа, мы люди бедные… – и бабка пустила фальшивую, как золотая монета, слезу. Катэрина взяла яблоко белой рукой и, осмотрев его как что-то ценное, усмехнулась, подбросила в воздух, ловко поймала.

Повернулась ко мне, насмешливо осмотрела с ног до головы:

– А что, не такая и полоумная идея, – задумчиво проговорила она: – Носить мужской костюмчик девушке… неплохо, неплохо, даже дерзко! – она оценивающе склонила голову, будто я товар. Я не спорила, мне лишнее внимание вообще вот не надобно! Пусть поиграется, и я свалю потихонечку на сторону. Жизнь, она ведь завсегда дороже гордости! Я лучше всех знаю, как легко она отнимается!

– И ляжечки такие славные, грех скрывать! – прицокнула она языком. И вдруг вперила в меня ледяные чёрные глаза:

– Вон пошла! – велела она своим низким ведьмачьим голосом взрослой женщины, совсем ей неподходящим. Я открыла рот и стояла, как пенёк, а бабка толкала меня в спину и ругала на чём свет стоит. Обалдевшая, я наконец очнулась и деревянными ногами зашагала прочь.

– Ты курица полоумная, с ума сбрендила! – тащила меня за локоть неожиданно сильная старуха.

– А чего я-то? – только и смогла я выдавить.

– Чего ты? – старуха отпустила мой локоть и в ужасе руками всплеснула: – Ведьма это, Катэрина! Вот не верит никто, а я как сейчас вижу – ведьма! Вот сама посуди – взялась ниоткуда, звать никак – Катэрина да Катэрина, без всякого титула и фамилии, а вся в мехах да золоте, и никто её обидеть не может, даже если попытается! Мужика нет, защитить некому, а живёт и не страдает! Сколько б на неё ни зарились, а нос утрут и поздорову убираются даже распоследние охальники! Вот кто она, если не ведьма?

Я усмехнулась и головой покачала – ну так уж сразу и ведьма! Если женщина одна без мужиков распрекрасно со своей жизнью управляется, так сразу в нечистые силы записывать! В невесты Сатаны, ага, конечно же! Я тогда ведьма та ещё, если в лесу без особых забот днями длинными живу без единого мужского рыла! Но со старухой спорить не стала – не любят они этого, по своей бабулечке помню.

– Молчишь, – утомившись, кивнула бабка. Кажется, приняла за согласие с её дурацкими рассуждениями. Да я, между прочим…

– Началось! – заорал вдруг кто-то прямо в ухо, и народ зашумел, заклокотал, поднялся и бурной рекой хлынул куда-то, увлекая меня в поток. Люд толкался и бранился, ржал и свистел, кто-то хватал меня за зад, пользуясь случаем, но я будто и не я и задница не моя – а вот куда это все они несутся?

– КАЗНЬ, КАЗНЬ! – понеслось радостное, кровавое, хриплое рычание, урчание и улюлюканье, и разорвалось, и полетело клочками по закоулочкам…

– Казнь? – повторила я и застыла, обледеневшая. А ведь я знаю, кого казнят…

– Смерть проклятым упырям! – орала толпа, ржала и визжала. Ноги мои ослабли… Я не хочу, но вдруг побежала. Тело моё отделилось от головы, я уже знаю, знаю… я не хочу. Я буду. Я не хочу. Я увижу. Это они, я знаю. Я не хочу…

– Смерть убийцам! – орала какая-то тварь в бабском платье и махала кулаком. Я взвыла, ударила суку в спину, она упала, я через неё перепрыгнула и побежала так быстро, как только могла, продираясь через орду поганых тварей – куда? Туда, туда, где сейчас увижу неминуемое… Сердце моё колотилось, как припадочный дурачок, я хотела орать и резать толпу свиней направо и налево – пропустите! Отпустите!!!

* * *

Я вырву, вырежу их из лап палачей, вместе с лапами выгрызу и утащу на себе всех пятерых моих…

Но я уже знала, что поздно. Не просто поздно. А адски поздно. Беспросветно. Немыслимо.

На верёвках уже болтались четыре или пять мёртвых снопов, но я знала – это не они. Мучительно вгляделась в сине-багровые лица с распухшими языками. Трудно понять, что это были за хари, будь они живы, но точно не тех, кого я высматривала!

Мои будут позже?..

Я просто не хотела это принять.

Я не хотела слышать, как толпа ахнула и заткнулась, будто кто накинул платок на полчище голов одной огромной твари.

Их заставил заткнуться низкорослый крикун в буром камзоле. Смешной, убогий человечек возопил, требуя тишины, и чинно протопал на середину эшафота и поднял руку.

Одинокая муха звенела в холодном воздухе или это злой бес залетел мне в ухо и пляшет?

Крикун развернул свиток и мерзким, тонким голосом зачастил про грязные, непростительные преступления против бога и людей, про волю короля и прочую требуху, я не вникала. Я не хотела слышать.

Я не хотела видеть, как палач вывел горстку людей, похожих на чучел с этими грубыми, крапивными мешками на головах. Безмозглый смешок сам вырвался из горла, хотя смешно мне совсем не было. Я застыла.

Замерла, как дикий олень в ожидании волка.

Ноги мои будто гвоздями прибили к камням мостовой. Да, ни один гвоздь не пройдёт сквозь камень, но эти гвозди не кузнец ковал… Их выплавили мой страх, моё отчаяние, и мои молчаливые крики: «Габриэль, Габриэль, Габриэль…» Впервые в жизни я молилась, без слов, горестные стенания рвались из моей груди прямо к небесам: «Прошу, умоляю…»

Но нет. И бога нет, и Сатаны. Ни один из них нам ни разу не помог, никто из них не благословил и не вызволил.

Я стояла там и смотрела, как помощник палача снимает с виселицы незнакомых мертвецов. А в это время крикун в буром камзоле и дурацкой шапочке снова разворачивает свиток и тем же самым голосом, который так ободрил меня какие-то мгновения назад, не произнеся драгоценные имена, читает занудную речь, и… снова звучат чужие клички приговорённых. Я выдохнула – ну всё, сегодня меня избежала участь вдовушки. В ногах здорово полегчало, они наконец отодрались от мостовой. Я повернулась было уходить, когда… как в висок ударило… краем глаза я зацепила одного из троих приговорённых… отец. Я как под водой развернулась, наткнувшись на тычки и огрызки ругани, и сжала нож.

На эшафоте. Стояли. Они.

Медленно-медленно, сонной мухой поползли мои глаза по их суровым мордам. Папаша… опухший, глаза утонули в чёрных кровоподтёках, дьявольски избит… и Стрела… Стрела. Мой Габриэль. С разбитой скулой, кровь засохшая – досталось им, подлецам, небось, от него! Я даже улыбнулась скрипучими, пересохшими губами. Мой муж… Со связанными за спиной руками. И самой чудесной, тёплой, гордой и злой улыбкой на лице… моя любовь… моё сердце… Как хочется поднять родное лезвие и выколоть себе глаза… Как хочется ещё одну их пару, чтобы видеть ещё лучше… Как хочется второе сердце, чтобы стучало так громко, чтобы он услышал… я здесь, любимый, я с тобой! Ты ведь знаешь, знаешь ведь, что я тебя не бросила, я здесь! Габриэль… Габриэль…

– Какого хрена, это что за дерьмо ещё?!

– А? – рассеяно, не отрывая глаз от своей семьи, переспросила я.

– Трында, кровью меня испачкала! – орала какая-то толстая мразь и колотила меня по плечу, а я шаталась как дерево, на которое медведь полез, и ничего не отвечала…

– Очнись, больная, что ль? – продолжал орать и бить меня мужик. На него зашипели, кто-то заехал ему в тыкву, началась драка, я подняла руки, волей-неволей защищаясь, и нож чуть не упорхнул из скользкой ладони. «Да он весь в крови, и правда», – рассеянно, равнодушно, как со стороны, подумала я. Может, сразу тут в себя его всадить?.. Не могу. Я должна смотреть, до последнего.

Затягиваются петли. Палачи выбивают чурбаны из-под ног. Отец плюется и рычит. «Братья…» – вдруг выплыло из липкого тумана. Где они? Живы? Они спаслись? Кабы знать ещё… Я вижу одного его… Габриэля. Прости меня, любимый, прости… Мгновения камнями падают через всё моё тело в ноги, такие тяжелые, что я проваливаюсь… Его губы… что-то шепчут… Его тёмные очи… Я поднимаю руки, тянусь коснуться его… но они тают… Тёплый, живой туман обнимает… укутывает… удушает…

* * *

– Якобина, друг! – шепчет шут и трясёт меня за плечо. Я поднимаю голову и вдруг смекаю, что сижу привалившись спиной к холодной стене, а вокруг чернота. Я слышу его, но ни черта не вижу. Я ослепла? Хорошо бы. Не желаю больше на этот мир глядеть! А слепому разбойнику жить от силы два часа – как раз то, что мне надо.

– Якобина, что с тобой? – нежный голосок Марихен, медовая мордашка… А что со мной? Со мной – ничего. И больше никогда ничего не будет.

И вы до сих пор здесь? Чего, так уж интересно? А чего же, казнь досматривать не остались? Вам-то чего бы и не досмотреть, а?

– Пропадите вы все, пусть вас собаки сьедят… – пробурчала я и завалилась на бок. Уф, больно как… и липкая, ледяная грязь под рукой. В луже я, что ль, оказалась? Поднесла руку ко рту, подышала на закоченевшие, заскорузлые пальцы.

Да только не грязь это.

Увы, я не ослепла. Вижу, вижу… как кошка вижу, всё вижу. Кровь эта, лужа, вот что. И ночь вижу, острые, битые куски звёзд вижу. Унылые рожи шутовской парочки вижу. Стылый первый заморозок за шиворот лезет мертвецкой рукой. Нелегко будет могильщикам ворочать сырые, холодные комья для моей семьи.

А вы идите, идите! Чего уставились? Веселье кончилось – было, да вышло всё. Бок у меня разошёлся, рана открылась. Порядком же тут натекло. Помирать, значит, буду.

– Иголка, ну ты чего, подруга? – неуверенно и в то же время залихваски ткнул меня в плечо шут.

– Пошёл ты к чертям собачьим, – пробурчала я и отвернулась.

– Ты что, здесь спать будешь? – обиженно, даже не глядя ясно, губы надув, говорит девчонка.

– А твоё какое, нахер, дело? – резко поворачиваюсь, и вскакиваю на ноги. Нож сам подпрыгивает к её горлу: – Как же ты задрала, – хрипло шепчу я ей прямо в нежную мордашку.

– Иголка, Иголка, ты чего? – осторожно шепчет её дружок. А я вдруг слабею. В глазах черно. Во рту как лиса песок накопала. Ноги дрожат и как же – твою мать через терновый куст! – больно… Не её шею надо перерезать, а свою. Нож возвращается в ножны. Почему я никогда не давала ему имени? Нож и нож. Просто нож. У Стрелы вот был «Волчок». У отца – «Забияка». А я только смеялась над этой придурью – ну какое ножу имя? Имя – для человека. Как Габриэль… сердце заныло и раскалённым камнем упало в живот, я схватилась его подобрать и сложилась пополам. Не могу дышать, не хочу дышать… умереть хочу, волчицей по чёрным облакам бежать и выть, выть…

Но разогнулась. Запихнула сердце на место. Велела биться дальше. Эти оба два молчат.

– Не бойся. Больше не обижу! – бросила ей через плечо. Она промолчала. А он только снова кивнул, обнимая её за талию двумя руками, как дитя.

– Вы ночлег-то нашли? – спросила я голосом как можно мягче и теплей, да куда там – ворона краше каркает!

– Нашли… – робко прошелестела девчонка.

– Ну, пойдём тогда, – пробурчала я.

Я едва плелась грязными закоулками вслед за подопечными (только кто кому теперь подопечный, когда они меня ведут, а я даже не спрашиваю куда?), как тряпичная кукла, чьим-то злым колдовством поднятая на ноги. Зацепилась ногой за ногу и поплыла, поплыла, сама под себя завернулась и стекла на землю.

– Ты же ранена! Ты почему не сказала, что ты ранена? – завывали надо мной эти двое, а я по мостовой размазалась и в чёрное-чёрное небо… А мысль проползла вялая: «Чего это не сказала, а в лесу, когда мы голые скакали от собак, я рану свою не скрывала, глаза ваши где были, у белки залётной в заднице?»

– Но теперь же нас не пустят ночевать, кому окровавленная кукла сдалась? – запричитала девчонка, и я прохрипела:

– А ты, однако, не промах, злобненькая!

– Якобина, да что же делать-то теперь? – завыл шут.

– Снять штаны и побегать, – попыталась заржать я, но получила адского пинка в бок, от самой себя. Дыхание аж схлопнулось, ртом, как рыба, воздух ловлю, да бестолку!

– Да, но как же…

– Да не ной, подкинем деньжат поболе, никто не откажет! – еле прошелестела я, как сухой травы пучок.

– Ох, не верится что-то, да и не так уж у нас чтобы полна сума деньжат-то, – проворчал шут.

– Ну, проваливай тогда к свиньям, дай подохнуть без суеты! – прорычала я и согнулась пополам. Бочина горела нестерпимым, преисподним огнём.

* * *

Я горела, и густым чёрным дымом заволокло склонённого надо мной шута, тусклый огонёк фонаря за ним, небо со звёздами и весь мир…

– Держись, дружище, мы уже пришли!

– Зачем пришли?

– Пожалуйста, умоляю вас!

– Пошли вон, мне тут ваша грязища к едрене матери не сдалась!

– Мы заплатим втридорога!

– Вот, только без постели, старые мешки вам дам, да смотрите, не испачкайте мне тут ничего!

Голоса… голоса… люди, или мне побредилось?

…и я ли это была?

Вроде только что ореховой скорлупой плевалась на кривой сосне…

…приткнувшись на краю стола, хлебала жидкое варево, кроша чёрствый кусочек хлеба в миску. И слепо шарилась в полутьме паршивенькой ночлежки, дивясь будто со стороны на свои острые дотоле, волчьи глаза – что с ними сталось? Я проваливалась в тяжёлый короткий сон, где бежала, бежала, да не могла добежать до него… Габриэля… Я тянулась к нему так, что рвалась на два куска – один рыдал, другой хохотал…

– А знают ли они, что я разбойница? – будила вдруг сама себя, вслух.

Садилась на жёстком топчане, и терла себе плечи, и, неосторожно тыкнув себе в бок, впивалась зубами в губу, и пялилась, пялилась в сырой полутьме на жирное пятно на стене… Габриэль… Габриэль…

Как пришёл ты в наш лес? Для меня это будто само собой – ну а как же ещё – вот ты, вот я, а вот и вся братия наша! Ещё даже бабка была жива… Теперь я понимаю, что отец должен был прирезать чужака, а вовсе не дочь-пострелёныша тебе отдать. Что же ты наговорил, чем уверить сумел, что достоин нашего злого промысла?.. Ну да немудрено, ты же умный был мужик, образованный. А кто ты и откуда? Так мне ни разу и не сказал. Может, ты богатей, может, граф благородный? И жениться тебе пристало на дурочке нафуфыренной, вроде этой шутовой лошадки, а уж вовсе не на злой зверюшке, вроде меня. Не знаю я ничего, ничегошеньки о тебе, родной мой, сердце моё окровавленное! Знаю только, что мой ты и я твоя во веки веков, если сам Сатана позволит нам в одном котлу в аду встретиться! А не позволит – весь Ад разворошу, всех чертей перережу – но найду тебя! Габриэль мой, Стрела, что же ты, проклятущий, наделал? Как же так… ну как же…

– Ах ты, лисий хвост, куницева голова! – слышу я голос твой, и слёзы внутрь льются, насквозь, в сапоги катятся.

– Якобина, Якобина! – зовёшь ты меня не своим, заячьим голосом, а я только глазами луплю – чего это за ерунда с тобой? – Якобина, вставать надо, у нас тут оплата вся вышла, хозяин вон пойти скоро потребует!

– Куда пойти? – хриплю я, горло всё намертво высохло.

Ах ты, собачий чёрт! Уснула я, что ли? Уф, упырь меня раздери!

– Раздобудь мне воды, а? – вяло машу девчонке, пока шут на меня сапоги натаскивает. Когда это я изловчилась ещё и сапоги снять? А главно дело – какого рожна их вообще снимать? Совсем я расквасилась. Надо было сразу там на площади и сдохнуть, на кой пёс затянула? На вот, живи теперь, раз самая умная!

– Да уйди ты, сама я! – ворчу я, отмахиваясь от назойливого коротыша, но он не слушает, и я валюсь обратно на спину.

Не хочу подыматься, незачем мне теперь. Пусть трактирщик притащится да гонит вон – не пойду. А высверепится да молодчиков с дубинками позовёт – пусть прибьют меня, в мясо исколотят, не пикну. Наплевать и растереть мне на эту жизнь. Ничего от неё мне не надо, всё, что надо было – смерть унесла.

Слеза сама вылезла откуда не просили. Назад не затолкаешь, пришлось утираться.

– Иголка, ты… ты чего? – запинаясь, пролепетал Енот.

– Иди-ка вдоль кедровой рощи, а? – огрызнулась я. Заметил он, ишь, глазастый. Злость кое-как взбодрила, я тяжело поднялась на ноги.

– Ну, куда там, пошли уже!

* * *

Уф, не хочу я вам больше ничего рассказывать. Надоели вы мне.

Да я и сама себе надоела, аж выть хочется.

Эй! Постойте уходить. Мне ещё кое-чего у вас спросить бы надо. И когда всё так переменилось, что теперь – не я этих двоих веду, а они меня? Когда всё вверх тормашками перевернулось, что я в вонючем и сыром городе, а не в вольном своём родном лесу?

Что, молчите? Не знаете… А чего вы тогда вообще знаете?

На кой чёрт мы на базар притащились, хотя бы это знаете? И я не знаю. Стою как облетевшая ракита, которая мёртвой, ледяной зимы дожидается. Да только для ракиты наступит за зимой весна, солнышко её отогреет, птички прилетят, поселятся в её ветвях… а я вечно посреди зимы теперь, одна. Не согреет меня моё солнышко. Под землю гнить оно теперь положено…

А я посреди толкучего, крикливого базара стою. Мимо прохаживаются торговцы разной мелкой дрянью с лотков, пирожечники с чем-то вкусненьким, прикрытым полотенцами – эх, беда бедой, а еда едой, живот урчит! Откуда-то тянет пивом, но я даже и высматривать его не хочу. Всяко уж, что мои были пьяны, как черти зелёные, потому и попались…

Нет, головой тряхнуть да за поясом следить – как бы нож сволочь какая уличная, вороватая не утягала. Больше ведь у меня волочить нечего.

– Красотка, не хочешь звонкую монетку, медовенькая? – говорит вдруг густой мужицкий голос. Я на пятках разворачиваюсь, рука на ноже. Упираюсь глазами в прищуренные похотливые глаза дядьки с седыми усами и бородой, по виду крестьянина.

– Иди, дядя, да береги себя! – говорю тихо и почти ласково.

Дядькины глаза похабненько сползают по моему телу, и наткнувшись на нож, раскрываются. Вся грязища в них тут же испаряется.

– Вот же ты, сучка бешеная! – бормочет он и, сплюнув, отходит. Я как ни в чём не бывало убираю нож на место и наблюдаю жуткую нелепицу: карлик-шут со своей мадамою вокруг лошадников отираются, чью-то повозку ощупывают. На кой чёрт им лошадь? На хрена им повозка?..

Вот они, видимо, до чего-то договорившись, отошли в сторонку и жарко о чём-то перетирают с невестою. Чего это они там затеяли?.. Пойду-ка уточню, что ли.

– Слуш, это… – прочистила я горло и ткнула в плечико шута: – А куда мы собираемся, на кой чёрт повозка?

– А, так мы же придумали! – он аж подпрыгнул. – Мы с Марихен решили сделать своё представление – всем на удивление! Да не просто так, знаешь, лишь бы что, а наподобие циркаческого! Чтобы задалась единая пьеса, с сюжетом и комедией!

– Чёй-та вдруг сразу и циркаческого? – холодно пробормотала я, а сама подумала – да? А мне в этом балагане какое место, учёной собаки? Я не карлик, и не бородатая женщина, и даже не цыганка с картами – мне-то что тогда?..

– Видишь этих двух почтенных людей? – ткнул он в сторону дородных толстобрюхов на одно лицо. – Они прибыли сюда на замечательно добротной повозке, к тому же обитой хорошим, плотным холстом, как будто нам сам бог её послал для долгих дорог! Так они продавать не хотели, но я уговорил их поговорить со мной, обсудить и назначить хорошую цену, коя всех бы в самый раз устроила!

– Да расклад-то ты делаешь неплохой, – говорю я, но мысль эта, о моём месте в заманчивом их предприятии, не даёт покоя. Шут кивает в ответ.

– Я пойду поторгуюсь! – радостно и деловито говорит он, весь такой важный в новом камзольчике. – А ты смотри, чтобы они чего учудить не вздумали!

Я только молча машу рукой. По мне так лучше б вздумали – я бы сейчас с превеликим удовольствием ножичек свой в крови пополоскала! Тошно мне, маятно!

Марихен вон тоже мнётся, не знает, куда себя деть. Ишь ты, шубка какая на ней, новенькая!

– А неплохо вы, я смотрю, поплясали-то на ярмарке! – завожу я, дабы и её, и себя развеять.

– Ну… так… – нехотя подымает она на меня глаза.

– Нехудо поохотились, однако же, признай! – зубоскалю я, но она как-то не то чтобы отзывается. – Вон и шубка у тебя какая хорошенькая, дорогая, небось? Стало быть, по-доброму вам монет подкидывали, за ярмарочные труды?

Она чего-то вдруг на меня, как на дуру простодырую уставилась, мол, шутишь, кобылий хвост?

– Ты… ты совсем ничего не помнишь? – ворчит подозрительно.

– Чего мне помнить вдруг? – пожала я плечами. – Я что вижу, то и говорю! Чем-то же вы заплатили втридорога трактирщику за мою кровавую ночёвку, да ещё вот конягу с упрягой покупаете!

– Якобина, не смешно ты шутишь, не по твоим талантам это занятие! – строго посмотрела на меня красоточка.

– Да чего ты заладила, а? – всплеснула я руками. – Да я…

– Замолчи! – замахала на меня руками эта дурочка и, схватив за локоть, отвернула спиной к шуту и торгашам. Я чуть было ей не заехала, но сдержалась.

– Ты и правда память о вчерашней ночи потеряла? – зашептала она, зловеще нахмурившись и округлив глаза. Я только покачала головой. Ну, кое-что помню, но…

– Это же ты, ты шубу отняла у безвестной мне барышни!

– Э? – только и выдавила я.

– Да-да, я не знаю где, но когда мы с Кристианом закончили представление, ты подошла и протянула мне эту шубку со словами: «На-ка вот, курица, не продрыгни!» А потом ушла куда-то, и у тебя ещё одна рука в крови была, мы ещё испугались, что ты кого-то за эту вещицу… ну…

– Зарезала? – брякнула я. Она аж побледнела.

– Ну… да… мы так подумали, но ведь шубка целая и совершенно чистая, значит, никто от рук твоих за неё не пострадал! А после этого ты развернулась и исчезла, затерялась в лабиринтах города, мы искали, да не было тебя. Денег мы собрали не так, чтобы очень уж много и местными порядками не владеем, сколько здесь принято за ночлег платить и какого качества он будет – мы не знали, потому осмотрелись, порасспрашивали люд, где лучше и разумнее всего преклонить голову на ночь, и набрели на одно, кхм… подходящее по нашему состоянию местечко и решили напоследок всё-таки ещё раз поискать тебя. Мы на особый успех не надеялись, полагая, что ты решила вернуться в свой лес, но ангел нас привёл к тебе, ты лежала едва не бездыханная и сжимала на груди мешочек с золотыми монетами. Мы, разумеется, сразу этого не заметили, сильно обеспокоенные твоим состоянием, но когда ты перевернулась на бок, кошелёк у тебя из рук выскользнул и… я подобрала, я посчитала, что даже если добро это добыто тобой неправедно, я помолюсь за твою жертву и буду горячо надеяться, что ты не причинила ей особого вреда, а всего лишь лишила её немногой части богатства, ведь никто с собой по улицам носить последних денег не станет, верно же?

Всё это она выпалила так скоро, будто ей пообещали – чем раньше закончишь болтать, тем больше тебе счастья привалит!

Ха… А не так я и потрёпана, однако! Очень меня это взбодрило. Ни черта там не помню, вот будто лосиха дочиста вылизала! А смотри-ка ты, чего учинила! Ха! Да я сплясала бы самой себе в уважение, если б не проклятущий жареный мой бок!

– Ну, там ещё имя было в кошельке… вернее, на лоскутке, чернилами, нечто вроде записочки: «С наилучшими пожеланиями, Катэрина», – пролепетала Марихен. – Буду знать, за кого помолиться…

А я что, я состроила святую простоту – я не я и волчья суть та не моя! Не на трухлявую сосну ли мне помочиться, кого я там по бессознательности ограбила? В сторонку отошла, ногти ножичком подрезаю. «И дал же бог девчонке такие лапищи!» – приговаривал, бывало, брат Плясун. Я возмущалась, бросалась к Кочерге – чего, мол, он, скажи ему! Но тот только усмехался да головой качал: «Дура, радуйся, разбойнику в самый раз тяжёлая ладонь! Эдак, знаешь – бац! – и лошадь пришибёшь!» – и огромный, чернобородый медведь Кочерга пришибал мне ручищей голову. В ушах звенело, а я хохотала, как полоумная…

И вот ни Плясуна мне, ни Кочерги… да и Вервольф, скотина, с ними! В лес, небось, утекли. Сидят в пещере, угрюмые, мясо ломтями строгают, молчат. Развернуться сейчас да пулей в лес? К своим, к брательничкам. Вот она я, живая, ещё одна! Семья ведь я ваша, братечки!

Да только решила я всё уже. Не они моя семья, а Стрела. Да и тот был, да вышел весь. Злость, свирепая, больная злость залила глаза, надавила так, что я проткнула себе под ногтем. Как же вы допустили, как посмели Габриэля отдать на растерзание, а сами живёхоньки, мяско откушиваете? Мужа моего и отца вашего из-за вас, вшей собачьих, теперь как падаль безродную в яму для мертвецов безымянных бросят, словно обычную дохлятину, и псы растащат их несчастные кости! Не-е-е-е-ет, не вернусь я больше в лес никогда, ни за какие коврижки! Если, не дай чёрт, занёсет меня в родные места, найду братьев и на клочки покромсаю тварей паскудных!

Зубы сжались так, что аж скрипнули. «Очнись, – говорю себе, – не момент сейчас в ярости полоскаться, за Енотом приглядывать надо. Как там сделка его идёт? Облапошат и утекут, а я, больная, не догоню». Встряхнулась, смотрю – эти два чурбана подозрительно на меня покосились, да видать, баламутиться передумали. Видят нож у меня под рукой на поясе, ага! То-то же. Руки пожали карлику, развернулись и почапали восвояси.

– Девушки, идите сюда! – заорал и замахал нам радостный шут. Хе-хе, как расплющило-то его, аж подпрыгивает. Коняшку под уздцы держит, приплясывает. Марихен подхватилась и к нему – вжух лисьим хвостом! А я чинно-благородно следом, руки на пузе сложимши. Думаю, со стороны эдакой барыней смотрюсь, а на деле-то у меня просто бок раздирается, и вероятно, что кровищи многовато из моей тушки вылилось… Ну, это я ничего, это я выживу. Укачу вот отседова подальше – и поминай, как звали. Небось, сама забуду, кто такая и откуда.

– Глядите, красавицы, это наш новый друг Мегги! – улыбаясь во весь свой частокол доложил Енот. Я хмыкнула, довольная, и руку протянула потрогать низкорослое, толстобокое, серо-в-яблоках животное. Я, понимаете ли, добрые господа, в жизни лошадь не трогала! Как так, скажете? А так вот получилось… Лося только, оленя там и то уже убитого. Но лошадь – это же совсем другой расклад! Она же практически человеческой породы, но только лучше!

– Мегги… – повторила я вполголоса и резко повернулась к шуту: – Скажи мне, а в этой вашей циркаческой затее я какую должность занимать буду? Что вы мне с подруженькой отвели, какое место? Собаки сторожевой?

Он обалдело на меня уставился. Он молчит, я молчу. Марихен нервически вздыхает. Мегги головой мотает и пофыркивает.

– По правде сказать, да! – наконец тихо проговорил шут. Я скривилась – ну а то ж!

– Да ты погоди, погоди, не злись! – схватил меня за рукав он. – Пойми нас правильно, мы в эту… ну… должность никакого дурного смысла не вкладывали! Мы ведь без твоей силы, без твоих боевых умений не справимся, пропадём!

– Ну уж это точно, первые же мои собратья вас в могилу утащат! – хмыкнула я и сложила руки на груди.

– Да-да, мы ведь не хотели на тебя возлагать некие тяжкие обязанности, мы намеревались просить у тебя помощи! – заторопились они оба, перебивая друг друга.

– А ну как я не хочу ни в какие ваш сторожевые собаки? – остановила я их жёстко. – А ну как я в циркачи хочу?

– Ну так мы будем безмерно рады же! – всплеснул руками шут, а Марихен поддакнула. – Мы опасались тебя оскорбить подобным предложением, но если ты сама выказываешь желание…

– Да только я не умею ни черта! – рассмеялась я. – Хоть бы вот и хочу, а дальше что?

– Так я тебя научу! – подпрыгнул шут. – Ты же стройная да крепкая, вон как с дерева кульбит славный провернула перед нами в первую нашу встречу! А значит, никаких вопросов лишних – я уверен как ни в чём другом, ты с лёгкостью освоишься!

Я на ноги свои уставилась и башкой покачала. Да-а-а-а, придумала же. Циркачка-разбойница! Лошадь вон и та на нас, как на слабоумных, поглядывает.

А я, знаете ли, всегда хотела лошадь. Такого ладного, крутобокого конька, чтобы с длинными ногами и морда точёная. «Вот накопим деньжат и уйдём из леса, куплю тебе коня, какого душенька пожелает, да вместе с конюшней и конюхом!»

Ах, Габриэль, сладко же ты пел мне! Из леса уйдём… Шуткуешь, милый, да где же это получше нашего может быть?

– Врёшь, поди, – заливалась я хохотом, ведь правду ты где-то держал за пазухой да меня ею не одаривал. Куда увести меня хочешь, какой титул повесить – графини, княгини? Уж не королевы ли? Был ты так хорош собою, на украшение любому двору, и зачем…

Вот и ушла я из леса, да не с тобой и не коня покупать. Не подаришь ты мне больше ничего, ничегошеньки! Даже взгляда единого, даже самого крохотного поцелуйчика…

В узел бы сейчас завязаться, по земле кататься и выть, выть…

– Чего волки так страшно орут по ночам? – я, малая, у отца спрашивала, под бок ему жалась. Он укутывал меня в одеяло из овечьих шкур, а сквозняк ледяной под него так и лез, так и норовил укусить. – Их что, кто-то грабанул?

– Грабанул, ласточка, грабанул! – усмехался он и покачивал меня в горячих медвежьих руках. Борода его рыжая воняла прелой травой и старыми шкурами, щекотала мне рожицу, и я хихикала да смотрела сквозь неё, как свет костра тает и на радуги рассыпается… Эх, отец мой, отец… папка мой, прощай! Увидишь бабку – обнимай старую дрянь за меня. А увидишь Стрелу… ничего не говори, я сама ему всё скажу.

Только одно ему расскажи – что покинула я лес навсегда. Нет у меня больше дома, отец. Обездолена я, как пыль на ветру растаю, растреплюсь теперь по всему белу свету…

Всё, что моё теперь – этот вот серый неказистый конь, желторотая парочка ярмарочных дураков да любимый нож.

* * *

– Слушай, Енот, – говорю я. – Тут кое-что вдруг дотрехало до меня. А кто повозкой-то править будет, ась? Вот как белый день вижу, вы оба два не умеете!

– Не умеем, – растерянно мяукает он и бледнеет. Марихен глядит на него испуганными глазами.

– Как же это я не подумал? – спрашивает он у неё, а она с него на меня глазами перескакивает.

– А чего ты на меня глядишь, я тоже не умею! – пожимаю я плечами да руки на груди складываю. Чего, опять мне выручать? Да как вы остокарасили-то!

Смешок вырвался из горла, за ним ещё один, и вот я уже хохочу Мегги на зависть, заливаюсь, задравши голову к небу. Так и вижу себя: ноги-руки во все стороны узлами завязывающую на базарной площади: «Дамы-господа, пожалуйте сюда, представленье – всем на удивленье!» Эти оба два на меня поглазели да вслед за мной покатились со смеху. И вот стоим, три дурака, за животы держимся, а с чего – да кто бы знал?

– Уф, умора, а? – тычу в плечо шута, слёзы утираем, наржалися.

– Ладно, дамы и господа, полезайте в кузов! – машу я им. А сама пойду, что ли, потыркаюсь – где там у лошади чего. Небось, не велика наука.

– Хорошая клячка, умница!

Погладила спутанную, грязную гриву, потрепала костяную мордаху. Неказиста-то неказиста, а всё одно – истинное сокровище! Живой, тёплый зверь, да ещё и мой! Взаправдашняя моя коняга, братцы! У-у-у, ноздри какие, ноздрищи бархатные! Красавица на меня сливовый глаз скосила, покивала да фыркнула – поехали, мол, чего вымораживаться? Я улыбнулась и чмокнула её в шерстяную кость скулы.

Глядит на меня, ухом подёргивает: «Дак ты чего, править-то и правда не умеешь лошадью?» Не-а, подруга, не умею. Но ты ж у меня не дура, небось, а? Эх, гори-пропадай! Сама повезёшь, не впервой, поди, тебе. Поехали!

– Эй, там, в колымаге! – весело крикнула, обернувшись. Шут и Марихен высунули довольные, улыбчивые рожи. – Готовы, господа циркачи? Они засмеялись, закивали – ну дети, ей-богу!

Умостилась на козлах поудобнее, ноги свесила – дорога-то дальняя. Где ещё задницу размять придётся, кто знает? Уф-уф, а дышать-то как сладко… а небо как манит…

Что ж, братцы. Идите обниму, что ли. Нескоро свидимся. Досвиданьица, черти! Не держите уж зла.

Проданное дитя

Средневековая сказка о злом колдовстве

– Продай мне своё дитя, продай!

Маргарета проснулась в ледяном поту и села на кровати. Широко распахнутые глаза невидяще уставились в темноту, в ушах всё ещё стоял вкрадчивый сатанинский шёпот: «Продай, тебе всё равно ни к чему, продай! Пока не поздно, продай!»

– Пресвятая Богородица и все святые, – перекрестилась девушка, отгоняя ночной морок. – Ну какое ещё дитя, я же даже не замужем…

– Ох господи помилуй, чего ты там опять шебуршишь, госпожа моя? – недовольно заворочалась её нянька на своём ложе.

– Ничего, ничего, спи! – пробормотала Маргарета и, прикрывшись тяжёлым одеялом, замерла на постели, страшась снова уснуть и услышать проклятый шёпот. О чём он, что за ересь несёт проклятый змей, какое дитя? Ещё даже помолвки не было между ней и князем Лисицким, да она его всего раз в жизни видела! А дети – это разве не то, что посылает Господь в честном браке? Неожиданно нянька захрапела так, что Маргарета подпрыгнула.

– Господь Вседержитель, защити! – прошептала она и прижала к губам крестик на тонкой золотой цепи. Которую ночь её терзает этот страшный, проклятый шёпот и тёмные глаза нечистого блестят во тьме, как отравленные вороньи ягоды.

«А что, если я соглашусь, продам своё дитя, его же всё равно нет, так что это как бы и не по-настоящему будет?» – мелькнула шальная мысль, испугав и ободрив девушку. «Нет-нет, – торопливо залепетала она в мыслях, – я же не продаю ему настоящее дитя, настоящее же ведь ещё бог знает, когда родится – ещё и о свадьбе только вот начали говорить, так что я успею покаяться и в церкви скрыться до родов, а там сразу ребёночка покрестить упрошу, и все обойдётся!»

Радостное облегчение охватило Маргарету, и она, довольная своей идеей, улеглась в постель и блаженно уснула. Больше в эту ночь её злой морок не тревожил. Ни в эту, ни в какую другую. Поначалу девушка истово молилась и дрожащими руками зажигала свечи на алтаре в своей огромной, богатой спальне: «Защити, Пресвятая Богородица, укрой покрывалом своим, не дай Сатане творить бесчинства!» И ждала, ждала, что вот только закроет она глаза, как снова прошипит проклятой змеёй в её бедной юной голове: «Продай, продай мне дитя, своё дитя продай мне!» Но Дева Мария и Господь Иисус Христос услышали её молитвы, и злого духа отвадили, больше его девушка не видела и не слышала. Всё ждала, замирая ночами, что снова сгустится ночь до шёпота и заползёт ей в уши «прода-а-а-ай…» Она почти совсем не высыпалась, помолвка с князем прошла как в густом тумане. Маргарета даже не заметила, как одна ночная тревога сменилась другой… скорой свадьбой.

А какого жениха ей дал бог – красавца, славного воина, знатного имени, князя Анджея Братумита Доминика Лисицкого. Ведь радоваться же должна каждая честная девушка, а не в пол глядеть да мыслями тяжёлыми маяться: «Не мил он мне, не по сердцу». Грех, грех это, ведь таков выбор отца, отчего же внутри всё противится? Ох, как же смириться Маргарете, что отец её и князь уже сговорились, а значит, небеса одобрили этот будущий брак. Теперь Маргарета и князь – жених и невеста, наречённые перед лицом Его.

– Чего ты, госпожа моя птичечка, клювик повесила, смурная ходишь-бродишь, не радуешься? – увещевала её нянька, старуха Алиса.– Князь любит тебя, пора и свадебное платье шить, а она носом только что не хлюпает!

– Алиса, а разве не должно любви вспыхнуть в сердце при одном только взгляде на избранника? – грустно спрашивала Маргарета.

– Это ты книжек своих глупых начиталась, госпожа моя? – упирала руки в боки и щурилась нянька. – Говорила же, не к добру вас, благородных девиц, грамоте обучают, на кой оно, порча одна – и глазам, и уму! – и одёргивала на воспитаннице платье. – Собирайся уже, сейчас портной придёт тебя измерять!

– Ну так как же, – не унималась Маргарета. – Если мне Господь хорошего мужа посылает, я приму, но не чувствую я любви в сердце, маята одна…

– Вот именно, маята! – чуть не прикрикнула нянька. – Ты уж не серчай, – смягчилась она, – но не нужна тут никакая любовь! Ты не крестьянка, прости господи! – нянька недовольно прицокнула языком и покачала головой. – Вам, господам, любовь не положена, вы о деле должны думать да о честном браке, а в таковом браке и вовсе никакой любви не надо, россказни это всё да смута! Смирись и прими свою долю! Твоё дело – наследников рожать, а не нюни вешать! Тьфу, искушение!

Маргарета вздрогнула, перед глазами вдруг мелькнули и пропали горящие глаза ночного лукавого морока: «Продай дитя мне, продай!»

– Господь, спаси и сохрани! – она перекрестилась.

Нянька довольно хмыкнула и перекрестилась вслед за ней.

– Так-то оно лучше будет! Пойдём, портной уже на входе, небось!

Маргарета покорно подобрала юбки. В дверях она задержалась:

– А поедешь со мной после свадьбы в его замок? – горячо спросила она.

– Ой ты ж, моя милая… – нянька всплеснула руками и утёрла непрошенную слезу. – Поеду, поеду, уж в таком-то замке, как у князя, местечко для старухи найдётся небось! – и махнула рукой: – Коли правду сказывают, коли не врут…

– А думаешь, врать могут? – насторожилась Маргарета.

– Да ничего я не думаю, ты слушай больше старую курицу, много радости наживёшь! – проворчала старуха, и Маргарета вышла из спальни.

Грустно ей было, и страшно, и волнительно, и на сердце тяжко каждый раз, когда она покидала свою спальню. Будто в последний раз, ведь до свадьбы всего неделя, и вот-вот в самом деле придётся услышать за спиной у себя последний стук родных дверей… Замуж, замуж пора, её матушку отец взял в жёны годом моложе самой Маргареты. И некому развеять страх, некому прижать бедную невесту к сердцу и рассказать, каково оно, там, замужем? Нянька Алиса? Так ведь она сама в браке никогда не была – как выросла в этом замке сиротой, так всю жизнь свою господ нянчила.

«А что, если и я умру родами?» – с ужасом думала Маргарета, пока на ней затягивали корсет будущего свадебного наряда. Бедная матушка Маргареты не выдержала, и Господь прибрал её. Бабка по матери тоже родами ушла, правда, ребёнок был уже третий, а Маргарета – единственная. «А что, если мы прокляты? Что, если участь у нас такая?» – вся похолодела девушка и тряхнула головой, отгоняя жуткие мысли. Господь милосерден, он позволит Маргарете быть доброй женой и хорошей матерью! Только бы полюбить князя Анджея, только бы смириться… Ох, как же хочется, чтобы время до свадьбы тянулось и тянулось подольше! «Или вовсе случилось бы что-нибудь… такое… что и свадьбу отменить пришлось!» – влетела шальная мысль и обожгла радостной надеждой – а вдруг?

Кто уж мысль ту беспечную услыхал – ангел ли, чёрт ли мимо прошмыгнул, но юная невеста вдруг упала без сознания.

Маргарету вернули в её девичью постель, которую она не хотела покидать так отчаянно, что уснула сном Белоснежки на долгие-долгие дни…

Замок погрузился в молчание и затаенный страх. Хозяин замка, отец Маргареты, запретил даже поварёшкой на кухне звенеть, чтобы не заглушать бесконечные молитвы о здравии юной госпожи.

Молодой князь подолгу сидел с несостоявшимся тестем за столом. Жгли свечи, тяжёлыми взглядами обменивались. Слуги сновали как мышки, страшась навлечь немилость не одного, так другого.

К больной согнали лекарей, шарлатанов и волшебников, всех, до кого смогли добраться княжеские псы и рыцари. Над ней жгли вонючие травы, читали заговоры, пускали кровь и втирали в бледное тело змеиный яд. Да всё не впрок! Маргарета то лежала тихая, как неживая, и нянька с ужасом подносила зеркало к её бескровным губам, то металась по постели, как одержимая, и шептала непонятную колдовскую чепуху… Головы лекарей и шарлатанов летели с плеч, жених и отец становились всё мрачней. Пока, в один такой чёрный день не появился на пороге неприметный человек. Назвался лекарем, но ему сразу не поверили – ни плаща тебе, мехом подбитого, ни мешка со склянками, ни умных книг за пазухой. Один только свёрточек небольшой за спиной, эдакая котомочка. Стража хотела было пришельца прогнать, но нянька Алиса, хватаясь за каждую тощую соломинку, о нём доложить успела, и отец Маргареты приказал его впустить. Отчаяние и страх остаться без единственной дочери заставили его поверить непонятному старику – терять уже нечего, пусть попробует, авось его Бог послал?

Человек вошёл в спаленку к больной Маргарете, котомку на камин поставил, ручки потёр и голосом, сухим и строгим, велел всем выйти. И – неслыханное дело! – даже няньке. Слуги ахнули, отец побагровел, нянька запротестовала, но человек поднял вверх тощую руку и повторил своё нелепое требование. Нянька в возмущении уставилась на старого господина, но тот лишь молча кивнул и вышел. Слуги потянулись за ним. Старуха окинула злыдня ледяным осуждающим взглядом, помедлила, но всё же вышла.

Человек же подошёл к спящей без сознания Маргарете, откинул одеяло, посмотрел на завёрнутое в белую рубашку хрупкое девичье тельце, сел рядом и взял безжизненное лицо в узкие ладони.

Маргарета резко и глубоко вздохнула и села на постели. Безумные, невидяшие глаза её уставились на лекаря.

– Маргарета, я пришёл за товаром! – бесцветным голосом сказал ей гость.

– Забирай и иди! – прошептала она. Гость кивнул. Затем он отпустил лицо девушки, и она рухнула на постель, как большая тряпичная кукла. Дыхание её сбилось, сердце грохотало в груди – она не могла понять, что происходит, но было сильное чувство, что она всё делает правильно. «Ведь я обещала!» – стучало в её голове. А что обещала? Кому?..

Гость тем временем открыл свою котомочку, зачерпнул оттуда горсть какой-то грязной пыли или сухой земли – кто его разберёт? Аккуратно высыпал это в графин с водой, так же аккуратно взболтал и налил мутную жидкую грязь в стакан. Протянул больной:

– Пей, дорогая моя! – впервые на его лице проскользнула усмешка – хоть какая-то эмоция.

Маргарета покорно приложилась к мерзкой жижице, спорить у неё совершенно не было сил.

Адское зелье растеклось по её телу, как колдовской шёпот, как растворённое в молоке мурлыканье кошки…

Маргарета вся наполнилась немыслимой до тех пор сладостной и удушающей похотью. Тело её выгнулось, она корчилась и пласталась на постели, будто жажда и голод, жара и холод терзали и плавили её одновременно… Маргарета выла и шипела, извиваясь змеёй и шаря горячими руками там, где нельзя…

Зловещий гость деловито и спокойно собрал свои вещички и, не глядя на больную, вышел. Он велел никому и ни под каким предлогом, что бы ни происходило, строго-настрого до утра к больной не входить.

– С ней ангел-хранитель, доверьтесь Господу нашему и не бойтесь ничего! К утру будет совершенно здорова, – успокоил несчастных домочадцев гость. Пошёл было прочь, но остановился и бросил сурово через плечо: – А войдёте – умрёт она, непременно и в тот же момент!

– Храни нас Господь, Иисусе Христе! – испуганно прошептала нянька Алиса и широко перекрестилась.

С первыми лучами солнца в нетерпении старый отец, нянька Алиса и ещё с десяток сердобольно-любопытных слуг ворвались в спальню юной госпожи. Маргарету нашли мирно спящей, свежей и чистой, словно княжеская роза. Грудь её мерно вздымалась и опускалась, щёки и шея розовели в нежном утреннем свете.

– Господь Вседержитель и Дева Мария, – всплеснула руками Алиса и заплакала.

Отец устало опустился на край дочериной кровати. Из него будто все кости вынули… Жива! Жива…

Весь замок разом выдохнул. Слуги сновали на цыпочках, радостно и возбуждённо перешёптываясь – поправляется юная госпожа! Свадьбе быть!

Маргарета проснулась с ужасной головной болью, вся разбитая и поломанная, будто ночь не спала, а с чертями плясала… Матерь Божья, да что же это такое? Тело будто не её, каждую жилу тянет… Девушка поморщилась и с большим трудом села на постели. Её нянька заливисто храпела в кресле, прикрыв ноги пледом.

– Алиса, – хотела было позвать её Маргарета, но голос не слушался, весь растворившись где-то глубоко у неё внутри… где-то в животе… Там, где она вдруг с отвратительной неминуемостью ощутила – что-то не так. Совсем не так. Что-то ужасающе и смертельно не так! В панике она ощупала свой впалый живот, и на миг ей почудилось, что там что-то шевельнулось… О нет, о боже, что это?! «Да нет там ничего, не Дьявол же вселился!» – робко попыталась она успокоиться. Но кошмарное чувство никуда не делось, а только росло…

– Алиса! – наконец отчаянно выкрикнула она, и старуха, подавившись храпом, очнулась.

– Проснулась, голубка моя, проснулась, красавица! – запричитала она и кинулась к госпоже.

«Зло это всё, морок проклятый, нет там ничего!» – решительно сказала себе девушка и попросила воды.

* * *

И закружилось-завертелось, и понеслось в каждый уголок княжества – свадьба, свадьба! Птицы трещали только о свадьбе, каждая мышь пищала о свадьбе и, говорят, даже в брюхе небывало огромной рыбины нашли обручальное кольцо! Ну точно как в сказке! Рыбу эту доставили на княжескую кухню, под ножи приглашённой сотни поваров, а куда кольцо дели… кто ж его теперь разберёт!

Счастливый отец, довольный князь, роскошный пир, десять тысяч свечей, старинный храм до небес, не счесть именитых гостей!

И юная невеста – как невинный тонконогий олень под прицелом тысячи тысяч охотников. Все только на неё и глядят, а она, как в бреду, под непроницаемой белой фатой осторожно ощупывает свой живот. Она уже не сомневалась ни на секунду – беременна, тяжела! Но как? От кого? Не Дева Мария же она, так какого беса… каким образом? Она почти не слышала, и ничего не видела, и не хотела вникать, что там творится за белым густым туманом её фаты, ей нужно было знать только одно – как?!

Она сразу не заметила, что старуха Алиса ей что-то говорит. Прислушалась – зовёт в отхожее место. Невеста покачала головой – не хочу, мол.

– Да не для того я, глупышка ты, – бормочет нянька, – пойдём же, не упрямься, надо мне с тобой перекинуться парой слов!

Делать нечего, надо так надо, и Маргарета неуклюже поднялась из-за стола. Пара служанок собралась было увязаться за ними, но Алиса так зыркнула на них, что те осеклись.

Нянька отвела Маргарету в тёмный уголок, извлекла из необъятных юбок своих тёмную бутыль.

– Что это? – равнодушно спросила Маргарета, но мысли её были все об одном…

– Ты выпей, вино это! – проворчала Алиса.

– Мне нельзя, я невеста, не положено, – прошептала Маргарета механически. В животе её кто-то жил, дитя или сам чёрт? О боже, господи помилуй!

– Да ты не упрямься, выпей, никто не узнает, а тебе надо! – горячо шептала нянька. – Ты уж поверь мне, милая!

Маргарета равнодушно взяла бутылку и, когда нянька откинула фату с её лица, отпила два глотка.

– Ты больше пей, больше, голубка моя! – шептала ей прямо в ухо старуха.

– Не хочу больше, – покачала головой Маргарета.

– Да ты дурочка ли? – заругалась нянька. – Князь, он видала какой? Этот тебя не пожалеет, сорвёт, как цветочек в поле, а так… так переживёшь, все полехше будет!

– Полегче от чего? – поморщилась Маргарета, но к бутылке приложилась основательно. Дыхание сбилось, глаза застелило, как от первой слезы. Да бог бы с ним, с князем, с животом-то что ей делать?

– Охо-хо, егоза ты моя дорогая, – нянька забрала у неё бутыль, опустила фату и, утерев мокрые глаза, щедрыми глотками допила остатки. Сунув бутылку за тяжёлую пыльную штору, она взяла свою милую девочку под руку и повела обратно на добрый свадебный пир.

Нянька оказалась права – юная жена ничего не почувствовала, что бы там князь ни делал с ней, она даже не помнила. Только и думала о том, что у неё в животе, в животе, в животе…

Об этом же и больше ни о чём терзалась она в первые свои замужние семь месяцев. Ни прощание с родным замком, ни напутствия отца, ни дорога в новый дом – ни-че-го не запомнилось. «Что там, почему оно там, как скоро оно начнёт разрывать меня и каково оно окажется? И не умру ли я родами?!» – летали, опутывали, залепляли рот и глаза страшные, глухие, хищные мысли-кровопийцы. А проклятый живот округлился и рос, рос, как гриб на старом дереве, и тот, кто был внутри, пил из Маргареты жизненный сок. На пятый месяц она уверилась, что то, что там внутри, непременно её убьёт. Князь места себе не находил от счастья – так скоро Господь благословил его стать отцом! Слуги холодную, надменную и равнодушную Маргарету невзлюбили, но не смели никак неприязнь выражать. Её нянька Алиса сходу стала всем в замке заправлять – если князю на радостях не до того, а госпожа в беременности совсем поглупела, ну так кто осудит?

Ровно через семь месяцев после свадьбы, Маргарета перебирала свежесрезанные цветы, чтобы поставить в вазу в своей опочивальне, но вдруг замерла, охнула и упала на колени, скорчившись в адской муке, – началось!

Рожала молодая княгиня невыразимо долго и беспросветно тяжело. Бредила, металась, исходила криком, истекала кровью. Звала отца, проклинала лекаря, рыдала, жаловалась на ангелов, что не хотят забрать её на небеса к матушке…

Князь уже даже почти смирился с недобрыми пророчествами повитух и молил лишь об одном: «Сохрани, Господи, жизнь невинному ребёнку, оставь наследника… А госпожа княгиня Маргарета… какой будет воля твоя – я приму!»

На пятые сутки, когда уже никто не ждал ничего хорошего, истерзанная княгиня затихла… Три её повитухи переглянулись с неизбежностью в глазах и подняли руки для крестного знамения, когда вдруг раздался дикий, страшный, раздирающий всех, кто слышал его, крик и показалась тёмная, окровавленная головка…

В княжеские покои без стука ворвалась Алиса и – неслыханная дерзость! – разбудила князя, тряся его за плечи:

– Проснитесь, проснитесь же вы, господин! У вас дочка, дочка у вас! – орала нянька, счастливая и безумная. – Дочка, живая!

– Дочка? – прохрипел неуверенно спросонья измученный князь. Такой усталости не было с ним даже в самых грязных и промозглых болотах войны. – А княгиня что?

– Да в порядке она, живая тоже! – орала и чуть не плясала Алиса. – Идите скорее, живые они! Живые! – кричала она уже вслед ему, бегущему по коридору. – Уф, живые, слава тебе, Дева Мария, Богородица милосердная! – остановилась она и, довольная, утёрла лоб.

Весь замок будто с ума сошёл от радости. Только и слышно было: живые, здоровые, девочка, маленькая княжна, поздравляем, благодарность Господу!

Князь младенца с рук не спускал. Нянька Алиса разве что не плясала вокруг роженицы и ребёнка.

Одна лишь Маргарета смотреть на дитя не могла. В своём дурном помешательстве – мол, наследница! – никто не замечал, что девочка уродлива. Синее тельце, огромная голова в чёрных влажных волосиках, паучьи лапки – Маргарету оторопь брала от одного взгляда на дитя. Дитя! Да какое же это дитя? Мерзкий уродец, чудовище, порождение грязной, тяжёлой, топкой тьмы в её чреве… Как можно ласкать это, брать на руки, умиленно курлыкать?! Маргарету тошнит от одного лишь взгляда, никто не может, да уже и не смеет уговаривать её приложить к груди мерзкое создание!

На её счастье, все решили, что у молодой матери это временно – слишком уж тяжёлыми вышли роды, не отлежалась она ещё, крови много потеряла. Что ж, пусть так и думают, только бы унесли подальше «это» и не пытались о нём даже заговаривать!

Телесно Маргарета чувствовала себя вполне сносно, но все по-прежнему считали её слабой и больной, и она отлёживалась в постели, лишь бы не видеть и не прикасаться… Ни к своему порождению, ни к князю. Мысли о возвращении на супружеское ложе воротили до дрожи. Снова беременеть? Уж на этот раз она точно умрёт. И почему Господь оставил в ней этот страшный грех, дал ему вырасти и родиться и почему не наказал смертью?

Смертью… Маргарета поворачивалась на другой бок и, слепыми глазами глядя в стену, приближала эту мысль к себе так и эдак. Смертью… Если уж Господь не хочет её сейчас к себе, то надо избавиться от приплода… пусть Дьявол его обратно забирает! Но как?..

«Доктор!» – вдруг пришло и ухватило за самое сердце. Лекарь, тот самый, который отравил её этим ребёнком! Это ведь он залил в её чрево грязную болотную жижу, из которой сгустился этот уродец! Пусть явится и заберёт то, что сам наделал! Решено! Маргарета вскочила с постели и позвонила в колокольчик. На зов стремглав примчалась бодрая старуха нянька:

– Доктора мне найди, Алиса! – сухо приказала княгиня. – Того самого, что меня от горячки лечил ещё у отца моего!

Искать сатанинского посланника долго не пришлось.

– Явился не запылился, – зло поприветствовала его мрачная Маргарета. Глаза её запали и лихорадочно горели в неверном свете свечей. Проклятый лекарь поклонился ей всё так же, без всякого выражения на холодном худом лице.

– Выйдите все вон! – велел он прежде, чем сама Маргарета успела сделать это.

– Подчиняйтесь, чего застыли столбами? – прикрикнула она грубо. Муж не узнавал её, старуха Алиса – тем более, а слуги укрепились в своей неприязни к злой и всем недовольной госпоже.

* * *

– Забери её, забери, богом тебя прошу, Сатаной заклинаю! – горячо зашептала Маргарета, схватив худыми руками лекаря за ворот.

– Так я затем сюда и пришёл, госпожа княгиня Маргарета! – печатая слова, проговорил страшный гость, и тёмная бездна усмехнулась в глазах его. – То, что продано, должно быть отдано покупателю!

– Ах вот ты о чём! – зло рассмеялась Маргарета и оттолкнула лекаря. – Ну и прекрасно, ну и чудесно, красота неописуемая!

Она нервно вскочила с постели, села за туалетный стол и уставилась на гостя у нее за спиной в зеркало.

– И не спросишь, что тебе в уплату предлагается? – всё так же сухо осведомился лекарь.

– А мне всё равно! – зло оскалилась княгиня. – Мне ничего не надо, только бы от этой богомерзости избавиться!

– Будет сделано, госпожа княгиня! – поклонился лекарь. – Вели принести дитя, а я пойду, – сказал он и размотал свою котомочку. – Дай мне руки!

Маргарета повиновалась. Мерзкий гость насыпал ей на раскрытые ладони свой проклятый порошок. Быстрыми и точными движениями втёр ей в кожу чёртову пыль.

– Девочка у тебя в руках задыхаться начнёт, а ты заголоси, будто ты и вправду мать ей, – напутствовал он, Маргарета лишь жадно кивала – быстрей бы только, быстрее уже! – И ты тогда вели срочно меня вернуть. А я уже всё сделаю.

И лекарь, свернув свою котомочку, вышел. Что-то там пробормотал за дверью, ему невнятно ответил голос няньки. Маргарета ходила по комнате, как пантера на привязи, и боялась коснуться себя невзначай. Когда уже пора звать – сейчас, сразу же, или подозрительно? Ух, сколько она мучилась, как её нутро рвало в клочки, и ради чего? Чтобы это вот мерзкое порождение дочерью своей назвать?

– Алиса! – крикнула она и остановилась посреди комнаты. – Неси мне дитя моё, да поживее!

«Дитя моё» – как ожог по глазам… Что должно делать матери? Улыбаться? Милые слова говорить? Целовать? Ну уж нет, не дождётесь! Если подержать существо Маргарета ещё как-то сможет (и то потому, что в первый и последний раз, руками отравленными), то всего прочего, материнского, от неё и сам Дьявол не жди!

Принесли дитя. Маргарета себя пересилила, хотя очень боялась просто уронить, отшвырнуть от себя гадкий писклявый комок. Но взяла, злорадно обмирая – сейчас-сейчас, яд впитается в это крохотное проклятье. И делу конец! Станет она честной женой, в церкви будет так часто – всё равно что поселится, будет молиться денно и нощно, вымолит у Отца небесного себе прощение и заживёт добрая княгиня, славная госпожа… В утешительных мыслях Маргарета забылась, напоказ укачивая дитя… Как вдруг ребёнок весь искривился, выгнулся ужонком, да так, что мать чуть его не выронила, старуха нянька едва подхватить успела.

«Ага! – радостно подумала Маргарета: – Началось!»

– Доктора! – возопила она не своим голосом. – Доктора верните, не успел он далеко уйти!

И падая на руки подоспевшим слугам, кричала, якобы слабея:

– Спасите моё дитя, ребёночка спасите, молю!

И более не желая в этом балагане участвовать, Маргарета прикинулась, что лишилась чувств.

Злодей лекарь моментально вернулся, вынул жалобно пищащую малышку из рук Алисы и, быстро откинув пеленки, с одного взгляда вынес заключение: он должен немедля забрать дитя в монастырь, где есть божья милость и нужные снадобья, а здесь наследница умрёт верной смертью, не пройдёт и часа.

Маргарета со злорадным удовлетворением наблюдала за ним из-под ресниц. Наконец-то это чёрное проклятье закончится! Ничего в жизни она не хотела сильнее всем своим истлевшим от мучений сердцем.

* * *

Неделю от доктора не было вестей. Князь ходил сам не свой, метался из залы в залу, приказы слугам отдавал холодно и отрывисто. Те прятались по углам, страшась попасть на глаза хозяину. Хозяйка их совсем не беспокоила – прикинувшись слабой от горя, она снова лежала в постели, листала глупые французские книжки, непристойные для замужней аристократки, но кто посмеет ей указывать? Да всем наплевать – заняты молитвами о здравии княжны. «Чёрт бы её побрал и больше никогда не возвращал!» – ухмылялась Маргарета и прятала книжонку под одеяло, стоило только кому постучать в её спальню. Радовало молодую супругу князя ещё и то, что теперь он, берегший её большой живот едва ль не весь их брак, теперь вовсе о ней забыл, и супружеского ложа она видом не видывала.

«Как всё прекрасно складывается, Господи! Услышал ли ты мои молитвы или это просто удача, но благодарю тебя! Или того, кто это устроил так ловко для меня!» – улыбалась Маргарета сама себе. Ах, то была самая блаженная неделя в её жизни – она сама по себе, без надзора отца, мерзкого плода в чреве, унылых воспитательных речей Алисы и с полным правом не исполнять супружескую треклятую обязанность. Да что там ложе, муж к ней даже не заглядывал и о здоровье её не справлялся – его занимала одна лишь дочь. «Да не дочь она тебе, сушёный ты корж! – смеялась про себя Маргарета. – Дьявол знает, откуда она вообще взялась! Господа бы тебе благодарить за избавление твоего дома от чёрного проклятья! Да только, слава Богу и Деве Марии, не узнаешь ты ничего, а то ещё казнить додумаешься!»

– Госпожа, проснитесь, умоляю! – трясла её за плечи рыдающая Алиса: – Господь послал нам страшное горе… – и старуха завыла, прикрывая рот краем платка.

– Что такое? – вскинулась Маргарета. – Ах, это… То есть дочь? – прохрипела она, спросонья пытаясь натянуть на лицо подходящую маску, но, к её досаде, не очень получалось. Алиса только трясясь, горестно кивнула.

– О, нет, о боже, – запричитала Маргарета, и тёмный гречишный мёд разливался внутри неё: Слава тебе господи! Только бы не видеть её больше никогда, никогда, никогда…

Так оно и вышло. Доктор привёз заколоченный игрушечный гробик: встречайте, померла ваша наследница. Князь требовал его открыть, взглянуть в последний раз на единственное дитя своё, но проклятый старик не дал. Князя оторопь взяла:

– Как ты смеешь, гнусный чёрт, мне, владыке твоему, указывать?

Но лекарь жёстко и неумолимо стоял на своём:

– Дорога из монастыря в замок долгая, тело уже естественными процессами пошло, нет никакой надобности на это смотреть, дочь твоя князь, на небесах, оставь!

– Но её же не успели покрестить! – в ужасе отшатнулся от старикашки князь.

– Об этом не мучай сердце отцовское своё, – возразил всё так же строго старик: – В монастыре об этом заблаговременно позаботились, крещёной отошла она в руки Господа!

Маргарета безутешно рыдала, и в том не было особого труда – лекарь незаметно ни для кого продал ей треть унции едкой какой-то гадости, которую княгиня в прекрасные глаза свои втёрла, и вот она – образцовая материнская скорбь. Полюбуйтесь, люди добрые!

Ну что делать, бог дал – бог и забрал. Долго горевать, когда нет ещё наследника у князя, не получится, а Маргарета так хотела бы оттягивать этот злополучный момент до второго пришествия. А лучше всего, чтобы муж совсем о ней забыл. Уехал бы на войну сразу с похорон и не вернулся.

«Вот бы и тебя проклятый чёрт, Дьявол забрал!» – думала она, злобно сверля взглядом потолок супружеской спальни. Но больной больше не сказывалась – так и гнев навлечь недолго. Какому князю сдалась вечно больная жёнушка? Она здесь не красоты ради, а наследника для. Маргарета это отлично понимала. Эх, какая же бездонная, бесконечная пропасть пролегла между Маргаретой-женой и Маргаретой-девушкой. Всю душу ей проклятый плод изъел, ничего от той Маргареты, девочки своего отца, наивной душистой фиалочки не оставил!

Время шло, женские дни Маргареты приходили исправнее, чем весна за зимой и осень за летом. Князь становился всё мрачнее и терзал жену каждую ночь не по одному разу. Она знала, что муженёк её стал тайно принимать некие снадобья, сомневаясь в природной силе своего семени. К Маргарете выстроилось полсотни разномастных лекарей и шарлатанов. Ничего препятсвенного для беременности проходимцы не находили, а она продолжала равнодушно глядеть в потолок, что на осмотрах этих унизительных, что в ещё более гнусной постели супружеской.

Разумеется, она «усердно» молилась утрами, вечерами и в любую минуту, свободную от надуманных своих господских дел, вместе с нянькой Алисой, о том, чтобы Господь сжалился и послал ей ребёночка, наследника для князя и материнскую честь для неё. Но фигу в кармане держала исправно, то и дело поминая чёрта, дабы молитвы её никоим образом и ни единым словом не просочились на небеса…

Когда в один прекрасный день она не обнаружила крови там, где положено, сердце её чуть не разорвалось от томительного ожидания: «Нет, нет, только не это, лучше лиши меня титула и мужа и отправь на кухню посуду мыть!» – упрашивала она то ли господа, то ли чёрта, сама не знала! Лишь бы помогло… А может, позже? Ведь бывает же, что не день в день…

Каково же было её счастье, когда назавтра проснулась она в липкой тёплой лужице! Кому только свечку ставить? На всякий случай, Маргарета перекрестилась и справа налево, и в обратную сторону. Кто бы ей ни помогал, а он здесь!

Вечером она стояла перед князем, потупившись – виноватая, покорная жена. Как же князь негодовал, как злобился! Он хотел было даже избить её, но остановился вовремя. А если бы вдруг углядел сквозь заволоченные гневом глаза, что жена его бесплодная довольно улыбается под покрывалом упавших на лицо волос… То наверняка тут же на дыбу её отправил. Маргарета же осторожно рукой шевельнула и тайно вынула из складок платья слёзное снадобье, прикоснулась к глазам. Рыдала она так натурально, так убедительно, что князь поверил в её тоску и раскаяние полностью. Попытался грубо утешить, даже нелепее, чем то делал её отец, поцеловал в лоб и отпустил со словами: «Мы будем усердно молиться и завтра снова попробуем!»

«Дурак, завтра самый бесполезный день для зачатия!» – хохотнула про себя Маргарета и исчезла за дверью. Ей хотелось танцевать, и пить вино, и… да бог знает, чего ещё, но, продолжая ломать площадную комедию, она семенила в свои покои. «А может, снова вызвать лекаря и выторговать у него бесплодие?» – мелькнула коварная мыслишка.

«Нет, наверное, лучше принять чего-нибудь для зачатия мальчика, а там уже и бесплодной себя сделать. После сына муженёк от меня отстанет, а что не рожаю больше – сам виноват, я свою плодовитость уже доказала!» – решила Маргарета и, кивнув сама себе, на том успокоилась.

Но доктор этот вдруг пропал. Как в бездну канул. А может, в Ад свой родной отправился! Кто его знает, может, он и не человек вовсе? Эх, жаль, а ведь Маргарета его чуть ли не другом своим считала. Уж не врагом – точно! Скорее, палочкой волшебной своей собственной. Сколько он ей добра сделал тем, что дитя чёртово унёс! «Ну, да и пропади он пропадом, я и сама что-нибудь придумаю», – решила Маргарета и отпила глоток красного вина из золотого кубка. Она всё чаще вспоминала этот весьма действенный способ пережить супружеский визит. Князь будто и не замечал ничего, да от него самого вином разило так часто, что Маргарета совсем перестала скрываться и требовала подать ещё бутылку без всякого зазрения. Она залеживалась в постели всё дольше, ленилась даже отдавать приказы слугам, всё на свете поручив доверенной няньке Алисе. Что воля, что неволя – княгине было уже всё равно.

Однажды, раскрыв тетрадь с пометками о «грязных днях», она обнаружила, что уже год прошёл. «А я и думаю, чего они в траур приоделись, кого опять чёрт прибрал?» – усмехнулась мрачная, отёкшая, нечёсанная госпожа. Год… всего лишь год, а будто сто лет назад… Хотя нет. Сто лет она ещё могла представить, а вот год этот в голове не укладывается.

– Значит, год… – задумчиво проговорила Маргарета и пригубила ещё вина. А наследника как не было, так и нет. Не хочет, проклятый, поселяться у неё в чреве.

– Да и кто захочет после того, кто там побывал? – сказала она сама себе.

«А ведь это не я, не моё чрево проклято! – вдруг поняла она. – Это муж мой дрянной, испорченный! Это ведь его семя негодное, как его в меня ни заливай – не прорастает! Я ведь свою сделку выполнила – дитя продала и даже взамен ничего не потребовала! А дочь-то не его была! Она от грязи докторской завелась, тьма её породила, не я! Я всего лишь выносила! Не отец он ей, не отец был!» – Маргарета, ошарашенная этими внезапными, такими логичными и правильными мыслями, заходила по комнате, неосторожно проливая вино на толстый пушистый ковёр. «А это значит… что и не будет у нас никаких детей!» – обрадовалась было княгиня, но быстро одумалась: ещё это значит, что её обвинят в бесплодности – а рано ли, поздно ли, но обвинят – и князь с ней разведётся… или, того хуже, в монастырь сошлёт! Так как же быть?!

Мысль эта въелась в Маргарету намертво: засыпала и просыпалась она с этим вопросом на губах. В каждом всплеске вина чудилась ей эта фраза: «Как же быть», и бокалы звенели: «Как же быть-быть?», и птицы в открытые окна пропевали одно: «Как же, как же, как же быть?» А однажды на подоконник села огромная, с гуся, ворона и проорала, глядя на Маргарету злыми, блестящими бусинами: «КАК ЖЕ БЫТЬ?» Проорала и без всякого почтения к её высокому титулу развернулась хвостом и улетела прочь. «Ты-то прочь летишь, а мне с этой тяготой тут оставаться!» – с тоской посмотрела ей вслед княгиня.

Не выдержав, она поделилась ужасом своим с нянькой Алисой:

– Так как же мне быть, старуха? – стукнула она по столу опустевшим кубком.

– Да это уж давно всему двору ясно, госпожа моя, – сочувственно покачала головой нянька. – Что не в тебе беда закопана, ты ведь первым дитятком перед богом и мужем отчиталась, упокой господи ангелочка! – и старуха перекрестилась.

– Упокой господи… – машинально проворчала Маргарета. – А делать-то что?

– Дак знамо что, – проворчала ей в тон нянька. – Детей делать, наследников!

– Да как я их тебе сделаю, – вскинулась Маргарета. – Ты в своём уме?

– Погоди гневиться, дорогая моя, – урезонила её старая. – А подумай, не один князь на свете из мужского рода, – и примолкла, внимательно глядя на свою любимицу.

– О чём это ты сказать мне пытаешься? – всмотрелась в неё Маргарета.

– Да о том, о чём ты уже сама поняла! – пождала губы Алиса.

– Кто?! – выдохнула Маргарета. И как она сама этого не придумала? Очевидное же решение!

Слово за слово – и сговорились коварные женщины на княжеском охотнике, что дичь к столу поставляет.

– Красавец, – приговаривала Алиса, – а главное, лицом и статью на князя похож! Молодой, ладный и дети у него в деревне есть, так что дело верное!

* * *

Маргарету уговаривать не пришлось. Не терпелось ей скорее с гнетущим вопросом расправиться. «Раз Бог не желает в жизнь мою несчастную вмешиваться, я сама её правильным путём выведу! – решительно сказала себе княгиня. – А с Дьяволом, коль скоро его это затея, мне не впервой дела обстряпывать!»

За дело княгиня взялась без проволочек, чем бы ей эта сумрачная и позорная затея ни обернулась. Или пан, или пропал, а ей вся эта волокита намозолила. Да и чего тянуть, когда благополучный исход рядом ходит?

«А не соврала старуха-то!» – ухмылялась княгиня в свой вечерний бокал. Охотник и правда оказался красавец и… ну нет, стыдные подробности Маргарета даже себе повторять не будет. Бог не видел, а Дьявол точно был там, с ними… супружеская измена оказалась делом таким нехитрым и быстрым, что Маргарета диву далась! Как всё просто и даже скучно… она ожидала, что небеса разверзнутся, если уж дотоле терпели её страшные проделки. Но… нет. Нет как нет. Молчат небеса равнодушные, ничто их не трогает. А раз так, Маргарета выждала пару коротких полупьяных, тревожных дней и снова с охотником встретилась. Тот задачу свою гнусную без единого вздоха выполнил (не чета назойливо пыхтящему князю!), отвернулся, пока Маргарета юбки оправляла и вдруг упал на колени – прости, мол, госпожа, а не буду я больше с тобой греху предаваться, бог накажет, а страшней того – князь прознает, и голова молодая с плеч!

– Окстись, дурак! – замахнулась на него Маргарета его же плёткой. – С какого окна ему надует об этом?! – и ударила парня так, что он, рослый и сильный, покачнулся.

Маргарета стояла перед ним и задыхалась, вся горячая, как в бреду, до того ей понравилось сделанное! До кружения золотых мух в глазах, до сладкой боли внизу живота…

– На меня смотри, подлец! – велела она и подняла его подбородок концом хлыста. Охотник послушался. И так красив он был, так желанен для растерзания, этот мужчина, весь из туго сплетённых мышц и звериного достоинства! Так ненавистен Маргарете в своих чёрных кудрях у высоких, крутых скул! Так похож на мужа её треклятого, что мучил и выламывал её ночами в поганой постели своей!

– Ах ты, волчья кость, кровопийца! – прошипела Маргарета и ударила его по лицу. С большой радостью смотрела она, как потекла кровь и закапала к её ногам…

А как же хорошо ей было! Как вольготно… будто все косточки в теле расправились, каждая жилочка на своё место встала. Вот почему мужчины так крепко держатся за свою любимую игрушку – войну! Вкус крови сладок до дрожи, до исступления… «Стыдно ли мне?» – задавалась вопросом Маргарета и пыталась отыскать в себе хоть лёгкий след, хоть отзвук тягости содеянного. Один лишь дивный покой, будто горячим маслом пропитали всё её тело от кончиков пальцев ног до макушки. Она будто плыла в медовом вине, так хорошо, так благостно ей было…

* * *

Она избивала охотника до тех пор, пока он не упал, истекая тёмно-алыми ручьями, к её ногам и не затих. Чёртова тварь, ни единого всхлипа, ни слезинки! Маргарета даже проверять не стала, не убила ли она его. Только влажную прядь со лба откинула, перевела дыхание и, швырнув на бездыханную жертву свою тяжёлый кнут, удалилась.

Мужчин Господь благословляет на убийство целых народов, какими бы нечистыми те ни были, но смерть есть смерть. Так неужто охотник был свят, что его не за что было наказать? Маргарета усмехнулась и покачала головой. Господь – тут она подняла глаза к вечернему, тёплому от закатных лучей небу – добрый и холодный Господь и ей простит, как прощает он мужчинам бесчинства их и злобу.

В палаты свои унылые она возвращаться не желала и все бродила, бродила довольная и беспокойная в увядающем на первых заморозках розовом саду. Кусала губы, то и дело поглядывала на руки свои со следами его крови. Подносила их к губам, нюхала… такой знакомый и такой другой запах волновал, и словно томные, густые, влажные сумерки окутывали её. Она не замечала холода, она не слышала лёгкого хруста инея под шёлковыми сапожками. В её мирке царило нежное лето. Ей открылся сад невиданной, обольстительной красоты, сокрытый только для неё в королевстве Жестокость.

В постель она легла без обычного бокала вина. Теперь ей вино нельзя. Невозможно знать так скоро, но, как и в тот первый раз, Маргарета уже знала, что всёе удалось. Она потрогала пока ещё плоский живот. У неё будет сын! У неё и охотника. Но он унесёт своё отцовство в могилу. Маргарета об этом позаботится! Только поиграет с ним чуток… Ещё совсем капельку… и найдёт способ извести его в преисподнюю.

* * *

Ночью Маргарету будто что-то в бок толкнуло – о господи, князь! Князь, который уже три дня к ней не заходит и к себе не вызывает! А если он так и будет тянуть, отвергая Маргарету как жену, то как ребёнка объяснишь? Фу, проклятие, как-то надо подобраться к нему… Княгиню аж передёрнуло – снова эта мерзкая возня. А самое сложное, как, ну вот как ей напомнить о его обязанностях мужа и господина?

Решение пришло само. За обедом Маргарета выждала приличное время и пошла в атаку:

– Господин мой, народ ваш страдает без наследника, как и бедная жена ваша, покинутая вами! – сухо и скорбно проговорила она и подняла глаза от блюда с речным окунем. Князь сидел мрачен и согбен, словно ему было не сорок три года, а все семьдесят.

– Господин мой, – продолжила было Маргарета, но князь поднял руку. Маргарета моментально замолчала, повинуясь, но глаз не опустила. Её супруг помолчал, взял бокал, покрутил его. Маргарета ждала.

– Сегодня, княгиня, – наконец устало проговорил он.

– Благослови Господь наш союз, – с фальшивым рвением перекрестилась Маргарета. «Да он уж благословил, но тебе, трухлявый ты пенёк, это знать пока ни к чему! А вот через месяцок я тебя знатно обрадую!» Перед глазами у неё вдруг встал образ настоящего отца её ребёнка, согнутого, с опущенной головой, на коленях дрожащего от молчаливой боли у её ног… и живот свело больно и сладко, так, что она ахнула, не сумев сдержаться. Украдкой глянула на князя, но он как застыл над бокалом, так и сидел угрюмым филином. Да тут хоть в пляс пустись, он не заметит! Маргарете всё это неудержимо надоело, и она встала из-за стола, даже не спросив разрешения. А зачем, коли порядок в этом замке давно прахом пошёл?

* * *

Наутро Маргарета отправилась якобы на прогулку, а сама втайне высматривала и осторожно выспрашивала челядь про охотника. Но люди ей кланялись, почтительно мяли шапки, перетаптывались с ноги на ногу и все как один полными дураками прикидывались – не знаем, мол, госпожа, о ком это вы. Ох, как же ей хотелось всех этих чурбанов на кол посадить, псам скормить! И затаив злобу, она велела позвать к ней няньку Алису.

– А скажи мне, старая, куда подевался тот человек? – спросила она, глядя прямо перед собой, чтобы для случайного глаза, коих повсюду множество, всё как самая благочестивая беседа выглядело.

– У жены он, в деревне отлёживается! – так же глядя вперёд, с напряжённой улыбкой ответила Алиса. – Перестаралась ты, матушка!

– Я-то что ему сделала? – наигранно всплеснула руками Маргарета.

– Ничего, ничего, – заторопилась нянька. – Это я заговариваюсь, госпожа моя, язык старый сам метёт!

– Ну то-то же! – кивнула Маргарета. Так вот оно, значит, как… Живой. Тогда вопрос ещё один.

– Алиса, найди мне теперь кое-какого человека, не из княжеских, чтобы к охотнику мог зайти с поручением и сгинуть, как и не было!

– Господь с тобой, матушка! – в ужасе уставилась на неё нянька и перекрестилась.

– Не стой истуканом, челядь глазеет! – с легким смешком, будто разговор о пустом идёт между ними, взяла её под руку Маргарета. В ответ нянька неуклюже захихикала и, ойкнув от боли, – так госпожа сжала её локоть – двинулась следом за воспитанницей.

– А чего я, по твоему разумению, должна за так его отпустить, безгрешная ты моя? – прошипела княгиня. – Может, ещё золотых отсыпать жене на серёжки?

– Вот и отсыпала бы, чего же убийц посылать? – горячо зашептала Алиса.

– И произносить таких слов не смей! – рассмеялась в ответ Маргарета смехом невинным и звонким – ни дать, ни взять милую шутку услышала. – А будешь спорить – я найду, чем тебя убедить! – зловеще улыбнулась она.

Но исполнением своего паучьего поручения Маргарета не интересовалась – отдала приказ, значит, не ослушаются! Лень и докука ей ещё и следить за тем, куда и как её поручение отправилось.

Теперь её заботило лишь одно – как поэффектнее до князя свой пока ещё совсем плоский живот донести. И стоило бы, конечно, дождаться, когда «те самые» дни не наступят, и тогда отправить Алису вопить от радости, мол, господин, счастье-то какое вам Бог послал! Да только сможет ли она теперь достоверно прикинуться?.. Э нет, лучше самой Маргареты никто не справится! И княгиня решительно приступила к делу. За завтраком почти не ела, хоть и терпела зверский голод – точно, мальчик внутри неё растёт, пищи требует! Кривила нос от ароматной оленины, отвергала соблазнительную запеченную с яблоками утку и даже любимую пастилу от себя отодвинула, проглотив слюнки. Князь ни единой сценки из её театра не оценил, да и заметил ли вообще, что Маргарета здесь? Что ж, Маргарета так запросто не сдастся! И когда князь поднялся из-за стола и собрался было выйти, она тоже торопливо поднялась, схватилась за живот и, красиво закатив глаза, томно охнула и аккуратно изобразила полуобморок. Князь раздражённо шагнул в её сторону, и княгиня, вся подавшись к нему, рухнула в богом освящённые, ненавистные объятья.

– Воды, воды несите, олухи! – кричал князь. – У княгини обморок!

«Бесчувственную» княгиню отнесли в покои и снова уложили в кровать – её личное осиное гнездо, где она копила свой яд. Довольная Маргарета слышала, как слуги шушукаются, принимая её за спящую – понесла госпожа, дай бог доброму князю наследника! А ей самой даже и говорить ничего не пришлось – ну не прелесть ли?

Явился врач, ощупал живот, заглянул в зрачки, пошуршал Маргаретиной ночной сорочкой, позвенел инструментами.

– Да, несомненно, это беременность! – утвердительно качнул клочкастой бородкой. Маргарета притворно ахала, будто и сама не догадывалась. «Как распрекрасно, однако же! – усмехалась в одеяло она. – Как благодатно, что врачи не умеют видеть сквозь плоть и не имеют способности определять истинного отца ребёнка!»

И содрогнулась, и прикрылась одеялом с головой от ужаса – а то б в ту сатанинскую беременность её бы на костёр живую отдали…

Князь снова летал от счастья, доверчивый старый чёрт. Каждый день сам лично заходил справиться о самочувствии драгоценной племенной своей коровушки.

Отец Маргареты явился поздравить счастливых супругов – ещё один старый чёрт. Маргарета почему-то была не рада его приезду, хотя всегда считала, что любит и почитает родителя, как то велит сам Бог… Но где нет Бога, там нет и велений Его.

Ну что ж, пусть веселятся, для них ведь Маргарета старалась. Но если б кто её спросил, она б сказала, что не надо бы лишнюю пыль поднимать, до времени родов вообще о ребёнке даже заговаривать, не то что праздновать! Она сама даже за пиршественный стол с отцом и мужем не села. Ей хотелось одного – спрятаться, запереть все ставни, закрыть все шторы и молчать, и никого не пускать к себе. Чтобы ни Бог, ни Дьявол о её ребёнке не задумывались и ни-че-го не делали – ни хорошего, ни плохого! Просто дайте ему родиться благополучным, пухленьким, как у сотен и сотен княжеских крестьянок…

Маргарета на свой живот даже не дышала и старалась не прикасаться и разговоров о наследнике избегала как могла – боялась даже засыпать, боялась просыпаться. Она сама себя заточила в темнице, занавесив все окна и отослав от себя всех слуг, одну лишь старую Алису при себе оставила. К её досаде, иконы всё же пришлось оставить и даже неохотно преклонять колени, считая про себя до ста, чтобы Алиса не приставала с расспросами и укорами, мол, как так, неужто наследнику защита божья не нужна, с чего вдруг княгиня молиться перестала? А Маргарета точно знала – этому ребёнку Бог помогать не станет, неправедно зачатому. «Неправедно… зачатому…» – проплывали мысли, чарующие, как медовые песни, и грязные, как последний изношенный пёс из княжеской охотничьей своры. Маргарета томилась по охотнику. Не по нему самому – на несчастную челядь ей наплевать, но вот глаза его, когда он смотрел на неё, зло, вызывающе, и губы его, с которых кровь так и капала, так и текла к шёлковым сапожкам Маргареты… Ах, если б можно было повторить! Найти другого, молодого и сильного, дерзкого и красивого лицом, чтобы рассечь жёсткой плёткой губы тонкие и брови соболиные… Но нет, от одних лишь мыслей в утробе пламя вспыхивало, и Маргарета ахала, хватаясь за потревоженный мечтами живот. Нет, нельзя, нельзя! Не приведи бог, роды преждевременные вызвать…

Маргарета дни до родов отсчитывала, не терпелось ей оставить позади тревоги и страх, увидеть, наконец, своё живое и благополучное дитя. А живот неуклонно рос, и вместе с животом росла её нежность и любовь к тому созданию, что зрело и наливалось тяжестью, словно тугое и тёплое тёмное яблоко внутри неё. Как презирала и отвергала до дрожи омерзения она первое дитя, которое ни разу своим не назвала, так обожала она этого мальчика. А это мальчик, иначе быть не может, ведь у охотника в деревне уже то ли две, то ли три девочки – хватит с него! И им с князем, безусловно, необсуждаемо нужен сын! Маргарета впервые чувствовала себя счастливой, и таким новым, совершенно небывалым чувством наполнялось всё её существо, что хотелось клубочком у камина сворачиваться, гладить живот и урчать, как довольная огромная кошка. Телесно Маргарета так прекрасно себя чувствовала – ни капли дурной тяжести, ни единого позыва тошноты! С невероятной, как летнее небо над княжескими лугами, нежностью, она ощущала первые толчки своего мальчика, и даже когда он давил пяточкой ей на органы, от боли только смеялась тихим, тёплым смехом влюблённой до безумия матери…

Да, Маргарета знала о дурной примете давать ребёнку имя заранее. Но она была совершенно, кристально уверена, что на этот раз всё у неё получится, и, поглаживая свой живот как самое немыслимое сокровище в мире, шептала:

– Луций, Луций, свет мой, мальчик мой Луций, свет мой, дитя моё, Луций!

Она так хотела этим именем, настоящим, земным, человеческим закрепить его в мире! Привязать его к земле, обеспечить его реальность!

Так и нежила, лелеяла своё волшебное, всемогущее чрево Маргарета, так и напевала ему, так и обнимала его, и гладила, и в шелка кутала, и в меха, и просила: «Будь, только будь, дитя моё, а я тебе всё отдам, что есть и чего нет у меня, найду на том конце земли и прикажу тебе в колыбельку положить, ты только будь!»

В положенную ночь, ни раньше, ни позже, Маргарета проснулась в тёплой, густой, как масляная ванна, луже. Роженица открыла глаза и позвала:

– Алиса!

Блаженная улыбка растянула губы княгини – началось! Она настроилась на боль и долгие-долгие корчи, вдохнула поглубже и пообещала себе вынести всё, всё, что угодно, ведь скоро она возьмёт на руки своё душистое ненаглядное чадо! Пусть её разрывает на части, пусть изойдёт она кровью и поджарит адская сковорода – не страшно, не тоскливо, одна лишь радость на сердце и предвкушение встречи с её Луцием!

Но, вопреки ожиданиям, княгиня только охнуть успела, как всё и закончилось.

– Это сын? – с жадным беспокойством смотрела она на крохотный комок в руках повитухи. – Почему он не плачет? – ожгло вдруг. Он же не плачет?! – Отвечай!!!

Да, это был заветный мальчик. Повитухи бились над тельцем долго, пытались так и эдак заставить его дышать. Никаких причин, ничего, что бы мешало ему жить, но… Бог решил отомстить Маргарете за сделку с Сатаной, и за супружескую измену.

– Чёрт бы его побрал, вашего Бога! – кричала Маргарета хриплым, звериным криком. Первой же повитухе, решившей её успокоить, она сжала руку так, что тонкая кость в запястье молодой и сильной женщины хрустнула.

Князь весь почернел лицом и надолго застыл, где стоял, когда вышел навстречу повитухе, робко шедшей с дикой, страшной вестью… Когда вдруг очнулся, то сухим, полумёртвым голосом велел высечь и бросить в темницу ни в чём не повинную чёрную вестницу.

Маргарета исходила волчьим плачем, ломала ногти до крови, металась и рыдала, и выла, выла… Ей хотелось умереть, сейчас же, немедленно, догнать своё уходящее дитя, хотя бы взглянуть на него, каким он был. А потом сразу можно и в ад отправляться, но только бы одним глазком взглянуть не него, прошептать ему: «Луций мой, Луций, свет, дитя моё…»

Горе и ярость её выламывали так, что только два крепких дворовых мужика сумели уложить её в постель и удерживать, пока повитуха вливала насильно в окровавленный, искусанный рот княгини вываренное на маке молоко. Скоро Маргарета ослабела и затихла. Последний жалобный всхлип вырвался из несчастной груди её, и она уснула. Спала она долго, никто не считал – чем дольше, тем лучше, лишь бы сонной смертью не ушла. Но к горькому сожалению Маргареты, этого не случилось. Она благополучно пробудилась, опухшая, безобразная, почерневшая. Осмотрелась глазами, дикими и безумными, и тотчас потребовала новую порцию макового дурмана. Она надеялась, что опоит сама себя чрезмерно и наконец умрёт во сне. А пока не умерла – спать и во сне нежно сжимать в руках, лелеять своё душистое дитя, вдыхать его тёплый, сладкий аромат, целовать нежнейшую макушечку, ловить губами прозрачные пальчики… Во сне Маргарета была так счастлива! Безграничное море нежности затопляло всё её существо, и любовь, и обожание такой силы, которое может испытывать только мать…

Пробуждения же… их бы и сам Сатана не смог придумать мучительнее. Явь, где нет его, нет маленького, крохотного её божества, её живого трепетного сердечка, Луция… Никаких проклятий не хватит, чтобы проклясть реальный мир так, как Маргарета того хотела бы. И она молчала, ни единого слова, ни слабого звука не издав с тех пор, как оторвали от неё дитя её, и она отвыла своё. Горло её усохло за ненадобностью, веки склеились, и вся пустая негодная оболочка, называемая телом, больше была ей не нужна. Если бы не смрадная свора челяди вокруг, княгиня непременно бы со всем этим покончила… Смерть казалась ей благословением, благоуханной дорогой в розовый сад, где ласковое дитя её тянет ручки к ней и улыбается беззубым ротиком…

– Лекарь… – с этим словом на губах проснулась она однажды. Не открывая глаз, она повторила громче, как могла: – Лекарь!

Сиделка, что дремала в кресле няньки Алисы, недовольно открыла глаза:

– Чего изволите, госпожа? – прохрипела она спросонья.

– За лекарем мне пошли, Алиса знает, за каким, – не открывая глаз, велела Маргарета и вдруг поняла, что не так: – Где Алиса моя?

Но глаз не открыла. Видеть эту комнату – как ножом по сердцу.

– Так это… – замялась сиделка. – Она того… померла!

– Как, и она туда же? – вяло покачала головой княгиня. – Предала меня.

Кто же теперь будет ей лекаря искать? И кому она теперь вообще нужна на этой земле?

– Слышишь, хочешь как хочешь, а лекаря мне ищите, и быстро! – махнула она костлявой, усохшей рукой.

– Слушаюсь, госпожа! – пробурчала сиделка, зашаркала прочь, и дверь за её спиной скрипнула. Одна, совсем одна на всём белом свете Маргарета… И никто ей не поможет, яду не подаст. Только на лекаря надежда, да где ж его, проклятого, искать? Как звали его, откуда он? Небось Алиса знала.

Как Маргарета и думала, без Алисы сатанинского посланника никто не нашёл. Говорят, искали по всему княжеству и в соседние посылали, но тот как сквозь землю провалился. Ни одна живая душа о таком не слышала. Что делать челяди: есть приказ – надо исполнять, притащили к постели больной какого-то доктора. Якобы, любых напастей знаток, справится.

– Он госпоже Маргарете пульс принялся щупать, она глаза открыла, докторишку расфуфыренного оглядела и как заголосит: «Не тот это, не тот, уберите, – кричит, – прощелыгу от меня!» – сплетничали служанки по углам. – А который тот – чёрт его разберёт! Сколько их тут уже побывало! Хилые они, эти господа! Да и сама княгиня уже совсем того… умом тронулась, прости господи!

* * *

Маргарета дотлевала, как уголёк. Ни лекарств, ни еды в неё даже силой уже влить не могли. И князь, смирившись с горькой судьбой, принял испытание господне как есть и велел не спорить с умирающей. Давать ей только то, что сама попросит, и будь что будет.

Едва не гроб колотить ей и поминальную заказывать собрались, а Маргарета вдруг встала. Белым исхудалым, призраком поднялась с мокрой, провонявшей полусмертью постели и встала перед образами за спиной святого отца, который как раз молился то ли о её здравии, то ли за упокой. Закончив, тот повернулся и с криком, закрывая лицо широким рукавом, отшатнулся, уронил канделябр. Покрывало, обрамляющее иконы Божьей Матери и Сына её, вспыхнуло и занялось так весело, что Маргарета рассмеялась. Сама от себя никак не ждала, но вдруг стояла в полный рост и хохотала, как живая и настоящая! Она ощущала в себе безумную силу и решимость побороть эту чёртову жизнь, сломать хребет своему проклятью, раз уж оно Маргарету доломать не смогло!

И сама, своими ногами пришла в спальню князя.

Ребёнок! Новое родное дитя – вот что нужно ей. Не мытьём, так катаньем, не справится князь – опять найдёт псаря, водовоза, лошадника, да чёрта самого! Но получит дитя, живое и здоровое! Так что пусть князь поторопится с новым зачатием, пока его слуга первый попавшийся не опередил. А уж это легко устроить и без Алисы, царствие ей небесное, покойнице. «И то хорошо, будет кому моего Луция ненаглядного нянчить, нянька-то она хорошая!» – думала Маргарета, укладываясь в супружескую постель. Князя не было, но ничего, она подождёт. Никуда он не денется, не захочет её иссохших, безобразных прелестей – припугнёт оглаской, что не хочет свой святой долг выполнять, собственные слуги засмеют!

Она больше не будет ни у Бога требовать, ни Дьявола умолять, сама справится. С этими друзьями связываться – только страдать, а толку никакого!

И снова всё получилось, да так быстро, что даже сама Маргарета не ожидала. В первый же месяц не пришли «те самые» дни, «красные гости», как их называла её нянька Алиса. «Эх, Алиса-Алисушка, зачем ты так, не с кем и словом по-человечески перемолвиться… Присматривай там за моим сыночком, будь ему такой же доброй матушкой, как мне была! А я теперь здесь нужна, Розочке моей! Да, так я её и назову, а князь, как хочет, пусть вторым именем окрестит. А для меня она Роза, – говорила себе Маргарета и плоский живот свой гладила. – Ничего, это он сейчас пустой, пока Розочка моя размером всего лишь с драгоценную жемчужинку, а скоро… скоро и оглянуться не успеешь! Да и нечего тут оглядываться, надо беременность благополучно выходить!»

И Маргарета принялась за дело. Снова велела закрыть все окна и занавесить шторами. Положить побольше книг у изголовья, да не ерунду пустую французскую, а легенд и преданий о великих королях и прекрасных девах, о далёких городах небывалых и божественных чудесах! Только чтобы правды поменьше, не нужна её дочери правда про этот мир уродливый. Уж Маргарета постарается, чтобы Роза родилась, как королевское дитя и с самого первого дня ничего дурного никогда – никогда! – не знала.

За высокими стенами спрячет её и будет оберегать, как волчица, как Матерь Божья, и никакому злу её не отдаст!

Будто сама природа услышала Маргарету и решила помочь. Зима укутала замок в пушистые белые меха, баюкала его и ласкала своими волчьими песнями. Отяжелевшая, налитая княгиня сидела у камина, грела ноги, кутала живот в меха, тревожно и сладко прислушивалась – что там, внутри, всё ли хорошо?

«Всё, благослове-е-е-е-енная княгиня, всё, Маргаре-е-е-ета, хорошо, хорошо, хорош-ш-ш-шо-о-о-о-о…» – пели ей вьюги в каминных трубах, и она верила. А иначе быть не может.

До весны беседовала Маргарета с Зимой, вместе с ней свой натянутый барабаном огромный живот лелеяла.

А уже по размокшей мёрзлой слякоти, чавкая копытами, привезли княжеские лошади доктора. Крупный, с округлым животом и первой сединой человек с повозки спрыгнул и под вой сиделок:

– Скорее, доктор, скорее, совсем плохая она, крови много! – торопливо проследовал в спальню роженицы.

Маргарету он нашёл без сознания. Кровь насквозь пропитала её постель, и даже на пол стекала. Осторожно и быстро осмотрел её доктор и неутешительно лязгнул на столе стальными, похожими на пыточные инструментами. Сиделка, которая его привела, охнула и отшатнулась.

– Милая, не будь дурочкой! – строго сказал ей доктор. – Неси воды горячей и холодной и полотенца, много!

Но сиделка только тупо уставилась на бесчувственную Маргарету.

– Ну? Живо! – крикнул на неё доктор, только тогда служанка очнулась и боком вывалилась из спальни.

Младенец не кричал… синий, больше похожий на трупик, чем на новорождённого, комочек в руках доктора.

Но опытный врач аккуратно за ножки дитя перевернул вниз головой и по попе размером с горошинку осторожно отшлёпал:

– Что же вы, ваше княжеское благородие, негодница, только родились, а уже родителей так пугаете? – отчитывал он тихо и ласково младенца, и… случилось чудо! Будто услышав, дитя закричало!

– Господи Иисусе и Матерь Божья, – всхлипнула сиделка и закрыла рот рукой. По толстым щекам её текли крупные, искренние и горячие слёзы.

– Девочка, – кивнул доктор, довольный. И сиделка подхватилась было с добрыми вестями к князю. Но притормозила… А что, если князь, который так наследника ждёт, велит её, ни в чём не повинную вестницу, высечь? Или того хуже… «Э нет, с этими господами лучше дел поменьше иметь!» – смекнула она и с криком: «Дочь, княжна, девочка родилась!» понеслась по всем закоулкам замка, только бы подальше от княжеских покоев! А там, глядишь, кто другой донесёт до господских ушей то ли благую, то ли дурную весть!

– Ну, как она? – беспокойно наклонился к эскулапу князь. – Когда ещё рожать сможет? Наследник нам нужен, не девочка!

Доктор только учёной головой покачал. Аккуратно пухлые руки над тазом сполоснул, и кровавая пенка натянулась нарядной пленочкой на поверхности воды.

– Видите ли, мой господин, – начал врач, излишне тщательно натирая полотенцем каждый палец, – дитя ваше, скажу прямо, хилое, но крупное! Родовые пути княгини сильно пострадали. Проще говоря, чрево её изрядно изорвано. Сожалею, князь, – наконец поднял на князя глаза доктор жёстко и уверенно. – Но с прискорбной твёрдостью могу вам сказать одно – княгиня к деторождению более совершенно не способна.

– Как?! – взбеленился князь. – Да ты что, драный пёс, несёшь?

– Вы, конечно, можете пригласить иных ученых лиц и удостовериться в сказанном мной, но уверяю вас, как бы ни страшился я вашего гнева, мой господин, а своё заключение назад не возьму! Княгиня отныне единственного ребёнка мать, не более!

Князь кулаки сжал, но промолчал. Кивнул сурово, кошелёк тугой на стол бросил – доктору за работу – и вышел прочь.

Доктор мешочек подобрал и, убирая его в сумку, через плечо велел челяди:

– Кормилицу ищите, немедленно! Княгиня кормить сама не сможет, слаба! Но и священника можете не держать, опасность миновала. Всё, что нужно княгине и новорождённой княжне, это покой и забота. При малейшем кровотечении и лихорадке посылайте за мной немедленно! А в основном, вовсе не трогайте – чем больше они обе будут спать, тем всем лучше.

Словно не смея спорить с авторитетом доктора, обе пациентки послушались. И измученная, залатанная, словно тряпичная кукла, мать, и похожая на мышонка-великана дочь спали беспробудно суток трое, если не все четверо. Одна не просыпалась вовсе, вторая сквозь сон брала грудь кормилицы, да слабо хныкала.

* * *

Восемь дней и ночей Маргареты не было на этой земле. Её тело почти не дышало, и лишь бескровные веки слабо подрагивали. А душа её в маленьком деревенском домике, потерянном среди заснеженных гор, у камина кутала в шёлк и меха крошку Луция… Напевала ему песенки, целовала макушечку, прижимала к сердцу… И никого, ни единого существа, кто мог бы пробраться к ним через безумные снега и причинить вред, на много полётов стрелы вокруг… Ах, как хорошо им было вдвоём – матери Маргарете и малышу Луцию!

– Мой пирожочек, мой маленький ангел! – шептала Маргарета, вглядываясь в это розовое, солнечное личико до боли, до помешательства. – Я с тобой, моё дитя, я с тобой, моя крошечка, мой сладкий пряничек!

И она баюкала своего ненаглядного сыночка, и напевала ему колыбельные, самые нежные, какие знала… Пока сама не заснула, напоенная счастьем до самых последних капелек, чувствуя себя божественной…

Пока вдруг не очнулась и не нашла в руках своё дорогое сокровище, и, вскочив на ноги, не принялась метаться в поисках его. Она слепо шарилась вокруг и хрипела обезвоженным горлом: «Луций, Луций!», пока её не подвели к… девочке. Маргарета застыла над колыбелькой, едва припоминая, что произошло и кто этот младенчик в её спальне.

– Дочь? – неуверенно протянула она руки к маленькой. – Ах ты, господи, Роза, Розочка моя! – всхлипнула она, принимая на руки новорождённое дитя своё из рук няньки. И нежность, и отчаяние, и счастье, и горечь накинулись на неё всей сворой и затерзали намертво. Она едва успела передать младенца обратно в руки кормилице и упала без чувств.

Но на этот раз ничего страшного с ней не случилось, она всего лишь крепко уснула, здоровым, покойным сном – это подтвердил тот же самый эскулап, который принимал её роды. Маргарета уверенно и на удивление быстро пошла на поправку. Чудо материнства сработало!

Когда наконец очнулась, живая и здоровая, Маргарета выдохнула с облегчением. Странная, но до жестокости сильная уверенность появилась в ней – всё будет хорошо! Это дитя выживет. Роза будет жить.

Удручало одно – доктор запретил ей дитя брать на руки, ходить даже с такой крохотной тяжестью по комнате. И вообще ходить тоже не велел, и за этим его приказом слуги следили со всем рвением. Как бы ни хотелось ей выйти наконец в сад, вдохнуть свежего воздуха, а княгиню снова заперли в кровати. Маргарете и кормить ребёнка было почти нечем, молока у неё оказалось, как у кошки – на пару котят хватит, а вот младенца никак не прокормить.

И дочь за матерью не потянулась, наоборот – слабенькая, хоть и крупная для новорождённой, ела она плохо, грудь кормилицы принимала неохотно, а всё больше плакала пронзительным, удручающим, скорбным плачем, как потерянный лисёночек.

Доктор только головой качал да капли какие-то прописывал. Маргарета ему совсем не верила, даже после того, как он спас их обеих. Князя она почти не видела, в своих коротких визитах к жене он останавливался на пороге, как нежеланный гость, и коротко переговаривался с нянькой да сухо осведомлялся о здоровье княгини и дочери. Маргарета тревожно поглядывала то на него, то на дитя и ни разу не видела, чтобы князь хоть вполглаза на ребёнка внимание обратил. «А что, если и он кривой дорожкой пошёл, и доктора подкупил, чтобы дитя наше отравить?» – тревожная мысль впилась жалом в сердце и уже не отпускала, засела глубоко и колола, колола… а ну как и правда? Что ему помешает? Он ведь о сыне мечтал! А Маргарета так его подвела, не угодила, и теперь он ищет способ извести дочь, а Маргарету заставить снова рожать… Но нет, хотя ей никто так в лицо и не сказал, княгиня слышала сквозь сон, как слуги судачат – не будет у нее детей больше, повредилась она родами. Значит, и она князю больше не нужна, зачем ему жена пустая, на наследника не способная?

А это значит… бежать! Бежать им с Розой надо куда-то, где князь до них не доберётся! А где такое место может быть – на своей земле князь всюду властен… Всюду-то всюду, да не там, где один Господь власть! В монастырь. Вот куда им с дочкой надо и как можно скорее! А дитя при себе держать, не отпускать от себя ни с кем и никуда – даже в другой конец комнаты!

Решено так решено – и Маргарета приказала собирать их двоих в долгую дорогу. Доктор протестовал и грозился, князь, вопреки ожиданиям Маргареты, только плечами пожал – делай, мол, княгиня, что заблагорассудится! Ну, вот и славно! Она всё ещё госпожа и нечего ей тут указывать!

Маргарета бережно закутала своё слабое дитя в меха, осторожно уселась в гнездо из подушек и одеял, сооружённое для неё в тёплом чреве кареты, и уехала в монастырь каяться в старых своих преступлениях и молить о милости Господа… Князь даже носа не высунул, не то что попрощаться, в дорогу супругу и дочь благословить. Ну и чёрт ему в компанию, старому хорьку!

Монашки приняли гостей так, будто только их и дожидались, сколько монастырь стоит. Завёрнутые в чёрное, похожие на ворон женщины ворковали и умильно ахали, крестили Розе лобик, гладили княгине плечи.

Маргарета ожидала, что новое её пристанище будет убогой кельюшкой, но её отвели в такие палаты, каких у неё даже в замке княжеском не было! Роскошные, полностью обитые бархатом стены, шитые золотом портьеры, огромное зеркало в замысловатой раме, а в особый восторг Маргарету привели три птичьи клеточки, по прутьям которых сновали зелёные попугайчики с пёстрыми головками! А ещё – чудесная голубого бархата колыбелька с розовым балдахинчиком, расшитым нежными белыми розами.

– Как вы узнали? – всплеснула руками Маргарета. – Как вы узнали, что дитя зовут Розой?

– Госпожа, мы не знали, – почтительно склонила голову матушка-настоятельница и добавила любезно, но строго: – И вы не узнаете, пока дитя не пройдёт святое крещение и наречение именем!

«Ах вот оно что! – подумала Маргарета и закусила губу. – Экая ты змея, оказывается!» А вслух ответила:

– Разумеется, матушка, разумеется! – она постаралась придать голосу беспечности, ведь им с малышкой долго здесь прятаться, надо привыкать. – Это всего лишь милое домашнее прозвище!

И на всякий случай перекрестилась.

Что ж, как бы там ни решили святцы, а для Маргареты она – Роза, Розочка и всегда ею будет! Да, пусть девочку покрестили Габриэлой, а князь прислал распоряжение дать ей второе имя Эльжбета, но Маргарету эти игры не трогают.

Кто может знать лучше, какое имя на самом деле носить ребёнку, как не сама мать?

К счастью, матушка-настоятельница оказалась совсем не змея, а скорее добрая дворовая сука – все её уважали и побаивались, она могла и укусить, но зубы почти не показывала, всю свою уверенную силу пуская в добро и на пользу. Княгине жилось при ней совсем неплохо – сёстры были с ней ласковы, еда хороша, молиться никто не принуждал, но Маргарета из вежливости от служб не отлынивала, пропускала только в дни особой слабости, когда ноги совсем не держали. А уж до чего всем обитателям монастыря полюбилась малышка Розочка! В ней просто души не чаяли, в няньках у неё никакого недостатка не было – скорее, наоборот, одинокие бездетные женщины драться готовы были за право потискать ангелочка! Роза всю эту заботу деловито впитывала и росла как на дрожжах. Скоро она уже напоминала румяный, беленький пирожок со сливками, и носить её подолгу стало тяжело даже крепким женщинам. Маргарета едва отмечала один пролетевший день, другой… а потом время слилось в большое, тёплое, молочное озеро…

Всё исчезло, как дым над отгоревшей свечой, всё позабылось – и князь… и отец… и то, что надо было бы называть первым ребёнком… и замок княжеский, где была она госпожой, таял где-то далеко-далеко, за тридевять земель, за высокими горами… Лишь дорогая нянька Алиса приходила и приводила за руку неуверенно шагающего маленькими ножками Луция мамочку повидать да в колыбельку к сестрёнке заглянуть…

* * *

А колыбелька тем временем сменилась кроваткой и пелёнки – платьицами.

– Роза, Розочка! – обеспокоенно звала Маргарета и заглядывала за тяжёлые портьеры, где её девочка полюбила прятаться зимой, играя спящую медведицу из своей любимой сказки. И не откликалась упрямо до тех пор, пока как в книжке не позовёшь: – Эй, Урсула, старуха Урсулища, медведица, выходи!

– Кто-о-о в моё ца-а-а-арство пожаловал? – с ворчанием и сопением девочка косолапо вываливалась откуда-нибудь, где никто не думал её искать. – И чего-о-о-о тебе, человече, пона-а-а-адобилося? – вопила она грубым, как ей казалось, голосочком, и повисала на ноге у матери.

– Роза, любовь моя! – звала Маргарета, оглядывая розовые, пышные кусты, где летом плела веночки своим куклам её девочка.

– Я не Роза, я Фея Фиалковая, мам, – выглядывала среди благородных ароматных цветов золотая головка в локонах и фиолетовых лентах.

– Ах, простите меня, невежду, моя госпожа Фея Фиалковая, – приседала перед ней счастливая Маргарета. – Я вас не признала среди этих чудесных цветов, с одним из них спутала!

Княгиня подхватывала свою любовь, кружила, и хохоча обе валились на ковёр, расстеленный на траве. Ничего лучше этого ни Маргарета, ни сам Господь бог никогда бы в мире не придумали!

* * *

Так прошло двенадцать лет. Спросили бы Маргарету – как так получилось, что ты, княгиня, этого совсем не заметила? Она бы только головой покачала. Кто его знает, как это время загадочное идёт? И куда?..

Она об этом совсем не думала. Вышивала покрывала под иконы, молилась, растила свою девочку. Научилась шить ей кукол с глазами-бусинами и в платьях из обрезков бархата, сочиняла ей сказки о её старшем брате Луции – вернее, не сказки, а сны свои пересказывала, где её мальчик подрастал, уже учился читать и проказничать, носился по монастырскому двору, обдирая коленки, фехтовал прутиком и вместе с сестрёнкой в розовых кустах от монашек прятался…

О князе она совсем забыла и, если бы не монашки со своим «княгиня» да «княгиня», и вовсе бы не вспоминала ни замок свой, ни титул. Пока однажды ей жестоко об этом не напомнили.

Князь прислал распоряжение немедля вернуться и ей, и дочери – войну старый дурак объявил кому-то, уходит в поход на кого-то там, а Маргарета обязана на себя принять управление землями без него. И какого такого случая? Неужели у него дворян своих не нашлось для этого? Маргарете этот замок совершенно ни к чему, хоть бы даже и сгорел благополучно! Вместе с князем.

Но деваться некуда, пора собирать и себя, и дочь в дорогу. А она, бедняжка, ничего, кроме этого монастыря не видела, ей и не говорил никто, что половина небывальщины, которую ей на ночь читают – вовсе не сказки и у неё в самом деле есть князь-отец, и огромный замок, и целое неизмеримое княжество – орёл за день не облетит! А в княжестве – деревни, поля, охотничьи угодья, болота и целых два озера! Роза от радости чуть с ума не сошла, всё носилась вокруг Маргареты и требовала запрягать немедленно, сей же час: «А то у меня сердце выпрыгнет, я умру ждать, мамочка!»

«Ох, дурочка моя маленькая, да разве от таких вещей помирают? Знала бы ты, после чего мы с тобой, малышка, обе выжили! Да не расскажу я тебе, ни к чему. А сейчас – что ж, поехали! Одна мне будет в дороге радость – что ты, моя девочка, счастлива!»

Маргарета всю дорогу дочь свою оглядывала, будто до этого не видела.

Юная, как первая роса, тоненькая, ангельская красавица! «Неужто её скоро замуж отдавать придётся? – с тоской подумала Маргарета: – И за кого? Разве кто такое сокровище оценит? Разве есть на свете человек, который не сломает и не испортит моего небесного ангела?» С ужасом и отвращением вспомнила она своё замужество, особенно тошнотворные первые его дни, а уж ночи… ну уж нет! Маргарета этого ни за что не допустит. Волчицей обратится, пожаром станет, но не отдаст никому, никому свою девочку! А князь пусть на войне сгинет и не вздумает женихов таскать! А если не приберёт его Господь, то Маргарета об этом сама отлично позаботится! Она на всё готова, только бы уберечь своё дитятко.

Ах, и почему же человеческий разум так слеп и отчего же сердце матери так часто совсем не в ту сторону беспокойно глядит? Не почувствовала Маргарета истинной беды, в ложных бедах запуталась.

О чём-то она начала догадываться только тогда, когда ворота княжеского замка им некому было открыть… Её кучер да сопровождающий солдат едва смогли докричаться, доколошматиться в дубовые доски. Долго им никто не отвечал, только вороны зловеще каркали.

Замок встретил их пустым и заброшенным. Две испуганные, исхудалые служанки, полуживой конюх да два-три ещё бог его знает кого – вот и вся свита встречающих. Чума… страшная госпожа, лютее которой нет, встретила их радушно и привольно – ей здесь никто не указ! Даже истинные хозяева замка. Маргарета хотела было бежать обратно, тут же в карету погрузиться как есть и развернуться к монастырю, но… кучер и солдат махом укатили подальше от адской заразы, и винить их за это бессмысленно. Поздно. Королева Чума уже в свои истлелые могильные покрывала укутала – не вырваться!

Маргарета велела окна-двери запереть и жечь, жечь благовония в их с Розой комнате. Она выбрала самую маленькую, похожую на узкую лисью нору, бог его знает, для чего предназначавшуюся – кажется, закуток для няньки её, Алисы… «Ах, Алиса, как бы нам подольше с тобой не свидеться? Обойди меня, Господь, не забирай – у меня ведь доченька! Не могу я её одну оставить, молоденькая ещё, не управится одна с обязанностями княжны!»

Ни молитвы, ни благовония, конечно, не помогли. Когда однажды поутру Роза пожаловалась, что ей трудно встать, у Маргареты сердце пропустило два удара и едва совсем не остановилось. Она осторожно подошла к дочери, совсем не желая знать правду, протянула руку и коснулась бледного, покрытого испариной лба девочки. Прохладный… Ох, помилуй, Господи! Наверное, девочка просто дорогой вымоталась! Да и страшно тут, испугалась маленькая!..

Маргарета распорядилась послать за доктором, но служанка будто её не слышала – молчаливой мышью из комнаты выскользнула и дверь с грохотом за собой захлопнула.

– Это что ещё за дерзости? – крикнула ей вслед разъярённая Маргарета. – Казню мерзавку!

И вдруг вспомнила, что казнить никого она уже не имеет права – здесь теперь один палач на всех…

* * *

Княгиня не узнавала собственных владений. Запустение и тишина, только собаки лают на псарне да ветер шуршит портьерами в незакрытых окнах… Маргарета рассеянно бродила по тёмным выстуженным залам, Роза молча плелась за ней, опасаясь заговорить. Девочке здесь было страшно и неуютно, она ужасно хотела обратно домой, под крыло матери-настоятельницы.

– Вот, Розочка, отец твой велел нам явиться, управлять делами тут, – ворчала Маргарета, поднимая забытый кубок с пола: – А каким чёртом тут управлять? Почему такой раздрай кругом, с чего я сама должна кубки с пола подбирать? – сердилась она всё больше. Роза в это время наступила на что-то мягкое и хрусткое, посмотрела вниз и с визгом отпрыгнула – мышь! Дохлая мышь прямо посреди обеденного зала!

– Это ещё что за мерзости? – закричала Маргарета и швырнула кубок об пол так, что звон по всем стенам и потолку пошёл. – Эй, кто там есть? Служанки? Дворецкий? – княгиня решительно пошла по коридорам, заглядывая в открытые двери покоев и каморок. Никого… всюду запустение, паутина, страх, смерть…

– Мама, мне что-то нехорошо, – запыхавшись, догнала её Роза.

– Что с тобой, дитя моё? – обеспокоенная Маргарета приложила ко лбу её холодную ладонь. Горячий. О господи…

– Ты заболела? – заглянула она дочери в глаза.

– Нет, не думаю, наверное, просто дорога и холод… не беспокойся, мама, скажи только – где я могу прилечь?

Маргарета отвела её в свою бывшую спальню, сама перестелила постель. Нет, она не знала и не могла знать, где в этом замке хранится постельное бельё, но какая-то нерадивая тварь из челяди бросила гору чистого белья прямо на кресло возле кровати, а постелить не потрудилась!

– Проклятые лентяи, что за морок с ними приключился? Все как заколдованные. Ну, чума – и что, она отменяет все порядки, все княжеские приказы? – возмущалась Маргарета, ворочая тяжёлые огромные простыни и покрывала. Роза в это время бессильно опустилась в кресло. Лицо её горело пунцовым, переспелым огнём.

Маргарета уложила дочь в постель, пропахшую лежалым полотном, но хотя бы чистую. Тщательно подоткнула одеяло – девочку знобило, поцеловала в покрытый испариной лоб и, повторяя про себя: «Это всего лишь простуда, мы долго ехали снегами, это не чума, это простуда!», перекрестила свою девочку и ушла на кухню позаботиться, чтобы им подали ужин и вызвали доктора.

Вечером за полупустой стол, едва накрытый парой каких-то странных, непонятных полужидких кушаний, если это можно так назвать, Маргарета уселась одна. Роза спала, выпив молока с мёдом – хотя бы это в замковых погребах ещё осталось! Хотя, как уверяли две испуганные, худые служанки, еды в достатке – есть её некому, но и готовить тоже, эти две дурочки не умеют ничего, они с детства прачка да швея. Маргарета едва притронулась к еде. Она понимала, что голодна, но ничего не могла даже в рот положить, её терзало беспокойство за дочь. Она не может подхватить чуму, нет, не может! Это её единственный, последний живой ребёнок, других у княгини не будет, значит, Роза должна жить! Не может такого быть, чтобы Господь оказался так жесток! Нет, не на этот раз. Ни один изверг в мире не заслуживает потери всех своих детей! Маргарета долго смотрела в одну точку и крошила кусок хлеба на крошки, а те – на крошки ещё мельче. Потом скатывала из них шарики, потом ломала их снова на крошки. Когда наконец обессилела совсем, встала из-за стола и на дрожащих, неуверенных ногах прошла в спальню. Мучительно прислушалась – дышит! Ровно, спокойно дышит её обожаемое дитя! Маргарета поняла, что не дышит она сама, отпустила комок в груди, вдохнула наконец – всё будет хорошо! Это просто простуда. Чума уже унесла всех кого могла – вон, две служанки-неумехи живы! И у Розы получится. Маргарета, не снимая тяжёлого дорожного платья, забралась к дочери под одеяло и осторожно обняла её, своё хрупкое сокровище:

– Всё будет хорошо, мой ангел! – прошептала она, зарываясь лицом в тёмные, влажные от пота волосы дочери. – Я с тобой, малышка! Я с тобой…

Поздним утром, так и не дождавшись распоряжений о завтраке, служанка робко постучалась в тяжёлую дверь спальни. Никто не ответил, и она решилась войти без разрешения.

– Госпожи… – тихо позвала она. Ни одна из них даже не шелохнулась.

– Госпожа княгиня, госпожа княжна! – чуть громче позвала служанка и опасливо приблизилась к постели. Она боялась увидеть там мёртвых… Вдруг княжна Роза резко села, согнулась пополам и зашлась диким, ужасающим кашлем, будто из неё демон наружу рвался, и кровь хлынула прямо на шёлковое одеяло. Служанка вскрикнула, отшатнулась, уронила поднос, и кувшин с водой загрохотал по ледяному полу. Камин растопить так и не удосужились…

– Простите, госпожа, – забормотала служанка, потянулась было поднять кувшин, но вместо этого бочком-бочком пробралась к выходу и выскочила, как ошпаренная.

– Мама… – прошептала Роза и тронула спящую Маргарету. Та не отреагировала. – Мамочка, ты жива? – испуганно потрясла её дочь, но новый приступ кашля удушил её.

Маргарета что-то проворчала, и гримаса боли перекосила её лицо. Но глаз так и не открыла. Роза, обессилев, упала рядом с ней.

– Мама, – прошептала она снова, и горячие слёзы потекли по её раскрашенным кровью щекам. – Проснись, мама, я умираю…

Она то теряла сознание, то снова приходила в себя. Девочку терзала сильнейшая жажда, но слуги боялись подходить к ней и даже воды не подавали. Всё, на что их хватило, это вызвать доктора. Пришёл иссохший старик, высокий и ледяной, как сама чума. Пощупал без страха обеих больных, бегло осмотрел бледные, мокрые тела.

– Это не чума! – заключил он. – Не бойтесь, княжеское семейство не заразно! – махнул он жавшимся на пороге слугам.

– Видите, ни одного пятнышка? – ткнул он длинным ногтем в чистую, как первый снег, кожу княжны. – А чума, сами видели, как метит!

– А что это тогда? – недоверчиво спросила служанка постарше.

– Этого я точно сказать не могу, – покачал головой доктор. – Но точно не зараза! Вам следует сидеть при них день и ночь и подавать воды, а также обтирать уксусом и менять бельё каждый день! Пока это всё доступное им лечение. Когда придут в себя, одна или обе, пошлите за мной снова!

И с этими словами доктор удалился. В оплату он взял один из перстней княгини, больше для него ничего не нашлось. Так решила старшая служанка, мол, где хранятся княжеские деньги никто не знает, а кто знал, того чума унесла. А перстень этот княгиня не вспомнит, вон сколько лет её дома-то не было! А вспомнит – ну так знать не знаем, ведать не ведаем. И точка. Если ещё очнётся!

Не поверили слуги доктору – ишь ты, неизвестная зараза какая-то. Не заразно? Так это бабушка надвое сказала! А ну как пострашнее чумы ещё? Что они там привезли из своего далёкого монастыря? Какие жуткие напасти в пути подхватили? И на всякий случай советам доктора слуги не стали следовать. Ну его к дьяволу! Пусть Господь Бог теперь решает, жить княгине или умереть. И несчастных больных попросту закрыли в спальне и даже не заглядывали – только через дверь иногда прислушивались, не пришли ли в себя.

Никто из них, ни разу не подал умирающим воды. Младшая служанка порывалась было войти в запретные двери с кувшином, но старшая её за рукав хватала и отчитывала:

– С ума сошла? Один раз пронесло, так думаешь, зараза отстала? Себя не жалко, так нас пожалей! А вздумаешь войти, – тёмные глаза старшей блеснули нехорошим огнём, – так мы тебя там вместе с госпожами запрём!

А что творилось в спальне-могиле – и слушать сквозь дверь страшно!

Роза тяжко захлёбывалась кашлем, корчилась, плакала и звала: «Мама, матушка… мамочка моя…», пока наконец не затихла.

Слуги подождали день – ничего. Подождали другой – тишина. Тогда три дворовых мужика да две служанки потолклись, покумекали в коридоре и, замотав лица в мокрые толстые полотенца, решились войти и невинное худое тельце вынести. В спальне стояла тяжкая, душная вонь болезни, смерти, разложения.

На её счастье, Маргарета так и не приходила в себя и ничего этого не слышала…

Она тяжко бредила, звала Алису на помощь, то хрипела, то вдруг принималась петь, смеялась, с доктором разговаривала, называла его «старый ты дьявола пёс». И ни слова не сказала о Луции. Только повторяла «Роза, Розочка, не убегай!»

А ненасытная Чума вдруг как-будто княжной насытилась. Все, кто мог умереть, уже отошли на тот свет, и те кто выжил, поняли: дело сделано, конец. Проклятая зараза наконец покидает замок, только хвост её ещё шуршит по коридорам, и тот исчезнет, когда княгиня наконец отмучается.

Словно только этого и дожидаясь, какого-то особого знака, флага, выброшенного Чумой, в замок воротился князь. От войска его почти ничего не осталось, но зато он привёз с собой славную победу и… молодую девицу.

Выжившие крестьяне стягивались под защиту замка. В деревне куда как хуже живётся, чем княжеским работникам, и каждому хотелось новое пристанище поотраднее найти. И то хорошо – было кому новую госпожу встречать. Что эта княжеская гостья и есть замена «еле-еле душа в теле» Маргарете, не скрываясь судачили.

* * *

Едва крохотная ножка, обтянутая розовым шёлковым чулком, в алом бархатном сапожке ступила на княжескую промёрзлую землю, как сразу всем ясно стало – вот она, смерть Маргареты и новая хозяйка замка! И благословением её никак не назовёшь. Маленькая и складная, как лесная кошка, черноволосая красавица, закутанная в чёрные меха и малиновый бархат, у кареты остановилась, челядь княжескую оглядела, как свою. Чёрные, блестящие, острые глаза её остановились – или показалось всем? – на Маргаретовом окне…

Брови соболиные вверх вздёрнулись. Княжеский дворецкий поспешил девице платок подать – прикрыть благородный нос от заразы, но та лишь отмахнулась досадливо.

«Ишь ты, и зараза ей не страшна!» – едва заметно перемигивались заинтригованные слуги. Гляди, как князь её под локоток держит, бабкиной клюкой над ней скрючился и всё что-то нашептывает, приговаривает на ушко. А девица головку свою вороную запрокидывает, и хохочет, и зубы у неё белые, как первый снег, и щёки румянцем горят – но уж точно не от девичьего смущения, вон как, бесстыжая, заливается! Князь вёл её, будто она не то фарфоровая, не то из снега слепленная – и тронуть боится, и самой идти не даёт.

Челядь приседала, и кланялась, и сверлила ей спину тяжёлыми взглядами – ишь, молодуха бесстыжая, при живой княгине в штаны князю так и лезет! И бога не побоялась, и сам чёрт ей не брат! Да ещё и хромоногая! Ах ты, господи помилуй, на правую-то как припадает – вроде и не сильно, но заметно. Увечную князь привёз! Ещё одно проклятие в дом! Хромые все как один злые, это любой дурак знает. Ну дождались, послал бог испытание. Как теперь плясать – по-новому али по-старому сойдёт? Эх, Господи Иисусе Христе и Дева Мария, не оставьте нас… Слуги крестились вслед и распятия на груди пожимали.

Словно разворошенное гнездо крыс, челядь забегала по замку, пытаясь наскоро сообразить, что тут может вызвать гнев господина и как бы половчее замести хвостом, прикрыть гниющие остатки чумного пиршества. Спальню княгини отмыли с уксусом и щелочью, саму Маргарету нарядили и надушили – благо она уже не металась, её вертели как мешок с травой.

Князь же будто ничего и не замечал, всё на девку свою глазея. Добродушным голосом хорошего хозяина распорядился приготовить хороший, добротный ужин для него и его дорогой гостьи. Слуги, совсем обленившиеся за то время, пока замок стоял опустевший, недовольно распоряжение приняли.

* * *

– Да и сам князь, старый охальник, даже не трудится скрывать, что эта бабёшка – его невеста, и когда Маргарета умрёт, он сразу на ней женится, заменив похоронный пир на свадебный, а о Маргарете забудет начисто! – судачили кухарки, деловито ощипывая тощих гусей над тазами дымящейся паром воды.

– Да и какова честь – помнить о негодной жене, которая так и не смогла родить ему достойного наследника? – согласно кивал водонос, тяжело бахая о пол полными бадьями…

– Да ведьма она, Катэрина эта! – вдруг, ни с чего, плюхнула комок перьев в таз старшая кухарка. – Ну, чего уставились, ясно же, как божий день – окрутила князя и как звать, не спросила!

– А тебе откуда знать, что ведьма, что не ведьма? – прищурился водонос. – Красивая ж баба да молодая, к тому ж при полумёртвой жене, чего тут объяснять?

– Кобелина ты, кобелиной головой и думаешь, кобелиные твои глаза слепые всё на одно и глядят, где помягче! – покачала головой кухарка и сплюнула. – Креста на ней нет, вот что!

– Как – нет? – ахнула её помощница.

– А так – нет и всё, как не было никогда! – снова принялась ощипывать несчастного гуся старшая, а младшая только головой качала да ахала – неужто правда?

– Ну-у-у уж! – протянул водонос и скрестил на груди руки, радуясь возможности лишний раз побалакать вместо нового похода за тяжёлой водой. – Ты почём знаешь-то, голую её видала, что ль? – хмыкнул он.

– А ты мечтай-мечтай, ага! – зло рассмеялась кухарка и вдруг посерьёзнела. – Портки подбери-ка, не про вашу честь! Горничная рассказывала! Эта молодуха князева свою служанку не привезла, так ей Ирма прислуживала, переодевала её. Ну корсет сняла, рубашку – глядь, а креста-то на ней нет! Она не удержалась, посмотрела прям на грудь, на то место, где пусто, а Катэрина на неё как зыркнет, да как гаркнет: «Что уставилась, проклятая, чистое платье давай!» И самая соль, знаете где? – кухарка перешла на зловещий шёпот, так что все головы к ней придвинули. – Переоделась она в мужское платье! Не в женское! Ведьма, говорю же вам! А вы, дураки, всё хи-хи, кобели полоумные! – и щёлкнула водоноса по носу грязным, слипшимся пером.

– Ну ты, баба бешеная! – заорал на неё водонос, схватил бадьи и, осыпая кухарку ругательствами, вышел вон. Младшая рассмеялась, но старшая так на неё глянула, что она замолчала, и в полной тишине две женщины продолжили свою грязную, проклятую работу.

Но как ни крути, а своя рубашка ближе к телу, и челядь судьбой князя и его жён, нынешней и будущей, не особо заботилась. Всех донимало одно – какова она, эта новая госпожа? Добра ли или жестока пуще прежней? Каково при ней им, слугам, жить будет? Из-за каждой занавески, из каждого тёмного угла на пришелицу смотрели настороженные глаза.

* * *

А Катэрина не терялась, расхаживала по всему замку где вздумается в своём роскошном мужском бархатном камзоле с золотыми позументами и в узких, совершенно неприличных панталонах. Князь за ней, как пёс, следовал. Будто это она здесь полноправная госпожа, а князь – всего лишь случайный, низкородный гость.

– А это что за штуковина? – рассеянно вертела в руках Катэрина первую попавшуюся вещь, и князь тут же подлетал к ней, скрючивался, как царь Кощей над своей ненаглядной:

– Ах, моя красавица, это всего лишь безделица, пойдёмте лучше я вам покажу кое-что более достойное вашего благосклонного внимания! – и брал её под локоток, и смотрел на неё так, что слугам стыдно становилось. Перекрестившись втайне, они сплёвывали через левое плечо и качали головами вслед удаляющимся господам. Послал же бог очередную змею подколодную князю за пазуху! Старая княгиня вот-вот помрёт, и эта бузина ядовитая на её неостывшее место тут же и засядет челяди кровь попивать.

* * *

Маргарета таяла час от часу под тяжёлыми и душными одеялами, как ледяное изваяние. Она уже даже не металась, только тяжело дышала через раз и в бессознании всхлипывала, будто тайно рыдала потерянная душа её… Священник дежурил при больной денно и нощно, готовый в любой момент причастить и утешить перед загробной дорогой. Но уже никто не ждал, что Маргарета услышит хоть слово из причастия и что оно вообще ей понадобится.

– Так и помрёт госпожа, не приходя в себя, как пить дать! – шептались слуги по углам и согласно друг другу кивали: – Да оно бы и к лучшему, ни к чему ей на свою замену, самодурку эту молодую, Катэрину, глядеть!

Но злой рок решил княгиню пытать до конца. В тот самый день, когда князь поддался капризным и жестоким требованиям Катэрины показать ей княгиню, Маргарета открыла глаза.

– Роза, где Роза? – безумная, испуганная, она вцепилась в руку священника.

Не смея бедную больную сразу же на тот свет страшными новостями отправлять, святой отец солгал:

– Не переживайте, дитя моё, всё в порядке, ваша дочь идёт на поправку, Господь благословил вас!

– Где она? – будто не понимая, повторяла Маргарета сухими, истрескавшимися губами.

– Она в отдельных… кхм… покоях… всё в порядке, княгиня, просто и ей, и вам нужен покой!

«Господи, прости мне эту ложь во спасение, ложь во благо!» – подумал святой отец и перекрестился.

– Княгиня, да ведь у вас счастье! – вдруг фальшиво всплеснул руками он. – Муж ваш вернулся со славной победой! Я позову его! – и суетливо выдернув руку из ледяных, костлявых пальцев Маргареты, выскочил из комнаты.

И вот всё ещё муж её и его юная потаскуха стояли прямо перед измученной, бледной и высохшей Маргаретой, как нехорошие бредовые видения. Она вертит в руках дорогую фарфоровую с мягким тряпичным тельцем куклу Розочки, князь что-то мелет, лебезит, проклятый старый пёс… Девка повернула черноволосую головку в сторону умирающей и бросила на неё насмешливо-презрительный взгляд. Маргарета вдруг поняла, что это не сон, и пришла в ярость:

– Положи на место, дрянь! Как ты смеешь, кто ты такая? – хотелось кричать ей, но только еле слышный хрип вырвался из её пересохших, потресканных губ.

– О Маргарета, какое счастье, что вы наконец в себе! – словно издеваясь, подошёл к ней князь, и гнусный чёрт, даже руки своей молоденькой шлюхи не выпустил. Маргарета презрительно искривила губы и промолчала.

– Как вы сегодня себя чувствуете, дорогая моя супруга? – князь не сделал к жене ни шагу, лишь холодно глянул на Маргарету, и презрительная улыбка искривила его губы. Княгиня отвернулась, ничего не сказав. Как он посмел притащить прямо к её несчастной постели любовницу! В том, что князь и эта мерзавка уже опорочили брак князя и Маргареты, даже слепой сумасшедший осёл бы не усомнился!

– Позвольте вам представить нашу благословенную гостью, Катэрину-Иоанну Вишневецкую!

«Почему он не назвал титут мерзавки, она что, безродная?» – подумала Маргарета и как могла презрительно и осуждающе окинула взглядом соперницу. От горшка два вершка, а в мачехи Розе метит? Ишь ты, возомнила! Отравить, уничтожить глазами проклятую суку, такую молодую, налитую жизнью до самого горлышка! Чтобы дрянная поганка схватилась за грудь, закричала, скорчилась и сдохла к чёртовой матери! А сама Маргарета поднялась бы с постели как ни в чём не бывало и под обалдевшим взглядом князя потребовала бы принести ей новое платье! Ах, она бы расчесала волосы, густые и длинные, как прежде, и распахнула бы окно и вдохнула свежей прохлады, а потом…

– Счастлива быть представленной вам, княгиня Маргарета! – голос, глубокий и звучный, вырвал Маргарету из очаровательных мечтаний.

Наглая дрянь неучтиво ухмыльнулась и, будто мало показалось, добавила:

– А пуще того счастлива я застать вас ещё в живых!

Девица подошла к постели умирающей, присела в неуклюжем поклоне, колченогая хромоножка. Слуги на неё так и вытаращились. Сами они не решались подходить без нужды к зловонному ложу полумёртвой больной госпожи и даже воду ей подавали, зажав нос тряпками. «Видать, зараза к заразе, и правда, не липнет!» – обменялись слуги взглядами между собой.

А молодая дрянь подняла на Маргарету глаза, наклонилась к ней и прошептала чудовищно знакомым Маргарете, горячим дьявольским шёпотом:

– Продай мне своё дитя, продай!

Глаза княгини распахнулись от ужаса, она хотела было закричать, но грудь сжало горячим обручем.

– Вы очень удачно продали своё дитя, – проговорила Катэрина голосом глубоким и ледяным, как зимняя вода. И добавила зло, как хлестнула: – Матушка!

В груди Маргареты вспыхнул пожар, она вся выгнулась, и сердце её остановилось. А Катэрина, сию минуту княжеская невеста, взяла со столика в изголовье покойной сочное, налитое яблоко, тёмно-алое и упругое, как она сама. Надкусила, и сок брызнул на покойную…

Ежевика Её Светлости

Ветки ежевики царапали ей лицо. Комар больно впился в макушку. Но она не смела шелохнуться, затаилась, изо всех сил стараясь не дышать. Хрустнула ветка, она зажала рот рукой, чтобы ни крик, ни всхлип не выдали её тому, кто пел:

– Инга! И-и-и-ин-га-а-а-а, не прячься, дурочка-а-а!

«Господь Вседержитель, молю тебя, отведи проклятого беса, пусть он мимо пройдёт, Господь и Дева Мария, умоляю!»

– Девочка, я найду тебя, куда бы ты ни спряталась! – ласково смеялся её брат и сафьяновым сапогом шевелил кусты дикой смородины в двух шагах от неё.

– Ну куда ты уйдёшь в моём-то лесу, а? Не дури, сестричка, ты ведь у меня одна осталась!

Девочка застыла, словно камень на морозе. Она боялась даже зажмуриться, чтобы шуршание век не привлекло его внимания. «Одна осталась», – сказал он и не соврал. Других-то всех уже извели… всех двенадцать выродков Его Светлости Абеларда Проклятого. Конечно, сам себя он по-другому величал, но в народе его звали не иначе как Дьяволом, Сатаной да Проклятым. И было за что. Когда господин князь скопытился, люди вздохнули с облегчением. Да только не знали они, что наследник и того лютее окажется! Первое, что учинил Адалвалф Дедерик Еремиас Эккехард, когда благородный отец его отошёл в руки Господа («провалился в самый Ад!», как говорила чернь), это разыскал всех бастардов, кто ещё в живых остался и мог единой крови с ним быть, и привёз ко двору. Душистым мылом отмыл, разодел их в шелка да меха, сладким медовым вином напоил до рвоты. За столы длинные усадил их всех при сотне свечей. И пока одуревшие, ничего слаще диких яблок в жизни не евшие щенки обоих полов хлебали ковшами драгоценное пойло и лопоухими головами качали, тонувши в сахарных речах своего святого новоявленного братца, отборные псы Адалвалфовы вешали на деревьях их матерей и мотали на длинные ножи кишки их отчимов. Все их соседи видали страшную, подлую цену грехов Его Светлости и отлично усвоили, чего стоит иметь хоть половину, но княжеской крови, не будучи законно признанным перед церковью отпрыском старого Абеларда Проклятого!

Одну лишь Ингу уберёг господин великий Случай. Не привидься ей морок ночной – не жила бы она уже!

Всю свою блёклую, чахлую жизнь девчонка прозябала в самой грязной и захудалой лачужке, гаже которой трудно было бы отыскать в целом королевстве. Мать её работала прачкой при дворе Проклятого. И это всё, что знала о ней дочь. А ещё то, что Ингу она ненавидела, обзывала «поганым отродьем», избивала мокрым бельём, поносила, на чём свет стоит. Всё мечтала, чтобы дочь сдохла где-нибудь под крыльцом и чтоб её не нашли – хоронить бы не надо было! Девчонка росла, как сорная трава на проезжей дороге, хилая. Мамаша её всё старалась почаще возле кухарки крутиться, в подружки набивалась. А попросту к выпивке поближе. Воровала она вино кислое, в котором мясо вымачивалось к хозяйскому столу. Но Инга только на той дружбе и продержалась, кухарка её подкармливала. Если б не тётушка Лизабет, никакой Инги бы давно на свете не было!

«А может, оно и к лучшему? – судорожно метались мыслишки в голове скрюченной под кустом девочки. – Слегла бы да от голодухи усохла, и не надо было б теперь на колу три дня кровищей течь, как все ублюдки князевы…» Во рту всё смёрзлось, тошнота костяной рукой схватила. Не сбежать ей, ох не сбежать!

«Но каким-то же чудом невидимым меня ото сна ночью-то сдёрнуло, а?» – едва не закричала она. Надежда пронзила, как горящая стрела, в самую дыхалку! А ну как у Господа на неё свои намерения, и не выдаст он Ингу на мучительную смерть? Ведь как дело было: спала она, умученная работой в свинарнике, на вонючей сырой рогожке у себя в тёмном углу, замёрзла по самое некуда – ночь была туманная, прохладная. Сквозь сон с силами собиралась, чтобы встать и переползти к самой мирной свинушке Мушке под горячий, уютный бок. Как вдруг будто в левую ладонь кто уколол! Заворочалась девочка, глаза открывать мочи нет, тело разламывается. Ох, только бы не рассвет… ещё один день чистить свиные загоны тяжёлыми лопатами, таскать неподьёмные бадьи помоев, чесать сотне здоровенных животин спины скребком… «Дай ещё хоть часок на боку провести, а больше я ни о чём и просить не осмелюсь!» – прошептала Инга и посыпалась в тревожную сонную муть, но шило в ладонь ткнулось заново, и голос позвал:

– Инга!

Так отчётливо, так властно! Вскочила девочка на ноги в одно мгновенье, готовая любые понукания и приказы принять. И… никого не видит перед собой! Что за чертовщина? Проморгалась свинарка, но даже когда глаза ко тьме привыкли, никого так и не усмотрела. А голос будто бы прямиком в голову ей переместился и велит: «Не ложись теперь, а иди в самый замок! Укради кусок господского мыла да одежду по себе». Встала Инга как вкопанная. Э нет, думает, не рехнулась я тебе, чтобы за воровство руки под топор положить да потом глядеть, как мои же любимчики, самые мирные свинюшки, Мушка да Брюшка пальцы мои жуют!

«Иди и ничего не бойся! Я с тобой!» – прошептал голос, а Инга охнула и дёрнулась. Теперь будто в левую ладонь кто её уколол. Подняла она руки к лунному свету и видит засохшую каплю крови на ладони правой и свежую, блестящую, тёмную каплю на ладони левой. Сложила она было пальцы осенить себя святым крестным знамением, а голос в её голове насмехается: «Ни к чему оно тебе, не примут на небе от тебя прошения!»

– Это чего это? – тихонько пролепетала озябшая, как осина под мокрым снегом, Инга. «А некрещёная ты потому что! – бросил ей голос и приказал: – Двигайся! Что дальше – сама поймёшь!»

Мыло украла Инга безо всякого труда у белошвейки, которая сама его стырила у господ. Белошвейка та с конюхом по бережку гуляет, как пить дать! «Ну и дура, будешь потом, как мамаша моя, горгулья чёртова, спиваться да колошматить дитя ни в чём не повинное!» – злобно думала Инга и хотела было уже тихонько утечь, держась за стену в кромешной темноте, да запуталась в тяжёлом тряпье, развешанном вдоль той стены. «Батюшки светы, одежда! Прям как велено!» – воскликнула Инга без голоса, а наставник её невидимый в голове довольно хмыкнул. Принялась она хватать что ни попадя, а руки будто сами знают, что хватают. Увязала всё в какой-то камзол-не камзол, чёрт его разберёт, и со всех мышиных ног дёрнула вон! Весь замок спал, ни единого шороха, кроме тех, что сами по себе случаются – то птица господская в клетке вскрикнет, то прислуга где-то в своём уголке всхрапнёт. Инга выскользнула тайным ходом, про который только дети да крысы знали. Мать её научила, что надо в шкафу с посудой отодвинуть доску на нижней полке, которой никто не пользуется, и откроется дыра, а в ней – узкий лаз. «Такой хорёк паршивенький, как ты, пролезет запросто! Да с бутылочкой для мамочки, да?» – хихикала мать, по спутанным волосёнкам отродье своё нелюбимое поглаживая. Инга, дурочка, всё пыталась любовь её заслужить. Таскала всё, что могла. Однажды утащила крестик. На полу валялся он в кухне. Откуда было знать ей, что блестящая штучечка окажется из золота, и обронила его любовница князева сынка? Этой штучкой он с новой кухарочкой рассчитался за нежные встречи тайком. Мать обрадовалась, с пьяных глаз пообещала Инге платьице, вспомнила вдруг, что у неё девочка, а не просто грязный выкидыш, который сатанинской волей живой ползает! Инга сознание потеряла – с голодухи и от радости. Да поторопились они обе – и мамаша, и дочь.

Полюбовница наследникова своему мил-дружку нажаловалась. Тот без ведома отца велел прачку выпороть. И ещё сам в экзекуции поучаствовал. Да так разохотился, что половину кожи с несчастной снял. Маленькая синеглазая девочка долго потом искала, да так и не смогла найти свою пьяную, злую любимую мамочку.

Инга кралась по узкой тропинке к реке и вдруг остановилась. А ведь прав голос-то! Некрещёная она. Никто не удосужился полумёртвого младенца Господу представить. Мать наверняка надеялась, что дитятко поорёт, поорёт, да и сдохнет. А другим никому и дела не было. Даже имя ей не мать дала и не отче в купели со святой водой. Она долго не говорила, наверное, попросту не учили её, и пока сама не набралась хоть каких-то человеческих слов по углам, всё только мычала. Однажды, когда она уже ходила и даже кое-как бегала на кривых слабеньких ножках, кто-то из дворовых спросил, как, мол, её зовут? Мать зло отмахнулась, выворачивая бесконечное, как свиные кишки, бельё в бадью, а дитя, нетвёрдо покачиваясь, икнуло:

– Йин… га… Инга!

– Инга, кочерыжка вонючая, шевелись! – шикнула она сама на себя и резво помчалась к реке. Не время вспоминать свои горести. Крестили ли, нет ли – а бог о ней знает всё! Видит её и ведёт – прямиком к воде! Отмылась она хозяйским мылом, таким душистым, что голова кружится, так бы и набила им рот! Да пробовала уже. Крючило потом три дня, кровь с желчью отовсюду лилась сгустками и ручьями…

Инга покачала головой, отгоняя пустые видения, и принялась торопливо обтираться чем ни попадя. Оказалась рубаха, белая, льняная и такая уж нежная, будто кошечку лощёную княжескую наглаживаешь! А кожа, кожа-то в свете Луны какая белая! «Это что же, моя шкурка такая фарфоровая?» – ахнула Инга и залюбовалась недоверчиво своими тоненькими ручками. «А уж не призрак ли я?» – испугалась она. – Что-то больно уж бела!» Но нет, призракам с чего бы такие муки голода претерпевать? Желудка-то у них нету, который набить себя так и просит, так и стонет пустой!

«А может, вампиром я стала? Что-то голодуха совсем уж адовая… Но крови совсем мне хочется. Дал бы кто чашечку свиной, я б не отказалась. Но чтобы прямо изводиться, как без водицы в полдень – нет такого. Значит, не упырь», – рассуждала она, натягивая неслыханно мягкие и пахучие тряпочки на свою новую, ангельски отмытую плоть. И такие они все роскошные, такие ласковые, что Инга расплакалась. Аж ноги подгибаются. Чуть в сырую траву прибрежную не осела. Но удержалась – нельзя же в таком роскошестве да в грязь!

Утёрлась рукавом и чует – надо идти! Нельзя ей здесь ночевать. «Постарайся, – сама себе говорит, – уйти, куда ноги донесут, но подальше!» Двинулась она было прочь от реки, но вернулась и своё вонючее старое рубище истасканное, унавоженное подняла. До чего же мерзкое, а? И как она в жизни не задумывалась, не понимала, в какие ремки кутается? Крысиное гнездо и то набивать таким бы не стали распоследние его жители! Подняла Инга камень да в рванину свою завернула. Сморщила нос, сплюнула и зашвырнула его на середину реки. Любовно свой новый камзольчик погладила – так ей в нём тепло, так ласково! Залезть бы в брошенную барсучью нору, сухим мхом выстеленную, да и уснуть, вдыхая пыль и сладкий дух бархата… И забыть навсегда, насовсем о грязном тряпье, таком же мерзком, как вся её жизнь!

– Фу-ты, только б рыба не потравилась моими подарочками! – проворчала она и торопливо зашуршала осокой прочь, прочь!

Боль в пустом животе резала пополам и застилала глаза. Но стоило ей остановиться, как ладони протыкали горячие штыри, и выступала свежая кровь. Нельзя стоять, медлить нельзя! Можно только кусать потрескавшиеся губы и тащить себя вверх по обрыву. Дрожащими руками цепляясь за корни деревьев, задыхаясь и отплёвываясь, Инга доползла до самого верха и рухнула в мокрую от ночной росы траву. Слёзы щипали изъеденное потом лицо. Так бы тут, под старым дубом, и померла! «Не хочу, не могу больше…» А неуёмный злой голос тащит за шиворот. Теперь ему за каким-то чёртом понадобилось, чтобы девчонка на дерево лезла!

– Не могу, не могу я! – запричитала Инга, корчась в узловатых дубовых корнях. – Оставь меня умирать, на кой собачий хвост я тебе сдалась, а?

А сама уже последние ногти сдирает о железную кору. И даже не успела всё, что о своём дьявольском провожатом думает, высказать, а уже сидит на толстой ветке и дышит тяжело, надрывно, как больной шелудивый пес.

– Ну, и на кой… – начала было она ворчать, но замолчала, поражённая мрачным зрелищем. Вот он, замок – весь её мир, но с другой стороны, которую она даже воображать не пыталась! Стоит, громадина, скалой неприступной, тёмные стены прямо в воду речную уходят. Лениво плещутся плошки огней на башенках. «Почему не спят?» – заскрёбся у грудины тревожный хорёк. Вся обратилась Инга в уши и глаза: слышит, как кричат весёлые люди, смеются, переругиваясь. И лошади копытами цокают, уймища лошадей! И собаки в лае заходятся, и девчонки визжат… Да что же такое там? Ох, кажется, правильно она утекла… вовремя!

Видит Инга – сотни огней разом вспыхнули по всему двору! Даже умей она считать, не пересчитала бы! Много огня, столько, что королевство спалить бы хватило, вздумай какой злодей весь его на волю выпустить!

Прикрыла девочка глаза и чувствует, как несёт её, несёт ветром прочь от самой себя и прямиком сквозь стены неприступные. Но не страшно ей, а как-то удивительно. Вроде и она это, и не она – ни рук, ни ног не чувствует, вся будто белого пуха комок!

Вот смотрит она – во дворе собрали столы. Весёлая разряженная крестьянская молодёжь гомонит, дурная, неотёсанная. Слуги им кланяются, за столы усаживают. И так захотелось ей обратно всё тело своё голодное, чтобы оказаться среди них! Ведь там была еда! Ах, сколько еды князь выкатил… Инге бы до конца дней хватило даже половиночки от того пиршества! И к чему такая растрата? Наутро собаки да свиньи доедать будут, а ей и корки плесневелой никто не швырнёт!

Смотрела Инга, как озверевшие деревенщины на сласти и вино набросились, и уже знала, что это всё не к добру. Бежать бы вам, недотёпы, ох бежать бы, пока не поздно. Да не услышат они её, такие же голодранцы, как она сама, за миску горячего варева пальцы себе отрезать готовые!

Но что бы там их ни ждало, а зависть Ингу петлёй завязывала. Больше всего на свете хотела она сейчас оказаться среди них, жрущих, как свиньи, хохочущих! Невзирая на расплату, которую им уготовили. Так замечталась она, что провалилась в голодные сны, как в тёмный колодец. А пришла в себя от лютого крика, и плача, и мольбы, и окриков, и лая, и воя… Не хотела Инга, да схватила сама себя за голову и глазами широко распахнутыми оглядела стройные, грамотно расставленные ряды кольев. Прямо вокруг разорённых ночной пирушкой столов. А на кольях… Люди. Мальчишки крестьянские. Девушки.

Рассвет нежно расцеловывал каждую чуть живую, трепыхающуюся фигуру. Розовый свет небес переливался в кровавые лужи по всему двору. Сглотнула она пустую слюну и стала потихонечку, полегонечку с дерева вниз ползти. Есть расхотелось намертво.

«Что… что они сделали? Что?» – шептала сама себе по кругу. А голос, о котором она уж забыть успела, вдруг твёрдо проговорил:

– Это братья и сёстры наследника! И ты – одна их них, ублюдок княжеский. Хочет ваш господин один такой быть, сын своего отца. И ты там была бы, мёд-пиво пила бы, но твой истинный Отец иначе решил.

«Кто такой, мой истинный Отец…» – как сквозь дым подумала Инга и тут же все мысли отбросила.

Благодарность разливалась по телу сытостью и довольством, будто тёплым вином напоили её. Благодать божия! Вот они – руки её, кровят немножечко, но это ничего! И ноги её, ножки кривенькие, всё еще тут, с нею! И несут её, слушаются, родненькие! Изранила обо всякое, каждый шаг от боли так и звенит, но что болит – то и живо! И идти могут, и даже бежать. «Уносите меня, ноженьки, подальше отсюдова хоть куда, я уж вам и указывать не буду, только несите!»

Так и плелась она, спотыкаясь и оскальзываясь в счастливом забытьи, никто и звать никак – живая, живая! Пока не провалилась в лисью нору. Да там и улеглась. Накрылась с головой камзолом и уснула, тревожно и маятно.

Но спала беглица недолго. Прежде чем осознала зачем, она уже неслась сломя голову по кустам, не разбирая дороги. Лес смеялся над ней, враждебный и тёмный, как та «адова хата», куда швыряли нерасторопных слуг… Инга, когда только ходить научилась, забрела туда, куда маленькие отбросы совать носа не должны. Тогда её схватил за шивороток худой рубашки кто-то из «заплечных» и швырнул кухарке на руки: «Нос отрублю!» А сейчас ей казалось, что она оказалась в самом чреве того пыточного дома, откуда выхода нет, и бежит, задыхаясь и кашляя, и будет бежать вечность, по кругу! Острые ветки хватали её за шиворот, мошкара залетала в глаза, Инга утирала злые отчаянные слёзы, рвала кожу и оскальзывалась в ручьи, хрипела и ползла хоть бы куда, только подальше, подальше!

За ней чётко по следу шёл её брат.

Видать, самомнение его таково, что он был один. Без слуг и собак, пешком. Даже без оружия, один только короткий нож, что всегда был при нём. Свято уверен был, что беглянку, как овечку жалкую, покорную, увёдет с собой на зарезание. Да и что бы ему помешало? Уж не олень ли пугливый? Не птица ли крикливая?

А дичь его единокровная бежала, умоляя то бога, то дьявола о защите, да поскользнулась на мокрой от росы траве, расшибла локоть о случайный камень и притаилась. Изнурительный страх прибил девчонку к земле. Сердце её грохотало так, что палач услыхал. На миг наступила тишина… А в следующий миг уже заслонила свет тёмная фигура, и тяжёлая рука цепко схватила Ингу за волосы. Наследник Проклятого торжествующе зарычал и выволок костлявое тельце добычи своей, встряхнул и на дрожащие ноги поставил.

– Фи, девочка, какая же ты грязная! – картинно пристыдил её смешливый упырь. – А одежда-то на тебе… – он сделал огромные глаза и фальшиво ахнул: – Краденая! Не могу поверить, что дочь моего отца скатилась до воровства! Ах, скажи, умоляю, что ошибаюсь я и это совершенно не так! – плаксиво выкрикнул князь и жёстко схватил девочку за локти. Она только горестно всхлипнула, умоляя высшие силы, чтобы прощание с жизнью не затянулось и не было бы слишком больно… Инга уже слышала, как хрустят ветки под копытами Бледного Коня, и губы её пытались молитву складывать.

– Князь Адалвалф, отчего ты без приглашения по моим лесам охотишься?

Голос женщины прозвучал так неожиданно, как счастливый смех на похоронах. Низкий, ведьминский голос. Князь замер и разжал хватку железных когтей. А Инга аж вытянулась вся как струна, будто этим голосом её по хребту ударили. Столько было в нём власти непререкаемой, такая невозможность ослушаться. Если бы эта женщина была её госпожой, свинарка бы не подумала никуда бежать. Наоборот! Сама бы влезла на чурбан для колки дров и топором бы себе лицо раскроила, когда бы того госпожа потребовала! Ингино нутро аж узлами завязывало от желания взглянуть на владелицу голоса. Но не смела она, лишь едва дышала, не в силах поверить, что ещё жива…

– Ах, прости за вторжение, княгиня, не сочти за дерзость, но эта вот пигалица – моя беглая чернавка!

– Это мне всё едино, чернавка или госпожа, ты залез в мой огород и ягоды мои рвать не спрашивал, а я не разрешала!

Инга под шумок подняла на женщину глаза. Княгиня гордо возвышалась на породистой вороной лошади. Девчонка так и ахнула – какая красавица! Маленькая, не выше самой Инги, тоненькая, складная, вся в алый, расшитый золотом бархат затянутая. Волосы вороного крыла так и блестят на утреннем солнце.

– Катэрина, брось! – раздражённо гавкнул князь. – Говорю тебе, это беглая прислуга, воровка! Заберу её и исчезну до следующего Рождества!

Княгиня ловко спешилась, чёрную с белой гривой кобылу по морде похлопала:

– А докажи, что твоя! – и хохочет белозубая. – На девке никакого знака нет.

Потемнел лицом молодой изувер, хватанул беглянку, как зайца за шкирку, ворот с треском по шву пошёл. Ан глядь – нет на шее клейма! А ведь каждая последняя муха в пределах его отца меченая. Знал Проклятый, что делает – без клейма поганая чернь так и норовит дёру дать, всё им блазнится, что у соседей жизнь послаще будет!

А названная Катэриной усмехается:

– Чистенькая! И нет мне нужды кожу своим людям портить. Они меня любят как мать! Никуда не бегут! Не то что твои! – Катэрина улыбнулась самой щедрой улыбкой на свете. – Они ж мои кошечки, собачки мои!

И глаза чёрные, вороньи, сверкают! Инга испуганным зверьком переводила взгляд с одного голодного волка на другого – который её порвёт?..

– Да брось, Кэт, на что тебе падалица? Мы же друзья!

Красавица усмехнулась и головой покачала:

– На моих землях эта ежевика росла, мне и варенье с неё варить!

– Не твоих, а твоего полумёртвого господина, княгиня Лисицкая! – рассвирепел князь и схватился за нож на поясе.

Инга отшатнулась и сама не поняла, как очутилась за спиной у красавицы. «Пусть лучше она меня за дерзость в батога, чем этот упырь кишки выпустит!» Катэрина завела руку назад и точно сквозь прореху в штанах Ингу по бедру погладила. Девочка едва сдержала жалобный стон. «Матушка, не отдай!»

– Иди домой, князь! – княгиня насмешливо махнула кончиком лошадиного хлыста. Князь заскрипел зубами, глаза его налились чернотой.

– Забирай! – зловеще улыбнулся он и в один миг метнулся к беглянке, схватил её за плечо железной хваткой, вот-вот сломает куриные косточки!

– Ты всё равно вернёшься ко мне! – прошипел он полумёртвой бедняжке в лицо.

– Князь, ты портишь моё имущество! – холодно одёрнула его княгиня.

– Ну ничего, Кэтти, твой старик помрёт со дня на день, и я возьму тебя и все твои земли! И всё твое паршивое имущество!

Его Светлость сплюнул на землю, резко развернулся и пошёл, свирепо давя сапогами траву, прочь.

А Её светлость даже не удостоила взглядом соседа своего. Только по крупу коня своего похлопала и через плечико королевски-холодно растоптанной беглянке бросила:

– На лошадь садиться не умеешь, конечно же?

Девчонка рухнула на колени, как подкошенная трава. Во рту у неё пересохло, язык к нёбу прилип. Она попыталась выдавить какие-нибудь жалкие благодарности, но к смертельному ужасу поняла, что не знает ни единого достойного слова, какое возможно при госпоже сказать!

– Ваша Светлость… – только и сумела прохрипеть она.

– Да помолчи, поняла я уже! – хохотнула княгиня. Подошла к своей дрожащей добыче, взяла ладонями за костлявое лицо. Кожа перчаток такая нежная, а пахнет лютым наказанием!

Инга замерла, готовая претерпеть боль и кричать, если прочитает в глазах новой госпожи желание крови, либо молчать, если княгиня того потребует. А вот что делать, когда владычица в нос тебя целует горячими и влажными губами, она не подумала! Растерялась, зажмурилась, всхлипнула, теребит край рубахи, и слёзы злые, непрошенные на ресницах висят. А госпожа Катэрина коня своего по шее похлопала, он перед ней так и раскланялся. Подогнул точёные передние ноги и головой мотает. Катэрина повелительно промеж лопаток Ингу хлопнула:

– Забирайся! Ну, чего ждёшь, живо! – прикрикнула.

Девчонка в два счёта на крутой спине животного оказалась, а сама госпожа за спиной у неё устроилась. Обняла Ингу через живот, поводья в руки взяла:

– Не дрожи-ка! – велит. – Не съем я тебя. Я до юных свинарок не охочая!

Тронулся конь, Инга тотчас чуть не рухнула. Вцепилась в рожок седла, зажмурилась. Мысли, как зайцы испуганные, носятся. «Как это вообще люди держатся, оно ж всё шевелится, точно гора живая ходуном ходит! Ей-ей, упаду! Ох ты, матушки светы, пронеси беду стороной! Свалюсь мешком, собаке дохлой позавидую, потопчет меня копытами, и поминай как звали! Ох, правду же люд судачит, направо пойди, налево – а не уйдёшь от судьбы! Сказано мне помереть, и коли ночью уцелела, так догоняй мертвецов своих поутру!»

Долго ли ехали, не поняла она, а только конь вдруг встал. Инга открыла глаза и укусила себя за язык. Ворота высотой до небес открылись сами-собой перед госпожой княгиней. Инга онемела, оробела, дышать не смеет. Ни в жизнь она через главные ворота замка не посмела бы сунуться! Как же страшно, как муторно!..

Конюхи суетятся, поводья хватают, на Ингу как на дичь какую-то поглядывают. Того и гляди, кухаркам отнесут и велят в суп бросать!

Катэрина грациозно спешилась. А Инга вцепилась в седло и глазами испуганными на землю глядит – как высоко! Эдак и ноги себе переломаешь или, того хуже, под копыта скатишься! Её Светлость княгиня Катэрина на неё глянула да конюхам махнула. Один из них, здоровенный, как медведь, плечистый, подскочил, Ингу поперёк схватил, она только охнуть успела, а детина в усы усмехнулся и поставил её на землю. Слуги столпились, глядят на неё подозрительно, перемигиваются, глазами судачат вовсю – что за щипаную куропатку госпожа притащила? Уж свинарке-то не знать, что все эти смердящие бездельники о ней нагородят!

– Что встали, охламоны? Вон пошли, по своим местам! – гаркнула Её Светлость, и люд неохотно зашевелился. Госпожа повернулась к Инге и строго ее оглядела:

– А ты иди за мной и сделай-ка лицо пораболепнее! Дарую тебе великую честь показаться на глаза самого господина твоего, Его Светлости Князя… Помнишь хоть, как зовут его, Ежевика?

Инга только неловко кивнула. Да откудова ей знать и на кой бы ляд? Она бы и все сорок сороков имён собственного хозяина не повторила, хоть ей ногти щипцами рви! А сердце так и зашлось, так и упало в самые пятки! Как так, её, свинью тощую, и в самое сердце замка? Княгиня-то сама доброта, да и то чёрт её разберёт, чего у нее в рукаве расшитом припрятано – милость ли или тридцать батогов по масластому хребту. А чего надумает про неё князь…

Сглотнула Инга, вдавила пальцы прямо в раны на ладонях и за госпожой спасительницей поплелась. Только сейчас поняла она, что госпожа княгиня-то хрома! А хромые все злые! «Вот отчего госпожа на покорную-то не смахивает, дерзкая! – тешила она мыслишки в прямую, как доска, спину княгини глядючи. – Гаркнет ей князь – отправь, жена, эту падаль на корм свиньям! А она не согласится… вот же чудо будет, когда жена поспорит с мужем – всё равно что мышь с лошадью!»

У Инги аж волоски зашевелились на загривке. Ей уже не терпелось увидеть, каковы они есть, эти ангелы, настоящие избранные богом, наделённые властью женщины! Где у них тот ров с тёмной водой пролегает, который не перелететь, не перепрыгнуть? «Ведь их не отправляют на бойню кишки отмывать! И не вешают на городской стене, и даже не бросают палачу под три-десять плетей! Чего же боятся они, чем их мужья наказывают?» – Инга так погрязла в своих гаданиях, что, когда Катэрина остановилась, впилилась в неё и больно носом ударилась.

– Ой… господом молю, простите, госпожа, – залепетала было она, но княгиня досадливо холёной рукой махнула и сама, без помощи слуги, открыла тяжёлую дверь с горгульей посередь. Во пасти уродливая тварь держала алое яблоко, так искусно сделанное, что Инга потянулась его сорвать… Но одумалась и шагнула вслед за госпожой во тьму, едва живую в свете тонких свечей.

Рот открыв, глядела Инга на всемогущего господина, выше которого только король. Совсем не таким она запомнила господина Абеларда Проклятого, величественного и ужасающего, как Чернобог, с седыми длинными волосами, в бархатном плаще и на коне в железо закованном! От одних только мыслей о Проклятом в костях ледяная ломота и тело само пополам сгибается, поклониться торопится, убраться с благородных глаз!

А этот князь лежал посреди огромной кровати, едва занимая собой десятую часть. Из-под серого мехового одеяла только голова его выглядывала в реденьких клочках грязных седых волос. «Да он же как Кощей высохший!» – едва не крикнула Инга и снова впилась в ранку на левой руке. В точности, как если госпожа надумала пошутить и сняла казненного с городской стены, где тот провисел три дня! И вонь стоит точно такая, как сдох кто покрупней а псы не растащили!

Да только как бы ни был жалок и слаб ядовитый змей, он всё ещё хозяин и господин, одно шевеление мизинца его отшвырнёт любого из черни ли, из купцов, в руки княжеского палача!

И так нехорошо девчонке стало, рядом с роскошной князевой женой, да перед глазами князя, в камзоле изорванном не по размеру, того и гляди с тощего плеча свалится! Босые стопы примерзли к каменному полу. Стоит она, корявое дерево, ногу за ногу прячет, да куда тут денешься?

– Господин мой, муж! – медоточиво запела Катэрина, приседая перед тряпичным чучелом. – Счастлива видеть вас в добром здравии!

Инга чуть в кулак не прыснула, едва удержалась. Какое уж там «здравие», да ещё и доброе? Никак, госпожа смеяться изволили? Лежит усохший мертвец и то ли дышит, то ли нет – непонятно, одни глаза пустые шевелятся! Ни дать ни взять упырь восставший, кукла Сатаны!

А княгиня вдруг ручками весело всплеснула и поёт:

– Возрадуйтесь вместе со своей покорной женой, любимый супруг! Счастье посетило наш дом, господь благословил нас за наши молитвы и усердие в делах заботы неустанной о благополучии вверенных нам крестьян! Среди черни нашлась кровь моя единая, сестра моя родная, потерянная! Ежевика, иди подойди поближе, пусть наш добрый князь взглянет на тебя!

Инга вздрогнула и робко шагнула к постели. Катэрина смахнула фальшивую, как жизнь её мужа, слезу и поцеловала девчонку в висок.

– Незаконно разлученные мы!

Инга так и встала как вкопанная, чуть на ногах удержалась. Что это за новая игра такая? А князь сквозь неё смотрит. И такая пустая бездна расстилается в его бесцветных, запавших в череп глазах, что никаких сомнений – видит он самый Ад! Инга чуть было не перекрестилась, но только снова острые обломки ногтей в раны на ладонях вонзила.

– Ах, да что я вас утомляю, мой дорогой! – всплеснула руками её «сестра». – Мы вас оставим отдыхать и удалимся с сестрицей моей молиться усердно о вашем здоровии!

Присела в колченогом полупоклоне и усмехнулась кошачьими губами. Злой зелёный огонек вспыхнул и погас в чёрных глазах Её Светлости. Инга неуклюже повторила то ли почтительную, то ли насмешливую позу госпожи и поспешила выскочить вон вслед за княгиней, пока не наломала корявых дров.

Вот идут они вдвоём с новой госпожой по тёмным коридорам, слуги, словно мыши, рассыпаются, кланяются. И все молчат, почтительные. А Инга уже так и слышит сплетни да пересуды, какие грязным облаком поднимутся в тот же миг, как только… да вот прямо сейчас, когда Катэрина закрыла дверь за спиной у неё.

«Почему она сама всеми дверями хлопает, отчего не слуги?» – подозрительно подметила Инга и осторожно огляделась. И как человек может в такой красоте жить и в своём уме оставаться? Потолки, должно быть, звёзды подпирают ночами! А ковры, Дева Мария милосердная, словно шкура зверя Индрика! А розы живые по вазам размером с саму Ингу! Батюшки светы, и эти кровати… Инга бы умерла в такой с огромной радостью! Она же с целую крестьянскую избу, и вся устлана шёлком и бархатом. Неужто же можно для одной женщины, пусть даже и такой, как госпожа княгиня Катэрина, эдакую уйму свечей жечь? Ох, не врали, поди, про Проклятого, что тот ночами в нетопыря перекидывается и задирает поздних гуляк! Не может человек, хоть бы и богатейской крови, обычное тело иметь! Уж эти-то летать уметь должны, им ничто не преграда! Тем непонятнее, за что она, свинарка несчастная, тут оказалась! Или за то, что голос в ней есть… Колдовской, непростой! Может ли оно означать, что и Инге чего перепало от Проклятого, раз сказано, будто она семя его?

– Что за дрянь на тебе надета, не пойму! – раздражённо разбила её дрёму госпожа. – Раздевайся давай!

«Ну вот оно и… началось… – вздрогнула Инга, сама не понимая, о чём. – И на что только они там позарились… курица я полумёртвая… Уж лучше б в лесу меня бросили, я б уснула уже тихонечко, и не стало б меня…»

Путаясь дрожащими руками в непривычной одежде – сплошь застёжки и лямки какие-то – Инга заторопилась выполнить приказание. Катэрина уселась в кресло и молча глядела на неё. Инга боялась глаза поднять и прочитать во взгляде спасительницы, что она ей уготовила.

Наконец кое-как управилась с камзолом, стянула через голову рубаху, вскользь подивившись, какая же грудь у неё плоская, два прозрачных комочка плоти, да и только! Не то что у «сестры» её – махонькие, да заметные груди-то! Штанишки упали на пол, и в тот же миг скрипнула дверь. Инга испуганно обернулась. Вошёл старик, высокий и худой, лицо сухое и ничего не выражающее, как морда бойцового пса. Старик не старик… мужчина, в общем. Девочка застыла, не смея прикрыться, привычно покорная господам. Старик на Катэрину сухо глянул:

– Почём знаешь, что она?

– А ты на ноги ее посмотри!

Инга украдкой глянула на свои ноги. Ну да, кривые… Насторожилась девочка – так ведь и Катэрина хромоногая! Должно быть, это что-то значит… Уж не дурное ли чего?

Старик кивнул. На два шага приблизился, девочка съежилась и задрожала, кляня себя за дерзость дрожать… Но человек к ней даже руки не протянул. Бегло оглядел Ингу, ничего не сказал и вышел. Катэрина проворно закрыла за ним дверь. Спиной прислонилась и улыбнулась. У Инги слёзы на глаза выступили. «Спасибо, матушка!» – поклонилась она мысленно. Но телом повторять не стала, знала – лишнее. Не того от неё Катэрина ждёт! А чего? Непонятно пока, но Инга тихой сапой надеялась прояснить. Ведь не задаром же она здесь греется?

– Давай-ка посмотрим, что у нас есть для тебя, Ежевика!

Княгиня весело подпрыгнула, будто девчоночка дворовая, и распахнула здоровенный сундук. На крышке его Инга успела углядеть такую же горгулью с яблоком в пасти. Не успела она покумекать, что бы оно значило, а княгиня уже выволокла кучу одежды и на кровать её плюхнула. И снова Инга поразилась, чего княгиня сама возится! Будь у Инги хоть пара слуг, она б ни в жизнь и пальцем не шелохнула! Валялась бы себе на подушечках пуховеньких, вино медовыми пирогами закусывала да жирела, как Мушка! А чего бы и нет? Хоть бы и Мушкина судьба зарезанной быть к господскому столу. А у Катэрины разве судьба иная?.. Зато успела б досыта натешиться!

«Всю жизнь костями бренчать и всё едино – сдохнуть, ни разу куропатки жареной не евши. И на кой ляд жила тогда?» – кричала Ежевика без слов в спину своей странной госпоже, да осеклась, когда та повернулась к ней:

– Какой же ты хорёночек-то, – покачала головой Катэрина. – На-ка вот, надень! Это тебе половчее сядет!

Кинула что-то тёмно-красное, тяжёлое. Инга проворно поймала вещь, развернула. Батюшки, да это штаны! А она почему-то платье ожидала. Вроде как… девка… стыдно ей было и боязно себя таковой назвать, ведь в каком месте она к женскому принадлежит? Разве что там, между ног. Но никто не захочет такой заветренной селёдки, как она, проку от неё по-бабьи никакого. У неё до сих пор ни разу «грязных дней» не случалось. Видать, не способна она даже кровоточить, так что какая уж она «девушка»? Ну и правильно тогда госпожа ей с одёжкой определила! Инга кивнула сама себе и просунула свои корявые веточки в штанины.

Катэрина одобрительно кивнула и протянула ей сапожки. Простенькие, но такие красивые! Настоящие сапожки, о господи! Да Инга даже не знает, как их носить. Она даже зимой ноги оборачивала тряпьём, вот и вся её обувочка!

А госпожа подошла к Инге близко-близко, положила руки на плечики:

– Отец дарует нам страдания, ибо сам не владеет ничем иным! Нет у него любви, и счастья нет, но он не жалобится и не скулит! И мы того не умеем, понимаешь меня, Инга? Отец наш – Великий Изгнанник, Хромой Господь. Мы гордимся своими ногами, ибо помнят они об увечьях отца! Не скрываем свои изъяны и, будучи женщинами, носим штаны! Пусть видят все, кто мы есть, и не смеют помыкать нами! Отец от нас не просит и не требует, мы сами даём. Мы не служим и не поклоняемся, мы ангелы его, Инга! – шептала княгиня горячим молитвенным шёпотом.

– А много… нас? – робко прошептала в ответ девочка. Надежда горячим угольком вспыхнула – а вдруг у неё и братья-сёстры самые настоящие могут быть? И не такие, как у князя Адалвалфа, а… другие!

Катэрина тряхнула головой и вся переменилась на весёлую беззаботность:

– Да ты сама всё узнаешь, со временем! Пойдём, пора ужинать!

Взяла госпожа Катэрина сестру свою названную за руку и повела за собой длинными коридорами. Мягко да цепко, как железо в шелках. Словно кошка мышку сжала – и не ест, и не выпустит.

Привела свою гостью-пленницу княгиня в обеденный зал. Инга аж зажмурилась. До чего же огромный! Да тут целую деревню поселить можно, и то ещё перекрикиваться, аукать с угла на угол придётся!

Слуги – как изваяния каменные, ни единого человеческого пятнышка на них! Перед госпожой точно пополам сгибаются, будто у них верёвка поперёк живота натянута. Уселась княгиня на высокий стул, под ножки подушечку бархатную ей подложили. А Инга мнётся, не решается… стол-то какой огромный, у троллей, что ли, отобрали? Куда человеку такую каменную махинищу? Оно и понятно, господа – у них всё излишество на излишестве! Но всё-таки… не дотянется она, мелкая пигалица! Слуга подскочил, Инга только пискнула, а уже сидит в мягком креслице и такая же подушечка бархатная ноги ласкает! Ох, как страшно-то!

Инге больше, чем есть, хотелось убежать, но ослушаться она не осмеливалась. Стол не был таким, как у её прежнего хозяина. Не лилось вино кровавыми потоками по скатертям, не плескался по фарфоровым ёмкостям золотистый суп, не сгибались дюжие слуги под тяжестью лебедей жареных. Еда тут была скромная и простая, хоть и обильная. Картошку варёную распознала Инга, зелёным луком посыпанную, маринованные грибы, рыбу с ароматом дымка, яблоки. И кажется, «китайским яблоком» это называется, круглое такое, с задорным сочным запахом! Кожурки от этих штук частенько в помоях свинячих плавали. Инга даже вылавливала и жевать тайком пыталась. Да горькие они оказались и едкие! На что госпоже эта пакость? Для красоты, что ли?

И гляди-ка ты, никакого вина на столе. Ни единого кувшинчика! «Как это так, у господ на столе – и один травяной отвар? Она что, больна, или сумасшедшая? – растерянно подумала Инга и сама себя одёрнула: – Госпожа Катэрина сестрой своей тебя назвала, а ты!» Да что-то не укоряется, так, чтобы искренне! Сглотнула Инга слюну, но в голодное горло и кусок не лезет. Чует беду всё нутро её!

Княгиня звякнула тарелкой по столу, подвигая печёную речную форель к себе. Инга дёрнулась и покорно замерла, ожидая приказов. Но Катэрина заговорила тихо и тепло, будто по спине погладила:

– Ты, разумеется, гадаешь, отчего ты здесь, в замке моём, и ответа никак не найдёшь, так? Я скажу тебе, Ежевика. Казнить тебя упырёныш Адалвалф не имел никакого права, нет в тебе и ложечки его крови. Ты не сестра ему ни на грош, ты – моя сестра. А князь Проклятый – ерунда! Всё, что от него в тебе есть, это предлог для появления на свет!

Инга покорно в тарелку глядела, не смея глаза поднять. Только уши её ярко полыхали над гладко зачёсанными снежными волосами.

– Да, твоя мать под него ложилась, понесла и хотела извести плод, – говорила Катэрина и вилкой над рыбой орудовала.

Инга рот открыла и слюну глотала. Рыбки как хочется… Но вилка – куда уж ей! Катэрина подняла глаза и пристально посмотрела на девочку. Будто всё поняла, отложила рогатый инструмент и принялась совать в рот кусочки руками! Инга с облегчением выдохнула и наконец впилась зубами в мягкую пахучую плоть! Она застонала, уже не стесняясь, блаженно прикрыв глаза. Еда, еда, спустя столько времени! Она где-то слышала, что, оголодав до безумия, не стоит на пищу набрасываться, но сил сдержаться у неё не было. Чёрт с ней, с резью в кишках, как-нибудь справится, не впервой! Но отпустить кусок она не смогла бы, даже если бы её отгоняли горящим веником!

Катэрина помолчала, давая «сестре» время насытиться, и когда та приостановилась, чтобы хлебнуть травяной воды, продолжила:

– Был там один старикан, матери твоей помог, приходил осматривать слуг на предмет заразы, Чумы все боялись. У моей матушки тоже такой же дедок имелся под рукой, можешь себе вообразить? И он дал матери твоей порошок выпить из болотной грязи и чёрт его разберёт чего. До сих пор не пойму, что они туда намешивают, что за порошок бесовых копыт? – Катэрина взяла яблоко и, задумчиво его разглядывая, продолжала: – А хотя чего я вру! Никакие это не разные дедки, всё это один и тот же старый бес. Сколько себя помню, то ли сорок лет ему, то ли шестьдесят, а всё такой же. Видела ты его. Приходит, когда нужен, и растворяется в воздухе, как вороний крик! Так вот, напоил он твою мать порошком, и едва завязавшийся плод, то есть ты, стал ребёнком отца нашего, Люцифера. Во мне вот вообще нет ничего человеческого, меня не человек зачал, ну разве что кровь от матушки я впитала через пуповину, а вот ты – ты половинка напополам. Сердце в тебе человечье, но бьётся оно только силой Его!

Пока говорила, Катэрина одно за другим переложила яблоки с блюда на стол, и на дне его засверкал алый камень с кошачью голову размером. Княгиня взяла камень с блюда и, пристально глядя на Ингу, рукой в перчатке его раскрошила. Инга только ахнула – как?!

– И теперь, сестра моя, я дарю тебе нечто особенное! – прошептала Катэрина, перегнулась через стол навстречу девочке и в глаза ей порошком дыхнула. Инга едкой пыли вдохнула, закашлялась, схватилась за грудь, горло ей жгло и царапало. А Катэрина на стол вскочила и на четвереньках подползла к Инге близко-близко. Взяла «сестру» за лицо и поцеловала ей веки, как припечатала.

Девочку всю как насквозь прошило троллевой иглой. Она выгнулась, закричала и осела на пол, трясясь, как в предсмертной лихорадке. Губы её неумело складывали молитву, пальцы птичьими когтями царапали каменный пол.

Катэрина стояла над ней и улыбалась, дьяволица довольная! Она махнула рослому слуге, и тот подхватил невесомое птичье тельце и отнёс в спальню, которая шестнадцать лет назад послужила матушке Катэрины родильной комнатой. Да только не знал о том никто, даже старик князь, злосчастный супруг Катэринин, а ранее – законный муж её матушки… То старая история, и ворошить её нынче не на что!

Уложил слуга Ингу в ту кровать, где Катэрина на свет появилась, и почтительно кланяясь, попятился вон. А княгиня легла рядом с сестрой, обняла её, прижала к себе, как горгулья влюблённая, жестоко и голодно.

– Ничего не бойся, малышка моя! – шептала да искажённый рот её нацеловывала. – Это отец говорит с тобой! Принимай же своё крещение с открытым нутром, всё отдай ему, всё, что попросит он!

И глядели из чёрных глаз её злые демоны, и удерживала она сестру, пока ту разрывал и кромсал, под себя перекраивал Тот, у которого три тысячи триста имён.

Нежный рассвет лился в распахнутые настежь двухвековые окна, которые никто не открывал с тех самых дней, как умерла от Чумы Маргарета, старая княгиня, вот прямо в этой вот комнате. Боялись, что ли, что Чума всё ещё спит на кровати княжеской? Или того опасались, что душа самой Маргареты заперта, разгневанная на Катэрину, что в постель к её мужу влезла, не успело и тело остыть? Не знает никто, слухи да пересуды одни! А только ясно одно, что окна нараспашку и птичьи первые трели доносятся, да слышно, как псари с кухарками грубо заигрывают на огромном княжеском дворе.

Просыпается солнышко, румяное ото сна, глядит в окна спальни княгини. Ему бы ахнуть да отвернуться, розовому от стыда. Но чем уж Солнце на этом грешном свете удивить? Чего оно ещё не видало?.. Равнодушно глядело светило, как задрожали прозрачные веки, как наморщила нос Инга и слабо приоткрыла глаза. Тело ломило, будто мамка её встала из могилы и отколотила мокрой простынёй, мол, ты уж меня не забывай! С трудом выпростала руку из-под тяжёлого одеяла, оглядела – она вся чистая, белая, ни царапинки! Только посреди ладони ранка, свежая кровь. А ногти, ногти-то! Что твои яблоневого цвета лепестки!

– Сплю я! – прошептала девчонка, а язык вдруг о зубки запнулся. Замерла она, опасаясь вдохнуть и проснуться – больно уж сон хорош! Зубы все целые, каждый на своём месте! И… ровные… как это так?! А что там со второй рукой? Потянула на себя, но кто-то на ней лежал, глубоко и сладко посапывая. «Катэрина!» – испуганно решила Инга. И не ошиблась. «Чего она тут… со мной… чего она… ох господи…» И вдруг скривилась вся и язык себе прикусила до крови. Так противно показалось ей слово на «Г». Будто гусеницу зажевала нежареную! Даже слово «гусеница» – и то слаще показалось!

А Катэрина потянулась сладко, замурлыкала, открыла глаза. Смотрят две дикие кошки одна на другую и молчат. Катэрина молчит, Инга молчит, что делать – не знает. И вдруг как само вырвалось:

– Это ведь твой голос был! Ты велела мне мыло красть и бежать!

Катэрина только глаза прикрыла – ни да, ни нет. Села на постели, Инга – за ней. Соболиное одеяло на пол свалилось, а укрыты они обе бархатным алым мужским плащом. И нет на них больше не единой одёжки, совершенно как новорождённые. Только… липко как-то Ежевике там, внизу. Глаза скосила на тощие бёдра, и ахнула: лужа цвета княгининых яблок белую кожу перепачкала. Почему сейчас?! «Я всё испортила, я ей постель изгадила, не простит она!» – запаниковала Инга, но Катэрина будто ничего и не заметила. Позвонила в колокольчик, и слуга, тот самый, что вчера Ингу в постель отнёс, появился, как из-под кровати вынырнул. Собралась было Инга устыдиться и спрятаться – да Катэрина не прикрывается, и она не стала. Не чувствует никакого стыда, и страх весь рассыпался, ну так и быть тому. «А я ведь теперь настоящая девушка!» – с гордостью осознала Ежевика, украдкой испачкала пальцы в густой крови и в рот себе сунула.

Что повелела слуге княгиня – ни словечка Инга знакомого не разобрала. Птичий щебет, а не разговор! Какие-то это специальные слова господские, что ли? Слуга, однако, всё понял, провалился куда-то вон, а на его место явились девки, проворные и тихие, как две лисы. Одели и прибрали сестёр, не успеешь и «раз-два» сосчитать! Подвела Катэрина сестрицу к зеркалу с полу до потолка.

– Ну, что думаешь, Инга-Ежевика?

Инга только и смогла, что головой тряхнуть. Неужто это она? Огладила всю себя сверху донизу, пальцы тонут в бархате, взгляд – в отражении. Настоящая госпожа глядела на девушку, стройная, тонкая, белокожая, как самый первый снег. Волосы – что твой выбеленный лён, брови и ресницы – словно мех белой ласки! А глаза – что твои озёра осенние, синие, глубокие! Чуть сама не потонула.

– Господин Люцифер, да я же красавица! – только и ахнула Инга, а Катэрина её по худому, разряженному плечу похлопала.

Снова сели Катэрина и Инга за накрытые столы, и опять еда была проще некуда, совершенно крестьянская. Всё так же ни слова княгиня не говорит. Инга тоже рот держит запертым, разве только голод утолить раскрывает. И нет между сёстрами никакой нужды в словах. Понимает Инга – не она это, не прежняя свиная прислуга, а птица небесная, и червь подземельный, и сосна на скале одинокая, и вода в реке – всё она!

Потому ничуть не удивилась Ежевика, когда Катэрина поднялась из-за стола и, взяв Ингу за руку, проводила её через долгие коридоры, через княжеский двор, прямиком до ворот. Там сёстры остановились. Инга подняла голову к небу, чтобы слёзы закатились обратно в глаза. Так ей тягостно было от родной души своей единственной отрываться! «Я же только вот к ней притулилась и…» – и мысль её оборвалась. В высоком окне распахнутом маячил, как сухая берёза, сам дряхлый князь! В белом спальном рубище, на груди тяжёлая цепь с головой горгульи, держащей в зубах алое яблоко. Волосы жидкие, как паутина на черепе, губы чернеют на иссохшем, обтянутом кожей лице. По спине у Инги пробежал холодок.

А Катэрина махнула рукой в перчатке, повелевая открыть неприметную калиточку поодаль от главных ворот. Ежевика с трудом от князя оторвалась, повернулась к сестре и не знает – то ли обнять её, то ли оттолкнуть. Княгиня сняла с плеч свой тёплый алый плащ и на плечи Инге набросила.

– Иди! – велела ей Катэрина, и в глазах её плескалось тёплое, бездонное, ласковое озеро, полное яда. – И никогда не возвращайся! Неси своё благословение и не прогадай!

Ежевика зубы сцепила, чтобы не завыть, и торопливо потопала прочь, прочь от замка, а вслед ей неслось зловещее:

– Князь, госпожа княгиня, князь преставился!

Не обернулась она, уходя всё дальше и дальше по узкой тропиночке прямо в лес. За ней бесшумно, бездыханно волочил босые прозрачные ноги старик в изношенном рубище. На груди его ярко сверкала голова горгульи, держащая в пасти рубиновое яблоко.