– Мама, мама, смотри, шарики, шарики раздают! Возьмём один, а? И вату, сахарную вату, мам!

Нарядная городская ярмарка гудела шарманками, кричала зазывалами, взрывалась музыкой и детскими голосами.

– Сеньоры и сеньориты, джентльмены и леди, бароны и баронессы, господа взрослые и господа детишки! Цирк Золотой Луны приглашает вас в мир волшебства и чистейшей магии! Единственное представление, всем на удивление! – кричал великан-ходулист в полосатых штанах и высокой шляпе, ловко приплясывая на журавлиных ногах.

Через толпу продирался толстый низенький человек. Самый обыкновенный дядька, потный и кислый. Но почему за ним тянулась живая гирлянда? Дядька ворчал и злобно сверкал глазами, отпугивая назойливых детей. Те робели и отступали на шажочек, но никакая сила на свете не могла оторвать их от чемодана. Ярко-розовый, истрёпанный, обитый по углам кислотно-жёлтыми треугольниками, выедающий глаза, как варёное яйцо. И в нём кто-то пел! Конечно, если вы взрослый и занятой, то вы ни за что бы не расслышали этот скрипучий, ворчливый голосок, завывающий без слов, будто в чемодан заперли ветер с дымовой трубой, чтобы ему не так скучно было. Но если вам отважные пять лет… тогда у вас просто нет выбора: шпионить за злым дядькой или вернуться к маме. Тут даже угроза получить по попе кажется небольшой ценой!

А толстяк вдруг встал и, швырнув чемодан оземь, рявкнул:

– Кыш, вы, отродье!

Ребятня так и бросилась врассыпную. Лишь маленький разбойник Арчи притаился за будкой с сахарной ватой и огромными глазами смотрел, как противный мужик, не заботясь ни капли о розовом шёлке, пинает чемодан и орёт на него неразборчивую абракадабру. А потом он отлепил один из уголков, и мальчишка поклялся бы ржавой старинной монетой, закопанной под плакучей ивой на заднем дворе, что оттуда высунулась крохотная зелёная ручка и выхватила кусочек сахара из рук дядьки.

– Арчибальд Броуди! – гаркнула над ухом мама, и это самое ухо вспыхнуло огнём. – Сколько раз тебе говорить, собака такая, не убегай, я чуть с ума не сошла! Какого чёрта ты творишь, тут кругом пьяные клоуны, лошади и слоны!

– Слоны?! – подпрыгнул Арчи, а мать уже тащила его, нелюбезно расталкивая любезных сограждан.

– Шевели штанишками, надо занять лучшие места, не то будешь сидеть в проходе или вообще на балконе!

Парнишка тревожно закрутил головой, но розовое пятно уже растворилось в разноцветном безумии вокруг шапито. Эх, мама, что ты наделала? А мать, как всех и всегда, обругала старого неопрятного билетёра в задрипанном малиновом камзоле, и разверстая пасть полосатого чудовища поглотила их.

Юный Броуди разрывался между ожиданием заветных слонов и мыслями о розовом поющем пятне. Что это было?! У кого бы спросить? Мать отвесит затрещину, отец презрительно усмехнётся… Плохо то, что никого рядом с Арчи не было, все разбежались, трусливые курицы! Надо было слинять от мамы, пролезть под полотном шапито, где-то же должна быть лазейка…

Хулиган Арчи грыз ногти и елозил на жёстком сиденье. Он даже не подозревал, что за кулисами, где пудрятся пьяные клоуны и маленькие китайские акробатки натягивают полосатые трико, сверкают в пыльной полутьме три пары жёлто-золотых глаз. Одна пара пристально следит, как набивается публикой зал. Вторая пара то гаснет, то вспыхивает за стойкой с костюмами. А третья… а где же она? Вот ведь проныра! Ах, вот же он, обладатель шершавой кожи и прозрачных крылышек, длинным когтем портит защёлки реквизита для фокусов! Секунда – и никем не замеченный в сосредоточенной суете наш взломщик исчезает под изумрудной попоной слона. Слон ёжится, перетаптывается, но заговорщика не выдает. Его нервирует только нарастающий гул толпы, а толпу нервирует ожидание начала шоу…

«Та-та-та-да!» – оркестр взорвался, как забродившая бочка пива, и вылил на публику буйную музыкальную пену.

– Дамы и господа, леди и джентльмены, почтенная публика! – отчаянно пыжился конферансье, но «почтенная публика» продолжала шуршать закусками, ржать и болтать так, что всё сливалось в одно большое: «Тралалалала, ахахахаха, быр-быр, бабадаадааамм!»

Что тут можно было сделать? Этот город видел всё. Антрепренёр отчаянно вглядывался в тысячу пар глаз одного скучающего существа. И всё больше понимал, что ему нечего здесь ловить. Парад полуголых танцовщиц? Пфффф, даже свежие сплетни соседки увлекательнее! Танцующие пудельки, лошадь, умеющая считать? Верните мне мои деньги, я лучше в ближайшую пивнуху их отнесу! Клоуны, выставляющие посмешищем случайного бедолагу из зала? Ну-ка, ну-ка, да этот недотёпа бывший помощник мэра? А вот это уже интересней! Пожалуй, это мы бы глянули на бис!

Вслед за полусмешными клоунами конферансье шёл на манеж как на плаху. Растянул рот в фальшивой улыбке, сообразил, что это не то, поменял маску на «Мистер Таинственность» и вознёс, как молитву:

– Дамы и господа, маленькие леди и юные джентльмены! Приготовьтесь к настоящему чуду!

Дамы и господа прохладно вперились в прощелыгу. Дети хихикали, стулья сиденья скрипели под уставшими задами. Публике по-прежнему слышалось ниочёмное «блаблабла, тратата!»

– Встречайте бурными аплодисментами! Маэстро Дормиро Иеронимус Бласт!

Конферансье поспешно ретировался и на арену чинно прошагал… тот самый злобный толстяк! Теперь его пузо туго обтягивал бархатный, красный пиджак с золотыми пуговицами, на шею он навертел шёлковый изумрудный шарф. Подкрасил рожу и надел расфуфыренную шляпу, так сразу и не узнать – но вот же, волочет говорящий розовый чемодан!

– Это он!!! – заорал Арчи в третьем ряду, не нарочно тыкая в спину впереди сидящего джентльмена.

– Арчи! – больно дёрнула его мать за плечо. – По шее давно не получал?!

Мальчишка зажал себе рот рукой и уставился на арену во все глаза. Маэстро поставил чемодан на тумбу, сделал многозначительное лицо, воздел руки. Чемодан зашатался, дёрнулся и поднялся в воздух. Публика не спешила одобрять, мол, здоровей видали.

Дядька недовольно зыркнул по рядам и, выделывая пассы, толкал розовый ящичек то вперёд, то назад, не прикасаясь. А сам всё на публику косился. Вялые хлопки, скучающие лица… У великого маэстро явно всё шло не по плану! Он напыжился, как помидор и, закатив глаза, зычным голосом понёс несусветную тарабарщину:

– Амене карамбола инномачи, игнорабичи бадаракабас!

Чемодан грохнулся на песок. Дядька открыл глаза и, тяжело дыша, склонился над проклятым реквизитом. «Ну, давай же, давай!» – шёпотом заклинал он. Чёртов ящик не отвечал долгую секунду… две… И вдруг подлетел, распахнулся, и рычащий зелёный вихрь вцепился артисту в лицо! Дядька заорал не своим голосом и заметался по арене, брыкаясь и визжа. Во все стороны летели брызги крови, клочки шейного платка, пуговицы… Публика вопила, женщины визжали, хохотали дети, кто-то швырнул на арену пакет попкорна! Аппетитные комочки моментально пропитались красным. Под смех и улюлюканье довольной толпы зеленая чучундра повалила горе-фокусника на песок и одним размашистым, точным движением оторвала ему голову. Кровь хлынула фонтаном прямо в чемодан. Похоже, он был безнадёжно испорчен…

Но шоу, безусловно, спасено! За кулисами дрессировщик слонов попытался рвануть на помощь, но антрепренёр решительно остановил смельчака, жадно всматриваясь в окоченевшие зрительные ряды. В воздухе звенел тяжёлый кровавый запах настоящего успеха!

А тем временем маэстро Дормиро Иеронимус Бласт или то, что от него осталось, в последний раз шаркнул ногами по песку и затих. То ли неизвестная науке обезьянка, то ли карлик слез с его безголовой туши, деловито отряхнулся, стащил с мёртвой головы цилиндр и, куртуазно отставив ножку в расписном сапожке, раскинул ручки, будто готовый принимать аплодисменты.

Повисла леденящая тишина. Можно было расслышать, как волоски шевелятся на руках тысячи зрителей. Лепрекон водил умилительно-зловещей мордашкой по рядам, и казалось, сейчас он скажет: «Вы, мадам, да, вот вы – выходите к нам, я распилю вас на части!»

– Какого… какого дьявола… Помогите, помогите ему кто-нибудь! – отчётливо шипел за кулисами укротитель львов. Зелёный карлик повелительно махнул в его сторону когтистой лапкой, и тот заткнулся.

Безобразник благодарно кивнул и ощерился в зубастой улыбке. Он раскланялся публике, сердечно прижимая к затянутой в расписную жилетку груди свободную зелёную ручку.

– Ап! – проорал он и жестом записного франта водрузил на рогатую голову намокшую шляпу. Кровавые струйки расползлись по его уродливой мордахе.

Толпа наконец вздохнула и взорвалась в чистом экстазе:

– Браво! Браво!!! – бушевали зрители, отбивая ладони в котлетки.

Громче всех орал маленький Арчи:

–Я знал! Я видел, я видел! Я знал!

Но его голосок потонул в восторженном рёве толпы…

За кулисами антрепренёр, чертыхаясь, ломился сквозь кучку обалдевших артистов, а конферансье лихо седлал белую красавицу-лошадь. Та встала на дыбы и попятилась. По форгангу, сминая всё в кашу, тараном пронёсся слон. Трубный рёв поглотил хохот и визг золотоглазых его укротителей.

– По правде сказать, это я понаделала! – она махнула лохматой головой, улыбаясь во весь рот. Август проследил за её взглядом. Дорожка из мокрых следов тянулась от открытой двери к босым ногам девушки. Август открыл рот и забыл его закрыть. Он стоял как истукан и глядел на худенькую оборванку. В дрожащем свете свечи она казалась призраком или сном.

– Ты… – попробовал было подать голос парень, но воздух не шёл ему в горло, и он закашлялся. Девушка пожала плечами и склонилась над сундуком, полным колотого льда. Её длинные пальцы заскребли по кованной крышке:

– Ну, чего уставился? Помоги, что ли! – весело прикрикнула она, и Август наконец очнулся:

– Ты кто такая и какого… хм… что ты…

Не хотелось выражаться, как простолюдин, но ведь и настоящим дворянином он не был! Какой же тон подобрать? Заговоришь, как господин – обсмеёт, тоже мне, мусье, в подштанниках за три цента! А бранную и хлёсткую речь он пока ещё не освоил – всего пару месяцев дурные районы осваивает.

– В общем, отвечай, девица, что ты делаешь в моём доме, и кто дал тебе разрешение оставлять дверь открытой в такую позднюю осень!

По ногам и правда ощутимо дуло, но сдвинуться с места и закрыть дверь он не решался. Слишком уж всё это нелепо и неловко. Да он попросту идиот! Стоит тут, в халат кутается, физиономию гордую корчить пытается, а сам ни-че-го-шеньки не понимает! Девица не прекращала попыток забраться пальцами в ящик, ногти её скреблись, как у крысы под кроватью, брррр! Августа передёрнуло. «Господь Вседержитель, а что делать-то? Орать “помогите”? Против девицы?! Неуклюжая я кочерыжка, вот кто!»

– Да-да, я и говорю – осень, слава северным ветрам, ещё чуточку, и… а, не о том я! – замахала руками девица. – Так ты помогать мне будешь или нет? Смотри уже, сколько воды я потеряла, убить меня хочешь?! – взвизгнула она и уставилась на Августа огромными тёмными глазами.

– Да-да, сейчас, кхм, леди… Не знаю, к сожалению, имени вашего!

Девица фыркнула и закатила глаза:

– Уф, да нет у меня имени! И не будет, если ты мне сию же минуту не соизволишь помочь!

Она ехидно сузила глаз и изобразила корявенький книксен. Август прыснул на огонёк свечи, тот недовольно зашипел, но выдержал. Парнишка суетливо приблизился к девушке, она зашипела, точно как свеча и отшатнулась.

– Обалдел, с огнём ко мне лезть? – заорала она и ударила Августа в плечо, да так, что его прошило ледяной болью. Будто куском льда приложили.

– Да, кстати, а лёд тебе зачем? – рассеянно потирая плечо, спросил он. «Сильная какая!» – думал он, глядя, как девушка обходит сундук по кругу на длинных поджарых ногах. «И какая красивая!» Парень невольно залюбовался ею. Ладная, гибкая, по-кошачьи грациозная. Бледная, голубоватая в лунном свете из высокого окна кожа, огромные глаза, маленький, чётко очерченный рот кривится, губы кусает. «Фея!» – ахнул про себя Август и сделал к ней маленький робкий шажочек. Но тут же подпрыгнул, стопу обожгло холодной водой. «В лужу наступил, чёрт!»

– Ой, вы простите, миледи, я вам помогу!

Он нажал потайной рычажок, и ящик распахнулся. Девица вскрикнула, будто тот был полон несметных сокровищ.

– Но это же всего лишь…

– ЛЁД!! – выкрикнула девица и зарылась в него руками и лицом. Оторопевший Август замер, наблюдая, как фея запихивает в рот двумя руками льдины, крошит их зубами, облизывает пальцы, стонет и урчит от удовольствия, как бешеная кошка.

– А вы… – робко прошептал он, совершенно не уверенный, что собирается сказать.

– Угум? – буркнула девица с набитым ртом и повернула к нему кукольное лицо. – Ща, секунду!

Она заглотила ещё горсть мелкого льда и удовлетворённо осела на пол.

– Ну вот, теперь говори, чё ты там хотел?

– Я… да я, впрочем, так сказать, и ничего, – залепетал Август. А девица уже ползала на четвереньках вокруг него, возя ладонями по лужицам, и Август мог бы на Библии поклясться, что вода попросту впитывалась в её кожу!

Наконец девушка поднялась и встала перед Августом, отряхивая жутко рваное и пугающе неприличное короткое платье.

– Слушай, я тут пока, как у вас говорят, подзависну? – она панибратски ударила его кулаком в ключицу, и широкая улыбка феи-разбойницы озарила её лицо.

– А, да-да, разумеется! – проблеял Август. «Что я наделал?! Она меня ограбит и убьёт! Ма-ма…»

– Шикардос! – пропела девица. – Я только до первого снега, ага! – И ловко уселась нога на ногу прямо на ледяной сундук.

– Но, миледи, если вы не против, то я нуждаюсь в вашем ответе на один вопрос – почему вы выбрали именно моё скромное жилище?

– Ой, да тут всё просто! Ты представляешь, нигде льда нет!

– А… аааа! – многозначительно протянул Август, ни черта не понимая.

– Ну а мне ж до снега протянуть как-то надо! Уже вон как подтаяла, видал, лужищи? Непруха, да?

Август только кивнул в ответ. Чурбан-чурбаном! А она такая необыкновенная! Грубая, простая, но это самая настоящая из всех девушек! Ни в какое сравнение с безжизненными манекенами – куклами с шёлковыми мозгами в фарфоровых головах из его прошлой жизни!

– Да, полагаю, в округе сложно встретить человека, занятого научной деятельностью, кому бы ещё мог понадобиться лёд в доме!

– Да держат они его в погребах, я ж чую, съестной запах так и прёт из-под земли, да как до него просочиться? Думала, помру и зима меня не заберёт, как вдруг!.. – она вскочила с горящими глазами и, воинственно откинув тёмную прядь с лица, прихлопнула тонкой рукой свечу. – Шшшш, то-то же!

Август хотел был испугаться, но передумал. В свете полной луны свеча была не нужна. Он и без огня на неё засмотрелся… как она смеётся, как она глядит на него, ах!

– В общем, подвалило мне снежочка, что ты на виду еду держишь, добрый ты, не прячешь, как другие!

– А как тебя зовут? – выпалил Август и смутился.

– Меня? – она задумалась, наморщив идеальный белый лоб. – Не зовут меня, вот всё жду, когда уже снег пойдёт.

– А лед почему ела? – не унимался проклятущий Августов рот, будто зажил самостийно.

Она расхохоталась так, что стёкла зазвенели!

– Ты дурак, что ли, совсем? – утирая слёзы, спросила он. – А что мне ещё есть-то, не капусту же с сосисочками!

– А почему нет… – пробормотал Август, смущаясь. Ноги у него уже совсем заледенели, но он забыл про открытую дверь. Он и себя самого забыл, всё на неё смотрел… Она вдруг вся напряглась, вытянулась и строго приложила к губам палец:

– Тихо!

Он послушно замолчал. «Не отпущу её, кто бы она ни была, женюсь, баронессой сделаю!» – уже крутились радостные детско-восторженные мечты.

А она подпрыгнула, крутанулась на босых пятках и подбежала к окну. То, будто только того и ждало – распахнулось под порывом ветра. Сквозняк прошёл волной сквозь всё тело Августа, он обхватил себя за плечи. Зубы стучали, но он всё равно сказал:

– Ты выйдешь за меня?

– Что? – она обернулась, рассеянная и мечтательная. На волосах её оседали первые роскошные снежинки. – Снег! Снежочек мой, мать святая Туча! – пролепетала она нежно, как ребёнку. Про Августа она, похоже, уже забыла. Высунулась в окно, руки тянула, ловила белый холодный пух.

– Пожалуйста, прошу тебя! —выкрикнул Август и протянул к ней руки. А она… она уже вскочила на окно, застыв на мгновение. Он успел только сделать два шага, как она раскинула руки, подняла голову, глубоко вдохнула, захохотала неприрученной птицей и…

– Нееееет!!! – заорал он, пытаясь ухватить её. Но она уже шагнула в густую кружевную мглу. Один прыжок – он у окна, едва сам не выпал, ухватился за подоконник, дикими глазами глядел, как она, фея, она, божество – растворяется лёгким призраком в воздухе, рассыпается сотней, тысячей снежинок…

– Снегения, тебя зовут Снегения! – прошептал он, и горячая слеза задрожала на его длинных ресницах. Большая, пушистая снежинка закружилась, упала на его приоткрытые губы и растаяла единственным её холодным поцелуем.

– Снегения! – закричал он, отчаянно и горько. Лёгкий порыв ветра, играя, закружился белым вихрем. Август отчётливо разобрал тихий, прохладный шёпот: «Снег не любит, не плачет и не ищет самого себя! Прощай…»

Солнце зашло, и на тайный сад опустился туман. Вороника проснулась от голода. Развернулась во весь рост, тревожно всмотрелась и вслушалась в сырую ароматную темноту. Где же Она?! Каждый вечер Вороника точно знает, что Мать придёт, но каждый раз опасается, что этого не случится. Вдруг кто-то выполол или затоптал её? Или забыл полить… и Мать зачахла, не в силах подняться и покормить Воронику? Но что это… Не она ли?! А нет, всего лишь ворон сел на ветку над головой Вороники. «Убирайся, проклятая птица, ты мешаешь мне! Я жду Матушку, разве не понимаешь?!» А ворону и дела нет, знай, мышей высматривает. Фу, вот уж эти твари так твари! Пока Вороника не узнала что смертельно ядовита, она боялась дьявольских пискучих комков, как огня! Подкопают корни и сожрут стебли, бррр! Сколько вокруг страшных вещей! Однажды тут неподалёку какие-то мерзкие людишки развели костёр, его жар доставал до бедной Вороники, всю ночь слушала она стоны и предсмертный плач травы под огнём. А огонь хохотал и набивал себе пузо всё новыми и новыми мёртвыми деревьями… Вороника позавидовала и ворону, и мыши – те могут просто взять да убежать, а ей, растению, вшитому корнями в землю, как сбежать? Ох, ох, Матушка упаси! Вороника погрузилась в свои кошмары и пропустила легкие шаги… Она идёт!

Листочки затрепетали, гибкие веточки Вороники нетерпеливо потянулись к любимой Матери. Высокая худая женщина склонилась над своей любимицей. Изумрудный бархат её платья укрыл недовольную траву вокруг Вороники. Трава заворчала, но кому до неё дело есть? Вороника вытянула навстречу Женщине лисьи мордочки бутонов. Женщина погладила их, ласково взяла в ладони едва зародившийся, крохотный, зелёный и твёрдый плод.

– Завязь, – с придыханием прошептала она. Глаза её горели лихорадочным огнём.

– Ты моя умница, ты моя красавица! – шептала она, поглаживая безымянным пальцем тёмные, жёсткие и шершавые листочки. Вороника млела и льнула к Матери, как крошка-лисёнок.

– Скоро, совсем скоро, моя малышка!

Мать приблизилась и невесомо коснулась завязи прохладными губами.

– Мы с тобой победим, вот увидишь! – ворковала она, что-то выискивая у себя за спиной. Вороника не могла разглядеть, да ей было всё равно. Она жадно ждала еды. Женщина вынула острую заколку из причёски, и роскошный водопад цвета заката хлынул ей на плечи.

– Ап-па-па! – ласково пропела Мать и проколола себе палец. Ни единой жилки не дрогнуло на безупречном лице. «Кровь!» – возликовала Вороника. Она всего лишь раз попробовала Матушкиного «алого вина», как та сама его назвала. Это было упоительно вкусно и невероятно давно – по человечьим меркам прошло, наверное, недели три, когда первые ростки Вороники пробили землю. Вороника так и не научилась разбирать, как народ её Матушки ведёт отсчёт. Для неё существовали лишь пустые сонные и жаркие дни и тревожные, полные чарующих и обольстительных видений ночи. Она жила мыслями Матушки, её надеждами. И ожиданием её ласки, её угощений.

– Пей, моя сладенькая! – приговаривала женщина, окропляя тяжёлыми темными каплями зёрнышко завязи Вороники. Если б Вороника могла стонать, она без стыда заливалась бы стонами удовольствия, так невероятно вкусна была кровь Матушки. Она готова была впиться в палец Матушки и с благоговением и восторгом выпить её всю всю до капельки! Болезненное детство Матушки горчило, как сок мёртвых насекомых. Её отрочество отдавало мёдом и полынью. Её побег из развалюшки на краю деревни обжигал, и на миг Вороника ощутила себя острым перцем. Хижина дряхлой ведьмы, таинство нерушимой связи с подземным миром, ведьмина смерть, её наследство для юной ещё Матушки – всё это вливалось в Воронику горячительным, пряным потоком. Будь у неё голова, она бы кружилась от случайной встречи глазами с Тем мужчиной… Будь у неё самой глаза, она бы рыдала над его телом, пронзённым стрелой нанавистного короля. А сам король, который решил, что подстрелил оленя, спешащий через колючие кусты прямиком к его будущей королеве, отдавал подгорелым, лежалым беконом. А каким кисло-сладким, густо присыпанным солью и копчёной паприкой был её первое: «Отрубить ему голову!» Могущественная, великолепная Матушка! Какая же ты вкусная! Твои мертворождённые принцы и принцессы, ммм, они хрустят, как французские булочки с ароматными травами! И это твоё желание, Матушка, отравить своего мужа, своего короля, солёное и густое, как кабан, начинённый креветками в карамели! «Ах, матушка, когда я вырасту, то… Погоди, куда ты, куда, ещё немного, пожалуйста!»

– Ты только посмотри на себя! – всплеснула руками женщина.

Подорожник едва успел жалобно пискнуть, когда она сорвала его лист и приложила к ранке на пальце. Вороника шикнула на него и умоляюще потянулась к Матушке. Но вдруг ощутила, что не может и листочка приподнять. Голова её плода отяжелела донельзя и властно клонила весь стебель к земле. «Какого чёрта!..» – возопила Вороника, но Матушка утешительно обхватила её изящными пальцами. Вороника вдохнула сытный дух крови и впитала их дрожь, как горячая булочка крупинки цветного сахара.

– Настал наш час, моя девочка! – сказала Королева в полный голос и… одним точным, уверенным движением сорвала плод. Вороника в ужасе хотела, было, завопить… но осеклась. Больно не было! Значит, и вопить незачем. «Что… что мы теперь сделаем, Матушка?» – растерянно оглядываясь с непривычной высоты её рук, пролепетала Вороника.

– Я отберу у него королевство! Знаешь, что задумал старый выродок? Избавиться от меня! Уже и дрянь какую-то заморскую присмотрел, думает, она родит ему живых детей! Как бы не так! Ты моя ненаглядная, кровью моей напоенная, зельями полуночного колдовства умываемая, ты готова отдать мне свою юность и красоту свою! Никуда он не денется, старый козёл!

«Что… как?.. Нет, не может быть!» – опешила Вороника. А Матушка, её любимая, единственная Матушка, уже приоткрыла свои прохладные губы и поднесла бедняжку ко рту… «Матушка…» – ошалело прошептала Вороника, завороженно глядя, как раскрываются жемчужные ворота зубов и тёмный, влажный Ад распахивается перед ней в нетерпении.

«Неееееет!!!» – закричала Вороника и захлебнулась безмолвным криком, когда тело её с влажным всхлипом разделилось пополам…

– Что ж, Матушка… – начала было Вороника и изумлённо замолчала, прислушиваясь к птичьим трелям своего голоса. Откуда он идёт? Она открыла и закрыла пухлые, упругие ягодки губ. А под ними ещё столько всего, Матушка!

Вороника оглядела своё новое тело. Похлопала руками – надо же, руками! Какое дивное, оказывается, чувство, иметь конечности! И боже мой, ноги! Она приподняла тяжёлую юбку бледно-зелёного платья. Оно на глазах наливалось изумрудной густотой. Сила Матушки продолжала вливаться, впитываться в Воронику.

– Ноги, Матушка! Я могу уйти из леса! – всплеснула руками Вороника, и захохотала, и закружилась неумело, неуверенно, но счастливая до самой тёмной и тугой сердцевинки, которую, кажется, сердцем называют. Оно дрогнуло, дёрнулось в груди, когда Вороника бросила ещё один прощальный взгляд на мёртвую, усохшую до безобразия, как молнией битая коряга, Матушку. Вороника смахнула горячую дождинку со щеки и пробормотала:

– Ты уж не ругайся, Матушка, я думала, ты меня любишь, как я тебя, а ты меня сожрать хотела! Прощай!

Свободная, на своих двух туго сплетённых послушных стеблях Вороника зашагала прочь из леса…

Этот денёк в середине июля выдался прекрасно жарким, в отличие от непомерно мрачной погоды прошлых дней. И он вдруг решил прогуляться. Вышел даже раньше времени, не утерпев – так уж сильно скучал по солнышку! Оно было ему всерьёз противопоказано, по особым причинам, но… он решил рискнуть – терять всё едино нечего!

«Сейчас ведь вообще вся природа будто взбесилась, – тихо бредя в тени прекрасных каштанов, размышлял он. – Все сезоны наперекосяк… не то, что раньше…» Ах, выражение «раньше» наводило страшную тоску на него, и он всячески избегал его. Но в этот раз как-то само повернулось – ни обойти, ни объехать! Он вздохнул, подняв голову к небу, постоял, глядя пристально в одну золотистую точку сквозь густую листву, лишь одному ему видимую махонькую точку. Может, её ещё кто-нибудь углядел бы. Но никому она не нужна, кроме одного лишь замкнутого, тихого прохожего. «Может, это глаз моего ангела? После всего, почему бы и ангелам правдой не быть? Следит за мной всё ещё… зачем только? Что со мной теперь-то может стрястись?..»

Он застыл с поднятой головой, как лишнее дерево на аллее. Неприметный, небольшого росточка худощавый человек неопределённого возраста. И можно было обнаружить некоторые странности в его облике, если присмотреться. Довольно молодой, что-то между двадцатью пятью и… сорока? Так сразу и не сказать. Сутулится, глаза тёмные, запавшие, щёки впалые. Небрит дня три. Весь вид несколько чахоточный, болезненный. Кутается в дурацкий пиджачок – немного не по размеру и какой-то пыльный. Аккуратная некогда стрижка отросла неровно и некрасиво, приличный человек осудил бы за подобную небрежность. Но, скорее всего, у мужчины просто не было денег на парикмахера. Весь его вид какой-то бомжеватый и потёртый. К тому же, плотно замотан в длинный, клетчатый старый шарф – это в приличный июльский вечерок среди влажного марева? Человек то и дело поправлял его неуклюжими жестами, прятал руки в карманы и снова поправлял шарф, будто боясь что спадёт. Он не потел и не дрожал, и странно, очень странно было – к чему этот шарф? Что за нужда в нём в такую жару? Но удивиться некому – все спешат мимо или рассеянно бросают взгляд и уплывают по аллее.

И вообще, никто не стал бы смотреть на него, серую фигурку на пёстрой шахматной доске жизни. И не желающего, чтобы на него смотрели. Скорее даже, меньше всего желающего обратить не себя чьё бы то ни было внимание. Если и натыкался на кого-то неуклюже, то шарахался, как безумная лошадь от собак.

А она подошла сама. Подошла к нему, представляете? Ну что, что могло привлечь её, такую молодую, такую… восхитительно красивую. Ослепительную просто!

– Молодой человек… простите…

Он не понял, что она обращается к нему. А когда понял – остекленел. Как же это, женщина… и говорит с ним?! Он запаниковал. Этого не просто не может быть, это абсолютно неестественно!

– Молодой человек… я вам не помешаю? Можно мне… кхм, вы удивитесь, конечно, но… можно мне рядом с вами постоять? Там такая золотая точка проглядывает, с другого места не видно!

– А… да-да, конечно! Что вы! – он поспешно отпрянул, не понимая и не веря ещё, что она именно о том и говорит. Она скромно улыбнулась и встала рядом, подняв голову к небу. Он застыл, неприлично разглядывая её. Как она прекрасна! В длинной серой юбке, твидовом жакете и тёплых перчатках. Огромные, густо подведённые глаза, алый рот. Так прекрасна, что хотелось зажмуриться и прислониться к ней. «Сердце остановилось, – подумал он, и горько усмехнулся, – да давно уже». А она смотрела завороженно и не дыша на эту точку в небе. И была такой родной, такой… милой, такой своей! Если бы он мог объективно смотреть, так ничего особенного » худощава, большеглаза, росту среднего. Но он млел и таял, и если бы мог думать в тот момент, то точно благодарил бы богов за дарованный миг стоять с ней, чудесной, рядом. Он забыл обо всём, он грелся… даже шарф упал, а он не заметил, тёплый от её присутствия.

– Милая… – прошептал он непроизвольно.

– А? – вздрогнула она и посмотрела на него.

– Вы извините, я… – тут она пожала плечами, и он ощутил пугающую дрожь – он смутил её?

– Я пойду, не буду вам мешать, вы извините, я не хотела, чтоб вы подумали обо мне…

– Нет-нет, что вы! – промямлил он, теряясь.

– Я пойду, помешала вам, наверное, спасибо! – она быстро развернулась и, ссутулившись, зашагала прочь. Он стоял и в отчаянии смотрел ей в худую, сгорбленную спину. Неужели?.. Нет, она не должна уходить! Тёплая, милая, нет!

– Погодите! – закричал он, бросаясь ей вслед. Шарф был забыт, не глядя затолканный в глубокий карман пальто. – Ради бога, девушка!

– Да? – она обернулась с такой надеждой и тоской в глазах, что он чуть не схватил её в объятья.

– Я… это… – промямлил он, ища свой шарф на шее и не находя. – Я хотел вас спросить, вы… – тут он опустил голову, чувствуя, что не знает что сказать, и в ужасе от своей беспомощности. – Вы правда видели ту точку? – ему было очень неуютно без своего шарфа, и он тёр горло, глазами собаки заглядывая ей в глаза. Непроизвольно прикрыл шею руками, и ему стало легче. А она, если бы могла, если бы не была так зачарована им, точно заметила бы, конечно, его странные и пугающие шрамы на шее. Но она смотрела в его печальные глаза Пьеро и, нежно улыбаясь, говорила:

– Да, я видела её… я просто подумала, что такой человек, как вы… вы ведь смотрели в небо, я решила – вы видите её, но… не знала, как сказать! – она мило пожала худыми плечами. – Вы видели, да?

– Да. Дело в том, что… боже, что я хочу сказать? – пробормотал он. – Да, я видел, и то, что вы сами сказали…

– Да, я понимаю, – она взяла его за тонкие пальцы и нежно пожала их. – А вы не спешите, нет? – спросила она.

– Нет-нет, что вы! – поспешно ответил он и, грустно пожав плечами, добавил: – Мне сейчас некуда спешить.

– Да и мне тоже! – грустно покачала она головой. – А может, это и хорошо? Мы ведь можем погулять теперь с вами вместе? – и тут же спохватилась: – Ой, а ничего, что я сама вам предлагаю прогулку?

– Ой, извините, я сам должен был это сказать, ведь думал! – спохватился он.

– Да ничего, что вы! – хрипло рассмеялась она. – Идём?

– Идём! – просиял он.

И нежный воздух вокруг них наполнился искрящимися капельками, ещё не любви, но взаимной увлечённости…

Вскоре они утомились и опустились на лавочку в тени нежных, шепчущих друг другу влюблённую чепуху берёз. Он читал ей Бодлера, отчаянно путаясь, а она смотрела на него во все глаза. Он тоже не сводил взгляда с неё. Но прохожие косились странновато на его поднятый воротник глупого пиджачка, на её шерстяную длинную юбку… Вокруг девочки с модными открытыми животиками, а эти закутались не по сезону!

«Да уж, чего взять со старичья лет под сорок?» – наверняка думали эти голоживотые девочки, расправляя плечики, моментально забывая странную парочку наркоманов в возрасте. А кто же они ещё, если и издали видны тени под глазами, сутулость, иссушенная худоба?

Но он держал её за пальцы, и оба светились от негаданного счастья.

А солнце распалилось не на шутку, будто стараясь согреть зябнущих не по сезону.

– Николай, я… – замялась вдруг она. – Вы знаете, я солнце плоховато переношу, может, пойдём ко мне, продолжим беседу?

– Ой, а я тоже! – просиял он наивно, как ребёнок. – Я тоже не переношу яркого солнца!

– Вы шутите? – округлила она глаза.

– Нет, я радуюсь, как же много у нас с вами общего!

И они едва ли не вприпрыжку, как могли быстро заторопились по аллее и сквозь дворы, сокращая дорогу. Она держала его всё так же лишь за пальцы, а когда он пытался взять поплотнее, её ладонь аккуратно соскальзывала, и он решил, что она удивительно хорошо воспитана. «Ах, ну надо же, какая редкость!» – восхищённо обмер он. А сам всё прятал горло под воротником, боясь, что она заметит его уродливые шрамы и всё его убожество вывалится перед ней, как позорный ворох ворованного грязного белья…

– Ну вот, моё скромное жилище, – она смущённо посторонилась в тёмном коридорчике типовой хрущёвки, пропуская его.

– Да-да… – он терялся всё больше и не знал, что говорить и делать. Вы пока… кхм, раздевайтесь, а я пойду, пожалуй, чайничек поставлю? – вопросительно-стеснительно посмотрела на него она, поправляя волосы неровным движением. «Я стесняю её», – растерянно прислонился он к стене и дёрнулся, не зная, куда себя деть. «Она же приличная девушка, воспитанная, а тут мужик случайный в доме, наверное, не надо было так развязно соглашаться на визит. Она же просто из вежливости пригласила?»

– Николай, вы где? – позвал её тихий, хрипловатый голосок.

– Да-да, Машенька, я иду! – ответил он и торопливо проскользнул на кухоньку. «И зачем я её так… фамильярно?» – снова забеспокоился он, уловив её потемневший взгляд. «Наверное, тороплюсь, дурак, сбавить бы обороты…»

– Вот моя кухня. Места, конечно, мало, – она нервно рассмеялась, сминая линялое полотенчико в руках.

– Ну так и что, у меня тоже не ахти… – поспешно выдал он и сразу пожалел о сказанном. «Кретин, чего несу? Осталось только проболтаться про свой… эээ…» Ему даже думать правду было страшно – казалось, она прочитает это в его глазах и в ужасе отшатнётся! Тогда ему придётся умереть еще раз…

– Да? – ответила она и отвела глаза. «Что за дура, притащила так некстати человека к себе, что подумает теперь… Как бы перчатки снять, чтоб не заметил шрамы эти проклятые? Чай в перчатках пить, глупость какая, ой и дура я!»

– Маша, а вы… – он и сам не знал, что собирался сказать: – Вы одна живёте? – и снова смутился. «Решит, клеюсь, боже упаси!»

– Да, одна, – ответила она, рассеянно отворачиваясь к чайнику.

– И я. Знаете ли, и наверное, даже лучше, да? – опять невпопад сказал он.

– Николай… вы… не смотрите, если я перчатки не сниму, я просто… у меня руки постоянно так мёрзнут, что я не могу без них ничего. Вам пусть странно не будет, я… я чаю налью сейчас! – она подняла глаза на него с такой надеждой и отчаянием, что он сумел только кивнуть.

– Вот и ничего, вот и хорошо… – кивнула она в ответ, размещая чайник на подставке. Торопливо поставила на стол две чашки, бросила в каждую пожелтевший старый пакетик. Села напротив него и попросила:

– Николай, вы не обидитесь, я попрошу вас самого чаю налить…

– Да-да, ничего, сейчас! – вскочил он. – Мне, Маша, приятно за вами поухаживать!

Налил деревянными руками кипятку и уселся на своё место. Но пить не стал.

– А что вы не пьёте? – спросила она, хотя сама тоже к чашке лишь руками притронулась.

– А вы? – улыбнулся он, извиняясь.

– А мне… ой, я, наверное, совсем странная, но я чай не пью, извините! – торопливо пробормотала она, смущаясь ещё сильней.

– Так и я не буду за компанию с вами, можно? – облегчённо отодвинул он чашку. «Вот и отлично, – решил про себя он. – А то не знал, как бы ей сказать, что куда мне чай, да ещё горячий…»

Ну тогда, может, давайте я вам покажу… кхм, покажу своё жилище! – бросив на него неуверенно-тёмный взгляд, предложила она.

– Давайте, конечно! – он ухватился за за это предложение, как тонущий жучок за соломинку.

Они прошли в комнату. Обычный такой зал, ничего особенного – стол, картина «Три медведя», телевизор. Дешёвые китайские шторы наглухо закрыты, пыль на полочках бежевой «восьмидесятнической» шкаф-стенки, книжки в потрёпанных корешках: Стругацкие, Томас Манн, фантастика какая-то нарядная, толстый плюшевый диван-софа. Дом как дом, если бы не запустение и мрак. Ему не надо было ничего объяснять, она это чувствовала, но слова извинений так и толклись в горле, так и прыгали на языке. Она упрямо сжала зубы – ей не за что извиняться, она не виновата, её довели!

– Как у вас… – он подбирал слово, чтоб не обидеть. – Уютно…

– Да что вы, Коля, меня дома… в общем, не было давно, ой, то есть… как бы не было, я больна была, в больнице пролежала, и некому было ни цветочки полить, ничего.

Она отодвинула штору:

– Вот, смотрите, завяли!

– Жаль! – покачал он головой на сухие, пожухлые буздылики в горшках.

«Так и “живу” у себя дома, никому не нужная, никем не замечаемая, даже соседи не признают всей правды», – горько подумала она, на мгновение отвернувшись.

– Я и не знаю, как решилась на улицу-то выйти сегодня, мне вроде как… не рекомендуется!

– Да и я, знаете, тоже по наитию какому-то сегодня вышел, а так-то я домосед! – жизнерадостным идиотом ответил он. – За уши не вытащишь на солнце, да и тоже… нельзя.

Он осторожно потёр шею, коротко глянув на неё – не смотрит ли она на его шрамы? Но Маша или и правда не видела ничего такого, или просто не хотела видеть. Он вздохнул спокойнее.

– Я… я на секунду бы отлучился, если вы…

– Нет-нет, что вы, в коридоре вторая дверь!

– Спасибо, – кивнул он благодарно. Прошмыгнув в коридор, поспешно обшарив вешалку, вытащил из кармана пальто шарф и заперся для вида в туалете. Там он, проклиная себя за рассеянность, замотался шарфом и стал лихорадочно придумывать, как бы оправдать столь неуместную вещицу… Долго засиживаться неприлично… И, так ничего не придумав, он рискнул выйти без объяснения, а если оно потребуется, то попытаться отделаться экспромтом. Он чувствовал себя невыносимым болваном, но ситуация приняла совсем уж отчаянный оборот!

Она стояла спиной к нему и смотрела в окно. Он, помявшись, деликатно кашлянул. Она, вздрогнув, обернулась:

– Ох, Николай, вы меня испугали немного! – и хрипловато рассмеялась, но так невесело…

– Я? – он совсем потерялся. – Так я, Машенька…

– Нечаянно вы, знаю! – снова выручила она.

– Ага! – он улыбнулся, извиняясь, и хотел было уже сесть, но она взмахнула руками:

– А давайте с вами покурим!

– Ой, да я… – он не курил, но сейчас это так важно. – Давайте!

Они взяли из мятой линялой пачки по пропыленной, слежавшейся сигарете. Она подала ему спички, он нервно чиркнул одной и сломал. Попытался поджечь вторую – и она треснула пополам. Он вспыхнул от стыда так, что от него самого можно было сигарету поджечь, но она тепло улыбнулась ему и, вынув коробок из трясущихся, грубых рук, легко и изящно подпалила кончик своей сигареты сама. Затянулась, выдохнула, передала тлеющую вонючую палочку ему… Он, едва не застонав от благодарности за её чуткость, сжал сигарету двумя пальцами, затянулся и улыбнулся ей широко, по-детски, совершенно влюблённо…

Тут, наверное, общей сигарете и сделать бы дело «трубки мира», и он бы, покурив вместе на балконе, осмелел от её кокетства и принялся травить смешные байки, и они хохотали бы, как дети, а потом он даже обнял бы её, и им было бы так хорошо, тепло и просто вместе, будто они подростки, и всё так безоблачно и чудно… Когда бы не одно но… Ничего подобного. Конечно, им очень-очень этого всего хотелось, простой и идиллической картинки, чтоб потянуться к нему-ней, тихо вторя один другому: «Как хорошо, что у меня теперь есть ты!» Нет. Он не смог. Она не подалась к нему. Слишком неуютно им было от самих себя. Слишком страшно и грустно, потерявшимся и больным…

Так и просидели по своим углам, перебрасываясь ободряющими и робкими фразами, стараясь не смотреть на шарф и перчатки. Пока не стало неприлично поздно, и она нехотя намекнула, что пора обоим и честь знать.

– Что ж, Коля, до завтра! – улыбнулась она на пороге, пожимая его ладонь пальцами в перчатках.

– Да-да, Машенька, я приду, непременно ждите! —горячо подался он к ней, но она мягко отстранилась:

– Я буду, только вы идите сейчас, ведь поздно!

И он ушёл, окрыленный. Каждый из них остался в своей арктической, оглушающей пустоте.

– Мне почти сорок лет, и уж в таком-то возрасте глупо стесняться того, что ты… э-э, не совсем как все! – сказал он себе, глядя в летний антрацит ночного неба. «А сорок один тебе никогда не будет!» – насмешливо подмигнули звёзды, и он отдёрнулся от этой злой правды, как всегда.

Но раз они не такие оба, вроде есть какая-то надежда, верно? Приоткрыв шторку, она жадно смотрела ему в спину, умоляя глазами: «Вернись, приходи завтра, а лучше сейчас, у нас так мало времени!» С разложением трудно спорить, она уже наполовину прах, один только этот пергаментом хрустящий голос… Это всё ненадолго, ненадолго! Природа дышит ей в спину, сидит на плечах и вопрошает: «А ты почему до сих пор на ногах? Ну, погоди, я до тебя доберусь, что там тебе осталось – пару недель, и то если протянешь».

– Да и хотя бы… – кинула на стол она свои надоевшие перчатки и, скривившись в отвращении, посмотрела на грубо склеенные почерневшие раны запястий. «Завтра же попрошу его остаться. Да какого чёрта я из себя порядочную деву корчу, зачем мне теперь это ваше идиотское воспитание?» – разозлилась она и, резко распахнув створки шкафа, выхватила фото родителей в рамке, швырнула об пол с сатанинской силой. «Это всё из-за вас, из-за этих ваших моралей – любовь одна, траляля, верность, честность! Лучше бы я шлюхой была, которую какой-то чужой девкой не проймёшь – ну ушёл, так катись на все четыре стороны, я б не рыдала, и уж точно за разбитые стаканы хвататься бы не стала!», – молча кричала она и прыгала коваными каблуками изящных ботинок по битому стеклу, растирая его в пыль на суровых лицах отца и матери…

А он брёл, шатаясь, как под хмельком, глядя себе под ноги на тёмную ленту асфальта, и смущённо кутал в свой пресловутый шарф чарущие мысли о ней, будто если их не беречь, даже мысли растают, рассыпятся прахом… Как чудно, нежданно-негаданно, встретить такую женщину! Ему в жизни не везло никогда, даже десять рублей не находил на улице, что уж о женщинах говорить… При них он жутко робел, стеснялся до дрожи, а уж если те ему нравились – то лучше сразу бежать, прежде чем опозоришься бесповоротно! В то, что он непременно, строго обязательно сядет в лужу, стоит ему только рот открыть, он был убеждён так сильно, что даже не пытался привет никому из девушек сказать. Так зря и промечтал о воспитанной и милой жене, двух детишках, рыжей собаке… Не вышло, опоздал, не успел. И есть в этой встрече какая-то вселенская справедливость! Наверняка же для того он и задержался после… Он не был религиозен, да как-то и некрасиво было бы верить в бога ему, университетскому преподавателю высшей математики, но кто, если не бог, проявился так явно, так безоговорочно в том, что он вообще ещё Здесь, а не Там? Он вообще не ожидал никакого Там, и как же странно. Но как же волшебно, что ли, не просто быть Здесь, а даже и встретить симпатию… женщины… к нему? Это даже большее чудо, чем его небывалое, недоказуемое бытие… Маша, Машенька, не снитесь ли вы мне?..

Он робко перебирал жемчужные бусины своих чувств, едва касаясь, страшась их ледяной безысходности. Но вдруг это еще не всё и завтра он на самом деле снова придёт к ней? Такой хрупкой и хриплой, с её тёмными беспокойными глазами, и порчеными запястьями, такой… нежной и грустной, такой своей.

– Ведь у нас и то надежда есть, – тихо сказал он и потёр шею под шарфом. – Уж больно неуютно в одиночку среди живых…

Электричка помахала Артёму хвостом и унеслась в свой призрачный драконий мир за дальними далями. Парнишка даже не оглянулся на протяжный вой. Он спрыгнул с перрона и улыбнулся косому от времени указателю «Романовка», как родному. Романовка… в этом слове звенят натянутые солнечные струны, и кузнечики орут, как сумасшедшие, и тёплое козье молоко разливается по кружкам, и хлеба подсоленного ломоть, и яблоки кислые, зелёные, самые вкусные на свете! Бабочки разлетаются веселыми брызгами, стоит только занырнуть в ароматную дымку полевых цветов! А ещё – россыпь звёзд, неведомых, волшебных, усыпавших тёмное бесконечное полотно, будто дикая небесная земляника. И дед лежит рядом, на горячем шифере крыши, чертит грубой-ласковой рукой линии: созвездие Орла, Гончих Псов, Большая медведица… «Мама твоя тоже любила маленькая вот тут лежать», – вздыхал дед, и Артём зажмуривался, чтобы не заплакать. Всё это – когда-то давно, а сейчас мальчишка шагал через высокую траву, напевая легкомысленную чушь, подхваченную, как ветрянка, через радио. Жмурился, стараясь не тонуть в горьких мыслях.

Мама… Дедова дочь. Утонула она. Самым идиотским способом. Захлебнулась чаем, и никого рядом не было постучать промеж лопаток, вытряхнуть воду из дыхательных путей. Как же странно и зло природа пошутила, разместив в теле настолько враждующие между собой части! Восьмилетнего тогда Тёму это открытие поразило до самых тайных и ледяных закоулочков души. Он передумал становиться доктором. Даже набор свой игрушечный выкинул – тот только против плюшевых болезней был хорош, а с реальностью не справился даже настоящий врач. Навряд ли человеку подвластна эта коварная сила, и всё, что врачи могут на самом деле – беспомощно ковыряться в ужасе перед этой мрачной бездной, называемой Смерть!

Со своим сиротством Тёма ещё сильнее прикипел к деду – он и раньше был родным и добрым великаном, но теперь… теперь дед – это всё, что осталось от мамы. С отцом у Артёма никогда не ладилось, холодный он и закрытый человек, да попросту сухарь чёрствый. Мальчик его боялся и не любил, отец к нему как будто вообще ничего особого не испытывал. Мама служила им отважным единственным связным. Тёма понимал, что маму отец любит… любил, вернее. И наверное, ему было бы проще без живой, лопочущей помехи между ними. Из родительского мира, разрезанного на половины – холодную со стороны папы и горячую по мамину сторону, мальчишка всегда охотно сбегал к деду. Уж тут его никто не мучил своим сухим, колючим «угу» на неуклюжие попытки сблизиться. Особенно с тех пор, как дед решил уехать из города в деревню, Тёму вообще за уши было не вытащить, он даже добрый кусок сентября мог проотлынивать от школы под мощным, упоительно надёжным крылом деда.

Скрипнула косая калитка, и сердце парня скрипнуло в ответ. Сдаёт старик… Едва заметными трещинками пошло его добротное хозяйство. И почему он не женился после бабушки? Тёма едва помнил её. Остался только смутный хлебный запах русых волос и козье-молочный грубый аромат передника. Кажется, рука у бабы Тоси была лёгкая и ласковая, если Тёме это не приснилось. Как она гладила его по голове и что-то приговарила об озёрной воде. Волоски шевельнулись на затылке, будто было в её напутствиях что-то страшное. Наверное, запрещала ему в одиночку купаться бегать. Эх, баб Тося, сейчас бы твоему старичку – нашему старичку, пригодился бы женский пригляд! Чего он тут один доживает и в город ни в какую не хочет, отпирается – здесь помру, и точка! Упрямый он, дед! Силища!

– Дед, ты дома? – радостно крикнул Артём в приоткрытую дверь и с наслаждением вдохнул тёплый, родной дух дедова дома. Прозвенела сонная муха да где-то мекнула коза.

– Дед? – крикнул парень погромче. Дед не отвечал, видать, на огороде или в хлеву дела творит.

Косые лучи делили сенцы на полоски. В воздухе кружилась золочёная пыль. Артём сбросил тесные новые кроссовки и с удовольствием прошёлся босыми ногами по тёплым скрипучим доскам.

Вот это – его настоящий дом! Большой, добротный, истинный! Любимые деревенские хоромы! Тёма потянулся и почти упёрся в потолок. Он опустил руки и покатал горчинку во рту. Со временем дом как будто сьёжился. Тёма, конечно, понимал, что это не дом сдал, а он сам попросту вырос. Пацанёнком ему тут было просторно, как в замке! Дом был как целый мир, окружённый морем: зелёным и беспокойным – летом, белым и штормовым – зимой. Сенцы были предгорьем, полным таинственных существ, что шуршат, вздыхают и настороженно следят за тобой из каждого тёмного угла. Зал – роскошной тронной залой короля, деда Миши, а сам Тёма – славным рыцарем, которому дозволено запрыгивать на королевские колени без приглашения. И орать, и носиться сломя голову через слабо освещённую, мрачную прихожку в кухню, а оттуда пробираться с фонариком в хлев, к рогатым страшилищам. Козы были безобидные, небодучие, чуточку шкодливые. Но Тёме, конечно, представлялось, что хлев – логово нечистой силы, полное опасных расщелин и пещер… Он, ловкий и незамеченный, подкрадывался к огнедышащим коварным тварям, держа наготове свой верный меч Зарубай, в голове его зрел хитрый и отчаянный план! Победа была у него в кармане, он даже успел сочинить речь, с которой выложит перед изумлённой толпой других рыцарей-недотёп головы поверженных врагов, держа их за рога! И все бы ахали и восхищались, когда бы дед не помешал! Вошёл с ведром комбикорма и как гаркнет: «Да ты не таись, они не бодаются!» Пришлось драконов не рубить мечом, а приручать хлебушком. Добрую часть горбушки, конечно, Тёма слопал сам, а остатки собрали тёплыми, бархатными губами Минька да Ветка. Эх, были времена! А какая была еда! Дед потрясающе готовил, даже бабушку отгонял от печи, мол, сам! И наверняка это полотенце на столе скрывает горку чего-то офигенного!

– Ух ты, пироги! – подпрыгнул Тёма и ухватил со стола пышный кус. С наслаждением втянул сытный дух и, откусив большой кусок, застонал от удовольствия. – Вау, и квасок!

Никто в мире не умел делать такой восхитительный, в меру кислый, в самую тютельку сладкий, ювелирно точно настоянный квас!

– Дед, ты просто космос! – восхищённо протянул Тема, наливая себе полную кружку. Набитый от души живот неумолимо потянул на продавленный, старенький диван. Но Тёме не терпелось повидаться с озером. Вода-то нынче, небось, самое парное молоко! Ну хоть лицо ополоснуть, вдохнуть густой озёрный дух!

Да, Тёму тяготило, как едва уловимо мрачнел дед над каждым ведром озёрной воды, которой наполнял железный бачок в бане. Но то не Тёмина беда, что поделать, у каждого своя печаль… Озеро не виновато, что бабуля поскользнулась в бане и расшибла голову. Той самой водой отмывали дед с мамой пол и полок… Ай, да чего это всё на мрачняк тянет? Воздух-то какой! «Мёд-пиво пил», – подумал Тема, то ли к месту, то ли нет, и, тряхнув головой, помчался к озеру. Сам про себя он называл его «Рыцарским», но на самом деле никакого имени у озера не было. Так, озеро и озеро! Вот оно, родненькое, улыбается ему, и такой плывёт солнечный, свежий, неповторимый аромат! Цветущие кувшинки кивают головами, лягушки деловито собираются на воде, солнце медленно клонится в сумерки, ещё не вечер, но уже не день! Самое кайфовое времечко на поплавать!

Тёма на ходу сорвал с себя одёжку, побросал на траву и в чём мать родила бултыхнулся в зелёный травяной настой, целебный и густой. Блаженство невероятное! Поплескавшись от души, мальчишка растянулся на спине и закрыл глаза. Вода заполнила уши, укутала тишиной и безмятежностью… Артём едва не задремал, как вдруг сквозь толстое тёплое одеяло воды он ощутил, что рядом кто-то плавает. Огромная рыбина?! Нет, здесь нет таких рыб! Парень всполошился, перевернулся на живот и во все глаза уставился на бабку. Или тётку, как её поймёшь, когда она вся под водой, только мокрая голова торчит. Плывёт себе степенно, длинные тёмные с серебром волосы колышутся как водоросли.

– Фу ты, чёрт, – пробормотал Тема, отплёвываясь.

– Нету здесь таких, – спокойно, не глядя на него, будто сама себе сказала женщина. – Лягухи одни да я!

А голос вроде не старушечий. Глубокий и такой… величавый, что ли? Такими Тёма представлял себе голоса настоящий королев из сказок.

– Эмммм, здрасти! – промычал парнишка, как дурак пялясь на царственную голову.

– Ну здрасти! – в тон ему ехидно ответила старуха. Тёма сморгнул. То вроде как молодая, лет, может, сорок, а то – древняя бабуся. Вода, что ли, бликует? Надо бы на берег выбираться!

– Хорошо, что приехал, малой! – кивнула женщина. Тёма решил, что лучше обозначать её «женщина», оно же в любом возрасте годится, так?

– Давай-ка к берегу, потолковать мне с тобой надо!

– Э, ну это… ладно… – неуверенно проскрипел Артём и поплыл в указанном направлении. Уже у берега он сообразил, что трусы-то в траве остались! Смущённый пацан залился краской. Хорошо, что солнце уже клонилось на покой, а прибрежная кромка заросла стеной камыша – может, как-то проскользнуть удастся? А женщина, будто прочитав его мыслишки, холодно отвернулась. Артём чуток помялся, но она глянула на него так, что он махом выскочил из воды и, прикрываясь, как последний лошпед, нашарил в траве труселя, запутался, чуть не упал, чертыхаясь, кое-как влез в липнущие к мокрому телу джинсы.

– Да бросай ты чертыхаться-то, говорят тебе – нет тут таких, одна я! – зло одёрнула его бабуся. Она по-прежнему стояла по грудь в воде. К своему ужасу, Тёма сообразил, что она тоже совершенно голая! «Ох, только бы… она… не…»

– Да не выйду я, не бойся! – рассмеялась женщина. Тёма чуть не сгорел в прохладных сумерках, едва не рассыпался горячим прахом от стыда.

– Да я… не… ну, не это… вы не подумайте! – залепетал он, пряча глаза.

– Эй, голову подыми! – прикрикнула женщина. – Да слушай! Времени у меня на тебя нету, и у деда твоего маловато оного осталось!

Тёму от этих слов бросило из жара в холод. Он поднял голову и растерянно заморгал.

– Ты ведь этого старого олуха внук, того, чьи козы по бережку пасутся, так?

– Д-да, – выдавил Тёма. Водяная сырость вдруг стала ужасно неприятна, за шиворот пробирался страх. «Бежать надо, вот что!» – подумал он, но не шелохнулся. А женщина продолжала:

– Как тя звать, рыбий хвостик?

– Тё…Тёма, Артём!

– Ну вот и славно! – оживилась вдруг бабка. – Тёма-тетёма, молодец ты, Тёма, имя назвал, теперь не ослушаешься!

Она выпростала руку из воды и повелительно протянула её в сторону пацана. Тот дёрнулся было, но понял, что сама бабка осталась стоять, где стояла, выпрыгивать из воды и хватать его за горло она не собирается!

– Пойди, Тёма, к своему деду да принеси мне его сапоги!

– А это… – проскрипел Тёма, сам не понимая, что собирается сказать. – А вам зачем? – пискнул он и осёкся. Как его рот сам по себе это выдал?

– Не твоё дело, щучье отродье! – повысила голос бабка. – Делай что сказано! Да смотри, ночью сюда не являйся, не вашего роду это время, и деду ничего не говори! Хоть одно слово, и я до тебя доберусь, поплатишься за дедуленьку, как сестра твоя!

Артём остолбенел. Всё, что он знал про свою старшую сестру – что она в возрасте трёх лет опрокинула на себя кастрюлю кипящей воды, летом, когда отключали центральное отопление. Мама как раз собиралась ребёнка помыть в этой самой воде. Спасти Марианну не удалось. Тёма видел её только на фотографиях, самая яркая из которых была прибита к могильной плите…

– А вы… откуда… знаете… – чуть слышно прошептал он, пугая самого себя до онемения.

– А ты у дедушки своего любимого спроси! Так и скажи, мол, что же ты, дед, баб-то обижаешь? Да нет, шучу я! – вдруг переменила гневный тон старуха на простой и почти ласковый. Улыбка сморщила её породистое лицо, она заговорщицки подмигнула: – Ничего ему не говори, ага? А завтра с утреца тащи мне сапоги! Тут вот ждать тебя буду, разбойник ты эдакий!

И она тепло рассмеялась. Но почему-то от смеха этого Тёму продрало морозом вдоль позвоночника. А он-то думал уже, что и правда бояться нечего.

– Ну а теперь беги давай, дед тебя заждался, небось!

– Ага! – выдохнул Тёма и, кивнув как китайский болван, развернулся и понёсся прочь, прочь! Показалось ли ему, что когда он обернулся на бегу, бабка нырнула, а над водой мелькнул здоровенный рыбий хвост?..

Дед курил на крыльце, козы крутились рядышком – ловили кольца дыма, шутливо бодались друг с другом.

– Ну чего ты так долго-то, я уж чуть искать тебя не пошёл! – ухмыльнулся дед в роскошные усы. Мокрый и вздрюченный Тёма ловил ртом воздух и бестолково махал руками, пытаясь что-то сказать и сам себе мешая. Взгляд зацепился за босые ноги деда.

– Дед, а чё ты без сапог-то? – выпалил Тёма, как дурак.

– Ну здрасти и тебе, Артемий! – важно кивнул дед и, не удержавшись, рассмеялся густым, душевным смехом. Тёма вдохнул пряный, едкий аромат табака и рассмеялся в ответ. Дед встал и протянул руки, Артём с радостью прижался к нему, тёплому, пахнущему потом, табаком, козьим молоком, душистыми травами и пылью. Тёма снова был маленьким. Он был дома!

В прохладной летней полутьме беспокойной и живой ночи Тёма всё таращил глаза и никак не мог уснуть. То комар прицепится. То сова в саду заорёт. Мальчишкой Тёма ужасно боялся сов и всё никак не мог понять – чего они ищут у деда в саду? Чего им тут всем надо?

– Мыши, – коротко объяснял дед и глядел так, что ясно было – не приставай с ерундой, деду некогда!

– Мыши, – повторил шёпотом Тема и повернулся на бок. Одеяло давило, под ним было жарко, а сбросишь – холодно. Поискать покрывалко какое? Деда тревожить жалко… но блин, так всю ночь промаешься! Парень наконец решился. Осторожно, стараясь не шуметь, выпростался из постели и двинулся к комоду у окна. Здесь он мог передвигаться не то что с закрытыми глазами, а даже и без сознания, с лабораторной точностью вдел бы нитку в иголку! Тема уже потянулся открыть старенький, обшарпанный комод, как за окном мелькнула чья-то тень. В окно на Тёму глядело белое как смерть лицо! Артемий замер. Медленно, медленно, как под водой, он поднял глаза. Фух! Пусто. Только что это за пятно? Парень бесшумно приблизился и всмотрелся. На стекле чётко проступали следы грязи. Расплывчатые линии, будто ребёнок нарисовал… сапог. Тёма сьёжился и сунул палец в рот, чтоб не заорать. А он уж обольстился, что бабка ему приснилась, когда он задремал на воде, разморился на солнце! Ну а если и была бабка – так какая-то дачница сумасшедшая. В любом случае ерунда, нечего тут и париться! Но блин, а это тогда что?! Он укусил себя за палец в надежде проснуться от боли. Но ничего не изменилось. Вот комод. Вот босые ноги на тёмном полу. Вот занавески приоткрытые. А вот и знак, послание для него, Тёмы: не забудь, мол, я жду, обещал, уговор у нас!

– Дед, – позвал Тёма дрожащим, еле слышным голосочком. Дед в ответ только всхрапнул.

– Деда! – позвал Тёма снова и едва удержался, чтобы не влезть под одеяло, под родной, самый надёжный в мире бок! Хотелось плакать, ноги дрожали от ужаса и беспомощности. «Не реви, Лучок, чё как махонький?» – говорил ему дед, когда ребятёнком Артёмка расшибал коленки или козы отбирали кусок хлеба с вареньем. Внучок-Лучок получал новый кусок хлебушка, ещё щедрее и богаче смазанный вареньем из лесных ягод, дед гладил его по голове шершавой большой рукой, и солнце светило снова, и мир опять был прекрасным и заботливым местом!

– А?! – вскинулся вдруг дед. Поглядел на замершего в нелепой позе на одной ноге внука, сел на кровати.

– Ты чего не спишь, Лучок?

– Да я это… ну… на двор ходил! – соврал Тёма и боязливо покосился на окно. Никакого грязного сапога там уже не было. Вот те раз! Приснилось! Какое счастье, господи! Тёма облегчённо выдохнул и шмыгнул под одеяло. Оно уже не казалось таким душным. Наоборот, как же хорошо в нём спрятаться, как в нору!

– А, ну спи тогда! – пробормотал дед и улёгся к внуку спиной. Тёма уставился в потолок. Тени от занавесок играли в причудливые игры, сплетались в таинственные узоры.

– Дед, а ты в русалок веришь? —не удержался Тёма, блаженно улыбаясь во весь рот. Спать совсем расхотелось.

– А чё в них верить, верь не верь – всё одно, – туманно проворчал дед.

– Ааа, – в тон ему ответил Тёма. – Ну ладно!

– А ты чё спросил-то вдруг?

– Да так, сёдне вон, на озере, бабка одна купалась рядом, дак похожа прям, прикинь!

– Да неее, в нашем озере отродясь нечисти не водится, рыба одна! – буднично протянул дед. Тёма вопросительно хмыкнул, мол, откуда знаешь?

– Кабы были, я б уж знал! – уверенно ответил дед, и Лучок согласно кивнул в темноте. Это уж точно! Дед тут вообще всё знает, каждую завалящую сову в саду, каждую мышь в подполе! Ну а раз так, то поспать ничего не мешает. И парень уплыл в сладкую дрёму.

– Бека, бека, бебека!

Где-то на дворе дед играл с козами. Тёма распахнул глаза, будто вовсе и не спал, вслушиваясь в его тёплый голос:

– Ну, чего ты, бека? Бе, говоришь? Бе ты моя, ме ты моя!

Дверь осталась нараспашку, и рассветная прохлада так славно разливалась по избе! Если бы ещё не… Тёма охнул и боязливо покосился на окно. Первые солнечные лучи неумолимо прорисовывали остатки грязного рисунка. Сапог. Чёрт… «Да нету тут его, одна я!» Пацан натянул повыше одеяло. С кем или с чем, простодырый ты дурак, связался? «А что, если остаться тут, просто спрятаться, не выходить из дома, а?!» – наивно рассудил Тёма и сам себе обрадовался: «Ведь если ночью та… ну, кто оставил тут знак, в дом войти не смогла, и бабка просила сапоги, значит, не могут они войти, пока не зовут, как вампиры?» Но каким-то древним чутьём, он понимал, что должен. Просто должен и всё. А что будет, если ослушаться… лучше не узнавать. Тёма безнадёжно ощущал, как мир, который он полагал законченным и цельным, вдруг показал свою изнанку. Будто строил замок в песочнице, ковырнул лопаткой и уткнулся в спину чёрного колючего чудовища. Бежать? Куда… Тёма зажмурился и спустил ноги с кровати. Надо только с дедом не столкнуться! Спросит: «Далеко ли, Лучок?» И от этого Лучок не сможет соврать. Это ключ, тайный код деда к самой Тёминой душе.

Лучок осторожно высунулся во двор. Деда не видать. А сапоги? Только бы не обул, только бы не обул! Нет, дед, вероятно, как обычно босиком с козами тусует. Ну или в галошах, не важно это. Сапоги вальяжно развалились на крыльце, как ленивые коты. Тёма схватил их и чуть не выскочил со двора как был – в одних трусах. Вернулся было в дом, заметался, один сапог с грохотом упал, парнишка подхватил его и, плюнув на всё, выскочил на двор. Метнулся до калитки, дед что-то крикнул ему вслед, но Лучок не обернулся. Сердце колотилось и толкало по тропинке к озеру! Сейчас, вот сейчас всё и закончится! И страшная трещина в мироздании сойдётся, так что никто ничего не заметит, главное – успеть вовремя, пока не стало поздно! Тёма чуть не влетел в воду, едва успел остановиться на скользком краю бережка. Тёплое марево поднималось от воды. Золотые, с изумрудными жилками, стрекозы кружились над камышами. И никого… Тёма беспокойно озираясь, топтался в росяной траве. «А ну как не появится?! А я тут как лошара лягухам на посмешище в одних трусах!»

– Чего стоишь столбом, сюда давай! – проворчал недовольный бабкин голос, и Тёма чуть не перекрестился сапогом. Бабка или, скорее, женщина, неприветливо глядела на мальчишку из высоких камышей. Кабы они пониже были… уф, страшно подумать! Опять она тут голая совсем! Тёма, старательно глядя куда-то в воду, робко сделал два шажочка, протягивая бабке, что просила. Она высунулась почти вся, и мальчишка стыдливо зажмурился. Женщина с хищным свистом сквозь зубы вырвала у него из рук сапоги и затихла. Лучок ещё постоял жмурый, для приличия. Тишина напрягала. Чего она молчит-то? Парень осторожно открыл глаза, собираясь чего-нибудь сказать, а то ж неловко как! Но бабка… исчезла? Камыши сомкнулись, ни один не погнулся, не сломался. Тёма подошёл поближе, заглянул в заросли. Никого. Только стрекозы играют да мушки мелкие мельтешат.

– Эх, чтоб тебя, – проворчал он на манер деда и деловито сплюнул в камыши, храбрясь. Подумал было, а не искупаться ли? Водичка-то сейчас чисто молоко! Но это только с виду, а где-то под водой – вздорная старуха машет своим рыбьим хвостом! Э нет, бежать, бежать со всех ног! К деду, к козам, к чёрту сивому, только бы отсюда подальше! С горечью и ужасом Лучок осознал, что больше никогда это озеро не будет для него родным.

– Ну что, скупнулся?

У калитки курил дед. Глаза его хитро и ласково щурились. Тёма только кивнул. В горле щекотали вопросы, которые лучше не задавать. Не задавать и точка!

– Ну, иди кваску попей, свежий подошёл! – кивнул дед и плевком затушил папиросный окурок. Тёма сумрачно покосился на его босые ноги. А на кой той старой ведьме сапоги-то?!

– Бля… – не хотел Лучок, да губы сами бекнули.

– Чего? – повернулся к нему дед. Но Тёма уже забежал в дом. Свежий сладкий квас горчил. «Что же я, лошара, понаделал?»

Дед на дворе загремел вёдрами, насвистывая какое-то ретро.

– Лучок! – позвал он, и Тёма застыл, будто его холодным ремнём по спине вытянули. Горячая печка летнего дня раздухарилась, а он дрожал, как осина. От того ли, что всё ещё стоял в одних трусах в прохладной избе, или просто жуткая бабка не шла из головы?

– Чего, дед? – крикнул парнишка, и голос нервно дрогнул.

– Баню хочешь? А что, я пойду воду озёрную таскать!

«Не ходи, деда, не ходи, там неведомая бабка!» – хотелось крикнуть в ответ, а ещё лучше – выскочить и схватить деда за ноги – не пущу! Эх, был бы маленький, так бы и сделал, и дед бы присел на корточки, сказал бы: «Не пойду, не пойду, только не реви!» Добрый он, дед, мягкий! А Лучок своими руками какую-то дрянь ему устроил и даже не дотумкал сразу, что надо было эту бабку нах послать, пусть со своим хвостом к чертям подводным катится! Но вместо этого Тёма торопливо натянул одёжки и, высунувшись в окно, невнятно промычал: «Угу». Дед принял мычанье за согласие и, не спеша подхватив два больших ведра, степенно вышел со двора. Тёма с отчаянием проводил его глазами. Калитка захлопнулась, будто отрезая внука от деда железной стеной.

– Погоди, дед! – крикнул Тёма, но голос вдруг осип, прозвучало жалко, старик не услыхал. Лучка приморозило к полу. Мысленно он нёсся вслед за дедом, хватал его за руки, и ворочал назад, но в реальности даже не шелохнулся. Будто в паутину замотало, и злая сила тянет из него всю кровь, нет мочи двинуть ни рукой, ни ногой! Тяжелые мгновения падали и растекались по доскам пола, как расплавленный воск свечи. Тёма всё стоял и стоял, и сердце выстукивало – позд-но, позд-но! Наконец запоздалый озлобленный комар впился Артёму в шею, как цыганской иглой проткнул! Мальчишка дёрнулся и сорвался с места. Он вывалился прямо в окно, ушибся плечом, поцарапал скулу и помчался, не разбирая дороги, к озеру! Вёдра одиноко стоят на берегу, а деда нет, его утащила злая бабка под воду! Мёртвый, бездыханный лежит, изо рта кровь вперемешку с водой течёт! Старуха голая склонилась над дедом и пьёт его кровь!

– Дед!!! – заорал Тёма и чуть не сшиб старика, мирно бредущего с полными бадьями.

– Ага, я это! – проворчал дед, усмехаясь в седые усы. – Помочь, что ль, невтерпёж? Ну, на-ка, возьми одно!

– Не, дед, ты мне оба давай! – выпалил счастливый Лучок. Бред это всё, уф, какое счастье! Хоть бы и была та бабка, да взяла, что хотела и больше не вылезет!

– Правда же, дед?

– Чего правда?

– Ну вообще, в принципе!

Дед и внук переглянулись и рассмеялись. И не было никого ближе и роднее в целом свете!

Тёма, на радостях, что всё так хорошо закончилось, прополол деду весь огород! А это, между прочим, целых десять соток, плотно засаженных картохой, помидорами да капустой. Мальчишка с гордостью оглядел свои угодья. Солнце уже собралось на бочок, когда Тёма наконец отложил мотыгу. Тело приятно ломило, и уже готова банька! И дед моет в бачке для полива миску спелых ягод! В жизни лучше ничего не придумать! Так хотелось обнять любимого старика, сказать ему вот это всё, да как? Слова все – глупость и мелкий песок, ссыпаются с языка и ничего не выражают так, как надо!

– Закончу школу, уеду из города! – сказал Тёма, и в носу защипало. – Буду тут с тобой коз пасти, огурцы на зиму закатывать!

Дед только кивнул. Чего тут скажешь? Им давно без слов всё ясно было…

– Ты ешь, а я пойду в первый пар! – тихо проговорил старик, и Тёме показалось, что он втихаря смахнул слезу.

Дед любил париться сильно, устраивал в парилке чистый ад! Потому шёл всегда первым, а Лучок уж попозже, при открытых дверях. Позорненько, конечно, но терпежа у него не хватало, да и дед над ним не смеялся никогда. Так что Тёма растянулся в сенцах на потрёпанном диване и уткнулся в телефон. Связь была плохая, но книжку тянула.

Читканув страничек пять, Лучок с наслаждением потянулся и, насвистывая, собрал чистые шмотки, перекинул через плечо полотенце и, приплясывая, потопал к бане. Дверь предбанника была приоткрыта, и мальчишка уже потянулся было войти, но остановился… Ему показалось… да нет, не показалось! Дед говорил там с женщиной! Тихо, вполголоса, виновато бормотал чего-то, а невидимая гостья ему отвечала. Артём застыл, вслушиваясь. Противные мурашки побежали по спине толпой голодных блох. Бабка! Это её голос. Нашла…

Тёма едва дыша подобрался на носочках поближе и в щель между досками предбанника заглянул внутрь. Во влажной полутьме он разглядел деда. Раскрасневшийся в парилке тот сидел, прикрывшись полотенцем ниже пояса, а перед ним стояла та самая старуха. Голая и в сапогах. Тёма задушил крик и вслушался. Грохот сердца оглушал, но страх затачивал слух, как точилка карандаш:

– Ты прости меня, Маняша, я ведь не хотел…

– Ага, теперь я тебе Маняша, а тогда – хлобысь, никто и звать никак!

– Я же не знал, Маняш…

– Да ты погоди виноватиться! Не надо мне оно, я уж своё взяла!

– Маняш, да как же…

– Да вот так!

– Маня, я ж тебя искал, думал, хоть объяснимся…

Бабка только саркастически хмыкнула:

– Врёшь, сама я тебя нашла! Дождалась, слава те, матушка Луна, мальчонка твой дурачок совсем!

– Лучка не трожь, не впутывай! – сурово отрезал дед, и Тёма улыбнулся – мой дед, силища! В обиду ни за что не даст!

– И имя мне своё назвал, плохо ты его учил, – гнула своё бабка: – Велела я ему сапоги твои мне притащить, чтобы я на берег выйти сама могла. Хороший мальчонка, внучок-то твой! А мог бы и моим быть, кабы ты слово своё сдержал! – возвысила голос бабка. – Жениться кто обещал, не ты ли?!

– Да выпимши я был, Маня, выпимши, как ты не поймёшь-то?! – отчаянно и жалко закричал дед. – Ну кто мы были – школота, студентики на практике! Я ж думал, ты мне вообще спьяну померещилась, ну чего ты прицепилась-то? Какая же, к собачьим чертям, баба с хвостом, а?! Русалка, тьфу! Кому расскажи – не поверит! Мало ли что бухой человек нагородит, с хрена ли ты меня послушала, а? Ну прости меня, вот я, виноватюсь перед тобой, ну что теперь-то, а?

Дед замолчал и трясущейся рукой утёр глаза. Старуха смотрела куда-то в сторону. Молчала. Наконец пожала плечами и ледяным голосом сказала:

– Да я простила уж, Мишенька, ты не виноваться! Я своё уж взяла, довольно тебя наказала!

И было в её голосе что-то немыслимое… Лучок застыл, безнадёжно мечтая исчезнуть, провалиться в тартарары, упасть в свою кровать, и пусть бы всё оказалось по-прежнему!

– Ты… ты про что это? – прохрипел дед, и Тёме будто за шиворот кипятка плеснули.

– Да жена твоя, и дочь, и внучка – три твоих «прости» для меня! Я же как для себя определила – вернёшься, трижды мне поклонишься, трижды спасибо скажешь, тогда я уймусь! А ты не вернулся, Миша, я ждала-ждала, да сама всё взяла, что моё!

– Нет… нет, Маня, погоди! Чего ты меня-то не взяла, я ж тут, вот он я, а ты, значит… вот как! Девчонок моих всех побрала?.. Это всё ты…

Дед медленно поднялся и, весь трясясь, как разбитый параличом, шагнул к старухе, сжимая кулаки:

– Ах ты, гнида ты болотная, сволочь, сукаааа!!! – завыл он и, согнувшись пополам, принялся колотить себя по голове. Тёма отшатнулся и сам не понял, как, побежал со двора куда глаза глядят. Отчаянный, звериный дедов вой гнался за ним по пятам, стегал по хребту. Задыхаясь и отмахиваясь от гнусной мошкары, мальчишка поскользнулся на мокрой от росы траве, больно ударился головой. Он свернулся в комок и принялся колотить землю, как виноватую во всех его кошмарах:

– Господи, господи, твою мать, а, что же это, что же это?!

Когда уже не осталось сил, Лучок затих и, обняв колени, вздрагивал от болючих укусов комаров да сумеречной мошки. А может, показалось?.. А может, это всё вообще сон? Лежит он, Тёма в своей кровати, придремал, пока дед первый пар гоняет? А вечерний сон – он самый дурной, дед не раз повторял, мол, не спи вечерами, душа отлетит и не вернётся! Что, если бред? А как проверить?

Тёма тяжело сел, огляделся. Прозрачный туман, как дедов табачный дым, расползался по камышам. Над озером прокричала ночная птица. Как её? Забыл, у деда надо бы спросить! Сердце больно торкнулось о рёбра – дед! Тёма вскочил и ломанулся сквозь камыши. Утки вспорхнули из-под ног, мальчишка зло проматерился им вслед. Тревога погнала его вдоль берега.

Ни старухи, ни деда нигде видно не было… На берегу остались только его сапоги.

Опоздал…

Зачарованно, как во сне, медленно-медленно Лучок подошёл к кромке воды и, взяв сапоги, прижал их к себе.

– Дед? – едва слышно прошептал Тёма. Он отчаянно всматривался в спокойную, недвижимую озёрную воду. – Как же это?.. Как же это? – повторял мальчишка, и горючие слёзы жгли исцарапанные щёки.

Это что же, старуха деда… утопила?! А он, Тёма-тетёма, лошара и трус, вместо того чтобы ему помочь, отбить родного человека от поганой нечисти, в кустах отлеживался? Гос-по-ди… да как же жить-то теперь? Единственного, родного деда отдал!

– Недоглядеееел, я, деда, дедушечка мой, да как так-то?! Что же делать теперь, а?! – отчаянно завыл Лучок, и вдруг чья-то тяжёлая рука легла ему на плечо! Тёма замер, напружинился, готовый драться, когда голос деда, усталый и горький, проговорил:

– Пойдём домой, Лучок! Нечего тут, банька там остынет!

Тёма только молча кивнул и ещё сильней вцепился в сапоги. Губы его дрожали от невысказанного ужаса, дед деликатно отвернулся и шаркающей стариковской походкой побрёл в сторону дома. Тёма засеменил за ним. По пути он оглянулся, будто что-то дёрнуло. Но прикусив губу, пошагал за дедом. Ему показалось, что на посеребрённой юным месяцем озёрной глади расплывается тёмная кровь…

– Ну что? Принёс?

Она тревожно уставилась на него. Он сделал вид, что не расслышал, и с деланной рассеянностью принялся стягивать серебристый комбез.

– Ты представляешь, милая, сегодня такой звездопад…

– Я тебе не милая! – прошипела она, сузив глаза. Он попытался протиснуться мимо неё, но девушка жёстко схватила его за локоть.

– Хорошо, пусть так, не милая! – покладисто кивнул он. – Но нет, я ещё не нашёл!

– Что ты не нашёл? – взвилась она. – Опять? Какого чёрта, Альберт!

– Милая, ты же знаешь…

– Что я знаю, что ты не Альберт? – она уже почти орала: – Ну уж нет, у нас договорённость, ты мне – камень, я тебе – твоё настоящее имя! Будешь Альбертом, даже нет – Берти, Бертиком! Хочешь «Марселя»? Тащи камень, чучело!

Последние слова она выплюнула ему в лицо, он физически ощутил, как они стекают горячей кашицей по лицу. Он наконец решился поднять на неё глаза. Она с отвращением отпихнула его локоть от себя. Развернулась и напоказ улеглась обратно в капсулу сна.

– Погоди, Марси, – начал было он, но она уже активировала аппарат. «Морфей-2V547J» пропел сладким, якобы умиротворяющим голосочком:

– Доктор Вольф, Марселина просила передать вам: «Сладких снов, мой дорогой!»

Он с отвращением покосился на проклятый аппарат, в котором уже спала его возлюбленная. Старый долбаный идиот! Имбецил с двумя академическими образованиями и научной степенью по астрогенетике! Просила она, как же… суррогаты, запрограммированные тобой же, вот и вся любовь! Будь Морфей хотя бы чуточку живым, одушевлённым хоть на кроху, он бы врезал тебе, доктор Марсель-Адам Вольф! За то, что обманываешь женщину, в которой души не чаешь. Узнай она, что «просила тебе передать», то… а собственно, что бы она сделала? Да ты и этого не знаешь. Смеешь думать, что любишь её, а сам даже предсказать её естественных реакций не в состоянии! Ну и какой ты после этого, к чертям марсианским, астрогенетик?

– Дрыхнешь?!

Он вздрогнул и открыл глаза. Марси стояла перед ним, уперев руки в бока. Голова укутана полотенцем. Ритуалы, милые земные ритуалы… нет здесь никакой нужды в гигиенических процедурах, и ванной нет, и даже этой прелестной головы. Он должен помнить об этом, обязан. Чтобы не сойти с ума, не потерять истинное положение вещей и ещё суметь когда-нибудь всё исправить.

– Да вот, знаешь, засмотрелся на тебя и не заметил, как…

– Марсом об косяк! – зло рассмеялась она и стащила с головы полотенце. Идеально уложенные, блестящие золотые волосы рассыпались по плечам. «Что и требовалось доказать!» – кажется, так говорили на Земле. Там, где женщины после ванной не были так кукольно-прекрасны. Настоящие женщины, милые, взлохмаченные, с капельками влаги на розовой коже, такие желанные и домашние… «Ты не настоящая, Марси! Злись, сколько хочешь, тебе не вывести меня из себя!»

– Ты хочешь, чтобы я…

– Да, хочу! – она, как всегда, перебила его. – Напяливай свой дурацкий комбинезон и без камня даже не смей рожу свою мне тут показывать!

– Ах, Марси… – пробормотал он, покорно вставая. Её точёный носик куклы Барби вздёрнулся, она развернулась и уставилась в зеркало. «Что ты там ишещь, Марселина?» – думал он, делая вид, что облачается в защитный, совершенно мультяшный комбинезон. Где бы он взял образ другого комбеза, он же не космонавт и никогда не видел, в чём на самом деле выходят на поверхность чужих планет! «Марселина, не смотри так на своё лицо, тебе не грозит ни единой морщинки, я тебя отлично упаковал там, на Земле! Ещё найти бы способ вернуться и забрать обратно своё тело. И твоё тело! Ты даже не подозреваешь, да? Что мы лежим там с тобой рядом, разделённые только тоненькими оболочками капсул «сохранки». Я тебе даже озвучивать их научное название не стану, ты ведь модель, а не учёная!»

Он нащупал в нагрудном кармане камешек, опасливо покосился на девушку, но та была полностью поглощена созерцанием своего безупречного лица. Он поспешно вышел. Сел у порога их милого, двухэтажного домика, в тени яблони. Проговорил про себя привычную мантру: «Это не дом, это не яблоня, это моя проекция, не забывай, не забывай, ты хозяин своих проекций!»

Было бы лучше, если бы и Марселина тоже была проекцией. Но нет, она – настоящий человек. То, что в дремучие века вплоть до 2478 года называлось «душа». И вынуть эту «душу», не убив тело, сумел не кто иной, как он сам. Своё гениальное, невероятное, потрясающее открытие он оставил при себе. Наступил на горло тщеславию, головокружительным возможностям, загородил колючей проволокой прямую дорожку к славе и богатству. Да если б только он обнародовал свою работу, то все модели и актрисы мира хлынули бы к нему, топча и разрывая друг друга! Но он хотел только одну женщину. Всего одну. С той самой секунды, когда она властно шагнула в его офис, и сказала:

– Доктор Вольф, я получала уйму предложений о генетических усовершенствованиях, но я выбираю только вас!

Он, помнится, сморозил какую-то шуточку, что нельзя улучшить идеальное, она вежливо хихикнула, но глаза её при этом оставались совершенно холодными.

«Я украл тебя, Марселина!» – мысленно покаялся он в очередной раз. Никакого раскаяния, впрочем, не ощущая. Закрыл глаза и «включил» себе тёплый ветер. Чего-то не хватало… пожалуй, аромата цветущих лип и нотки мандариновых деревьев! Вот так, отлично.

Он сжимал в ладони камень, перебирал его в пальцах, нащупывая едва ощутимые шероховатости на его гладкой, отполированной марсианскими ветрами поверхности. Камень преткновения между ними. Камень вожделения для Марси. Согрей его – и проецируй всё, что угодно. «Что бы ты спроецировала себе, Марселина? Роскошные приёмы с бассейнами из шампанского? Белоснежную яхту в лазурном море? И конечно, красавчика-капитана, так? На что ещё хватит фантазии в твоей модельной, генетически совершенной головке? А я закрыл тебя здесь и держу насильно. Да, давай уже признаем – ты никогда меня не полюбишь. В тот миг, когда я отдам тебе камень, ты переместишься в своё настоящее, земное тело, что застыло в капсуле, названия которой ты не выговоришь даже под инъекцией “Сознание Бога”. Да-да, это та единственная правда, что ты знаешь о камне. Я разнежился, потерял контроль в твоих объятьях в ту единственную ночь, когда позволил себе поверить, всего на несколько минут, что ты и правда меня хочешь! Как только я раскрыл тебе тот факт, что камень – не просто игрушка для наших фантазий, что он способен вернуть разум человека с базы на Марсе в лабораторию на Земле, ты моментально отпихнула меня, превратившись из прекрасной принцессы в злую ведьму, и сказала, что если я хочу повторения, то принесу тебе этот камень. Ты поклялась, я выбил из тебя эту клятву, что останешься со мной и на Земле, что выйдешь за меня там, в физическом теле! Но я тебе не поверил, знаешь, Марси. Конечно же, нет. Я твой генетик, Марселина а не влюблённый фитнес-тренер! Как это старомодно, фитнес-тренер, Господи! И само слово “Господь” тоже. Давно пора перестроить сознание, загрузить словарь поактуальней. Но я не хочу. Мне нравится и этот милый дом, как из старинных сериалов, когда они ещё были. И те уютные образцы семьи, которые люди практиковали тысячелетиями, пока не вылезли из своих лабораторий такие ученые крысы, как я, и не разъели дивный старый мир в труху!»

Он прищурился на ослепительное солнце и пригасил его немного. Пусть будет примерно часов шесть вечера. И, пожалуй, бокал вина. А лучше два.

«Выходи, малышка, полюбуемся закатом! Выпей немного вина… или даже виски. И я наконец скажу тебе правду. Правда в том, что ты не получишь заветный камень, Марселина. Он не поможет. Ты не сможешь от меня сбежать. Даже если я сам захочу отпустить тебя. Нам попросту некуда возвращаться. Я не знаю, в каком состоянии сейчас Земля. А что, если её вообще больше нет? Я потерял с ней связь. Я не уверен, что наши тела вообще ещё не разложились. Так что, лучше просто спи, Марселина. Я не отдам тебе камень. Никогда. Пока ты не назовёшь меня Марселем. Своим, милым и любимым Марселем!»

Он залпом осушил свой бокал, подбросил его в воздух, и тот послушно исчез. Учёный покосился на дверь – нет, не идёт его красавица, не откликается!

– Что ж, дадим ей ещё немного времени, да, дружище? – сказал он бокалу «рокс», на дне которого плескалась янтарная жидкость. – А там посмотрим, что ещё я смогу для тебя сделать…

Капитан Даррен Дэниэл Доджсон-Хейз всегда был настоящим профи. Его репутацией можно было освещать путь к месту убийства вместо фонаря. Если б она светилась. Может, был бы толк от неё, а то в последние три месяца какой-то неведомый подонок попросту задницу этой репутацией вытирает!

– Что ж, Синклер! Вопрос всего один, – наконец заговорил Даррен, зябко ёжась в ночной холодище. Сырой туман так и полз за шиворот.

Его напарник заметно напрягся. Видно было, что доктора вся эта загадочная тряхомудия напрягает почище самого капитана. Хейз и сам не рад был рот открывать. Тошнота подкатывала удушливым комком. Он нервно сглотнул и торопливо заговорил снова:

– Да бросьте, Джеймс, мы с вами уже грёбаный сезон бьёмся на этом кровавом поле, неужто у вас до сих пор нет хоть какой-то самой скромной медицинской догадки? Вы хотя бы взгляните на тело, доктор!

– О нет! – простонал Синклер. – Да бросьте вы сами, мистер Хейз, я вам и не глядя скажу: молодой мужчина, предположительно 25-30 лет, отсутствие видимых повреждений и признаков насильственной смерти и далее по списку… Чёрт, эти их грёбаные лица, я ковырял их и так и эдак – они же совершенно натуральные, будто жертвы родились с ними! Дьявол их задери!

– Я почти уверен, тут не без него, – пробормотал Даррен и наконец заставил себя наклониться и посмотреть. Всё ровно так же, как и у пяти предыдущих убитых. Обычное человеческое тело, нетронутая шея, никаких следов иглы или клея. Просто кожа, безупречно переходящая в лицо тряпичной куклы. Глаза-пуговицы, вышитая грубыми нитками улыбочка. И яркое пятно, кровавый отпечаток, будто кто-то поцеловал зловещего кадавра прокушенными губами. Надо ли объяснять, почему над серией они работали унылым дуэтом, без команды? Бывалые вояки убегали в кусты поблевать, а то и увольнялись через две-три встречи с «улыбашками».

Даррен разогнулся:

– Доктор, а что вы скажете…

– Минуточку! – махнул ему Синклер. – Природа зовёт!

Доктор исчез в темноте за кустами. Где-то совсем рядом заухала сова. Капитан от неожиданности отступил, и под ногой что-то хрустнуло. Он наклонился и подобрал… тряпичную куклу! Точно такая же, вышитая зловеще-глупая улыбочка и глаза-пуговицы! Капитан едва сдержался, чтобы не отшвырнуть страшную вещь подальше.

– Отдай, это моё! – сказал суровый детский голосок. Даррен повернулся. Маленькая девочка лет пяти или шести на вид, грязная, но слишком хорошо одетая для бродяжки, в одной красной туфельке не по сезону, подскочила к Хейзу и прежде, чем тот успел что-то сказать, выхватила куклу и помчалась в темноту. Хейза прошибло насквозь: парную туфельку сжимал в руке их первый «улыбчивый» труп!

– Стой, девочка, стой, я не причиню тебе вреда, я из полиции! – заорал Хейз и ломанулся вслед за ребёнком. Выскочив из парка, девочка обернулась и, зыркнув на капитана, распахнула дверь какого-то дома. Даррен, не глядя, что это за место, влетел за ней и замер. Тесная и душная спальня. Одинокая тусклая свеча робко бросает блики на лицо женщины. Высохший полутруп, измождённая, серая кожа со следами изъеденной болезнью красоты.

– Элайза?! – ахнул Хейз и, не в силах стоять, осел на пол. Его бывшая любовница приподнялась на локтях и, не замечая Даррена, затянулась самокруткой. Сладкий и мерзкий запашок. Опиум. Женщина закашлялась, тяжело и страшно, изо рта её хлынула кровь.

– Мама? – робко пролепетал голосок ребёнка. Та самая девочка, что привела его сюда, только меньше ростом… Хейзу хотелось вскочить и помочь, но тело больше не слушалось его. Он мог только смотреть.

События побежали перед его глазами, словно в нетерпеливой детской игре. Какой-то слащавый молодчик уводит ревущую девочку. Капитан безошибочно узнаёт этот бархатный жилет с блестящими пуговицами – первая жертва. «Шлюха мертва, забирай котёночка!»

Расфуфыренный толстопуз хватает и лапает дитя: «Какая-то она тощая, я не дам тебе полной цены!» Жертва номер два.

«Иди-ка сюда, сладенькая… Дядя Том не сделает тебе ничего плохого, смотри, у меня есть конфеты!» Шоколадные батончики – полные карманы «улыбашки» номер три.

«Эй, поторопись-ка там, время!» – коренастый блондин нервно поглядывает на карманные часы, что разбитые валялись рядом с бездыханным телом номер четыре.

«Ну, не плачь, малышка, я принёс тебе куколку!» – тварь снимает шляпу, под которой багрово расплывается родимое пятно. Отвратительное обрамление «улыбашки» номер пять. Девочка робко поднимает заплаканные глаза и осторожно берёт куклу. Волосы у ребёнка золотые, словно спелая рожь… волосы Элайзы. Даррена трясёт, внутри у него что-то с треском рвётся, он рыдает в голос.

– Не мучай себя так, самое страшное вот-вот закончится! – ласково шепчет голос прямо в ухо капитана. Даже не глядя на неё, Дарри знает, кто это. Женщина, родная и знакомая до боли и кошмара, всем и каждому живому существу на Земле, садится рядом с ним и ласково кладёт руку ему на плечо.

– Смотри! – хитро и тепло улыбается она. Даррен смотрит туда, куда и она.

Отвратительный паук уже расстёгивает штаны, бормочет что-то слюнявое. Даррен стонет и кусает пальцы от бессилия. Девочка завороженно глядит на куклу. Во тьме за спиной ребёнка проступает та самая Женщина, что сидит сейчас рядом с Дарреном, и ласково-железными пальцами поглаживает его по плечу, говоря: «Сиди».

Там, в аду, женщина целует девочку в макушку. Та вытягивается, как стрела, дрожь проходит через всё её тельце. Она зажмуривается на миг. Открывает потемневшие синие глаза. В них горит хищный, мстительный огонёк.

– Давай сначала поиграем с моей куклой! – говорит она ангельским голосочком. Урод смеётся, берёт куклу в руки.

– Целуй! – требует девочка и усмехается так, что мороз дерёт Даррену хребет. Выродок подносит тряпичное тельце к лицу. Рожа его вытягивается, он хрипит и воет. Пока не замолкает, оседая на пол пятой жертвой. Даррен утирает мокрый нос и глядит на Женщину с благодарностью и облегчением. Она улыбается ему в ответ мудро и тонко и кивает.

– А дальше ты знаешь! – говорит она и хлопает его по плечу, поднимаясь. Девочка вынимает куклу из мёртвых рук, картинка растворяется в эфире.

– Погодите, леди Смерть! – хрипит Даррен пересохшим горлом. – Эта девочка, она…

– Твоя дочь! Оу, точнее, уже моя! Я не хочу, чтобы она жила с этим, ну ты ж понимаешь, что ты за отец, Дарри!

Женщина отряхивает платье и протягивает руку. Девочка выходит к ней из темноты. Даррен бестолково озирается. Он снова на месте преступления. Смерть и дитя уже разворачиваются, чтобы уйти.

– Но скажите хотя бы, как её зовут? – в отчаянии кричит капитан.

– А, да, едва не забыла! —Женщина поворачивается и протягивает ему папку потёртой старой кожи. – Здесь всё, что тебе нужно – имена, подробности, детали! Отнеси это своим псам, начальство будет довольно! И не терзайся, Сьюзен простила тебя!

Даррен машинально берёт папку и повторяет, повторяет, как умалишённый на паперти:

– Сьюзен, Сью, моя девочка, господи, Сьюзен!

Женщина, похоже, потеряла к нему интерес. Она берёт ребёнка на руки и что-то тихо ей шепчет. Даррен глядит на них глазами умирающей собаки. Ему хочется кричать, корчиться, умолять: заберите меня с собой, заберите меня!

– Леди Смерть, ещё одну секунду, прошу! « кричит он, и Она оборачивается.

Вопрос, глупее не придумать, сам вырывается из пустомельного рта:

– Почему ты их целуешь, разве они этого достойны?

– Потому что я люблю вас всех, Дарри! Я Смерть, я милосердие и любовь!

Она посмотрела Даррену в глаза, и, лишаясь чувств, он ухватил последние её слова: «Увидимся, малыш!»

Туман укутал мокрой тряпкой, заливаясь в уши и рот, увлекая Даррена на дно, на самое тёмное и ледяное дно…

– Капитан? Даррен? Даррен, очнитесь ради бога!

Хейз с большим трудом открыл глаза. Доктор шлёпал его по щекам нещадно, но капитан почти ничего не чувствовал.

– Мне нужна бумага, мне срочно нужна бумага и карандаш, доктор! – бормотал он, озираясь. – Мы закрываем дело, ради бога, дайте мне бумагу!

Когда часы пробили восемь, капитан Даррен Хейз уже стоял в кабинете начальника полиции. Надменный, лысеющий усач всегда раздражал капитана, но сегодня ни одна нервная струна в нём не натянулась. Кажется, они вообще все оборвались навсегда.

– Не верится, Хейз, что вам наконец-то есть что сказать по поводу причины смерти наших жертв!

– Забудьте об этих скотах, всё равно цепочка убийств на этом обрывается, – сухо проговорил капитан. На вопросительный взгляд начальника он выложил на стол папку и поверх неё – свой рисунок.

– Вот настоящая жертва! Сюзанна-Мэдисон Литтл Эпплуайт, приёмная дочь мелкого сквайра и кутилы, нашей первой жертвы. Её мать, опиумная наркоманка, погибла на глазах у дочери. Тело ещё не остыло, а отчим уже продал дитя своим толстосумным дружкам, как бездушную тряпичную куклу, как портовую шлюху и домашнее животное. К счастью, девочке удалось найти защиту и отмщение.

Старший инспектор, лысый чёрт, предостерегающе поднял руку:

– Такое ощущение, что вы оправдываете преступников, инспектор Хейз!

– Все подробности у вас на столе! – капитан кивнул на папку. Рот его горько кривился. – У вас ещё есть вопросы по моему увольнению?

Инспектор только покачал лысеющей головой. Капитан Хейз отдал честь и холодно отчеканил:

– Тогда желаю вам счастливо оставаться со всем этим дерьмом! И будьте вы прокляты со своей королевской полицией!

Он повернулся, щёлкнув каблуками, и вышел вон.

– Слабак, – пробурчал его бывший начальник.

Но капитан Даррен-Даниэль Доджсон Хейз не услышал его. Он уже растворился в непроглядном утреннем тумане.

– Ну что, Машунь, берём? – Айван Стравински приобнял жену за плечи.

– Говори по-английски, а то они подумают, что мы русская мафия! – промурлыкала Мэри Стравински и улыбнулась риэлтору так, как учил её сериал «Отчаянные домохозяйки» – приветливо и широко.

– Машка, ты можешь в это поверить?! Вид на жительство и вид на… на болото! – Иван хохотнул, и вопросительно-смущенно поглядел на жену.

– Да пофиг мне на вид из окна, вид на жительство меня устроит даже если у меня будет вид на свалку ядерных отходов, Ваня! И да, говори по-английски!

– Оф корс, Мэри, у а райт, вэри райт!

– Хосспади, Джонни, что за адовый акцент!

– Да забей, Маш! Может, хоть на второй этаж поднимемся? Поглядим наконец за что мы заплатили.

– Ой, ну какая разница, всё равно ни на что другое у нас бабла не хватает!

– Ну если только на тот зачуханный трейлер…

– Ага, в трейлерном парке, с наркоманами и алкашами!

– С американскими наркоманами и алкашами, ты хотела сказать?

– Вань, алкаши – они и в Америке алкаши!

– Не, мне кажется, всё равно как-то приличнее должно быть!

– С фига ли… Ух, блин, реально – второй этаж! Ты только глянь, Маха, это ж настоящий, сука, второй этаж! Фак мой мозг, Маша!

– Даааа… вот мы и дожили! – деланно-восторженно воскликнула Маша и подошла к окну. «Но это не Вистерия Лэйн, дамы и господа!» – грустно подумала она и со скрипом распахнула запыленные створки старомодных деревянных окон.

Задний двор уходил прямиком в болото. Стихия беспощадно наступала. Говорят, здесь и крокодилы водятся… Брррр! Маша встряхнула рыжими кудрями и повернулась к мужу:

– Смотри, тут можно сделать классное патио!

Иван высунулся в окно и чуть не вывалился. Звучно матюкнувшись, он рассмеялся и радостно закричал:

– Вау, это там решётка для барбекю?! Машкааа, да мы прям как в кино попали!

«Ага, в “Поворот не туда”»! – мрачно поглядела ему в спину жена и погладила в кармане курточки грин-карту. Надо было её припрятать поудачнее, чтобы, не дай бог, не потерять! Но Марии Стравинской так нравилось ощущать себя владелицей этой чудесной штучки! Проводить пальцами по её гладкой поверхности, снова и снова читать волшебное заклинание, открывающее мрачные ворота из прошлой жизни в новую: «United States Of America Permanent Resident».

Осталось только разглядеть в этом доме не развалюху, всю подточенную сыростью, а надёжное убежище!

И кроме того, это и правда единственное, на что у них хватило средств после получения наследства. А впрочем, супруги Стравинские договорились никогда больше не говорить о той, чью квартиру они продали в тот же день, как получили документы о правах наследования.

Маша хотела аккуратно заполнить свою американскую книгу воспоминаний с самой первой странички. Первый шаг по американской земле. Первые мили вместо километров на первом стареньком «Мерсе» от Батон-Руж до Нового Орлеана. Первая серьёзная сделка – эта двухэтажная развалюха, зато настоящая американская собственность!

– Стремно такое говорить, но… спасибо урагану «Катрина»! – прошептала Маша мужу в их первой гостинице, когда они только прилетели в страну и готовились к встрече с риэлтором. Цены после катаклизма им предложили крышесносные! Как бы неуместно ни прозвучал этот каламбур, а именно так беспардонный Иван и выразился, и Мария с ним согласилась.

И вот их ждёт их первый ужин в новом доме! Настоящее новоселье!

Маша мечтала, что всё будет совсем не так… она видела гирлянду на фасаде, как на Новый год, чтобы соседи знали о новеньких на их улице! Домохозяйки с кружками в руках будут оценивающе смотреть, как весёлые новые жильцы выгружают мебель и коробки из грузовика и приветливо машут всему «нейборхуд». Кто-то стучит в их дверь, Маша летит открывать, а там милые душечки-змеюшечки – соседки, оценивающе оглядывают её, пока она приветливо принимает из их рук корзинки с маффинами и булочками… всё как в кино!

Реальность же ей предложила скрипучее крыльцо, пышный декор из ядовитого плюща, запах отсыревших досок, пыльные потолки, тяжёлые шторы, наверняка дырявую крышу и «полную меблировку», на которую страшно не то, что сесть, а просто опереться! И никаких соседей, да, собственно, и улицы никакой! Была когда-то, но сгинула в болоте, унесло торнадо! Дом чудом уцелел, и оптимист Иван увидел в этом знак, а практичная Маша… она просто повторяла себе: «Мы справимся, у нас всё будет хорошо!»

– Самое время привыкать ужинать в столовой, раз уж она у нас теперь есть! – проворчала Маша и потянулась к выключателю. Лампочка вспыхнула и с оглушительным треском разлетелась на мелкие осколки. Маша сжала зубы и закрыла глаза. Она знала, что делает, когда поставила свою подпись в документах о покупке.

– Едрёна-матрёна, бляяяя… – протянул муж у неё за спиной. – Чё, может, в саду поедим?

– Нет, я успела пошариться, знаю, где швабра, – сдержанно ответила ему жена. – И свечи есть в ящике в столе. Щас разберёмся!

– Ага, – рассеянно кивнул Иван. – Я пока винишко открою, и, может, ты меня когда-нибудь простишь, что я тебя сюда затащил!

Он сел за стол, а Маша, подсвечивая фонариком мобильного, выложила перед ним свечи:

– Подумай, куда их поставить. И не парься, айм файн!

– Да уж… не к ночи будь помянута, но мне, как вспомню, что тут от неё ни одной вещи нет и не будет – сразу о***нно легчает! – сказал Иван, и отхлебнул большой глоток из бутылки. Маша отложила швабру, хозяйски положила мужу руку на плечо и вынула у него из рук бутылку:

– Тогда за нас, едрён-батон! И гори твоя мама синим пламенем!

Супруги переглянулись и расхохотались, как могут только очень близкие люди. Антонину Николаевну Стравинскую кремировали, а прах её единственный сын развеял прямо над мусорным баком во дворе крематория… Никаких отпеваний, никаких «приличных» похорон. Всё для того, чтобы покойница потеряла все следы обратно! Именно так, как посоветовал дорогостоящий специалист.

– Слушай, чёт мне в голову дало!

Иван встал и ухватился за край стола. Осколок стекла хрустнул под его кроссовком.

– Прям как это… – начал было он, но осёкся. Жена поняла и сделала вид, что не расслышала, увлечённо расставляя свечи по бокалам. Мама Вани, заслуженный врач, преподаватель, уважаемая и любимая, хохотала от души, когда семилетний мальчишка уронил ампулу и сам же наступил на осколки. Руки дрожали, он готовил укол витамина В для себя. Мама заливалась – испугался, трусишка! Какого-то укола, ахахаха! А он весь сжался и смотрел, как ручеёк крови ползёт прямо к светлому дорогущему ковру, и ждал, парализованный, когда весёлая истерика матери перейдёт в припадок злобы. Как она накажет его в этот раз? Отлупит мокрой тряпкой? Закроет на балконе в одних трусах? Придумает что-то новое?..

Иван встряхнул головой, отгоняя болючие видения. Маша аккуратно положила перед ним бургер.

– Он холодный, но можем разогреть над свечкой, – тихо сказала она.

– Ты только прикинь – Луизиана, а? – невесело усмехнулся муж. – Тут, где точно есть пеликаны!

– Скорее, крокодилы! – добродушно проворчала Маша и обняла Ивана обеими руками.

– Пошли поищем! – воодушевился тот и, чмокнув жену в макушку, потащил её за собой.

– Чего, куда? – смеясь, отбрыкивалась Маша, но семенила за мужем. – Ночь же, не видать нифига!

– Да я прикалываюсь, нахрена нам крокодилы, мы ещё дом нормально не видели!

Ступени скрипели от каждого шага, голова кружилась то ли от дешёвой выпивки, то ли от неверно дрожащего огонька свечи. Маша провела рукой по стене, кусок обоины послушно пополз за ней, как домашняя змея.

– Теперь можно будет на Мексиканский залив ездить отдыхать! – мечтательно пропела она, и капля воска укусила её за пальцы. Девушка остановилась снять горячий налёт, и муж ушёл вперёд.

– Ух, и нифига себееее! – тихо протянул он откуда-то сверху.

– Погоди, погоди! – громко зашептала Маша, сама себя пугая. – Чё там у тебя?

– Чердак, Маха! – радовался Иван, как ребёнок. – Ну чё, полезли?

Его жена неуверенно замялась. Ей совсем не нравилась эта приставная лестница. И кто его знает, этот потолок, не рухнет под весом двух взрослых людей? Пусть даже в ней и 52 килограмма всего, но в Ваньке-то все 90! Пока она раздумывала, лезть или нет, Иван уже скрылся в непроглядной темноте. Маша повздыхала, задула свечу и отчаянно полезла вслед за ним.

Иван в мутном пятне света мобильного телефона уже вертел в руках какую-то дрянь:

– Ничоси, канделябр! Мэри, ты свечи не захватила?

– Нет, только бухлишко! —заговорщицки подмигнула ему «Мэри» и не соврала. Она и правда успела схватить со стола непочатую вторую бутылку безымянного вина из супермаркета на заправке.

– Да ладно?! – подпрыгнул муж.

– Да, вот! – лукаво захихикала жена. – Вообще-то, я хотела его на завтра оставить, но мы же празднуем! Блин, только чем его открыть?

– Не, я обратно не полезу! – протестующе выставил перед собой руки Иван.

– А я тем более! – сделала огромные глаза Мария. И супруги принялись искать, что тут может сойти за штопор.

Кучка пыльных журналов, коробка с мотками шерсти, молоток, искусственная роза, ковбойские сапоги и даже набор красок и кистей, но вот уж чего они никак не ожидали, так это два винных бокала! Правда, жутко грязных, но всё же! И штопор! Ржавый, но вполне рабочий! Маша вытащила из кармана джинсов пачку бумажных платочков и всю её извела на бокалы, а Ваня откупорил бутылку и зажёг три свечи в канделябре. С сомнением прищурившись сквозь мутное стекло на свет, Маша наполнила бокалы до краёв.

– За вас, миссис Джон Стравински! – с галантностью медведя поднял свой бокал Иван.

– За вас, мистер Джон Стравински! – со смехом ответила ему Мария.

Джон и Мэри… как же хохотала мама! Как закатывала глаза и хлопала по плечу то жениха, то невесту:

– Как её зовут? Маша? То есть Ванька да Манька, а? Ну вы даёте, ребят! Иван да Марья, вот же прикол, да?

– Да, мама, ты права, это просто нечеловечески смешно! А ещё смешнее, что мы подаём на визу США сразу, как только поженимся, а это будет послезавтра, так что в 12.30 в загсе Советского района!

– Не, сынок, ну что я там буду делать! Вам моё благословение уж точно не нужно, вы и так, как нарочно, из одного выводка, Иван да Марья, ну вы прям от души, ребята!

– Ладно, я тебя понял, мама… А про визу ты слышала?

– Чё? А, виза. Ну да, ну да! Стравинский, ну ты насмешил, блин! Ты прям как твой папа! Того тоже в Израиль не взяли! Ладно, мне на работу пора! Закроешь за мной?

И уже в дверях, добавила:

– Я так и знала, что ты мне Маньку приведёшь! Кого ж ещё, всё мне ясно с тобой! Ванька да Манька, хосспади, кому расскажешь – не поверят!

В загс мама так и не пришла. И в ресторан тоже. Всего раз звонил ей сын после свадьбы.

– Чего хотел? – деловито спросила мама. А он и сам не понимал. Наверное, коротенькое «поздравляю». Но мама ответа не дождалась и принялась жаловаться на болячки, пациентов, кота, соседку-наркоманку, цены на электричество… Иван положил трубку. И навряд ли она обиделась или вообще это заметила. О том, что они с «Манькой» получили грин-карты, он рассказывал уже урне с маминым прахом.

«Чёрт, здесь пыли, как будто сотню покойников рассыпали!» – не к месту подумал Иван и поспешно улыбнулся жене, отгоняя дурацкие мысли. Маша вертелась у шкафа:

– Ого, смотри, фарфоровые слоники! – запищала жена, вдруг развернулась и с воплем: – Бу! – сунула мужу в лицо куклу! Бедняга отпрыгнул и, проматерившись, облился вином. Маша притихла. Но Иван ругаться не стал. Зловещий уют этого места завораживал и приглушал голоса.

– Прости, я нечаянно! Напилась, наверное! – виновато прошептала Мария, и муж махнул ей рукой, мол, ничего! Он вынул у жены из рук куклу и посадил на стол.

– Прикольная! – тихо сказал он и погладил одним пальцем светлое кружевное платьице и рыжие кудряшки. – На тебя похожа!

Маша фыркнула, и зарылась в шкаф с головой.

– Вау, нифига себе, да тут целый магаз шмота!

Девушка чихнула и вынырнула из тёмного нутра с целым ворохом лежалого тряпья. Иван залез в сервант и перебирал чашки, мятые квитанции, рассыпанные пуговицы, ещё какую-то мелкую дрянь.

– А это чё? – крутил он в руках небольшую круглую коробочку. Маша уже нацепила одно из платьев и подошла посмотреть.

– Да это пудра! – воскликнула она и выхватила коробочку из рук мужа. Тот оглядел её с ног до головы и присвистнул:

– Ого, ты секси! Или, как там говорили, «вы, мадам, очаровательны?» Зырь, тут и бусы есть!

Маша повернулась к мужу спиной и подняла волосы:

– Нацепи мне!

Иван неумело и долго возился с застёжкой, его миссис выразительно вздыхала и постукивала ногой по полу. Когда её мистер наконец управился, она густо напудрилась слежалой в комок пудрой и повернулась к мужу. У того чуть сердце не остановилось: так пугающе похожи были девушка и кукла у неё в руках!

– Бля…

– Слушай, а пофоткай меня! – Маша сделала огромные глаза, и белое личико её наморщилось. Она громко чихнула и рассмеялась: – А то это платье так воняет, я в нём уже заколебалась!

– Ну, давай, – неуверенно промямлил муж. Ему уже нещадно зудело спуститься вниз и спрятаться под одеялом. Но жене об этом знать нельзя ни в коем случае! Маша уже примеряла красивые позы, и он нацелил на неё глазок мобильной камеры, как вдруг миссис вскрикнула и швырнула куклу куда-то ему за спину! Иван похолодел и быстро обернулся.

– Фу, Машка, твою мать! Это ж просто зеркало!

– Да вижу я, уф, чёрт, у меня чуть сердце не лопнуло!

– Просто зеркало! —повторил Иван, успокаиваясь, и подошёл поближе. Обыкновенное трюмо, подозрительно похожее на то, что стояло у них дома, сколько он себя помнил.

– Мама в таком всякую свою бабскую дрянь хранила, – пробормотал Иван и машинально открыл выдвижной ящичек под зеркалом. Ему так и казалось, что там окажется копеечная залежалая помада, синие тени двадцатилетней давности, нитки со сломаной иголкой, тупые ножницы, бинт в пожелтевшей обёртке со штампом советской фабрики, кассета «Шансон года-92», кусок резинки из детсадовских колготок и какой там негодный хлам ещё копила мама? Но какое облегчение! Ничего подобного в ящике не оказалось. Одна только книга. Толстая такая, в жёсткой на ощупь кожаной обложке. Иван повертел её в руках. Крупная вязь, выпуклые буквы с почти истёртой позолотой: «Mammam te diligit».

– Чё это? – заглянула ему через плечо Маша.

– Хз, латынь какая-то!

– Дай посмотрю!

Жена забрала у Ивана книгу и уселась в кресло-качалку, как будто только её и ждавшее прямо посередине чердака. Девушка зашуршала страницами и принялась читать тоном заправской сказочницы:

– Бла-бла-бла-бла-бла, прекрасный принц и говорит ей: «Быр-быр-шир-мыр, моя принцесса!»

– Чего? – расхохотался Иван.

– А я чего, тут так и написано! —посмотрела на него огромными невинными глазами жёнушка. – На вот, сам читай, тут латынь! Ты же врач, не я!

– Ага, ок! – проворчал Иван и забрал у жены книгу. Она вытянула руку с мобильным и подсветила ему страницы. Слегка жёлтые от времени, плотные и шершавые листы были убористо исписаны от руки чёрными чернилами. Тут и там текст перебивали непонятные знаки и тёмные красные кляксы, похожие на засохшую кровь. Иван поскрёб ногтем одну из клякс, прочистил горло и принялся читать с театральным пафосом:

– Vae vobis, qui verba pronuntiat, in vita enim mali pessimus evigilare faciatis!

Тут он поднял глаза на жену, усмехнулся, мол, ну и как тебе? Затем его глаза скользнули куда-то ей за спину. Иван замер, побледнел. Руки его задрожали. Маша уставилась на мужа огромными глазами и одними губами произнесла: «Что там?..»

Её муж выронил книгу и пролепетал:

– Мама…

– А чё это вы читаете в темноте-то, тут же свет есть! – раздался громогласный жизнерадостный возглас. Маша завизжала и, запутавшись в подоле платья, упала на колени. Кресло перевернулось и накрыло её. Из этого укрытия она наблюдала, как толстые ноги в трениках и шерстяных носках тяжело протопали мимо неё. Щёлкнул рычажок, вспыхнул свет.

– А чё ты жене-то не помогаешь, сынок? – ехидно прощебетала мёртвая Машина свекровь. – Опять всё мама да мама, а?

– Ма… – прохрипел Ваня. – Ты же… ты же это…

– Чего это? – проворчала Антонина Николаевна. – Ну ты прям как твой отец! Жена, как жук какой-то беспомощный, прости господи, а тебе ничё, тебе нормально! Нет бы помочь, а? Бесстыдник!

И она деятельно опрокинула кресло обратно на место. Маша скорчилась и закрыла голову руками.

– Ой, Машенька, бедная моя девочка! Так я и думала, от этих Стравинских толку никакого, ну что это за мужик, стоит рот раззявил, тьфу на тебя! – дурашливо-сердитым тоном отчитывала сына покойница, хватая безвольную сноху за руки. Та от страха не могла даже противиться и покорно поднялась на ноги.

– Да какая же ты красавица-то! – оглядела её всю свекровь. Маша изо всех сил стараясь смотреть мимо неё, прокусила губу. Привкус солёного железа во рту заземлял, возвращая реальность. Тем невыносимее было понимать – нет, это не кошмарный сон. Вот она, её mother in law, настоящая, во плоти! Скривилась, надулась, чего это она?! А, всего лишь я чихает! Но этого всё равно не может быть… она же… боже…

– Уф, а пылища какая у вас тут! – недовольно проворчала пришелица с того света и напоказ провела пальцем по столу. – Я так поняла, вы совсем не убираетесь?

– Мама, это чердак! – подала наконец голос Маша.

– А ты мёртвая! – подхватил Ваня. – И тебя вообще здесь быть не должно! – истерично добавил он, а его мать только ехидно головой покачала.

– Да, я тоже так думала!

– Ма, я тебе как врач говорю, ты умерла, мы тебя сожгли! – на высокой ноте выкрикнул Иван.

– И между прочим, это я тебя в мед устроила, если ты вдруг забыл! парировала мёртвая женщина. – Уж сколько мне пришлось декана Василь Игнатьича обхаживать, я даже на том свете на забуду! Кстати, а что отмечаем?

Мама схватила забытый бокал с вином и отхлебнула, не дожидаясь ответа. Глаза её округлились, и она перешла на торжественный тон:

– Дай угадаю! Вы наконец беременны!

– Бля, мама… – заныл Иван.

– Мама, бля, – в тон ему проныла Маша.

– Только не говорите, что назовёте Петя! Нет, лучше Вася! Василий Иванович, хосспади, это просто трындец, классика! – мама не удержалась и прыснула в бокал. Вино выплеснулось ей на похоронное строгое платье.

– От же твою мать! – прорычала она, и руки Ивана инстинктивно дёрнулись прикрыть голову. Он едва сдержался, напоминая себе, что он взрослый, женатый человек. Похоронивший свою мать. Которая стоит перед ним и остервенело трёт пятно на платье. Его затошнило, огоньки свечей поплыли перед глазами.

– Прекратите, хватит! – заорала вдруг Маша. Иван нащупал край стола и присел на него. Ноги больше не держали. Антонина Николаевна замерла. Смерила сноху ядовито-снисходительным взглядом:

– А, ну да, теперь ты тут хозяйка, твои правила, я не вмешиваюсь! Но ты, конечно, Ванечка, постарался для матери – шерстяные носки и трикошки старые, это под платье-то! Увааажил покойницу, нечего сказать!

И слишком энергично для покойницы она развернула кресло к себе, уселась в него и прикрыла глаза. На краткий миг обоим супругам показалось, что морок рассеется, и мертвец останется там, где и должен быть. Но нет! Вот она, их дорогая мамочка и любимая свекровь, стоит во всей красе, и что самое чудовищное – во плоти. Пятно вина темнеет на том самом месте, где лежал букет цветов, принесённый скорбящим сыном…

– Черт, это же дерьмо какое-то! – взорвался Ваня, схватил бутылку со стола, одним глотком опрокинул в себя остатки выпивки, швырнул её об стену. Маша отшатнулась, а мать насмешливо сложив руки на груди, проследила прищуренным взглядом за полётом бутылки. Проклятое стекло осталось целым.

– Да, типичный Стравинский! Я б даже сказала, истинный! Не пугайся, Машенька, Ванечка только притворяется злюкой, но сама видишь, он даже бутылку разбить не может! Кстати, где тут у вас ванная? Надо бы пятно-то застирать! А, ладно, не провожайте, я сама найду! У вас тут… как это, туса?

И непрошенная гостья грузно поднялась и полезла вниз по лестнице. «Она там расшибётся!» – тревожно и зло подумалось Ивану. Но он тут же спохватился – а точно она может расшибиться? Если её не удалось даже сжечь, то навряд ли… Но первый раз же как-то получилось? С кем бы посоветоваться? «Ага, так и вижу, звоню я такой: Сенька, привет! Да мы-то pretty cool, сам как? А, ну я рад за тебя! Слушай, чё звоню-то! Ты же паталог, не? Всё там же? Ну, супер! Скажи мне, как спец, ожившего покойника как можно обратно положить? Что, не твой случай? У тебя ещё никто не оживал? А кто может знать, не подскажешь?»

– Бреееед, какой-то fucking бред! – зло помотал головой Иван и полез вниз за матерью. Маша взвизгнула:

– Погоди, я тут одна не останусь! – и торопливо юркнула вслед за мужем.

По крыше барабанил дождь. Убаюкивал, укачивал, пел свои шероховатые шаманские песни… Откуда-то тянуло густым и тёплым ароматом выпечки с корицей.

– Мммм, кайф-то какой! – промычал разнеженный Иван и укутался в одеяло с головой. Повернулся на бок, развалился от души. До чего уютно! Слишком уютно!.. «А, это потому что Машка уже встала!» – сообразил он. И даже что-то вкусненькое на кухне мутит, пирог какой-нибудь! В животе заурчало. И поспать бы ещё, но этот запах так и манит из-под одеяла! Иван завозился, пытаясь выбирать между сном и едой, но дразнящий запах кофе всё решил за него! Он открыл глаза и бодро сел в постели, мечтая, как напялит тапки и халат и очутится на кухне, поцелует жену, схватит с тарелки горячий кусочек, чего бы она там ни испекла: «Гуд морнинг, хани!»

И да, мы же в Америке! Настроение его взлетело до небес. И разбилось об испуганное лицо жены. Маша скорчилась в кресле, обняла колени и неотрывно глядела в сторону кухни. «Стопэ… а кто тогда там тарелками звенит?» – растерянно подумал Ваня и едва справился с позывом занырнуть обратно в убежище под одеяло.

– Маш… – прохрипел он. Жена дёрнулась, будто он её ударил, и повернула всклокоченную голову. Выглядела она ужасно. Щёки запали, бледная, глаза темнеют на искажённом тревогой лице.

– Ваня, как ты можешь спать? – прошептала она, и губы её задрожали. «А правда, как?» – подумал Иван, и злые ледяные змеи поползли по его ногам вверх, шевеля волоски на всём теле. Он сообразил, кто только что фальшиво запел на кухне:

– Белые розы, белые розы…

– Белые, бля… – прошептал Иван и сжал кулаки. Прям как те, что положили ей на гроб. Какой кретин их припёр?! Разбить бы тому доброхоту харю!

– Сиди здесь! – сухо бросил Иван жене и рывком вскочил с кровати. Маша пискнула что-то неразборчиво, но муж уже тяжело протопал босыми ногами в кухню.

Конечно, Мария не послушалась. Она быстро и бесшумно натянула тёплые носки и на цыпочках засеменила вслед за мужем. Но остановилась в колючих сомнениях. Эти носки были последним подарком её бабушки. А что, если и бабуля… Нет, бабушку Веру Маша очень любила, но двух потусторонних гостей ей просто не выдержать! Девушка с сожалением стянула носки, пробормотала: «Прости, ба!» и юркнула в коридор. Она притаилась, ловя каждое слово:

– Ты чё, издеваешься? Ты меня и живая заколебала, я уж обрадовался, твою мать, но нееет! Плохо я тебя знал, мама! Надо было догадаться, что ты меня из-под земли достанешь!

– Ты хотел сказать, из помойки, сынок? Ты ведь меня над мусорными бачками рассыпал? Развеял, так сказать, прах дорого человека! Я одного не пойму, Иван! Я что, тебя так плохо воспитала? Я к тебе не так относилась? Почему нельзя было последнюю память матери почтить по-человечески, а?!

– Да потому что я знал, я, б***дь, знал, что ты от меня не от***шься за спасибо-досвидания! Ты знаешь, сколько я бабла отвалил, чтобы меня научили, как тебя навсегда упаковать и чтобы ты не вылезла как-нибудь оттуда? Да я, бля, в Америку думаешь, зачем бежал, жопу рвал за эту грин-карту е**чую?

– Ну ясно уж, не такая твоя мамка дура! От меня подальше!

– ДА!!! – страшно прокричал Иван, и Маша инстинктивно пригнулась. Таким она мужа еще не видела. Попадаться под его разъярённую руку ей не хотелось. Оба спорящих вдруг замолчали. Только тяжёлое дыхание Ивана нарушало злую натянутую тишину между ними. Потом свекровь заговорила, но так тихо, что Маше удавалось разобрать только отдельные слова:

– …сынок, я же… зря вот… да, хорошо, но ты – не твой отец, я так рада… ещё и мои гены… А Маша, она хорошая… не надо, сын…

– Мам, тебе просто лучше уйти! Ты же не можешь, мам, это неестественно! – тихо, примирительно заговорил Иван.

– Ну Вань, я ж всё понимаю, у вас своя жизнь! Только и ты меня пойми, я тоже тебя не просила книжки дешёвые читать! Но разве ты когда мать послушаешь, хоть раз?

– Это что ещё значит? – настороженно спросил Ваня.

– А то и значит! – холодно ответила покойница.

– То есть ты хочешь сказать, что уходить не собираешься?

– Ты что, меня в такой вот дождь куда-то из дома гонишь? – возмущённо завопила Антонина Николаевна.

– Я тебя не в дождь гоню, ты чё несешь, дура мертвая!!! – заорал Иван срывающимся голосом.

– Ну, это твой грех, сынок, а я тебе не позволю так с матерью разговаривать! Не таким я тебя растила, и я твоя мать, невзирая ни на какие обстоятельства!

Маша не выдержала и шагнула в кухню. Она вдохнула поглубже, пытаясь подбирать слова, но муж подскочил к ней.

– Тогда мы уйдём! – выкрикнул Иван и схватил Машу за руку.

Маша растерянно поплелась за ним. Её супруг решительно распахнул дверь, выволок бедную супругу на крыльцо. Он успел спуститься на две ступени и остановился. Тяжело дыша, Иван смотрел в густую пелену дождя, уходящую куда-то за проржавевшие ворота прямо в заросли болотных кипарисов. Не желая мириться с насмешливой стихией, парень сошел с крыльца, и ноги его утонули в тёплой грязи. Плитки подъездной дорожки расползались и красноречиво говорили: «ты попал, Ваня! Ты отсюда не уйдёшь, да ведь и некуда!»

– Вань, – робко тронула его за руку жена. Босые ноги её промёрзли до костей. И тут над головами супругов хлопнула ставня:

– Простынете – лечить вас не буду! – пропел ехидный голос. – Хватит там дурить, заходите в дом! И покажи мне, как тут интернет настраивать. Сыночек, включи мне сериал!

Иван сжал зубы и отчаянно огляделся. Двор весь раскис, расхлябался, а там, за строем кипарисов вообще болото! Наверняка вышло из берегов, а до ближайшего человеческого жилья три мили! Разболтанный их «Мерс» с его-то клиренсом на пузо сядет, не успеешь даже завести! Мокрая ворона пролетела так низко, что возник соблазн схватить её за хвост и унестись отсюда! Глупая, мечтательная радость пронеслась и улетела вместе с грязной птицей. Им не выбраться, не убежать… и куда?! У них нет больше денег, вот совсем, едва ли на еду!

– Вань, давай хотя бы обуемся, а… – робко тронула мужа за рукав продрогшая Маша. Иван кивнул и, обречённо наклонив голову, вошел в дом.

Оба остановились в дверях, не в силах решить, что им предпринять. В кухне тем временем раздавалось какое-то натужное сопение. Как испуганные дети, Ваня и Маша осторожно начали красться туда, но Иван вдруг остановился:

– Так, мы вот щас чё делаем, Маха? – сказал он громче, чем нужно. Его жена смешалась и посмотрела на него с немым вопросом.

– Это наш дом! – сердито ответил ей муж и решительно вошёл в кухню. Но запнулся нога за ногу, едва не грохнувшись: его встретил обширный мамин зад, обтянутый старыми, линялыми трениками. Мама расстелила большое полотенце и корячилась на нём в причудливой, дикой позе.

– Моё банное полотенце! – крикнула Маша.

– Мама, ты чё творишь, твою мать? – крикнул Иван.

– А чё я творю? Просто вот решила к аэробике вернуться! – деловито пыхтя, подняла налитое кровью лицо мама. «Откуда у неё вообще кровь? Интересно было бы анализ сделать, это вообще кровь?» – подумал Иван и сам от себя мысленно отшатнулся.

– Машенька, он тебе не рассказывал? Я же в университете была настоящая звезда! Я на всех студвёснах выступала, с ленточками, в купальнике, стройненькая, как козочка! – и мама, хихикая, как девчонка, доверительно схватила сноху за локоток. Маша с отвращением и страхом ощутила густой запах свежих блинов, пота и тяжёлых старомодных духов. «Боже, да у неё изо рта несёт, как у старухи!» – отметила она и вся покрылась холодным потом. С чем угодно она могла ещё поспорить, но это… это самое уродливое и потому неоспоримое доказательство физического присутствия мёртвой свекрови прямо здесь, рядом с ними! И она… она держит Машу за руку! Маша дёрнулась, но ноги её приросли к полу. К счастью, покойница уже потеряла к ней интерес и вернулась к своей «аэробике».

Иван тем временем подошёл к столу и разоблачающе сдёрнул крышку со сковороды.

– Это чё, блины?

– А, да, пока вы там гуляли, я напекла! – самодовольно глянула на него мать. – Сядьте поешьте по-человечески!

– А без тебя мы тут дерьмом, конечно же, питались! – ядовито процедил Иван, но всё-таки свернул один блин трубочкой и откусил. Лицо его искривилось, он сплюнул на ладонь непрожёванный кусочек и бросил его в раковину.

– Ну, нравится? Говорю же, сядьте поешьте! – пыхтела мама, неуклюже прикидываясь, что качает пресс.

Иван покачал головой и вышел. Маша просверлила ненавидящим взглядом макушку свекрови и выскочила вслед за мужем. Она нашла его на диване в гостиной. Он сидел опустил руки между коленей.

– Вань, ну не расстраивайся так…

– А как мне расстраиваться, Маша? Ты знаешь, что это за блины? Они с орехами! У меня аллергия на орехи!

– Ну может, она забыла… всё-таки, сколько времени прошло, – пролепетала Маша и прикусила губу, чтобы не добавить «и ей через такое пришлось пройти, не представляю, что бы я забыла, если б меня сожгли и в помойку высыпали…»

– Да я вот так и знал, её даже могила не исправит!

– Только у неё нет могилы… – едва слышно прошептала Маша. Неприятное горькое чувство исподволь просочилось в её сердце как болотная сырость. Она пыталась затыкать его тряпками ненависти и раздражения. Но было поздно. В ней расползалось сочувствие.

– Думаешь, этот экстрасенс сраный нас на**бал?

– Вань, ну я понимаю, всё плохо, да, но ты так много материшься!

– Ах да, не при матери же! – ехидно скривился Иван.

«Вот именно!», – подумала Маша, а вслух сказала:

– Не знаю, Вань. Но может, и правда, не надо было его слушать, а попрощаться нормально с ней. Она же не чужая, некрасиво вышло…

– Да, точно, ты вот щас права, бэйб! – усмехнулся Иван и, бросив зловещий взгляд в сторону кухни, решительно поднялся.

– Ты куда? – пискнула Маша вслед.

– Иди за мной! – бросил Иван и повёл её на чердак.

– Маша не сразу поняла, что они ищут. Её муж энергично переворачивал барахло и бормотал:

– Здесь где-то она, мы же вниз её не спускали!

Маша схватила первое, что попалось в руки. Это оказалась кукла.

– Смотри, чё! – весело улыбнулась она мужу. Тот вскинулся, но сплюнул и отвернулся:

– Не издевайся!

– Сам не издевайся! – обиженно проворчала Маша и прижала куклу к себе. Почему-то с ней было как-то спокойнее, как будто Маша была уже не одна со своим желанием поддержать и мужа, и несчастную, никому не нужную пожилую женщину в их кухне. Кукла придавала ей уверенности, что их страшный вопрос можно разрешить так, чтобы никто не пострадал. Непонятно, правда, как, но…

– Нашел! – ликующе воскликнул Ваня и поднял над головой книгу, ту, в кожаном переплёте.

– А что это? – промямлила Маша. А мысленно простонала: «О нет!»

– Надо придумать только, как получше от этой фигни избавиться! – возбуждённо зашептал муж. Но почему-то ей совсем не хотелось ничего делать. Она покрепче вцепилась в куклу и принялась энергично кивать на каждое предложение Ивана. Сжечь! А нет, не помогло. Тогда разорвать! Но это не значит, уничтожить, клочки-то останутся! Утопить! Точно!

– Да, это может сработать! – проговорила Маша, и Иван одобрительно потрепал её по плечу.

– Ну, пошли! Только эту адскую дрянь тут оставь, не нравится она мне! – он покосился на куклу и полез вниз.

– Конечно-конечно, – послушно пролепетала Маша и, прижав куклу покрепче, подождала, когда муж спрыгнет на пол, и медленно полезла вслед за ним. Иван сразу понёсся обуваться, а Маша робко заглянула в кухню. Свекровь дремала в кресле, позабыв бормочущий по телику сериал. «Какая же она…», – сноха тяжело вздохнула и на цыпочках, стараясь не разбудить старушку, положила куклу на стол, подобрала со стула покрывало и прикрыла спящую.

– Маша! – зашипел в прихожей муж. И девушка торопливо выскочила на его зов.

На их удачу, дождь почти прекратился и моросил едва-едва. Они почти не промокли, прыгая с камня на камень по тропинке в сторону болота. Дыра в заборе охотно пропустила их прямо к воде, поросшей тиной. Иван влез на здоровенную корягу, протянул Маше руку, и она, едва не поскользнувшись, ухватилась за мужа и встала с ним рядом. В следующую секунду кусок бревна зашевелился и скользнул в топь.

– Мама! – тонко всхлипнула Маша.

– Крокодил! – закричал Иван, и супруги вцепились друг в друга. Голова чудовища показалась над водой и уставилась на парочку непроницаемыми крошечными глазками.

– Не, для крокодила маловато! – прошептал Ваня, всё ещё опасаясь шелохнуться. Тварь равнодушно развернулась, махнула хвостом, отплыла на несколько метров и взгромоздилась на соседнюю корягу.

– Игуана! – ахнула Маша и рассмеялась.

– Фак, мне нравится это место! – рассмеялся ей в ответ Иван.

– Ну а теперь… – перешёл он на серьезный тон.

Супруги переглянулись. Муж достал дьявольскую книгу. Жена кивнула и прикрыла глаза. Он размахнулся и зашвырнул тяжёлый кожаный кирпич, насколько смог. Она отвернулась. Почему-то ей не хотелось смотреть, как страшный предмет исчезнет в мутной воде. Только тяжёлый «плюх!» подтвердил, что дело сделано.

Домой возвращались молчаливые, хмурые, насквозь мокрые. Мелкий дождь взял на себя всю вину за их затаённые страхи и чувство вины. Им нужен был кто-то, кто скажет, что всё было правильно. Дождь же никак не мог быть им утешителем.

Дом смотрел на них бесстрастно, безучастно. Он их не ждал. И непохоже, чтобы вообще хоть кто-то ждал их.

Супруги вслушивались изо всех сил. Тишина была какая-то слишком… тихая.

– Мам?.. – неуверенно позвал Ваня. Ничего. То есть совсем ничего. Дом по-настоящему опустел.

– Она ушла? – тревожно тронула его за плечо Маша. Иван только голову опустил и ничего не ответил. Губы его предательски дрожали.

– Точно? А то я боялась, она от нас никогда не отстанет!

– Нет, Маха, теперь точно!

– Господи, ну слава тебе! – закричала Маша и принялась кружиться на месте. – Я чуть с ума не сошла! Слушай, у нас ещё вино осталось?

– Нет, по-ходу только вискарь в машине!

– Уф, Ваня, какое же, блин, счастье, а! Пойду вискаря принесу!

– Нет, Маш, я сам!

Иван развернулся и торопливо вышел. Жена счастливо хохотала у него за спиной. Он судорожно, до боли, сжимал ключи от машины в кармане. По щекам его катились крупные слёзы.

Как только за ним хлопнула дверь, Мария остановилась и, сжав пальцы в кулак, укусила себя почти до крови. Ей хотелось закричать: «Простите нас, простите!» Но дверь хлопнула снова, её муж зашуршал, снимая обувь, и она нацепила ироничную и довольную улыбочку, проплыла мимо него в кухню за бокалами. Иван нагнал её и шлёпнул по заднице. Маша взвизгнула и бросила на него игривый взгляд. Глаза их встретились, и оба торопливо отвернулись, как обжёгшись друг о друга.

– Мы всё правильно сделали! – уверенно сказал Иван, но голос его едва заметно дрогнул.

– Да, бэйб, конечно! – хохотнула Маша и, не глядя на него, протянула бокал. – Наливай!

Риэлтор ответил сразу и даже не стал слушать извинений про поздний звонок, сразу перешёл к делу:

– Вы просто безумно вовремя, мистер Стравински! Я даже пожалел, что уже продал этот дом вам, у меня тут потрясающий запрос! Семейная пара бизнесменов ищет хороший, добротный дом в таком специфическом месте, как ваше! Это просто удивительно, что он вам не понравился, но он отвечает именно на этот новый запрос! Вы продадите его завтра же, я вас уверяю!

Иван перевёл звонок на громкую связь, и супруги смотрели друг на друга с недоверчивым удивлением. Они успели подготовить объяснительную речь,что дом им, безусловно, нравится, но им срочно нужно переехать, допустим, в штат Мэн, потому что там Ивану предложили работу в местном госпитале для сумасшедших белочек, и уж простите за беспокойство, но каковы наши шансы на продажу? И вдруг такая удача! Оставалось только как-то дождаться покупателей и скрестить пальцы, чтобы они тоже оказались неудачниками и забрали эту паршивую избушку… И тогда Стравински найдут себе что-то не такое большое, но добротное и заживут на пятёрочку! Какое облегчение! Но почему на сердце так погано?..

Стравинские прикончили бутылку плохого, резкого виски. За ней отыскали вторую… Но как ни старались они захмелеть до зелёных чертей и забыться, им не удавалось.

Иван тревожно дремал на диване или делал вид, что дремлет. Маша с ногами забралась в кресло и под робкой защитой пледа смотрела в тёмный провал окна, дожидаясь утра.

Мобильник затрезвонил так резко, что оба Стравинских чуть не попадали со своих мест. Маша только сейчас поняла, что всё же спала, а Иван, не открывая глаз, заворчал недовольно. Мария взяла трубку:

– Hello?

– Мэри, рад вас слышать! С добрым утром, мы уже подъезжаем, надеюсь, вы готовы принять нас? – затараторил риэлтор, и Маша кивнула, как будто её могли видеть.

– Да-да, разумеется, мы вас ждём! – хрипло пробормотала она и нажала отбой.

– Ваня! – заорала она, вскакивая и роняя плед. – Покупатели на развалюху приехали!

«Не пялься, дура!» – одёрнула сама себя Маша, но никак не могла прекратить глазеть на покупателей. Мистер и миссис Уинсберри как только что из сериала сошли! Она – стройная, спортивная блондинка, он – улыбчивый, белозубый, с первой сединой. И господи, неужели они в самом деле готовы внести полную сумму прямо сейчас?

– Вы шутите, это же то, что мы ищем! И напрасно вы так поскромничали с ценой, мы дадим вам на десять процентов больше, если вы готовы освободить его, скажем, к завтрашнему дню! – щебетали наперебой Марла и Грегори.

– На самом деле мы уже упаковали все вещи, и планировали съехать прямо сегодня! – любезно улыбался Айван, а Мэри мило поддакивала.

– Но знаете, если уж быть до конца честными, – доверительно наклонился к покупателю Айван. – Вы же не собираетесь здесь жить, ведь так? Для чего же вам этот дом, загородная дача, а?

– Нет, ну что вы! Какая из этой дыры дача! – рассмеялась Марла, и Мэри внутренне поджалась – только бы они не сказали, что это была шутка и никто никогда эту халупу у них не купит!

– Мы не собираемся здесь жить, боже упаси! – дурашливо вознес глаза к небу Грегори. – Это для бизнеса! Мы ищем дом, зловещий, страшный и идеально, если на болотах, чтобы открыть аттракцион-отель «Дом с привидениями!» Туристы на Марди-гра и все такое, ну, вы понимаете!

– О, это же чудесная идея! – фальшиво заахала Мэри. – Ты только представь, привидения!

– Ну, одно у вас тут точно есть! – ухмыльнулся Айван.

Все дружно и вежливо рассмеялись. Стравинские получили свои прекрасные наличные деньги, Уинсберри – вожделенный кошмарный дом. Иван завёл мотор чихающего, будто простуженного от дождей старичка-«Мерседеса».

– Маша, поехали! – закричал он нетерпеливо.

– Бегу! – отозвалась его жена. Бросила чемодан, торопливо заскочила на кухню, схватила куклу, сунула себе под широкий серый кардиган и крепко прижала к себе. Затем торопливо выскочила из дома, и не оглянувшись, уселась в машину.

– Маш, чемодан где? – спросил её муж.

– А? Не, пофиг, там одно барахло! Всё, что надо, я уже взяла!

Она посмотрела на мужа самым невинным и влюблённым взглядом из своего арсенала, пристегнулась и незаметно погладила куклу под кардиганом. «Я маму здесь не оставлю!» – подумала Маша, и широко улыбнулась.

– Поехали, мой дорогой!

Жил в стародавние времена один юноша, сирота Акайо. Не было у него денег и никаких вещей, даже дома не было. Работал он за миску риса да грязную циновку у своей тётки, злой госпожи Орудохеби. Больше всего старуху злили красота и юность. Что ни день, задавала она Акайо работу одна другой тяжелее. Всё терпел Акайо, сердце у него было мягкое, как шёлк. Не спорил с тётушкой, одни они остались на свете из всей семьи.

Гуляла Орудохеби по саду и видит: выросло деревце, юное и стройное, какой она сама уже лет сто не была! Да посреди её любимого сада камней! Камни были как её сердце, их любила она больше цветов! И вот велит старуха Акайо:

– Вырви эту дрянь из земли да сожги!

Онемел Акайо. Как тётушке возразить? И как деревце беззащитное выполоть? Молча кивнул он, и старуха удалилась. Тогда Акайо выкопал деревце и, завернув его в единственное драное кимоно, отнёс в лес. Посадил он деревце на солнечной поляне у ручья и больше не вернулся к тётушке. Поливал деревце родниковой водой, укутывал от злых ветров в кимоно, берёг от кротов его корни. Деревце вытянулось и зазеленело изумрудными листьями.

Однажды ночью его разбудил девичий голосок:

– Акайо, Акайо!

Очнулся юноша и видит девушку невиданной красоты в нежно-розовом кимоно. А волосы её усыпаны цветами магнолии и глаза зелёные как изумруд!

– Кто ты? – ахнул Акайо.

– Я Магнолия! Ты спас меня от злой госпожи, и я люблю тебя, Акайо!

– И я люблю тебя! – сказал очарованный юноша. – Будь моей женой, Магнолия!

Магнолия улыбнулась и взяла Акайо за руку. Влюбленные пришли за благословением к госпоже Орудохеби.

Злая старуха как увидела Акайо живого и здорового, сакэ ей не в то горло пошло. Глянула на невесту и от злости вся затряслась да упала бездыханная. Недолго горевал Акайо. Ведь стал он теперь господином! Вслед за поминками сыграл пышную свадьбу с Магнолией. И родилось у них семь сыновей и семь дочерей, все с родинкой на правой щеке в виде нежного цветка магнолии.

– Отдай, я вперёд тебя нашёл!

– Врёшь, я первее увидел!

– Зато я первый схватил! Кто первее схватил, тот и забирает!

– Неправда, кто нашёл – берёт себе!

Наследники дома Страпперов, позабыв всю фамильную честь, беспощадно дрались на газоне перед домом. Паркер колошматил Престона по светловолосой голове, Престон отвечал руками, ногами и зубами. Дым стоял коромыслом! Опасаясь матушкиной расправы, оба пыхтели, шипели и сопели, но не издавали ни единого вопля. В пылу борьбы близнецы позабыли даже предмет драки. Маленькая, землистого цвета продолговатая штучка отлетела прямо в розовый подол Лили Страппер. Девочка немедленно отложила кукол в сторону и сунула штучку в рот. Вкус ей совершенно не понравился – похоже на сухую деревяшку. Но что ещё делать с этой штукой? Малышка, озадаченно сопя, принялась рассматривать мокрую от её слюны трухлявую фалангу человеческого пальца.

– Лили…

Девочка подняла голову. Кто-то звал её шепотом? Но разве взрослые так делают? Они или сюсюкают или вопят, никогда не шепчут. Шепчет кот, шепчет ветер. А это кто? Лили сердито заозиралась.

– Ли-лииии…

Лёгкий ветерок погладил её по вьющимся тёмным кудряшкам. Ребёнок улыбнулся и засмеялся:

– Мама!

Мальчишки так и подскочили. Слова оправдания уже лопались на языке у каждого, как шипучие конфетки с сюрпризом. Но матери нигде не было видно. Только глупышка Лили продолжала повторять как заводная кукла:

– Мама, мама, мама!

– Лили, ты нас напугала, дурочка! – строго сказал ей Паркер, а Престон поддакнул:

– Да, Лили, мамы тут нет, ты что, не видишь?

– Нет, есть! – упрямо сжала губы сестра.

– Где, глупышка? – рассмеялся Паркер.

– Здесь! – уверенно ткнула в землю косточкой Лили.

– Эй, да у неё моя штукенция! – заорал Престон.

– Врёшь, это моя муровина!

Братья переглянулись. Чья бы находка ни была, а достанется она тому, кто сумеет выманить её из цепких ручек крохи Лили. Отбирать силой у трёхлетней девочки? На такое не способен даже их противный, подлый и злой дядя Герберт, который то пустой фантик без конфеты подсунет, то обзовёт тебя «малец» или «головастик», фу! После знакомства с ним близнецы больше, чем клоунов и отцовского ремня, боялись, что у них окажется такая же фамилия, как и у дяди! Вот это был бы ужас! Ведь он семья, а у всех в семье одна фамилия! Но, к великому облегчению, оказалось, что гадкий тип – мамин брат, а мама, как все женщины, взяла фамилию папы. И значит, дядя Герберт им не совсем семья. Вот бы ещё ему запретили приходить в их дом! Вот это было бы по-настоящему здорово! К сожалению, дурацкий дядя так совсем не считал, и следующий его визит с фальшивыми конфетами и болючими щипками за нос висел над бедными племянниками, как дохлая крыса на люстре. И почему родители не снимут эту крысу и не выбросят туда, где ей самое место – в выгребную яму?!

Но это потом, а прямо сейчас надо придумать, как обставить брата и завладеть драгоценной костью. Ведь она же настоящая, человеческая! В жизни ничего лучше не придумаешь! Потерять такое, значит, расписаться в собственной несостоятельности, как мужчина! И тогда придётся брать фамилию дяди! Паркер взвыл и, подскочив к Лили первым, загородил её от Престона. Стойко выдерживая удары и пинки, заговорил ласковым голосом, подражая маме, когда она хочет от тебя чего-то «и это не обсуждается»:

– Лили, дорогая.ю я буду очень рад, если ты отдашь мне… Ай, сволочь!

Это Престон вцепился ему в волосы и, оттаскивая брата в сторону, вопил:

– Лили, малышка, брось каку, это нехорошая… Ах ты, собачье рыло, какого чёрта ты плюёшься!

Братья сыпали самыми лучшими словами, какие удалось подслушать у слуг, и не замечали, как за их спинами хрупкая, бледная и прозрачная молодая женщина с тёмными вьющимися волосами грустно улыбается Лили. Солнечный свет и тёплый ветерок легко проходят сквозь белое скромное платье женщины, сквозь её протянутые к мальчишкам руки…

Она покачала головой и прошептала

– Лили, мой ангелок, положи это в кармашек!

Лили моментально послушалась.

– Вот так, хорошо, моя маленька! А теперь пойди найди свою… маму!

От этого слова лицо у призрака дрогнуло, искривилось. Паркер наконец оседлал брата и во все глаза уставился на женщину.

– Престон, Престон, дубина, ааааа!!! – заорал он радостно, а тот, плюясь и рыча, пытался вырваться из-под седока.

Женщина раздраженно махнула хулиганам:

– Шшшшш! Заткнитесь на секунду!

Лили уже уверенно шагала к дому, мурлыча какие-то детские заклинания и поглаживая косточку в кармане платья.

– Лили, любимая, найди маму и… боже, как бы мне сделать так, чтобы ты поняла меня?

Призрак летел по пятам девочки. А наглый Паркер уже шагал рядом с ней.

– Мадам Призрак, она глупая, вы скажите мне, что надо делать?

– Ааааа, это же привидение, ты обалдел, дурак? – страшным шёпотом «орал» на брата запыхавшийся Престон.

– И чё? – сделав бараньи глаза, уставился на него близнец.

– Как чё, ты кретин? Привидения злые!

– Я совсем не злая, брось, Престон! – отмахнулась женщина. Лили уже уверенно протопала по ступеням на веранду и тянулась к дверному молотку.

– Подожди, Лили! – отчаянно крикнул ей вслед призрак и в замешательстве повис над крыльцом. Девочке открыла служанка, и бледная женщина моментально исчезла.

– Ну вооооот, ты всё испортил! —разочарованно протянул Паркер и больно ткнул кулаком брата в плечо.

– Ничего я не испортил, и вообще… – заорал было Престон, но привидение снова соткалось прямо перед ними.

– Пойдёмте-ка в заросли шиповника! – деловито кивнула она и поплыла в указанную сторону. Мальчишки неуверенно переглянулись и сопя потопали за женщиной.

– Паркер, ты беги за сестрой и пригляди, чтобы у неё не отобрали мою кость!

– Так это ваша! —восхищённо ахнул мальчишка, но женщина прикрикнула на него:

– Живо!

И тот унёсся вслед за Лили. Женщина доверительно наклонилась к второму близнецу:

– А ты, мой мальчик, слушай! Ты ведь умнее, чем этот задиристый дурачок, верно?

– Д-да, – настороженно, но польщённо кивнул Престон.

– Ну значит, я не ошиблась и ты справишься с одним безумно важны дельцем!

– Д-да, мадам! – снова кивнул мальчик, и довольный призрак погладил его по голове невесомой, неощутимой рукой. Будто кошка рядом пробежала или дверь кто-то открыл в ночи. Мальчишка поёжился. А в голове уже рисовал самые потрясающие картинки своей славы – как он объявится осенью в классе и будет с усмешкой слушать всех этих неудачников. Сибли, конечно, начнёт похваляться поездкой на поезде с отцом через всю страну, Майер, этот заносчивый коротышка, достанет новенький кортик, подарок деда-военного, а Уильямс надуется как индюк и скажет… да неважно, что там ему купили – пони или козла рогатого, вот он, Престон Страппер, видел настоящее при-ви-де-ние! И не просто видел, а разговаривал! И даже выполнил его, то есть её поручение! Что, съели, жалкие сопляки?!

– Престон! Ты меня понял? – помахала у него перед лицом женщина.

– А… да, да, я всё понял! – очнулся от сладких грёз Престон.

– Повтори, что ты должен сделать?

И, как обычно, сам не понимая, когда он успел это ухватить (сказывалась школьная тренировка), младший близнец Страппер скороговоркой перечислил:

– Забрать у Лили косточку, раскрошить её в порошок, высыпать в питьё или еду матушки, хорошенько размешать да смотреть в оба – чтобы никто ничего не заподозрил, а потом проследить, чтобы матушка угощение приняла и выпила либо съела до самой последней крошечки! А главное, держать рот на замке, запомнить крепко-накрепко: если кто узнает и помешает, то я приду и утащу тебя под землю к червякам, и будешь ты со мной гнить во веки веков!

Престон вдруг осознал, что несёт, и вытаращил на женщину изумлённые глаза.

– Да, всё верно, малыш! – ласково рассмеялась женщина, и улыбка поползла по её лицу, как рана, всё шире и шире, обнажая коренные зубы, и скуловые кости, и костяной подбородок. Сползли роскошные тёмные волосы, клочками облетела кожа лба, и наконец голый череп глядел на Стриппера-младшего пустыми глазницами, зловеще и ласково хихикая. Мальчишка попятился, задыхаясь, и рухнул в колючие кусты шиповника. Роскошный, тяжёлый аромат цветущих роз накрыл его, как пропитанный ядом платок. Теряя сознание, сквозь мутную пелену Престон успел углядеть, как рассыпается прахом хрупкий скелет, едва прикрытый лохмотьями солнечного света. В воздухе зависла костяная рука, она махала мальчишке, и на указательном пальце его не хватало фаланги. Наконец свет померк, и Престон провалился в обморок.

– Ты чего тут разлёгся, дубина?

Паркер, сидя на корточках возле брата, тыкал того кулаком в плечо. Престон очнулся и резко сел. Голые руки и щёки саднило от застрявших шиповниковых колючек, но мальчишка, игнорируя боль и зуд, уставился на брата совершенно дикими глазами:

– Лили где? Мать не отобрала у неё каку?

– Ахаха, ты сказал «каку»! – заржал Паркер, но Престон уже нёсся к дому и даже не огрызнулся в ответ.

– Чё ты, чё?! – догнал его брат, и оба одновременно принялись ломиться в дом.

– Да отойди ты, ослиная рожа! – взвыл Престон. На его беду, дверь распахнулась, и седая сухая экономка мисс Финнеган строго уставилась на него. Портер моментально принял вид долготерпивого смирения и ехидно покосился на близнеца. Ну сейчас ему влетит!

– Престон! Это что за чудовищное, недопустимое поведение по отношению к единоутробному брату?! – завела скрипучую шарманку старуха, но к её ужасу и возмущению, он попросту обогнул мисс Финнеган и скрылся где-то на лестнице.

– Э, мисс Финнеган, он вовсе не такой плохой, по крайней мере, я думаю, на его порочную сущность ещё можно повлиять. И… э… ну… я найду его и поговорю по душам, уверен, он раскается! – оттарабанил Паркер и с улыбочкой фальшивого ангела просочился в зазор между экономкой и дверным косяком.

– Обо всём узнает ваш отец, сегодня же! – беспомощно крикнула ему вслед старушка и закрыла дверь.

Паркер пронёсся по лестнице как бешеный телок и едва успел затормозить, чтоб не расквасить нос о брата.

– Кость у тебя?! – страшным шёпотом заорал Престон.

– Какая кость? – прикинулся дурачком его близнец.

– Паркер, кончай, заманал! – в голос крикнул Престон, и столько жути и отчаяния было в его голосе, что Паркер моментально сдался:

– Да, у меня! – и с тяжёлым вздохом полез в карман.

– Дай сюда! – Престон попытался схватить драгоценность, но Паркер отдёрнул руку.

– Тебе зачем?

– Да затем, что… в общем, просто дай!

– Неа, сперва скажи, тебе призрак велел, да? Мы должны в её могилу закопать, ей не хватает этой кости?

– Нет, Пар, тут кое-что похуже…

Престон замолчал, обдумывая, впутывать ли своего кретинского двойника в такое суровое дело или самому управиться?

– Да ты не сикайся, я никому не скажу, клянусь костью мадам Призрака!

Престон закусил губу. Как ни крути, а одному не справиться. Он слишком благоразумный и порядочный человек, он не сможет скормить матери эту мерзость и глазом не моргнуть. А Паркер – подлюга и задира, ему-то что? Всё равно он попадёт в Ад, ему уже поздно быть хорошим! У Престона же ещё есть шанс спасти свою душу, и разве не будет справедливо отвязаться от призрака руками Паркера?

– Хорошо, но поклянись, что раз в жизни ты будешь держать рот залепленным смолой! А кроме того, призрак заберёт тебя под землю, чтобы ты там гнил вместе с ней, если ты не выполнишь её поручения, понял? – зловеще зашептал Престон.

– Паркер, Престон! Ужинать! – прокричала из столовой мать. Оба мальчишки подпрыгнули на месте.

– А, да, идём, мама! – заорали они на два голоса.

В следующую секунду Престон затащил Паркера в нежно-уютную спаленку Лили.

– Слушай, олух, мы с тобой теперь в одной команде! Нам надо раскрошить эту кость и высыпать матери в еду, но так, чтобы она ничегошеньки не заподозрила и съела всё до последней крошки, а не то, как я уже сказал, призрак пожрёт наши кишки и утащит в могилу!

– Ты ничё про кишки не говорил! – запротестовал Паркер, но Престон отмахнулся:

– Да неважно, а важно, что нам конец, самый настойщий, если ослушаемся!

– А если… ну, мама, она отравится этой пакостью? – вытаращился на него брат.

– Да нет, я не думаю, – замотал головой Престон. – Ну сделается ей мигрень, так она и без того сделается!

Братья замолчали, обмениваясь тяжёлыми испуганными взглядами. «Я не хочу этого делать, но мне так страшно!» – говорили глаза Паркера. «Мне тоже, бро, я олух, что согласился, но при свете дня призрак почему-то не казался таким уж страшным!» – отвечал ему Престон. «А в доме, когда сумерки, мне кажется, я сейчас штаны намочу!» – Паркер. «Уф, я тоже, это же какой-то ненормальный, чеканутый призрак!» – Престон. Братья, сами не осознавая как, взялись за руки. Такого с ними не случалось лет с четырёх! Мать – такая деловитая, всемогущая, несокрушимая, ну правда, что ей сделается? Она точно справится, ведь нет на свете такой силы, которая её согнет! И мальчишки дружно потопали вниз, перешёптываясь:

– А как мы это сделаем, куда, в чай насыпем?

– Да найдём, что там накроют, а ты в порошок-то стёр?

– Вот щас стираю, она совсем тухлая, нормально трётся!

– Главное, что призрак увидит, что мы всё сделали, и отстанет!

– Точно!

В столовой мать уже разливала по тарелкам суп. Близнецы дёрнулись и расцепили руки. «Это то, о чём я думаю?» – спросили глаза Паркера. «Совершенно верно!» – ответили глаза Престона.

– Э, мам? – позвал Престон, и миссис Страппер коротко глянула на него.

– Мм?

– Мам, я там тебе кое-что показать хотел!

– После ужина, Престон, милый, после ужина!

– Но ма, это срочно! – взвыл мальчишка, строя отчаянные рожи Паркеру, мол, пропадаем! Тот только руками разводил.

– Хэй, не вздумали ли вы начинать трапезу без нас? – раздался шутливо-строгий голос, и в столовую вошёл мистер Страппер с наряженной к ужину Лили. Миссис Страппер с радостным возгласом бросилась навстречу мужу, и Престон вздохнул с облегчением. Однако баран Паркер застыл с дурацкой улыбочкой и никуда не спешил. Престон подскочил к нему и, сунув руку в карман, вытащил полураскрошенную кость.

– Кретин, ты даже не раскрошил её? – хотелось ему заорать, но он поспешно перетёр штуковину и сыпанул в тарелку матери. Паркер отпрыгнул от него, как от ядовитой змеи, и устремился к родителям.

– Папочка! – фальшиво-сладенько завопил он, и Престон послал ему в спину тысячу бессловесных проклятий. «У тебя в кармане полфаланги, овца ты паршивая, блоха занюханная… козлобобер!» – вспомнил он самое уродливое слово и взмолился, чтобы половина порошка устроила призрака полностью. Да и может, так мать пострадает ещё меньше, и все пойдёт по-прежнему!

– Престон! – окликнула мать таким тоном, будто что-то он не так сделал. Заметила?! О нет…

– Престон, почему ты не здороваешься с отцом?

Мальчишка незаметно перевёл дух и, нацепив скромное, но довольное лицо хорошего мальчика, подошёл к отцу:

– Добрый вечер, папа!

Отец одобрительно потрепал его по голове и наконец велел всем присаживаться. Есть Престону совершенно расхотелось. Тем более суп. Наверное, он больше никогда в жизни не станет есть суп. А одни только горячие пироги. Или вообще ничего! И тогда похудеет, иссохнет, и кожа отвалится у него с черепа, и волосы сойдут клочками… Он дёрнулся, уронил ложку и едва удержался, чтоб не заорать и не убежать прочь, прочь! А куда? Куда теперь бежать? Вот мать аккуратно дует на суп. Едва заметно морщится, проглатывая ложку, но ест, тарелку не отодвигает. О да, они с братцем не прогадали, дело верное! «Суп – это важнейшая часть трапезы, всегда доедайте суп до последней капли, это основа здоровья всякого человека – и ребёнка, и взрослого, и мужчины, и женщины!» – говорила мать. Боже, мама, что же мы наделали?..

– Престон, расскажи, пожалуйста, что вы сегодня учинили? – отец отложил ложку и обратил на сына прищуренный взгляд. – Мисс Финнеган жалуется на вас!

– Пап, я не буду отрицать, что возможно… – начал было дипломатичный Престон, но его перебило глупое хихиканье его близнеца. Мистер Страппер и его старший сын в изумлении уставились на миссис Страппер, которая вдруг встала и принялась щекотать младшего сыночка.

– Мам, ты что, мама, я суп пролью!

– Я просто хотела сказать, какой ты умница, как вы всё хорошо с братом сделали! – засюсюкала в ответ мама, и Престон заледенел. Он узнал этот голос… всё у них получилось.

Отец поперхнулся супом и закашлялся. Паркер вскочил и принялся дубасить его по спине.

– Погоди, сынок, всё в порядке, секунду… – прохрипел отец, и Паркер отошёл на шаг.

– Мой малыш, дай-ка я тебя обниму! – продолжала зловеще лепетать мать и зачем-то обшаривала всё тело. Престон вспыхнул от смеси стыда и слепого ужаса, но хотя бы пришёл в себя.

– Пар, отойди от неё! – зашептал он, но глупый братец только растерянно улыбнулся ему.

– Ты не понял, что ли, отойди от неё! – заорал в голос Престон.

– Престон! – с деланным возмущением ахнула лже-мать. – Что ты себе позволяешь?

– Престон, сядь! – приказал ему отец. Престон умоляюще уставился на него:

– Но папа! – и осёкся, заметив, как ходят желваки на скулах отца, как он побледнел и сжал кулаки. Малышка Лили, которая следила за жуткой сценой тихо, вдруг подпрыгнула на своём детском стульчике и потянула ручонки:

– Мамочка!

Миссис Страппер, а вернее, мадам Призрак, всплеснула руками и устремилась к девочке:

– Моя ягодка, моя красавица, как же ты выросла, моя сладкая капелька, моя крошка!

– Не трогай её, —с угрозой, тихо сказал отец. – Пожалуйста… – неуверенно прибавил он.

– Нет уж, я её потрогаю! – злорадно взвилась женщина, которую уже трудно было назвать мамой. – Я три года не держала на руках моего ребёнка, и ты мне не запретишь, мой сладкий! Смотри, Портер, она знает меня! Ну не чудо?!

– Кэ… Кэтрин… пожалуйста! – умоляюще заныл отец, и Престон ощутил тянущую, дурнотную пустоту. Если отец, божество и король этого дома, заговорил так – им всем конец.

– Видишь, она даже узнаёт меня! – лепетала мать, уже держа на руках Лили. Та заливалась счастливыми трелями и хватала одержимую женщину за щёки.

– Мама, мамочка! – кричала девочка и целовала чудовище в нос.

– Пап… – прохрипел Престон.

– Иди к себе, сын, и уведи своего брата!

– Папа, это не мама! – едва слышно простонал Престон, хотя кристально ясно понимал – ничего не надо объяснять, ведь отец назвал эту новую, сдвоенную женщину Кэтрин! А мать звали Присцилла, и второе имя у неё было Элисон, и ничего похожего на Кэтрин

– Я сказал тебе – уйди и забери Паркера. Немедленно! – грубо выкрикнул отец. Мальчишка вздрогнул, но всё прочитал верно: «ты ничем не поможешь, это моя вина, я должен разобраться сам! Я защищаю вас, как могу!»

Престон обречённо выполз из-за стола и, взяв за плечо брата, поволок его за собой вон из столовой.

– Куда, ты чего, а мама, а папа? – растерянно забормотал Паркер, то и дело оглядываясь на взрослых, которых странно было теперь называть родителями. Отец тоже больше не был тем их отцом, а стал… каким-то трусом, размазнёй! Надо было врезать этой тётке, отобрать Лили! Но как?! Это же мама… по крайней мере, это её тело!

– Это не мама, придурок! – зло прошипел Престон. Глаза его щипало от слёз. Нельзя было, чтобы брат заметил! Заплачь – и всё пропало, совсем всё, и то, что осталось – тоже. А что осталось? Лили… Надо срочно придумать, как отобрать сестрёнку у этой кошмарной твари!

Престон осторожно, стараясь не шуметь, прикрыл дверь за собой, прижался к ней лопатками и вцепился брату в плечи:

– Слушай, дубина, мадам Призрак ничего тебе не говорила про то, как сделать всё обратно? Ну, пока я там в кустах валялся.

Паркер задумался.

– Да говори быстрей! – встряхнул его близнец.

– Н-нет… вроде, – заикаясь прошептал он.

– Тогда нам конец… – прошелестел Престон и отпустил плечи брата, но тот моментально вцепился в него точно таким же жестом.

– Думаешь, она в маму вселилась? – дрожащим голосом проскулил он.

– Думаю, да… но, как папа говорил, если поднапряжёшь мозг, то наверное… тссс, пусть они думают, что мы ушли!

И мальчишки напряжённо вслушались. Что-то возбуждённо громко пела Лили, то и дело вскрикивая: «Мамочка!» Невнятно бубнил отец, как в те разы, когда сыновья повисали на заборе или дразнили бродячих собак, а отец «взывал к их разуму».

– Надо позвать мисс Финнеган! – воскликнул Паркер, а Престон горько поглядел на него:

– Она уже уехала, завтра ж четверг, у неё выходной! – и бедняга сполз по стенке вниз. – Нам никто не поможет, Паркер. Никто!

Изумлённый брат глядел на него во все глаза. Первый раз в жизни близнец назвал его полным именем и не при родителях! За шиворот ему поползли холодные, жирные мурашки.

– Ты! Ты и твоя поганая жёнушка! Вы отобрали у меня дитя, Портер! – орала мадам Призрак.

– Это неправда, Кэтрин, я вообще не знал, что ты беременна! – нервно взвизгивая, кричал отец.

– О, заткнись, мой дорогой, а какой ещё мне было быть, раз уж ты со мной вдоволь кувыркался во всех этих чахлых квартирках! «Потерпи, мой ангел, я найду нам достойный дом», – передразнивала призрак маминым голосом, а близнецам больше всего на свете хотелось убежать, провалиться под землю, уехать к дяде Герберту, но только не слышать кошмарный, изломанный чужими интонациями голос мамы!

– О, я отлично вижу, какой прекрасный дом ты нам нашёл! И разумеется, просто дьявольски тебе благодарна, что ты так любезно закопал меня у себя на газоне, прямо-таки ввёл в семью! – и призрак хрипло расхохоталась. – Я, знаешь, с таким божественным умилением каждый день наблюдаю за твоими парнишками, как они бойко растут, просто будь здоров! Кстати, отличное винишко, моё любимое! Это ты нарочно прикупил, меня дожидаясь?

– Ради бога, Кэтрин, мы с Присциллой достойно заботимся о твоей дочери… нашей дочери, прости! Мы любим её не меньше, а скорее, даже больше, чем Паркера и Престона, она для нас сокровище, ну что тебе ещё надо, почему ты не лежишь спокойно?!

– А ты бы лежал спокойно, если бы тебя закопали без отпевания на каком-то грёбаном газоне перед домом, в котором твой любовник, отец твоего ребёнка, живёт-поживает со своей жёнушкой, о которой ты слыхом не слыхивала, и ни на чёртову йоту не мучается совестью, что ты там с огромным животом за триста миль его дожидаешься! Это ты, значит, дом нам покупать поехал, да? Вот этот?!

Раздался грохот бьющейся посуды, жалобные просьбы успокоиться отца, злобный смех призрака.

– Я не знал, Кэт, я не знал о ребёнке, прошу, прости меня, я ведь делаю всё, что могу. Пожалуйста, послушай!

Вдруг наступила тишина. Мальчишки, обмерев, переглянулись.

– Ладно, валяй! – насмешливо велел призрак.

– Кэт, я понимаю, тебе очень сложно будет меня простить, но…

– Да, Портер, сложно. Я с таким трудом тебя нашла… Я думала, что, увидев мой живот, ты опомнишься и мы поженимся, чтобы мне не пришлось рожать, как шлюха, в позоре одиночества! Я так обрадовалась, когда мне указали на твой дом! Я почти поверила, что ты купил его для меня, для нас! И что же? У тебя уже есть двое детей, и наша кроха тебе совершенно не нужна!

– Кэтрин…

– Заткнись уже, я не всё сказала! Ты, небось, думаешь, я нарочно подгадала, чтобы родить у тебя на руках? Нет, я была уверена, у меня ещё месяц точно! Но я так… опешила, так испугалась, когда увидела твою жену… неплохое, кстати, тело-то, мне подойдёт! Так о чём я… ах да! Роды начались буквально от ужаса! От ужаса, понимаешь, милый? Ты, небось, и рад был, когда я кровью истекла… разве что ковры оттирать было тяжело, ах, прости, у тебя же есть слуги, я всё время забываю!

– Кэти…

– Одного я не пойму, Портер! Почему ты не отнёс меня в церковь? Почему не отпел, как полагается? Может быть, я бы уже на облаках ногами болтала и забыла о тебе давным-давно, а?

– Кэт… я растерялся!

– Ах вот оно что! – снова злой, дьявольский смех.

Лили уже рыдала в голос, но похоже, её никто не собирался утешать.

– Кэти, я растерялся, Прис ругала меня на чём свет стоит, я даже не знал, что она так умеет! Но всё-таки, попробуй понять! Она была такая крошечная, сморщенная вся… я и не представлял, насколько это… кошмар, когда человек на свет родится! Ты так кричала… я… я просто взял тебя и пока Присцилла мыла Лили, ну… я же помнил, ты всегда говорила, что у нас будет дочка Лили, и я взял тебя и вынес на порог. А кровь всё текла, и я взял лопату и просто выкопал яму, где пришлось. Я даже не понимал, где я и что делаю, я даю тебе слово, я не осознавал!

– В зад себе своё слово засунь, падаль! – огрызнулся призрак.

– Дурак, конечно, но что уж сделано… – пробормотал отец.

– Дурак, не поспоришь! А теперь слушай меня, дурак Портер! Или я останусь в этом теле и ты не станешь озираться в поисках чего такого, чтоб меня изгнать, и мы будем воспитывать нашу дочь вместе, или я заберу её с собой в могилу! А ты перезахоронишь нас как подобает жене и дочери господина Страппера, на настоящем чистеньком и тёплом кладбище! Выбирай!

От этих слов близнецы переглянулись и зажмурились. А Лили всё заходилась горькими надрывыми рыданиями.

У Престона сердце сжималось от страха за сестрёнку. Но что он мог поделать? А что, если он вломится туда и ещё больше разозлит призрака? Он с тоскливым ужасом поглядел на брата. Нет, рисковать этим слабоумным кретином он тоже не может! Впервые в жизни Престон ощутил невыносимую любовь к своему брату. К тому, кто так раздражал его зеркальным отражением лица и полной противоположностью по умственным способностям. Но этот идиот – его брат, вместе с ним они росли у матери в животе, и уже там дрались и пинались так, что её тошнило, как на карусели! Престон напрягся.

– Тошнота! – выпалил он громким шёпотом.

– Чего? – всхлипнул его брат, утирая нос.

– Не реви, дурак, я придумал! —вскочил и рывком поднял за собой брата Престон. – Раз мама превратилась в эту мерзкую призрачку, когда съела её кость, её надо просто заставить…

– Сблевать! – просиял Паркер.

– Точно! – изумлённо шлёпнул его по плечу Престон. – Ты прям вдруг головой заработал, ха?

– Ну а как мы это сделаем?

– А от чего тошнит призраков? Пёс тебя задери, я не знаю! – отчаянно развёл руками Престон. Но Паркер горячо зашептал ему на ухо:

– Так ведь тело-то у неё мамино! Мы же не духа заставляем блевать, нам надо чё-то, от чего бы маму затошнило!

– Точно! – взвился Престон и дал брату «пять». Если б видел отец, он бы им уже накостылял за дурные манеры, но он занят препирательствами с полумамой-полупризрачкой! Что ж, обойдёмся без него! Престон ощутил новую особую решимость и принялся шагать туда-сюда, лихорадочно перебирая в голове все мамины неприязни: тараканы, сушёная клюква, мокрые шерстяные носки, лежалый козий сыр… не то, не то! Там было что-то связанное с мисс Финнеган… что-то такое, мама ещё выговаривала ей:

– Мисс Финнеган, ради бога, я вынуждена снова вас просить, никогда не приносите в дом…

– Можжевельник! – радостно взвились оба брата.

– Меня от него тошнит! – процитировал Паркер, и Престон поддакнул:

– Мне срочно нужна ёмкость!

– И после этого маму стошнило прям в миску с огурцами!

Братья вскочили и рванули в комнату экономки. А вдруг им повезёт, и вредная бабуся не послушалась и припрятала-таки где-то в своих старушечьих закромах бутылочку вонючего масла?

Паркер так воодушевился, что ломился вперёд без всяких сомнений. Похоже, он попросту не верил, что тело матери, даже захваченное призраком, не может ему по-настоящему навредить. Престон же вполне допускал, что мадам Призрак прежде всего захочет избавиться от пасынков, оставив только своего настоящего ребёнка, Лили… На всякий случай, он схватил с дивана покрывало и, закутавшись с головой, отчаянно ринулся за братом

В столовой установилась тишина. Со стороны казалось, что отец и его полужена-полулюбовница мило беседуют. Женщина кокетничает и тихо смеётся, непристойно запрокидывая голову, фу! Мать бы никогда так не сделала, это совершенно недопустимая крестьянская манера! А отец гладит её по руке и что-то бормочет о «той ночи в Венеции», будто не замечая подкрадывающихся близнецов. Паркер огляделся в поисках сестры.

Лили затихла, забытая всеми на кресле отца. Она прижимала Мири, как последнюю надежду, тихонько икала и всхлипывала. Престон выбрался из тяжёлого кокона покрывала и осторожно взял малышку на руки.

– Тяжёлая, как мама с тобой справлялась? – едва слышно прошептал он.

– О, а вот и мальчики! – весело воскликнула Кэтрин. Престон дёрнулся и напряжённо впился в женщину глазами, отчаянно ища признаки матери. Ничего, ни малейшей крохи её сознания! «Господь Всемогущий, а что, если мы опоздали? А если она уже растворилась в этой тётке, как аспирин в стакане воды? Но где тогда пузырьки? Ну хоть какие-то крохотные пузырьки от мамы?!»

– Паркер, налей-ка мамочке ещё вина! – потребовала Призрак, и Паркер в смятении затоптался на месте. Он оглянулся на брата, но тот впился глазами в пальцы мадам: она постукивала по бокалу ногтями в точности, как мама! Она ещё там, внутри! Ещё не поздно!

– Паркер, ты слышал маму? – кивнул Престон близнецу, и тот с облегчением выдохнул. Оказывается, он всё это время не дышал.

–Ой, а бутылка-то кончилась! – растерянно заморгал Паркер на бутылку. Престон отлично видел, что с полстакана там ещё наберется.

– Ну так сбегай, не заставляй маму ждать! – недовольно бросил он брату, покачивая Лили на руках. Малышка больно вцепилась ему в ухо, но он даже не пикнул.

– Ох, Портер, они уже называют меня мамой! – кокетливо сощурилась Кэтрин. – Боже, это так мило! Давай оставим их себе! Они так похожи на тебя!

– Паркер! – шикнул Престон, и его брат метнулся из столовой прочь. «Только бы кретинский осёл сделал то, что я подумал, только бы раз в жизни, а потом может опять не пользоваться своей ослиной головой хоть до Второго Пришествия!» – взмолился Престон.

– Слушай, а чем это так… пахнет? – повела носом Призрак, и Престон напрягся. Только бы тело мамы не подвело и не открыло раньше времени их замысел! Лили снова захныкала, и Престон торопливо запел:

– Twinkle twinkle little star,

How I wonder what you are,

Up above the world so high,

Like a diamond in the sky

Twinkle twinkle little star

How I wonder what you are!

Лили принялась мычать, подпевая ему всё тише и мягче, пока наконец не уснула, тревожно кривя зарёванное личико.

Отец и Призрак замолчали. Кэтрин раздражённо дёргала себя, то есть Присциллу за волосы. Престон напрягся. Что ещё она выкинет?!

– Знаешь, Портер, милый, я подумала…

Её перебил Паркер:

– Мамочка, вот, я принёс! – запыхавшись, он поставил на стол бутылку.

– О, ты даже открыл её! Какой умница! – зловеще улыбнулась ему почти мачеха и принялась гладить по голове, всё сильнее и сильнее цепляясь в волосы. Мальчишка мужественно терпел, а его брат бегал глазами с одного лица на другое: Паркер сжимает губы, чтоб не заорать, Призрак смотрит куда-то в пустоту, со всё нарастающей злобой, отец едва заметно морщит нос – он уловил запах! «Только бы это было можжевеловое масло!» Озарение вспыхивает в глазах отца, он смотрит на Паркера, тот не ведёт бровью, только говорит:

– Мамочка, ты хотела вина? – и тянется за пустым бокалом. – Я тебе даже налью, ты, наверное, очень устала!

Самым невинным и благовоспитанным своим голосом, и даже не фальшивит! «Всё ты можешь, когда надо!» – со смесью злорадства и облегчения думал Престон.

– О, да, малыш, я так устала… три года в одном положении, даже в такой мягкой постельке, это, я тебе скажу, тяжело! – зловеще зашипела Призрак, и отшвырнула от себя Паркера так, что тот упал и со стуком ударился о пол локтями. Престону невыносимо захотелось вскочить и загородить брата собой, но он терпел. Паркер закусил губу и отполз от чудовища подальше. Та взяла бокал и посмотрела сквозь него на свет свечей. Отец, затаив дыхание, следил за ней.

– Какой оригинальный аромат! – пробормотала Кэтрин и небрежно кивнула отцу: – А ты, Портер? Выпей же со мной!

Она отхлебнула первый глоток. Весь мир замер вокруг Престона. Он медленно, очень медленно облизал губы и ещё сильнее прижал к себе Лили. Призрак поморщил нос:

– Забавный аромат…

И вдруг волна спазма пробежала через всё мамино тело! Престон был готов заорать, но рано, рано!

– Прости, я кажется, перебрала, – застенчиво хихикнула Кэтрин, и Паркер за спиной у Престона впился ему во второе ухо. Первое всё ещё держала цепкими пальчиками спящая Лили. Престон подавил вскрик боли и разочарования – неужели Призрак победила маму? «Не может быть, мама, борись, пожалуйста!»

– Мы пролетели… – шепнул Паркер, и Престон не выдержал:

– Мама, давай же! – закричал он, и тело Присциллы согнулось пополам. Кэтрин отчаянно взмахнула руками, лицо её было перекошено болью и ужасом Смерти, на этот раз – настоящей, окончательной. Даже восьмилетним близнецам это стало понятно…

Кэтрин и Присцилла метались, швыряя одно на двоих тело в разные стороны, сшибая со стола супницу, бокалы, свечи… Отец едва успел бросить скатерть на пол и погасить огонь. Столовая утонула во тьме. Престон заорал:

– Паркер, пригнись!

И на ощупь заполз за диван, осторожно укрывая собой Лили. В темноте он нашёл дрожащую ладошку брата и крепко сжал её.

Кэтрин выла и сыпала грязными проклятиями, от которых у Престона горели уши сильнее, чем от щипков брата и сестры, Паркер испуганно и восхищённо ахал и громким шёпотом повторял отдельные слова, стараясь запомнить. Отец кричал неразборчивую чушь, грохнул перевёрнутый стол, мать шумно вытошнило прямо на ковёр.

Что-то скреблось, как гигантская крыса, совсем рядом с мальчишками, и они забывали дышать. Наконец наступила тишина. В отвратительно пропахшей, кислой и удушливой темноте отец жалобно позвал:

– Прис? Паркер? Лили?..

Престон сжался – а как же?..

– Престон? – выдохнул отец, но мальчишка молчал. Губы его склеились.

– Мы здесь, пап, – подал голос Паркер. – Можно я свечу зажгу, а? Мне страшно…

– Да-да, сынок, да, – дрожащим голосом пробормотал отец. Судя по звуку, он шарил по комнате.

Паркер, вопреки своим словам, не двигался с места. Престон тыкал его в бок и выпихивал из убежища. Лили недовольно ворчала и пыталась снова зарыдать, но брат на ощупь взял её на руки и начал укачивать, повторяя:

– Спи, звёздочка, спи, звёздочка, спи! – как это делала мать. Комок мокрой шерсти застрял у него в горле, но он не решается прокашляться. Сейчас даже дышать казалось слишком громким.

Паркер вернулся, торжественно выставив перед собой канделябр с пятью свечами. Нижнюю губу он выпятил, верный признак – разревётся, дай только маленький толчок. Престон осторожно высунулся из-за дивана. Столовая разгромлена, прямо у дивана – огромная, зловонная лужа. Битое стекло стаканов поблескивало в свете свечей. Паркер пробрался к застывшим, похожим на две небрежно брошенные медвежьи шкуры родителям. Отец горбился над матерью и гладил, гладил её по лицу и плечам.

– Паркер! – тихо окликнул Престон, но поздно: брат наступил в тёмную, густую лужу супа и громко ойкнул. Мать, будто только этого и ждала – резко села и строго посмотрела куда-то в темноту:

– Мисс Финнеган, я же сотню раз вам повторяла – никакого можжевельника в моём доме, никогда, никогда! – бормотала она, а отец, заливаясь слезами, целовал её глаза, лоб, бледные щёки. Паркер рыдал в голос, хватая то отца за рубашку, то мать за шнурок корсета. Не в силах на это смотреть, Престон накинул на голову покрывало и зажмурился. Он – умный близнец, он станет естествоиспытателем. Никто не должен видеть, как он плачет, никогда, никогда!

Следующим утром завтракали поздно. Миссис Страппер, к её большой досаде, слишком долго спала, проснулась с тяжёлой головой и обрывками какого-то пренеприятного ночного кошмара. Но, как ни странно, мигрени не случилось, и настроение у неё было отличное. Она отправилась на кухню и, пользуясь тем, что вся семья ещё спит, наготовила превосходных угощений. Присцилла берегла эту новость целую неделю, памятуя о том, что хорошие начинания надо заводить в четверг. Именно так поступали Страпперы!

– Эй, ребятня, просыпайтесь! – бодрым голосом крикнул в приоткрытую дверь детской мистер Страппер. Он нёс на руках Лили умываться. Она и спала сегодня у него под боком. Отец никак не хотел и не мог отпустить малышку от себя… Даже когда на рассвете пробрался в столовую и, применив всю свою осторожность, тихонечко привёл всё в надлежащий вид.

Взбудораженная и лихорадочно румяная миссис Страппер выбежала из кухни навстречу любимым.

– Уже проснулись? – прощебетала она, целуя мужа и дочку.

– Ох, дорогая, аромат твоей стряпни и мёртвого бы разбудил! – воскликнул мистер Страппер и больно прикусил язык. Его жена неловко засмеялась и, что-то невнятно пробормотав, вновь скрылась на кухне.

– Папа-болтушка! – звонко крикнула девочка и шлепнул отца по голове горячей крохотной ладошкой. Папа только охнул и поторопился в ванную. «Как-то надо будет объяснить, почему ковёр на дворе висит мокрый, ну да ладно, я что-нибудь придумаю!»

– Может, это ты описалась, моя звёздочка? – ласково спросил он Лили, и та деловито кивнула, будто соглашаясь на этот маленький заговор.

Наконец семейство собралось за богато накрытым столом.

Душистый пирог с ягодами и горячий пунш, рагу из кролика с розмарином и огромная миска сырного салата, сладкие булочки с корицей и взбитое масло – всё руками миссис Страппер! Сама хозяйка просто сияла. Она только что сообщила всем роскошную новость – тётя Мелани, даруй господь ей царствие небесное, оставила огромную усадьбу ей одной, полностью исключив из завещания её мотоватого прощелыгу-братца, и этот дом – смешная крестьянская избушка по сравнению с той роскошью, что ждёт их в поместье Ван Де Гриндефенс, можно смело оставить верной мисс Финнеган!

– Ну не возиться же с этой лачугой, право слово! – смеялась миссис Страппер и кокетливо поправляла свои пшеничные волосы.

– Ты совершенно права, моя дорогая! – энергично кивал мистер Страппер. – Совершенно права, и я уверен, детям там понравится!

– Столько места для игр, и даже целая конюшня, и, господи, там даже есть пони для Лили! – восклицала супруга.

– И никакого газона, сплошь цветы и садовые деревья! – чрезмерно жизнерадостно размахивал вилкой мистер Страппер. – Скажите, Паркер, Престон, вы же рады поселиться в новом доме?

– Д-да… папа… да, мы рады, – застенчиво пролепетали близнецы.

– Ох, Портер, они просто ещё не осознали, какое счастье свалилось нам на голову!

Довольная мать оглядела всех детей. Такие чистенькие, наряженные, ну просто душечки! Лили беззаботно поила чаем свою куклу Мири. Престон задумчиво ковырялся в тарелке. Задира и неугомон Паркер сидел за столом тихо, как шёлковый. Миссис Страппер поймала его робкий взгляд и ободряюще улыбнулась сыну.

– Мам, а призрак исчез насовсем? – испуганным полушёпотом спросил он.

– Мам, здорово, что сегодня не суп! – перебил его Престон. – И наверное, суп уже вообще никогда не будет у нас на столе, ха?

Родители скрестили взгляды над столом.

– Ну что ты за глупости говоришь, сынок? – осторожно начала мать, а отец строго оборвал:

– Знай, ешь своё рагу!

Мальчишка сумрачно кивнул, а Портер Страппер посмотрел жене в глаза, безмолвно обещая, что всё будет хорошо. Его рука под столом сминала старую фотокарточку так, что ногти впивались в ладонь до крови. Под его пальцами искажалось лицо прелестной девушки в роскошных тёмных кудрях, её светлое платье, её тонкая талия, обвитая его рукой. Рукой счастливого, беззаботно смеющегося Портера Страппера.

Социальные сети эта новость буквально разнесла на клочки: Дэйв «Крэшер» Стивенсон выпустил новый альбом! Знаменитый симфоник-блэк-метал монстр молчал целых три года! Даже самые преданные фанаты почти перестали ждать, когда ровно в полночь твиттер Крэшера торжественно провозгласил: лимитированная партия пластинок доступна к заказу!

Satan Ghost wrote: «Рождество в Аду» – настоящее Рождество для меня! На улице жара под сорок, а я иду в наушниках, и меня аж мороз продирает! Дэйв, чувак, мы ждали тебя!

Gorgona Stilet F. wrote: О, Дэйв, у меня просто нет слов! Просто люблю тебя!!!

My Name Is The Lucifer wrote: Ну я хз, народ, ИМХО – старик исписался, херня полная! Чё он делал три года, бухал? Мутно, неубедительно, и чё за гитарные прогоны затянутые, я не дослушал третий трек до конца, звучит как невнятное блаблабла! Зря бабло отвалил только!

Граф Вампир wrote: Купил, как только увидел новость! И не жалею! Да, это немного не тот Крэшер, к которому мы привыкли, он более глубокий, что ли! А самое ценное – это капля крови самого Дэйва на каждом экземпляре!

+1000000 просмотров, 10000000 лайков.

Красные глаза перебегали со строки на строку. Розовый нос дрожал и недовольно морщился.

– Исписался? Я? Сука, я тебе покажу, кто тут исписался! А ваш обожаемый Дэйвушечка ещё попляшет!

Друг Дэйва wrote: Донт паник, ребзя! Давайте по-порядку: первое, пластинка воистину крута, минус у неё только один – она слишком быстро кончается, не находите? Всего 43 минуты наедине с Крэшером, это так мало, ну! Дэйв, мать твою, давай вторую часть альбома! Я уверен, вы все сейчас яростно плюсуете! Три года тишины, и это всё, что ты готов нам предложить? Нет, чувак, так не пойдёт! Твоя армия не для того тебя ждала! Давай-ка поднажми! Второе, и тут я попрошу вас, господа, сосредоточиться и подумать вот о чём: лимитированная коллекция пластинок вышла количеством 10 000 экземпляров. И каждая отмечена каплей крови самого Дэйва. Допустим, Крэшер мужик здоровый и выделил под это дело все 5 литров своей крови. Тогда почему он ещё жив? Я задался этим вопросом, когда уже купил вожделенный экземпляр. Так как работаю я лаборантом, я положил отпечаток крови под микроскоп. Тадам! Анализ показал, что или Дэйв зассал проколоть пальчик, или… ПЛАСТИНКУ ЗАПИСАЛ НЕ ОН! А кто – спросите вы? Так пусть ответит сам Великий и Ужасный! Крэшер, выходи на свет и раскрой нам карты! Ты всегда позиционируешь себя как трушного, и мы хотим тебе верить, но… можем ли?

Красные глаза довольно прикрылись. Белая лапа нажала: «Опубликовать».

Вызов Крэшеру от неизвестного наглеца прошёлся по сети подобно урагану, разрывая в клочья Инстаграм, Твиттер, Ютуб и Фейсбук. Публика раскололась на два материка – обвинителей и поддерживающих. Публика бушевала и виртуально грызла враг врагу глотки. Сам «Главный сатанист шоу-бизнеса» загадочно молчал. Поклонники постили его лучшие фотки: «Уважуха, Крэшер, не сваливайся до обьяснений с этими свиньями!» Хейтеры развешивали работы папарацци, поймавших Крэшера в мятых семейных трусах, щеголяющего опухшей с похмела физией и поплывшим пузцом: «Браво, маэстро! Это ты так от крови младенцев разжирел, а?»

Бардак и бучу в Инстаграме увенчала свеженькая сториз Крэшера:

«Скучали, детки? Вызываю всех, кто отважится на встречу с Темным Лордом, в эту адскую пятницу! Я дам интервью, но не жалуйтесь потом, что вам пришлось всё это прочитать!»

Имитирующий потёки свежей крови текст красовался поверх знаменитой известной фотки Дэйва в гостях у Playboy с Мисс Апрель в фирменном костюмчике шаловливого кролика на коленях. Никнеймы приглашённых подпирали один другого и все принадлежали только известным раскрученным СМИ.

И вот в пятницу, 13-го ровно через полчаса от назначенного времени тусовка избранных собралась на ресепшене небольшой, но гордой студии звукозаписи.

Помятый парнишка с крашеными волосами, небрежно связанными в чёрный узел, жутко недовольный тем, что его оторвали от разборок с зомби на огромном мониторе, провёл щелкопёров в чилл-аут.

«Небольшое, но по-своему уютное местечко, настоящее логово музыканта», – уже строчили в своей голове писаки, а опытные репортёры оценили кольцевые лампы, направленные прямо на роскошное кресло, обитое чёрной кожей, увенчанное рогами с пентаграммой, как короной.

Стулья были расставлены полукругом, так что вся локация напоминала хорошо подготовленную сцену. Но где же сам Дэйв?

Единственное живое существо, которое ждало гостей, примостилось на резной ножке сатанинского трона. Белый декоративный кролик дёргал ушками и нервно постукивал лапкой, словно призывая всех собравшихся к порядку. Журналисточки помоложе ахнули и засюсюкали. Журналисты посолидней состроили насмешливые морды и нацелились на стройный ряд бутылок над фальш-камином. Дверь наконец открылась, все лица – и кислые, и циничные, и наивно-восторженные, обернулись на Дэйва Крэшера.

Великий сатанист с бутылкой пива в руках, застыл на пороге в позе полнейшего офигения:

– Ребята, никто не видел мой айфон?

– Я видел! – произнёс писклявый голос откуда-то с пола.

Журналистка, что сидела ближе всех к источнику голоса, завизжала и отпрыгнула. Её коллеги растерянно переглянулись и, обшарив пол глазами, вынуждены были признать – им не показалось. Никому не показалось: говорить мог только… кролик!

– Погодите, я включу лайв в инста! – проговорил кролик и застучал коктями по сенсорной панели телефона. Он приподнял машинку лапами и прислонил её к ножке кресла.

– Вы готовы? – деловито повернулся зверёк к журналистам.

Обалдевшая писчая братия, все как один открыв рты, синхронно кивнула. Кролик осклабился в кошмарном подобии улыбки. Мгновение упало в вечность. Никто не шелохнулся.

– Ну а ваши диктофоны, камеры? – раздражённо проскрипел питомец.

– А, да, конечно, да! —зашевелились его интервьюеры.

– Ущипни меня, я, кажется, вчера пережрал вискаря на тусе «Вог»! – прошипела ангельская блондинка с розвым диктофоном своему всклокоченному фотографу. Тот пихнул её в бок и наконец сообразил снять крышку с видоискателя.

– Итак, друзья, время рассказать вам правду! – зловеще пропищал зайчик и, прикрыв глаза, медленно, томно произнёс:

– Это моя кровь! Вся лимитированная серия альбомов Дэйва Крэшера помечена моей собственной кровью!

К счастью Дэйва, его просто перестали замечать. Звёздный музыкант развернулся на пятках и торопливо выскользнул за дверь.

А кролик продолжал:

– Меня зовут… кхм… Юлиус. Знаете, как Юлиуса Эволу? Но я считаю, моё настоящее имя благозвучнее и полноценнее этой жалкой клички… Но до чего ещё мог додуматься этот несчастный человек? Увы, я не смогу произнести моё прекрасное, королевское и поистине достойное меня имя так, чтобы ваше человеческое восприятие могло пропустить его! Сожалею и безмерно сочувствую вашему биологическому виду, вы так ограничены… и можете только лишь едва представить мою глубокую, как слёзы матери, скорбь о том, как много вы теряете, не имея полноценных чувств кролика! Но всё же моё сердце теплеет и радуется, когда я вижу, как вы сопереживаете моей музыке… Ах да, я ещё не упомянул, что и последний альбом написал я. Вот, вы и знаете секрет! Почему он вышел столь противоречивым? Тот, у кого восприятие тоньше и ближе к нашему, кроличьему, тот может ощутить мою музыку чуть глубже, проникнуться ей острее! Ну а тот, кто, к большому сожалению, лишён такой награды, тот и не поймёт, чем же этот альбом так хорош! Надо быть воистину одарённым существом, чтобы…

Кролик вещал и вещал, а Инстаграм фиксировал новый рекорд зрителей прямого эфира. Цифра всё росла, лайв зависал, а камеры корреспондентов писали для истории:

– …в конце-концов я лишь хотел помочь другу… я просто не мог смотреть, как Дэйв мучает синтезатор и не может ни единого связного пассажа выдать! На его счастье, однажды он додумался выпустить меня наконец из клетки, и я прыгал у его ног. Я просто вынужден был одним прыжком преодолеть и стул, и стол. Я просто прыгнул ему на клавишную станцию и… знаете, всего лишь ненавязчиво кое-где его направил, я не собирался делать всю работу за него! Но Дэйв попросил помочь ещё. Закончилось тем, что он попросту наливал себе стаканчик виски, клал ноги на стол, закуривал и листал свою идиотскую ленту. А, я вам не говорил? Его инста – это котики, лошадки, и что уж там скрывать… он подписан на Арбузову! Не делайте сейчас такие глаза, вы ещё не знаете всего о вашем обожаемом *8*8*8

Тут Юлиус вставил пару непечатных слов и, смачно пересыпая свою речь и возмущённо потирая лапкой нос, донёс до публики «кошмарные подробности».

Дэйв спивался и заплывал жирком. Его совесть размокала в алкоголе не по дням, а по часам. Кролик не мог на это спокойно смотреть и латал дыры в композициях, как мог. Пока не решился попросту стереть одну из песен и переписать её начисто. Дэйв нашел её «сносной», неблагодарная тварь! И небрежно заметил, что раз уж на то пошло, питомец мог бы «накропать там чего-нибудь ещё, скажем, пару песенок»! Возмущённый Юлиус решительно отказался. Тогда мерзавец Крэшер перестал выносить его лоток, мол, зачем, если ты больше не получишь еды!

– Шантажировать едой, вы только подумайте! – орал кролик, стучал лапой по полу и ругался всё изобретательней. Среди потока матюков и красочных метафор можно было разобрать, что мотивировал своё свинское поведение Крэшер тем, что так он надеется получить от своего раба мощные и глубоко безумные треки. А потом по-пьяни ему кто-то идею подал с кровью, и тот всё выжал из кролика, сволочь и *8*8*8*8*8! Год прощелыга и злодей цедил кровь несчастного кролика и морозил её по бутылочкам. А истощённый узник всё писал и писал альбом, и музыка была его единственной надеждой и утешением в этом чудовищном концлагере для одного белого кролика…

Блондинка утирала распухший нос, розовый диктофон записывал только её тихие хлюпанья носом и шуршание бумажных носовых платков. Пресс-конференция окончилась молчаньем и слезами всех собравшихся.

Стоит ли говорить, что кролик Юлиус (ой, простите, Белый Ужас К.) мгновенно стал звездой? Нет, ЗВЕЗДОЙ, побив все рейтинги и Королевы Би, и Гаги! О стиле симфоник-блэк-метал узнали распоследние гопники в селе Рыгаловка, а дети от двух до тридцати пяти сметали в магазинах белых кроликов! И жадно ловили свежие сториз @white_horror_K из сырых и тёмных подземелий с короткими приписками: «Ищу вдохновения!»

Про Великого и Ужасного Дэйва Крэшера больше никто не слышал. Да никому и не хотелось его искать. Все ждали свежего релиза от «Белого Кошмара К.»

А где-то на Багамах, в тени роскошных пальм, умостившись на загорелых супермодельных коленях, пушистые лапки клацали когтями по стеклу смартфона. Розовый нос вибрировал от удовольствия. Красные глаза горели зловещим дьявольским огнём.

– Ну, и кто у нас теперь «Юююююлиус»?

– Джонни, я тебе говолила, нам нельзя тащить это зелкало домой, мама нас убьет!

– Не расскажешь – не убьет!

– Ну а куда ты его тут сплячешь, она же увидит…

– Да не ной, Пенни, ты ещё не знаешь, какие финты эта штукенция выдаёт!

– А я, может, не хочу знать! А… а какие?

– Вот, смотри! Надо сесть перед этим зеркалом в темноте, а потом…

– Не, Джонни, я…

– Знаю я, ты темноты боишься! Но смотри, если сесть и шторки закрыть, то попадёшь в такое место! Там можно всё! Не спать посреди ночи, беситься, есть одни только конфеты и мороженое, пузыри из слюней надувать, на стуле качаться. И никто не ругается! Вообще всё, Пенни! Не дрожи, я тоже сперва испугался, но они только на морду страшные, а сами даже по жопе не шлёпнут – всё делают, что скажешь! В тот раз там был мальчишка, так я отколошматил его училку, залез на потолок и в форточку сбежал на огненное озеро! Можешь в это поверить, Пен? Целое озеро огня! Просто вау, и в нём можно купаться и не сгорать!

– Я все лавно боюсь…

– Да ну, глупая, это такой шикардос! Ну вот меня выгнали, а я всё равно пошёл опять. И знаешь что, на этот раз там девчонка! Прям как ты, только уроооодина, вся волосатая! В общем, Пенни, я сейчас закрою шторы, и ты сама увидишь!

– Джонни, я боюсь… Джонни?.. Джонни!

– Доктор Уфир, какое облегчение, что вы уже здесь! Я беспокоюсь, Бисти такая холодная! Я попросила её выпустить хоть чуточку огня, а она не смогла… Мы измерили ей температуру, и знаете что? Я думаю, градусник попросту сломался! Всего 36 и 6…

– Это невозможно, при такой температуре не может существовать ни один живой организм!

– Именно, доктор! Я уверена, наш пришёл в негодность!

– Ну, на ваше счастье, я захватил кое-какие инструменты! Где наша больная?

– Сюда, пожалуйста! Бисти, милая, пришёл доктор! Бисти?.. Не отвечает.. это плохо?

– Дайте мне взглянуть! Так, дыхание ровное, спокойное. Бисти? Давно она спит?

– Я… я не знаю…

– Вы только не паникуйте. Думаю, мой градусник тоже испорчен. Нет, это невозможно! Те же 36 и 6…

– О, смотрите, она открыла глаза! Малышка моя, как ты себя чувствуешь?

– Дьявол Всемогущий! Что у неё с глазами?!

– Они… они голубые!

– Хих, Пенни, зря ты это не видишь, тут мужик с рогами! И глаза у него красные! Вау, а комната, она прям как наша!

– Доктор, почему у неё такой нежный голос? Что происходит?!

– Не уверен, но… Бисти! Что ты делаешь? Ты меня ущипнула нарочно?

– Я ничего не делаю, просто ты дурак! И вонючий козёл! Рогатый козёл!

– Бисти!! Сейчас же извинись!

– Ничего, мэм, она бредит! Бисти, ты меня понимаешь?

– Иди в жопу, ты, тупой урод!

– Доктор, умоляю, сделайте что-нибудь, эти её глаза…

– Вы можете выйти!

– Да, волосатая кочерга, ну-ка быстро выйди и принеси мне мороженого, я хочу жрать!

– Бисти, милая, но мороженое… не едят, это же яд!

– Заткнись, уродина, и живо тащи свой жирный зад за мороженым!

– Бисти, его без рецепта не продают… Доктор, вы что-то понимаете?

– Мэм, я просил вас выйти!

– Я хочу мультики! Включи мне мультики, толстопузая гамадрила!

– О, Сатана Милостивый…

– Мэм, я просил вас выйти! Я вынужден вколоть ей кровь летучей мыши! Это зрелище не для ваших глаз!

– Доктор, что она делает? БИСТИ! ПРЕКРАТИ!

– Ну что ж, раз вы хотите на это смотреть. Помогите мне снять её с потолка! Бисти, посмотри на меня! Ты меня узнаёшь? Я твой доктор, ты меня знаешь!

– Пошёл ты в жопу! В жопу!!! Сраный чёрт, обезьяна вонючая! Хочу кататься на люстре! Ихихихи!! Попробуй поймай, ихихихи!

– Простите, доктор… я… мне плохо… я не могу выносить этот человеческий голос!..

– Убирайтесь, мэм, от вас никакой помощи! И закройте дверь поплотнее, не дайте Бисти убежать!

– Проваливай, проститутка! Помойная шамотра!

– Ох, доктор… простите… я и правда, лучше выйду…

– Мерихим, вы знаете, что это за слово – «мультики»?

– Нет… а что… это что-то совсем дурное?

– Согласно некоторым источникам, это слово из человеческого лексикона!

– Дьявол Милосердный, доктор, вы же не хотите сказать, что эти дремучие суеверия… почему вы на меня так смотрите? Вы хотите сказать… О нет! Только не Бисти! Она такая хорошая девочка!

– Судите сами, Мерихим! У неё голубые глаза. Я дал ей мороженого, и она с большим удовольствием его слопала! И откуда ребёнку ещё узнать это слово – «мультики»?

– Погодите, что вы сделали?! Мороженое – это же отвратительный яд!

– Вот именно!

– Вы хотите убить моего ребёнка?!

– А вы видите, чтобы она была мертва? У неё температура трупа, и заметьте, это не я устроил! Так или иначе, девочка жива, хотя я и не понимаю, каким образом! Успокойтесь и послушайте меня! Она съела огромную миску мороженого, и она не просто жива, ей стало значительно лучше! Она стала достаточно горячей, и голос её снова огрубел, уже ближе к нормальному звучанию маленькой девочки!

– Ох, как я рада это слышать… а то слово… что это вообще означает?

– Источники, которым, будучи в своём уме, довольно трудно доверять, описывают это явление, как радужные видения, которыми люди развлекают своих детей!

– О, нет, какая же мерзость!

– Абсолютно с вами согласен. Ну-ну, не плачьте, вы должны быть сильной для своего ребёнка!

– Доктор, умоляю, будьте честны, скажите правду! Она с ума сошла? Это можно вылечить?

– Я могу вам обещать одно: я сделаю всё, что доступно современной инфернальной медицине!

– Маааа, паршивая ты коза, включи уже мне мультики! Мне скучно! Я хочу новую машинку! Сука! Грязная чертяка, я хочу чупа-чупс!

– Вы же сказали, что ей лучше? Что это за отвратительный нежный смех? Откуда у маленькой девочки такой… такой… ангельский голос? Я не выдержу, доктор, я не могу это слышать! Господи, это же и в самом деле звучит, как голос… человека! Это же не научно… людей же не существует, скажите мне это, ради всего нечистого! Доктор… почему вы так смотрите?.. Вы же не хотите сказать…

– Рискую показаться некомпетентным, но научные объяснения здесь теряют свою силу. К сожалению, всё, что я могу вам предложить – просто ждать и наблюдать. Я зайду к вам завтра. Держитесь, Мэрихим!

– И это всё? Но… что нам делать?!

– Сегодня я могу только положить ей на грудь сонный морок, ну а завтра… если Бисти не станет лучше, вызывайте экзорциста! Боюсь, это уже гораздо далеко за пределами моей компетенции.

– Джонни, бери свою сестру и идите кушать! Джон? Ты меня слышишь? Джонни? Пенни? Ну всё, я иду! Джонни? Джонни! А ну-ка, прекрати баловаться! Джонни? Джонни! Пенни, что вы натворили?

– Мам, ты не пележивай, Джонни в полядке, он… он спит! Он в зелкало смотлел и уснул!

– В какое ещё зеркало?!

– Вот в это!

– Это что ещё такое? Вы зачем эту развалюху сюда притащили? Вы как вообще его подняли-то? Господи, это же опасно! А если бы оно раскололось! Да ещё стоит так криво и грязное какое, фу! Отойди, дай я его разверну к стене, что ли, пока оно не упало и не задавило кого-нибудь! Вот так, хотя бы не шатается теперь.

– Эй, не смей трогать мой портал, я как домой вернусь, мразь! Не трожь зеркало, убогая кочерга!

– Джон Александр Ренсберри! Ты что себе позволяешь?

– Ма… ой, прости, я… я просто… мне сон приснился, я не хотел!

– Джонни, иди и вымой рот с мылом! И как ты умудрился уснуть сидя, ты даже в постели по ночам неугомон!

– Мамочка, я не нарочно… прости… я не знаю, что со мной, я просто спал!

– Ма, он в зелкало заходит и вселяется в челтей, я видела в зелкале!

– Пенни, ну ты и глупышка! Мам, ты же ей не веришь? Она, наверное, тоже просто уснула…

– Уф, дурачок ты мой… как ты меня напугал! Я уж думала доктора вызывать! Иди сюда, малыш! И ты, Пенни, иди!

– А доктора с рогами?

– Чего? Ну и игры у вас! Так, слушайте меня! В чертей играть нельзя! Это очень плохо! Очень-очень плохо! Не шутите так больше никогда, ладно? Всё в порядке с тобой? Голова не болит? Ты какой-то горячий!

– Не, мам, я нормально!

– Точно? Ладно, если что-то заболит – сразу скажешь! Теперь бери сестру и бегите мыть руки! Ужин уже на столе!

– А мороженое будет?

– Мороженое? Ну только если будете себя хорошо вести и пообещаете больше никакую дрянь с помойки в дом не тащить!

– Хорошо, мам, обещаем!

– Честно-честно обещаете?

– Дьявольски честно! Ой, прости ещё раз, то есть честное Ренсберрийское!

– Придётся твоему отцу сказать, что ты ругаешься! Ну ладно, не скажу! Всё, бегите! Я сейчас подойду! Мне надо это ваше дурацкое зеркало вынести. Не нравится оно мне, совсем не нравится! Завтра же выкину!

– Изыди, именем Сатаны, мерзопаскостный дух человека, приказываю тебе не я, но сам Отец Люцифер! Бисти, восстань и борись за своё тело! Сию секунду призываю тебя… О, смотрите, она вся обмякла! Бисти! Бисти? Ты слышишь меня? Открой глаза! Ооох, я вижу, я вижу это! Аве, Сатана, смотрите, отвратительный небесный цвет её глаз заливается алым!

– Благослови вас Сатана, отец Марбас! О, благослови вас Отец Люцифер! Какое счастье снова видеть её глазки красными!

– Чистые рубины Ада, Мерихем! Ну-ну, не надо плакать, просто благодарите Дьявола Всемогущего, ибо он направлял руку мою! Ох, но, скажу я вам, эта человеческая тварь была очень сильна! Просто все жилы из меня вытянула! Сейчас оставим дитя отдыхать, она истощена, и всё, что ей нужно – хороший, продолжительный сон! Вы-то сама как, Мерихим?

– Я в порядке, нечистый отец, за меня не волнуйтесь, скажите только – эта мерзость не вернётся?

– Я абсолютно уверен, девочка совершенно очистилась! Я закрыл все трещины в эфире, и ничто человеческое больше не просочится в наш мир! Можете быть уверены! Просто дайте отдых своему измученному сердцу, помолитесь Сатане и отдыхайте. Да осенит Люцифер ваш нечистый дом!

– Джонни, ты увелен? Мама же заплетила…

– Тшшш! Мама спит, ничего она не узнает!

– Но тут так темно… я боюсь, бабушка говолила, кто гуляет ночью, того плизлаки утащат!

– Пенни, бабушка давно умерла, и вообще, это ерунда, я сто раз в темноте гулял и ничего!

– Но Джонни, мама…

– Так, Пенни, будешь ныть – оставлю тебя в коридоре! Мама завтра выкинет это зеркало и пиши-пропало! А ты даже не попробовала, ну же, Пенни! Это совсем не больно! Давай, попробуй! Просто закрой глаза и шагни, как в дверь!

– Ну… лаз ты так говолишь… давай! Лаз, два, тли… Я плыгаю!

Где-то в Аду маленький демон открыл чудовищно-небесные глаза и мерзко хихикнул нежным человеческим голоском.

Акио не зря носил это имя, ведь был он красоты невиданной. Волосы – белые, как свет луны в летнюю ночь, а глаза – синие, как небеса. Мать, как родила его, так и ахнула: «Акио!» – что означает «красавчик».

Люди ахали и головы сворачивали, где бы ни увидали Акио. Родители его, Изамо и Амэтерэзу, люди состоятельные, опасались, что вырастет сын заносчивым гордецом, превыше всего красоту и юность ценящим. Тогда отказались они от всех богатств и поселились в скромном минка у леса. Насадили огород и стали жить тем, что вырастят.

Мальчик работал с утра до вечера, носил воду из ручья, полол и поливал огород, топил очаг, грел для матери воду и не жаловался. Нрава он оказался ласкового и спокойного. Родители глядели на него да радовались, что сделали правильный выбор.

Однажды мотыжил Акио свой большой огород, рыхлил грядки батата, и вдруг раздался пронзительный крик, из земли выступила кровь. Испугался мальчик, что поранил земляного зверька! Но то был не зверь – вынул из земли Акио корень имбиря! Во все глаза глядел он, как воет и корчится миниатюрный человечек песочного цвета, а течёт из него настоящая кровь! Акио побежал в дом, выкрикивая на ходу:

– Матушка, матушка, беда!

Амэтерэзу подхватила бадью воды, осторожно обмыла несчастный корешок, мать перемотала беднягу поясом своего лучшего шёлкового кимоно. Не пожалела дорогую вещь, а Акио объяснила:

– Шёлк быстро заживит его рану, не даст пойти плесенью!

Акио соорудил имбирю мягкую постельку у очага, уложил его и сел рядом, приговаривая:

– Прости меня, не хотел я зла тебе, прости, дружочек имбирь!

Выхаживали человечка три дня и ночи, поили его травяными отварами, кормили мягкой кашей из жирной земли. Затянулась его рана, повеселел имбирь. А на утро четвёртого дня тот пропал, как не бывало. Погрустила семья, привыкли они к человечку как к родному! Пожелали ему всего хорошего да отпустили из своих сердец. Стали жить, как и жили.

Прошли годы, Акио вырос, юношей стал. Красивый, грациозный, словно молодой бог! Даже птицы забывали свистеть, когда шёл он с полной бадьёй воды по лесной тропинке. Но где красота – там и беда, так люди говорят. Однажды приметила его кицунэ. Следила за парнем из-за деревьев, в траве поджидала да тонким языком узкий нос облизывала – моя добыча, не убежишь! В ясный полдень вышла перед Акио, встала на тропинке, хвосты спрятала, волосы распустила, поёт сладким голосом:

– Акио… Акио…

Юноша забыл, куда шёл. Такой неземной, такой прекрасной она ему показалась! Оставил он свои бадьи и побрёл на голос коварной лисы, дороги не разбирая, ничего перед собой не видя – только её одну! Привела кицунэ его к себе в дом, расстелила шёлковые покрывала да бархатные подушки, благовония зажгла, сакэ налила, сямисэн достала и пела, пока зачарованный Акио не уснул. Ночью проснулся он, повернулся – а любимой рядом нет! Прислушался и слышит – вжих-вжих! Будто кто железо точит. Тревожно стало Акио на душе – неужто злодей забрался в дом? Тихо прокрался он в кухню. И что же? Там возле очага его возлюбленная точит большой нож! А прекрасное лицо её в отблесках огня, как у лисы! Повернулась она к юноше:

– Ах, Акио, любимый мой, что ты бродишь в ночи? – и смеётся крикливым лисьим хохотом: – Что же разбудило тебя? Может, ты тоже голоден, как и я?

Остолбенел Акио. Глазам своим поверить не может. Вот была его возлюбленная ласковая прекрасная девушка, а вот уже – лисья морда на него скалится! Кимоно распахнулось, и три пушистых хвоста метутся по полу. Вот коварная тварь уже нож подняла и шагнула к бедному, бледному как смерть юноше. Он уже с жизнью прощаться начал, не мог даже подумать руку на девушку поднять, хоть бы она и нечистая! Как вдруг что-то схватило Акио за ногу и поползло вверх! Глядит Акио – а это его старый дружок-имбирь! Закричал человечек пронзительным голоском, аж уши заложило! И бросился на кицунэ! Та визжит, крутит тремя хвостами! Акио зажмурился, а когда всё стихло, открыл глаза и видит – исчез дом, осталась лисья нора. Вышел оттуда имбирь, в ручках клочок рыжей шерсти держит. Поклонился он Акио:

– Я не отблагодарил тебя, добрый человек, что не бросил ты меня на верную смерть. Оставался я у тебя в долгу. А теперь и я тебя не бросил! Будь здоров, Акио!

Сказал да под землю ушёл. А Акио головой встряхнул, подобрал шерстяной клочок в доказательство, что с ним всё это взаправду было, да побежал домой всем людям рассказать, что нашёл волшебное средство от напасти кицунэ. Ненавидят проклятые оборотни имбирь и боятся его! Вот как!

В оформлении обложки использована фотография автора Freeone "Silver snow queen crown and collar" с сайта https://depositphotos.com/