Этот человек вошел в мою жизнь как демон-искуситель, протянув мне на ладони золотой ключ, открывающий передо мной все двери.

Дверь, дарующая свободу.

Дверь, открывающая путь к абсолютной власти.

Дверь ко всем роковым тайнам, которые я хотела разгадать, чтобы свершить праведную месть.

Я знала с самого начала, что у моего темного покровителя есть собственная тайна. Знала, что если приму его дар, могу пожалеть. Знала, что однажды услуга, которую он оказал мне, может уничтожить меня, но…

Не могла не принять его предложение.

Он стоял напротив меня — облеченный властью, наделенный силой, вынашивающий тайные планы, о которых я ничего не знала, — смотрел сверху вниз и протягивал руку помощи.

Но даже осознавая, что эта рука когда-нибудь может вонзить мне нож в спину, я приняла ее. Приняла, чтобы подняться со дна, из пыли и грязи, куда швырнула меня жестокая и несправедливая судьба.

Но приняла не для того, чтобы стать орудием в его руках, как он того хотел. О нет, я не буду играть по его правилам! Я сыграю по своим.

Его льдистые глаза смотрели на меня чуть исподлобья. В улыбке, которая затаилась в уголках его рта, словно воплощая в себе всё коварства мира, я угадывала его мысли — он видел во мне послушную куклу в руках кукловода. Он не знал, что бросает мне вызов, а моя кровь закипает и бежит быстрее по венам. Он не слышал, как мысленно я клянусь ему:

«Я переиграю тебя, мой темный покровитель. Вот увидишь! Ты мнишь себя злодеем, а меня — лишь инструментом достижения твоей цели, но погоди, не торопись распределять роли… Потому что настоящей злодейкой — стану я».

Проскрежетал засов, скрипнула дверь на ржавых петлях — и стены тесной тюремной камеры осветил свет от горящего факела в руках толстяка-смотрителя.

— К тебе важный гость, госпожа воровка, просыпайся, — прохрипел он пропитым голосом.

— Я не сплю, — ответила ровно, вглядываясь в темноту коридора за раскрытой дверью.

Даже если бы смотритель не предупредил, я почувствовала тяжелое, подавляющее присутствие незнакомца. И впрямь — важный гость. Немного я встречала людей, от которых исходили бы такие волны силы.

Смотритель тем временем вставил факел в металлический держатель на стене, после чего подошел ко мне, склонился и, обдав зловонным дыханием пропойцы, пригрозил шепотом:

— Постарайся угодить этому гостю. Уйдет недовольный — завтра лишишься не одной руки, а обеих, уж я позабочусь об этом, госпожа воровка.

Я не поморщилась и не вздрогнула — сидела с каменным лицом, дожидаясь, пока смотритель отстранится. Первое, что я уяснила, оказавшись на дне — нельзя показывать, что ты испуган. Никогда нельзя.

— Прошу, господин, — сладкоголосо прохрипел смотритель, согнув спину в поклоне и делая приглашающий жест рукой. — Госпожа воровка выполнит любую вашу просьбу, даже не сомневайтесь, я вам даю свое слово.

«Зря ты разбрасываешься словами, толстяк, — мысленно сказала я смотрителю. — Не тебе решать за Клодию де Фракиз, даже если сейчас я осужденная воровка».

Сначала я услышала шаги — тихая, но твердая и размеренная поступь. А уже пару мгновений спустя в проеме двери появилась высокая фигура, облаченная в темный плащ. Человек застыл на миг, словно оценивая обстановку, и переступил порог.

Голова незнакомца была покрыта широким капюшоном, опущенным так низко, что лица гостя я разглядеть не могла. Однако знала, что он меня видит. Какое-то время мы приглядывались друг к другу. В его фигуре и походке я не улавливала знакомых черт, но мой визитер, видимо, обнаружил что-то интересное во мне, потому что медленно двинулся вперед.

Следя за ним взглядом, я мысленно приговаривала: «Ну же, подойди поближе, сделай еще шажок — и у меня будет шанс увидеть тебя». Однако незнакомец, словно прочитав мои мысли, остановился за шаг до того, как его лицо хоть самую малость лизнул бы свет факела.

— Я пришел предложить вам работу… госпожа воровка? Кажется, вас здесь так называют?

Холод, исходящий от голоса визитера, достиг моих внутренностей — мне стало зябко, несмотря на летний зной за стенами тюрьмы. Передо мной определенно был маг — только они могут замораживать до самого нутра всего лишь словом. Смотритель возле выхода поежился — он почувствовал то же, что и я.

— Что взамен? — спросила я, не давая гостю сбить себя с толку его магическими фокусами.

— Я вытащу вас отсюда. И достойно оплачу ваши услуги. Этого достаточно?

Не торопясь кивать, задала следующий вопрос:

— Какую же работу я должна буду выполнить?

— Условия сделки мы обговорим, когда вы согласитесь. Я не могу позволить вам узнать о моих планах, до тех пор пока вы не свяжете себя клятвой служения мне.

Не мигая, я всматривалась в темный разрез капюшона, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то. Он ждал от меня ответа, и я сказала:

— Что ж, понимаю, почему вы не хотите разглашать, какая работа меня ждет, но… Я не пойду на сделку с вами, пока хотя бы не узнаю, кто вы. Покажите свое лицо.

Возле дверей недовольно цыкнул смотритель. Пока он пыхтел от злости, что я посмела пойти поперек его слову, визитер хладнокровно спросил:

— Вам не кажется, что вы не в том положении, чтобы ставить условия? Вас поймали на воровстве и осудили. Завтра состоится акт правосудия. Тому, кто был пойман на краже впервые, ставят клеймо вора на тело. Но так как вы попались уже во второй раз, по закону вам отрубят правую руку, и вы станете калекой. Вы живете воровством, но однорукой воровкой вам не выжить.

Из темноты капюшона послышался ядовитый смешок.

— У вас останется только один выбор — сменить профессию. Не имея рук, чтобы воровать, вам останется только раскидывать ноги и надеяться на щедрость клиентов…

— Вы пытаетесь меня унизить, — перебила его я.

— Разве мне нужно это делать? — Капюшон визитера чуть шевельнулся. — Вы пали низко без моего участия.

«Пала низко?» — мысленно удивилась я.

Его слова могли означать только одно — он знал, кто я. Знал о моем происхождении.

— Вы не поняли, — был мой ответ. — Если бы вы не сильно нуждались во мне, то ушли бы и нашли мне замену. Но вы пытаетесь меня унизить, чтобы набить себе цену.

Гость молчал какое-то время, потом хмыкнул.

Он признал! Признал, что я ему нужна!

— Вы говорили о моем положении? Мне оно не кажется безнадежным. Если правосудие надо мной состоится, то завтра я всего лишь потеряю руку. — Услышав пыхтение смотрителя со стороны двери, поправилась: — Или обе. Но кто знает, если я пойду с вами, слепо вам поверив, то, может, потеряю намного больше? У меня еще есть моя жизнь. Так что, если не хотите показывать свое лицо, господин — уходите.

Гость ответил не сразу. Какое-то время в камере царило молчание. Тишину нарушало только сопение смотрителя. Наконец мой визитер произнес:

— Выйдите.

Он не повернул головы, но сразу стало ясно, что его слова обращены к толстяку-тюремщику. Тот сразу вскинул взгляд на мага.

— И не пытайтесь подсматривать или подслушивать. Если вы узнаете больше, чем вам положено, то уже завтра на рассвете ваш труп выловят в водах Руаны.

Грязные и глубокие речные воды Руаны славились тем, что в них частенько находили утопленников. И чаще всего их невозможно было опознать — лица несчастных всегда были съедены хищной варной — речной нечистью, обитающей в Руане с незапамятных времен. Поэтому услышав угрозу мага, смотритель побелел и, пятясь, немедля выбежал из камеры, не забыв плотно запереть за собой дверь.

Еще какое-то время раздавались быстрые шаги, несущие его прочь от двери, а потом наконец все затихло. Судя по тому, что я услышала, смотритель не знал, кем является гость, а значит, хотел угодить потому, что получил весьма щедрую плату.

Я не отводила взгляда от визитера, когда тот поднял руки и, взявшись за край капюшона, сбросил его с головы.

Мое дыхание застыло в легких. Клянусь, в этот момент я явственно слышала, как раздался звон воображаемых цепей и с металлическим лязгом упали на каменный пол оковы моей воровской жизни.

Льдистые глаза, которые смотрели на меня пронзающим насквозь взглядом, волевое лицо, черные брови вразлет, словно два вороньих крыла… И главная черта, которая делала этого человека узнаваемым — чистое серебро волос.

Магистр Грим!

Знала ли я его? Нет, мы не были знакомы лично. Первого мага королевства я видела лишь однажды, два года назад, когда впервые была представлена ко двору, как младшая дочь герцога де Фракиза на выданье. Но разве это лицо можно было забыть? Полностью седые волосы благородного серебристого оттенка создавали вокруг магистра Грима ореол тайны. Что случилось в жизни этого человека? Что заставило его поседеть еще в ранней молодости?

Сильнейший маг королевства, тайный советник его величества, человек, о влиянии которого на короля ходили самые невероятные слухи, но делились ими всегда в кулуарах и только шепотом — вот, кем был магистр Грим.

— Вы знаете меня, Клодия де Фракиз? — спросил он; в этот раз его голос прозвучал негромко, приглушенно.

Я была так потрясена тем фактом, что моим визитером оказался столь влиятельный человек, что даже не удивилась, услышав свое имя из его уст.

— Я… видела вас однажды при дворе. — Мой голос упал почти до шепота.

— Что ж, это упрощает дело. Мне не нужно представляться, а значит, мое имя здесь не прозвучит.

Магистр кивком головы указал себе за плечо.

— Почему смотритель называет вас госпожа воровка? Ему известно ваше происхождение?

Я отрицательно качнула головой.

— Он сказал, что моя речь и манеры слишком хороши для неудачливой воровки, а я похожа на тех господ, которые попадают в благоустроенные камеры для дворян и торговцев на верхних этажах.

— Если он не знает о вашем происхождении, это тоже к лучшему. Есть ли кто-то в вашем теперешнем окружении, кому известно ваше настоящее имя?

Я задержалась с ответом лишь на мгновенье:

— Нет. Таких нет.

Я солгала, но не могла иначе.

Сам магистр Грим, лично, пришел за мной в подземелье воров, предлагая сделку, а значит, дело, которое он хотел мне поручить, было достаточно секретным, чтобы о нем никто больше не должен был знать. Я помнила угрозу, которую получил смотритель тюрьмы, и не хотела подвергать опасности единственного друга, который был у меня в моей воровской жизни.

— Хорошо, — кивнул магистр. — Итак… согласны ли вы заключить сделку со мной, Клодия де Фракиз, наследница опозоренного и казненного семейства де Фракиз?

— Что я получу? — жадно впиваясь в него взглядом, спросила я. — Я хочу знать больше.

Магистр Грим усмехнулся.

— Я верну вам ту жизнь, которую вы утратили. Дворянский титул, положение, высший свет. Я дам вам шанс забыть воровское дно.

— Это невозможно! — прошипела я, подозревая, что меня пытаются обмануть. — Меня не примут при дворе!

— Безусловно, — легко согласился маг. — Возможно, у Клодии де Фракиз еще появится шанс воскреснуть и заявить о себе, но пока что вам придется побыть мертвой.

— Тогда, что вы?!..

— Я дам вам другое имя, — перебил мои возмущения магистр. — Не такое знатное, не такое известное, но вне всяких сомнений благородное. Не волнуйтесь, все будет устроено, как должно.

Его строгая линия рта изогнулась в многообещающей усмешке.

— А помимо этого, я помогу вам найти того, кто виновен в гибели вашей семьи. Вы ведь жаждете мести?

Все мое существо сжалось в тугой ком напряжения.

— Вы знаете, кто это?

— Нет, — ответил магистр. — Но есть человек, который знает больше меня.

Я молчала, стараясь не показать, как его слова взволновали меня. Куда сильнее обещания вернуть мне все почести благородного происхождения.

С того самого дня, как на моих глазах страшную и мучительную смерть приняли мои отец, мать и сестра, в моих жилах вместо крови тек яд. Два года я чувствовала, как этот яд циркулирует в моем теле, как его отравляющая горечь разъедает мои внутренности. Но отсюда, с воровского дна, месть казалось мне лишь призрачной химерой.

Хотела ли я получить шанс отомстить?

Больше всего на свете.

Медленно втянув ноздрями гнилостный стоячий воздух подземелья, я наполнила им легкие доверху, чтобы в полной мере осознать, насколько реально происходящее в этот момент.

— И все же… Дайте мне хотя бы намек, для чего я нужна вам.

Магистр Грим пару мгновений смотрел на меня, не мигая, потом его глаза сузились, лед в них потемнел до цвета непроглядного речного дна.

— Я хочу, чтобы вы погубили одного очень влиятельного человека. Человека, который совершил непростительное. Хочу, чтобы вы погубили его безвозвратно. Чтобы даже имя его было предано забвению.

Мое сердце пропустило удар.

Что это? Что это было сейчас?

В каждом слове, в голосе, глухом и низком, я слышала отголосок хорошо знакомого чувства.

— Итак… каков ваш ответ? — спросил он.

Именно в этот момент я приняла решение, потому что поняла: в жилах магистра Грима, как и в моих, давно уже не было ни капли крови — по его венам струился только чистый яд, горький и разъедающий нутро каждый день его существования.

Этот могущественный человек был таким же, как я. Наш роковой союз был предрешен свыше. Мой ответ не мог быть другим.

— Я согласна.

Однажды Юна сказала мне: «Ты еще маленькая, Клодия, поэтому не знаешь, что такое любить мужчину. В тебе еще не пробудилась женщина. Но когда ты встретишь того самого — единственного для тебя — ты почувствуешь это. Одна только встреча с ним — изменит в тебе все».

Юна де Фракиз, старшая дочь герцога де Фракиза, слыла одной из самых прекрасных девиц королевства. Ее руки просили многие, но отец повторял, что замужество его любимых дочерей — не то дело, в котором годится спешка.

Во время прогулок с сестрой, я, смеясь, говорила:

— Юна, ты можешь выбрать почти любого! Самого богатого и самого красивого мужа. Можешь даже выйти замуж за принца! И тогда я тоже породнюсь с королевской семьей! Это так волнительно!

Юна только улыбалась.

— Нет, Клодия, замуж за принца я не хочу. У меня нет чувств к нему.

— Но ведь принц красив! — удивилась я. — Мне кажется, принц Селебриан самый красивый мужчина королевства. И он станет королем однажды! Очень разумно — влюбиться в него! Разве ты не согласна?

Юна рассмеялась. Зайдя в беседку, увитую плетистой розой, она повернулась ко мне — изящная, воздушная, как белый пух, с сияющими глазами и волнительной улыбкой, под аркой с алыми бутонами — и сказала:

— Нельзя влюбиться по желанию в кого захочешь, Клодия. Когда-нибудь ты встретишь мужчину, который пробудит в тебе такие чувства, о которых ты не знала прежде. Чувства, которые будут вызывать в тебе сладкий стыд и желанную муку. Тогда ты поймешь, что выбирает не рассудок, а сердце.

Помню, как тогда меня поразил ее взгляд — как будто она владела сокровищем, о котором никому не хотела рассказывать. Сокровищем, обладание которым наполняло ее сердце мучительной тревогой и упоительным счастьем. Юна даже не подозревала, что именно с ее взгляда началось для меня ожидание, когда же ее обещание мне сбудется.

Я позавидовала ей, еще сама не осознавая природы своих чувств. Мне лишь захотелось обладать таким же сокровищем — способным сделать сердце неспокойным и опьяненным, как у моей прекрасной старшей сестры.

И когда обещанное Юной сбылось, я сразу поняла — это оно. То, о чем она говорила. То самое. Но радостное упоение, которое я испытала, встретившись с этим чувством, было недолгим. Потому что вскоре меня постигла мучительная тоска. А позже — неизбывная и тягостная боль — никогда не заживающая рана.

Лоран де Гиваль был моим кузеном — моим и Юны. Он был старше сестры на два года и старше меня на семь лет. Я помнила его подростком — долговязым, неуклюжим и стеснительным мальчиком лет семнадцати. После чего долгие годы он не бывал у нас в гостях, а когда снова приехал вместе со всем семейством де Гиваль, передо мной был уже взрослый мужчина — высокий, хорошо сложенный, уверенный в себе, с идеальными манерами.

Возможно, отметив все достоинства возмужавшего Лорана, я бы осталась к нему равнодушна, но господин случай не оставил мне шанса.

Я спускалась по лестнице в зал, где собрались гости, и услышала разговор двух дам — тех тетушек-сплетниц, которые всегда всех обсуждали и любили оценивать своей меркой.

— Старшая де Фракиз чудо как хороша, — говорила одна. — Не удивлюсь, если она все-таки станет женой наследного принца.

— Хороша-то хороша, — неодобрительно покачала головой другая, — но будущая венценосная особа должна обладать сильным даром нагалиси, уметь подчинять себе живые камни Ансаллы, а, как говорят, старшая де Фракиз даже в обычной магии совершенно бесталанна.

Я поджала губы. Юна и впрямь была не сильна в магии, но ведь бывает, что магия вступает в силу в более зрелом возрасте! К тому же… Юна — ангел во плоти, она так мила и добра, так сияет, что любой мужчина должен быть счастлив, если она будет благосклонна к нему. Даже если он сам принц Селебриан!

«Как они могут так бесцеремонно обсуждать мою сестру в нашем же замке?»

Тут я увидела подошедшего с другой стороны лестницы Лорана де Гиваля. Заметив мой взгляд, он улыбнулся мне, но остался стоять на месте. Похоже, как и я — слушал двух немолодых тетушек-сплетниц.

— Ох, ты права! — тем временем обе дамы продолжали разговор. — Но говорят, у младшей де Фракиз есть задатки дара нагалиси. Он, правда, еще не пробудился, но, ходят слухи, что адепты ордена магов обнаружили в ней спящую пока связь с живыми камнями Ансаллы.

— Да-да, до меня доходили эти слухи! — покивала вторая дама. — Но, во-первых, спящий дар может так и не пробудиться — сколько было таких случаев, когда дар просто исчезал, растворялся без следа. А во-вторых… Да простит меня герцог де Фракиз, но его младшая дочь не отличается приятной наружностью. Ее черты слишком резкие, а взгляд слишком вызывающий для девицы. Когда она смотрит… Не знаю, поймешь ли ты меня, дорогая, но ее глаза возмутительно нахальны. Разве можно так прямо и бесцеремонно смотреть в глаза другому человеку? Это невоспитанность!

Услышав такую нелестную характеристику в свой адрес, я невольно перевела взгляд на Лорана. Мне было немного не по себе, что он слушает все эти речи обо мне. Однако Лоран чуть покачал головой — и к своему удивлению я вдруг поняла, что этот знак предназначался мне, как будто он пытался сказать: «Не принимай это близко к сердцу» — и снова улыбнулся. Почувствовав неожиданную поддержку, я невольно улыбнулась ему в ответ. В этот момент мне казалось, что мы два заговорщика, идеально понимающие друг друга.

— Ты права, девочку не назовешь красавицей, в отличие от ее старшей сестры, — вздохнула одна из дам. — Она слишком невзрачна, в ней нет ни капли изящества. Но признай, если дар нагалиси в ней проснется — она будет одной из кандидаток в жены наследного принца.

— Не спорю, не спорю…

Тут Лоран подмигнул мне и, сойдя с места, направился прямо к двум сплетницам. Широко распахнув глаза от любопытства, я следила за ним взглядом.

— Приветствую вас, дамы! — Тетушки-сплетницы одновременно повернули к нему головы. — Мне послышалось, или вы только что обсуждали сестер де Фракиз?

«Зачем он заговорил с ними? — не на шутку заинтересованная, спрашивала я себя. — Что он задумал?»

— Тэсса де Булле и тэсса де Травиль, если не ошибаюсь?

— О, молодой де Гиваль! — всполошились тетушки; одна из них слегка порозовела, видимо, смутившись, ведь их уличили в том, что они сплетничают.

— Ах, мы ни в коем случае слова дурного не позволим себе о дочерях герцога де Фракиза! — неестественно хохотнула вторая, похоже, куда более толстокожая. — Но согласитесь, обе девицы привлекают к себе внимание высшего света, и обе на выданье — так любопытно, кому же посчастливится взять их в жены!

— Что вы, что вы, дамы! — улыбнулся Лоран. — Я не упрекаю вас, ни в коем случае. Напротив, соглашусь: о ком же еще говорить, как не о сестрах де Фракиз?!

— Ох, молодой человек, а вы знаете толк в светских беседах! — хохотнула вторая дама, та, что смущалась мгновенье назад — теперь уже она зарделась от того, что их сплетни не сочли чем-то неприличным и даже одобрили.

— А как же, тэсса де Травиль! — многозначительно кивнул Лоран, чуть ли не заговорщически улыбаясь немолодой даме. — Я всегда готов поддержать беседу двух очаровательных дам!

Я закатила глаза. Да Лоран настоящий дамский угодник!

«Угодник престарелых тетушек-сплетниц», — мысленно проворчала я, невольно приглядываясь к кузену.

И беглого изучения мне хватило, чтобы понять, что тэсса де Травиль зарделась не только из-за того, что ее поймали на пересудах.

Наверное, по красоте Лоран не смог бы соперничать с принцем Селебрианом, аристократичные черты которого были словно слеплены гениальным скульптором и даже делали принца похожим на существо, стоящее выше простых смертных.

Нет, Лоран был определенно хорош собой: приятные, одновременно мягкие и волевые черты лица, гибкость и раскованность в движениях и мимике — но все же отнюдь не идеален. Однако в его улыбке было дразнящее лукавство, а его взгляд будто видел насквозь, но при этом не осуждал, а как будто говорил: «Я знаю ваши маленькие тайны, и считаю их очаровательными». Я вдруг поймала себя на том, что чем больше наблюдаю за кузеном, тем сильнее все в нем завораживает меня. Мне даже пришлось тряхнуть головой, и сказать себе: «Что с тобой, Клодия? Перестань на него таращиться так, как будто он аппетитная баранья ножка под красным соусом на праздничном столе».

— К слову, соглашусь с вами, что тэлли Клодия одна из самых очевидных кандидаток в невесты наследника престола. Своими ушами слышал, как принц Селебриан отзывался о тэлли Клодии, как об одной из наиболее красивых девиц королевства.

Не только у тетушек-сплетниц вытянулись лица — у меня тоже. Принц такое говорил? Я не знала. Или… Я чуть склонила голову набок, разглядывая хитрую улыбку Лорана. Да он же это выдумал! Наверное, я должна была расстроиться, что на самом деле принц ни словом никогда не обмолвился о моей красоте, но я и не подумала. Напротив, от мысли, что Лоран это придумал, чтобы заступиться за меня и поставить на место болтливых дам, у меня поднялось настроение, и я не сдержала улыбки.

— Правда? Принц так отзывался о младшей де Фракиз? Я не знала, а вы, тэсса де Булле? — жадно посмотрела на подружку одна из дам.

— И признаться, — тут Лоран быстро глянул в мою сторону, и уголки его губ дрогнули. — Я согласен с принцем — тэлли Клодия очень красивая девушка. Любой будет рад ее благосклонности.

Это было странное чувство. Мое сердце никогда еще не билось так быстро, как будто я бежала, опьяненная нетерпением, туда, где меня ждало нечто волшебное и волнительное, нечто такое, что предназначалось только мне одной.

— А что касается тэлли Юны… — продолжал говорить Лоран, но в этот момент на лестнице появилась компания гостей, довольно громко беседующих между собой, меня потеснили, и я не слышала, что сказал кузен о моей старшей сестре.

На самом деле, в тот момент мне было все равно, что он говорил о Юне — у меня в мыслях все еще звучали его слова о том, что он считает меня красивой.

«Любой был бы рад ее благосклонности…»

Говорил ли Лоран в этот момент и о себе тоже?

Однако именно тогда я поняла, что обещание Юны сбылось

«Ты почувствуешь, когда встретишь того самого мужчину…»

Я встретила его. Впервые в жизни я влюбилась. Влюбилась в моего кузена Лорана де Гиваля.

В следующие месяцы Лоран стал часто навещать наш замок, иногда по нескольку дней гостил у нас — отец и мать не были против. Наоборот, мне казалось, они поощряют его визиты. Я видела, как они оба обмениваются таинственными взглядами и улыбками, глядя, как Лоран сопровождает в прогулках меня и Юну.

А я была опьянена им каждую минуту, что он находился рядом. Стоило только его улыбчивому проницательному взгляду остановиться на мне — и я теряла покой. От его дразнящей улыбки, адресованной мне, меня охватывало смущение, но такое сладкое и желанное. Все в нем будоражило меня, заставляло трепетать: его голос, приподнятые уголки губ в те мгновенья, когда наши взгляды встречались, каждое движение его тела. Я ловила себя на бесстыдном желании прикоснуться к нему, почувствовать кончиками пальцев его кожу — от желания быть ближе к нему я сходила с ума. Мне было стыдно признаться в этом чувстве даже Юне, с которой я всегда делилась буквально всем. Но в то же время, я лелеяла свои чувства к Лорану, они были для меня самой большой ценностью в тот период времени.

Но настал день, когда я поняла, что была слепа.

Однажды отец объявил о помолвке моей сестры Юны и… Лорана.

В первый момент я отказывалась верить, но стоило только внимательнее присмотреться к ним…

Не на меня Лоран смотрел влюбленным взглядом — на Юну. И устремленный на него ответный взгляд Юны был исполнен того самого чувства, которое я обнаружила несколько лет назад, во время беседы с сестрой — как будто она хранит некое сокровище, о котором никогда никому не рассказывает.

Как я не замечала? Ослепленная прежде своей любовь, теперь я действительно прозрела. Они давно были влюблены друг в друга, а я лишь увидела то, чего не было. Добродушное внимание Лорана ко мне приняла за интерес мужчины к девушке…

Однажды Юна сказала мне: «Ты еще маленькая, Клодия, поэтому не знаешь, что такое любить мужчину. В тебе еще не пробудилась женщина. Но когда ты встретишь того самого — единственного для тебя — ты почувствуешь это. Одна только встреча с ним — изменит в тебе все».

Теперь я знала, о чем говорила Юна. И так уж вышло, что и я, и она полюбили одного и того же мужчину.

Но он выбрал ее.

Мое сердце скручивало в узел от тоски. В мыслях все время звучало: «Лоран никогда не будет моим, его сердце принадлежи Юне». Тогда я казалась себе самым несчастным человеком в мире.

Вот только я не знала, что совсем скоро произойдут события, из-за которых моя несчастливая любовь покажется мне самым незначительным несчастьем в моей жизни.

Накануне того судьбоносного дня, который перевернул мою жизнь, отняв у меня все и забросив на самое дно, случилось одно знаковое событие. Я познакомилась с Тайге — человеком, который стал моим проводником в мире воров. Моим единственным другом на ближайшие два года.

— Какой красавец, смотри!

— В замке новые слуги? Я не знала… О боги, этот парень просто наливное яблочко!

— Так и хочется откусить, скажи!

— Ах, я бы в него зубки вонзила! Такой сладкий!

Этот непристойный разговор принадлежал двум служанкам. В замке было шумно из-за бала, поэтому они не слышали мои шаги. Но стоило мне только выйти из-за поворота, как две горничные заохали-заахали и в испуге приговаривая «Простите, тэлли! Мы больше не будем, тэлли!», разбежались в стороны.

Решив, не гадать, что они «больше не будут», вести непотребные разговоры в замке или лодырничать, заглядываясь на слуг среди мужчин, я повернула голову и тотчас увидела слугу, которого они обсуждали.

Перепутать было невозможно — для простолюдина даже слишком хорош собой, высок, ладно сложен. Хотя, на мой вкус, чересчур смазлив. Цвет волос мне сразу напомнил принца Селебриана, но в отличие от чистого золота наследника престола, в светлых волосах этого молодого слуги было слишком много примесей темных оттенков. Слуга зажигал свечи в золотых канделябрах коридора, чтобы гости не заблудились, возвращаясь из бальной залы в свои покои, но глаза его при этом косили в мою сторону.

В этот момент я задавалась вопросом, почему никогда не видела этого слугу прежде, он был заметным. Наверное, мой взгляд задержался на нем слишком долго и он решил, что я, как и убежавшие служанки, заинтересовалась им из-за его смазливой внешности, потому что это наглец внезапно улыбнулся, глядя на меня таким бесстыдным взглядом, будто на что-то намекал.

Вспыхнув, я мгновенно отвернулась и устремилась прочь.

«Да что он о себе возомнил, этот лакей?! Надо нажаловаться матушке, что новые слуги ведут себя возмутительно — пусть его прогонят взашей! Как этот простолюдин посмел так развязно смотреть на благородную тэлли!»

Наутро я первым делом отправилась в покои матушки с целью нажаловаться. Подумать только! Полночи не могла уснуть из-за того, как этот бесстыдник позволил себе на меня смотреть. Была так оскорблена, что после пробуждения первым делом вспомнила об этом неприятном инциденте.

Проходя мимо коридора, где вчера видела наглого ухмыляющегося лакея, услышала, как мажордом отчитывает слуг, ругая за пропажу золотых канделябров. Мне пришлось его отвлечь, чтобы спросить, где сейчас матушка. Получив ответ, что ее светлость собиралась в библиотеку, я поспешила туда.

Однако какое же потрясение ожидало меня, когда, вбежав в библиотеку, я обнаружила там не матушку, а вчерашнего слугу! В руках он держал открытый мешок, куда бросал разные предметы, собирая их с отцовского письменного стола в библиотеке и с каминной полки — инкрустированную драгоценными камнями шкатулку, позолоченные подсвечники, статуэтки, золотой колокольчик для призыва слуг…

Ох! Золотые канделябры, о пропаже которых говорил мажордом! Да они же наверняка в этом мешке!

— Вор! — в ярости вскричала я.

Негодяй заметил меня за мгновенье до моего крика, но вместо того, чтобы испугаться, нагло улыбнулся от уха до уха:

— О, это же тэлли, которая вчера глазела на меня в коридоре! Детка, неужели ты влюбилась в меня с первого взгляда и теперь преследуешь?

От возмущения я на несколько мгновений потеряла дар речи. Но на смену растерянности быстро пришла ярость. Пылая праведным гневом, я хотела наказать наглого воришку, который проник в наш замок и наговорил мне кучу непристойностей.

Мой взгляд остановился на коллекции оружия на стене — у отца таких в замке было много в разных помещениях. Бросившись к ней, я схватила большой кинжал, который был ко мне ближе всего. После чего, обхватив рукоять обеими руками, наставила кинжал на вора.

— Только попробуй украсть хоть что-нибудь из нашего замка — и поплатишься жизнью! — прошипела я.

Воришка напряженно застыл, вся его поза выражала осторожность и сдержанность. Его взгляд опустился на кинжал в моей руке и… Неожиданно этот наглец фыркнул и издал короткий смешок.

— Ох, надо же! А тэлли, оказывается, шаловница, — продолжая посмеиваться, сказал он. — А вы знаете, что этот книжал предназначен для мужчин — он олицетворяет мужскую силу и… мужское достоинство. Вы уверены, что для благородной тэлли прилично держать его в руках?

Я нахмурилась, уверенная, что негодяй пытается запутать меня, сбить с толку, чтобы сбежать, но любопытство было сильнее, и я опустила взгляд на кинжал. Длинная толстая рукоять, гарда в виде двух продолговатых соединенных друг с другом шариков, похожих на гренейские орехи… Олицетворяет мужскую силу? О чем он говорит? Постойте… Гарда в виде двух шариков рядом, толстая длинная рукоять… Шарики?!

Вскрикнув, я отбросила кинжал в сторону. Боже, как стыдно!

Как выглядит мужское достоинство я знала из книг по анатомии, которые было неприлично читать девицам, но мы с Юной все равно читали. И картинки листали. И ведь знала же, что есть такие кинжалы, символизирующие это самое… достоинство!

А я его в руках держала… Стыд какой!

Рядом хохотал мерзкий воришка. Прямо таки хохотал, словно годовой запас смеха проглотил. Я глянула на него со стыдом и злостью, и он, наверное, почувствовал мой взгляд, потому что перестал смеяться и опять насторожился — улыбка, впрочем, так и не сходила с его лица.

— Я закричу, — использовала я последний аргумент. — Закричу — и сбегутся слуги. Тебя тотчас поймают и казнят за воровство прямо во дворе нашего замка. У герцога есть право землевладельца на своих землях казнить любого, кто пойман на воровстве или другом злодеянии.

— Так почему ты не кричишь, тэлли? — насмешливо глядя мне прямо в глаза, спросил вор.

«Ты»?! Он только что обратился ко мне как… к простолюдинке?!

— Ах ты!.. — я только хотела выполнить свою угрозу и позвать слуг, как вдруг со двора в открытые окна библиотеки ворвался шум.

Стук копыт, ржание лошадей, звон оружия. Воспользовавшись моим замешательством, воришка перекинул мешок с награбленным через плечо и стремительно, как ветер, пронесся мимо меня — к боковой двери из библиотеки. Лишь на секунду я испытала досаду, но за ним не побежала. Шум за окном в этот момент тревожил меня намного сильнее — и я бросилась к открытому окну.

В трех всадниках во дворе замка тотчас узнала посланников короля.

— Почему они здесь?! — шепотом спросила сама себя.

А когда во дворе появился мой отец, получила ответ на свой вопрос.

— Герцог де Фракиз, вы обвиняетесь в сговоре против короля Кордиана! Указом его величества вы и вся ваша семья незамедлительно должны быть преданы казни! Живые камни Ансаллы решат судьбу предателей короны!

Я не могла дышать, глядя в окно широко распахнутыми от ужаса глазами. Предатели короны? Мы?! Да как это возможно?!

Беспощадная судьба не давала мне времени осмыслить происходящее. Лошади всадников расступились, и через главные ворота замка вошли трое пеших.

Скользя подолами кроваво-красных мантий по земле, пряча лица под низко опущенными капюшонами, разогнав тяжелой зловещей аурой все воронье, три мага остановились посреди двора. Каждый держал руки соединенными в замок перед собой. У каждого пальцы были унизаны тяжелыми перстнями, а камни в них были цвета свежей крови.

— Прелаты ордена Нагрот! — слыша суеверный страх в собственном голосе, прошептала я.

Только у высших чинов магического ордена Ансаллы было по восемь кровавых перстней на руках. Только самые сильные маги могли без риска для собственной жизни носить на себе такое количество истекших кровью живых камней.

— Беги, — произнес голос рядом, и я резко повернула голову.

Я ошиблась — вор не убежал, он вернулся и сейчас стоял возле самого края дальнего окна. Прижавшись к стене, чтобы со двора его не было видно. Я поняла, что вор, как и я, увидел магов, но сейчас он смотрел на меня тяжелым хмурым взглядом и говорил резко, как будто приказывая:

— Беги, чего стоишь?! Ты что, еще не поняла, что тебя ждет?! Беги!

Наконец его слова дошли до моего сознания. Прелаты пришли, чтобы привести в исполнение ритуал казни.

«Живые камни Ансаллы решат судьбу предателей короны…»

Я знала, что это значит.

Нет… О боги, нет, я не хочу так умереть! Любая смерть, только не эта!

Чувствуя, как страх подталкивает меня спасать свою жизнь, я сделала шаг назад, чтобы бежать, как вдруг со двора раздался громкий возглас одного из магов:

— Кровь рода этой земли останется здесь! Да будет скована цепями Нагрота!

Всего лишь шаг… Один только шаг — это все, что было позволено мне безжалостной судьбой.

Мое тело сковало оцепенением — я не могла двинуться, словно меня пригвоздило к месту. С металлическим лязгом вокруг моих кистей и щиколоток, и даже вокруг моей шеи сомкнулись кандалы, возникшие словно из ниоткуда.

С трудом мне удалось повернуть голову — едва-едва, шея казалась деревянной, но в отличие от рук и ног не окаменела. На границе зрения сквозь пелену слез, застеливших мои глаза, я видела лицо вора.

— По… мо… ги… — вместо звуков из моего горла вырывалось только слабое сипение; прелаты Нагрота были беспощадны — они отобрали у меня даже возможность просить о помощи.

Однако к своему удивлению я поняла, что вор услышал меня. С потемневшим от ярости лицом он подался вперед, но… Тотчас сжав губы, шагнул назад, подавляя порыв помочь, и медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Прости, — донесся до меня его глухой голос, а в следующий миг резко развернулся и, метнувшись к двери, был таков.

Крохотная надежда на помощь потухла в моей груди. Он сбежал, а больше мне не у кого просить помощи. Я обречена.

Меня вывели во двор, где уже ожидали мой отец и Юна — в кандалах, как и я. Лицо отца было искажено гневом:

— Как вы смеете так обращаться с моей семьей после того, как я столько лет верой и правдой служил короне?! Меня и мою семью оклеветали! Вы намерены казнить нас по ложному навету?! Я требую аудиенции у его величества!

— Его величество подписал приказ о немедленной казни всего рода де Фракиз, — ответил один из посланников короля. — В аудиенции вам отказано загодя.

— Это предательство! — взревел отец.

— Только его величеству решать, что считать предательством, ваша светлость. Готовьтесь к казни. Молитесь богам вашего рода.

Всадник увел лошадь в сторону, больше не слушая возмущенных криков герцога де Фракиза. Мой взгляд нашел Юну. Сестра не смотрела на меня. Казалось, она как будто не здесь и даже не обращает внимания на происходящее — ее взгляд был устремлен в пустоту перед собой. Она не плакала и не кричала, не просила ни о чем, я не видела в ее лице ни страха, ни отчаянья — Юна выглядела отрешенной, и это испугало меня больше, чем отчаянные и гневные крики отца. И даже когда во дворе появилась наша матушка, Юна не подняла глаз, будто ничего не слышала и не видела.

Жена герцога де Фракиза была другой крови и от рождения принадлежала к другому роду. Наверное, поэтому заклинание прелатов Нагрота на нее не подействовало. Но я не сомневалась — маги знали, что она не сбежит, что придет сюда сама. Придет, потому что не сможет оставить мужа и дочерей.

— Юна! Клодия! Мои доченьки! — вся в слезах матушка пыталась добраться до нас, но слуги посланников короля держали ее, не позволяя приблизиться. Только один раз ей удалось вырваться и броситься с истошным, срывающимся криком к мужу: — Теодор! Спаси наших девочек! Спаси их!

Видя горе нашей матушки, я не сдержала рыданий. Губы отца дрожали, когда он слушал, как кричит, разрывая воздух над замком, его жена, когда смотрел, как ее хватают за руки, заламывая их за спину, как смыкаются и на ее кистях кандалы. И только лицо Юны оставалось отстраненным, будто она была не здесь, по-прежнему не видела ничего и не слышала.

— Ведите нас в святилище живых камней Ансаллы, — выступил вперед один из прелатов, по-прежнему пряча лицо в тени кроваво-красного капюшона.

В каждом замке королевства имелась комната, стены которой возводились из живых камней. Такова была традиция. Таков был закон. Путешественники, бывавшие в других королевствах континента, говорили, что по всей Ансалле действовала та же традиция и тот же закон.

Наш замок не был исключением. Комната со стенами из живых камней была и здесь. Комната, которая находилась в самом сердце замка. Комната, где указом короля всю нашу семью должны были казнить.

Слуги нашего замка, мажордом, который долгие годы преданно служил моему отцу, выполнял все поручения моей матушки, покорно понурив голову, выполнял приказ, указывая прелатам Наргота путь к святилищу.

Мы уже почти вошли снова в замок, когда раздался крик:

— Юна! Отпустите ее! Отпустите мою невесту! Клянусь всеми богами, я убью любого, кто встанет на моем пути к ней!

Я узнала этот голос еще до того, как обернулась.

Лоран!

Но раньше, чем я посмотрела на него, мой взгляд невольно нашел Юну, потому что она наконец ожила, сбросила с себя покрывало цепенящего смирения, и с ужасом в глазах закричала, срывая голос:

— Лоран, нет! Прошу, не надо! Умоляю, нет!!!

И повернув наконец голову назад, я все поняла. Юна смирилась с тем, что умрет. Смирилась даже с тем, что вместе с ней умрут ее мать и отец, ее сестра. Только одна вещь не отзывалась в ее сердце смирением — неизбежная гибель ее возлюбленного.

Лоран стоял посреди двора, обнажив меч, а вокруг него сомкнулся круг спешившихся посланников короля и их слуг. Я знала, что посланники короля были лучшими мечниками королевства. У Лорана не было ни единого шанса.

— У воронья замка де Фракиз сегодня будет ужин, — изрек филосовским тоном один из прелатов Нагрота, повернув голову в капюшоне туда, где намечалась кровопролитная битва, но тотчас повернулся к замку и добавил: — А нам нужно утолить голод живых камней кровью благородного рода. Не останавливайтесь.

Я успела увидеть, как с яростным криком Лоран поднял меч и бросился на ближайшего из посланников короля, но тут меня толкнули в спину, заставляя войти в замок.

За моей спиной звенела сталь, ревел яростью голос Лорана — возлюбленного моей сестры, моего возлюбленного, — а после двери замка затворились, заглушив почти все звуки.

Остались лишь отчаянный плач Юны, идущей рядом со мной, и наши глухие шаги, пророчащие страшную и неизбежную казнь.

Сквозь аркаду необычайно высокого свода святилища пробивались лучи дневного света. Но сюда они не доставали, поэтому слуги зажгли факелы.

Этого места я боялась с детства. Впервые мы тайком пробрались сюда с Юной, когда были детьми.

«Мне страшно», — сказала я сестре, с суеверным страхом глядя на темные провалы стен и каменные фигуры между ними.

«Мне тоже не нравится это место, — сказала сестра, — оно мрачное и недоброжелательное, но совсем не страшное. Чего ты боишься?»

«Шепота. Они разговаривают со мной».

«Я ничего не слышу, здесь так тихо», — удивилась Юна.

Тогда я решила, что слышу голоса каменных людей в святилище, хотя, по правде сказать, эти фигуры напоминали человеческие лишь самую малость — больше походили на жутких монстров без лиц. Но позже я поняла — это был голос живых камней. Так сказал мне один из магов Нагрота, когда орден каким-то образом узнал, что младшая дочь герцога де Фракиза слышит голоса в святилище. Это являлось одним из признаков того, что во мне может пробудиться дар нагалиси. Долгое время маги ордена наблюдали за мной, ожидая пробуждения дара, но шли годы, и никаких других признаков нагалиси я не проявляла. В конце концов, маги Нагрота хоть и не прекратили наблюдать за мной, но начали склоняться к тому, что дар во мне не пробудится. Так бывает — зачатки дара, проявившие себя в детстве, угасают с взрослением. Тем более что напуганная пристальным вниманием магов, я, став старше, стала лгать, что больше не слышу шепота в святилище.

Но я слышала.

Прямо сейчас, стоило мне только переступить порог этого места, как шепот множества голосов, который, казалось, сочился прямо из стен, из пола — отовсюду, — проник в мои уши. Голоса не разделялись — они звучали все вместе, как единое целое. Звук не дробился на слова — он лился сплошным несмолкаемым потоком.

— Живые камни Ансаллы приветствуют нас, — произнес один из магов.

— Живые камни Ансаллы готовы принять жертву, — добавил второй.

В этот момент я поняла: прелаты Нагрота, которые пришли, чтобы провести ритуал казни, были не просто высокопоставленными магами ордена.

«Они нагалиси, — прошелестел в голове мой собственный голос. — Все трое».

Нагалиси — редкий дар связи человека с живыми камнями Ансаллы. Испокон веков на этом континенте нагалиси были теми, кто доносил до людей волю живых камней. Однако считалось, что нагалиси не только являются служителями живых камней, но и сами имеют власть над ними. Поэтому магов нагалиси ценили. По этой же причине их боялись. Потому что не было на всей Ансалле силы могущественнее и страшнее, чем живые камни.

— Осужденные на казнь Теодор де Фракиз, Аннора де Фракиз, Юна де Фракиз, Клодия де Фракиз — займите места в жертвенниках святилища!

Мы не могли бы ослушаться, даже если бы захотели. Прелаты Нагрота были сильными магами — они умели подчинять своей воле людей. В это мгновенье мое тело не принадлежало мне. Я хотела сбежать, но шла вперед, как мои мать и отец, как моя сестра. Идти на смерть, осознавая весь ужас происходящего — и не иметь сил сопротивляться.

За что?

Только вчера ничего не предвещало, король благоволил к нам… Почему его величество вдруг решил избавиться от моего отца и даже больше — от всего семейства де Фракиз? В чем мы провинились? Или отец прав — и мы были оклеветаны? Тогда кем? Кто обрек нас на ужасную участь? Кто и ради чего решил оборвать наши жизни? Кому мы помешали?!

Мое сердце на миг остановилось, когда я поняла, что делаю шаг в одну из темных ниш меж каменных фигур, которые сейчас казались мне равнодушными палачами. Чернота ниши поглотила меня, но чужая воля заставила мое тело повернуться — теперь я видела перед собой трех прелатов. Они стояли в центре святилища, и их кроваво-красные мантии в пульсирующем свете факелов, казалось, были сотканы не из ткани, а из живой неспокойной жидкости.

— Живые камни Ансаллы, примите эту жертву от правителя Гатарии Кордиана Второго! Пусть кровь рода предателей короны утолит ваш голод и принесет благословение землям Гатарии!

До моего слуха донеслись звуки глухого сдавленного рыдания, прервавшегося почти мгновенно, словно горло жертвы сжали тисками немоты.

Звуки были слишком высокие. Женский голос? Кто это был? Матушка? Юна? Нам запрещено даже проявить страх перед ужасной смертью?

О боги, как бесчеловечно!

Шепот, который я слышала с момента, как вошла в святилище, здесь, в темной нише, усилился. О чем говорят живые камни? Почему их голоса так настойчиво проникают мне в уши?

Мой взгляд сосредоточился на трех кроваво-красных фигурах в центре святилища. Они тоже слышат сейчас этот шепот? Понимают ли прелаты-нагалиси, что несет в себе этот шепот, какое послание? Правда ли, что живые камни могут испытывать голод и нуждаются в человеческих жертвах? Правда ли это?

— Возьмите эту жертву! — выкрикнул в этот момент один из прелатов.

Резко присев, он прижал к каменному полу раскрытую ладонь — и пол задрожал.

«Голос нагалиси пробуждает живые камни от глубокого сна, в котором они пребывают испокон веков, — вспомнила я слова мага, который с детства приезжал наблюдать за мной. — Голос нагалиси для живых камней — призыв к действию. Они говорят: «Пробудись ото сна. Оживи. Войди в полную силу. Покажи свою истинную суть». Голос нагалиси — это единственное, что способны слышать живые камни Ансаллы».

Я помнила его слова. Помнила, но хотела бы забыть. Забыть и не знать, что последует дальше.

Но я знала. Я слышала. Шепот изменился. В нем зазвучала радость пробуждения, жаждущая выплеснуться после долгой дремоты ярость, упоение мощью, которая наконец-то — наконец-то! — получила свободу.

Живые камни пробудились.

Острая боль вспорола мою руку, но мой собственный крик заглушили другие крики, словно отозвавшиеся эхом. И я сразу поняла…

Четыре вскрика. Четыре голоса. Четверо обреченных на казнь.

«Матушка… папа… Юна…»

Я чувствовала, как по моим пальцам текут горячие струи моей собственной крови, как срываются с пальцев тяжелые капли, падая вниз — прямо на живые камни под моими ногами.

Опустив взгляд, я успела увидеть, как капли коснулись камня, и вмиг были поглощены им. Кровь словно просочилась под поверхность камня, а в следующее мгновенье каменный пол начал медленно багроветь.

Шепот живых камней хлынул в меня оглушающей бурей. Заложил уши. Пронзил насквозь. Наполнил собою каждую клеточку тела. Как будто что-то чужое вселилось в меня — и мое сознание захватил ужас. Мне казалось, что я — больше не я. Мною овладело нечто, бесконечно более могущественное, чем любой человек, будь он даже сам король.

Я никак не могла отвести взгляда от пола, пульсирующего багровым. Сначала мне показалось, что камень, словно живой, лизнул мои ноги. Но еще раньше, чем я перестала чувствовать пальцы на ногах, пришло осознания — мое тело начало каменеть.

Живые камни поглощали меня.

— Не-е-е-т!!! О боги!!!

Кричала Юна.

— Лоран! Лоран, спаси меня! Умоляю! Лоран!!!

От ее душераздирающего крика я изо всех сил зажмурила глаза, как будто это могло помочь мне не слышать.

Юна была уверена, что смирилась, но оказалась не готова. Быть отданным живым камням Ансаллы означает не просто смерть. Живые камни поглотят тебя. Живые камни сделают тебя… собой.

И чем громче кричала Юна, тем страшнее становилось мне. Я начинала задыхаться, видя, как камень, с которого уже сошел багрянец, ползет вверх, к щиколоткам, осознавая, что я больше не чувствую своих ног и скоро перестану чувствовать все свое тело… Перестану что либо чувствовать вообще.

Святилище наполнилось криками:

— Лоран! — срывая голос, кричала Юна. — Матушка! Папа, мне страшно!

— Юна! Доченька! Теодор! Теодор, о боги!

— Юна! Аннора! Клодия!

И только я не могла кричать. Мой язык, мое горло, мой голос — они как будто позабыли, как произносить имена самых близких мне в жизни людей. Мое сознание было переполнено шепотом живых камней. Голову разрывало от многоголосия могущественной силы. Мне казалось, что живые камни шепчут мне:

«Скоро ты станешь мною! Скоро ты сольешься со мной в бесконечном мертвенном сне!

— Нет…

Я задыхалась. Мне казалось, не только мои ноги превратились в камень, но и легкие уже каменеют. Оживший камень, напоенный моей собственной кровью, поднимался все выше — со щиколоток на икры.

«Дышать… Не могу дышать… О боги…»

Я силилась сделать вдох, как сквозь сводящий меня с ума шепот живых камней в моей голове прорвался лязг стали. Я вскинула взгляд — ровно в тот момент, когда в святилище ворвался Лоран.

— Юна! Юна!!!

Я смотрела на него широко распахнутыми глазами и не узнавала. Залитое кровью лицо было исполосовано ранами. Левая рука безжизненно свисала плетью, на окровавленной кисти не осталось ни единого просвета кожи — с пальцев лились алые струи. Но в правой руке Лоран по-прежнему держал меч, и его глаза, которые всегда искрились светом и весельем, сейчас были черны от яростной решимости.

Милый Лоран… Почти мертвец, он совершил невозможное — прошел через лучших мечников королевства, чтобы спасти ту, кого любил.

И несмотря на то, что он пришел сюда не ради меня, в это мгновенье я полюбила его еще сильнее — так сильно, как можно любить только на пороге смерти. В последний раз…

Я слышала, как он звал Юну. Слышала, как голос Юны разрывался от ужаса — она продолжала выкрикивать имена всех, от кого привыкла получать защиту. И я поняла — охваченная страхом, моя сестра не видела и не слышала Лорана.

Найдя взглядом свою невесту, Лоран бросился к ней — и шлейфом за ним тянулся кровавый след. Сколько же крови он потерял? Как он все еще умудряется стоять на ногах?!

— Остановите де Гиваля! — воскликнул один из прелатов. — Не дайте ему помешать ритуалу!

А дальше все происходило так стремительно, словно мир охватило безумие.

— Не смей, — прозвучал холодный голос, и один из прелатов сделал шаг в сторону Лорана.

От облаченной в кровавую мантию фигуры в Лорана ударила незримая сила, откинув его к дальней стене. Оглушающий звук удара — и тело моего кузена безжизненной грудой упало на пол.

Всего несколько мгновений. Несколько безумно долгих мгновений я надеялась, что он встанет. Я так хотела, чтобы он встал, но… Лоран оставался лежать. Неподвижный. Тихий. Бездыханный.

— Лоран! Матушка! Папа, мне страшно!

Юна продолжала звать своего жениха, даже не видя, что он прямо перед ней, вот только… Спасти ее уже не сможет. А меня разъедало изнутри ядовитое чувство зависти к сестре.

«Тэлли Клодия очень красивая девушка. Любой был бы рад ее благосклонности…»

Заговорщицкая улыбка Лорана… Дразнящее лукавство в глазах Лорана… Поддержка и заступничество Лорана… Как же я хотела, чтобы все это было для меня. Только для меня одной…

Мои губы дрожали. Мое горло сжимали тиски. Если бы Лоран пришел не за Юной, а за мной… Если бы он отдал жизнь не за нее, а за меня… Я могла бы умереть счастливой. Я могла бы умереть почти легко, смирившись со своей участью.

«Соединись со мной, — вытесняя все мысли, занимал все пространство у меня в голове шепот живых камней. — Исчезни, чтобы дать мне новую жизнь. Дай мне поглотить больше, больше, больше! Ты должна стать мною…»

Нет, Лоран пришел сюда не ради меня. Отдал жизнь не ради меня. Неужели мне суждено умереть переполненной завистью и ревностью? Эти отвратительные чувства станут для меня последними?

— Не хочу, — прошептали губы, и я почувствовала на них привкус соли; не знала, что я плачу. — Не хочу умереть так… жалко…

В шепоте живых камней мне почудилось волнение. И словно почувствовав слабину, я наполнилась яростью изнутри.

— Не прикасайся ко мне… Не тронь меня… Прочь!!!

Сбросив оцепенение, сковывающее мое тело, я хлестнула рукой по воздуху, словно пытаясь прогнать наползающие на меня живые камни. Из раны на моей руке полетели брызги, рисуя на каменном полу багровое ожерелье из крови.

«Голос нагалиси — единственное, что способны слышать живые камни Ансаллы. Голос нагалиси для живых камней — призыв к действию…»

Яростный шепот в моей голове зазвучал тихо и покорно, словно пес, который мгновенье назад неистово лаял, но теперь ложился у ног, признав хозяина. А камень, уже поглотивший мое тело до колен, начал сползать.

Я смотрела и не верила собственным глазам. Живые камни… послушались?

Потрясенная, я осознавала, что снова могу чувствовать свои ноги. Не дыша, сделала нетвердый шаг вперед.

«Свободна… — боясь, что происходящее окажется обманом, неуверенно подумала я, но со следующим шагом, не встретив препятствий, уже с ликованием мысленно воскликнула: — Я свободна!»

— Она освободилась!

Крик одного из прелатов достиг моего слуха, но лишь едва коснулся сознания — я была поглощена своим удивительным освобождением. Все мое существо отказывалось принимать очевидное.

У меня есть власть над живыми камнями Ансаллы?

Я — нагалиси?

Маги, которые пристально наблюдали за мной с детства, оказались правы. Они ошиблись только один раз — когда перестали ждать пробуждения во мне дара.

— Младшая дочь герцога освободилась! Не позвольте ей сбежать! Она не должна сбежать!

В этот момент я наконец очнулась, но не из-за того что прелаты Нагрота обнаружили мое освобождение и намерены были удержать меня, нет… Меня привлек крик, который вспорол воздух в святилище, отозвался болью у меня в ушах — крик, который вонзился в мою душу, разрывая ее в клочья.

Юна? Матушка?!

Я едва успела найти их взглядом, как вдруг пространство святилища наполнилось шипением и свистом.

По воздуху растекался желто-грязный дым, окутывая меня плотной завесой.

Что это? Что происходит? Откуда этот дым?

— Не останавливать ритуал! Жертвы живым камням Ансаллы должны быть принесены любой ценой!

— Не дайте уйти младшей дочери герцога!

Ничего не видя, я продолжала слышать безумные крики моих родных. Они жалили меня насквозь, мое истерзанное сердце кровоточило, грудь сжималась до боли, до невозможности дышать. Я шагнула вперед, ведомая одной мыслью — хочу быть рядом с ними. Хочу увидеть ласковый взгляд матушки. Почувствовать теплое прикосновение большой ладони отца. Взять за руку Юну… Мы так часто держались за руки, когда были детьми…

— Стой! Тебе нельзя туда!

Меня схватили за предплечье и потянули назад. Чужие руки заставили меня повернуться, и сквозь пелену дыма я увидела рядом знакомое лицо. Передо мной был тот самый вор, который проник к нам в замок.

— Быстрей за мной! Лахрийский туман рассеется через минуту — у нас мало времени!

Он дернул меня за руку, но я вырвалась.

— Нет! Мне нужно к ним… Мне нужно!

Сильные руки встряхнули меня, а глаза напротив налились гневом.

— Я помогу только тебе! Их не спасти!

Протестуя, я качала головой, пытаясь вырваться, тогда он схватил меня так крепко, что от его пальцев, впившихся в мою кожу, руку пронзило болью, и потянул к выходу силой.

Отчаянно сопротивляясь, я повторяла бесконечно:

— Нет, прошу… Мне нужно к ним! Умоляю, нет!

Но пальцы вора были словно из стали — они не выпускали, не ослабляли хватку. Уже возле самого выхода из святилища мне удалось рвануться из последних сил, чтобы обернуться назад…

То, что я увидела, навсегда запечатлелось в моей памяти.

Желто-грязная завеса дыма рассеивалась, и сквозь нее проступали три фигуры в нишах. Юна все еще кричала и мотала головой, когда камень начал наползать на ее шею, сковывая движения — и вот уже ее голова неподвижно застыла. Однако изо рта моей сестры еще вырывался истошный крик, и глаза были распахнуты широко-широко.

— Нет, пожалуйста… — не помня себя, я брела назад, к Юне, не отводила от нее взгляда, боялась мигнуть, но успела сделать всего два шага.

Там, где только что была моя прекрасная сестра, в нише стояла каменная статуя с раскрытым в немом крике ртом и глазами, в которых навсегда застыл ужас.

Юна. Матушка. Отец… Их больше не было. Три каменные фигуры — вот все, что от них осталось.

Кто-то кричал. Кричал отчаянно, безумно, наполняя святилище почти осязаемой болью. Но разве здесь еще остался кто-то живой, кроме бессердечных прелатов Нагрота, слуг живых камней Ансаллы?

Шепот живых камней отступал от меня с тихим трепетом, и я осознавала, что этот безумный крик — мой.

— Хочешь умереть вместе с ними?!

Меня тянули за собой настойчиво и решительно, а я больше не сопротивлялась. Меня заставляли идти вперед, бежать-бежать-бежать. Я спотыкалась и падала, но упрямые руки безжалостно дергали меня, встряхивали, заставляя подниматься и снова бежать.

Коридоры родного замка, в котором я родилась и выросла, казались мне чужими и незнакомыми, будто я была здесь впервые. Смутно я осознавала, что мы спустились в подземелье замка, а пришла в себя лишь в тот момент, когда потайной ход вывел нас в подлесок.

Теперь уже мы бежали сквозь лес. Шелест ветвей над головой напоминал мне шепот живых камней, и снова хотелось кричать от ужаса, но горло словно сжало тисками. А когда я услышала топот копыт и тарахтенье колес, подняла голову.

Сквозь деревья на лесной дороге показалась карета — старая, облезлая, с карликом на козлах.

Когда карета остановилась, меня буквально впихнули внутрь.

— Ты притащил девчонку?! — крикнул возмущенно карлик. — Где золото?! Где добыча?! На кой ляд нам девчонка?! Ты забыл, зачем тебе помогли проникнуть в замок?! Где добыча?!

— Заткнись и гони галопом, за нами погоня! — крикнул карлику на козлах вор, ставший моим спасителем, залезая в карету следом за мной. — Она ценнее золота, можешь мне поверить!

Я слышала, как карлик сплюнул и выругался, но спорить не стал — карета тронулась с места.

— Почему? — слабым голосом произнесла я. — Почему ты вернулся за мной? Зачем помог сбежать?

— Потому что понял, кто ты.

Я промолчала, догадываясь, о чем он. Мне не хотелось ни о чем говорить, но все же я спросила, сама толком не зная, зачем:

— Как тебя зовут?

— Тайге, — был ответ. — Меня зовут Тайге.

— Куда ты меня везешь?

— В обитель воров, детка. Теперь она станет твоим домом. Потому что другого дома у тебя больше нет.

Сквозь застилающую глаза мутную пелену я видела фигуру у окна.

Человек стоял ко мне спиной. Золотой камзол идеально сидел на его широких плечах, подчеркивая безупречную осанку того, кто не привык кланяться.

«Несгибаемая воля, — говорила моя матушка о людях с такой осанкой. — Такой человек скорее сам согнет любого, чем позволит согнуть себя».

Мой взгляд скользнул с его плеч выше и остановился на волосах. Серебро. Чистое серебро. В свете свечей эти волосы сейчас даже сияли как драгоценный металл.

Я попыталась понять, где я и как сюда попала. Помню, что ехала в карете. Помню, что путь был долгим, и… видимо, я заснула. Очень крепко заснула, потому что как очутилась в этой постели — слава богам, в своей одежде, — совершенно не помнила.

Пытаясь пошевелиться, я застонала — мое тело показалось мне болезненно неповоротливым. Услышав мой стон, человек у окна повернулся.

— Вы проснулись?

Я все же заставила себя подняться на локтях, а затем, упираясь ладонями о постель, села.

Надо мной нависал тяжелый балдахин. Занавеси были отодвинуты и привязаны к столбикам кровати. Опустив голову, я тотчас наткнулась взглядом на портрет юной особы, висящий на стене, — даже простодушный, чуть глуповатый взгляд не скрывал ее аристократичных черт.

— Это дочь владельца замка де Саар.

Я напряглась, пытаясь вспомнить, знаю ли такую провинцию, но тщетно.

— Где это? И… где я?

— В замке барона де Саар. Одна из восточных провинций Гатарии.

Восточных? Как далеко от родных земель… Впрочем, не так уж далеко от столицы королевства.

Когда мой взор прояснился, я наконец нашла взглядом своего собеседника.

Магистр Грим все так же стоял у окна — теперь лицом ко мне, — его руки были скрещены на груди. Сейчас он не скрывал своей личности. Это был уже не таинственный посетитель подземелья воров, а истинный хозяин положения. Его глаза, в сумраке ночи темные — но я знала, они льдистые, как замораживающий до смерти холод, — смотрели на меня со спокойным интересом, словно он оценивал, способна ли я оправдать возложенные на меня надежды.

— Почему я здесь?

— Помните, я обещал вам новое имя?

— Да, — осторожно ответила я.

Магистр Грим сошел с места и неторопливым шагом подошел к портрету девицы де Саар. Слегка приподняв унизанную перстнями руку, он словно бы небрежно смахнул пыль с чего-то незримого перед портретом.

Я успела лишь судорожно втянуть ртом воздух, как портрет охватило пламя. Оранжевые языки огня стремительно набрасывались на холст, словно пожирая лицо на портрете. Но пламя быстро сошло, и вот на стене висит лишь почерневшая от копоти бронзовая рама, а на пол, завораживая медлительным падением, сыпется пепел.

— Зачем вы это сделали? — глухо спросила я.

Магистр Грим повернулся ко мне.

— Это был последний портрет дочери барона де Саара. Все слуги, которые знали девицу де Саар в лицо, таинственным образом исчезли за последнюю декаду месяца. И так как девица еще не была представлена высшему свету, теперь только три человека во всем королевстве знают, как она выглядела: барон де Саар, я и вы.

КЛОДИЯ де СААР

— Где… — я прочистила горло. — Где она сама?

Магистр Грим слегка кивнул, будто одобряя правильно заданный вопрос:

— Она утопилась две декады назад. Дочь барона позволила соблазнить себя своему учителю и ждала дитя. Если бы это дошло до высшего света, род барона был бы опозорен. Барон планировал на время скрыть дочь от света и позволить ей тайно родить, после чего ребенок был бы умерщвлен. Однако девица не могла смириться с тем, какая участь ждет ее дитя, и предпочла утопиться.

— Но ребенок все равно умер, — с тяжелым камнем внутри произнесла я, не спрашивая — констатируя. — Однако же это не ответ на вопрос, почему я здесь.

Магистр подошел к кровати вплотную и, взяв меня за подбородок, заставил поднять голову.

— По странному стечению обстоятельств, дочь барона звали Клодия — Клодия де Саар. Полагаю, вам повезло. Не придется привыкать к чужому имени — только к родовому. Удобно, не правда ли? Клодия — не такое уж редкое имя для нашего королевства.

— То есть я…

— Отныне вы Клодия де Саар, дочь барона де Саар. И конечно, барон постарается сделать так, чтобы никто не сомневался в этом.

Я глубоко вдохнула. Позволять магистру задирать мне лицо, словно он был оценщиком на базаре, казалось унизительным, но я заставляла себя терпеть. Мне все еще было не до конца понятно, насколько я ценна для него.

— Однако в отличие от дочери барона, я была представлена высшему свету. Мое лицо могут помнить.

Губы магистра дрогнули в усмешке. Его пальцы подняли мой подбородок еще выше, поворачивая лицо к свету, словно бы лучше рассмотреть меня. Взгляд скользнул по губам, скулам, глазам…

— Прошло несколько лет. Тогда вы были нескладным угловатым ребенком с незрелыми чертами и дерзким взглядом. Сейчас… вы похорошели, Клодия. Достаточно соблазнительны, чтобы мужчины желали вас, а женщины завидовали вам — и никто не узнал в вас того нескладного ребенка.

Тут он чуть поморщил нос и убрал руку. Посмотрев на свои пальцы, потер их друг о друга, будто испачкался.

— Однако ваш образ жизни последних двух лет все-таки оставил на вас свой след. Вам стоит хорошенько отмыться от воровской и тюремной жизни.

И это унижение я проглотила, не показав даже вида, что ему удалось меня уязвить.

— Как скажете, магистр, — демонстрируя равнодушие, ответила я.

— Тариен, — поправил меня он.

— Простите?

— Впредь, когда мы будем наедине, называйте меня Тариен.

Мои глаза чуть округлились в немом вопросе.

— Мы часто будем обсуждать вещи, которые не должны коснуться посторонних ушей. Однако если это произойдет, лучше, чтобы мой титул не звучал. Имя «Тариен», как и «Клодия», встречается в Гатарии достаточно часто, чтобы не стать прямым указаниям на меня, а вот первый маг королевства… только один.

Я кивнула в знак того, что понимаю.

Магистр тем временем отошел от кровати. Приблизившись к трюмо, взял в руки золотой колокольчик и позвонил. Вскоре в комнату вошли две служанки — чепцы на их головах и белые фартуки указывали на то, что передо мной горничные.

— Сопроводите тэлли Клодию в комнату для купания, — распорядился магистр и добавил иронично: — И помогите ей смыть с тела… следы нечистот.

Намек на то, что последние два года я жила среди отбросов общества, уловить мне не стоило труда. Однако я изо всех сил сохраняла равнодушный вид. Мне совсем не улыбалось показывать этому человеку, что его брезгливость задевает меня.

— Тэлли, — подала голос одна из горничных, — просим следовать за нами.

Что ж, в одном магистр прав: чтобы стать Клодией де Саар, мне для начала нужно смыть с себя личину уличной воровки.

Комната для купаний была небольшой. Под громоздкой вытяжкой на дровах грелась вода — над котлом стоял густой пар. В самом центре купальни на возвышении была сооружена каменная ванна. Просторная и непрактичная — воды для нее требовалось много, наверняка слугам пришлось изрядно побегать к замковому колодцу, чтобы эту ванну наполнить доверху.

Одна из служанок подошла ко мне, чтобы снять одежду, но, увидев на ее лице брезгливость, я сжала губы и одернула:

— Я сама.

Белоснежный фартук, накрахмаленный чепец — эти горничные прислуживали господам, и дотрагиваться до грязной оборванки, какой я выглядела в их глаза, им было противно, они даже не пытались этого скрыть, особенно старшая из них.

Снимая одежду, я бросала ее прямо на пол. Старшая служанка подняла, держа одними пальцами — ее рот был изогнут от гадливости, — и протянула младшей:

— Сожги эту одежду, Бланш. Приказ господина.

Молоденькая Бланш взяла мое нищенское платье и накидку обеими руками — несмотря на заметную неприязнь на ее лице, она старалась не проявлять свою брезгливость так явно.

— Хорошо, ранья Агата, — послушно кивнула она и вышла из комнаты.

Я слышала, что в восточных провинциях среди простолюдин в ходу были обращения «ранья» и «ран», что означало «старшая» и «старший». Там, откуда я была родом, такой традиции не было — это отличие лишний раз напомнило мне, как помотала меня судьба. Два года жизни в столице на воровском дне, а теперь вот — восточные провинции с чуждыми мне традициями.

Повернувшись к ванне, я опустила руку в воду. Теплая. Когда я в последний раз купалась в ванне с теплой водой? Кажется, это было в прошлой жизни. У воров не принято было греть воду — обливались холодной. А тут еще и кусок мыла положили. Мыло в воровской обители было не в ходу. Настоящая роскошь.

За моей спиной скрипнула дверь, а следом кто-то громко ахнул. Я оглянулась. Молоденькая служанка стояла на пороге с полотенцами в руках, старшая застыла в паре шагов от меня — обе таращились на мою спину в ужасе, и я догадалась, в чем причина.

Клеймо воровки.

Выжженная между лопаток «птичка» в виде буквы «V» и корона над ней. Буква «V» указывала на принадлежность к воровскому ремеслу, а корона означала, что вор клеймен по королевскому указу.

Еще прежний правитель Гатарии выпустил указ, по которому вора, пойманного впервые — клеймили, во второй раз — отрубали правую руку, в третий — левую. Четвертого наказания для воров предусмотрено не было, ведь безрукий не способен ничего украсть.

Заметив, как старшую служанку — Агату, кажется, — затрясло от отвращения, я отвернулась, не желая видеть ее лицо, и зашла в ванну. Опустилась в теплую воду — и даже глаза закрыла от удовольствия.

Едва я успела подумать о том, как же хорошо нежиться в теплой воде, как до моих ушей донесся полный гадливости голос:

— Господин не предупредил, что нам нужно будет дотрагиваться до клейма воровки. Как унизительно!

— Ранья Агата! — с испугом попыталась остановить ее молодая Бланш.

Мои глаза раскрылись сами собой. Повернув голову, я остановила взгляд на Агате. Лицо женщины было искажено отвращением так сильно, что, казалось, она едва сдерживается, чтобы не плюнуть в мою сторону.

Наверное, это был тот самый момент, когда натянутая струна внутри меня лопнула.

Унизительно? Она сказала… унизительно?

Что эта выхоленная накрахмаленная служанка из дворянского дома знает об унижении?

На меня навалилось воспоминание о том дне, после которого на спине у меня появилось клеймо…

Преступников клеймят и казнят на тюремной площади, прилюдно. Для толпы это зрелище. Развлечение. Поэтому обычно в дни казней тюремная площадь запружена людьми. И в тот день людей было — яблоку негде упасть.

Меня и других воров, которых клеймили одновременно со мной, заставили подняться на возвышение для казни. Возвышение — это необходимо. Толпе должно быть все хорошо видно, не так ли? Публика здесь была разная, от простого люда до богатых купцов. Иногда заглядывала и знать, но обычно они скрывали себя, чтобы не быть узнанными.

Меня раздели догола. Так было принято. Любой преступник, которого ожидает наказание, должен быть голым, чтобы испытывать стыд, унижение, а если на дворе зима — еще и лютый холод.

Я чувствовала, как сальные взгляды мужчин в толпе, от простолюдинов до торговцев, облизывают мою грудь, скользят по животу ниже. Как липкие, слизкие змеи их взглядов проскальзывают между моих голых ног, несмотря на то, что я отчаянно сжимаю их вместе. Мне стыдно. Мне противно и мерзко. Меня пачкают невидимые пальцы, лапают бесстыдно — я знаю, я вижу в глазах этих мужчин, как они представляют, что трогают меня везде, даже там, где меня еще никто никогда не касался. Но уже в следующий момент мне становится все равно, потому что в спину вонзается раскаленное клеймо — и я больше ничего не вижу, слепну от боли. А сквозь эту боль слышу запах горелого…

Она сказала… унижение?!

Теперь уже трясло меня. Трясло как в лихорадке.

Я — урожденная де Фракиз. Дочь герцога, которую клеветническое обвинение и вероломный королевский указ лишили семьи, дома и забросили в воровской притон, который стал моим единственным пристанищем. Чтобы выжить — чтобы просто не умереть от голода, — мне пришлось воровать. Уже это было унизительно, и я не сразу смогла переступить через себя. Прошел месяц моего отказничества, пока Тайге не показал мне умершего ребенка в бедном квартале — малыш просто опух от голода. Я не хотела умирать — и Тайге научил меня всему, что должен уметь хороший вор. Но я все равно попалась. Я была плохой воровкой — неумелой и неудачливой. Освоить воровское ремесло хорошо мне не удалось.

И за это я стала клейменной.

Я не смотрела на служанку, но, видя пред мысленным взором ее брезгливо изогнувшийся рот, гадливость в ее глазах, я подумала: «Как ты посмела?». Тяжелой, разъедающей все нутро волной внутри меня поднималась ярость.

«Как ты посмела сказать, что коснуться меня — унижение? После всего, через что я прошла, ты бросаешь такие слова… мне?! Дрянь. Как. Ты. Посмела».

Еще совсем недавно я бы не решилась поднять голову. На дне, когда ты всего лишь пылинка на обочине дороги, тебе даже на ум не приходит, что можно поднять голову, но сейчас… Что-то изменилось во мне. Я знала, почему. Это все он — магистр Грим. Каким-то образом, явившись ко мне в темницу, предложив мне сделку — он как будто дал мне право считать, что я чего-то стою, что я не просто пылинка. И кажется… я ему поверила. Где-то в глубине своего сердца — поверила. Он придал мне сил. Он дал мне веру в себя. Даже если не хотел этого. Даже если это не входило в его планы. Именно его появление в подземелье воров вернуло мне силы снова поверить в себя.

Поэтому сейчас я собиралась… поднять голову.

Брезгливая высокомерная служанка в накрахмаленном белоснежном чепчике должна знать, что ей не стоило говорить мне такие слова.

— Ваш господин приказал вам помыть меня, — напомнила я, холодно покосившись на Агату. — Что вы там стоите? Идите сюда, возьмите мыло и вымойте мне спину.

Служанка сжала трясущиеся от отвращения ко мне губы. Я видела, как сильно ей не хочется пачкаться о клейменную воровку. Да, ее пугал не столько сам факт, что я воровка — ее пугало клеймо, символ позора. Она боялась, что этот позор, как проказа, перекинется на нее. Однако ослушаться не могла. Немолодая Агата знала, что делают со строптивыми слугами. Быть избитой палками она не хотела.

С искаженным лицом, искривив рот, что довольно сильно уродовало ее лицо, она подошла к ванне и взяла в руки мыло.

«Я покажу тебе, что такое унижение, — мысленно сказала я ей, пока она намыливала мне спину. — Ты пожалеешь, что посмела с высокомерием смотреть на Клодию де Фракиз».

Судьба не была ко мне жалостлива. Поэтому мне захотелось… стать безжалостной.

Как сильно гонористой служанке Агате приходилось сейчас переступать через себя, чтобы прислуживать такой, как я? Думала ли она о том, как низко пала? Достаточный ли это позор для нее, чтобы хотелось умереть?

Пожалуй, она думала, что пала низко, касаясь моего клейма. Но недостаточно низко, чтобы хотелось умереть. А зря.

— Потрите плечи, — сказала я.

Рука служанки на миг замерла — видимо, ее передернуло от того, что клейменная воровка отдает ей приказы.

Я слышала, как ее ноздри тихо втянули воздух — вдох был затяжной и глубокий, Агата мысленно призывала себя сдержаться, потерпеть, возможно, велела себе сжать зубы, чтобы не показать, как все это унизительно для нее.

Унизительно…

Мои ладони, которыми я опиралась о дно ванны, сжались в кулаки.

Рука Агаты с мылом тем временем переместилась мне на плечи.

— И шею помойте, — тоном, будто указываю ей на ее место, велела я.

Агата подчинилась, намыливая шею и ключицы.

— Ниже, — сказала я.

Тихий судорожный вздох служанки за спиной подсказал мне, что прямо сейчас ее переполняет ненависть ко мне.

«Ты не знаешь, что такое ненависть, Агата, — мысленно сказала ей я. — Не знаешь, что такое унижение. Но я покажу тебе».

Схватив ее руку с зажатым в ладони куском мыла, я развернулась и второй рукой вцепилась в накрахмаленный воротник униформы горничной, а после изо всех сил потянула визжащую Агату в воду.

Мне стоило усилий, чтобы перекинуть ее через борт ванны, и не уйти под воду самой, но я справилась. Два года дружбы с Тайге не прошли даром — он научил меня драться. Без правил, без приемов, без оружия — руками, кулаками, зубами, любыми подручными средствами — как дерутся воры. Чтобы сбежать, если ты попался, нужно уметь драться. По правде сказать, и в этом я не сильно преуспела, и оба раза, когда меня ловила городская стража, все, чему учил меня Тайге, мне не помогло. Но Агату никто никогда не учил драться и защищать себя, поэтому она, не сопротивляясь, ушла под воду.

Визг превратился в бульканье, когда я заломила одну руку ей за спину, а ладонью второй изо всех сил надавила на ее макушку, не давая служанке поднять голову.

За моей спиной голосила, надрывая связки, молоденькая Бланш, пока наконец в ее несообразительную головку не пришла мысль позвать на помощь. Дверь в комнату для купания громко хлопнула, а крики Бланш и ее топот теперь удалялись от меня прочь, пока не смолкли.

Агата в воде пыталась сопротивляться. Она дергалась и упиралась, из воды доносились глухие мычания — в них было столько отчаянья, столько ужаса… — но сцепив зубы, я продолжала удерживать ее голову под водой.

«Чувствуешь ли ты унижение? — спрашивала я у нее мысленно. — Чувствуешь ли ты страх? Почувствуй. Почувствуй все, что чувствовала я. Как будто ты лишь ничтожная букашка. Ничтожная ровно настолько, что твоя жизнь ничего не значит и ее можно отнять в один миг. Ты должна испытать страх, от которого умираешь изнутри, воешь изнутри, но ни звука издать не можешь, раздавленная тисками ужаса и боли. Почувствуй. Почувствуй все, что чувствовала я — и умри!»

Во мне не было колебаний. Не было сожалений. Единственное, во что в этот момент я верила непреклонно — никому больше не будет позволено вытирать об меня ноги, унижать меня, топтать меня!..

Любой, кто посмеет — поплатится!

Я готова была утопить ее — и сделала бы это, но…

Кто-то с силой схватил меня, заставляя мои пальцы отпустить голову служанки, и поднял над водой, одновременно разворачивая к себе.

Мой яростный взгляд скрестился с холодным взглядом льдистых глаз магистра. Несколько мгновений я ничего не слышала и не видела — для меня существовали только эти глаза. Глаза человека, который держал в своих руках мою жизнь и судьбу. Все внутри меня противостояло ему в этот момент. Я не хотела отдавать то, что принадлежало мне.

Услышав, как кто-то рядом задыхается и с гортанными звуками лихорадочно втягивает в себя воздух, я скосила глаза вбок. Насквозь мокрая Агата перевалилась через борт ванны и на корточках поползла прочь, не переставая хватать ртом воздух и одновременно издавать горлом жуткие звуки. Там, где она проползала, оставались на полу лужи воды.

Магистр тряхнул мою руку, с силой сжав кисть, чтобы привлечь к себе мое внимание. Он смотрел на меня сквозь недобрый прищур. Потом его взгляд скользнул ниже.

Первый маг королевства был волевым и хладнокровным человеком, но все же он был мужчиной. Я стояла перед ним полностью обнаженная, по моей груди, животу, бедрам стекали струи воды. В этот момент моя нагота не смущала меня. Во время публичной казни на меня глазела толпа мужчин: уродливых, грязных, с сальными взглядами и скабрезными улыбками. Сейчас же на меня смотрел только один, и, стоит признать, этот мужчина был не чета тем. Наделенный властью, мужественный, Тариен Грим был довольно хорош собой — от его взгляда, скользящего по моему телу, мне не было неприятно. Кадык магистра слегка дернулся, он сглотнул лишь раз, но когда вновь поднял глаза и посмотрел на меня, ничто в его лице не указывало на то, что перед моей наготой он готов проявить хоть малейшую слабость.

У этого человека не было слабостей.

— Что, по-вашему, вы пытались сейчас сделать?

Я с достоинством приподняла подбородок и ответила:

— Служанка, которую вы приставили ко мне, посмела меня унизить. Я согласилась на сделку с вами, но в условиях этой сделки не было оговорено, что я должна буду терпеть унижения от челяди. Если вы не позволяете мне утопить ее за дерзость, убейте ее сами любым способом. Или вы забыли… Тариен? — я улыбнулась, произнеся его имя; было даже приятно обращаться к нему фамильярно, но ведь он сам позволил. — Я Клодия де Саар, тэлли знатного рода. Служанка, оскорбившая представителя дворянского сословия, должна быть наказана, не так ли?

Магистр с интересом разглядывал мое лицо, потом качнул головой, словно с восхищеньем, и сдержанно улыбнулся — лишь уголками рта.

— А вы, оказывается, способны меня удивить, Клодия.

— Для меня главное, не разочаровать вас, Тариен.

В этот раз сузила глаза я, впившись в его лицо упрямым взглядом:

— Так как вы поступите со служанкой?

Выдержав мой взгляд, он после недолгого молчания ответил:

— Хорошо, она будет наказана.

— Я рада. И еще… Я больше не хочу, чтобы вы приставляли ко мне слуг. Никому из них я не смогу доверять. Мне нужна служанка, которую назову я. Надежная и преданная. Преданная мне. Не вам.

Магистр усмехнулся, уже не сдерживаясь, давая понять, что заметил мою дерзость. Я бросала ему вызов — мы оба это понимали.

— А вы откровенны.

— Вы выполните мою просьбу?

Помолчав, Тариен Грим сделал глубокий вздох, словно после размышлений принял какое-то решение, и ответил:

— Будь по-вашему. Позже назовете мне имя — и нужную женщину доставят к вам в кратчайшие сроки.

Мои губы дрогнули в улыбке — я едва сдерживала ликование. Первый шаг… Это только первый шаг к тому, чтобы поставить себя в то положение, которое выгодно мне. Если сейчас я не сделаю этого, то магистр Грим превратит меня в послушную марионетку, а этого я не хочу. Да, сейчас я в его руках, полностью завишу от него, у меня нет свободы, я не могу распоряжаться самой собой, но… мне нужно сделать все, чтобы начать эту игру по моим правилам. Если я не проявлю волю — воля Тариена Грима согнет меня.

— Благодарю. А теперь я буду вам благодарна, если вы позволите мне закончить купание… — и добавила: — в одиночестве. Эти служанки мне не нужны.

Еще какое-то время магистр удерживал за кисть мою руку, не отрывая от меня взгляда. Потом хмыкнул и сказал:

— На этот раз я спущу вам с рук ваш поступок, но не забывайте: вы здесь, потому что можете быть полезны мне. Если вы перешагнете границу и станете мешать — я избавлюсь от вас. Даже не сомневайтесь.

Отпустив мою руку, он с вежливой улыбкой кивнул:

— Продолжайте купание. Не буду отвлекать.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась в комнате одна — еще раньше Бланш увела задыхающуюся Агату. Задумчиво глядя на дверь, за которой скрылся Тариен Грим, я покивала:

«Не волнуйтесь, магистр. Я обязательно выясню, где эта грань».

Оделась я сама. Магистр не стал повторять своей ошибки и служанок мне больше не присылал.

Одежду я обнаружила в той же комнате, где очнулась, на кровати. Нижнее шелковое платье с узором из золотых и голубых цветов, верхнее — из черного бархата, обшитое золотой узорной тесьмой. Для этого наряда был не предусмотрен корсет, поэтому надеть его я могла без посторонней помощи. Выбирая наряд, мой покровитель все учел.

Одевшись, я изучила свое отражение в тяжелом напольном зеркале. В вырезах откидных рукавов верхнего платья из черного бархата выглядывал изящный шелк рукавов нижнего. Волнистые волосы рассыпались по плечам. Собрать их в прическу я сама не могла, поэтому решила оставить как есть.

Несколько мгновений я перебирала пальцами вьющиеся пряди, вспоминая, как Юна с любованием говорила, что мои волосы как мед из лесных трав, но с очень редким оттенком — пепельно-золотистым. Пепел и золото, как неуловимые тень и свет, плутали в моих волосах, воплощая в себе непостоянство и переменчивость…

Всегда, когда Юна говорила это, в ее взгляде на меня была гордость старшей сестры.

Никогда больше ее любящий сестринский взгляд не остановится на мне…

Удовлетворившись своим внешним видом, я пересекла комнату и подошла к окну. Со второго этажа замка открывался вид на пруд, в окружении густых парковых деревьев. По форме он напоминал трехлистный клевер — через нижний, самый большой «листок» был перекинут мост.

«Дочь барона утопилась две декады назад…»

— Не в этом ли пруду? — прошептала я себе под нос.

Я решительно повернулась спиной к окну, чтобы отойти от него — не все ли мне равно, где нашла свою могилу моя соименница? — как ушей коснулся звук, от которого по спине змеей заскользил холод.

Шепот?

Мое дыхание пустилось вскачь.

«Здесь, сейчас?! Это невозможно!»

От шепота веяло хорошо знакомым страхом. Он подкрадывался ко мне из всех темных углов. Тянул незримые руки.

Я медленно огляделась.

— Показалось. Мне показалось. Этого не может…

Судорожный вдох болезненно наполнил легкие воздухом. Глаза невольно закрылись.

Это было невозможно. Это пугало до дрожи в коленях. Но все же я слышала его — шепот живых камней Ансаллы. Здесь. В замке барона де Саара.

И прямо сейчас свистящее многоголосие с придыханием тянулось ко мне неделимым потоком звуков.

Душа в себе страх, выуживая из души злость, придающую мне смелость, я решительно повернулась к окну и, не колеблясь, раскрыла рамы.

Шепот живых камней ринулся в мои мысли лавиной.

В первый момент я оцепенела. Воспоминания навалились на меня, пронизывая болью. В последний раз я слышала эти звуки, когда у меня на глазах живые камни поглотили всю мою семью. Но страх — это слабость. А я больше не могла позволить себе быть слабой. Слабыми легко управлять. Слабых легко использовать. Слабых легко уничтожать.

С глубоким вдохом я задавила в себе воспоминания, боль, страх — все, что делало меня уязвимой, — и прислушалась.

В мое сознание явственно проникал шепот живых камней. Но шел он извне. Откуда? Живые камни здесь, в замке де Саар. Где-то совсем рядом. Где?!

Мой взгляд потянулся к воде — островками на поверхности разбросало белые кувшинки в окружении больших круглых листьев. И сразу же пришло осознание — голос живых камней шел от пруда.

Как странно. В моем родовом замке я никогда не слышала его за пределами святилища. Что-то было в этом… необычное. И стоило того, чтобы обратить внимание.

Повинуясь чутью, я вышла из своей комнаты. Ноги сами вели меня коридорами и лестницами замка — безлюдными, словно в замке не было никого живого. Я шла, ведомая голосом живых камней — их шепот манил меня за собой, был моим проводником.

Мое существо как будто разделилось надвое. Одной частью сознания я воспринимала голос живых камней как силу, враждебную мне — изнутри меня трясло от ненависти. Как ни давила я в себе боль, помня о том, что живые камни забрали у меня все, она пульсировала на дне души и рвалась наружу. Но даже если внутренний голос вопил внутри меня, что живые камни — мой враг, другая часть сознания была истерзана зудом непонимания. Почему? Почему я всю жизнь слышу их голос? Откуда во мне существует связь с живыми камнями Ансаллы? И что для меня эта связь: дар или проклятие?

По узкой лестнице я вышла к стрельчатому выходу на высокую террасу. Глухие звуки моих собственных шагов сопровождали меня до зубчатого ограждения. К парку вела еще одна лестница, широкая, парадная, и пока я спускалась по ней, пока шла по дорожке к пруду под сенью кедров и елей, шепот живых камней продолжал проникать в мое сознание, влек меня за собой.

Приблизившись к пруду, сначала я медленно прогуливалась вдоль берега, поросшего ряской. Шепот скользил за мной следом, кружил вокруг меня роем мух — никак мне не удавалось понять, откуда может исходить этот звук. Почему здесь, возле пруда? В этом месте не было ничего, даже отдаленно похожего на святилище живых камней. Откуда же он здесь?!

Я решила подняться на мостик, перекинувшийся над одним из «лепестков» пруда, чтобы вблизи оглядеться. Когда я была уже на вершине моста, под ногу мне попал камень — даже через толстую подошву ботинка ступню пронзило болью.

Прошипев, я отвела ногу, чтобы скинуть камешек в воду… но, замерев на миг, медленно вернула ногу на выложенный брусчаткой мост. Присев, осторожно протянула руку к камешку, размером с самую мелкую монету Гатарии. И стоило только моим пальцам коснуться его…

Барон был лыс.

Гладкая круглая лысина лоснилась и блестела в золотистом свете от множества свечей в зале. Сверкание этой лысины невольно притягивало взгляд — я снова и снова ловила себя на том, что бесцеремонно пялюсь на нее. Но потом заставляла себя переводить взгляд ниже — на короткую и густую седую бороду, чуть заостренную книзу, на густые загнутые кверху усы, на мутные глаза с красными воспаленными белками, на морщинистые мешки под глазами.

Никогда прежде я не встречалась с бароном де Сааром, однако его лицо узнала сразу, как только вошла в трапезную.

Бородатый дворянин из видения, навеянного мне осколком живых камней Ансаллы, который я нашла у пруда.

Человек, который прижимал к алтарю руки Клодии де Саар, требуя у нее подчиниться.

Этим человеком был барон де Саар. Сомнений не оставалось — не случайно в том видении моя соименница, моля о пощаде бородатого дворянина, называла его отцом.

Барон де СААР

Что же я видела? Правду или обман? Потому что если правду… Борон не только отдал для плотских утех свою собственную дочь, но и держал ее собственными руками, пока неизвестный вельможа — и судя по перстням на его руках, очень влиятельный, куда влиятельнее самого барона, — пристраивался меж раскинутых ног его единственной дочери.

Отвратительно.

Сама мысль об этом была так отвратительна, что, сидя за одним столом с бароном, я едва сдерживалась, чтобы не плюнуть в его сторону — по-плебейски, как делали в обители воров.

Но что, если живые камни обманули меня и внушили ложное видение?

Когда не знаешь, кому и чему верить, лучше не торопиться с выводами.

— Занимательное зрелище, магистр, — произнес барон, нарушив молчание.

Пригубив вина из кубка, он скосил глаза в мою сторону — мимоходом, будто брезгуя, и уже в открытую посмотрел на Тариена Грима. Барон и магистр сидели на разных концах длинного стола, напротив друг друга, а я между ними на приличном расстоянии от обоих.

— Признаться, я не верил в вашу затею — заменить мою дочь подставной девицей из простолюдин. Но вы совершили невозможное. Эта воровка выглядит как благородная тэлли. Как вам это удалось?

Тут барон нахмурился и, хмыкнув, качнул головой:

— Надеюсь, вы не обманываете меня, и эта девица не бастардка какого-нибудь влиятельного вельможи. Я не хотел бы в это ввязываться, если вы меня понимаете.

Лицо магистра оставалось бесстрастным.

— Не волнуйтесь, барон, перед вами самая обычная девка с воровского дна. Ей просто повезло родиться не уродиной.

Лишь на мгновенье гнев сжал мне горло, но я заставила себя дышать ровно.

«Вам стоит отбросить приобретенную при жизни среди воров привычку брать все, что плохо лежит…»

А ведь магистр Грим намеренно унижал меня все время. И вовсе не для того, чтобы получить удовольствие от моего оскорбленного вида. Унизить, чтобы указать мне мое место. Чтобы, помня о том, как мало я сейчас стою, была послушной и не смела даже мысли допустить, что я сама могу что-то решать.

«Помните, что Клодия де Фракиз была осуждена на казнь, и если вас раскроют, во второй раз вы можете не спастись. Что касается меня, это нарушит мои планы. Поэтому для вас же будет лучше убедить барона в вашем низком происхождении. Однако… не переусердствуйте…»

Не переусердствовать?

«Но не вы ли только что назвали меня девкой с воровского дна, магистр? — мысленно обратилась я к Тариену. — Не должна ли я подыграть вам и вести себя как девка с воровского дна? Не об этом ли вы меня просили? Ну что ж… вы получите сполна».

Однако я не случайно заслужила у тюремщика прозвище «госпожа воровка». Избавиться от манер, привитых мне воспитанием, я не смогла за все это время, но все же иногда добивалась определенных успехов. У меня был один верный способ выдавать себя за свою среди воров.

Тайге — мой проводник и защитник в мире воров.

Прямо сейчас мне хватило лишь представить себе, что Тайге стоит у меня за спиной, скрестив руки на груди, наклоняется ко мне и, развлекаясь, подначивает:

«Только глянь на этого барона. Жира с его лысины нам хватило бы для жарки свиных шкурок, так она блестит. Как думаешь, Кло, будет он возражать, если поскоблить его блестящую черепушку лезвием воровского кинжала?»

Я будто наяву услышала в своем сознании голос Тайге, и даже пожалела, что прибегла к привычной игре. Вдруг поняла, что мне его не хватает.

Жизнь на воровском дне была нелегкой. Не было добычи — не было ужина. На воров устраивали облавы. Вор, пойманный слугами богатого торговца, избитый палками до смерти, заканчивал жизнь в луже собственной крови. Даже если он был ребенком. У воров не было своего дома — их общим пристанищем была воровская обитель. На дне у меня не было ни семьи, ни имени, ни дня завтрашнего. Но был Тайге, который умел веселиться, не имея ничего за душой. Он был наглым, дерзким, рисковым и насмешливым. И глядя на него, я верила, что если Тайге может смеяться над этой жизнью, значит, она не так безнадежна, как мне кажется.

Поэтому когда я представляла Тайге рядом, это предавало мне смелости. Его дерзость и насмешливость были заразительны.

— Надеюсь, вы обучили ее хоть каким-то манерам? — фыркнул старик в ответ на слова магистра.

Однако Тариен Грим ответить не успел.

— Эй, барон! — водрузив локти на обеденный стол и едва ли не разлегшись на столешнице, повернулась к старику я. — Что ты там о моих манерах толкуешь? Сам-то, поди, не меньше десяти трапез жирные после свинины пальцы о свою лысую голову вытирал — видал, магистр, как у барона лысина лоснится? Жир с нее так и течет, так и течет!

А потом, откинувшись на спинку стула, захохотала, как хохотал в воровском притоне Тайге — заливистым дерзким и злым смехом.

Видя, как побагровел от унижения и гнева барон, я тем не менее повернулась к магистру и чуть приподняла брови, мол, просили девку с воровского дна? Ну, так держите девку. Раз уж вы наняли меня — исполню любой ваш каприз, магистр. Вот только не уверена, что он вам придется по душе.

— Извольте объяснить, что здесь происходит, магистр! — дрожащим от негодования голосом воскликнул барон; он стукнул по столу кубком, и во все стороны брызнули багровые капли вина. — И вы хотите, чтобы я представил ко двору эту… эту… это отребье! Вознамерились опозорить меня и мое имя?!

Тариен сделал продолжительный вдох. Я видела, что ему стоило немалых усилий сохранять ледяное спокойствие.

— Вам не стоит беспокоиться, барон. У меня достаточно времени, чтобы поработать над манерами замены для вашей дочери. Я лично займусь ее обучением, можете не сомневаться.

— Моей дочери!? — фыркнул барон, сжав в кулаки кисти лежащих на столе рук. — Клодиии с детства было привито абсолютное послушание, она была кроткой и безропотной. А эта… — С перекошенным лицом, он метал в меня испепеляющие взгляды. — Испорченная бесстыдница!

Я на миг прикрыла глаза, представляя, как воображаемый Тайге у меня за спиной склоняется ко мне еще ниже, кладет локти на высокую спинку кресла, и, посмеиваясь, шепчет на ухо:

«Он назвал тебя испорченной, Кло? Говорит, его дочь была лучше? Кажется, он подзабыл, как сам испортил ее, заставив с раскинутыми ногами ублажать по воле отца знатного вельможу. Да в сравнении с этой грязью, обитатели воровского дна — святые люди! Напомни ему, Кло».

Но я сказала другое.

— Ну-ну, баро-о-о-он, не наговаривай на меня, — развязно растягивая слова, произнесла я, погрозив барону пальцем, как нашкодившему юнцу. — Я хоть и воровка, но девушка целомудренная, ни один мужчина не шалил у меня под юбкой. А твоя дочь, я слышала, ребеночка нагуляла с учителем своим, прежде чем утопиться. Кроткая, да безропотная, а погляди ж — блудница. Что ж ты за дочерью не досмотрел, а меня обижаешь, клевету наводишь? Ай-ай-ай, нехорошо.

— Замолчи!

Барон побагровел. Трясущимися ладонями оперся о столешницу, поднимаясь со стула и глядя на меня безумным от ярости взглядом.

— Да как ты смеешь, грязная дрянь!

Воображаемый Тайге, придавая мне смелости, смеялся за моей спиной, довольный, что мне так легко удалось вывести барона из себя, и я смеялась вместе с ним, заставляя барона от моего смеха трястись от злости еще сильнее.

— Эй, барон! — глумливо кричала я со смехом. — А не на твоих ли руках грязь?! Смотри, смотри на свои ладони! Только глянь на них!

Борон вдруг втянул ноздрями воздух и, перепуганно оторвав руки от столешницы, уставился на свои ладони. Как будто и впрямь проверял, нет ли у него на руках грязи.

— Не отмыть тебе с них грязь, барон, хоть кожу до костей сотри! Навсегда прилипла, до могилы твоей!..

— Тэлли!

Это все-таки не выдержал магистр, одергивая меня.

Но мне было не до него.

Я смотрела на барона жадным, цепким взглядом, впитывая выражение его лица: растерянность, испуг, брезгливое отречение…

Не солгали! Живые камни Ансаллы не солгали! Вон оно — доказательство. В том, как барон с отвращением и страхом смотрит на свои ладони. Как трясется, будто уличенный в грехе, о котором никто не должен знать.

— Я уже дал вам слово, что поработаю над ее манерами, — тем временем сказал магистр — Вы сомневаетесь во мне?

Барон поднял голову. Рассредоточенный взгляд его растерянно блуждал, будто он на миг забыл, где находится, и теперь вспоминал. С сомнением он еще раз посмотрел на свои ладони, потом, выдохнув медленно, опустил руки и сел обратно в кресло.

Сипло прочистив горло, ответил как будто с недовольством, но уже заметно наигранным — от привычки не сдавать позиции:

— Я не спорю, вы неплохо поработали над ее наружностью. И вполне можно было принять ее за благородную тэлли… — И процедил сквозь зубы: — Пока она не открывала рта!

Тариен Грим откинулся на спинку кресла. Помолчал. Потом сказал холодно:

— Обещаю вам, что подобное не повторится. Придется припадать тэлли урок воспитания.

Отодвинув кресло, он встал из-за стола.

— Полагаю, ужин не удался, и нам лучше закончить. Тэлли, — обратился ко мне, — идите за мной. Я провожу вас.

Пререкаться я не стала. Этот ужин все-таки прошел с пользой. Выходя из трапезной, я оглянулась на барона. Поднося ко рту кубок, он не заметил моего взгляда. Заливая в себя вино, словно его мучила жажда, он не замечал и того, что багровые струи текут по его усам, по бороде и срываются вниз.

«Ты совершил нечто ужасное, барон, — мысленно обратилась я к нему. — Настолько ужасное, что пытаешься скрыть любой ценой. Но я хочу знать. Хочу знать правду о том, что случилось с Клодией де Саар».

С этой мыслью я вышла из трапезной.

До моих покоев мы дошли, не обмолвившись ни единым словом. Магистр шел впереди, я следовала за ним. Он ни разу не обернулся, ни разу не обратился ко мне, но в холоде, которым от него веяло, я чувствовала недовольство мною.

Открыв двери в мои покои, магистр чуть отошел, пропуская меня. Я осторожно подняла на него глаза, но Тариен Грим не смотрел на меня, его взгляд как будто демонстративно меня игнорировал.

Не зная, чего ждать от его показательной холодности, я осторожно кивнула:

— Доброй ночи, Тариен.

Скользнула мимо него в приоткрытую дверь, собираясь закрыть ее, но не успела. Стоило мне только переступить порог, как беспощадная рука схватила меня за горло и с силой, подобной урагану, отбросила к стене. Дверь захлопнулась.

Тариен Грим нависал надо мной, его лицо было бесстрастным, словно высеченное из камня, и только льдистые глаза, глядящие сквозь прищур век, пронизывали меня тысячами ледяных жал.

Я задыхалась. Втягивала ртом воздух, который натыкался на непроходимую преграду и не мог просочиться в мои легкие. Не рука магистра сжимала мое горло — пальцы едва прикасались к моей коже. Это была его магия. Она душила меня. Убивала меня.

Мой рот издавал звуки нелепые и жалкие — отчаянные хрипы, беспомощное поскуливание. Я широко открывала рот, пытаясь глотать воздух, но тщетно. Знала, что мои глаза смотрят на магистра со страхом и мольбой о пощаде, презирала себя за слабость, но мой инстинкт кричал о желании жить, попирая гордость. Тариен Грим забрал у меня голос, сковал паникой тело — только взглядом я могла молить его: «Не убивайте! Пощадите!»

— Разве я не предупреждал вас? — произнес он ледяным равнодушным голосом. — Вы марионетка, которая должна сыграть свою роль. Испортите мой спектакль — сломаю.

Исходящая от его пальцев магия сжала мое горло еще сильнее — слезы брызнули из моих глаз.

— Назовите мне хоть одну причину, почему я не должен сделать это прямо сейчас, Клодия.

Боясь даже мигать, я из последних сил подняла руку и вцепилась ногтями в его запястье, давая понять, что прошу отпустить меня.

Глаза магистра сузились до темных щелок, словно он боролся с желанием увидеть, как я задохнусь в его руках. Но все же его магия ослабила хватку. Мне по-прежнему было тяжело дышать, горло издавало свистящее сипение, но воздух понемногу просачивался в мои легкие. Я могла дышать, но все еще ощущала, что его хватка может раздавить мою гортань.

— Из-за вашего развязного поведения барон был близок к тому, чтобы отказаться представлять вас ко двору, — сказал магистр, по-прежнему впиваясь в меня жалами своих льдистых глаз. — Вы едва не испортили мой план. Попробуйте придумать что-нибудь в свое оправдание, пока я даю вам шанс. Что на вас нашло? Что за представление вы устроили за ужином?

С трудом выдавливая слова из своего горла, я просипела:

— Вы… просили убедить барона, что я обычная воровка… чтобы он не догадался… о моем благородном… происхождении… я… выполняла вашу просьбу!

Ноздри магистра вскинулись от гнева:

— Я просил вас не переусердствовать!

Магия тотчас сдавила мое горло сильнее, а я непроизвольно сильнее впилась ногтями в руку Тариена Грима.

— Вы… назвали меня… девкой с воровского дна! — торопливо искала объяснение я. — Я решила… вы хотите, чтобы я… вела себя как девка с воровского дна! Я просто… делала, как вы хотели!

Глаза магистра потемнели, взгляд потяжелел. Он смотрел на меня некоторое время, не мигая, а потом…

Удушье отступило. Безжалостная сила больше не сдавливала мне горло. Я могла дышать!

Судорожно сделав вдох, какое-то время наслаждалась тем, как мои легкие наполняются воздухом, и в то же время все тело охватила слабость, колени едва не подкосились — я с трудом удерживалась на ногах.

Магистр хмыкнул, глядя на меня так, будто не верил ни единому моему слову.

— Хотите сказать, ситуация вышла из-под контроля по моей вине?

Я держалась обеими руками за горло и дышала — жадно и часто. Не торопилась отвечать, просто смотрела на Тариена. Чувство самосохранения не оставило меня, подсказывая ничего не делать, ничего не говорить в это мгновенье, чтобы не спровоцировать магистра, пока его злость еще не до конца отступила.

Впиваясь в меня взглядом, он покивал — сдержанно и едва заметно. Будто соглашаясь нехотя.

— Хорошо. В этот раз я поверю вам. Будем считать это моей ошибкой. Я был неосторожен, дав вам основания неправильно толковать мои слова. Остановимся на том, что сегодня мы не поняли друг друга.

Схватив меня пальцами за подбородок, он заставил меня задрать голову, и сказал:

— Но постарайтесь впредь проявить больше понимания к ситуации и не делать того, что может разрушить мои планы, Клодия. Это может сохранить вам жизнь.

Отпустив меня и отступив, магистр с издевательской вежливостью кивнул мне.

— Доброй ночи, Клодия. — Он кивнул на мою шею. — Приложите смоченное холодной водой полотенце, чтобы не осталось синяков. Хороших снов.

С этими словами он открыл дверь и вышел.

Оставшись одна, я медленно подошла к кровати и опустилась на постель, больше не чувствуя ног.

Глядя на закрытую дверь, продолжала держаться рукой за горло и осознавала, как близко подошла сегодня к той черте, которую мне не стоило переступать.

Стану угрозой для осуществления его планов — он избавится от меня. Без жалости. Без колебаний. Помешаю ему — умру.

Я не сомневалась, что избавляться от тех, кто является для него помехой, магистру не привыкать. А значит, переступать грань нельзя. Но становиться послушной марионеткой, как он того желает, я тоже не могла себе позволить. Достигнув своей цели с моей помощью, магистр точно так же… избавится от меня. В этом не было сомнений.

А это значило, что у меня есть только один путь — самый сложный.

Мне придется ходить по грани.

Наутро в мои покои постучались. Человек, который принес мне послание от магистра, не был похож на лакея. Тусклые черные волосы собраны на затылке в короткий хвост, поверх темного камзола из грубой ткани накинута перевязь с ножнами (я сходу отметила: пустыми). Узкие кожаные штаны заправлены в высокие до колен сапоги. Лицо невзрачное, я была уверена, что не смогу вспомнить его уже день спустя. Личный слуга магистра? Хотя он, скорее, был похож на наемника, выполняющего тайные поручения хозяина.

Сообщив, что магистр ждет меня в библиотеке замка, «наемник» добавил, что ему приказано меня привести, и, решив не испытывать терпение Тариена, я последовала за его посланником.

Возле библиотеки, мой провожатый не стал открывать мне двери, как положено хорошему вышколенному лакею, окончательно убедив меня в том, что передо мной не простой слуга. Склонив голову в быстром поклоне, «наемник» исчез, а я переступила порог библиотеки.

— Закройте дверь, — услышала раньше, чем успела оглядеться, и послушалась.

Как только я отпустила дверную ручку, по поверхности двери поползли светящиеся красным сиянием символы, которые почти мгновенно истаяли.

— Теперь нам не помешают.

Голос магистра звучал за моей спиной, и я обернулась.

Он стоял возле окна, скрестив руки на груди, но уже в следующий момент сошел с места и приблизился к массивному письменному столу. Протянув руки к шкатулке, стоящей посреди стола, откинул крышку.

— Вы хотели меня видеть, Тариен? — На миг мне показалось, что он игнорирует мое присутствие.

— Мы с вами подошли к важному этапу нашей сделки, Клодия, — сказал он, доставая из шкатулки какой-то предмет.

— О чем вы говорите, Тариен?

— Об обязательствах.

Магистр двинулся ко мне. Я видела, что он держит что-то в руке, но пока не могла разглядеть.

— Как мы и договаривались, прежде чем я расскажу вам, в чем будет заключаться ваша работа, вы должны будете дать клятву служения мне.

Это было условием сделки с самого начала — у меня не было причин отказываться сейчас.

— Что я должна буду сделать?

— Ничего особенного. Всего лишь несколько раз сказать «Клянусь», когда я надену на вас, — он приподнял руку, и в его пальцах я увидела золотой браслет, — эту вещицу.

Браслет представлял собой несмыкающийся обруч, концы которого, приближаясь друг к другу, слегка расходились в стороны, как голова змеи с ее хвостом.

— Позволите, Клодия? — спросил магистр и пояснил: — Вашу руку.

Несколько мгновений я смотрела в его лицо. Льдистые глаза ничего не выражали, смотрели на меня с удивительной безмятежностью. Казалось, от вчерашнего гнева на меня в нем не осталось и следа.

Возможно, это притупило мою бдительность. С другой стороны… был ли у меня выбор?

Я не задавала этого вопроса вслух, и уверена, магистр не умел читать мысли, но тем не менее, видя, что я колеблюсь, он произнес:

— У вас нет выбора, Клодия. Если вы не готовы дать клятву и послужить моей цели, я верну вас туда, откуда вытащил — в тюрьму. А уже оттуда вы безрукой калекой вернетесь на воровское дно. Вы ведь не забыли, что вас ждала казнь? Вам должны были отрубить руку. Хотя, помнится, тюремщик грозился, что отрубит вам обе.

Я задержала дыхание. Сейчас Тариен не насмехался, в его голосе не было издевательской интонации. Нет, он не пытался меня задеть — он испытывал. Готова ли я стать полезной ему? Или, сочтя, что я бесполезна, от меня стоит избавиться как можно скорее, чтобы не тратить время?

Но я не хотела возвращаться обратно. Знала, что ничего хорошего на дне меня не ждет. Поэтому просто протянула руку.

— Вы надеваете этот браслет по доброй воле, Клодия? — спросил магистр, и я поняла, что он спрашивает не потому, что его заботят мои желания, нет — это часть ритуала.

— Да.

Тариен Грим кивнул и отбросил вверх откидной рукав моего платья, оголяя мою руку до локтя.

Когда моя кисть скользнула в браслет, магистр взял меня за руку. Он надел мне золотое украшение чуть выше запястья.

— Связать.

И в тот же миг браслет ожил.

Ахнув, я втянула ртом воздух и попыталась одернуть руку, но пальцы магистра держали мою ладонь крепко, не позволив мне вырваться.

Концы браслета поползли вокруг моей руки в обе стороны, а на его поверхности явственно проступали золотые чешуйки. Змейка из чистого золота обхватила мою руку от локтя до кисти и только тогда перестала расти. Она сжималась все теснее, пока золотые кольца не впились мне в кожу.

— Что это? — не сдержала испуга я.

— Всего лишь способ заручиться вашей преданностью, Клодия.

Глядящие на меня льдистые глаза утратили свою недавнюю безмятежность — взгляд магистра давил на меня, в нем читалось лишь одно желание — подчинить.

— Вы сделали свой выбор?

Можно подумать, у меня был выбор.

— Да.

— Хорошо. Тогда просто отвечайте. Клянетесь ли вы, Клодия, послужить моей цели, стать моим оружием против человека, которого я хочу уничтожить?

— Клянусь.

— Клянетесь ли вы, Клодия, что никому, ни при каких обстоятельствах не расскажете о подробностях нашей сделки?

— Клянусь.

— Клянетесь ли вы, Клодия, что не замыслите сами или с посторонней помощью помешать моей цели или навредить мне?

Я замешкалась лишь на миг, но магистр заметил. Одна его бровь приподнялась в немом вопросе. Сжав губы, я процедила:

— Клянусь.

— Клятва произнесена. Клятва принята.

На моих глазах браслет в виде золотой змейки словно слился с моей кожей — мне не было больно, я вообще ничего не чувствовала, кроме страха перед тем, что нечто чужеродное стало частью меня. Но уже в следующее мгновенье от браслета на руке не осталось и следа — он словно проник мне под кожу и сделался невидимым.

Я вскинула гневный взгляд на магистра:

— Почему он исчез? Как его снять?!

— Вы не снимите его, пока я не достигну своей цели, — невозмутимо сообщил Тариен. — Невидимым я его сделал для вашего же удобства. Однако если вы захотите на него полюбоваться, просто проведите ладонью по руке вниз и скажите «Появись» — он появится. Захотите спрятать — проведите по руке вверх, скажите «Скройся», он исчезнет. Можете проверить.

С сомнением я сделала, как он сказал. После нужных манипуляций браслет проступил над кожей предплечья, сверкая золотыми чешуйками, и так же слился с рукой, будто растворившись в ней, как и в первый раз.

— А теперь к главному.

Магистр отошел от меня и вернулся к письменному столу. Опустил руку в шкатулку и достал оттуда монету — я видела, как сверкнуло серебро в свете солнечных лучей, бьющих в окна. Какое-то время магистр смотрел на монету, словно разглядывал гравировку. Потом вскинул монету вверх и ловко поймал.

— Пришло время вам узнать имя того, кого вы должны помочь мне погубить.

— Когда вы говорите «погубить», вы имеете в виду…

— Нет, — снова двинувшись ко мне, категорично произнес Тариен Грим. — Смерть не способна уничтожить человека его положения. Память о нем будут чтить, из него сделают мученика. Просто убить его? Ни за что. За свои грехи он заслужил участь много хуже.

— Кто же этот человек?

Приблизившись ко мне, магистр взял мою руку и положил на раскрытую ладонь большую серебряную монету. Опустив взгляд, я посмотрела на выгравированный на аверсе профиль, и с каждой секундой осознания мои глаза делались все больше.

— П-принц Селебриан? — ошеломленная, я не могла оторвать взгляда от профиля королевской особы на монете; у меня были подозрения, что речь о человеке высокого положения, но… принц?!

— Верно. Его высочество Селебриан Гатарский.

То, с какой невозмутимостью магистр это произнес, заставило меня поднять на него глаза.

— Вы шу…?

Но по его взгляду я вмиг поняла, что он не шутит, и вопрос камнем стал в горле.

От потрясения меня охватила злость:

— Вы должны были сказать это сразу.

— И что тогда? — приподнял брови магистр. — Предпочли бы лишиться обеих рук?

— Нет… Конечно, нет, но… Сам принц?!

— Что вас смущает, Клодия? — скрестив руки на груди, магистр, чуть склонил голову набок и прищурился: — Так страшит мысль пойти против королевской семьи? Неужто вы забыли, что это король когда-то отдал приказ казнить вашу семью?

Мое лицо окаменело.

Нет, я не забыла. Вероломный указ его величества казнить всю семью де Фракиз, клеветническое обвинение в измене короны… Мой отец был верным подданным короля и никогда не участвовал в сговоре против него. И за свою преданность он поплатился своей жизнью и жизнями своей жены и дочери. В тот день я видела в глазах отца, кого он считал настоящим предателем. Короля Кордиана, который за верность заплатил де Фракизам ударом в спину.

Я мечтала о том, чтобы его величество был наказан за смерть моей семьи. Однако в своем сознании я никогда не возлагала предательство короля на принца Селебриана. Он вполне мог быть даже не посвящен в планы своего венценосного отца. Принцу Селебриану я не желала зла, поскольку не видела за ним никакой вины, однако…

Должна ли я решить, что одержимое желание магистра Грима погубить принца означает, что его высочество и впрямь совершил непростительное? Или все же причина в другом? Ведь вполне возможно, что принц просто мешал планам магистра, и именно поэтому последний желал убрать его с дороги.

Для Тариена Грима избавляться от тех, кто мешает, привычное дело — это я для себя хорошо уяснила.

Я не хотела вредить принцу — не была уверена, что он на самом деле виновен хоть в каких-нибудь злодеяниях. Когда я несколько лет назад была представлена ко двору, принц показался мне бесхитростным и доброжелательным. Но ведь даже если окажется, что за принцем нет никакой вины, это ничего не изменит для меня.

Поздно. Я дала клятву.

«Впрочем, нужно еще разобраться, что это за клятва, и к чему она может принудить меня».

Я не стала спрашивать у магистра, в чем вина принца — была уверена, что ответа на этот вопрос не получу, по крайней мере, не сейчас. Поэтому задала другой.

— Вы хотите, чтобы я помогла вам погубить принца Селебриана, но как именно я должна это сделать?

— Узнаете. Всему свое время. Первый шаг — представить вас ко двору как Клодию де Саар, единственную наследницу рода де Саар. Разумеется, вы будете представлены и его высочеству. Мне нужно подготовить вас и барона, чтобы все прошло безупречно. Это займет некоторое время.

Магистр окинул меня быстрым взглядом и покивал, как будто собственным мыслям.

— Однако прямо сейчас мы закончили.

Потеряв ко мне интерес, Тариен подошел к столу и, закрыв шкатулку, спрятал ее в выдвигающийся ящичек. Потом, словно вспомнив обо мне, бросил:

— Пока что вы можете идти, Клодия. Отдыхайте в своей комнате, прогуляйтесь по парку, но старайтесь больше не повторять своих ошибок. Отныне любая из них может вам дорого обойтись.

Я нахмурилась. Это намек? Решив, что магистр пытается напомнить мне о вчерашнем вечере, когда едва не задушил меня в приступе гнева, я не стала ничего уточнять, только лишь кивнула.

— Хорошего дня, Тариен, — и повернувшись к нему спиной, направилась к выходу из библиотеки.

Уже у двери голос магистра заставил меня обернуться:

— Вы просили доставить к вам женщину, которая станет вашей служанкой. — Тариен демонстративно наклонил голову в поклоне, словно давал понять, что проявляет уважение к моим просьбам. — Она должна прибыть в замок барона уже сегодня вечером, крайний срок — завтра утром. Надеюсь, вы довольны.

Я сдержала улыбку.

— Я довольна. Благодарю, Тариен.

С этими словами я покинула библиотеку.

Возвращаясь в свои покои, я непроизвольно потирала руку под рукавом платья. Под кожей, оставаясь невидимым, пряталась золотая змейка, которая связала меня клятвой. От ее присутствия в моем теле мне было не по себе — я не могла отделаться от тревоги.

Но все же было кое-что, доставляющее мне простую и неприхотливую радость в ситуации, где все, что меня окружало, было враждебно мне.

Скоро приедет Лурдис. Наконец-то рядом окажется хоть один человек, которому я могу доверять.

Уже вторую ночь подряд я не могла спать.

В мои сны проникал разноголосый шепот.

Найденный у пруда осколок живых камней Ансаллы я забрала с собой. Когда я принесла его в свои покои и спрятала, он замолк, и в дневное время его голоса я почти не слышала. Но стоило мне только ночью сомкнуть глаза, как шепот множества голосов, которые словно перебивали друг друга, просачивался сквозь пелену сонливости, врезался в мое сознание и овладевал моими мыслями целиком.

Мне мерещилось, что шепот этого осколка пытается что-то сказать, докричаться до меня, заставить что-то узнать, но все, что я слышала, это бессмысленное многоголосье.

В итоге на протяжении всей ночи мои попытки заснуть были похожи на прогулку сквозь заросли колючего терновника, иногда мне все-таки удавалось уснуть, но во сне меня продолжал преследовать шепот бесчисленного множества голосов, и утром я просыпалась в тревожном расположении духа и, конечно, не выспавшаяся.

«Так не может продолжаться долго», — говорила я себе, думая о том, как перепрятать осколок так, чтобы он был надежно скрыт от посторонних глаз и не мешал мне спать по ночам.

Подойдя к вазе у окна, я вынула ветки с вербой и просунула руку сквозь узкое горлышко. Коснувшись пальцами дна, нащупала камень и достала его.

Черный, как будто обожженный камешек с прожилками-венами сейчас молчал.

— Зачем ты говоришь со мной? — с мрачной неприязнью обратилась я к нему, не зная, могли ли живые камни понимать слова людей или хотя бы нагалиси. — Чего ты хочешь от меня?

В мое сознание тотчас проник шепот множества голосов, но был он такой слабый, словно далекое эхо, и почти сразу же смолк.

«Как будто ослаб», — подумала я.

Со вздохом вернув камень на дно вазы и спрятав его под ветками вереска, я отправилась одеваться. Делала я это самостоятельно, поэтому туалет занимал у меня больше времени, чем было положено.

И все же это утро принесло мне радостную новость — приехала Лурдис.

Слуга магистра привел меня в одну из маленьких гостиных замка. Войдя, я первым делом увидела знакомее лицо, и, испытав безотчетную радость, улыбнулась. Но успев сделать шаг, остановилась. В гостиной грозовым облаком зависло напряжение, и я это сразу почувствовала.

Высокая и стройная немолодая женщина с уложенными в косы волосами цвета каштана, с морщинами вокруг глаз, что совершенно не портило ее лица, излучающего спокойную силу духа, стояла за спиной мальчика лет двенадцати и, словно защищая, держала его за плечи. А возле камина, спиной к каминной решетке, стоял, скрестив руки на груди, Тариен Грим. Мрачнее тучи.

Я колебалась. Мне хотелось подойти к Лурдис и сказать, что я рада ее видеть, но очевидное недовольство на лице магистра сбивало меня с толку. И чем же он недоволен? Он ведь согласился выполнить мою просьбу и приставить ко мне служанку, которую выберу я. И вчера самым спокойным тоном сообщил мне, что указанная мною женщина вот-вот прибудет? Что теперь не так?

— Вижу, вы в дурном настроении, Тариен, — осторожным тоном произнесла я.

Магистр втянул воздух в легкие — медленно, как будто даже мой голос вызывал в нем бездну раздражения.

— Как вы думаете, чем я недоволен, Клодия?

— Теряюсь в догадках, — силясь изображать смиренный тон, сказала я.

— Вы просили служанку, — холодно произнес он. — О ребенке речи не шло.

Я помолчала, скосив глаза на Лурдис, прижимающую к себе подростка. Мальчик смотрел прямо перед собой пустым безжизненным взглядом и молчал.

— Рикар — сын Лурдис, — ответила магистру. — Она не могла его оставить.

Магистр опять раздраженно вздохнул.

— Мне кажется, вы не понимаете. Ребенок — это лишняя пара глаз, лишние уши и, почти наверняка, длинный язык. Я не буду рисковать своей целью из-за вашей прихоти. У вас небольшой выбор, Клодия. Либо вы отсылаете служанку вместе с ребенком, либо она остается, но с ребенком ей придется расстаться — его вернут в столицу или отвезут в любое другое место, которое назовет его мать.

Переглянувшись с Лурдис, я увидела, как она сильнее сжала плечи подростка, словно боялась, что его отберут у нее.

Взяв себя в руки, я снова посмотрела на магистра.

— Прошу вас выслушать меня, Тариен. Рикар не представляет опасности ни для вас, ни для ваших целей. Даже если он случайно услышит то, что ему не стоит слышать, он не сможет никому об этом рассказать. Рикар немой, он не говорит. И это не все. Посмотрите на его взгляд. Присмотритесь к глазам.

Магистр чуть склонил голову, приглядываясь к мальчику. Потом чуть нахмурился и подошел к нему вплотную. Остановившись, какое-то время не отрывал взгляда от лица Рикара, после чего, поднял руку и провел ею перед глазами подростка. Глаза Рикара все это время смотрели в одну точку, застывшие и неподвижные.

— Он слепой?

— Да. — Магистру ответила не я, а Лурдис. — Мой сын ничего не видит, тэр.

— Но он слышит? — уточнил Тариен.

— Да.

— Жаль, — холодно произнес магистр, не испытывая ни малейшего сочувствия к сыну Лурдис. — Глухой он устроил бы меня больше.

— Я прошу вас позволить мне и моему сыну остаться рядом с тэлли Клодией, тэр. Клянусь, мы не доставим вам проблем.

Глубокий с легкой хрипотцой голос Лурдис вызывал доверие и располагал к себе — я всегда это чувствовала. Но Тариен Грим был не из тех, кого легко уговорить. Он поднял голову и перевел взгляд с подростка на его мать.

— Допустим, я соглашусь. Но вы должны знать, что я всегда наказываю тех, кто становится для меня проблемой. Вы готовы к этому?

Лурдис, выдержав тяжелый взгляд магистра, ответила со спокойным достоинством:

— Если когда-нибудь я предам вас или тэлли Клодию, вы можете убить меня. Я смиренно приму это.

Магистр хмыкнул, с легким недоверием вскинул брови и бросил быстрый взгляд на мальчика.

— Вашему сыну придется разделить вашу участь, вы осознаете это?

Лурдис лишь на мгновенье сжала губы, потом невозмутимо кивнула:

— Да, тэр. И это я приму, как должное, тэр.

Магистр восхищенно качнул головой, после чего одобрительно посмотрел на меня:

— Ваша новая служанка правильно понимает, как устроена жизнь. Это хорошо. Будь по-вашему, я позволяю вам и вашему сыну остаться рядом с тэлли Клодией.

Он посмотрел прямо в глаза Лурдис:

— Будьте осторожны. Любая ошибка может стоит жизни вам и вашему сыну. Не забывайте об этом.

Лурдис кивнула.

— И еще. Я предупреждал тэлли Клодию, теперь предупреждаю вас: забудьте привычки, привитые воровским дном. Вам не стоит брать чужое — я не оставлю этого без наказания. Донесите это до своего сына.

Я кашлянула, не выдержав.

— Лурдис никогда не занималась воровским ремеслом, Тариен.

— Чем же она занималась в воровской обители? — с сомнением посмотрел он на меня.

— Она была матерью воров, — ответила я, и уголки губ сами собой дрогнули в улыбке. — Стирала, готовила, зашивала раны после воровских стычек и облав.

Магистр хмыкнул.

— Мать воров… надо же. Что ж, предупредить не будет лишним. Оставляю вас.

С этими словами магистр пересек гостиную, пройдя мимо меня, и вышел. Когда его шаги затихли далеко в коридоре, я наконец смогла выдохнуть и улыбнуться Лурдис от всего сердца.

— Я так рада тебя видеть.

Лурдис улыбнулась мне так, как улыбалась бы мать своему ребенку. Ее не зря прозвали матерью воров. Для каждого в воровской обители у нее находилось доброе слово и теплый взгляд. Всегда. Даже для тех, кто этого не заслуживал.

— Я тоже рада видеть тебя, малышка Кло.

— Прости, — выдохнув, произнесла я, когда магистр вышел.

Лурдис улыбнулась, спокойно и невозмутимо.

— Я подвергаю опасности твою жизнь и жизнь Рикара. Возможно, мне не стоило звать тебя сюда.

Мать воров покачала головой.

— Ничего не изменилось. Так было всегда. Не было ни дня, чтобы мы не боролись за выживание. Каждый день — нужно постараться, чтобы выцарапать когтями и вырвать зубами у судьбы завтра. Не волнуйся, — кивнула Лурдис. — Я ко всему готова. Я осторожна и научила Рикара быть осторожным. Среди людей ты всегда как в окружении волков — не смыкай глаз, не теряй бдительности, смотри в оба, будь ловок и быстр — иначе не выжить. Я не потеряю бдительности, Кло. И Рикар научился этому у меня, он привык жить среди волков и смотреть в оба. Мы оба зубами и когтями будем каждый день отвоевывать себе завтра. И ты будешь, Кло, я знаю. Именно поэтому ты здесь, правда?

Помолчав, я подумал, как же хорошо Лурдис понимает меня, и сказала:

— Да, это правда. Я получила шанс, и решила им воспользоваться, но…

Лурдис покивала и посмотрела в ту сторону, куда ушел магистр.

— Этот человек — как лезвие над твоей головой на плахе, верно? — спросила она. — Находиться рядом с ним — все равно, что ждать, когда это лезвие отсечет тебе голову. Ты не знаешь, когда оно сорвется сверху вниз. Я права?

— Права, — серьезно глядя на нее, сказала я. — Если ты останешься, это лезвие будет висеть и над твоей головой, и над головой Рикара.

Лурдис усмехнулась.

— Это всего лишь одно лезвие, малышка Кло. Вспомни, сколько их висело над нашими головами? Облавы городской полиции, мстительные торговцы, чьи слуги по приказу хозяина за похищенный грош могли избить палками до смерти, не оставив целых костей. А нищета, болезни, голод? Мы всегда жили с лезвием над нашими шеями. Но я знаю, Кло — если ты здесь, значит, с этой плахи есть шанс спастись.

Она чуть сузила глаза и покачала головой, непроизвольно — но я заметила — прижав к себе Рикара покрепче:

— На воровском дне шансов нет, ты знаешь.

Я поколебалась, но все же кивнула, подтверждая ее правоту.

— Вот, почему я останусь с тобой, — сказала Лурдис. — Мне шанс уже без надобности, я слишком стара, чтобы мечтать о хорошей жизни. Но для Рикара я хочу чего-то получше, чем воровская обитель. Его жизнь еще впереди. Ради него я на все готова, поэтому не жалей, что позвала меня сюда. Я благодарна тебе.

Я перевела взгляд на подростка. Каштановые волосы, высокие скулы… В этом ребенка ощущалась та же спокойная сила духа, что и у Лурдис. Любой, кто взглянул бы на них, сказал бы, не сомневаясь, что они определенно мать и сын — так много между ними было сходства.

Вот только на самом деле, Рикар не был родным сыном Лурдис.

Когда-то десять лет назад в обитель воров попала женщина, которая бежала от чего-то очень плохого. Лурдис, рассказывая мне однажды эту историю, говорила:

«На ней лица не было. От страха она не могла говорить, у нее дрожали руки, в глазах стоял ужас. Прежний король воров предложил ей убежище, но она, едва дыша, сказала, что не может остаться. Нигде ей нельзя оставаться больше одного дня. Если она задержится, ее настигнут — и тогда произойдет что-то очень страшное, что невозможно даже представить. С ней был ребенок, мальчик двух лет от роду. Слепой и немой — он мог только прислушиваться к тому, что происходит вокруг него. Беглянка молила приютить ее сына и укрыть его, чтобы никто не знал, как он появился в обители воров и когда».

Женщина ушла, оставив ребенка, а Лурдис выдала мальчика за своего сына, сказав, что до сих пор он жил в ее родной провинции с ее матерью, а теперь, когда мать померла, ребенка привезли ей.

Мать Лурдис и впрямь незадолго до того дня скончалась, а ее родная провинция была так далеко от столицы, что никому не пришло бы в голову ехать туда, чтобы удостовериться в том, правду ли она говорит. Лурдис просто поверили и относились к Рикару как к ее сыну.

Только старый король воров, тогдашний любовник Лурдис, знал, как мальчик попал в обитель воров. Но несколько лет назад он попал в облаву, был заточен в тюрьму и казнен. Я была единственной, кому Лурдис рассказала правду. Наверное, ей просто хотелось кому-нибудь довериться. Хранить в одиночку тайны, которые могут быть губительны, иногда тяжело. Уж я-то знала.

— Если ты считаешь нужным остаться, я не буду препятствовать. В конце концов, я позвала тебя сюда, потому что мне нужен рядом кто-то, кому я смогу доверять. Обещаю, я сделаю все, чтобы защитить Рикара.

Мать воров мягко улыбнулась и только кивнула в ответ — нам были не нужны лишние слова. Почти сразу посерьезнев, она сменила тему:

— Тайге ищет тебя с того дня, как ты исчезла из тюрьмы.

— Ты ему ничего не сказала? — насторожилась я.

Женщина покачала головой.

— Подумала, если ты захочешь дать ему знать, где ты — сделаешь это сама.

Я облегченно выдохнула.

— Хорошо. Будет лучше, если он не найдет меня. Для него же лучше. Я не хочу, чтобы с Тайге что-то случилось. В свое время он спас меня, я в долгу перед ним, и о долге своем не забуду. Если для того чтобы сохранить ему жизнь, мне нужно никогда с ним больше не встречаться, то так тому и быть.

— Боюсь, Тайге думает иначе, Кло. Ты знаешь, как он упрям. И знаешь, что он не забудет о тебе просто так. Он не перестанет искать тебя.

— Он не сможет меня найти, — мой тон стал холодным. — Я больше не та, кем была. Теперь я Клодия де Саар, дочь барона Арне де Саара. Я буду представлена ко двору, Лурдис. А королевский двор и воровское дно — слишком далеки друг от друга. Тайге упрям, я знаю, но в конце концов он сдастся, когда поймет тщетность своих поисков. Только ты можешь подсказать ему, где я.

Лурдис качнула головой.

— Я не сделаю этого. Не сделаю ничего, что может навредить тебе, Кло. Мне ты можешь доверять. Твои тайны я буду хранить бережнее, чем свои.

Я слабо улыбнулась.

— Наверное, это эгоистично, но по правде сказать, я рада, что ты здесь. Мне страшно быть совсем одной.

Оставив сына, Лурдис подошла ко мне и погладила по волосам. Сказала, понизив голос:

— Это правильно, Кло. Человек слаб, когда он совсем один. Но теперь я рядом с тобой — и ты справишься со всем, что задумала. А я тебе помогу. Знай, Кло, ты можешь на меня рассчитывать. Я сделаю все, что ты мне скажешь. Всё.

В этот момент на мои глаза навернулись слезы. Захотелось уткнуться лицом в плечо Лурдис, как когда-то я пряталась на плече у своей матери.

Но я сдержалась. Это была минутная слабость, а слабостей я больше себе позволить не могла.

Я больше не та девочка, которая бежала за защитой к матери. А Лурдис не моя мать. Моя мать казнена по навету — без права на отсрочку, без возможности опровергнуть вероломный указ.

Мы с Лурдис были союзниками. Она хотела защитить от худшей доли своего сына, а я хотела вернуть то, что у меня забрали, и отомстить.

И мы обе ради своих целей были готовы пойти на все.

Под рукавом ощущалось скольжение.

Что-то как будто едва осязаемо ползало по коже вокруг предплечья левой руки. Но каждый раз, откидывая рукав и осматривая руку, я ничего не обнаруживала.

«Проклятый магистр! — мысленно негодовала я. — Что ты надел мне на руку? Что это за браслет такой, который способен проникнуть под кожу?»

Полагаю, этот дьявол все предусмотрел и избавиться от браслета будет невероятно сложно. Если вообще возможно. Но это скольжение… Как будто по руке ползает тоненькая невидимая змейка. Терпеть — настоящая пытка. Но пока я не найду способ избавиться от браслета, нужно привыкнуть и не обращать внимания — нельзя позволить Тариену Гриму вывести меня из равновесия.

Я опустила рукав, спрятав руку, и подняла глаза. Однако у барона де Саара был красивый парк. В частности, он очевидно был большим ценителем берсо.

Низеньких арочных галерей из металлических каркасов, заросших липами, плетистыми розами, древогубцем или девичьим виноградом, у него было несколько. Прогуливаясь в тени одной из них, я на какое-то время даже почувствовала умиротворение. Любила ли настоящая Клодия де Саар гулять по этим зеленым тоннелям? Чувствовала ли она себя здесь в безопасности? Любила ли этот парк и замок своего отца? Любила ли она своего отца?

Образ юной девушки на алтаре, чей отец заставляет ее подчиниться, предаваясь пороку, снова и снова возвращал меня к этому вопросу.

До ушей вдруг донесся неожиданный звук.

— Карета? — удивилась я.

Подойдя к каркасу берсо, сквозь прорехи в зарослях граба увидела запряженную двумя соловыми лошадьми, карету. Она ехала по парковой дорожке чуть ниже возвышения, где я находилась.

Легкая какофония звуков заставила меня посмотреть в другом направлении. Навстречу карете верхом на вороном скакуне торопился барон де Саар собственной персоной.

— У барона тайная встреча?

Эта мысль пришла в голову невольно. Если бы это был официальный визит, карета подъехала бы к замку. Но барон встречался с кем-то здесь, в отдаленной части парка.

Карета остановилась, а барон спешился. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу, и я заинтересованно хмыкнула, когда из кареты вышла дама.

Далеко не юная тэлли, она тем не менее была определенно моложе барона и обладала незаурядной внешностью. Пронзительная зелень глаз, высокие скулы, тонкие изящные губы и густые дерзко-огненные волосы, рассыпанные по плечам — она притягивала взгляд против воли.

Заметив спешащего к ней хозяина, дама улыбнулась и двинулась ему навстречу.

— Арне, — с придыханием произнесла она глубоким грудным голосом.

Опустив лысую голову, немолодой барон прильнул губами к руке гостьи и надолго застыл, будто не в силах оторваться.

— Зачем ты попросила о встрече, Гвеневер? Мы рискуем! — прошептал он со смесью недовольства и опаски. — Я ведь просил тебя, пока здесь гостит этот человек, а с ним девка, которую он привел, нам не стоит встречаться.

Но гостью не смутил его тон — уверенная, полная ликования улыбка, не сходила с ее лица.

— Не торопись ругать меня, милый Арне, — тягуче произнесла она и ласково скользнула рукой по щеке барона. — Я принесла новость, которая обрадует тебя.

Когда-то моя матушка учила меня, что подслушивать нехорошо. Но, возможно, за свои принципы она поплатилась жизнью.

Я собиралась попрать любые принципы, которые не несли мне выгоды.

«Извини, матушка, — подумала я, наблюдая сквозь листву за бароном и его гостьей, оставаясь при этом незамеченной. — Но я намерена подслушивать. Сейчас и впредь».

— О чем ты, Гвеневер?

Женщина прильнула к барону всем телом, обхватив его лицо ладонями, и зашептала:

— Пусть тебя не волнует голодранка, которую маг навязывает тебе в дочери. Мы избавимся от нее при первой же возможности.

— Мы не можем от нее избавиться, Гвеневер! — зашипел на нее барон. — Нам лучше не навлекать на себя гнев Тариена Грима. Мне претит мысль о том, что по моему замку разгуливает грязная воровка. Не представляю, как магистр собирается сделать из нее благородную тэлли — она настолько вульгарна, что сразу видна плебейская кровь. Наверняка ее мать была такой же воровкой и родила ее от первого встречного в каком-нибудь воровском притоне. Но как бы невыносимо это ни было, лучше пусть магистр остается моим покровителем — как враг он слишком опасен.

«Как ты смеешь, барон? — мрачно смотрела я на него. — Мой род намного благороднее и древнее твоего».

Услышь только что произнесенные слова мои отец и мать, герцог и герцогиня де Фракиз, каким унижением это стало бы для них?

«Тебе стоило бы вырвать язык за твои слова, барон, — впиваясь в него недобрым взглядом, подумала я. — Но кто знает, может, мне еще представиться такая возможность».

Рыжая Гвеневер тем временем потянулась к барону, словно собиралась его поцеловать, но вместо этого зашептала:

— Нам будет не страшен магистр, если у нас будет другой покровитель, дорогой.

Барон сглотнул, словно соблазненный прелестями льнущей к нему женщины, но заставил себя не поддаваться чарам.

— Неужели ты говоришь о…

— О нем! — почти в губы барона выдохнула его гостья. — О волке!

«О волке?» — Я озадаченно нахмурилась, а барон, словно бы разозлившись, отнял от лица ладони женщины.

— Опомнись, Гвеневер! — Он понизил голос и зашептал с почти суеверным страхом, я едва слышала его голос из своего укрытия: — Тот, о ком ты говоришь, намного страшнее магистра! Он самый безжалостный человек из всех, кого я знал за всю жизнь! Просить его о покровительстве можно, только пообещав то, что он хочет, а у нас этого нет! Он уничтожит нас, если поймает на обмане!..

— Есть! — горячо перебила его рыжая Гвеневер. — Волк пришел за твоей дочерью, потому что в ее жилах текла кровь твоего рода! Род де Саар — один из трех родов, способных дать нужный ему плод! Но твоя дочь не смогла, Арне! А я смогу!

Уже догадавшись, что речь идет не о звере, а о человеке, а «Волк», судя по всему, прозвище, я продолжала наблюдать, и увидела, как растерянность на лице барона сменилась пониманием.

— Гвеневер… не может быть… Ты?..

На лице гостьи расцвела ликующая улыбка.

— Да, Арне, да! — Она снова обхватила ладонями лицо барона. — Я жду дитя. От тебя, мой дорогой.

Глаза барона округлились, и я была уверена, что мне не показалось — в них стоял ужас.

— Что ты натворила, Гвеневер?! Я просил тебя быть осторожнее, не рисковать собой! — Его лицо исказилось, и он прошептал с тихим гневом: — Или ты забыла, почему нам пришлось избавиться от моей дочери?! Она понесла бы ребенка не того пола, а мне не нужна еще одна девица де Саар — это просто бесполезная растрата родового наследства, от которого и так уже почти ничего не осталось!

— Помню, Арне, — перестав улыбаться, решительным и категоричным голосом заговорила рыжая Гвеневер. — Но старая Зельда никогда не ошибается. Никто лучше этой ведьмы не видит правду о прошлом, настоящем и будущем, а она поклялась, что у меня будет мальчик. Мальчик, Арне! Ты понимаешь, что это значит?!

Барон втянул ртом воздух, будто собираясь накричать на Гвеневер, но тут же выдохнул, и, колеблясь, произнес:

— Зельда… действительно никогда не ошибалась. Она предсказывала рождение сына еще моей матери. Она настолько стара, что, наверное, и впрямь настоящая ведьма. Только поэтому я поверил ей, когда она предрекла, что Клодия родит дочь.

— Я верю ей, Арне! — горячо произнесла Гвеневер. — А ты верь мне! Я выношу это дитя и рожу тебе сына! Мне нужно только пройти обряд, пока твое дитя в моем чреве! И тогда ради появления на свет этого ребенка Волк сделает для тебя все, что ты попросишь! А он может так много! С его покровительством нам будет не страшен гнев магистра! Ведь Волк намного могущественнее его!

— Гвеневер…

— Ты должен поскорее объявить о помолвке со мной, Арне, — впившись в него цепким взглядом, потребовала женщина. — После этого я пройду обряд. Волк получит ребенка с нужной ему кровью, а ты получишь покровительство этого человека. Что касается воровки, которую магистр навязывает тебе в дочери, то мы избавимся от нее так же, как избавились от настоящей Клодии, от этой бесполезной девчонки, которую обузой взвалила на тебя твоя болезненная женушка. Грязная голодранка магистра отправится к праотцам раньше, чем освоится в роли наследницы этого замка, обещаю.

Гвеневер снова прильнула к барону всем телом и прошептала в губы:

— Я, Арне. Я дам тебе все, чего ты хочешь. Власть, деньги — ты получишь все благодаря нашему сыну! Благодаря мне!

Я наблюдала, как загорелись алчным огнем глаза барона, как он с пылкостью юнца прижался ртом к приоткрытым губам своей соблазнительной гостьи, перед этим прошептав с придыханием: «Гвеневер!».

Пока до моих ушей доносились их стоны, полные нарочитого вожделения, я медленно отступала назад от заросшего грабом каркаса берсо. Наблюдать за их непристойным поцелуем мне не было нужды — кажется, я услышала все, что нужно.

Повернувшись, я тихо направилась обратной дорогой, на ходу собирая вместе все фрагменты разговора.

Первое. Очевидно, что Гвеневер — давняя любовницей барона. Об этом буквально кричало в их поведении все.

Второе. Существует некая таинственная личность — человек, который носит прозвище Волк, и он очень могущественен — могущественнее даже магистра Грима. Кто во всей Гатарии имеет больше власти, чем первый маг короля? Сам король? Но у меня не укладывалось в голове, что тем, о ком говорил со своей пассией барон, может быть его величество. Ведомый и трусливый, как когда-то характеризовал короля мой отец, Кордиан Второй не подходил на образ, возникший в моей голове после разговора барона и рыжей Гвеневер. Нет. Волк — кто-то другой. Человек, которого я не знаю.

Третье. Род барона де Саар представляет некую ценность для загадочного Волка. А точнее — возможный наследник барона, обязательно мужского пола. Выходит, то, что в видении показал мне осколок живых камней Ансаллы, я расценила неправильно. Не ради предания пороку Волку нужна была Клодия де Саар, а ради того, чтобы получить от нее наследника нужной крови. Однако что же такого особенного в крови рода де Саар? Это необходимо узнать.

Четвертое. Клодия де Саар не утопилась, как сказал мне Тариен, от нее избавился ее собственный отец, наверняка не без помощи своей Гвеневер, потому что дочь должна была родить ребенка не того пола, а это для барона было неприемлемо.

И наконец, пятое. Знает ли магистр, что против него тут плетется заговор? Что барон, который по замыслу должен помочь в достижении его целей, собирается разрушить все его планы?

Следуя парковыми дорожками, я немного удивлялась собственному спокойствию, ведь только что я своими ушами услышала о планах избавиться от меня, отправив на тот свет при первой же возможности. Однако уже приближаясь к замку, осознала — спокойствие нужно было лишь для того, чтобы правильно, на холодную голову, оценить ситуацию. Теперь на смену ему приходило совсем иное чувство, и я уже знала, что заставлю барона заплатить за все, что он сделал, и планировал сделать в будущем.

«Арне де Саар, — мысленно обратилась я к нему, — вы заставили свою дочь пройти через унижение, насилие, страх. Собственными руками держали ее, вынуждая раскидывать ноги перед чужим для нее мужчиной, а когда она забеременела ребенком не того пола, вы избавились от нее, просто потому что сочли бесполезной. Даже ваше желание избавиться от меня не вызывает во мне столько омерзения и… желания вас уничтожить! Но я должна поблагодарить вас, барон, за то, что вы были столь неосмотрительны, что позволили мне узнать ваши планы.

Я не я буду, если не воспользуюсь этим против вас».

Что означает быть нагалиси?

В детстве, когда я начала слышать шепот живых камней Ансаллы, ко мне приставили мага ордена Нагрот. Он наблюдал за мной, задавал вопросы — сейчас я уже не помнила, о чем он тогда спрашивал, — но по его лицу я всегда видела, что мои ответы разочаровывали его. Со временем я стала лгать, что больше не слышу голоса живых камней, и маг Нагрота перестал наблюдать за мной.

Меня ничему не учили.

Понимают ли нагалиси речь живых камней? Я помнила сказанное служителем Нагрота: единственное, что способны слышать живые камни — это голоса нагалиси. Так, может, единственная способность нагалиси — пробудить это каменное божество, голодное, ненасытное, жаждущее поглотить другую жизнь — человеческую жизнь?

После того, как я услышала разговор барона и его любовницы Гвеневер, уединилась у себя в комнате. Достала из вазы осколок живых камней и, держа на ладони, слушала.

Шепот. Многоголосие. Словно десятки или даже сотни голосов говорят одновременно. Их речь текла сплошным потоком — она не дробилась на слова, не было пауз. Мне казалось, если я слишком долго буду слушать — эти голоса, проникающие прямиком в мое сознание, останутся там навсегда, поселятся у меня в голове. Я буду засыпать с ними, буду слышать их во сне, буду встречать с ними рассвет, этот шепот будет сопровождать меня каждое мгновение — со звуками людских разговоров, музыки или свиста ветра в бурю… пока я не сойду с ума.

Мне хотелось сейчас же выбежать из комнаты, убежать как можно дальше и спрятать выбросить этот осколок так далеко, чтобы голоса живых камней стали неслышны.

Но я не сделала этого.

Зачем-то он показал мне, что случилось с несчастной дочерью барона, и я уже не могла это отпустить.

Несколько лет назад мою семью предали. Я не знала, кто совершил навет, по которому мои отец, мать и сестра приняли жуткую смерть, но это был чужой человек. Посторонний. Тогда как Клодию де Саар предал ее собственный отец. Предал дважды, отдав для постыдного соития некоему Волку и впоследствии убив. И единственное, что могло мне помочь наказать барона за его бесчеловечность — вот этот осколок.

Я хотела понять, что пытались сказать мне голоса. Я должна была понять! Но сколько бы ни вслушивалась — понимание не приходило.

— Это ведь ты показал мне в видении, что случилось с Клодией? Покажи еще. Покажи больше. Этого недостаточно!

Я обращалась к камню, словно к человеку. Нервно ходила по комнате, сидела в кресле — и со всех сил сжимала осколок в кулаке, а потом разжимала и смотрела на темную поверхность с тонкими прожилками. В конце концов, устав, я прилегла на постель и так и уснула, сжимая камень в руке.

Мне снилось темное помещение. Свод здесь был настолько высок, что тонул в кромешной темноте. Посреди помещения был возведен каменный алтарь. Во сне я все видела нечетко, смазанно, рваными фрагментами…

Разметавшиеся на камне волнистые светлые волосы. Изящное колено тонкой ноги. Выгнувшаяся женская грудь. Впивающиеся в белоснежную кожу бедра унизанные перстнями мужские пальцы.

Перед глазами промелькнула оскаленная пасть волка — глаза зверя полыхали лютым голодом.

Я слышала звуки. Стоны. Женские — страха и боли. Мужские — наслаждения.

Даже во сне я все пыталась ухватить картину целиком, собрать ее сознанием по частям, но фрагменты лишь быстрее мелькали перед моим внутренним взором, запутывая меня.

Я выныривала из сна, охваченная разочарованием. Сон принес мне лишь обрывки знакомого видения. Хотя…

Волчья морда… Оскаленная пасть… Там был волк? В видении возле пруда никаких волков не было. Только что, во сне, я увидела его впервые…

Приоткрыв глаза, я начала подниматься в сидячее положение, но, обнаружив, что рядом с кроватью кто-то стоит, от неожиданности охнула и отпрянула. Однако уже спустя мгновенье выдохнула, прогоняя испуг, и вслух удивилась:

— Рикар?

Сын Лурдис стоял в шаге от моей кровати и смотрел перед собой пустым безжизненным взглядом.

— Что-то случилось? — спросила я.

Первой мыслью было — что-то с Лурдис. Однако Рикар покачал головой из стороны в сторону, отметая мое беспокойство.

— Тогда… почему ты пришел? — недоумевала я.

Рикар не отвечал, и я с запозданием опомнилась. Этот мальчик немой. Его нужно спрашивать так, чтобы он мог кивнуть или покачать головой. «Да» или «Нет» — ни на какой другой вопрос он ответить попросту не сможет.

— Ты… пришел ко мне?

Рикар кивнул.

— Хочешь мне что-то сказать?.. — я запнулась, подбирая слова: — Показать? Дать знать о чем-то?

Снова кивок.

Я молчала, размышляя, что должна спрашивать дальше. Как понять, зачем Рикар пришел ко мне? Ведь причина должна быть?

— Можешь, как-нибудь… дать понять, что тебя сюда привело? Например… жестом?

Пустые глаза мальчика смотрели мимо меня, он стоял неподвижно, словно задумался, а потом его рука начала подниматься, пока не остановилась — указательный палец смотрел вровень с моими юбками, раскинувшимися по постели. Сначала я не поняла, что это значит, пока взгляд не остановился на руке, опирающейся о покрывала — я все еще сжимала в ладони осколок живых камней, даже во сне не разомкнула пальцы.

— Ты… хочешь, чтобы я дала тебе руку?

Рикар отрицательно покачал головой.

Я озадаченно скользила глазами по юбкам и покрывалу, не понимая, на что указывает сын Лурдис.

В смутной догадке подняла вверх сжатую кисть и разомкнула ее — на ладони лежал маленький черный камешек размером с монету. Мои глаза чуть расширились, когда я заметила, что указующий перст Рикара чуть поднялся, словно следовал за моей рукой. При этом взгляд его неподвижных глаз продолжал смотреть в одну точку.

Внимательно глядя в лицо мальчика, я искала хоть каких-нибудь эмоций, но их не было. Впрочем, я и прежде замечала, что Рикар удивительно безэмоционален для ребенка. Он никогда не улыбался, не смеялся, я не видела на его лице ни испуга, ни растерянности, оно всегда было бесстрастным. Как будто Рикар либо не испытывал эмоций вовсе, либо просто не умел их выражать. Мне казалось, что, скорее, второе — из-за того, что мальчик от рождения был слепым, он мог просто не знать, как у людей принято выражать эмоции. Впрочем…

Присмотревшись получше, я поняла, что ошибаюсь. Эмоция присутствовала. Только разглядеть ее было сложно — настолько она оказалась трудноуловимой.

Уверенность. Спокойное знание.

Действия Рикара не были бессвязными — он совершенно точно знал, что делает и почему сейчас здесь.

Догадка, посетившая мои мысли, мне не понравилась, но я все же спросила:

— Рикар, ты… знаешь, что у меня в руке?

Кивок.

Я не могла попросить его назвать, какой предмет держу на ладони — он не смог бы ответить. Рикар не видел, у него был только слух, поэтому…

— Ты… слышишь голоса?

Мальчик какое-то время опять стоял неподвижно, потом поднял руку, так что кисть оказалась на уровне головы. Указательный палец теперь смотрел вверх.

Я уже хотела посмотреть на потолок, но вовремя догадалась. Рикар не указывал, его жест нес в себе совсем другой смысл!

— Один? Ты слышишь один голос?! — то ли от волнения, то ли от чувства, близкого к страху, я перешла на шепот.

А когда Рикар кивнул, мои глаза раскрылись еще шире от потрясения.

Это невероятно! Если Рикар слышит голос живых камней, то выходи, что, как и я, он… нагалиси?! Однако… неужели нагалиси способны были расчленять голоса в многоголосом говоре живых камней и слышать лишь какой-то один из них?

Сын Лурдис тем временем снова указал на черный осколок, а после разжал пальцы и перевернул руку ладонью вверх. Он как будто говорил: дай его мне.

Я колебалась, дыша тяжело и глубоко. Если Рикар схватит камень и убежит с ним, я догоню его. Если спрячет — найду по звуку голосов, как нашла возле пруда. Впрочем, чутье подсказывало мне, что он этого не сделает.

Решившись, я протянула руку и осторожно положила камень на раскрытую ладонь мальчика. И в тот же миг вдох застрял у меня в горле от увиденного.

В слепых глазах Рикара поползли от радужек по белкам глаз мутно-серые жилки. Они разрастались, сливались друг с другом — и вот уже оба глаза затянуты серой мутью. Рот Рикара чуть приоткрылся, и из него донесся тягучий требовательный шепот:

«Приди! Отыщи расколотый камень! Дитя укажет путь! Приди! Приди!!!»

Ни на миг я не подумала, что голос принадлежит Рикару. Он был женским, а губы, язык и гортань мальчика не произвели никаких движений!

Как будто кто-то другой говорил со мной через него.

Рот Рикара тем временем медленно сомкнулся, с белков глаз сошла серая муть, а рука потянулась ко мне. Угадав его жест, я забрала камень с его ладони, но еще какое-то время не могла отвести глаз от невыразительного лица ребенка.

«Ты не нагалиси, — я все смотрела на Рикара, ошеломленная и растерянная, не понимая, что сейчас произошло, но точно знала: на такое не способны даже маги ордена Нагрот. И только один вопрос натянутой струной звенел у меня в голове: — Кто ты?»

Мы стояли возле низкой арки — вниз уходила крутая лестница, но как глубоко, я не могла понять, ступени тонули в темноте. В держателе на стене горел факел, и я сняла его, чтобы освещать нам путь.

— Ты уверен, что знаешь, куда идти, Рикар? — спросила я мальчика, который стоял перед проходом, глядя прямо перед собой неподвижным взглядом.

В ответ я получила уверенный кивок. Помедлив, со вздохом сказала:

— Давай поступим так. Лестница все время идет вниз, во время спуска сложно заблудиться, поэтому я пойду первая, а ты за мной, хорошо?

Рикар снова кивнул, и я с облегчением выдохнула. Лурдис не простит меня, если ее сын упадет во время спуска по этой крутой лестнице и свернет себе шею. Рикар всегда был странным ребенком, а сейчас выяснилось, что странностей у него даже больше, чем я подозревала, но… он все еще был тем, о ком Лурдис беспокоилась больше, чем о ком-либо на всем белом свете.

По лестнице я спускалась не торопясь, стараясь ступать так, чтобы чувствовать очередную ступень всей стопой. Спуск был слишком крутым, ступеньки слишком высокими — я чувствовала легкое головокружение. По обеим сторонам тянулись каменные стены, шипело пламя факела в моей руке, а сзади слышались тихие шаги Рикара — мальчик не отставал, казалось, слепота ничуть не мешает ему.

К этой лестнице привел меня он, как и сказал женский голос, говоривший со мной из чрева этого ребенка: «Дитя укажет путь!».

Лестница повернула влево, и там, где между ступенями протянулась небольшая каменная площадка, я предложила остановиться и отдохнуть.

— Тебе голос из камня сказал привести меня сюда? — спросила я Рикара.

Мальчик кивнул.

— Ты знаешь, кто говорит с тобой?

Рикар покачал головой из стороны в сторону.

— Этот голос, он… ты боишься его?

Снова отрицательный ответ.

— Значит, ты уверен, что тот, кто говорит, не причинит тебе вреда?

Рикар спокойно кивнул.

Я помолчала. Потом набралась решимости и задала еще один вопрос:

— Ты знаешь, кто такие нагалиси, Рикар?

Мальчик снова отрицательно мотнул головой.

— А что такое живые камни Ансаллы, знаешь?

Я ждала такого же быстрого ответа, как и в предыдущие разы, но его не последовало. Рикар не кивнул. Не покачал головой. Он продолжал без всякого выражения на лице смотреть перед собой пустым взглядом.

«Почему он не ответил?» — этот вопрос не давал мне покоя, когда мы продолжили спуск.

Вопрос не был сложным: да или нет? Живые камни были главным страхом жителей Ансаллы. Сложно было найти человека, который не слышал о них. Живыми камнями родители пугали своих детей, и с младых ногтей каждый был хотя бы заочно знаком с самым страшным божеством континента. Однако Рикар был необычным ребенком. Он не играл и не дружил с другими детьми, Лурдис ограждала его от чужаков, мальчик рос обособленно, поэтому в его представлениях об окружающем мире знание о живых камнях могло отсутствовать. Знал или не знал — выбор небольшой, ведь так? Кивнуть или отрицательно мотнуть головой. Однако Рикар не ответил ничего. Почему?

Наконец спуск закончился. Я смотрела в кромешную темноту. Выставив вперед факел, краем глаза увидела угол стены и двинулась вправо, освещая себе путь. Держа огонь повыше, я поджигала факелы в держателях на стене, пока в помещении не стало светло.

Это оказалось большое подземелье. Свод был настолько высок, что мой взгляд не достигал его, увязая в густом и текучем, словно рой черных мух, мраке. Вдоль стен я видела глубокие ниши, от вида которых мое сердце вмиг сжалось, словно трясущаяся от страха, загнанная охотничьими псами лисица.

«Жертвенники! — обожгла изнутри мысль. — Мы в святилище живых камней!»

Я помнила — похожее святилище было в каждом замке не только в Гатарии, но и на всем континенте.

Мой взгляд скользнул дальше и наткнулся на каменный алтарь посреди подземелья. В памяти сразу вспыхнуло воспоминание о распростертой на алтаре Клодии де Саар.

«Это он, — сразу поняла я. — Тот самый алтарь, на котором барон позволил Волку овладеть его дочерью!»

Я повернулась к жертвенникам. Подошла к одному из них, освещая нишу горящим факелом.

— Пусто.

Двинулась дальше. Вдоль ниш было разбросано множество каменных осколков, крупных валунов из черного камня и совсем мелких камешков. Приходилось все время смотреть под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть.

Еще одна ниша. Свет от огня мазнул по стенам из темного камня, изборожденного тонкими прожилками.

Здесь тоже пусто.

Я шла дальше, проверяя каждую нишу с тяжелым предчувствием. И когда наконец обнаружила то, что искала, грудь сдавило тяжестью. Протяжно выдохнула и сомкнула веки. Какое-то время я так и стояла с закрытыми глазами, не решаясь удостовериться в своей находке, но сколь бы неприятной ни была эта встреча, ее не избежать.

Сделав шаг вперед, присела, держа факел так, чтобы свет хорошо освещал скорчившуюся в углу ниши окаменевшую фигуру молодой беременной женщины.

Какое-то время я смотрела на каменное лицо с сомкнутыми веками, на руки, поддерживающие большой живот в желании заслонить от надвигающегося ужаса еще не рожденное дитя. Так и не родившееся дитя…

— Ну, здравствуй, Клодия, — отстраненно, словно со стороны услышала собственный шепот. — Я пришла, как ты просила. Это ведь была ты?

Чуть подавшись вперед и приблизив факел к каменной фигуре почти вплотную, я изучила ее цепким взглядом и обнаружила еще одну вещь, которую искала.

«Отыщи расколотый камень…»

Мои пальцы скользнули по каменному животу дочери барона. Тонкая трещина пересекала его сверху донизу, а в самом ее центре темнела щербина — углубление размером с мелкую монету Гатарии. Достав из-за пояса осколок живых камней Ансаллы, я аккуратно вставила его в углубление — он подошел идеально.

Для меня было загадкой, как этот осколок оказался возле пруда, где я нашла его несколько дней назад, но не оставалось сомнений — Клодия использовала его, чтобы говорить со мной, чтобы заставить меня прийти к ней.

Но была ли это и в самом деле Клодия де Саар? Или же это были живые камни Ансаллы, поглотившие ее сознание, ее память и, вероятно, ее предсмертную жажду возмездия? Кто из них завлек меня сюда?

Клодия была мертва, это несомненно. Я знала, что существовали люди, способные говорить с душами тех, кто ушел на тот свет. Но я не умела слышать голоса мертвых. Зато, будучи нагалиси, слышала голос живых камней. А значит, именно они говорили со мной голосом Клодии.

Что же они такое — живые камни Ансаллы?

Однако… Я уже знала, что на самом деле Клодия не утонула — ее убил барон, собственный отец. Вот только, по всему выходит, что сделал он это не своими руками — ему помог маг. Непростой маг — обладающий даром нагалиси. Ведь только голос нагалиси может пробудить живые камни ото сна и дать им жертву, чтобы утолить их безграничный голод.

Но если у барона был такой помощник… это делало его в разы опаснее для меня.

Увидев и узнав все, что хотела, я уже собиралась подняться с корточек, но в последний момент вдруг осознала, что хочу забрать осколок обратно, оставить его себе. Потянувшись, подцепила его ногтями, подхватила пальцами и уже собиралась вытащить, как на меня словно выплеснули горячую воду чужого воспоминания.

Мужские руки в перстнях, силой раздвигающие дрожащие колени, сжатые в отчаянной попытке сопротивления. Запрокинутая назад голова мужчины — его тело отдаляется и приближается сначала плавно, словно он раскачивается, потом резкими рывками. Распахнувшаяся белая сорочка, отороченная кружевом, оголяет мужскую грудь…

Последним, что я успела увидеть, прежде чем отшатнуться и упасть на пол, была ощеренная морда волка.

С широко распахнутыми глазами я обнаружила себя сидящей на полу в шаге от жертвенника. Горящий факел лежал рядом, а в руке я сжимала осколок живых камней.

Теперь я понимала, почему загадочного человека, который хотел получить наследника крови де Саар, звали Волком.

На его теле, под правой ключицей, красовалось клеймо в виде волчьей морды. В ощеренной пасти зверя и в его прищуренных глазах стоял неутолимый голод.

Тронный зал королевского замка сверкал от солнечного света, бьющего через аркады террас с обеих сторон.

Свод подпирали колонны, широкие настолько, что только древние великаны, которые держали на своих плечах небесную твердь, могли бы обхватить их огромными руками. Мне же понадобилось бы несколько минут, чтобы обойти вокруг любой из этих колонн.

Великолепие тронного зала несколько лет назад поразило меня — тогда я была представлена ко двору как Клодия де Фракиз и была полна самых радужных надежд. Однако сейчас грандиозные размеры зала и колонн, величие трех тронов на возвышении из двух десятков ступеней уже не впечатляли меня так сильно. Мое любование тронным залом было, скорее, созерцательно-холодным. Испытания, выпавшие на мою долю, изменили меня. Король, лишивший меня всего, стал моим врагом, и в моей душе больше не было места для наивных чувств, к которым, без сомнения, относилась и восторженность.

Его величество Кордиан Второй сейчас восседал на троне в центре возвышения. По правую руку от него сидела королева Стефания, по левую — принц Селебриан. Вместе с бароном де Сааром мы только что вошли в тронный зал, и три венценосные фигуры в самом конце зала на таком расстоянии казались мне штрихами на холсте, а не живыми людьми.

— Барон де Саар с дочерью, тэлли Клодией! — провозгласил герольд.

Я волновалась. Когда взгляды некоторых присутствующих на королевском приеме господ устремились в нашу сторону, мне навязчиво мнилось, что я вот-вот услышу: «Это же дочь герцога де Фракиза! Дочь казненного по указу короля заговорщика!». Я едва дышала, представляя, как после этого последуют выкрики: «Схватить ее! Бросить ее в тюрьму!».

Но мои страхи не оправдались. Ни один человек не задержал на мне взгляда, и в первый момент я выдохнула от облегчения.

Из своего первого выхода в свет, когда мой отец, герцог де Фракиз, привез меня на королевский прием, я знала, что сейчас барон должен подвести меня к возвышению с тремя тронами, чтобы представить королю, королеве и кронпринцу.

По пути я пыталась вспомнить, что говорил мне о дочери барона магистр. Девица де Саар еще не была представлена ко двору. Чтобы выдать меня за нее, магистр избавился от всех слуг барона.

«Теперь только три человека во всем королевстве знают, как она выглядела: барон де Саар, я и вы», — сказал он мне.

В этот момент я едва не остановилась, когда меня пронзила догадка.

«Как я могла не подумать об этом?!»

Заставляя себя следовать за бароном, я задержала дыхание.

Магистр ошибается.

Есть еще один человек, который знает, как выглядела Клодия де Саар.

Волк.

Барон в разговоре со своей любовницей Гвеневер упоминали, что Волк обладает могуществом, превосходящим могущество магистра Грима. Если этот человек — влиятельная особа, это означает, что он сейчас может быть здесь!

Я едва дышала, когда мой взгляд заскользил по собравшимся в тронном зале гостям. Тэры и тэссы, от самых низких до самых высоких титулов, молоденькие тэлли, вероятно, как и я, изображающая девицу де Саар, впервые вышедшие в свет. Мне не попадалось ни одного знакомого лица, никто не смотрел на меня слишком пристально, чтобы вызвать у меня подозрения. Казалось, дочь барона де Саар не заинтересовала никого из присутствующих.

Однако это ни о чем не говорило. Волк может быть среди гостей королевского замка, и если это так — он, безусловно, сразу увидит, что я кто угодно, но не Клодия де Саар, даже если не узнает во мне Клодию де Фракиз.

У меня было достаточно времени, пока мы шли через огромный тронный зал, чтобы взять себя в руки и, поразмыслив, решить — если этот человек здесь, то он не выдаст меня.

Безусловно, сговор между бароном и Волком был тайным. Даже магистр Грим не был в курсе, иначе ни за что не связался бы с бароном — для него это было большим риском. Вероятно, только свою любовницу, рыжую Гвеневер, барон посвятил в подробности этой сделки.

Нет, даже если Волк здесь, он не станет меня разоблачать. То, что барон позволил Волку сделать с его родной дочерью, убив ее впоследствии, узнай об этом высший свет, навсегда опорочит и покроет позором и барона, и самого Волка, кто бы он ни был.

Сделав глубокий вдох, я расправила плечи, почувствовал себя смелее.

Наверное, я должна была рассказать магистру Гриму все, что узнала о бароне, его дочери и Волке… Но делать этого не стала по одной простой причине.

Тариен Грим пообещал вернуть мне положение в высшем свете. Он вытащил меня из тюрьмы, с воровского дна. Но он не друг мне. Он использует меня, и я была почти уверена, что планирует от меня избавиться, как только я сыграю свою роль. Тариен Грим был именно таким человеком. Сейчас я полностью в его власти — марионетка магистра. А чтобы освободиться из рук кукловода, мне нужно оружие против него.

Я не стану рассказывать ему все, что знаю. Для начала я подумаю, как это использовать для собственной выгоды.

С этой мыслью я предстала перед королевской семьей.

— Его величество рад видеть вас в королевском замке, барон де Саар, — этот мелодичный, льющийся словно ручей женский голос, в котором слышались покровительственные нотки, принадлежал ее величеству королеве Стефании, я признала его сразу.

Я помнила наставление своего отца, когда два года назад мы стояли перед дверями тронного зала:

— Ты должна стоять перед королевской семьей, потупив глаза, Клодия. Спрячь свой дерзкий взгляд хотя бы сегодня. Ради меня и твоей матери. И не вздумай слишком очевидно пялиться на кронпринца — король и королева, чего доброго, решат, что младшая дочь герцога де Фракиза плохо воспитана. Я и твоя добропорядочная и благовоспитанная мать будем опозорены.

Тогда я очень старалась стоять перед королем и королевой, глядя в пол, хотя все равно украдкой поглядывала на принца Селебриана — исключительно для того, чтобы убедиться, что он и впрямь так ослепительно красив, как говорили. Но сегодня мой отец гордился бы моим хорошим воспитанием и кротким нравом — я опустила голову так низко, как могла, и даже попыток не делала поднять взгляд. Ведь сильнее всего меня пугало, что человеком, который узнает во мне дочь герцога де Фракиза, будет король — тот, по чьей воле казнили мои семью и должны были казнить меня.

«Засвидетельствовав почтение королю и королеве и представив свою дочь, барон должен откланяться и отойти в сторонку, уводя за собой меня, — размышляла я. — А оказавшись подальше от короля, я смогу оценить, узнал меня его величество или нет».

Краем глаза я видела, как выпрямляется после поклона барон, и с нетерпением ждала момента, чтобы уйти с глаз королевского семейства подальше, однако мои планы были разрушены.

— Ваше величество, ваше высочество, прошу вас уделить еще немного вашего внимания дочери достопочтенного барона де Саара, — раздался рядом голос, в котором я тотчас узнала Тариена Грима.

Все еще не решаясь поднять голову, я задышала чаще от беспокойства. Что все это значит? Тариен Грим не предупредил об этом! Все, о чем мы договаривались, что сегодня я буду представлена ко двору, как Клодия де Саар — ничего больше! Что делает этот человек?!

— Дерзну сказать, что тэлли Клодия заслуживает более пристального внимания к себе в первую очередь со стороны его высочества.

Мое дыхание участилось.

— Однако вы говорите загадками, мой дорогой друг Тариен, — хриплый голос и причмокивающая речь принадлежали королю Кордиану. — Вам удалось заинтриговать нас. В чем же особенность дочери уважаемого барона де Саара?

— О, ваше величество, — отвечал магистр, и по голосу я слышала, что он улыбается, — как первый маг королевства и ваш личный советник рекомендую вам обратить ваше внимание на тэлли Клодию, как на возможную кандидатку в жены его высочеству.

— Даже так? — заинтересовался король, а я тем временем перестала дышать.

Проклятый Тариен должен был предупредить, чтобы я знала, как вести себя. Или он испытывает меня и наблюдает, смогу ли достойно держать лицо?

— Ну же, не томите, магистр! — словно войдя в азарт, весело торопила королева. — Договаривайте, раз начали.

— С удовольствием, ваше величество, — ответил магистр. — Его высочеству стоит получше присмотреться к единственной дочери барона де Саар, поскольку она является обладательницей редкого и крайне ценного для королевской семьи дара. Тэлли Клодия — нагалиси, ваше величество.

Мое сердце пропустило удар.

Еще пребывая в замке барона, я гадала, знает ли магистр о моем даре нагалиси, но магистр ни разу никаким образом не дал понять, что ему об этом известно.

Однако он знал. Знал и даже виду не подал!

— Как интересно, — произнес чистый и глубокий мужской голос.

Притягательная сила этого голоса была такова, что я не смогла противиться внезапно возникшему желанию поднять голову.

Пронзительно серые, как блеск стали, глаза принца Селебриана были устремлены на меня. На губах наследника престола блуждала заинтересованная улыбка.

КЛОДИЯ де ФРАКИЗ

Человеком, который кипел от негодования, в итоге была не я.

— Вы ничего не сказали мне об этом! — барону с трудом давалось говорить потише, чтобы его, не приведи боги, не услышали.

Когда все гости были представлены правящей семье, знать Гатарии разбрелась кто куда. Одни несмело прохаживались по широким террасам, опоясывающим дворец, другие направились на прогулку в королевский парк.

С места, где мы стояли, я видела красивейшие фонтаны, скульптуры из подстриженных деревьев и кустарников в виде самых причудливых волшебных зверей, лабиринты-боскеты. Мой взгляд скользнул по статуям древних богов, которые подпирали свод террасы. Высокие фигуры из красного мрамора с черными и серыми прожилками казались зловещими наблюдателями, от их присутствия делалось немного не по себе, и, наверное, именно это отвлекало меня от накаленной атмосферы между бароном де Сааром и Тариеном Гримом.

— Вы должны были предупредить меня, что она нагалиси! — процедил барон сквозь зубы.

Он нервно огляделся по сторонам, убедился, что в непосредственной близости никого нет, и накинулся на магистра яростным шепотом:

— Да и как это возможно, чтобы обычная воровка обладала даром нагалиси?! Вы все-таки что-то скрываете от меня, магистр! Например, подробности ее происхождения?

— Не стоит так волноваться, барон, — невозмутимо ответил Тариен. — Что касается ее происхождения, не стоит надумывать. Нагалиси встречались и среди простолюдин, очень редко, но все же. Вспомните хотя бы Сибиллу Руанскую, дочь простого мельника, чей дар нагалиси был так силен, что в итоге на ней женился сам король Статул Четвертый. А во-вторых, я не говорил вам, что тэлли Клодия нагалиси, потому что для вас это несущественные сведения.

— Несущественные?! — змеей прошипел барон, его глаза буквально испепеляли магистра. — Нагалиси в моем замке — несущественная информация?!

Тариен приподнял брови, удивленно посмотрев на барона.

— Однако решительно не вижу, что для вас меняет тот факт, что тэлли Клодия нагалиси. Люди с этим даром имеют связь с живыми камнями Ансаллы. Конечно, в каждом замке Гатарии есть святилище живых камней, но… Развейте мои сомнения, барон, ваше святилище ведь не хранит никаких тайн, чтобы присутствие нагалиси для вас могло представлять опасность?

Лицо магистра помрачнело, он нахмурился, глаза смотрели на Арне де Саара с недобрым предупреждением.

— Я не хотел бы неожиданно узнать, что у вас есть тайны от меня, барон.

У барона дернулась скула, лишь на мгновенье я увидела испуг в его глазах — и мне была известна его природа. Тариен Грим попал в точку, у барона была тайна, и я теперь знала, в чем она заключается. Однако Арне де Саар, нужно отдать ему должное, все же умел вовремя взять себя в руки.

— Вы оскорбляете меня своими намеками, магистр! — с праведным гневом процедил он тихо. — Мне совершенно нечего скрывать, но я полагаю, что имею право знать, что собой представляет девица, которую я выдаю за свою дочь по вашей! просьбе.

— Что ж, теперь вы знаете, — равнодушно заключил магистр, вынуждая барона багроветь от злости.

Наверное, мне стоило вмешаться.

— Излишне так злиться… — я сделала паузу, — папенька. Вы уже представили меня королевской семье как свою дочь. И если вы признаетесь, что солгали, его величество Кордиан не оставит этого без наказания. Возможно, у вас всего лишь отнимут титул и земли, но его величество славится своим нетерпимым характером и отправляет на казнь за гораздо меньшие провинности… — Я раздраженно вздохнула. — Словом, кончай визжать свиньей, барон. Знаешь, как говорят у нас на воровском дне? «Не кричи «Воры!», когда у тебя ворованное сперли».

— А вы хорошо ее натаскали, магистр!

Мои слова привели барона в такую безграничную ярость, что в этот раз побагровела даже его лысина.

Магистр посмотрел на меня с интересом — не ожидал найти поддержку в моем лице. Хотя в мои намерения вовсе не входило его поддерживать — я лишь хотела заставить барона замолчать, нас мог кто-нибудь услышать, тем более… Похоже, я первая заметила появившуюся на террасе королеву Стефанию в сопровождении нескольких придворных дам, судя по всему, из ее свиты.

— Магистр, голубчик, что ж вы так нас заинтриговали и тотчас увели с наших глаз это юное создание?

Королева Стефания обладала холодной красотой зрелой женщины. Золотые локоны, которые достались принцу Селебриану от матери, были уложены в искусную прическу, вплетенные в косы нити жемчуга сверкали на залитой солнцем террасе, а холодный блеск голубых глаз не оставлял сомнений, что нарочито свойская интонация королевы — лишь видимость.

— Как вас звать, милая? — взгляд королевы обратился ко мне.

— Клодия де Саар, ваше величество, — я присела в легком поклоне.

— Вы очаровательны, — покровительственно улыбнулась королева. — Тэр Арне, как же так вышло, что нам не было известно, что ваша дочь нагалиси?

— Сам не знал… ваше величество, — в первый момент растерялся барон, но, видя, как приподнялись пшеничные брови королевы, поправился: — Я хочу сказать, что дар нагалиси у моей дочери пробудился совсем недавно, это стало большой неожиданностью для меня.

— Однако отчего вы так мрачны, дорогой тэр Арне? — улыбнулась королева. — Эта неожиданность может породнить ваш род с королевской семьей, ведь известно, что всех девушек Гатарии, имеющих дар нагалиси, рассматривают в качестве будущей кронпринцессы, а значит, эта неожиданность должна быть для вас приятной, не так ли?

У барона нервно дернулся край рта, он заставил себя улыбнуться, после чего изобразил поклон:

— Безусловно, я очень рад, ваше величество. Это честь для меня.

— Ну-ну, — приподняв подбородок, сверху вниз посмотрела на него королева. — Не торопите события, барон, вам пока что никто не предлагал породниться с королевской семьей.

Лицо барона униженно вытянулось, но он старательно удерживал улыбку на своем лице, правда, теперь она казалась, вымученной.

Королева Стефания, вне всяких сомнений, обладала множеством талантов, и основным из них была способность в одно мгновение возвысить до уровня своих глаз, а уже в следующее указать на место у ее ног.

— Очаровательное создание, — снова обратилась она ко мне с приятной улыбкой, — как вы смотрите на то, чтобы на время грядущего светского сезона присоединиться к моей свите? Я намерена приблизить вас к себе и узнать получше. Что скажете?

Я едва не посмотрела на Тариена Грима, чтобы взглядом спросить его совета, но в последний момент остановилась. Королева непременно заметила бы это и расценила как оскорбление. Когда спрашивает ее величество, никто не может быть важнее в этот момент, даже сильнейший маг королевства. Я должна была ответить, и у меня не было времени на размышления. Если Тариен Грим хочет, чтобы я сблизилась с принцем, то лучшей возможности, чем стать сезонной фрейлиной королевы не найти.

— Я буду счастлива, ваше величество, если смогу быть подле вас, — снова присела в поклоне я.

— Ах, как она мила, — проворковала королева, словно любуясь мною. — С нетерпением жду, когда смогу узнать вас получше, милочка. — И тотчас переключилась на барона: — Тэр Арне, составьте мне компанию во время прогулки по парку, я хочу послушать, как идут дела в вашей провинции — новости от вас так редки…

Я невольно выдохнула, избавляясь от напряжения, когда королева отошла, уводя с собой барона и придворных дам.

Подняв глаза, я заметила, что магистр как будто собирался что-то сказать мне, но потом вдруг посмотрел куда-то за мое плечо и неожиданно, понизив голос, сказал:

— Поговорим позже, Клодия.

Кивнув мне, он быстро направился в ту же сторону, куда ушли королева с бароном. Обернувшись, я сначала, нахмурившись, смотрела ему в спину, а потом, уловив движение слева, перевела взгляд.

В двух шагах от меня стоял не кто иной, как принц Селебриан. Шагнув мне навстречу, он с ироничной улыбкой произнес:

— Известно ли вам, что вы попали в очень щекотливую ситуацию, тэлли?

Пока принц приближался, я видела, как его глаза разглядывают меня.

— Ваше высочество, — произнесла я, чуть склонив голову в поклоне.

— Хотите, я вам расскажу, на что вы сейчас согласились, тэлли? — с улыбкой произнес принц.

— Если вам угодно, ваше высочество, — снова изобразила поклон головы я.

Принц Селебриан прочистил горло, потом бросил взгляд в ту сторону, куда ушла королева, и, подавшись ко мне, заговорщически произнес:

— Сделав вас своей сезонной фрейлиной, ее величество непременно устроит вам проверку. Кандидаток в кронпринцессы не так много, но если королева остановит на вас свой выбор, на тот момент она будет знать о вас все. Моя мать может быть довольно изобретательной, когда задается целью раскрыть всю подноготную интересующего ее человека. — Он понизил голос: — Она расставит для вас множество ловушек, тэлли, берегитесь.

Я напоминала себе, что по придворному этикету должна стоять перед его высочеством, опуская глаза долу, но принц Селебриан словно умышленно подстрекал меня смотреть на него, и я поймала себя на том, что, идя у него на поводу, смотрю, словно завороженная.

С того дня, как я была представлена ко двору, как Клодия де Фракиз, и впервые увидела принца, я ни разу не усомнилась, что красивее мужчины нет во всей Гатарии. В холодном сером блеске его глаз я видела смертоносную сталь клинка, но эти глаза дразнили, как и подрагивающие уголки красиво очерченного рта.

Принц СЕЛЕБРИАН

— Хватит ли у вас теперь храбрости, тэлли, когда я предупредил вас о коварстве моей матери, провести сезон в качестве ее фрейлины?

— Но, ваше высочество, разве вы не за тем меня предупредили, чтобы помочь обойти ловушки ее величества? — почему-то мне хотелось улыбаться принцу, и сдерживать это желание было сложно.

Губы принца раскрылись в широкой улыбке. Брови испытующе приподнялись.

— Однако, тэлли, как я должен расценивать ваши слова? Когда вы пытаетесь вызвать во мне особое отношение к вам — это смелость или дерзость?

— А если я признаю за собой оба эти качества, вы меня осудите, ваше высочество?

«Что это, Клодия? — спрашивала я себя. — Неужели ты сейчас флиртуешь с наследником короны?»

Но, кажется, флиртовала здесь не только я. Принц какое-то время смотрел на меня заинтересованным взглядом улыбающихся глаз, потом ответил:

— Вы меня раскусили?

— Боюсь, что да, — виноватым тоном, но все же не скрывая своей маленькой победы, ответила я.

Принц негромко и коротко рассмеялся, а я не выдержала и засмеялась ему в унисон.

— На самом деле, вовсе не ее величество, а вы, ваше высочество, тот коварный человек, который только что пытался устроить мне ловушку. Вы испытывали меня?

Принц Селебриан кивнул:

— Тот факт, что вы нагалиси, делает вас претенденткой на роль кронпринцессы, поэтому мне захотелось проверить, действительно ли прекрасная тэлли де Саар являет собой воплощение самой скромности. Именно такой впечатление вы произвели на меня, когда стояли перед тремя тренами, ни разу не подняв глаз.

После этих слов моя «маленькая победа» показалась мне поражением, я почувствовала, как моя улыбка невольно начинает увядать.

— Вы разочаровались во мне, ваше высочество? Скромность — несомненная добродетель, а я только что признала за собой дерзость и смелость, которые не красят юных тэлли.

Не знаю, что сказал бы магистр, подслушай он сейчас наш разговор. Возможно, разозлился бы, закономерно предположив, что я порчу ему всю игру, отталкивая от себя принца с первого дня знакомства дерзким поведением, но…

Я смотрела в глаза принца, видела, как играют в них стальные блики, и доверилась тому чувству, которое будил во мне его проницательный взгляд.

— Я немного дальновиднее, тэлли, — снова подался вперед принц, чтобы прошептать эти слова, словно доверяя мне важный секрет. — Смелость и дерзость, возможно, и не красят юных тэлли, но для будущей королевы это незаменимые качества. Вы так не думаете?

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга — глаза в глаза, — и я медленно осознавала, что, кажется, только что, ничего для этого не сделав, заслужила благосклонность принца Селебриана.

— Не желаете сопровождать меня в тронный зал, тэлли Клодия? — спросил принц.

— С радостью, ваше высочество, — улыбнулась я.

Приняв подставленную руку принца, я уже покидала вместе с ним террасу, когда заметила стоящего в стороне Тариена Грима. Магистр провожал нас взглядом, при этом выглядел как торговец, с удовлетворенным видом взирающий на свое лучшее денежное вложение.

«Вы должны быть довольны мною, Тариен», — взглядом сказала ему я.

«Вам придется еще немало постараться, Клодия, — красноречиво отвечал его взгляд. — Не расслабляйтесь».

Когда мы вернулись в тронный зал, придворные, стоявшие поблизости, заметив появление принца, тотчас склонили головы в поклонах. Только после этого они обращали внимание на меня, и в глазах многих я видела острый интерес, мне казалось, я могу читать их мысли:

«Кто эта тэлли, которая сопровождает принца?»

«Не дочь ли это барона де Саара, которую сегодня представили ко двору?»

«Почему она рядом с его высочеством? Барона можно поздравить?»

Принц остановился и как будто демонстративно с насмешливой улыбкой окинул взглядом присутствующих. Гости тотчас вспомнили о манерах, перестав поедать нас глазами. После этого, если и косились в нашу сторону, то исключительно украдкой.

— Магистр Грим лично рекомендовал обратить внимание на вашу кандидатуру, тэлли Клодия, — обратился ко мне принц. — Видимо, дар нагалиси, который он в вас обнаружил, весьма впечатлил его.

«Снова испытывает?» — подумалось мне.

— На этот вопрос вам вернее ответит тэр Грим, ваше высочество, — улыбнулась я. — Боюсь, я слишком неопытна, чтобы делать выводы о своем даре.

Принц Селебриан улыбнулся.

— Безусловно. Но помните ли вы, как впервые проявился ваш дар?

«Проклятый магистр, — улыбаясь принцу, думала про себя я. — Если бы он предупредил меня, что кинет принцу наживку, рассказав о моем даре нагалиси, мы сообща могли подготовить заранее ответы на каверзные вопросы, вроде этого. Я должна импровизировать? Магистр не боится, что я испорчу ему все дело? И о боги, как же мне хочется это сделать, чтобы проучить этого самоуверенного Тариена Грима!».

— Сначала я начала слышать голос живых камней Ансаллы, ваше высочество, — ответила, продолжая удерживать улыбку на лице. — Чуть позже нашла святилище в нашем замке — до того момента я не бывала там. Мне нечаянно удалось пробудить живые камни и…

Золотистые брови принца заинтересованно приподнялись.

— И? Что же произошло дальше, тэлли?

Я изобразила виноватое лицо.

— Рядом в тот момент оказалось несколько слуг нашего замка… К сожалению, их постигла незавидная участь — живые камни поглотили их. И боюсь, что среди простолюдин нашей провинции уже ходят слухи о таинственном исчезновении нашей челяди.

Словно бы с опаской проверяя, как на мои слова отреагировал принц, я несмело подняла на него глаза:

— Вы считаете, что я ужасна, ваше высочество? Но, клянусь, я поступила так не по злой воле — лишь не смогла совладать с внезапно пробудившимся даром.

«Я взяла на себя твое злодеяние, магистр, ведь это ты сжил со свету слуг барона, чтобы покрыть его грешки, даже не подозревая, что он плетет против тебя интриги. Но если после этого принц отвернется от меня, ты не сможешь винить никого, кроме самого себя. Может быть, тебе это станет наукой».

Я знала, что играю с огнем, но желание преподать урок Тариену Гриму, все еще не желающему видеть во мне сообщника, с которым на равных можно обсуждать цели и пути их достижения. Этот человек упрямо продолжать держать меня в неведении и дергать за ниточки, словно куклу. Как еще я должна доказать ему, что не подхожу на роль марионетки?!

Однако принц неожиданно снисходительно усмехнулся.

— Разумеется, нет, тэлли Клодия. Ваше добросердечие и сострадательность вашей натуры по-своему трогательны. Вы так терзаетесь чувством вины, хотя речь идет всего лишь о слугах. Станет ли вам легче, если я скажу, что мне близок ваш опыт?

Принц лениво обвел взглядом тронный зал.

— В тот момент, когда я впервые пробудил живые камни Ансаллы, рядом оказалась моя няня, она всегда сопровождала меня в святилище королевского дворца — мне приходилось посещать его с раннего детства в ожидании пробуждения дара нагалиси; для всех представителей королевской династии это долгожданный момент. Пробуждение моего дара, увы, стоило ей жизни — так же, как в случае с вашими слугами. Какое-то время мне было грустно от этой утраты, все-таки я был привязан к своей няне. Но жертва этой доброй женщины послужила на благо, ведь ценность нагалиси, единственных людей на нашем континенте, имеющих связь с живыми камнями, несоизмеримо выше, чем ценность любого другого человека. Без нагалиси все жители нашего континента останутся один на один с силой, которую не понимают, которой не могут управлять, чуждой и неподвластной им, но имеющей пугающую власть над ними.

Глаза его высочества нашли мои, и снова в них сверкнула острая и холодная сталь:

— Чего стоит жизнь нескольких слуг по сравнению с пробуждением еще одного дара нагалиси? Ничтожно мало. Вы оскорбляете ценность нагалиси для Гатарии и всей Ансаллы, тэлли. — Принц предупредительно улыбнулся: — Не совершайте больше таких ошибок.

По моим внутренностям прокатилась ледяная волна. Только что я была близка к тому, чтобы потерять с такой легкостью приобретенную благосклонность принца.

— Простите, ваше высочество, я больше не повторю своей оплошности, — с поклоном головы ответила я покорным тоном.

— Ну что вы, что вы, тэлли! — широко улыбнулся принц Селебриан, вмиг смягчившись. — Я не хотел напугать вас — а вы выглядите напуганной, — простите за мой холодный тон, я не сержусь на вас, поверьте.

— Я рада, ваше высочество, — посмотрев в глаза принца, с вновь обретаемой уверенностью, сказала я с легкой улыбкой. — Если вы когда-нибудь всерьез рассердитесь на меня, я потеряю покой.

Глаза принца смотрели на меня с проницательной улыбкой.

— Право, тэлли Клодия, вам нужно быть осторожнее. Что вы будете делать, если я воспользуюсь вашей слабостью и буду сердиться на вас каждый раз, когда захочу, чтобы из-за меня вы теряли покой?

Я кокетливо опустила взгляд, делая вид, что скрываю смущенную улыбку. Разговор опять вернулся к флирту. Только что я словно шла по тонкому льду, но, слава богам, все обошлось.

Я уже собиралась было ответить принцу, но прокатившийся по тронному залу шепоток привлек мое внимание. Повернув голову, я пыталась понять, что происходит возле высоких двустворчатых дверей в тронный зал — а гул и перешептывания шли с той стороны, — но поначалу мне ничего не удавалось разглядеть за группами придворных.

Бросив быстрый взгляд на принца, я увидела заинтересованность в его лице — золотистые брови его высочества были слегка нахмурены.

Но вот придворные стали расступаться, и в воцарившейся тишине я услышала неторопливые шаги — звук эхом отталкивался от мраморного пола, вибрируя в воздухе.

Сначала я увидела лишь темноволосую макушку — человек был высок и возвышался над толпой придворных, и именно в этот момент замешкавшийся по какой-то причине герольд, объявил на весь тронный зал зычным голосом:

— Граф Валарис!

И это словно стало сигналом для присутствующих, потому что со всех сторон полетел осуждающий шепот:

«Алькан Валарис!»

«Алькан Валарис!»

«Алькан Валарис!»

Светские дамы и кавалеры разошлись в стороны, пропуская вперед новоприбывшего. Мужчина был высок. Его темные, отороченные красным и расшитые золотым, одежды подчеркивали статную фигуру и горделивую осанку. Длинные черные волосы небрежно рассыпались по плечам, мой взгляд невольно скользнул с них на его лицо и… Я на миг задержала дыхание.

Лицо человека, вызвавшего столько неодобрения своим появлением на королевском приеме, было скрыто плотной черной маской.

«Разве это возможно? — удивлялась я. — Разве кому-то позволено являться на королевский прием, скрыв лицо?»

Но меня тотчас отвлекли от этих мыслей.

— Алькан Валарис, — тихо прошептал рядом принц Селебриан, и я вздрогнула, осознав, что его голос словно сочится ядом.

Он смотрел на графа Валариса сквозь узкий прищур век, а его рот брезгливо кривился.

В этот момент гость в черной маске заметил принца, и это не укрылось от взгляда его высочества. Граф Валарис растянул губы в кривоватой улыбке и, положив правую руку на сердце, поклонился принцу. В этом издевательски вежливом поклоне было столько нарочитого презрения, что мой взгляд невольно метнулся к принцу Селебриану. Я видела, как его высочество в гневе так плотно сжал челюсти, что на его лице заиграли желваки.

«Принц и граф Валарис — заклятые враги!» — сразу же догадалась я.

Ведомая любопытством, я снова перевела взгляд на гостя в маске — ровно в тот момент, когда он выпрямлял спину после поклона. Его взгляд мазнул в мою сторону — граф очевидно лишь хотел посмотреть, кто стоит рядом с принцем.

Когда его глаза, чей цвет скрывался в тени узких прорезей маски, посмотрели на меня, граф на миг как будто застыл, но уже в следующее мгновенье, потеряв интерес ко мне и к принцу, отвернулся и направился вдоль залы дальше. Придворные на его пути продолжали расступаться, хотя было бы точнее сказать — шарахались, словно от прокаженного.

Я перевела взгляд на принца. Тот смотрел прямо перед собой, даже головы не повернул вслед графу Валарису.

Мне показалось необходимым напомнить принцу Селебриану о себе.

— Почему граф Валарис носит маску, ваше высочество? — полюбопытствовала я. — Его лицо изуродовано шрамами? Или, может быть… — я изобразила испуганное «Ах!» — Болезнью?!

Принц наконец ожил, словно освобождаясь из оков собственного гнева. Даже его мгновенье назад плотно сжатые челюсти как будто расслабились.

— По слухам, пожар в родовом замке оставил на лице графа шрамы от огня. Но мне не довелось видеть его обезображенное лицо без маски.

— Пожар? — заинтересовалась я. — Но как это случилось?

Его высочество выдохнул и чуть нахмурился, как будто был недоволен, что я поднимаю эту тему.

— Земли вашего отца находятся в отдаленной провинции, а сам он редко бывает при дворе, видимо, поэтому до вас не доходили слухи. Или, не исключено, барон не хотел, чтобы ушей его неискушенной дочери коснулась эта грязная история.

Эти слова пробудили во мне нешуточный интерес. Я видела нежелание принца говорить о графе Валарисе, и мне пришлось схитрить.

— Боюсь, ваше высочество, мое неведение об этой истории, которая при дворе, вероятно, известна всем, может при случае поставить меня в неловкое положение. Я бы не хотела оконфузиться.

Принц косо глянул на меня, хмыкнул, словно ему нечего было возразить, и произнес неохотно:

— Все дело в сестре Алькана Валариса. Альда Валарис, дочь покойного графа, от которого Алькан получил свое имя и титул по наследству, была настоящей дьяволицей. Распутна, коварна, алчна — Гатария давно не знала более порочной женщины. Она была дьвольски хороша собой и, пользуясь своей красотой, соблазняла мужчин — их у нее было без счета. Вы еще не передумали слушать эту историю, тэлли Клодия? Она, право, настоящий кладезь человеческих пороков и не достойна касаться слуха столь невинной особы, как вы.

— Не передумала, ваше высочество. Чтобы уберечь себя от пороков, их нужно суметь распознать. Предупрежден — значит, вооружен, не так ли?

С одной стороны, выглядело так, будто я вынуждена вытягивать из принца Селебриана каждое слово, но с другой, у меня было смутное чувство, что принц уже и сам не прочь выложить мне всю подноготную таинственного графа, которого он по каким-то причинам крайне недолюбливал.

— Что ж…

Принц слегка скосил глаза в сторону и предложил мне руку:

— Давайте отойдем вон к той колонне — рядом с ней пусто, наш разговор не услышат и не обвинят меня, что я засоряю вашу головку непристойными историями.

Приняв руку, я вежливо улыбнулась и последовала за принцем. Когда мы наконец уединились, принц, понизив голос, начал рассказ:

— Ходили слухи, что Альда Валарис устраивала оргии со своими любовниками, одним из которых был герцог Флавель, мой дядя. Невзирая на титулы и высокое происхождение, любовники Альды были настолько одурманены ее красотой, что сносили любые ее прихоти. В какой-то момент ее амбиции зашли слишком далеко. Она загорелась безумной идеей стать королевой Гатарии. Сначала она пыталась соблазнить меня — да, вы не ослышались, тэлли, — но ее всем известное распутство вызывало во мне лишь отвращение, и я решительно отверг ее. Чем вызвал гнев этой дьяволицы, и она совсем обезумела.

В этот момент рядом раздался женский смех, и принц смолк. В две пары глаз мы наблюдали, как мимо нас прошли немолодые дамы. Завидев за колонной принца, они оборвали смех, учтиво поклонились и поспешили ретироваться. Впрочем, несмотря на спешку, обе не забывали оглядываться и поедать меня полными любопытства взглядами.

Когда они отошли, принц продолжил:

— Получив от меня отказ, Альда подговорила моего дядю, герцога Флавеля, к заговору против его величества. К счастью, заговорщики действовали неумело, заговор был скоро разоблачен, мой дядя пал на колени перед моим отцом, вымолив вместо казни изгнание. Он утверждал, что всецело находился под властью Альды Валарис, потерял разум от страсти к ней и не ведал, что творил. Отец удовлетворил его просьбу и отправил дядю в изгнание, где тот вскорости скончался от неизвестной хвори. Что касается Альды… Как зачинщицу заговора против короля ее приговорили к казни в святилище живых камней Ансаллы. Алькан Валарис пытался спасти сестру от заслуженной кары, в день казни он устроил пожар в родовом замке Валарисов, чтобы создать суматоху, и помочь Альде сбежать…

Принц чуть сузил глаза, его взгляд, устремленный мимо меня, на миг стал отстраненным и задумчивым.

— Ходили слухи, что среди многочисленных любовников Альды был ее собственный брат. Да-да, вы правильно поняли — Алькан Валарис. Именно поэтому он так отчаянно пытался спасти сестру. Но он опоздал. Прелаты Нагрота были предупреждены, что Альду могут попытаться спасти, поэтому время казни перенесли на несколько часов ранее. К тому времени, как Алькан ворвался в святилище, казнь уже состоялась. Живые камни поглотили Альду Валарис. В пожаре, который устроил Алькан, погибли его отец и мать, граф и графиня Валарис. Он погубил собственных родителей. Сам Алькан исчез. Много лет его считали погибшим в пожаре, но два года назад он возник из небытия, скрывая под маской изуродованное лицо. Кровью Валарисов он смог открыть все печати родового замка, доказав свои претензии на титул и родовые земли.

Рот принца чуть искривился.

— Графу известно, что его персона не вызывает одобрения при дворе, но он умышленно пренебрегает правилами хорошего тона и является сюда каждый раз, чтобы вызвать новую волну пересудов и сплетен. Мне кажется, он получает от этого какое-то злое удовольствие.

Я невольно поскала взглядом человека в маске, а когда наконец нашла, убедилась, что принц Селебриан прав. Алькана Валариса вовсе не смущало, когда от него шарахались и перешептывались за его спиной. Скорее, напротив, он как будто нарочно пытался вызвать среди придворных именно такую реакцию — негодование и осуждение.

— Тэлли.

Голос принца заставил меня отвести взгляд от графа Валариса. Стальные глаза его высочества словно пытались подчинить себе мое внимание всецело, чтобы в эту минуту я смотрела только на него.

— Для вашей же безопасности держитесь подальше от Алькана Валариса. Боюсь, этот человек так же опасен и порочен, как его сестра. Он видел вас рядом со мной, и несомненно узнает, что моя мать заинтересовалась вами, как одной из претенденток на роль кронпринцессы, а меня он считает косвенным виновником смерти Альды, ведь я отверг ее… С момента возвращения Алькана Валариса я не могу отделаться от мысли, что он вынашивает планы мести мне. Этот человек может заинтересоваться вами. Прошу вас, не попадите в сети его коварства, тэлли.

Беспокойство принца показалось мне искренним, и я улыбнулась.

— Я буду осторожна, ваше высочество. Теперь, когда я знаю от вас всю историю графа Валариса, я не позволю себя обмануть.

Посмотрев прямо в глаза принца проникновенным взглядом, я пообещала:

— Я сделаю все, чтобы вы не разочаровались во мне, ваше высочество, клянусь вам. На все готова, только бы вы были довольны мною.

«Лишь бы мною был доволен Тариен Грим», — подумала про себя, памятуя о моей сделке с магистром и о выгоде, которую она мне сулила.

Тем временем идеально очерченные губы прекраснейшего из мужчин королевства, в эту минуту стоящего передо мной, дрогнули в удовлетворенной улыбке.

— Ваши речи, как сладкое вино, тэлли Клодия. Я запомню вашу клятву.

— Ах, ваше высочество, наконец-то я вас нашла!

Возле нас возникла дородная рыжеволосая дама с вычурной напудренной прической и черными мушками на лице.

— Герцогиня де Ларуз, — поприветствовал ее небрежным кивком головы принц Селебриан.

Еще моя матушка, Аннора де Фракиз, говорила, что мушки пользовались популярностью у ее престарелых тетушек, но давно вышли из моды и сейчас выглядят, скорее, несуразно, особенно если с ними переусердствовать, как сделала это герцогиня. Ее лицо выглядело так, будто его и впрямь облепили мухи.

— Ваше высочество, мне не терпится познакомить вас со своей дочерью Парис! — грудным голосом проворковала герцогиня. — Она сегодня была представлена ко двору, помните ее?

Я видела, как принц натянуто улыбнулся, а по лицу его от напряжения прокатились желваки. Он пытался вспомнить дочь герцогини, но вышло это у него не сразу.

— Ах, да! Помню-помню, ваша дочь очень мила.

— Не правда ли?! — обрадовалась тэсса де Ларуз. — Так пойдемте же, она мечтает быть представленной вам лично, но бедняжка так робеет перед вами, что не может сойти с места. Не уделите ли нам минутку своего внимания, ваше высочество?

— Не могу отказать вам, герцогиня. — Он повернулся ко мне. — Надеюсь, вы не будете скучать, тэлли, если я ненадолго вас покину?

Я смиренно склонила голову в поклоне:

— С моей стороны было бы проявлением гордыни рассчитывать, что ваше внимание будет всецело принадлежать мне одной, ваше высочество. Другие гости заслуживают его не меньше, чем я.

Принц Селебриан улыбнулся:

— Рассчитываю насладиться вашим обществом позже, тэлли.

Герцогиня де Ларуз, уводя принца, в знак вежливости кивнула мне головой, но в том, как она косо глянула на меня, я разглядела ревность. В ее глазах я была помехой, ведь на принца у нее были виды — очевидно, что она мечтала надеть корону кронпринцессы на голову своей дочери.

Выдохнув, когда принц и герцогиня ушли, я окинула взглядом зал, тотчас обнаружив, что на меня явно или украдкой поглядывают стоящие поблизости гости. Привлекать к себе внимание мне не хотелось. Обойдя колонну и скрывшись таким образом от любопытных глаз, я направилась в сторону террасы, противоположной той, куда королева Стефания увела барона.

С террасы я спустилась в сад. Здесь тоже прогуливались гости королевского приема, но их было значительно меньше, чем в тронном зале, и никто из них не глянул в мою сторону. Впереди я увидела зеленый лабиринт из тиса. Мне показалось, что там я могу ненадолго спрятаться от посторонних глаз и расслабиться. Высокие стены из аккуратно подстриженных деревьев встретили меня терпким хвойным запахом.

Наверное, мне нужно было отправиться на поиски магистра, но я хотела побыть одна и подумать. Прогуливаясь в тишине, я попыталась воскресить в памяти все события королевского приема с самого начала. У меня по-прежнему не было предположений, почему магистр стремился погубить принца Селебриана — это могла быть личная месть или борьба разных политических сил при дворе, это я тоже допускала, — но, кажется, я начинала догадываться, что он задумал.

Представление меня ко двору имело одну единственную цель — сделать меня претенденткой на корону кронпринцессы. И козырной картой должен был стать мой дар нагалиси, который был крайне ценен для правящей династии.

Больше не оставалось сомнений, почему магистр Грим выбрал именно меня как инструмент достижения своей цели. Я идеально ему подходила. Я была единственной в своем роде — не было ни шанса, что он смог бы найти мне замену. Только я одна и никто другой была способна воплотить в жизнь то, что он задумал.

Но если я верно разгадала его планы, то это становилось опасным не только для его высочества, но и для меня самой. Погубив принца Селебриана, не планирует ли Тариен Грим одним махом погубить и меня? Ведь я буду ему уже не нужна, напротив — как участница его тайных дел стану обузой.

Если так, то я недооценивала его коварство. Он поистине беспощадный человек.

Но как же мне быть в таком случае?

И ровно в тот момент, когда мои мысли зашли в тупик, я услышала голоса, которые раздавались за стеной из тиса.

— Откуда только взялась эта девица де Саар?! — с негодованием прошипел женский голос. — Все молодые особы с даром нагалиси давно известны, их считанное количество! Как это возможно, чтобы мы о ней не слышали?!

Я остановилась и с интересом прислушалась.

— Ее отрекомендовал сам магистр, Делия, — ответил мужской голос. — Очевидно, что она его протеже. Похоже, он скрывал ее дар намеренно, чтобы в нужный момент привлечь к девице как можно больше внимания. Ты видела, как заинтересовался ею принц? Все потому, что она появилась так неожиданно.

— У нашей Изабель не было конкуренток, Реми! — продолжала свирепеть дама. — Ее дар нагалиси сильнее, чем у прочих претенденток! Она бесспорно превосходит всех красотой и родословной! Ее выделяла из прочих королева Стефания, и даже пригласила в свою свиту на сезон!.. И вдруг появляется эта выскочка, дочь какого-то мелкого дворянина, и переходит дорогу нашей Изабель! Даже ее величество заинтересовалась этой девицей и сразу же дала ей место сезонной фрейлины! Она портит нам все планы!

Я хмыкнула задумчиво. Сначала герцогиня де Ларуз с дочерью Парис, теперь господа за стеной тиса с дочерью Изабель… Знал ли принц, какие подковерные битвы шли среди наследниц родовитых семейств Гатарии за возможность занять место его будущей супруги? Наверное, знал. А вот я, признаться, не подозревала.

Но теперь я знаю, что в свите королевы Стефании у меня будет соперница за сердце его высочества.

— Ничего не поделаешь, Делия, — произнес мужчина, — мы не можем не брать в расчет протеже самого магистра. Придется учесть ее как главное препятствие, от которого предстоит избавиться.

Мои глаза расширились. Ох. Похоже, светский сезон сулит мне немало опасностей. О том, как «избавлялись» при дворе, я была наслышана еще от матушки. Мне придется проявить необычайную осторожность, чтобы выжить.

— Но ты видел?! — внезапно сильнее прежнего рассвирепела дама, как будто и не слушая своего собеседника. — Ты видел, Реми, как бесстыдно эта выскочка флиртовала с принцем?! Да она ничего не знает о приличиях! Вела себя как торгующая телом уличная девка!

Я с трудом заставила себя сделать вдох. Руки невольно сжались в кулаки, а рассудок полыхнул огнем гнева.

Как легко эти люди оскорбляли Клодию де Саар, дочь барона, дворянина низкого ранга. Если бы только я была собой!.. Никто не посмел бы даже за моей спиной говорить такие унизительные слова о дочери герцога де Фракиза!..

«До того, как он был оклеветан и казнен», — напомнила я себе, и кулаки бессильно разжались.

Я выдохнула, осознавая всю тщетность своего гнева, когда раздался голос:

— Маркиз и маркиза Лаанталь, если не ошибаюсь?

Вскинув взгляд, я увидела, как из-за угла тисового лабиринта возникла фигура высокого мужчины в темных одеждах с красно-золотой отделкой. На его лице была черная маска.

«Алькан Валарис!» — пронеслось у меня в голове.

На миг мне показалось, что граф Валарис повернул голову в мою сторону, словно услышал, как я мысленно произнесла его имя.

— Граф? — раздался из-за стены тиса женский голос. — Мы не знали, что вы здесь.

Губы Алькана Валариса под маской изогнулись в улыбке.

— Если бы вы знали о моем присутствии, мне не довелось бы услышать весьма занимательный разговор.

— Вы могли бы дать знать о своем присутствии, граф, — с недовольством произнес мужской голос невидимого мне маркиза де Лаанталя. — Так подсказывают нам делать правила приличия.

Очевидно, что он хотел уязвить Алькана Валариса, но, похоже, того было не так просто задеть.

— Но тогда это не было бы так весело, не правда ли?

— Не стоит тратить время на призывы к графу соблюдать правила приличия, Реми, — ядовитым голосом произнесла маркиза. — Очевидно, что для Алькана Валариса приличия пустой звук — весь свет помнит о его постыдной связи с собственной сестрой.

Я задержала дыхание, наблюдая за реакцией графа, но тот снова ничем не выдал, что уязвлен.

— Кто бы говорил, маркиза Лаанталь, — уже во второй раз граф опускал дворянскую приставку к фамилии своих собеседников и, кажется, делал он это не случайно, а с умышленной целью оскорбить их. — Не забывайте, минуту назад я слышал, что вы говорили о дочери барона де Саара. Сомневаюсь, что в высшем свете ваши речи сочли бы приличными.

Маркиз за стеной прокашлялся, а до моих ушей донеслось произнесенное маркизой тихо, но с досадой: «Проклятье!»

— К слову, о тэлли де Саар, — продолжал тем временем граф. — Некоторое время назад я видел, как она мило беседовала с принцем. Принц казался заинтересованным ею — а всем известно, меня всегда интересует то, что интересует его высочество, — однако после услышанного я готов переменить свое мнение. Вы меня убедили: ваша дочь Изабель и впрямь превосходит родословной род де Саар, и насколько я знаю, тэлли с ее типом внешности как раз во вкусе принца. Да-да, уверен, выбор принца непременно падет на тэлли Лаанталь! Пожалуй, мне больше не интересна тэлли де Саар. Я планирую обратить свой взор на малышку Изабель, ибо… на кого смотрит принц — на того смотрю я.

— Как вы!.. — взвизгнула за стеной тиса маркиза. — Не смейте приближаться к Изабель! Не смотрите даже в ее сторону с вашими развращенными помыслами! Реми!

— Не переходите черту, граф, — поддержал ее маркиз. — Всем известно, что вы, как и ваша казненная сестра, воплощение самого греха, но если вы вознамеритесь опорочить нашу дочь, клянусь, вам несдобровать.

— И что же вы мне сделаете, маркиз? — с вызовом спросил граф.

— Я!.. Я!.. Вы непременно увидите, на что я способен, Валарис! — задыхаясь от негодования, повысил голос маркиз, чем вызвал лишь смех графа.

— Не смейте! Слышите, Валарис, не смейте приближаться к Изабель! — истерично требовала маркиза и, словно спасаясь бегством, обратилась к супругу: — Пойдем, Реми!

Какое-то время я слышала шорох скользящих по земле юбок маркизы и быстрые шаги. Лаантали в панике ретировались, а Алькан Валарис хохотал им вслед. Но когда его смех смолк, я напряглась.

Повернувшись, Алькан Валарис направился в мою сторону.

Глядя, как он приближается, я понимала, что бежать так, как сбежали супруги де Лаанталь, я не смогу. Но по правде сказать…

Личность графа после рассказов принца вызывала во мне и страх, и интерес одновременно. К тому же, только что он, похоже… заступился за меня, в буквальном смысле наказав Лаанталей за их грязные разговоры обо мне. Это выглядело даже в какой-то степени… благородно.

— Надеюсь, вы не приняли близко к сердцу слова маркизы, тэлли де Саар, — произнес граф. — Вы сегодня привлекли к себе взгляды всего света, когда стало ясно, что его высочество заинтересовался вами. После этого вам неизбежно должны были начать перемывать кости — так устроен двор.

Приблизившись, Алькан Валарис взял мою руку за кончики пальцев, чтобы запечатлеть на ней поцелуй. Под его взглядом я замешкалась — темные глаза в прорезях маски смотрели на меня с затаенной улыбкой. Поначалу я лишь смутно осознавала охватившее меня волнение. По какой-то причине моя воля стала податливой. Я не могла разорвать притяжение его взгляда — меня как будто зачаровали, даже дыхание участилось.

Граф АЛЬКАН ВАЛАРИС

Опомнившись, я резко выдернула руку из мужских пальцев.

Граф застыл. Глаза его чуть расширились от удивления, но длилось оно недолго. Усмехнувшись, он сказал:

— Его высочество, похоже, успел предупредить, что я для вас опасный человек и от меня нужно держаться подальше. — Глаза в прорезях маски чуть сузились, взгляд как будто испытывал. — И что же? Предполагается, что я должен вас соблазнить и опорочить?

Я сглотнула, не до конца понимая, почему этот человек так взволновал меня. Странное чувство… Чем-то похоже на влюбленность, но ведь это невозможно.

А если принц Селебриан прав, и Алькан Валарис само воплощение порока и соблазна, как и его сестра?

Однако непохоже, чтобы граф пытался соблазнять меня. Я одернула руку, потому что испугалась тех эмоций, которые он во мне вызвал — он же решил, что меня отталкивают неприглядные слухи о нем.

— Ах, да, — тихо рассмеялся граф, — я же и сам только что грозился проявить непристойный интерес к Изабель Лаанталь. Немудрено, что вы меня боитесь.

Эти слова привели меня в чувство. Я слишком хорошо понимала, что подобных намерений в отношении дочери Лаанталей у графа не было — он просто пугал их обоих в наказание за то, что они грубо говорили обо мне.

Что на меня нашло, в самом деле? Алькан Валарис слишком очевидно бравировал своей дурной репутацией — и там, в тронном зале некоторое время назад, и сейчас, в разговоре со мной.

Когда грязь невозможно смыть с собственного имени, остается только превратить ее в оружие, внушающее страх. И тогда это оружие одновременно станет твоей броней.

Я выдохнула, возвращая себе самообладание.

— Вам стоит сменить маску.

— Что, простите? — Кажется, я поставила графа в тупик.

— Если вы планируете меня соблазнить, тэр, вам стоит сменить маску на более привлекательную. Эта слишком невзрачна, боюсь, я не готова на нее соблазниться.

Мои слова прозвучали так небрежно, а ведь я буквально мгновенье назад думала о том, что этот мужчина даже в маске умудрился вызвать во мне чувства, которые меня напугали.

Я удивляла саму себя такими резкими перепадами настроения.

Алькан Валарис тем временем развеселился — видимо, счел мой ответ остроумным. От его тихого смеха в моей груди что-то шевельнулось — одновременно щемящее и волнительное, я с трудом подавила в себе непрошеный порыв. Граф же вдруг показался мне на удивление расслабленным.

— Что и ожидалось от вас, тэлли де Саар, — сказал он неожиданно мягким, обволакивающим тоном.

— Ожидалось? — удивилась я. — Но вы ведь меня совсем не знаете.

Граф снова усмехнулся — в этот раз иронично.

— Я хотел сказать, что ваш ответ выдает в вас человека неискушенного. Вы так невинны, что вам чужды любые соблазны. Что и ожидалось от тэлли, которая впервые при дворе.

О. Так вот как он это расценил? Похоже, мое остроумие осталось незамеченным.

Проявив неосторожность, я снова посмотрела в темные глаза, глядящие на меня из прорезей маски, и тотчас усомнилась, что сделала правильные выводы.

Эти глаза с затаенной в их глубине улыбкой способны были распалить что-то очень потаенное внутри меня. Снова и снова они заставляли меня дышать чаще.

«Принц Селебриан был прав, — подумала я, не в силах оторвать взгляда от темных глаз. — Этот человек опасен для меня».

Даже флиртуя с его высочеством, красивейшим мужчиной Гатарии, я оставалась холодна внутри. Флирт был приятным, но поверхностным, он не задевал моих чувств. Так почему же я словно теряю себя рядом с мужчиной, чье лицо скрыто от меня под плотной черной маской?

«Мне не стоило заговаривать с ним», — с тревогой подумала я, вновь не в силах разорвать наши взгляды.

— И все же вы боитесь меня, тэлли де Саар.

Какое-то время Алькан Валарис наблюдал за мной, видимо, заметил мою растерянность, и вот такой вывод сделал в итоге.

— Боитесь, что все те дурные вещи, которые мне приписывают, правда?

— Вы говорите о слухах, которые обвиняют вас в связи с вашей сестрой? — удивленная собственной смелостью прямо сказала я. — Или о том, что вы погубили собственных родителей?

Губы под маской насмешливо изогнулись.

— И о том, и о другом.

Я ответила не сразу.

— Думаю, все это может быть правдой, и в таком случае мне и впрямь стоит опасаться вас, чтобы не стать жертвой вашей порочной натуры. — Алькан Валарис никак не отреагировал, он продолжал смотреть на меня, словно ждал чего-то, и я добавила: — Но если вдруг все эти слухи ложны, тогда… единственная жертва здесь — вы, граф.

Возникла пауза, и пока она длилась, я вдруг испугалась собственных слов. Мне не стоило этого говорить. Предполагая, что слухи могут быть неправдой, я как будто допускала, что принц Селебриан солгал мне.

— Тэлли де Саар, — заинтересованно начал Алькан Валарис; темные глаза в прорезях маски снова сузились. — Неужели вы полагаете, что его высочество…

Испугавшись вопроса, который сейчас может прозвучать, я уже открыла рот, чтобы прервать графа, но меня опередили:

— Тэлли Клодия!

Вздрогнув, я обернулась.

Серебро волос, льдистые глаза, тяжелый взгляд из-под бровей — появление Тариена Грима подействовало на меня как ушат холодной воды.

Магистр приближался с другой стороны лабиринта, он шел быстрым шагом, как будто искал меня.

— Я вызвался помочь барону отыскать его дочь, он волнуется о вас, — приближаясь, произнес магистр; его голос был ровным и не выдавал в нем никаких эмоций, но почему-то при взгляде на него, я ощущала себя так, будто невидимые пальцы сдавливают мое горло.

Только этого чувства хватило, чтобы понять — Тариен Грим недоволен, что ему пришлось искать меня.

— Граф.

Магистр поприветствовал Алькана Валариса коротким кивком головы, а тот, сдержанно улыбнувшись, кивнул ему в ответ.

— Пойдемте, тэлли, ваш отец ждет вас.

Взяв меня под локоть, Тариен так быстро уводил меня прочь, что я успела лишь растерянно обернуться, чтобы вежливо кивнуть графу на прощанье. Всего лишь на один момент мне показалось, что Алькан Валарис как будто сбросил с себя маску того, кто бросает вызов свету.

«Как будто другой человек», — пронеслось в моих мыслях.

Тариен торопил меня, и мне пришлось смотреть вперед, а когда я, не сдержав любопытства, обернулась во второй раз, Алькана Валариса на тропе уже не было.

Выход из лабиринта магистр нашел так легко, будто знал наизусть здесь каждую дорожку. Какое-то время мы шли в сторону дворца молча, а потом Тариен вдруг спросил:

— Вы действительно думаете, что граф Валарис не виновен во всех тех пороках, которые ему приписывает молва?

Я подняла глаза на магистра. Он смотрел прямо перед собой, даже головы в мою сторону не повернул. Наверное, впервые я по-настоящему рассмотрела его профиль. Словно высечен из камня, подумалось мне. Холодный человек, никогда не позволяющий никому увидеть за строгими линиями лица, что на самом деле у него на уме.

Маску носил на лице Алькан Валарис, но поведение графа, и его глаза, и интонации говорили о нем слишком много.

Нет. Настоящей маской было каменное лицо магистра Грима. Самая надежная маска, за которой ничего не разглядеть.

— Неужели вы забыли, Тариен? — напомнила я. — Мой отец, вся моя семья были обвинены в заговоре против короля. В день казни отец отрицал свою вину, и я верю ему. Теодор де Фракиз был честным человеком, это я утверждаю, как его дочь. И все же он был казнен по ложному навету.

Я помолчала.

— Мне неизвестно доподлинно, правда ли все то, что я услышала о графе Валарисе и его сестре, но… Его поведение как немой упрек высшему свету. Являясь сюда в маске, заставляя всех чувствовать себя некомфортно в его присутствии, намеренно вызывая на себя презрение и осуждение — он обвиняет. Разве будет вести себя так тот, кто виновен?

Магистр молчал, и, подумав, я добавила:

— Возможно, я ошибаюсь, и Алькан Валарис человек порочный и опасный, и слухи о нем не лгут, но я точно знаю, что самые ужасные обвинения могут быть ложью.

Я замолчала, и покосилась на Тариена, но он все так же смотрел прямо перед собой, и его лицо ничего не выражало. В какой-то момент я даже подумала, что он давно перестал меня слушать, потеряв интерес к тому, что я говорю — хотя ведь сам спросил! — когда магистр вдруг сказал:

— То, что вы не торопитесь осуждать, подчиняясь веяниям света, делает вам честь.

Мои брови удивленно приподнялись.

Что это сейчас было? Тариен Грим похвалил меня?!

У меня даже дыханье сбилось. Неожиданная похвала магистра на какой-то миг вызвала во мне чувство, схожее с удовольствием.

— Однако я хочу, чтобы впредь вы избегали Алькана Валариса, — продолжил тем временем он. — Вам нельзя разговаривать с ним. Даже стоять рядом с ним не смейте, Клодия. Я запрещаю вам.

Мне словно бы ударил в лицо ледяной порыв ветра.

— Запрещаете или просите, Тариен? — уточнила я, заставляя себя вежливо улыбаться и давая ему понять, что жду вежливости и от него.

Магистр остановился и повернулся ко мне. Пригвоздил к прогулочной дорожке тяжелым взглядом.

— Я должен похвалить вас, Клодия. Вы мастерски вошли в роль благородной тэлли высшего света. — Его рот чуть искривился брезгливо. — Но вам лучше не забывать, кто вы есть.

Помолчав, он словно выплюнул:

— Клейменная преступница с воровского дна, которая всецело в моих руках. Захочу — позволю вам и дальше флиртовать с принцем. Захочу — изобличу вас сам и опозорю перед его высочеством, с которым вы вели себя так самоуверенно, будто вы и впрямь имеете право рассчитывать на высокий титул кронпринцесы. Вы все еще не уяснили, что являетесь марионеткой в моих руках и не более того. Вам стоит побыстрее осознать это, Клодия. Так будет лучше для вас. И не забывайте, что я сказал вам: не приближайтесь к Алькану Валарису. Никогда не говорите с ним. Ослушаетесь — и узнаете меня с той стороны, с которой, поверьте, предпочли бы никогда не знать.

Отвернувшись, он продолжил путь по парковой дорожке, а я, напротив, остановилась.

Тариен верно заметил — я и впрямь старалась как можно лучше сыграть свою роль, главным образом — вошла в доверие к принцу и вызвала его интерес. Ведь магистр для того и оставил меня наедине с его высочеством. Но в итоге наградой мне стало очередное унижение.

Грязные слова маркизы Лаанталь были жалкой попыткой уколоть, по сравнению с проникающими мне под кожу ядовитыми жалами слов магистра.

Тариен Грим умело втаптывал мое достоинство в грязь.

Никогда он не изменит своего отношения ко мне. Снова и снова он будет указывать мне на мое место, унижая меня, чтобы сохранить надо мной власть.

Исподлобья глядя ему в спину, я думала:

«Когда-нибудь я припомню вам каждое слово, Тариен. Каждое слово унижения. Не знаю, как скоро у меня появится такая возможность, но… Вам лучше не никогда не поворачиваться ко мне спиной. Если вы не хотите видеть во мне союзницу — однажды я стану вашим врагом».

— Ты отправишься со мной ко двору как моя служанка. Рикара возьмем с собой. Хотя учитывая его особенности, ему лучше лишний раз не привлекать к себе внимание, но мы что-нибудь придумаем.

— Как скажешь, Кло. Я уже обещала тебе, что пойду за тобой, куда понадобится.

По возвращении в замок барона де Саара, я первым делом встретилась с Лурдис. Мать воров сейчас выглядела, как зрелая опытная камеристка: новая одежда, прическа — никто не признал бы в ней «мать воров».

Ее манеры изначально были куда лучше, чем у большинства обитателей воровского дна. Лурдис была наблюдательна и умела учиться. Посещая продуктовые лавки, она присматривалась к служанкам и камеристкам богатых господ, подмечала особенности их речи и поведения и подражала им. Несмотря на то, что трудно было найти место хуже, чем обитель воров, в Лурдис никогда не угасало стремление к лучшему, она хранила его в себе очень бережно, как будто догадывалась, что когда-нибудь у нее и ее сына может появиться шанс.

Если сейчас ей все еще не хватало манер, наблюдая за служанками других господ при дворе, она будет быстро учиться, и уже скоро ничем не будет от них отличаться.

— Ты выполнила мою просьбу? — на всякий случай понизив голос, спросила я.

Лурдис кивнула.

— Как ты и просила, я следила за любовницей барона и выяснила о ней все, что могла, в ближайшем поселке.

— Расскажи мне.

— Гвеневер Леду вдова местного жреца, Персиваля Леду. Жрец отправился на тот свет лет пять назад, при жизни служил в храме родовых богов де Сааров. После его кончины нового жреца в храме так и не появилось, родовые боги не получают жертвоприношений, но вдова по-прежнему живет в прихрамовом доме. Вдова Леду очень часто посещает дом старой женщины на окраине ближайшей к замку барона деревеньки. Называют ее Желтоволосая Зельда. Жители деревни считают Зельду ведьмой и радуются уже тому, что ее дом стоит почти возле самого леса, вдалеке от остальных домов.

— Как тебе удалось все это узнать? — восхитилась я.

Лурдис, пожав плечами, мягко улыбнулась.

— Я назвалась приглашенной из столицы камеристкой для тэлли замка. Сказала, что буду часто приходить в деревню за свежим молоком, яйцами и другой провизией для своей госпожи, и деревенские тотчас же прониклись ко мне радушием, потому что прежние слуги ездили закупаться продуктами в ближайший город, оставляя местных без медных монет, а те и так живут, затянув пояса. Это был приказ барона, почему-то продукты собственных крестьян ему не по душе. Но теперь тебе придется давать мне немного меди, чтобы я могла сдержать обещание и полностью завоевать доверие местных.

— Я позабочусь об этом. Спасибо, Лурдис.

Оставшись одна в комнате, я подняла глаза на стену, где в первый день моего появления в замке висел портрет дочери барона. Холст был сожжен магистром, а раму со стену убрали. По возвращении в провинции Саар с королевского приема, Тариен Грим сказал мне, что до отъезда на сезон ко двору в замок из столицы прибудет художник, чтобы нарисовать мой портрет. Он займет место уничтоженного портрета настоящей Клодии де Саар. В замке должно быть как можно больше свидетельств, что дочь барона теперь я и другой никогда не существовало.

В то время как магистр делал все возможное, чтобы моя настоящая личность не раскрылась, я помнила, что есть и те, кто хочет мне помешать.

Гвеневер Леду, рыжая любовница барона, которая носила в своем чреве будущего наследника рода де Саар… Я догадывалась, что она вскоре преподнесет мне сюрприз — так и вышло.

Первый же ужин после моего возвращения в замок барона был ознаменован визитом гостьи. В трапезную я вошла следом за магистром. Барон встречал нас, и он был не один. Пленительная, хоть и не юная уже, рыжеволосая красавица, стояла лицом к барону и держала его руку в своих ладонях, а при нашем появлении неспешно опустила их, словно бы и не пыталась скрыть своих отношений с Арне де Сааром.

Тариен однако, заметив этот жест, нахмурился.

— У вас гостья, барон?

— Магистр, — чуть опустив голову в приветственном поклоне, произнес хозяин замка, — хочу представить вам Гвеневер Леду, вдову жреца, служившего до своей кончины в нашем родовом храме.

Тариен косо глянул на барона и перевел взгляд на вдову.

— Должен ли я выразить вам свои соболезнования, тэсса Леду, или они несколько запоздали?

Гвеневер улыбнулась.

— Мой муж скончался пять лет назад, мой траур давно закончился, но мне приятно, что сам магистр Грим проявляет участие к моей персоне.

Я подошла, став рядом с Тариеном, и наши с Гвеневер взгляды встретились. Какое-то время она словно изучала меня, потом осторожно кивнула:

— Тэлли Клодия.

— Тэсса Леду, — приветствовала ее я.

Магистр внимательно следил за Гвеневер, и она это заметила. Предполагалось, что не осталось никого, кто знал бы, как выглядела настоящая дочь барона. Храмы родовых богов молодые тэлли и тэссы зачастую посещали, закрыв лицо черной вуалью. О существовании вдовы жреца магистр наверняка знал, однако появление Гвеневер в замке намекало, что она приближена к своему сеньору куда больше, чем подозревал Тариен. Поэтому сейчас он наблюдал, как она отреагирует на меня.

Гвеневер растерялась под пристальным взглядом магистра лишь на долю секунды — ведь на самом деле она прекрасно знала, как выглядела настоящая дочь барона, — но быстро взяла себя в руки.

— Слышала, вы на днях были представлены ко двору, тэлли? — обратилась она ко мне. — Уверена, все придворные были потрясены вашей красотой. Иначе и не могло быть, дочь тэра Арне была обречена произвести самое лучшее впечатление, ведь вы так похожи на своего отца!

Лесть Гвеневер была очевидна всем, достаточно было глянуть на лоснящуюся лысину барона, однако сам барон казался вполне довольным. Видимо, у него не было сомнений, что вдова Леру от него без ума.

— Наконец-то я могу оценить вашу красоту, тэлли, до сих пор тэр Арне скрывал вас от общества.

— Похоже, тэр Арне скрывал не только красоту своей дочери, — язвительно вставил Тариен, многозначительно покосившись сначала на барона, а потом на вдову Леду.

Прочистив горло, барон выдавил из себя улыбку и поспешил вмешаться в разговор.

— Может быть, продолжим разговор за ужином?

— Да-да! — бодро подхватила Гвеневер и впилась в барона цепким взглядом. — Хорошие новости за вкусной трапезой всегда приятнее услышать. Вы ведь хотели что-то сообщить за ужином, правда, тэр Арне?

Барон натянуто улыбнулся, с опаской косясь на магистра.

— Да, так и есть.

Тариен хмыкнул и с мрачной холодностью сказал:

— Что ж, давайте перейдем к ужину. Надеюсь, ваши новости, барон, не испортят мне аппетит. Говорят, что испорченный аппетит делает мой характер поистине невыносимым. Но, возможно, люди преувеличивают. Мне-то не приходилось становиться жертвой собственного тяжелого нрава.

Разрезая мясо дикой утки и макая кусочки в винный соус, магистр отправлял их в рот. Несколько минут он молча ужинал, потом, не поднимая глаз, произнес:

— Итак, барон, какие новости вы хотели сообщить? Поверьте, я уже достаточно заинтригован.

Барон застыл, поднося вилку ко рту — с кусочка утиного мяса на стол упала коричневая капля соуса. Все же решившись сначала съесть наколотый на вилку кусок, барон запил утку вином, а когда отставил кубок, от меня не укрылось, как он и Гвеневер переглянулись.

— Как вам известно, тэр Грим, я вдовец. Своей супруге я безмерно благодарен за бесценный дар, который она оставила мне перед своей кончиной — мою дочь Клодию, которую я безмерно люблю…

— Гм… — громко прочистила горло я, делая при этом вид, что всецело поглощена нежным утиным мясом.

Барон запнулся и покосился в мою сторону.

«Ты подложил свою дочь под чужого для нее мужчину и избавился от нее, как от требухи, — мысленно сказала барону я. — Да сгниет твой лживый язык, болтающий о любви к ней».

Разумеется, Арне де Саар не мог слышать моего воображаемого обращения к нему. Сначала он нахмурился, как будто с опаской, но, поняв, что я не планирую что-либо говорить, поджал тонкие губы в недовольстве. В то же время его грудь опустилась в выдохе облегчения.

«Ты даже не подозреваешь, что я знаю о тебе куда больше, чем ты можешь себе представить, барон, — пронеслось в моих мыслях. — Но ты так погряз во лжи и интригах, пытаясь служить двум хозяевам — и магистру, и Волку, — что страх разоблачения стал твоим постоянным спутником, верно?»

— Конечно, мой долг позаботиться о том, чтобы устроить будущее своей дочери, выдав ее замуж…

— Гм… — снова прочистила горло я, и снова барон прервался, бросая на меня раздраженный взгляд.

«Ты выдал свою дочь замуж за смерть, двуличный барон, и меня собираешься сосватать тому же жениху, подстрекаемый своей рыжей любовницей, — подумала я. — У своей настоящей дочери ты отобрал ее будущее собственной недрогнувшей рукой. А теперь планируешь так же поступить и со мной».

— Вижу, вас беспокоит кашель, тэлли Клодия. Может, вам стоит отправить служанку завтра поутру за лекарем? — вставил магистр; на меня он не смотрел, но в его интонации я уловила предостережение. — Слышал, кашель иногда приводит к смерти от удушья. Не приведи боги. Я тревожусь о вашем самочувствии, тэлли.

Кажется, память о моем первом ужине в этом замке была еще слишком свежа в памяти Тариена Грима, и таким своеобразным способом напоминал мне, чем для меня тогда закончился мой эпатаж — он едва не задушил меня.

— Благодарю за беспокойство, тэр Грим, — изобразила вежливую улыбку я. — Но прошу вас не тревожиться. Мой кашель — всего лишь легкое межсезонное недомогание. Меня каждый год при смене сезонов беспокоит легкий кашель, но всегда быстро проходит. Правда, папенька? — не моргнув глазом обратилась я к барону, хлопая глазами: — Успокойте тревогу магистра Грима.

У Арне де Саара дернулась скула при слове «папенька». Он неуверенно посмотрел на Тариена, тот на него. Гвеневер косилась на обоих. Забавно, но прямо сейчас за этим столом все знали о моем притворстве, но никто не мог показать и виду. Магистр не знал, известно ли Гвеневер Леду, что я фальшивка. Гвеневер изо всех сил изображала, что считает меня настоящей дочерью барона. Барон ей подыгрывал, уверенный в том, что ему удается водить за нос магистра и меня. Но за этим столом козыри были в руках у меня, потому что именно я знала больше остальных.

— М-м-м… да, тэр Грим, у Клодии легкое недомогание, оно не стоит вашего беспокойства.

Меня даже немного развлекло, когда барон поддержал мою ложь, но стало не до смеха, когда после этого он продолжил:

— Я как раз говорил о том, что всенепременно позабочусь о будущем своей единственной дочери, однако… — В этот раз кашлянул уже он. — Мне нужен наследник. Тот, кто станет хозяином земель, этого замка, родового имени и продолжит род. Это может быть только сын, поэтому… — Он отложил столовые приборы и посмотрел на вдову своего покойного жреца. — Я хочу объявить о своей скорой женитьбе на тэссе Гвеневер.

Руки Тариена с ножом и вилкой на несколько мгновений замерли над тарелкой с утиным мясом. Некоторое время он смотрел на скатерть перед собой, потом поднял взгляд на Арне де Саара.

— Но разве у вас может быть уверенность, что именно тэсса Леду подарит вам наследника?

Барон кривовато улыбнулся, едва сдерживая свой триумф:

— Вопрос весьма деликатный, не для обсуждения за столом, но учитывая обстоятельства… Тэсса Гвеневер уже носит под сердцем мое дитя. Ее траур по покойному супругу вышел, я давно вдовец — нас не в чем упрекнуть.

— И вы, разумеется, убеждены, что родится сын? — впиваясь взглядом в барона, спросил Тариен.

— Разумеется, — довольный собой, отвечал барон. — Местная знахарка, которая предсказала рождение сына еще моей матери — и не ошиблась! — уверила Гвеневер, что младенец будет мальчиком. Нет никаких причин, чтобы мой сын рождался на свет бастардом, поэтому свадьба состоится в самое ближайшее время.

Объявление барона не стало для меня новостью, ведь я своими ушами слышала его разговор с Гвеневер Леду, которая торопила своего немолодого любовника побыстрее объявить о помолвке с ней, и барон не стал медлить. Помнится, Гвеневер упоминала некий обряд, который обязательно должна пройти, чтобы родился именно такой ребенок, который нужен Волку. Вероятно, это важно было сделать в определенные сроки, поэтому ничего выжидать Арне де Саар не стал.

Единственное, что меня интересовало в данный момент — реакция Тариена Грима. Как он поступит? Разозлится? Потребует у барона отменить женитьбу?

Впервые я задалась вопросом: как много знал Арне де Саар о планах Тариена Грима?

Я себе это представляла так: каким-то образом магистр узнал о гибели Клодии де Саар, он помог барону скрыть факт ее смерти, и взамен барон должен был признать ту, кого магистр приведет в замок, своей дочерью. Похоже, барон прекрасно понимал, что эта замена нужна прежде всего самому магистру, но о более подробных деталях их сделки я могла только гадать.

И все же, можно предположить, что Гвеневер в планы магистра не входила и способна будет им помешать, если вскорости станет хозяйкой этого замка. О договоренности барона с магистром ей уже было известно, хотя сам магистр об этом не подозревал. Но я была уверена, что Тариен посвятил барона далеко не во все подробности своих целей — это было не в его духе, ведь и мне он раскрыл лишь то, что считал необходимым.

Итак… Что вы скажете, Тариен?

Я ждала, однако…

Магистр хмыкнул словно бы задумчиво, после чего как ни в чем не бывало наколол на вилку очередной кусок утиного мяса и отправил его в рот. Тщательно прожевал и только потом сказал:

— Что ж, примите мои поздравления со скорой женитьбой, барон. — Он искоса глянул на рыжую вдову жреца, не поднимая головы, опущенной над тарелкой. — И вы, тэсса Леду. Пусть боги рода де Саар позаботятся о вашем будущем сыне.

Барон и Гвеневер переглянулись с удивлением. Оба они, судя по всему, не ожидали, что реакция магистра будет такой спокойной, и пока барон пребывал в легкой растерянности, Гвеневер с улыбкой бодро отвечала:

— Благодарю вас, магистр! То, что сам первый маг Гатарии поздравил нас первым, честь для меня!

Тариен лишь равнодушно покивал в ответ, продолжая ужин.

Пока барон и его любовница обменивались ликующими взглядами, довольные, что не встретили препятствия в лице магистра, а значит, ничто не помешает им воплощать их планы в жизнь в дальнейшем, я с трудом сдерживала недовольство.

Даже для соблюдения формальностей никто не стал дожидаться моего благословения — ни барон, ни Гвеневер. Но Тариен как будто оставил это без внимания.

Перестав поглядывать в его сторону, я закончила ужин и вернулась в свою комнату, куда следом за мной зашла Лурдис.

— Отчего ты в ярости, Кло? Что произошло?

Я была уверена, что сохраняю внешнее спокойствие, но Лурдис заметила мое настроение.

— Ничего неожиданного, — тихо ответила я. — Рыжая Гвеневер сделала свой ход — барон объявил об их скорой женитьбе. Это было предсказуемо, но… Я надеялась, что магистр, ссылаясь на сделку, хотя бы потребует у барона отсрочить помолвку и свадьбу, чтобы это не помешало его планам, однако… Он ничего не сделал. — Я нахмурилась. — Разве Гвеневер не грозит стать помехой для него? Откуда это бездействие? То ли магистр куда более беспечен, чем я думала, то ли… — Я озадаченно покачала головой. — О чем думает этот человек? Хотела бы я заглянуть хоть одним глазком в его мысли, чтобы понять, чем он руководствуется.

— Ты мне так и не сказала, чем для тебя опасна эта женщина, любовница барона, — произнесла Лурдис.

Я помолчала.

— Они хотят от меня избавиться. Видимо, сразу после того, как Гвеневер Леду станет Гвеневер де Саар.

— Магистр знает?

Я качнула головой:

— Не думаю. Барон ведет свою тайную игру. Прости, я пока не готова посвятить тебя во все подробности, Лурдис.

— Для меня это неважно, Кло. Ты можешь мне говорить лишь то, что сочтешь нужным. Но скажи, что ты собираешься делать?

Я сделала глубокий вдох, несколько мгновений постояла, чувствуя, как воздух распирает мои легкие, и, почувствовав, как приходит спокойствие, а вместе с ним и хладнокровие, выдохнула.

— Если я не могу рассчитывать на магистра, то мне придется разобраться с любовницей барона самостоятельно. Я не для того выбралась из воровского дна, чтобы стать жертвой расчетливой вдовушки.

Повернув голову, я посмотрела на мать воров и сказала:

— Похоже, пришло время навестить Желтоволосую Зельду. Приготовь все, что необходимо, Лурдис.

Моя самая надежная в мире камеристка понимающе улыбнулась:

— Я сделаю все, что нужно, Кло.

Мы отправились в ближайшее к замку поселение, как только зашло солнце.

Это не составило труда. Слуг в замке сейчас было мало, все они были новые, только осваивались, следить за мной и Лурдис никому из них не приходило в голову. Барон покинул замок верхом еще до заката, а магистр… Я убеждала себя, что он не вездесущ и не способен держать меня в поле зрения каждую минуту.

Две накидки, темных, из грубой, но теплой материи Лурдис купила в том же поселке якобы для себя лично, «поскольку климат здесь намного холоднее, чем она привыкла при жизни в столице», с ее же слов. Здесь же, у местного сапожника, приобрела две пары ботинок, сшитых аккурат для того, чтобы в них ходить по грязи и рытвинам деревенских дорог.

В этих накидках в темноте во мне никто не признал бы дочь барона.

К дому Желтоволосой Зельды мы подошли со стороны леса. Пришлось обходить поселок. Ботинки потяжелели от комьев грязи, зато мы остались незамеченными. Оставив Лурдис на кромке леса, я подкралась к дому сзади. Здесь была низкая дверь, но, осторожно потянув ее на себя, я убедилась, что она заперта изнутри.

Двинувшись в обход, обнаружила, что в окнах горит свет — значит, хозяйка дома не спит.

Я уже собиралась заглянуть в окно, но тут скрипнула дверь, и мне пришлось присесть, приникнув к стене дома.

Сначала я слышала очень тихие шаги. Потом на тропе, идущей от входной двери, появился человек. Низкий рост, длинные волосы, шелестящая при ходьбе юбка — все указывало на то, что это девочка, ребенок. Поежившись от вечерней прохлады, она двинулась по хорошо протоптанной тропе в сторону от дома. В руках у нее было ведро. Пустое, судя по тому, как оно болталось из стороны в сторону.

Напрягая зрение, я старалась не выпускать девочку из виду. Вот она остановилась, и не без труда я различила очертания колодца. Какое-то время слушала, как гремит цепь и скрипит ворот. Набрав воды, девочка, скособочившись, несла уже полное ведро обратно.

Когда она вошла в дом, ко мне подошла Лурдис.

— Никто в деревне словом не обмолвился, что в доме с ведьмой живет ее дочь или внучка, — прошептала она с удивлением. — Все, кого мне удалось разговорить, сказали, что старуха всегда жила одна.

Я задумалась.

— Выходит, Зельда скрывает от всех эту девочку.

Подавшись вперед, я украдкой заглянула в окно. Увидела освещенную свечами комнату. В тусклом свете проступила фигура девочки. Повернувшись ко мне спиной, она вылила куда-то воду из ведра, потом наклонилась, чтобы поставить ведро на пол. Ее волосы свесились вниз, не дав мне возможности рассмотреть лицо.

Девочка пересекла комнату, исчезнув из пределов моей видимости. Когда в темноте комнаты скрипнула дверь, я догадалась, что девочка ушла в другую комнату.

Вспомнив все звуки, которые коснулись моих ушей, сказала:

— Она не закрыла дверь с улицы. Момент благоприятствует нам, Лурдис. Поспешим.

— А девочка? — сомневалась Лурдис. — Мы не рассчитывали, что здесь будет кто-то, кроме старухи. Ребенок не помешает?

Я замешкалась лишь на миг.

— Ты боишься, что девочка пострадает? — спросила.

Лурдис отрицательно качнула головой, а я удовлетворенно кивнула:

— Тогда пойдем.

Подкравшись ко входу в дом, я осторожно потянула дверь на себя и дала знак Лурдис следовать за мной.

Посреди комнаты на каменном основании был разведен огонь. В небольшом котле грелась вода. По стенам были развешаны сухие травы, полки были забиты корешками, деревянными ступками и пестиками для толчения.

— Будь готова, — сказала я Лурдис.

Обходя котел, я двигалась в сторону двери, за которой скрылась девочка. Предполагала, что там же сейчас должна находиться хозяйка дома. В то же время Лурдис обходила комнату с другой стороны.

Под накидкой я поудобнее укладывала в руках свое оружие, планируя быть готовой напасть стремительно и не дать Зельде шансов вырваться из моих рук. Я не знала, какого она роста, это помогло бы мне подготовиться чуть лучше, чтобы в нужный момент быть насколько это возможно быстрой, но, увы… Все попытки Лурдис следить за домом не принесли результата — в дневное время ведьма даже носа наружу не казала.

Я уже была в двух шагах от двери, когда вдруг моих ушей коснулся едва слышный шорох. Взгляд метнулся на звук, и я ахнула, увидев, как в том месте, где стена была завешана пучками сухих трав, вдруг обнаружилась потайная дверь, а в дверном проеме проступила коренастая женская фигура, но лишь на мгновенье.

Не успела я ничего сделать, как женщина взмахнула рукой, раздался звон, и комнату наполнил ядовито-желтый дым. Закашлявшись, я видела сквозь завесу дыма, как без сознания рухнула на пол Лурдис.

Дым рассеялся почти тот же час, мой кашель прошел еще раньше — я на удивление быстро привыкла вдыхать желтый дым без чувства дискомфорта. Исчезнувшая было дверь в стене снова медленно приоткрылась, явив моему взору невысокую старуху с морщинистым лицом и седыми волосами, словно окрашенными местами тем самым желтым дымом, который только что стоял в комнате.

Передо мной вне всяких сомнений была Желтоволосая Зельда.

Стоило ей завидеть меня, как ее глаза потрясенно распахнулись.

— Говорящая с данахри! — прошептал сиплый старческий голос.

Я лихорадочно соображала, как действовать дальше — старуха застала меня врасплох, она оказалась гораздо опытнее, чем я, нужно отдать ей должное, — и в этот самый момент буквально в двух шагах от меня скрипнула дверь.

Мой взгляд и взгляд Зельды метнулись в ту сторону одновременно. Лицо появившейся в дверном проеме девочки я видела лишь короткое мгновенье, которого мне хватило, чтобы усомниться, что этот ребенок — человек. На миг я растерялась, пока Зельда испуганно не воскликнула:

— Вернись назад и запрись, Мирта!

Для меня это послужило сигналом.

Я метнулась к девочке, мгновенно преодолев расстояние между нами, а уже в следующий момент ее шею сдавливала удавка, которую я держала в своих руках.

— Кажется, ты тревожишься об этом странном уродце, старуха. Она хоть человек?

— Она просто ребенок, не убивай ее!

Стараясь игнорировать сиплые звуки задыхающейся Мирты, которая дергалась в моих руках, я не ослабевала удавку на ее шее.

На воровском дне разбойники привыкли к оружию. При нападении на кареты воры своих жертв сначала убивали, потому что мертвых грабить легче, к тому же, мертвец тебя уже не узнает и не найдет с того света. Я так и не смогла заставить себя взять в руки кинжал, холодное лезвие пугало меня, поэтому Тайге научил меня пользоваться удавкой.

Он заставлял меня упражняться на неудачливых воришках, которые не приносили воровскому притону никакой поживы в течение нескольких дней. Поначалу у меня тряслись руки, и единственной, кто задыхался из-за удавки в моих руках, была я сама — мне было слишком страшно. Но Тайге не сдавался и кое-чему все-таки меня научил.

«Чувствуй удавку, как продолжение своих рук, — говорил он. — Она — твои пальцы. И в этих пальцах ты держишь чужую жизнь. Только тебе решать, сохранить ее или оборвать…»

— Я могу заставить ее задыхаться очень долго, Зельда. Или могу позволить ей умереть. Но если мы с тобой договоримся, я не стану ни мучить ее, ни убивать.

— Не убивай! — в страхе прошептала старуха. — Ребенок невинный, не убивай!

— Если она отправится на тот свет, то за твои грехи, Зельда, — сказала я. — А мне о них известно больше, чем ты думаешь. Дрожишь над жизнью этого ребенка? А скольких погубила и помогла отправить на тот свет ты сама?

Я кивком головы указала на Лурдис:

— Что ты с ней сделала?

— Жива! — поспешно заверила меня старуха; ее подбородок трясся от страха за девочку, чьи хрипы под моей удавкой становились чуть тише. Это было плохим знаком, и Зельда об этом догадалась: — Отпусти Мирту, умоляю!

— Ты не ответила.

— Дурман! Дурманит разум дым, очнется она скоро!

— Почему со мной все в порядке?

Лицо старухи исказилось.

— Говорящая с данахри ты. Только вас дурман не берет. Другие вы…

— Говорящая с данахри?

Я догадывалась, что это значит, но мне нужно было подтверждение.

— Нагалиси, — глухо произнесла Зельда. — Утаила, выходит, от меня, Гвеневер, кто ты такая. Знала, что не стану ей помогать, коль прознаю. Сладить с такой, как ты, мое колдовство не сможет.

— Если хочешь сохранить жизнь этому ребенку, тебе придется все мне рассказать, Зельда. — Я самую малость затянула удавку потуже на шее девочки, и она почти совсем обмякла в моих руках; звук сипения стал едва слышен.

— Расскажу! — отчаянно заверила Зельда. — Все расскажу, только Мирту отпусти!

— Смотри, — холодно предупредила я, — обманешь — тебе же хуже.

— Не обману! Клянусь, не обману!

Ослабив удавку, я отпустила девочку, и та рухнула на пол, жадно хватая ртом воздух.

Стоило Мирте немного прийти в себя, как она отшатнулась от моих ног и продолжила отползать, не отводя от меня взгляда. А я в то же время с недоверием и интересом изучала ее.

Лицо девочки почти полностью заросло серой шерстью — разглядеть под ней черты никак не выходило. Сквозь шерсть проступали только глаза — человеческие глаза. Взгляд этих глаз был устремлен на меня, и страх в них стремительно уступал место лютой ненависти. Ко мне.

Я приподняла руку, чтобы спрятать удавку под накидкой, и, словно испугавшись этого движения, девочка, вскочив на ноги, стремительно метнулась к двери.

— Ее мать сношалась с волком? — спросила я, когда дверь за ней захлопнулась.

— Ее мать была ведьмой, — с тяжелым вздохом уставшего человека ответила Зельда. — Неудачливой ведьмой. Этот ребенок — плод дурного колдовства.

— Достаточно, — сказала я. — Больше мне знать не нужно.

Я подошла к Лурдис и, присев, склонилась над ней. Убедилась, что та дышит, и встала. Посмотрела на Зельду. Старуха стояла чуть в стороне, сцепив костлявые руки, обтянутые ссохшейся старческой кожей, как перчатками. Подходить ближе она, очевидно, не собиралась.

— Повтори, как ты меня назвала.

— Говорящая с данахри, — послушно просипела ведьма.

— Никогда раньше не слышала, чтобы так называли нагалиси.

Зельда кивнула.

— Мало кто слышал, — подтвердила она. — Я из народа уланьи, нас почти не осталось. Людей моего народа разбросало по всей Гатарии, мы как те опавшие листья старого дерева, которое больше никогда не позеленеет. На языке уланьи «данахри» означает «застывшая кровь древних».

Я помолчала, раздумывая над ее словами.

— Выходит, ты считаешь, что живые камни Ансаллы это кровь древних?

— Так считал мой народ, — ровно ответила Зельда.

— Твой народ ошибался. Я слышала голос живых камней, я видела, как они поглотили… — Мне пришлось одернуть себя, пока воспоминания, которые я так старалась загнать поглубже, не поднялись вновь на поверхность, причиняя невыносимую боль. Прошептала: — Не стоит… — И уже в полный голос добавила: — Живые камни неизменны. Спят они глубоким сном или пробуждаются и приходят в движение — это камень, который никогда не был жидким как кровь.

— Как скажешь, — легко согласилась Зельда. — Ведь это ты говорящая с данахри, не я.

Заметив, как осторожно ее цепкий опытный взгляд следит за мной, я подумала и спросила:

— Ты ведь знаешь не только, кто я, но и кем я не являюсь, правда?

Желтоволосая старуха кивнула:

— Ты не дочь барона, если об этом говоришь. По его зову я тайком приходила в замок, когда на сносях она была. Видела ее не раз и не два. Ежели издали тебя за нее принять еще можно, то вблизи не спутаешь — одного твоего взгляда довольно будет. Она смотрела безропотно, своей воли не имела, взгляд затравленный, покорный прятала, а ты… Нехороший у тебя взгляд. Человеку с таким взглядом я недругом быть не хочу.

Прежде чем задать вопрос, который волновал меня больше всего, я раздумывала.

Клодия де Саар была поглощена живыми камнями Ансаллы — данахри, как называет их Зельда. Но ни старая ведьма, ни барон, ни рыжая вдовушка Гвеневер не были нагалиси. Кто же погубил Клодию?

— Тебе известно, что я не дочь барона. Стало быть, знаешь и что с ней сталось?

Зельда поджала тонкие губы.

— Знаю, что избавился от нее барон, а тебя за нее выдает. Гвеневер сказала.

Я многозначительно приподняла бровь.

— Сам избавился? Или ты помогла? Мне он сказал, что утопла его дочь, это так?

На лицо Зельды набежала тень.

— Гвеневер попросила у меня зелье с отравой сделать. Сказала, сама ей даст выпить.

Я усмехнулась.

— Мне, выходит, недругом быть боишься, а безвольную дочь барона погубить не побоялась? Хотя вина ее была лишь в том, что она должна была родить девочку, а не мальчика, как надеялся барон…

— Мальчика, — перебила меня Зельда.

Она вдруг принялась тереть острые костяшки пальцев, словно ее замучила старческая ломота в суставах, но я видела — она нервничает.

— Мальчика? — нахмурилась я, заинтересовавшись. — Ты хочешь сказать, что ты… обманула барона?

— Гвеневер так хотела. Я не могла перечить.

Мой взгляд метнулся к двери, за которой скрылась девочка.

— Постой-ка… Ты делала все, что тебе велела Гвеневер, потому что боялась за этого ребенка?

Зельда кивнула.

— Прячу я ее от всех. Если увидит кто Мирту — камнями закидают. А то и дом мой подожгут. Жреца в наших землях уже несколько лет как нет, но Гвеневер пригрозила, что сама позаботится о том, чтобы все крестьяне в землях барона поверили, что Мирта проклятое дитя и несет беду. Бедной девочке не жить тогда — погубят ее, со свету сживут. И меня с ней заодно — все мое колдовство нас не спасет от людского зла.

Что ж, мне было несложно поверить, что Гвеневер угрозами заставляла старуху делать все, что ей было нужно. Сама была свидетелем, как ловко она манипулировала бароном. Эта женщина была хитра и честолюбива. Однако… Кое-что не сходилось.

Зельда утверждала, что приготовила отраву, с помощью которой Гвеневер отправила дочь барона на тот свет? Но я не только видела своими глазами окаменевшую Клодию де Саар в одном из жертвенников святилища живых камней в замке барона, но и слышала ее голос, говорящий со мной через Рикара.

— Выходит, дочь барона умерла от твоей отравы? И не жаль было ее? Она ведь ребенка носила.

Во взгляде желтоволосой старухи промелькнуло на чувство вины.

— Жалко. Жалко было и ее, и дитятко в ее чреве. — Она сделала глубокий вдох и, словно решившись, выдохнула: — Потому и не дала я Гвеневер зелье с отравой.

Мои глаза от неожиданности расширились, а Зельда теперь смотрела на меня взглядом человека, который твердо уверен в своей правоте.

— Другое дала. Умею я варить особое зелье, от которого человек заснет мертвым сном, но не умрет. Несколько дней будет как покойник лежать, бездыханно, а потом очнется ото сна. Боязно мне было Гвеневер обманывать, но не душегубка я, а уж дитя невинное погубить… не по мне. Что я только не надумала себе за те дни, которые дочь барона должна была спать под действием моего зелья. И бежать с Миртой хотела, да некуда нам с ней податься. Готова уже была грех на душу взять и с Гвеневер покончить — уж лучше ее в могилу свести, чем несчастную дочь барона с приплодом, заодно и с угрозами Гвеневер дело разрешилось бы, — вот только… — Зельда понизила голос почти до шепота: — Пришла ко мне Гвеневер в тот день радостная, сказала, что с дочкой барона кончено навсегда, и теперь уж она непременно станет баронессой де Саар, хозяйкой замка и всех земель барона, а я должна ей в том помочь.

— И как же ты помогла?

— Зелье, милая. Зелья и снадобья я какие хочешь умею варить. Для любой нужды. Попросила у меня Гвеневер два зелья: одно для барона, чтобы мужской силы ему прибавить — немолод ведь уже барон, — другое для себя, чтобы зачать она могла быстрее. Ребеночка от него зачать.

Зельда покачала головой:

— Неведомо мне, что сталось с дочкой барона, но Гвеневер непременно от нее избавиться хотела, чтобы самой барону сына родить и хозяйкой его владений стать. Пока дочка барона была жива, мешала она планам Гвеневер. Я сделала, что могла, отраву другим зельем подменила, но по всему выходит, что все равно померла девочка и дитя свое с собой в могилу унесла. Невдомек мне, как Гвеневер своего добилась. Поверь мне, сказала все, что знаю.

Все это было похоже на правду. Клодию де Саар убила не смертельная отрава, а живые камни Ансаллы. Надеясь узнать от Зельды больше, сейчас я была немного разочарована. Но все же главной причиной, почему я пришла сюда, была не дочь Арне де Саара.

— Хорошо, я верю тебе. — У Зельды вырвался облегченный вдох. — Забудем о дочке барона. Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что замышляет Гвеневер сейчас.

Впившись в старуху требовательным взглядом, я перефразировала свой вопрос:

— Скажи мне, что замышляет Гвеневер против меня?

Зельда задержала дыхание, глядя на меня с осторожностью.

— Тебе нужно выбрать прямо сейчас, Зельда, кому ты будешь помогать: мне или Гвеневер Леду? Только не ошибись.

ЗЕЛЬДА

Со свистящим звуком желтоволосая старуха втянула ноздрями воздух. Побольше да поглубже. Задержала дыхание, после выдохнула.

— Сказать, что Гвеневер против тебя замышляет, не могу — сама не ведаю, — сказала Зельда. — Но, коль хочешь, могу показать. Повезет — может, что полезное увидишь.

Я хмыкнула:

— Ну, покажи.

Зельда подошла к котлу, заглянула внутрь и кивнула:

— Самое время.

Только сейчас я заметила, что вода в котле начала закипать.

Подойдя к полкам, старуха сняла с одной из них горшочек и вернулась обратно. Опустив руку внутрь, вынула наружу двух сушеных пауков, черных и крупных, и бросила в кипящую воду. Перемещалась она так от полок к котлу и обратно еще раз шесть и каждый раз в руках у нее был либо горшочек, либо мешочек с завязками. Она бросала в воду какие-то коренья и порошки, а когда опустила руку в последний мешочек и вынула руку наружу, в ее пальцах я увидела прядь рыжих волос, свернутую кольцами, как это бывает у кудрявых.

— Ты срезала у Гвеневер прядь волос? — легко догадалась я.

— Только для того, чтобы защитить Мирту и себя, — словно оправдываясь, сказала ведьма. — Колдовство будет иметь силу над человеком, только если в него добавить любую частицу его плоти. Волосы проще всего добыть.

Я только хмыкнула вслух, а про себя подумала, что рядом с Желтоволосой Зельдой не стоит терять бдительности.

Как только старуха бросила в котел рыжую прядь, над поверхностью кипящей воды взвился оранжевый дым. Какое-то время он клубился над котлом, потом поблек, окрасился в серый и наконец стал молочно-белым.

Руки ведьмы, с костлявыми длинными пальцами, обтянутые сухой тонкой кожей, заскользили над котлом, словно разводя клубы пара в стороны. А когда под паром показалась вода, уже не бурлящая, а спокойная, неподвижная, словно озерная гладь, Зельда указательным пальцем поманила меня к себе:

— Гляди-ка.

Послушавшись, я шагнула к котлу — на поверхности воды, словно в зеркале, проступали образы.

Сначала я увидела паука, ползущего по лепнине каминной полки. Он полз медленно, словно боялся быть обнаруженным. По поверхности воды прошла легкая рябь — и вот уже я вижу, как другой паук ползет вверх по резному столбцу кровати с балдахином. И снова рябь — а в следующий миг на поверхности воды возникает обнаженная женщина, чья кожа золотится в медовом свете свечей.

Кудри рыжих волос рассыпаются по спине. Вдоль позвоночника скользят вниз капли пота и стекают в ложбинку меж ягодиц. Женщина скачет, словно наездница верхом на жеребце, и нарочито громко стонет. Однако «жеребец» под ней немолод и тяжело дышит, при этом его глаза сочатся сладострастием. Узловатыми с пожелтевшей кожей пальцами он хватается за крутые бедра женщины и тянется к пышной груди, которая тяжело и тягуче подпрыгивает у него перед глазами, дразня мужчину темно-розовыми навершиями с крупными коричневатыми кругами ареол.

— О, Арне! Ах! А-а-а-а!

Стоны страсти из уст Гвеневер Леду проникнуты фальшью, но барон де Саар этого не замечает. Его глаза затянуты похотью, пальцы жадно скользят по груди и бедрам любовницы намного моложе его. И пусть вдова покойного жнеца уже не юная девушка, а зрелая женщина, но ее тело по-прежнему дышит здоровьем и соблазном.

— Гвеневер! — хрипит барон; его лысина блестит от пота, а дряблое тело заходится, словно в судорогах. — О, моя прекрасная нимфа!

Барон обмякает на белых подушках, после чего Гвеневер соскальзывает с его бедер и устраивается рядом с ним, кокетливо ероша седую поросль волос на его вялой груди.

— Ты сегодня полна страсти, моя восхитительная фея, — задыхается, как после езды верхом, барон, натягивая на себя простынь.

— Это от счастья, что ты сегодня решил навестить меня в моей одинокой обители, дорогой Арне, — воркует Гвеневер. — Я так жду того дня, когда смогу войти в твой замок как законная супруга, чтобы всегда быть подле тебя. Каждое расставание с тобой ранит мое сердце, дорогой.

— Уже скоро, Гвеневер. Свадьба вот-вот будет объявлена, — явно пребывая в хорошем расположении духа, обещает барон. — Ты ведь носишь под сердцем моего наследника, он должен родиться законнорожденным. Промедления не будет, не волнуйся.

Гвеневер льнет к барону всем телом.

— Жду не дождусь, когда мы соединимся с тобой навеки, мой дорогой Арне, — шепчет она, и тотчас тяжело вздыхает; улыбка сходит с ее лица.

— Тебя что-то тревожит, Гвеневер? — замечает барон.

— По правде сказать, да, Арне, — ее ладонь продолжает поглаживать седую поросль волос на груди барона, но теперь этот жест скорее твердый и настойчивый, чем ласковый. — Мы должны избавиться от твоей фальшивой дочери как можно скорее, дорогой. До того, как состоится наше бракосочетание. Я бы не боялась за себя, но боюсь за наше дитя. И шла бы речь о девице высокого сословия… но эта девка жила среди разбойников и убийц, Арне! Этот люд способен на все. Сначала мне казалось, что магистр временно выдает ее за твою дочь, и скоро она исчезнет из нашей жизни так же внезапно, как и появилась, но после того, как я узнала от тебя, что на королевском приеме ее как нагалиси сосватали принцу… Арне, ты понимаешь, что это значит?

— На что ты намекаешь, Гвеневер?

— Если она нацелилась на принца, то как долго, по-твоему, ей нужно выдавать себя за твою дочь?! — с предупреждением в голосе шепчет рыжая вдова. И сама отвечает на свой вопрос, наблюдая растерянность на лице барона: — Всегда, Арне. Ты понимаешь? Всегда! Неужели ты не видишь, что задумал магистр? Он хочет выдать ее замуж за принца, а это значит, что разоблачение для нее невозможно! Стать твоей дочерью навсегда — вот цель! Магистр обманул тебя, дорогой! Ваша сделка будет не такой короткой, как тебе обещали! А еще один твой наследник — наш сын! — станет для этой мерзавки и преступницы помехой!

Гвеневер хватает руку барона и кладет его ладонь на свое лицо, которое в этот момент выражает испуг и мольбу.

— Пока она не избавилась от меня и твоего сына, Арне, мы должны поскорее избавиться от нее!

— Гвеневер! — барон пытается высвободить руку из хватки своей рыжей любовницы. — Магистр не спустит нам этого с рук! Пока ты не родишь ребенка, защиты Волка нам не видать! До этого момента нельзя вызвать на себя гнев Тариена Грима, как ты не понимаешь?! Он уничтожит нас, если поймет, что ты избавилась от его протеже и нарушила его планы! Мы ведь это уже обсуждали!

— Не волнуйся, Арне! — горячо шепчет ему прямо в губы Гвеневер. — Я знаю, что нужно делать, чтобы избавиться от нее и не вызвать подозрений у магистра! Я все продумала, дорогой!

— Но Гвеневер!

— Доверься мне, — убеждает рыжая вдова; ее рука мягко скользит под простыни вниз, она закидывает обнаженную ногу на бедро барона.

— Постой, Гве… — барон часто дышит, взволнованный блудливыми пальцами своей любовницы. — Спешка… может навредить…

— Напротив, дорогой, — страстно шепчет Гвеневер, продолжая под простынями чувственную пытку, от которой взгляд барона заволакивает пеленой наслаждения, — чем скорее мы избавимся от этой воровки, тем скорее окажемся в безопасности. Нам всего лишь нужно отвести от себя подозрения магистра, и я сделаю это! Просто положись на меня, дорогой!

— О, Гвеневер…

Исполненный сладострастия стон барона утонул в шипении и бульканье кипящей воды, а картина, которая только что была у меня перед глазами, исчезла.

Сначала я какое-то время стояла, не шевелясь, под впечатлением от увиденного и услышанного. Мгновенья спустя начала приходить в себя, и первым выводом, который я сделала, было — у меня мало времени. Намного меньше, чем я думала.

Я считала, что Гвеневер не будет предпринимать попыток избавиться от меня, пока она находится в зыбком положении. Иными словами, до тех пор, пока не станет баронессой де Саар и хозяйкой родового замка.

Но по какой-то причине Гвеневер очень торопилась.

А значит, с этой минуты моя жизнь в опасности.

— Мне нужна твоя помощь, Зельда, — ровным голосом сказала я.

— Если вознамерилась Гвеневер со свету сжить, — тотчас отозвалась старуха, — отраву не проси — не дам. Да, я от отчаянья подумывала Гвеневер на тот свет отправить, но теперь она ребеночка ждет, дитя невинное носит — не могу я. Клянусь тебе, что и ей помогать не стану в ее желании отправить тебя на тот свет. Да и помочь вряд ли смогу. Во всей Ансалле может и найдется колдовство, способное навредить говорящей с данахри, но мне такое не доступно.

— Подслушала нечаянно разговор Гвеневер с бароном, — подумав, сказала я. — Правда ли, что мальчика она ждет?

— Правда, — кивнула старуха.

— Знаешь, зачем барону нужен именно мальчик?

— Того не ведаю, — быстро отвечала Зельда. — Род барона не шибко знатный, но очень древний, есть у них свои секреты, но меня в них Гвеневер не посвящала.

Я хотела кивнуть, но тут раздался стон.

«Лурдис!»

Мать воров мучительно пробуждалась от колдовского сна. Приподняв голову, она снова простонала. Подойдя, я опустилась возле нее на корточки и помогла сесть.

— Ты в порядке?

Лурдис тряхнула головой, словно отгоняя наваждение.

— Что со мной случилось? Почему я…

— Колдовской дурман.

— Желтый дым… — вспомнила Лурдис. — Он?

Я кивнула, и тут же мне в голову пришла мысль, за которую я ухватилась.

Поддерживая Лурдис, чтобы она могла подняться на ноги, я повернулась к Зельде:

— Просить у тебя отраву не буду. А вот дурман, которым ты нас встретила, желтый дым, попрошу. Дашь?

Старуха несколько мгновений смотрела на меня молча, но проницательно. Потом кивнула:

— Его дам. Сам по себе погубить он человека не может. А уж как ты им воспользуешься — не моего ума дело. Тебе решать.

Не говоря больше ни слова, Зельда подошла к полкам за своей спиной, чуть сдвинула одну из них, и тотчас в стене проступили очертания двери. Проскользнув в темный проем, Зельда не стала запирать дверь за собой, обернулась она очень скоро. В протянутой руке ее был пузырек, наполненный ядовито-желтой жидкостью.

— Как понадобится — разбей его. Жидкость вытечет, испаряться начнет, желтым дымом разойдется вокруг. Дурманит он разум так, что человек уснет и крепко спать будет, не разбудишь его ничем. Но действие его недолгое. Час у тебя будет, не больше. Запомни, ежели хочешь пользу извлечь.

— Запомню, — пообещала я, забирая пузырек из рук Зельды.

Спрятав его во внутреннем кармане накидки, подняла глаза на старуху.

— Мирту твою больше не трону. Но Гвеневер о том, что я приходила к тебе, ты лучше не говори. Не стоит.

Зельда понимающе кивнула.

Возвращаясь в замок, я думала о том, что не узнала главного — каким способом собирается избавиться от меня Гвеневер.

А это означало, что на каждом шагу меня отныне будет подстерегать смертельная угроза.

ГВЕНЕВЕР ЛЕДУ

Похоже, библиотеку замка де Саар Тариен Грим использовал как личный кабинет, потому что, как и в тот день, когда он связал меня клятвой служения, сегодня я нашла его здесь.

Откинувшись на кресло с высокой спинкой, он сидел за массивным письменным столом и читал что-то в свитке, который держал развернутым перед собой.

— Вы искали меня, Клодия, или просто прогуливались по замку? — спросил, не поднимая глаз, словно содержимое свитка интересовало его куда больше моей персоны.

Плотно прикрыв дверь за собой, ответила:

— Я искала вас.

— У вас ко мне дело?

Я помолчала.

— Вы не могли бы запечатать магией двери, как в прошлый раз, чтобы нас никто не подслушал? — очень любезно попросила я.

Тариен Грим наконец отложил свиток на стол и соблаговолил посмотреть на меня.

— Что ж, извольте.

Он скосил глаза чуть в сторону, за мое плечо, и я, непроизвольно бросив взгляд через плечо, успела увидеть, как по поверхности двери скатился ручеек светящихся алых символов, которые тотчас растаяли.

— Что же такого секретного вы хотите мне сообщить, Клодия?

Скрестив руки на груди, магистр теперь был весь внимание.

Я прокашлялась.

— Что вы собираетесь предпринять в отношении Гвеневер Леду? Я говорю о том объявлении, которое барон сделал намедни.

Брови Тариена вскинулись.

— Что, по-вашему, я должен предпринять?

Мои губы сжались в тонкую линию. Магистр делает вид, что не понимает причин моего беспокойства?

— Вы не возражаете против скорой женитьбы барона на его любовнице?

— Почему я должен возражать? — с недоумением повел головой магистр. — Барон решил жениться, это его право, тем более его любовница на сносях…

— Она хочет от меня избавиться, — выпалила я.

Губы магистра слегка поджались, в остальном ничто не пошатнуло его невозмутимости.

— Тэсса Леду сама вам это сказала?

— Нет. Я случайно узнала о ее планах. Услышала. Точнее, подслушала.

Тариен продолжал смотреть на меня с неизменным равнодушием.

— У Гвеневер Леду нет причин избавляться от вас, Клодия. Если верить барону, она должна родить сына. Для нее вы дочь барона, а женщины наследуют титул только в том случае, если нет наследников мужского пола. Планы этой женщины незамысловаты, она хочет получить титул для себя и будущего ребенка, вы не являетесь для нее препятствием. Повторюсь, ей нет смысла избавляться от вас. Уверен, вы неправильно истолковали ее слова, Клодия.

По моим венам начинал разливаться яд нервозности. Тариен игнорирует меня?

— Я не могла понять ее слова неправильно, — призывая себя к терпению, настаивала я. — Гвеневер Леду сказала барону совершенно недвусмысленно, что хочет избавиться от меня, Тариен, я не преувеличиваю.

— А я вам говорю, что вы преувеличиваете, Клодия. — В глазах магистра сверкнул лед, в голосе прозвучала сталь. — Тэсса Леду наверняка намекала барону, что вас надобно сослать ко двору и побыстрее выдать замуж, чтобы вы не мешали ей вступить в права хозяйки замка и земель барона. Не более того.

Мои брови сошлись на переносице, когда я недоверчиво смотрела на Тариена.

Что это? Беспечность? Не верю, что серый кардинал королевства Гатария может быть беспечным. Тогда почему он пытается убедить меня, что Гвеневер Леду ничего не затевает против меня? Причем, когда я упорствую в попытках доказать, что моя жизнь под угрозой, магистр явно начинает злиться!

Что все это значит?

— Скажите, Тариен, я действительно нужна вам для осуществления ваших планов? — чувствуя, как мой голос дрожит от раздражения, спросила я.

— Безусловно. Вы очень ценны для меня, Клодия.

— А вот я не уверена, что вы выполните свою часть нашей сделки, — отчеканила я.

— На что вы намекаете? — глаза магистра подозрительно сузились.

— Вы обещали мне вернуть ту жизнь, к которой я привыкла: дворянское положение, высший свет. Обещали, что поможете найти того, кто виновен в смерти моей семьи. Но все это вряд ли будет осуществимо, если в ближайшее время я отправлюсь на тот свет следом за моей семьей стараниями вдовы покойного жреца.

— Вы продолжаете настаивать, что Гвеневер Леду хочет избавиться от вас?

— Продолжаю, — я упрямо смотрела в глаза магистра.

Я не понимала, почему его не беспокоит любовница барона. Придя сюда, я была готова к вопросам. Где и когда я слышала, что Гвеневер собирается избавиться от меня? Каковы могут быть причины у любовницы барона желать моей смерти? Я была готова изворачиваться ужом, чтобы скрыть свое знакомство с Зельдой. Собиралась дать понять, что Гвеневер известно о том, что я не дочь барона, известно, кто я на самом деле. И даже планировала намекнуть, что настоящая Клодия де Саар вовсе не утонула, а была убита. Но ни один из тех вопросов, к которым я мысленно готовилась, не прозвучал. Это выглядело так, будто для Тариена Грима не было смысла во всех этих вопросах, как будто…

Как будто он знал то, чего не знала я.

И тем не менее моя жизнь под угрозой, а он ведет себя так, будто это несущественно и не стоит внимания.

В какую игру играет Тариен Грим?

Магистр опустил глаза, с досадой вздохнул и, оторвав спину от спинки кресла, встал из-за стола. Заведя руки за спину, подошел ко мне совсем близко, вплотную — так, что теперь мне казалось, будто он нависает надо мной словно потяжелевшее от черных туч грозовое небо.

— Вы можете быть уверены, Клодия, — понизив голос, глухо произнес Тариен, глядя на меня сверху вниз давящим взглядом, — пока вы нужны для осуществления моих планов, я не позволю ни одному волосу упасть с вашей головы. Вам стоит поступиться своим своенравием и научиться повиновению. Если я говорю, что вам не о чем беспокоиться, и вашей жизни ничего не угрожает, просто примите это и полностью доверьтесь мне.

— Хотите, чтобы я доверила вам свою жизнь, Тариен?

Губы магистра изогнулись в кривой ухмылке. Его пальцы вдруг впились мне в макушку у основания волос, а губы, оказавшиеся прямо возле моего уха, прошептали:

— Ваша жизнь и так уже в моих руках, Клодия. Вы просто слишком норовисты, чтобы примириться с вашим положением. Я говорю вам, что с вами ничего не случится — я не позволю. Послушно подтвердите, что все поняли, и больше не беспокойте меня.

Тариен отстранился, но не отошел — неотрывно смотрел мне в глаза. Ждал.

Сжав челюсти, я выдавила из себя:

— Хорошо, Тариен. Я поняла вас.

— Прекрасно. Теперь идите, Клодия.

Когда я вышла из библиотеки, прикрыв за собой дверь, меня трясло от негодования.

Продолжает. Продолжает лепить из меня куклу, марионетку. Это его партия, а мое дело лишь быть послушной пешкой.

Держать меня в неведении, ни во что не посвящать, ничего не объяснять… «Ваше дело быть послушной, Клодия», говорили мне его ледяные глаза, его сухой тон, его пренебрежительный взгляд.

Просто быть послушной…

Даже когда на кону моя жизнь.

Вернувшись к себе, я сделала несколько шагов и застыла посреди комнаты.

— Кло? Ты как будто не в себе. Что случилось?

За мной в комнату вошла Лурдис.

— Так, наверное, чувствует себя птица, угодив в силки, — произнесла я. — Беспомощной. В полной власти охотника. Я поступилась гордостью, Лурдис. Пришла к нему, надеясь, что он прислушается, потому что мы связаны уговором. Сделкой. Пришла как к союзнику. Но мне снова указали на мое место.

Я тяжело вздохнула.

— Тариен Грим ведет свою игру. А мне лишь уготовлена роль марионетки в руках кукловода. У меня не выходит, Лурдис. Не выходит противостоять ему. Не выходит заставить его увидеть во мне равную.

— Тогда не пытайся, — став передо мной и поправив выбившиеся из прически пряди волос, сказала мать воров. — Пусть он ведет свою игру — ты веди свою. Пусть он думает, что ты его послушная марионетка — а ты незаметно для него стань кукловодом.

Лурдис мягко улыбнулась, глядя мне в лицо. Вокруг ее глаз рассыпались лучиками мелкие морщинки.

— Ты не беспомощна, Кло. Не забывай — ты нагалиси.

Задумавшись, я слегка кивнула.

— Ты права. Спасибо, Лурдис, — ответила я вслух, а про себя подумала:

«Пусть я снова наступаю на те же грабли, но все же я дам вам последний шанс, Тариен Грим. Посмотрим, значит ли ваше слово хоть что-нибудь».

Кажется, я могла полюбить парк замка Саар. По крайней мере, в последнее время я пристрастилась к прогулкам вдоль ограды, где в причудливый узор чугунной решетки были врезаны на равном расстоянии друг от друга изящные каменные арки.

Гуляла я в сопровождении Лурдис. Заверения магистра, что мне ничего не угрожает, ничуть не успокоили меня, скорее, посеяли внутри больше тревоги, поэтому я решила, что одной лучше не ходить.

Ограда отделяла парк от леса в этой части замковых владений. Лес был старый, деревья навевали мысли о заколдованных людях.

Вот древнее дерево-старик, с искореженными, словно ноги от подагры, корнями — его разросшийся ветвистый ствол выше человеческого роста порос зеленым мохом. А вот дерево-старуха, ветви так разрослись и их так много, что они напоминают взлохмаченные, стоящие дыбом волосы ведьмы.

Отойдя от ограды, мы с Лурдис направилась к ближайшему берсо из древогубца.

— Прошло уже несколько дней, как мы были у Зельды, Лурдис, — вслух рассуждала я. — Наша вдовушка ничего не предприняла в отношении меня. Хотя в ту ночь она нашептывала барону, что уже придумала, как от меня избавиться, не вызвав подозрений магистра.

— Может быть, магистр и вправду позаботился о том, чтобы она не смогла тебе навредить, и тебе не о чем беспокоиться, Кло?

Прогуливаясь зеленым тоннелем, я чувствовала, как освежает прохлада под тенью густого лиственного покрова берсо, но в то же время внутри меня не ослабевал туго затянутый узел.

— Напротив. Из-за того, что ничего не происходит, мне еще тревожнее. Такое чувство, бцдто мою бдительность пытаются усыпить. Признаться, до разговора с магистром я не чувствовала такого беспокойства, как сейчас.

Внушенное Тариеном ощущение, что он владеет ситуацией, почему-то выбивало меня из колеи. Если до сих пор положение, в котором я оказалась, виделось мне ясным, то теперь навязчиво чудилось, что я чего-то не понимаю, что-то сокрыто от моего взора. Я не знала, чего ждать. Это делало меня нервозной.

— Что-то не так, Лурдис, — понизив голос, произнесла я, когда мы уже почти дошли до конца тоннеля, оставалось не больше двух десятков шагов. — Откуда это странное чувство, что самый опасный для меня человек вовсе не Гвеневер Леду, а…

Имя я произнести не успела — за спиной раздались звуки, от которых мое горло сдавило ледяным обручем паники, и услышала их не только я. С Лурдис мы повернулись одновременно. Мать воров коротко вскрикнула и резко подалась назад в порыве бежать, но я успела остановить ее, схватив за руку.

— Не беги, — сказала шепотом, боясь даже дышать.

По тропе заросшего древогубцем берсо на нас надвигался волк.

Он шел, вытянув шею и опустив голову к земле, словно по запаху, оставленному на брусчатой дорожке. Ощеренная до оголенных десен пасть, с угрозой обнаженные клыки, утробный рык — именно этот звук заставил меня повернуться.

Волк! Откуда здесь волк?! Парк замка отделен от леса высокой оградой!

— Медленно отступай назад, — едва слыша собственный голос, прошептала я.

Я пятилась, увлекая за собой Лурдис, в то время как волк, весь собранный, словно готовый в любой момент к нападению, не отрывая от нас взгляда, приближался. Расстояние между нами медленно сокращалось, но я понимала — если мы побежим, волк настигнет нас в мгновенье ока.

— Кло… — дрожа от страха, выдохнула Лурдис, но я так и не узнала, что она хотела сказать, потому что в этот момент под моей пяткой хрустнул сучок, а следом…

Волк хрипло зарычал и бросился на нас.

— Кло, беги! — крикнула Лурдис, закрывая меня собой и руками отталкивая себе за спину.

Я видела перед собой только оскаленную пасть зверя. Его клыки и десна были окрашены в ярко-алый. Свежая кровь! Этот волк уже отведал чьей-то крови! Только что!

Перед глазами назойливо вставала картина, как клыки волка вонзаются мне в горло, а следом за ней пришла жуткая, пугающая мысль…

Если Лурдис задержится, она отвлечет на себя внимание волка — я успею сбежать! Я спасусь!

Но тогда я лишусь единственного человека, которому доверяю, а Рикар лишится матери.

Я все решила за один короткий миг.

— Бежим!

Схватив Лурдис за руку, я потянула ее за собой. Широкие юбки мешали бежать, путаясь в ногах, а рычание зверя за спиной стало таким громким, что из моего горла вырвался вопль ужаса:

— Помогите!

Зверь рядом! Он совсем рядом!

— На землю!

Указание я выполнила, не задумываясь — в голосе, отдавшем команду, звенела та уверенность, которой подчиняешься беспрекословно. Бросилась плашмя на тропу, лицом в брусчатку, и увлекла за собой Лурдис.

Тот же час над моей головой что-то просвистело. Пронзительно и жалобно проскулил волк. Раздался звук падения чего-то тяжелого и предсмертный хрип.

Еще какое-то время я лежала, вжимаясь щекой в камни, и боялась пошевелиться. Грудная клетка словно превратилась в булыжник — у меня с трудом выходило делать вдох и выдох, настолько я была скована страхом.

Первым, что услышала, были шаги. Они приближались, и я нерешительно оторвала голову от камней. В поле зрения попали ноги в высоких сапогах и штаны из кожи. Человек прошел мимо меня, и я осмелела — уперлась руками о тропу и приняла сидячее положение.

Того, кто склонился над волком, лежащим до странности тихо и неподвижно, я узнала сразу, хотя видела его лишь однажды. Нет, я не узнала бы его лица, оно было чересчур невзрачным. Мне врезался в память весь его облик целиком: тускло-черные волосы, собранные сзади в короткий хвост, камзол из грубой ткани, перевязь с ножнами.

В тот день, когда Тариен Грим связал меня клятвой служения, именно этот человек постучался в дверь моей комнаты и сопроводил к магистру.

«Слуга, выполняющий тайные поручения хозяина» — вот, что я о нем тогда подумала.

— Можете подняться с земли, — бросил он, не оборачиваясь; голос у него был такой же незапоминающийся — не высокий, не низкий, глухой, но… исполненный спокойной уверенности.

Я помогла Лурдис встать и подошла к лежащему на земле зверю. Глаза волка были открыты, но смотрел он прямо перед собой пустым безжизненным взглядом. Меня все еще трясло от пережитого ужаса.

Наклонившись, мой спаситель вынул из горла волка кинжал, и на выложенную брусчаткой тропу хлынула кровь. Вытерев лезвие ножа о шерсть зверя, мужчина спрятал кинжал в ножны на перевязи. Наклонившись над волком во второй раз, оголил пальцами десна волка, и я снова увидела, уже вблизи, что они испачканы кровью.

— И как часто в замковых владениях барона волки нападают на людей?

Я не знала, кому задала этот вопрос, но даже в голосе своем услышала непроходящий страх — слова выходили из моего горла будто с натугой, мне не хватало воздуха.

Мужчина даже не глянул в мою сторону, вместо этого повернулся ко мне спиной и неторопливо пошел в ту сторону, откуда пришли мы с Лурдис.

— Кло, ты цела? — Моего плеча коснулась рука матери воров.

Обернувшись, я кивнула.

— Ты?

Лурдис тоже ответила кивком.

Посмотрев в спину нашему спасителю, я обошла волка, косясь на него с опасением, что он может ожить и броситься снова, и двинулась следом. Выйдя из зеленого тоннеля, мужчина направился в сторону ограды. Какое-то время он шел вдоль нее, будто бы высматривая что-то в хитросплетении чугунной решетки и каменных декоративных арок, врезанных в нее.

Услышав, как он хмыкнул, я взглядом обшарила ограду, и застыла на месте, обнаружив то, что раньше меня увидел мужчина.

Одна из каменных арок в ограде была разбита. Камни раскидало по обе стороны от решетки, но гораздо больше их было снаружи. Значит, разбивали изнутри.

Подойдя ближе, присмотрелась: камни были некрупные, выложены тонким слоем, чтобы арки сильно не выдавались внутрь на фоне чугунной решетки, скреплены глиной, которая легко разрушается.

«Если бы у меня в руках был тяжелый металлический лом, я могла бы разбить эту ограду в одиночку, без чьей-либо помощи», — подумала я.

А если это по силам мне, то значит, это могла сделать любая другая женщина.

Каменные арки не были крепкими, их предназначение было чисто декоративным, они всего лишь служили украшением. Но там, где камень был разбит, образовывался достаточно большой проход, в который мог пролезть даже крупный волк.

Наклонившись, мой спаситель мазнул рукой по земле, а когда распрямился, я увидела на подушечках его пальцев следы, похожие на загустевшую кровь. Какое-то время он задумчиво смотрел на них, после чего двинулся от ограды в сторону, внимательно глядя себе под ноги. Сделав шагов десять, снова наклонился. Трава здесь, вдоль ограды, была высокая, нескошенная, и его рука на мгновенье исчезла из моего поля зрения, а когда появилась снова…

Меня передернуло, когда я увидела в руке мужчины обвисшую тушку кролика. У бедного зверька был вспорот живот, но кровь уже не вытекала из мертвого тельца — запекшаяся, она окрасила его шерсть на животе в грязно-коричневый цвет.

— От деревенских я слышала, что тэсса Леду разводит кроликов… — раздался голос у меня за спиной, и, обернувшись, я увидела, что подошла Лурдис.

Я судорожно вдохнула. Глубоко — так, что воздух переполнил легкие.

Кажется, всего несколько дней назад Тариен убеждал меня, что мне ничего не грозит. Что Гвеневер Леду не планирует избавиться от меня, отправив на тот свет…

Но она попыталась.

Зарезать кролика из собственного хозяйства, сделать пролом в ограде и привлечь из леса волка свежей кровью, заманить его в парк замка как раз в то время, когда я совершаю ежедневные прогулки… любовница барона действительно все продумала. Самым простым вариантом было отравить меня, но Зельда не дала ей отравы, да и, наверное, Гвеневер сама поняла, что это будет слишком очевидно. Нападение волка — другое дело.

Однако… Похоже, тот факт, что Гвеневер носит в своем чреве наследника барона, сделал ее слишком самоуверенной и неосторожной. Она совершила как минимум две ошибки. Не избавилась от тушки мертвого кролика, оставив его здесь — хотя откуда ей было знать, что Лурдис вошла в доверие к жителям ближайшей деревни, и многое о ней узнала? — и не учла, что магистр приставил ко мне охранника.

Вот, значит, какое решение выбрал Тариен? Вместо того чтобы устранить угрозу в лице Гвеневер Леду, он заставил своего слугу скрытно ходить за мной по пятам. А ведь я действительно не заметила, что нахожусь под постоянным наблюдением. Как этот человек сумел оставаться абсолютно незамеченным? Не только для меня, но и для Лурдис, которая всегда была рядом.

— Могу я узнать ваше имя?

Взгляд моего спасителя наконец остановился на мне. Глаза его были темные, маленькие и узкие. Взгляд — вязкий, как туман, который заволакивает все вокруг и лишает способности ориентироваться в пространстве.

— Зачем это вам? — невыразительно спросил он.

— Хочу знать, как зовут человека, который приставлен ко мне тенью, — сказала, пристально глядя в глаза слуги магистра.

— Мое имя Маюнги, — последовал ответ после недолгих колебаний.

— Вы не гатарец, — заявила я; имя ясно говорило мне, что передо мной иноземец.

— Так и есть, — легко согласился он. — Но позвольте мне не говорить, в каких землях я родился.

Я не стала настаивать — происхождение Маюнги было не столь значительным знанием, чтобы на нем заострять внимание.

— Вы ведь опытный человек, Маюнги, — сказала я, мазнув взглядом по перевязи с ножнами.

Проследив за моим взглядом, он странно хмыкнул — и это было единственным подтверждением с его стороны.

— Вы ведь поняли, что волк напал на меня не случайно? Нападение подстроили.

— К чему вы спрашиваете об этом?

Я заметила, что Маюнги не использовал обращение «тэлли» — это лишь сильнее указывало на то, что передо мной человек чуждых традиций.

— Вы скажете об этом своему хозяину?

Я не стала произносить ни имени магистра, ни его должности — была уверена, что в этом нет надобности.

Маюнги, однако, некоторое время смотрел на меня своим вязким взглядом, чуть прищурив глаза, как будто не понимал, о чем речь. Я уже начала нервничать, когда он наконец ответил:

— Если бы в этом существовала необходимость, то меня бы сейчас здесь не было.

Я сжала зубы, отчаянно сдерживая желание произнести вслух все те ругательства, которые слышала в свое время в воровском притоне.

Если до сих пор я только предполагала, то слова Маюнги окончательно расставили все по местам.

Тариен прекрасно знал, что Гвеневер попытается убить меня. Знал, но, глядя мне в глаза, убеждал, что у меня разыгралось воображение, что я просто слишком мнительна.

Да, он позаботился о моей защите, как и обещал, но…

— Почему он просто не избавился от вдовы? Почему позволил ей устроить покушение на меня?

Я произнесла эти слова вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, потому что знала — на этот вопрос может ответить только один человек — тот, кого здесь сейчас нет. Однако я неожиданно получила ответ.

— Хозяин сказал, что вы слишком своевольны, не хотите подчиняться ему, и это пора исправить. Он считает, что если вы будете постоянно бояться за свою жизнь, это вынудит вас искать его защиты. «Тэлли Клодию пора укротить. Сначала я доведу ее до отчаяния при помощи страха, затем она придет ко мне, как к единственному человеку, способному стать ее защитником, и тогда у нее не останется выбора — ей придется отринуть свой норов и стать послушной мне» — вот, что сказал хозяин.

Я не знала, почему Маюнги так разговорился. Возможно, он и сам не понял, что сказал много лишнего — просто ответил на мой вопрос, решив, что я задала его ему. Он ведь был иноземцем, и мог не понимать как нюансов в общении, так и всей подоплеки моих отношений с Тариеном.

Но в тот момент, когда он замолчал, меня не просто трясло — колотило. Руки сжались в кулаки до боли в костяшках. А еще мне хотелось кричать. Раскрыть рот и неистово, яростно кричать, выпуская злость и бешенство, которые разрывали мои внутренности, как волчьи клыки плоть.

Тариен надумал укротить меня, как будто я была… норовистой кобылой. Норовистой. А ему нужна была послушная. Та, что будет подчиняться своему хозяину.

— Кло…

Я не видела Лурдис, не смотрела в ее сторону, перед моими глазами расстилалась красная пелена, но в голосе матери воров отчетливо услышала нотки беспокойства.

— Я возвращаюсь в замок, — произнесла и сама удивилась тому, насколько ровно, без какого либо намека на эмоции, прозвучал мой голос.

Значит, несмотря на раздирающую меня ярость, мне удалось сохранить хотя бы видимость спокойствия.

Я шла очень быстро, Лурдис едва поспевала за мной. Дважды оглянувшись, я убедилась, что Маюнги не последовал за нами — он направился внутрь берсо, где на нас напал волк, видимо, чтобы убрать оттуда тело мертвого зверя.

— Кло, — снова подала голос мать воров, — ты выглядишь так, как будто собираешься совершить какое-то безрассудство.

— Напротив. Я собираюсь все уладить. — Внутри меня внезапно воцарилось удивительное спокойствие, как будто, стоило мне принять решение, и причин для тревоги просто не осталось. — Приставил ко мне охрану? Ждет, что я приду к нему, смирив гордыню? Хочет, чтобы, всегда полагаясь за его защиту, я стала покорной ему? Но зачем, Лурдис? Зачем мне это делать, если я могу защитить себя сама? Жить в страхе? Перед кем? Перед жалкой немолодой шлюхой, которая решила, что ей по силам тягаться с Клодией де Фракиз? Тариен не хочет решать проблему по имени «Гвеневер Леду», потому что это позволит ему держать меня в узде? Хорошо. Тогда я сама решу эту проблему. Я пошла к нему за помощью, потому что хотела дать понять ему, что мы на одной стороне… В очередной раз сделала шаг навстречу.

Я глубоко вдохнула.

— Это было ошибкой. Но я допустила ее в последний раз.

«Мы не на одной стороне, Тариен, — мысленно сказала я ему. — Спасибо, что заставили меня окончательно осознать это».

— Но я благодарна тебе, Лурдис. Ты напомнила мне, что в союзничестве Тариена Грима я на самом деле не нуждаюсь. В конце концов, у меня есть ты.

Повернувшись к женщине, которая здесь и сейчас была моей единственной союзницей, я увидела, как ее губы тронула сдержанная улыбка.

— Ты ведь поможешь мне, Лурдис?

— Конечно, Кло. Я сделаю все, что скажешь.

Бронзовый кубок с громким лязгом ударился о стену, отскочил от нее и покатился по полу, оставляя за собой след из дорожки и брызг красного вина.

— Проклятье!

Гвеневер Леду яростно дышала, сжимая кулаки.

— Будь ты проклят, магистр!

Она только что получила через доверенного слугу послание от барона. Письмо, разорванное и скомканное, валялось сейчас у ее ног, но его содержимое она прекрасно помнила — слова стояли у нее перед глазами:

«Знаю, как ты печешься о моей дочери, дорогая Гвеневер. Спешу тебя заверить, что Клодия находится в полном здравии, о ней хорошо заботится наш гость, магистр Грим — как ты знаешь, из-за того, что у нее пробудился дар нагалиси, он взял ее под свое покровительство, — а тебе стоит сейчас думать только о себе и моем будущем наследнике. Твой Арне».

Почему она была уверена, что все пройдет как по маслу? Почему даже не сомневалась, что легко избавится от лжедочери Арне, которая одним своим присутствием мешала ее планам? А ведь была уверена! Все продумала, все устроила, оставалось только подождать, когда ей принесут хорошие новости: «Бедняжку Клодию разорвал волк, пробравшийся в сад барона де Саар. Она была так молода, такая утрата…»

Но новости пришли плохие.

Она до сих пор жива и невредима! Эта шалава с воровского дна, которая заявилась в замок барона, притворяясь его дочерью, и позарилась на все то, ради чего Гвеневер так долго обхаживала этого мерзкого старикашку!

Ей нужен был ребенок, чтобы стать хозяйкой земель и замка рода Саар — и дитя наконец-то было зачато. Здесь ей пригодилась помощь ведьмы Зельды, которая с помощью зелий позаботилась о том, чтобы семя старого жеребца оказалось способным на продолжение рода. Этот ребенок должен был наследовать все: и титул, и состояние. Дочь барона была помехой.

И ведь Гвеневер уже избавилась от нее однажды. Так почему ей приходится делать это второй раз?!

Магистр! Все из-за него! Арне недвусмысленно намекал в письме, что план провалился из-за его защиты. Из-за того, что этот седой маг пас свою овечку, глаз с нее не сводил. Овечка-то для него была золотой, используя ее дар нагалиси он очевидно собирался подложить ее под принца и сделать кронпринцессой, чтобы в будущем взять контроль над всей Гатарией в свои руки.

Она недооценила его. Недооценила его амбиции. А должна была! Непростительная ошибка с ее стороны!

Но ничего. Гвеневер знала, что ума ей не занимать. Еще ее мать говорила, что родила на свет дочь, которая хитра, как лиса. Она придумает — ей нужно только время. Придумает, как сжить со свету навязанную магистром фальшивку, избавив барона от «дочери», чтобы единственным наследником стал ее сын.

В этот раз она ошиблась, потому что начала не с того. Не девчонку ей нужно обвести вокруг пальца, нет. Магистр — вот, кого она должна обхитрить!

Сделав глубокий вдох, Гвеневер Леду призвала себя к спокойствию. Опустив взгляд на живот, погладила его, как самое дорогое сокровище.

— Ты принесешь мне то положение в обществе, которого я заслуживаю, дитя, — произнесла она. — Титул баронессы, покровительство Волка, светские приемы при дворе — все это уже зародилось в моем чреве. Мне нельзя быть опрометчивой. Я не могу позволить себе еще одну ошибку.

Подняв кубок, она вновь наполнила его вином, и немного пригубила, чтобы успокоить нервы. Подойдя к окну, посмотрела в вечерний сумрак.

— Итак… как же мне убрать с пути эту грязную воровку, чтобы даже магистр не смог защитить ее?

Какое-то время Гвеневер была погружена в свои мысли. Она искала решение. Расслабившись, она чувствовала себя сейчас в безопасности и не ждала сегодня более дурных новостей. Тем сильнее было ее потрясение, когда за ее спиной раздался голос:

«Ты не убила меня. Я не умерла».

Кубок выпал из рук Гвеневер — во второй раз за этот вечер красное вино пролилось на пол.

Обернувшись, женщина никого не увидела, но голос, идущий непонятно откуда, повторил:

«Ты не убила меня! Я не умерла! Ты не убила меня!»

Все тело Гвеневер сотрясло крупной дрожью. Она узнала этот голос! В эту минуту, прямо в ее доме, с ней говорила Клодия де Саар! Не та подделка, которую привел магистр, нет! Настоящая дочь барона! Та, что была мертва! Должна была быть мертва!

Первые мгновенья Гвеневер не могла пошевелиться. Она ждала, что голос прозвучит снова, и боялась этого, и одновременно хотела убедиться, что ей не померещилось, но мгновенья шли, а голос больше не говорил с ней.

Сорвавшись с места, Гвеневер бросилась к ближайшей двери, выглянула в гостиную, но лишь для того, чтобы убедиться — там никого нет.

Несколько минут она металась по дому в поисках той, что говорила с ней. Она должна быть здесь! Клодия! Голос всегда там, где его владелец!

Но, обыскав весь дом, Гвеневер никого не нашла.

Она задыхалась.

Это невозможно! Клодия умерла!

Но как тогда она могла только что говорить с ней?!

А если каким-то чудом она осталась жива или ей удалось вернуться к жизни с того света?!..

— Все узнают! — едва дыша, в панике бормотала Гвеневер. — Все узнают, что я сделала! Со мной будет покончено! Мне не видеть высшего света… Меня отправят на казнь за то, что отравила дочь барона!

Гвеневер быстро закрыла себе рот ладонью, будто испугалась собственных слов.

Какое-то время она боролась с паникой, и наконец взяв верх над ней, сделала глубокий судорожный вдох.

— Нет, это невозможно… Я видела своими глазами… Мне надо проверить! Я должна проверить прямо сейчас!

Впопыхах выбежав из дома, Гвеневер Леду поспешила в стойло, а минуту спустя верхом неслась в сторону замка барона де Саар.

Недалеко от дома покойного жреца, в тени деревьев, застыла фигура в темной накидке. Раздался шорох засохшей листвы, хрустнул сучок, потом еще один, оповещая о приближающихся шагах, и со стороны дома появился мальчик лет десяти.

Когда он подошел, фигура в накидке сбросила с головы капюшон, обнажая длинные волнистые волосы.

— Ты передал этой женщине послание той, что говорит через тебя? — приглушенным голосом спросила молодая женщина.

Мальчик спокойно кивнул, тогда его спутница положила руку ему на плечо и похвалила:

— Ты хорошо справился, Рикар.

В этот раз мальчик промолчал, глядя прямо перед собой пустыми незрячими глазами.

Молодая женщина повернула голову в ту сторону, куда унеслась галопом вдова покойного жреца.

— Эта женщина сделала именно то, что от нее требовалось — отправилась в замок, чтобы собственными глазами убедиться, что дочь барона как и прежде мертва. Но поспешим. У нас мало времени. Все должно случиться этой ночью.

Шагнув в темноту деревьев, она вывела под уздцы лошадь. Помогла мальчику взобраться на нее, и, сев в седло позади него, поспешила к замку Саар другой дорогой.

Гвеневер Леду ворвалась в покои барона без стука.

— Арне!

— Что ты делаешь здесь в такое время! Ночь на дворе! — бросился ей на встречу барон, торопливо запирая дверь на засов от пытливых ушей слуг.

Женщина вцепилась пальцами в его одежду.

— Арне, со мной говорила Клодия! — Глаза Гвеневер блестели нездоровым блеском. — В моем доме, Арне!

Барон недовольно нахмурился, начиная понимать причины, которые привели сюда его любовницу.

— Что наговорила тебе эта грязная воровка? — Он понизил голос до яростного шепота: — Если она обвиняла тебя в том, что случилось днем, то не слушай ее — она ничего не докажет! Даже магистр вынужден был смолчать. Тебе не стоило приезжать сюда сегодня, Гвеневер, так ты выдаешь себя! Все, что тебе нужно, это вести себя как обычно!

— Не она! — с исказившимся лицом тряхнула головой женщина. — Это была твоя дочь! Клодия говорила со мной в моем доме!

Глаза барона стремительно увеличивались в размерах.

— Что ты такое говоришь? Моя дочь… — Он процедил сквозь зубы так тихо, что сам себя едва слышал: — Клодия мертва!

Внутри барона разрасталась злость на Гвеневер за то, что та вынуждает его произносить эти слова вслух.

— Но что, если это неправда? Вдруг мы были обмануты, Арне?! — в глазах Гвеневер плескалось настоящее безумие; по крайней мере, так казалось барону. — Говорю тебе — она говорила со мной!

— Ты видела Клодию? — в какой-то момент под ложечкой у барона заныло — на мгновенье он допустил, что Гвеневер говорит правду.

— Нет! Я слышала только ее голос! Это был ее голос, Арне, я не могла спутать!

Барон сделал глубокий вдох и выпустил из груди воздух, с облегчением выдыхая.

— Гвеневер, ты не в себе! Послушай меня. Я слышал, женщины на сносях бывают истеричны, мнительны, они внушают себе ложные страхи…

— Я говорю правду, Арне! — начинала злиться его любовница. — Со мной говорил голос твоей дочери!

— Замолчи! — брызгая слюной, закричал на нее барон, и тотчас одернул себя, снова понизив тон до шепота: — Тебе померещилось, слышишь?! Прекрати произносить эти слова и сейчас же возвращайся к себе! Или ты хочешь погубить нас, Гвеневер?

— Но Арне!..

— Приди в себя! — шипел барон, стараясь говорить как можно тише. — Ты бредишь! Тебе либо померещилось, либо это все подстроила воровка, живущая в моем доме! У воров есть способы дурачить людей, они хитры и коварны. Не иди у нее на поводу, не позволь лишить тебя рассудка! Ты всегда была рассудительна, Гвеневер, поверить не могу, что ты позволяешь одурачить тебя, свести с ума! Возможно, именно этого она и добивается. Опомнись! Мертвые не могут говорить с живыми! Возьми себя в руки и сейчас же возвращайся в свой дом!

В глазах женщины проступило сомнение. Она заколебалась, и, тряхнув головой, ответила:

— Хорошо, Арне, я сделаю, как ты скажешь…

Барон снова выдохнул, решив, что его попытки воззвать к благоразумию любовницы увенчались успехом, но обрадовался он преждевременно.

— Но, прошу тебя, сначала давай сходим туда и проверим… Просто убедимся.

— Прекрати, безумная женщина! — взъярился барон.

— Ты знаешь, где она! — одержимым взглядом вцепилась в него Гвеневер. — Ты знаешь! Давай просто спустимся вниз и…

— Нет! — рявкнул барон; он уже не в силах был сдерживать свою злость. — Ноги моей не будет в том месте! Сам не пойду и тебе не позволю! Я пока еще единственный хозяин в своем замке!

Он схватил Гвеневер за плечи и со всей силы встряхнул:

— Убирайся! Убирайся прочь сейчас же! Возвращайся к себе и сиди тихо! И не приезжай в замок, пока сам не позову! Явишься сюда снова со своими безумными речами — отменю свадьбу! Попрощайся с мыслью стать здесь хозяйкой!

Глаза Гвеневер широко раскрылись, рот распахнулся от неожиданной угрозы. Увидев, что его слова повлияли на нее, барон понизил тон и заговорил спокойнее:

— А если хочешь стать моей женой, Гвеневер, тебе придется слушаться меня. Просто делай, как я велю — и все будет хорошо. И прямо сейчас единственное, что ты должна сделать, это вернуться к себе и не произносить вслух то, что наговорила мне перед этим. Даже думать забудь. Поняла?

Лихорадочно втянув в себя воздух, Гвеневер все еще выглядела потрясенно, но заставила себя кивнуть.

— Вот и хорошо, — исполненный удовлетворения собой, барон даже погладил Гвеневер по волосам снисходительным жестом. — Приди в себя, Гвеневер. Клодия мертва. Она не могла говорить с тобой. Кто-то пытался напугать тебя, ты сама поймешь это, как только остудишь голову. Покажи, что тебя не так легко одурачить — поезжай домой, запрись изнутри и жди от меня вестей.

Теперь Гвеневер выглядела рассеянной, как будто и сама не понимала, что с ней произошло, почему она запаниковала так сильно. И даже не понимала, зачем вообще сейчас здесь.

— Ты прав, Арне, — покачала головой она. — Мне не стоило приезжать сюда. Твои слова звучат разумно, а я…

Она прикрыла глаза ладонью.

— Я и впрямь стала слишком мнительной. Но голос Клодии… он был так реален…

— Хватит, — твердо повторил барон. — Делай, как я сказал тебе.

— Да… Да, я так и поступлю. — Гвеневер Леду вся обмякла, страх, который будоражил ее мысли, отступил, теперь куда более опасной ей казалась угроза барона разорвать договоренность о женитьбе, это означало для нее крах всех ее надежд. — Прости, что повела себя глупо. Я послушаюсь тебя, дорогой.

Однако не успела она осуществить свое намерение, как в покои барона постучали.

— Кто посмел тревожить?! — и без того натянутый как струна, разозлился барон.

— Служанка тэлли, ваша милость, — донеслось из-за двери. — Госпожа просила послание вам передать.

— Поди прочь! — заорал барон, негодуя от наглости поселившейся в его замке воровки.

Гляди-ка, послания она со слугами передает! Да его родная дочь была скромнее — лишний раз к отцу обратиться боялась!

— Тэлли Клодия сказала — сама придет, коль меня прогоните, — снова послышалось из-за двери. — Так и передать ей?

Барон и его любовница переглянулись. На лице Гвеневер смешались раздражение и вернувшаяся тревога.

Закатив глаза к потолку и проскрипев зубами, барон решил, что лучше принять послание от служанки, чем ждать, что к нему заявится девка магистра — глаза бы его ее не видели.

Поймав взгляд Гвеневер, барон кивнул ей, мол, отопри. Та чуть свела брови, недовольная, что барон ею помыкает, но послушалась.

На пороге стояла немолодая служанка, в сопровождении которой Гвеневер часто видела протеже магистра. Высокую, с выразительными карими глазами ее легко было узнать даже несмотря на то, что женщина прикрывала нос и рот льняным платком.

Испугавшись, что та заразна, Гвеневер невольно отпрянула от двери.

— Что это с тобой? — подозрительно спросил барон, тоже на всякий случай отходя подальше.

— На травку в вашем саду чихота у меня, ваша милость, — голос женщины из-за платка звучал глухо.

— Передавай послание — и убирайся побыстрее! — нервничал барон.

— Сейчас-сейчас, ваша милость, — служанка полезла в карман.

Барон и Гвеневер ожидали увидеть письмо, но в руке, которую служанка вынула из кармана, был зажат небольшой флакон.

— Что это? — насторожилась Гвеневер.

— Ох, простите, не то достала! Лекарство это мое от чихоты, сейчас-сейчас…

Тут она вскинула глаза и вскрикнула:

— Ах, оса!

Взмахнула рукой с флаконом, будто отгоняя насекомое, которое Гвеневер и барону никак не удавалось углядеть, и в тот же миг флакон, выскользнув из ее ладони, отлетел на середину комнаты. Раздался звон битого стекла. Когда комнату начал наполнять ядовито-желтый дым, барон завопил:

— Что это?! Что ты сделала?!

Гвеневер застыла от испуга лишь на миг. Опомнившись, она бросилась было к выходу, но не успела — служанка, все так же закрывающая лицо платком, захлопнула дверь прямо перед ее носом.

— Открой! — заверещала Гвеневер.

Позади нее с громким ударом рухнул без сознания на пол ее любовник. Обернувшись, Гвеневер даже не увидела его за завесой желтого дыма.

— Зельда… — пробормотала Гвеневер, узнав магию старой ведьмы. — Ты предала меня!

Она дергала дверь изо всех сил, но кто-то крепко держал ее снаружи, а силы стремительно покидали ее. Уже миг спустя руки Гвеневер упали, она пошатнулась и завалилась на пол.

Она все еще была в сознании, когда дверь приоткрылась и кто-то вошел. Сквозь пелену в глазах, она видела только широкие юбки и осторожно ступающие по полу ноги.

Перед тем, как сознание окончательно покинуло ее, Гвеневер успела увидеть склонившееся над ней лицо фальшивой дочери барона.

— Так и знала, что барон может расстроить мои планы. Не потому что умен. Потому что труслив. Пригодился таки дурман Зельды… Слышишь меня, Гвеневер? Кое-кто очень ждет тебя, и я устрою вам встречу. Уже скоро. А пока — спи…

Расстелив на полу покрывало с постели барона, Лурдис и Клодия положили на него хозяина замка — он сразу надышался дурмана и первым попал под его действие, поэтому мог проснуться раньше. Подняв покрывало за края с обеих сторон, они понесли барона в подземелье.

Лурдис было не привыкать носить тяжести, но и она благодарила богов, что барон не был толст, иначе они надорвались бы, неся его сначала по коридорам и лестницам замка, а потом преодолевая долгий спуск в подземелье.

Когда они вошли в святилище живых камней Ансаллы, Лурдис не почувствовала ни страха, ни трепета. Она знала, что живые камни способны поглотить человека, но сейчас черные стены этого места были для нее просто стенами, а глубокие ниши — просто нишами.

Откатив барона в сторону, Лурдис завязала ему руки сзади веревками, которые приготовила и взяла с собой заранее по указанию Клодии, а потом и ноги в щиколотках, чтобы он не смог встать. Закончив, прислонила его к каменному алтарю посреди подземной залы.

Клодия тем временем зажигала факелы. Оценив работу Лурдис, она кивнула:

— Теперь Гвеневер.

Вернувшись в покои барона, женщины точно так же переложили бесчувственное тело рыжей вдовы на покрывало, и точно так же отнесли его в святилище.

Завязав Гвеневер Леду руки и ноги веревками, Лурдис едва успела прислонить ее спиной к алтарю рядом с бароном, как последний прокряхтел и начал просыпаться.

— Перенести их сюда заняло больше времени, чем я думала, — произнесла Клодия; она все еще тяжело дышала. — Действие дурмана закончилось. Но все же мы успели.

Лурдис наблюдала, как Клодия, не отводя взгляда от барона и рыжей вдовы, подошла к ним ближе. Она терпеливо ждала, когда они полностью очнутся от колдовского сна. Пробуждение для них было мучительным. Они стонали, трясли головами, пытались поднять потяжелевшие веки.

Первым пришел в себя барон. Оглядевшись вокруг, он сразу догадался, где находится, и в ужасе задергался, пытаясь встать. А когда понял, что связан, принялся извиваться ужом, словно надеялся, что это поможет ему избавиться от веревок.

— Гвеневер! Гвеневер! — задыхаясь, звал он.

Его рыжая любовница, услышав свое имя, наконец окончательно проснулась. Так же, как и барон, она широко распахнутыми от страха глазами посмотрела по сторонам, обнаружила связывающие ее тело веревки и издала звук, похожий на судорожный плач.

Тут барон наконец заметил Клодию. Уставившись на нее безумным взглядом, заверещал:

— Зачем ты связала нас?! Что ты задумала?

— Она нагалиси, — едва слышно прорвался сквозь его крик шепот Гвеневер.

— Развяжи нас сейчас же! Магистр все узнает — тебе несдобровать! Что ты задумала, дрянь?! Что ты задумала?!

— Она нагалиси! — завопила, перекрикивая барона, Гвеневер.

В первый момент он замолчал — крик привел его в чувство. И только спустя несколько мгновений до барона начал доходить смысл ее слов.

Его подбородок затрясся. Затряслась короткая козлиная бородка.

— Это… — он посмотрел на Клодию, и в глазах его стоял первобытный ужас, а когда он говорил, его голос дрожал: — Ты не сделаешь этого… Ты не можешь!

На последней фразе его голос прозвучал жалко и просительно.

— Нет… — зашептал он. — Почему? Почему ты это делаешь?!

Клодия моргнула, словно сбрасывая с себя пелену созерцательной невозмутимости.

— Ты и твоя любовница пытались убить меня, барон. — Она приподняла одну бровь и чуть склонила голову набок. — Меня едва не разорвал в клочья волк, которого заманила в замковый парк твоя рыжая зазноба. И ты спрашиваешь меня — почему?

— Нет-нет-нет! — закричал барон.

Он метнул озлобленный взгляд на Гвеневер.

— Это все она! Она захотела избавиться от тебя! Она все придумала! Я был против! Я говорил ей, чтобы она не смела к тебе прикасаться, клянусь! Поступай с ней, как хочешь, это справедливо, но моей вины перед тобой нет!

Гвеневер едва не задохнулась от неожиданности:

— Как ты можешь?! Я ношу твое дитя!

— Раньше надо было думать о ребенке! Я говорил тебе! Говорил тебе, сначала роди, потом…

Он ахнул, затравленно бросив взгляд на Клодию.

Гвеневер в бессильной ярости плюнула в сторону барона:

— Мерзкий старик!

— Ме-мерзкий?! — задохнулся от негодования барон.

— А ты думал, я и впрямь изнемогала от любви к тебе, старый дурак?! — Гвеневер уже не могла себя сдержать, слова срывались с языка сами. — Да какая женщина будет стонать от удовольствия под твоим дряблым телом?! Мне нужен был твой титул, болван!

— Бол… болван?! — голос барона сорвался на фальцет.

Его лицо перекосило.

— Гадина… Змея, которую я пригрел на своей груди!

Он вернулся взглядом к Клодии.

— Ты не можешь меня убить! Я не имею отношения к тому, что затевала против тебя эта змея! Я отговаривал ее и… Я нужен магистру!

Улыбка Клодии заставила его задрожать и вжаться в каменный алтарь.

— Но здесь сейчас я — не магистр. А мне ты не нужен. — Она покачала головой, продолжая улыбаться до странности дружелюбно. — Ты уже представил меня двору, как свою дочь. В чем еще ты можешь быть полезен мне? К слову…

Клодия подошла к алтарю и провела ладонью по его поверхности.

— Ты помнишь, что ты сделал со своей дочерью, барон? Здесь, на этом алтаре. Помнишь?

В ее притворно дружелюбной улыбке проступил яд.

— А я знаю. Я все знаю, барон. Все, что ты делал с ней здесь.

Лурдис смотрела со стороны, как старый барон стал задыхаться. Страх за свою жизнь в его взгляде сменился суеверным ужасом. Она не понимала, о чем говорит Клодия, но, должно быть, это было что-то скверное и низменное, потому что рот Клодии дернулся от отвращения и злости — улыбки как ни бывало.

Барон больше ничего не говорил — только тяжело дышал, и глаза его бегали, будто он лихорадочно искал пути к спасению.

Клодия уже отходила от алтаря, когда ее остановил оклик.

— Ты не можешь убить меня! — плачущим голосом взывала к ней Гвеневер; в ее глазах стояла мольба: — Я ношу ребенка!

— Ребенка? — переспросила Клодия, оглядываясь на любовницу барона. — Ты зачала его только для того, чтобы заполучить все, чем владеет барон. Он для тебя лишь средство достижения твоей цели. Думаешь, я поверю, что сейчас ты боишься за него, а не пытаешься спасти свою шкуру?

— Но это все равно ребенок! Разве тебе не жаль его?! — отчаянным взглядом хваталась за Клодию Гвеневер.

Клодия помолчала. Потом сделала глубокий вдох и направилась к Гвеневер. Та заверещала, когда Клодия, наклонившись над ней, схватила ее за волосы и за одежду и потянула по полу.

Бросив чуть в стороне от алтаря, Клодия заставила ее поднять голову и посмотреть в сторону одной из дальних ниш. Даже слабого освещения от факелов было достаточно, чтобы Лурдис, а с ней и Гвеневер увидели сидящую на полу и прислоненную к стене каменную фигуру девушки, которая закрывала руками свой большой живот.

— Видишь? Видишь, Гвеневер? — дергая рыжую за волосы, Клодия заставляла ее смотреть. — Это несчастное создание, которое ты погубила. И в отличие от тебя, она любила свое еще нерожденное дитя. Она пыталась защитить его даже в последний момент своей жизни. Но тебе не было жаль его. Так отчего же ты надеешься, что я сохраню тебе жизнь ради твоего ребенка, даже зная, что рано или поздно могу умереть от твоей руки?

Гвеневер подвывала, когда Клодия отпустила ее волосы и отошла.

Когда она приблизилась, Лурдис спросила:

— Ты уверена, что справишься, Кло? Ты знаешь, как пользоваться даром нагалиси?

— Не знаю, — ответила та. — Но однажды я уже воспользовалась им. А еще я видела, как это делали прелаты Нагрота. Живые камни слышат мой голос — остальное не так важно.

Клодия подняла руку и посмотрела на раскрытую ладонь.

— Ты захватила с собой кинжал?

— Да, как ты и просила. Взяла у барона в оружейной, она не запирается.

— Дай его мне.

Лурдис достала кинжал из кармана передника — он был в ножнах, и Кло, не став медлить, вынула из ножен сталь.

— В тот день я брызнула своей кровью на живые камни, когда они уже поглощали меня, и они отступили. Прелаты Нагрота не наносили себе ран, но у них были перстни с напоенными кровью живыми камнями. Много перстней. У меня нет ни одного, поэтому…

Лишь на миг она поморщилась и совсем тихо прошипела от боли, когда полоснула себя острием лезвия по ладони. Подождала, пока над раной скопится немного крови, и опустила руку вниз — с ее пальцев срывались темно-красные капли, падая на пол.

Опустившись на колени, Клодия прижала окровавленную ладонь к полу. Лурдис видела, как та напряжена, ей удалось заметить в глазах Клодии страх, но не тот, что плещется через край, а словно зажатый в тисках — в тисках человеческой воли, которая не позволяет ему взять власть над человеком.

«Клодия боится, — подумала Лурдис. — Она и сама боится живых камней, но внутри себя пытается победить свой страх».

— Живые камни Ансаллы, пробудитесь ото сна!

Лурдис наблюдала. Сначала ничего не происходило, а потом вдруг Клодия зажмурилась, словно ее пронзила сильная боль и сдавленно пробормотала:

— Как громко!

Лурдис ничего не слышала, кроме хрипов задыхающегося от страха барона и подвываний его любовницы. Оставалось только наблюдать.

Поднявшись с пола, Клодия подошла к барону и Гвеневер. Наклонившись, она оставила на ладони такую же красную линию, как и на своей. Та лишь вскрикнула коротко, а потом снова принялась скулить, жалко и словно отчаявшись.

— Нет! Нет-нет! Не подходи! Не трогай меня!

Барон пытался отползти, но Клодия не стала с ним церемониться. Один взмах кинжалом, и сквозь распоротую на плече ткань камзола хлынула темно-красная кровь. Когда капли крови попали на пол, Лурдис ахнула — черный камень мгновенно впитал в себя кровь, и вот уже он наливается багрянцем.

— Живые камни Ансаллы, примите эти жертвы!

Мать воров никогда не видела трапезу живых камней, и никогда не думала, что это ужаснет ее так сильно. Но когда пол под бароном стал подниматься волной и тянуться к скорчившейся у алтаря фигуре: лизать его ноги, наползать на его тело — она поняла, что не может ни моргнуть, ни издать звука, ни даже сделать вдох.

Барон кричал так, что у Лурдис закладывало уши. Она думала: этот крик должно быть слышно по всему замку. Но возможно, ей лишь так казалось, ведь подземелье было глубоким, и, скорее всего, никакие звуки не достигали замковых залов.

Вскоре к крикам барона присоединились крики женщины — его рыжая любовница смогла встать на колени, но живые камни уже набросились на нее — подол широких юбок Гвеневер и связанные в щиколотках ноги окаменели. А она ничего не могла сделать — лишь смотрела, как черный камень поглощает ее тело — и кричала, кричала, кричала!

В конце концов, Лурдис не выдержала и отвела взгляд, отвернулась, чтобы хоть не видеть… Но проявить перед Клодией слабость и заткнуть уши, чтобы не слышать воплей барона и его любовницы, она не могла.

И Лурдис слушала их, заставляя себя терпеть.

Пока они не смолкли.

Когда стало тихо, Лурдис еще какое-то время не решалась повернуться. Но любопытство, которое даже сейчас оказалось сильнее ее, заставило посмотреть.

Окаменевшая фигура барона теперь казалась частью алтаря — срослась с ним. Старый владелец замка окаменел в странной позе — изогнув спину и запрокинув голову назад, его рот при этом был широко распахнут. Как будто до самого последнего момента он пытался ухватить последний глоток воздуха — пытался дышать.

Гвеневер так и осталась навеки стоять на коленях, при этом низко свесив голову вниз. Ее длинные кудри — уже больше не рыжие — полностью скрывали ее лицо под волнистой каменной завесой.

«Словно поза покаяния», — подумала Лурдис.

— Как с ними быть, Кло? — спросила она. — Магистр может найти их здесь. Он поймет, что это сделала ты.

Клодия стояла посреди святилища, расправив плечи, с прямой спиной, словно богиня возмездия, и Лурдис на какой-то момент почувствовала трепет перед ней. Только сейчас она начала по-настоящему осознавать, какую страшную власть над людьми имеют нагалиси.

— Пусть, — был холодный ответ. — Пусть знает, на что я способна. Пусть знает, что ему придется считаться со мной.

Лурдис сделала глубокий вдох и сглотнула, подступивший к горлу комок. Отчего-то ей вдруг впервые стало не по себе, но она не могла объяснить причин.

— Что теперь будет, Кло?

Та помолчала, словно задумавшись, потом ответила:

— Что будет? Барон Арне де Саар мертв. После того, как он признал меня своей дочерью, я — единственная его наследница. А значит, все это будет моим. Замок, земли, титул — наследуются указом короля Гатарии Кордианом Вторым.

Клодия кривовато усмехнулась:

— Слышишь, Гвеневер? Все это будет моим. Все, что ты так хотела заполучить — будет моим. То, ради чего ты убила бедняжку Клодию, поруганную перед этим собственным отцом. То, ради чего ты пыталась убить меня — теперь будет моим. Ну не забавно ли это? Что скажешь?

Улыбка сошла с лица Клодии.

— Я слишком поторопилась. У меня осталось столько вопросов: «Кто тот нагалиси, который отдал Клодию живым камням?», «Кто такой Волк?» — но я не задала ни одного из них. Слишком боялась, что если помедлю — отступлюсь. Впрочем… думаю, ответов я не получила бы. Кто-то могущественный, когда не хочет, чтобы о нем узнали, непременно позаботится об этом.

Она потерла предплечье левой руки, будто ее беспокоил легкий зуд под рукавом.

— Еще остались загадки. Но я разгадаю их позже. Главное, что с теми, кто пытался убить меня, покончено, и я могу больше не тревожиться. Я справилась сама, Лурдис! Не выпрашивая помощи у Тариена — моей покорности ему не видать. Пусть не надеется: я не стану его марионеткой.

Найдя взглядом каменную фигуру беременной девушки, она спросила:

— Ты счастлива, Клодия? Они оба — и твой отец, и его любовница — заплатили сполна за все, что сделали с тобой. Надеюсь, теперь ты успокоишься.

Повернувшись спиной к алтарю, Клодия направилась к выходу из святилища, бросив на ходу:

— Пойдем, Лурдис. Здесь больше нечего делать.

Тишину святилища в замке Саар нарушили размеренные шаги. Не торопясь, мужчина с седыми волосами подошел к скорчившейся каменной фигуре у алтаря. Поставив на нее ногу, он наклонился, облокотивший одной рукой о свое колено, и произнес:

— Вы недооценивали меня, барон, думая, что я не знаю о вашей связи с Волком. Я надеялся, что если потяну время, вы выведете меня на Волка, и я, наконец, узнаю, кто он, но, увы, ваше время истекло. Вы становились обузой, и от вас пора было избавляться — Клодия отлично с этим справилась, достаточно было только подбросить ей осколок живого камня, в который превратилась ваша дочь.

Он бросил взгляд в сторону каменной фигуры Гвеневер Леду — она стояла на коленях со склоненной головой.

— Ваша жадная любовница, барон, — вот причина, по которой нужно было избавиться от вас обоих как можно скорее. Ей не стоило надеяться, что я спущу ей с рук покушение на Клодию — мою самую ценную марионетку. Она влекла вас своей порочностью, и вы шли на поводу у ее алчности — это и погубило вас в итоге. Я не мог избавиться от вас своими руками — это привлекло бы к моей персоне внимание Волка. А это помешает мне его вычислить его. Однако теперь его взор будет прикован к Клодии. Моя маленькая марионетка станет приманкой для него. Мне останется всего лишь внимательно следить за всеми, кто будет проявлять к ней интерес.

Убрав ногу с каменной фигуры барона, Тариен Грим — а гостем святилища замка Саар был не кто иной, как он — поклонился ему кивком головы, словно в знак признательности.

— Вы сыграли свою роль, барон. В вас больше нет нужды. Примите мою благодарность.

Глядя на широкой распахнутый рот окаменевшего Арне де Саара, Тариен вспомнил, с чего все началось…

В гости к барону де Саар Тариен Грим приехал не случайно. Он шел по следам Волка — главы таинственного культа, чья деятельность уже долгое время обращала на себя пристальное внимание правителя Гатарии, — и эти следы привели его сюда.

У Волка был какой-то интерес к потомкам рода Саар. В этом нужно было разобраться.

Вышло так, что Тариен прибыл в замок в самый неподходящий для барона момент, когда умерла его дочь Клодия. Об этом болтали слуги замка, потрясенные событием настолько, что не давали себе труда держать язык за зубами.

Трясущийся и нервный барон вынужден был признаться, что его дочь обзавелась бременем от тайного любовника, имя которого скрывала, и утопилась, испугавшись последствий. Он умолял Тариена сохранить это в тайне, боясь, что позор его дочери ляжет и на него самого.

После просьбы показать ему покойницу, Тариена привели к девушке. Несмотря на то, что вся одежда и волосы Клодии де Саар были пропитаны водой, он сразу понял, что умерла она не от утопления.

Ему приходилось видеть утопленников — ни синюшности, ни бледности, ни одутловатости лица у Клодии не наблюдалось, она выглядела так, будто просто уснула. Ее лицо выглядело спокойным и расслабленным. Больше походило на то, что ее отравили одним из тех видов яда, которые сначала усыпляют жертву, а уже во сне отправляют на тот свет.

«Не ты ли, собственной рукой, умертвил свою дочь, чтобы избежать позора, барон?» — подумал тогда Тариен.

Только в одном барон не солгал ему — Клодия и впрямь была на сносях. Живот ее уже был настолько велик, что даже платья самого свободного покроя не могли бы его скрыть.

— Помогите мне уладить эту проблему, тэр Грим! — умолял барон. — Слуги со дня на день разнесут по всей округе подробности случившегося. Если эта история дойдет до королевского двора, меня отлучат от высшего света навсегда, лишат всех привилегий! А моя фамильная казна и без того уже почти пуста! Спасите меня, тэр Грим, в долгу не останусь!

Именно в этот момент Тариен понял: он приехал в замок барона совсем с другой целью, но в итоге ему наконец представился шанс, которого он ждал уже очень давно.

Главная цель его жизни.

Клятва, которую он дал себе однажды, и которую должен сдержать любой ценой, какие бы жертвы не пришлось принести.

Месть.

Месть человеку, который должен познать весь ужас падения на самое дно. Должен сполна расплатиться за свой грех и свое преступление.

Тариену не было дела, как и почему умерла юная Клодия, имело значение лишь то, что эта смерть внезапно открывала перед ним возможности, на которые он даже не надеялся.

Это было похоже на знак свыше.

— Я помогу вам, барон, и, конечно, возьму с вас причитающееся. Можете не беспокоиться — ваша проблема будет улажена наилучшим образом. Но после этого вы выполните то, что я скажу. И лучше вам держать нашу сделку в тайне. В противном случае проблему с вами я улажу так же, как и вашу.

И без того трясущийся от страха Арне де Саар после этих слов пожелтел лицом и почти сразу пожалел о своей просьбе, но было поздно. Магистр был не тем человеком, от которого можно легко отвязаться.

— С того часа, как умерла ваша дочь, слуги не покидали замок?

— Еще нет, — помотал головой старик. — Но провизия заканчивается, и кто-то должен отправиться в ближайший поселок уже зав…

— Вскоре вам придется нанять новых слуг, барон, — перебил его Тариен. — А пока постарайтесь проявить умеренность в еде. Сейчас донесите до ваших слуг, что они обязаны слушаться моих указаний — об остальном я позабочусь сам.

По признанию самого барона, он был на грани разорения и не мог себе позволить прокормить большое количество слуг, поэтому челяди в замке было немного. Нескольким из них Тариен отдал приказ отнести тэлли Клодию в замковое святилище живых камней и зажечь там все факелы. Он планировал спрятать тело покойницы на короткое время, пока не будет уверен, что барон готов выполнить условие, которое ему будет выдвинуто.

Когда распоряжение было выполнено, Тариен собрал всех слуг в обеденном зале. Поставив на стол принесенную с собой небольшую шкатулку, он откинул крышку. Внутри были перстни. Восемь тяжелых перстней с камнями кровавого цвета. Пока он вынимал их из шкатулки по одному и надевал на пальцы, слуги переглядывались и перешептывались.

Он сомневался, что этим простолюдинам из далекой провинции Саар было известно, что истекшие кровью живые камни в перстнях могут носить только сильнейшие маги ордена Нагрот. Видимо, ропот слуг был вызван цветом крови. Именно из-за того, какое впечатление перстни производили на людей, Тариен старался не надевать их без особой необходимости.

Но когда все восемь перстней оказались на его руках — вся челядь барона была обречена.

— Слуги замка Саар не покинут это место. Да будут скованы цепями Нагрота!

В тот момент, когда все эти люди — мажордом, лакеи, конюх, горничные, прачки, повар с помощниками, посыльные, — начали кричать и плакать от ужаса, они уже не могли пошевелиться по собственной воле. Их тела больше не подчинялись им.

Наверное, Тариен мог выбрать другой способ избавиться от свидетелей семейного позора барона, но так было проще, и ему не было нужды пачкать руки.

Он приказал слугам спуститься в святилище — они не могли ослушаться, скованные сильнейшей магией подчинения. Расставлять их в жертвенники не стал — в святилище живые камни доберутся до своей жертвы в любом месте.

Ни в чем не повинные, годами преданно служившие барону люди на его глазах умирали от страха. Нет, Тариен не испытывал удовольствия от своей власти над ними. Он лишь следовал клятве, которую однажды дал самому себе — любая цена должна быть заплачена ради мести.

Однако Тариен замешкался, чтобы найти взглядом Клодию де Саар. Как он и просил слуг, они устроили ее тело в одном из жертвенников. Она выглядела так, будто сидела, откинувшись спиной на стену из черного камня. Веки ее, однако, были сомкнуты, а руки безвольно лежали вдоль тела.

«Исполнительные», — почти с сожалением подумал он о слугах барона.

Он тянул время не для того, чтобы изменить свое решение, а лишь с одной целью — подарить им несколько лишних мгновений жизни.

Но время вышло.

В святилище в сознание Тариена проникал тихий шепот — текучий, как вода. Тариен давно привык к нему, как человек привыкает к шелесту листьев. Когда живые камни говорили так тихо, это означало, что они находятся в состоянии сна.

— Живые камни Ансаллы, примите жертву от имени того, кто говорит с вами. Пусть кровь свидетелей грехопадения утолит ваш голод и принесет благословение моей кровной мести.

Присев, Тариен прижал к полу раскрытую ладонь и воззвал:

— Пробудись!

От его пальцев по полу прокатилась волнами дрожь — и шепот живых камней стал нарастать.

Тариен поднялся. Резанув ребром ладони по воздуху, он тотчас услышал вскрики — они взвивались к темному своду святилища один за другим. А из ран, нанесенных на тела слуг магией, уже капала на пол свежая кровь.

Многоголосое ликование ворвалось в сознание Тариена, вытесняя из головы его собственные мысли, переполняя собой все его существо.

Напоенные кровью жертв живые камни очнулись ото сна…

Когда все было закончено, и перед Тариеном остались лишь каменные фигуры — крик и ужас застыл на их окаменевших лицах, — Тариен прошелся вдоль них, чтобы убедиться, что живые камни Ансаллы завершили свою трапезу, не оставив в живых никого.

Когда он поравнялся с последней фигурой — это был мальчик-посыльный, — его взгляд случайно мазнул по жертвеннику, где лежала дочь барона. Брови Тариена хмуро сошлись на переносице.

Он подошел ближе, и от увиденного воздух словно выбило из его легких.

Случилось то, чего он не планировал — Клодия де Саар была поглощена живыми камнями.

Ее окаменевшее лицо было все таким же безмятежным, будто она спала, но вот руки…

Тариен хорошо помнил, что руки девушки безвольно лежали вдоль тела, когда слуги принесли ее сюда и уложили в жертвенник. Но теперь, окаменевшие, они обхватывали живот, словно в попытке защитить дитя в чреве.

Пробуждая живые камни, Тариен окропил их кровью слуг, принося тех в жертву. Он мог допустить, что магия задела и Клодию, нанеся ей рану… Вот только у мертвых густая кровь, она не вытекает из ран и не может пролиться на пол.

Эта жертва не могла быть принята. Разве только…

Не случайно у Клодии не было признаков утопления, и выглядела она, будто просто заснула.

Сон, настолько глубокий, что похож на смерть — вот, что это было!

Клодия де Саар все это время была жива.

В последний момент — в самый последний момент ее жизни! — она смогла проснуться, чтобы заслонить руками свое нерожденное дитя от силы, которая в итоге поглотила их обоих живьем.

— Ты сделал меня невольным убийцей своей дочери, барон, — глухо произнес Тариен, и его глаза сузились от гнева.

Впрочем, винить барона он не мог. Спрятать тело Клодии в святилище было его собственным решением, потому что он знал, какой страх на континенте у людей вызывают живые камни Ансаллы. Даже хозяин замка не сунулся бы сюда без особой нужды лишний раз. Да и не лгал барон — видно было по нему, что в смерть своей дочери он безоговорочно верит.

Выходит, что судьбу этой несчастной решило какое-то роковое стечение обстоятельств? Цепь случайностей? И в конечном итоге его роль стала решающей?

Тариен криво усмехнулся. Он оперся рукой о колонну жертвенника и низко наклонил голову, а в следующий миг святилище живых камней наполнилось его смехом. Тягостным, недобрым, едким смехом.

— Кажется, сама судьба на моей стороне и ведет меня к возмездию.

Смех оборвался.

— Что ж, значит, время пришло.

За судьбой Клодии де Фракиз, сбежавшей младшей дочери казненного герцога, Тариен следил уже долгое время. Он прознал, что в день казни она сбежала с заезжими ворами, чья карета была замечена, когда покидала земли Фракизов. Он искал беглянку на воровском дне столицы и нашел. Он держал ее в поле зрения, незаметно для нее самой, потому что она идеально подходила для его замысла. Обладающая даром нагалиси клейменная воровка — Клодия де Фракиз была для Тариена еще одним подарком судьбы.

И вот теперь ему оставалось только заменить на шахматной доске опустевшее место маленькой пешки своей фигурой.

Чтобы эта фигура, дойдя до другого конца доски, стала королевой.

Королевой-марионеткой, управлять которой будет он.

Барон де Саар был вынужден принять его условие — признать молодую женщину, которую привезет в его замок Тариен, своей дочерью. Призвав магию, Тариен разбил все каменные фигуры в святилище. Остались только груды камней на полу — не уцелела ни одна. Кроме, разумеется, окаменевшей Клодии де Саар, которой еще предстояло сыграть свою роль. Однако барон знал, что его слуги спустились в святилище и никто из них уже не вернулся обратно — страх вынудил его подчиниться.

Вынырнув из воспоминаний, Тариен окинул взглядом святилище.

— Однако…

Он посмотрел на Гвеневер Леду, дотянулся взглядом до Клодии де Саар в нише и произнес:

— Нужно здесь прибраться.

Фигуры барона и Гвеневер словно разорвала изнутри невидимая сила, и вот на полу святилища появилось еще две груды камней — такие же, как и те, что лежали вдоль жертвенников.

Напоследок Тариен подошел к нише, где находилась дочь барона.

— Прости. Но ты тоже больше не нужна.

Каменная фигура беременной девушки разлетелась вдребезги внутри ниши.

— Живые камни Ансаллы, возвращайтесь к истокам.

Сила черного камня взвилась под своды святилища громким гомоном и тотчас же каменные осколки стали растекаться по полу, сливаясь с ним. Прошла минута — и пол в святилище выглядел так, будто расколотых каменных фигур здесь никогда и не было.

Какое-то время в святилище звучали удаляющиеся шаги Тариена Грима, пока не стало тихо.

Живые камни Ансаллы вновь погрузились в глубокий сон.

Дверь на балкон была открыта, и в одну из гостиных замка проникал запах грозы. Небо то и дело озаряли молнии. Где-то вдалеке раскатисто гремел гром.

Слуга в гостиной поставил поднос на столик и, откупорив бутылку выдержанного лахрийского вина, налил треть бокала.

— Хорошего отдыха, господин, — поклонился он сидящему в кресле напротив окна хозяину замка, взяв поднос с бутылкой, и быстро вышел.

Однако только за ним закрылась дверь, как раздался стук. Гость не ждал приглашения, и почти сразу на пороге гостиной появилась женщина.

Юбки темно-вишневого платья прошуршали по каменному полу. Остановившись в нескольких шагах от балкона, она посмотрела на небо и произнесла:

— Близится гроза.

Ее взгляд потянулся к мужчине в кресле, остановился на руке с белыми кружевными манжетами, на длинных пальцах, обхвативших бокал вина.

— Я принесла тебе плохие новости, Волк.

Мужчина пригубил вино.

— Говори.

— Барон де Саар и его беременная любовница мертвы. Их поглотили живые камни Ансаллы. Это мог сделать только нагалиси, Волк.

— Кто?

— Подопечная магистра.

Мужчина подносил бокал ко рту, чтобы сделать еще один глоток вина, но в этот раз его рука замерла на полпути.

— Иди, — сказал он.

Гостья в вишневом платье послушно присела в поклоне и тихо удалилась.

Оставшись один, мужчина какое-то время молчал, а потом произнес в пустоту комнаты, словно обращаясь к тому, кого здесь не было.

— Ах, Клодия, Клодия… Я так рассчитывал на дитя этой рыжей женщины от барона. Его род был ценен, а теперь из-за тебя он потерян. Всего лишь один из четырех… Это большая утрата. Ты испортила мои планы, милая Клодия. Что ж… теперь мне придется испортить твои.

Его пальцы, обхватывающие бокал, с силой сжались. Раздался треск стекла, и бокал разлетелся на осколки, а вместе с осколками во все стороны брызнула темно-красная жидкость. И, глядя на каменный пол, невозможно было понять, какие из капель были вином, а какие — кровью.

--------------------

Конец первого тома

Дорогие читатели! Приглашаю вас во второй том истории — «Тайна черной маски, или Как я стала злодейкой»

https:// /ru/reader/taina-chernoi-maski-ili-kak-ya-stala-zlodeikoi-b486224?c=5814538

Так же книгу можно найти, перейдя в мой профиль.