Девушка смотрела на Настю широко раскрытыми глазами, а когда та подошла, бесстрастная, холодная, как сама смерть, вдруг тихо сказала — неслышно в грохоте осатаневшего от предвкушения крови зала, но Настя разобрала:

— Пожалуйста, убейте меня не больно. Я так боюсь боли…

Настя не знала, не расслышала — что именно та совершила, и почему ее приговорили к страшной смерти через костер, на медленном огне. Она лишь знала, что если не убьет эту девушку, то несчастная будет медленно, очень медленно поджариваться — начиная с ног, а если не умрет от болевого шока — все выше, выше…превращаясь в окровавленный, обугленный кусок мяса. И она, Настя может лишь помочь ей уйти без боли. Как врач, делающий эвтаназию.

Тогда Настя подошла к девушке, обняла левой рукой за плечи, и правой взялась за ее сонную артерию, пережав так, чтобы в мозг перестала поступать кровь. И стояла так еще долго после того, как девушка уже обмякла и повисла в ее руках. Потом рванула голову, переломив шейные позвонки. Так, на всякий случай, чтобы та ненароком не ожила. А затем положила девушку на арену, уложила руки вдоль тела и закрыла ей глаза.

Трибуны вначале замерли, увидев как Волчица обняла жертву, потом начали кричать, свистеть, вопить, ругаться, особенно после того, как Настя расправила тело убитой и не позволила утащить ее с арены волоком за ноги, сбив одного из рабочих с ног (Второй унес девушку на руках). А Настя после этого не ушла, остановилась посреди арены, и глядя на рожи, которые окружали ее со всех сторон, подняла руки, и сложила пальцы в неприличный жест, показывая, что трахала она всю эту поганую толпу, всех уродов, которые пришли посмотреть на смерть людей.

Эллерс послал двоих мужчин из охраны, здоровенных туповатых парней вывести ее с арены, потому что она так и стояла, оскаленная, как зверь, и все протягивала залу свои сложенные в местный аналог «фака» пальцы. Но Настя отказалась уйти. Она дралась с этими парнями, и победила — сбила их с ног, и пинала, завывая и вопя, как сумасшедшая больная волчица.

И тогда за ней выслали еще четверых — она успела сбить с ног двоих, прежде чем на нее навалились всей массой, и это было похоже на то, как медведь Балу в мультфильме про Маугли дрался с рыжими собаками. Те бросались на медведя с всех сторон и разлетались, разбрызгивались, как грязь, слетающая с его могучих лап. В ярости Настя даже сумела встать — вместе с вцепившимися в нее четверыми бойцами, но ее опять повалили, и уже на руках, брыкающуюся, воющую и скрежещущую зубами утащили с арены под неумолчный ритмичный вой и крики: «Вол-чи-ца! Вол-чи-ца!»

Топ! Топ! Топ!

Длинные ноги несли легко, девушка почти стелилась над землей, как волчица, идущая по следу. Тело пело, играя каждой мышцей, каждый волоконцем этих мышц, омываемых молодой кровью.

На прошлой неделе Насте исполнилось восемнадцать, теперь она взрослая. Скоро — университет. Само собой, тот университет, в котором преподают папа и мама. Позади школа, позади прежняя жизнь — жесткий график, который не оставлял времени для развлечений. Золотая медаль — она так просто не дается, особенно в московской школе. Тут надо быть или семи пядей во лбу, или дочкой папы, который может все и вся.

Папа Насти категорически отказался влезать в школьные дела Насти. Мол, если мозги есть — и сама вылезет. А если в голове пусто — так зачем позориться, и подставлять свою репутацию?

Репутацией папа очень дорожил. Он ее зарабатывал всю свою жизнь. Научные труды по лингвистике, статьи в толстых научных журналах — все было. И немудрено — папа знал семь языков, и в том числе старославянский, и даже — язык майя. В общем-то, именно майя он и занимался — в свободное от лекций время.

Настя тоже имела способности к языкам. Уже в первом классе выяснилось, что память у девочки практически фотографическая, а языки она буквально впитывает. Пока что Настя владела английским (в совершенстве), испанским (в совершенстве), французским (в совершенстве), немецким, китайским и японским — разговорными, и немного читала. И ей не составляло никакого труда изучить эти языки. Пара недель, месяц — и…опа! Она уже разговаривает на новом языке. И чем больше языков она знала, тем легче ей было изучать следующий.

Само собой — куда ей было поступать? Конечно же, на факультет переводчиков. Зачем сама, по собственной инициативе взялась изучать языки? А книжки читать! Всегда интереснее читать книгу в оригинале, чем пользоваться глупым переводом какой-нибудь недоучки. Или какого-нибудь. Некоторые переводы были такими смешными, что Настя ржала в голос — ну надо же было ТАК перевести?! Она очень любила фантастику, так что…Аберкромби, Саймак, Брэдбери — все в оригинале.

А потом ей вдруг наскучили зарубежные фантасты, и Настя перешла на российских, и оказалось, что они ей гораздо интереснее, чем любой из самых маститых иностранных мэтров, признанных всем мировым сообществом. Папа объяснял это разностью менталитетов. Мол, Российские писатели пишут для нас, русских, потому их книги нам ближе и интереснее. А еще — сейчас не модно хвалить зарубежное, времена смердяковщины давно ушли на дно самого поганого заброшенного колодца. Быть патриотом нынче правильно — и морально, и материально. Те артисты, что поставили на патриотизм — сейчас в цене, а смердяковы сидят за границей и воняют на Россию. И пусть себе воняют — они давно уже сгнили душой.

Мама ругалась — чему, мол, учит дочку! Ну, такой цинизм! А вдруг она где-то ляпнет, что патриотом быть выгоднее! И что ей это папа сказал! И папа ответил, что во-первых дочка у него, как выяснилось, девка умная, и с головою дружит. Во-вторых, даже если ляпнет — а что такого сказано? Все знают, что артисты продажные шлюхи, и поют тем, кто им платит. А если они решили поставить на патриотизм — так честь им, и хвала! Значит, не идиоты!

Настя не задумывалась над словами отца. Ей вообще-то было совершенно фиолетово — кто там патриот, а кто нет. Некогда думать над всякой чушью. В гимназии столько задавали, что она едва успевала делать задание, и это при ее фотографической, практически абсолютной памяти! И кроме общей школы, ей надо было еще и на занятия — вначале по танцам, куда она ходила с самого раннего детства. Практически с пяти лет. Мама сказала, что умение танцевать для девочки едва ли не важнее, чем красный диплом. Ведь она познакомилась с папой на танцах — папа пригласил ее, и…у них закрутилось.

Вообще-то папа был ее преподавателем, мама его знала и раньше, и была влюблена в него по уши, но…подойти боялась. А тут вот случилось, и все тут! Почему боялась? Потому что в папу все были влюблены — все женщины, которые его видели. Высоченный, два метра ростом, голубоглазый, русоволосый — эдакий русский красавец, витязь! Тогда ему было тридцать лет, маме, как и Насте сейчас — восемнадцать. Ну а мама…она почему-то всю жизнь считала (и считает) себя дурнушкой. Тоже русоволосая, тоже голубоглазая, и…тоже высокая. Нет, не двухметровая, но очень высокая. Потому всегда горбилась, всегда старалась казаться меньше ростом, чем есть на самом деле. Она приехала из Саратовской области, из города Аткарска (совершеннейшей, глухой дыры мироздания), и умудрилась поступить в МГУ. Тоже с золотой медалью. Выиграла конкурс среди золотых медалистов — на чистом таланте, никаких связей. Да, она не красавица, в общем понимании этого слова, но такая миленькая, такая свежая…а улыбнется, с ямочками на щеках, так все мужчины сразу расплываются в улыбке. Папу не раз спрашивали (шутя, конечно), где он нашел такую красотку, и нет ли там еще похожих! На что папа отвечал стандартно: «Где взял, там уже нет!»

Папа на тот момент был женат, была у него пятилетняя дочь. Увы…для ребенка трагедия, конечно, когда родители расходятся. Но сердцу-то не прикажешь. Развелись мирно, без битья посуды, без мордобоя. Папа им помогал — кроме тех же алиментов — пока бывшая жена не вышла замуж. И алименты платил исправно. Мама до сих пор испытывает чувство вины за то, что разбила папину семью, и всегда без возражений отправляет папу на встречу с дочкой. Настя видела ее пару раз, но та не желает общаться с сестрой. Дочкой разлучницы. Впрочем, Настя тоже не горела желанием близко знакомиться ни с прежней папиной супругой, ни с ее потомством. Настя вообще не отличалась особой сентиментальностью — ей просто было некогда. Уставала, как загнанная лошадь.

Танцами Настя занималась до шестого класса, а потом ее попросили покинуть группу. Почему? Потому что Настя начала расти. И партнеров ей найти не могли — даже среди взрослых парней. Все отказывались становиться с ней в пару. Ну, только представить — ее кавалер дышит Насте в пупок! Ну ладно, не в пупок — грудь, это что, гораздо легче?

К восемнадцати годам Настя выросла до ста девяносто сантиметров, и опасалась, что рост ее продолжится дальше.

И возник вопрос — чем заниматься? Каким видом спорта? А то, что надо заниматься — Настя не сомневалась. Да и папа с мамой требовали, чтобы она держала себя в форме — как они, к примеру. Мама в свои тридцать семь выглядела как девчонка Настиного возраста, папа на нее надышаться не мог. Мама как-то сказала Насте, что если та, выйдя замуж, превратится в жирную корову — мужик ее сразу бросит. Или найдет себе стройняшку. Так что не надо рисковать, испытывая любовь на прочность!

Папа же просто хотел чтобы дочь была здоровой, спортивной. Он вообще почти Заложник — не пьет, не курит, бегает по утрам, на турнике крутится, штангу отжимает. Ему почти пятьдесят, а он сто очков вперед даст всем двадцатилетним по силе и выносливости! Да и по красоте — тоже.

И стала Настя перебирать — куда же она хочет отправиться, в какую спортивную секцию? Ей нравилось синхронное плаванье, тем более что плавает Настя как рыба (ходила в бассейн, да и папа учил). Но…опять же — рост. Ее одногодки точно дышат ей в пупок.

Просто плаванье? На скорость? Да ну его к черту…маленькая задница, широкие плечи — это для парней. Тут уже мама сказала, что костьми ляжет, но никаких скоростных плаваний. И подводных тоже — там все тонут! Ну это же мама…

Бег? Неинтересно. Шест? Вот точно нет! Чтобы девица под два метра ростом взлетала над планкой?! Там надо мелкую, худую, с жилистыми мужскими руками. Прыжки? То же самое. И тоже неинтересно.

И никакого бокса, единоборств — мама сразу запретила. Как и метание копья (воткнут еще копье!), молота, поднятие штанги и всякую такую ерунду. Оставались только баскетбол и волейбол. Баскетбол Насте не нравился, да и ростом она для него не вышла. Вот если бы метра два с хвостиком, тогда — да. А вот волейбол…да, это хорошо!

Папа сразу сказал, ухмыляясь во все тридцать два белейших зуба (своих, между прочим! У него даже пломбы ни одной не было. Как и у Насти, между прочим), что неплохо было бы дочке пойти в пляжный волейбол. Уж больно там форма красивая — трусики, топики…жопки налитые!

Да, мама сразу запретила Насте пляжный волейбол. Ибо нечего не потеху толпе жопкой вилять. Разврат и похоть! Мама иногда бывает такой…хмм…не только упертой, но еще и…ретроградкой, что ли. Сразу видно — Аткарск!

Насте было наплевать на верчение попой, она на самом деле вообще об этом не думала! Плохо это, или хорошо, но при всем при том, что месячные у нее пришли уже в двенадцать лет, Настя вообще не думала о сексе, и обо всем с ним связанном. Не зря ее прозвали Снежной королевой. Или, обидно — Снеговиком. Почему Снеговиком? Да потому что Настя была белая, как снег! Вплоть до волос! Она была псевдоальбиносом, если можно это так назвать. Белая кожа при натуральных платиновых волосах, которые бывают у одной из нескольких десятков, а может и сотен тысяч женщин.

Мама Настю даже к врачу водила — на предмет нормальности дочери. Мол, как это так вышло? Почему у нее такие волосы, и при это глаза не красные, как у всех альбиносов? Настя помнила, как на маму посмотрел врач — мама даже покраснела. Так смотрят на идиотов, или на человека, спьяну сморозившего абсолютную чушь, от которой всем сразу стало стыдно за говорившего. Маме популярно объяснили, глядя в кипу бумажек, результатов анализов, через которые Насте пришлось пройти, что дщерь мамина абсолютно здорова физически, выглядит просто великолепно, и надо радоваться, что бог, или провидение дали девочке такую запоминающуюся, уникальную внешность. И что она уже сейчас могла бы работать моделью, и зарабатывать огромные деньги.

Вечером, когда собралась вся семья — мама, папа, Настя и сестренка Ленка четырнадцати вредных лет от роду, мама сильно ругала доктора, и когда рассказывала о том, чем именно «этот подлец» предложил заняться Насте — дошла почти до откровенного мата, назвав доктора старым пидором, который не видит дальше своего жалкого стручка. Чем вызвала радостный хохот Ленки, и недовольную гримасу на лице папы. У них в доме не ругались матом, и вообще старались не употреблять обесцененной лексики. Папа родом из семьи питерских интеллигентов в надцатом поколении, и его учили, что ни при женщинах ругаться нельзя, ни женщинам употреблять такие слова совершенно не можно. Бабушка и дедушка и сейчас живы — смешные такие, вежливые и чопорные, как из сериала об английских джентльменах. Им за девяносто, но они бодры и веселы семь дней в неделю. Настя любила у них бывать. И Питер ей нравился больше, чем раздолбайская Москва (да не услышат эту крамолу москвичи!)

Почему мама так ополчилась на доктора? А не надо было говорить про карьеру модели! Модели — проститутки, как одна! Пудрят носы непонятно чем, и отдаются всем, кто попросит! Вот! И эту карьеру «старый пидор» прочит ее драгоценной дочери?! Умнице и красавице?! Да к ней женихи будут стоять в очередь, и не какие-то там ублюдки с толстыми бумажниками, которые нужны, чтобы встать на них и попытаться достать до ее губ! А такие же, как ее папа — красавцы и удальцы!

Примерно так это было. Ну…с вариациями. И как-то незаметно проскользнула мимо самая главная новость — Настя абсолютно нормальна и здорова. Вот только…Снеговик! Холодный, и асексуальный.

И насчет очереди из женихом мама погорячилась. Не было очереди из женихов. Трахнуть желали, да. Даже в открытую это говорили — и одноклассники, и случайные люди (Иэй, крясявиц, сядись, пакатаем!), но вот чтобы серьезно, чтобы были видны праведные намерения…не-а! Скорее всего именно потому, что Настя сама не давала повода подумать, что она готова галопом бежать под венец. Это же чувствуется, когда девка горит желанием пасть в объятья: Ваня! Я вся ваша! А когда вот так — ледяная принцесса с высоты своего роста смотрит на тебя, как на таракана…нет, такого им не надо.

Мама как-то со вздохом сказала, что красивым девушкам выйти замуж гораздо сложнее, чем всяким дурнушкам. Красивых боятся. Вроде как у них и запросы больше в разы, и вообще… Вот она — страшненькая, потому и отхватила лучшее. Жених не испугался.

Папа тогда сильно рассердился, и сказал, чтобы мама прекратила свое нытье насчет того, что она такая дурнушка, и того, почему папа на нее позарился. Что она красива так, что никому и не снилось! И Настя вся в нее уродилась!

Нет, не вся. Она скорее в папу, северного красавца, тоже почти что платинового блондина. Хотя и маминых черт у Насти хватало. Особенно — ее милая улыбка, от которой все просто таяли.

Кстати, Ленка не платиновая блондинка, и всегда завидовала сестре. Потому время от времени делала ей пакости. Насте даже вспоминать об этом неохота. Подростки бывают совершенно несносны. Особенно — если завидуют старшей сестре. А чему завидовать? Мальчиков у Насти не было и нет. Секс ее совершенно не интересует, в отличие от Ленки, которая уже помешалась на своих бойфрендах (Это в ее-то годы! Дурища!). Ростом Ленка достаточно высока, но не настолько, чтобы ей это мешало жить. Кстати, Настя с удовольствием поубавила бы сантиметров двадцать от своего роста. Сто семьдесят — самое то! А то в толпе выделяешься, как жирафа среди бегемотов. При своем росте Настя весила семьдесят килограммов, и выглядела худенькой, как…как настоящая модель. Кстати, никакого жира в этих семидесяти не было. Только мышцы и кости. Спорт, диета — и никакого лишнего веса. Настя выпрыгивала вверх, как боец племени масаи, высматривающий льва в саванне, и била по мячу с просто-таки невероятной, пушечной силой. Попадет в башку — синяк будет, как штакетиной врезали. Это не она придумала — это тренер сказал.

Занятия большим спортом Настя пока отставила, за что была сильно порицаема тренером. Все-таки она уже мастер спорта, можно было бы сделать карьеру в волейболе. Но ни родители, ни она сама не хотели такой карьеры. На кой черт ей это нужно — мотаться по соревнованиям, ночуя по гостиницам разного уровня паршивости, а потом выйти «на пенсию» лет в тридцать пять, и все, что ей светит — тренерская работа где-нибудь в ДЮСШ. И это полиглоту с фотографической памятью! Глупо, точно.

Страница перевернута, теперь ей предстоит начать заново. Тем более, что родители (и вся семья, само собой!) перебрались жить в новый дом, который они строили семь лет. Дом в Подмосковье, которое недавно стало Москвой, в поселке Мосрентген (странное, смешное название). Они живут тут уже с начала лета, и отсюда Настя начнет ездить в университет. Вместе с папой и мамой (очень удобно, да!). Ну и Ленку в гимназию — сама доберется, на метро, не маленькая.

Хотя спортом Настя и перестала заниматься, но физкультурой — никогда. Тут и привычка, вбитая в нее годами занятий (каждое утро — пробежка!), и…неизвестно — что именно. Удовольствие, что ли? Бежишь, слушаешь книжку через блютуз-наушники, наслаждаешься своим здоровьем, молодостью, погодой, и…взглядами встречных мужчин. И женщин — тоже. Настю их взгляды веселили. Представление, да и только! Мужчины смотрели на Настю так, будто хотели ее тут же и поиметь, задушив идущую рядом подругу жизни, а женщины…Настя однажды видела, как девчонка дала по морде своему парню, который засмотрелся на задницу Насти. Они вечером с Ленкой хохотали, когда Настя ей рассказала. И мама потом смеялась, и папа тоже. У них в семье любили хорошие шутки, пусть даже и на грани приличий. Да, матом не ругались, но ведь слово «жопа» — не мат! И «дать по едальнику» — тоже не матерное выражение! Чисто…намек.

Вообще-то Настя не старалась одеваться совсем уж провокационно. Обтягивающие лосины — да. Топик — да. Ну и кроссовки. А чего еще-то? Косметикой почти не пользовалась — зачем? Соблазнять никого не собиралась, а тогда на кой черт портить кожу всякой химической дрянью? Стричься она давно привыкла «под мальчика», что ей, кстати, очень шло. Мама только ругалась, мол — совсем лысая, нельзя было хоть до плеч волосы отпустить? Но папе нравилось, а папа — это последняя инстанция. Как он скажет — так и будет. Даже если мама сто раз скажет — «против».

Кстати, когда Настя попыталась поговорить с папой по поводу работы моделью (ей предлагали поучаствовать в фотосессиях, и не раз), он ей серьезно сказал, что эта деятельность не для нее. И пусть не считает, что все модели бляди (он так и сказал, что очень удивило Настю, и даже потрясло), но эта работа заключается в том, чтобы подороже продать свое тело. И предполагается, что модель всегда готова продать его в буквальном смысле слова. И что, она готова отдаваться за деньги первому встречному, который сумеет ей заплатить нужную сумму?

Настя не была готова отдаться первому встречному, и второму-третьему тоже, потому вопрос о модельном бизнесе тут же был отправлен на задворки истории. Работа шлюхой и даже наложницей — это не для Насти. Пусть тупые телки этим занимаются, те, у кого в башке нет ничего, кроме нарядов и мужиков. Настя не такая.

Каждый день она пробегала пятнадцать километров довольно-таки быстрым шагом. Или бегом? В общем — не обычные шаговые шесть километров в час, а как минимум двенадцать. Не трусца, а кросс. Как раз для нее, чтобы выжать из организма то, что она наела прошлым вечером (пирожки! Ох…ах…). Длинные ноги несут легко и приятно, в ушах — очередная сага о попаданцах в иной мир. Магия, мечи, черные властелины — красотища! Только она не любила женские романы с тупыми описаниями секса. Слащаво-сахарные, сопливые, пошлые — это для идиоток. Она предпочитала авторов-мужчин. Из их книг можно почерпнуть массу интересных знаний, а не то, как некий придурок «проложил дорожку поцелуев к раскаленному добела от страсти сокровенному бутону». Фу! Какая гадость! Надо же написать такую пошлятину! Такое может выдать только толстая, мечтающая о грубых немецких сантехниках дама лет пятидесяти, поклонница немецкого порно и вонючих мужиков. Лучше Настя почитает о драконах и дуэлях на мечах.

Папа, кстати, смеялся над фэнтези-романами, хотя частенько их почитывал (вернее — слушал, в машине, по дороге домой и из дома). Он не раз, и не два говорил, что если бы попаданец из нашего времени оказался в том мире, в условиях рабовладельческого общества, феодализма и мракобесия, ему бы сразу поджарили пятки, заставляя сознаться — зачем он прибыл из Ада, и кого тут хотел вовлечь в лапы Сатаны. И, в конце концов, прикончили особо изощренным и неприятным способом. И ничего бы он не смог поделать с бойцами того времени, даже если бы попаданец был офигительным мастером фехтования и вообще молодцом. Потому что те люди привыкли не к спортивным ристалищам, где за спиной бойца при уколе загорается лампочка, а к настоящим боям, где люди убивают, и всегда готовы умереть. И шпаги там не такие, как у спортсменов — теми шпагами башку срубить, как нечего делать.

Ну а девушки, оказавшиеся в тех мирах тут же бы стали добычей первого попавшегося мужика, способного удержать весьма ценную добычу. Ибо что есть ценнее девицы, которая выгодно отличается от гнилозубых и вонючих представительниц его мира, половина их которых еще и больна дурными болезнями. Ее можно хорошо продать, или самому как следует с ней натешиться. И рассказы о том, что девушка может справиться с взрослым мужчиной — суть чушь и абсолютная ересь. Что доказывают постоянно проводимые межгендерные бои, в которых феминистки, уверенные в том, что они равны мужчинам по силе и скорости, регулярно огребают полными щами. Ибо любой более-менее крепкий мужчина сильнее и быстрее женщины, даже если она несколько лет занималась единоборствами. Хотя бы потому, что у женщины изначально в мозгу заложено торможение на полторы-две секунды. Мужчина при опасности или бежит, или дерется. Женщина — прячется в траву и пережидает опасность. А чтобы она не заорала и не побежала, ее мозг тут же впадает в ступор. Вот от чего и возникают многие страшные аварии с участием женщин-водителей. Они — то педали перепутают, то бросают руль и закрывают лицо руками. Ведь если не видишь чего-то, так его вроде бы как и нет.

Мама сильно ругалась на него за такие шовинистические высказывания, Настя тоже была с ним не согласна, и попыталась его разуверить. Мол, есть много женщин сильных и быстрых — хотя бы она, Настя! Помнишь, когда Вовка Смирнов ее облапил, она ему так врезала, что Вовка летел по воздуху метра два, а папу вызывали в школу на педсовет.

Кстати, для Вовки все кончилось очень хреново. Ибо харрасмент (или как это называется, когда девочке одноклассник пытается залезть в трусы) не поощряется нигде, и тем более в школе, среди несовершеннолетних, и кроме того — папино кунг-фу было круче, чем у родителей Вовки, чиновников из управы района. У папы есть такие связи, что мелкие чиновнички отдыхают и нервно курят в углу. Вовку с позором выперли из школы.

Папа конечно же помнил этот случай, но тут же сказал, что исключения только подтверждают правила, и что его дочь и не может быть другой — он бы такого не понял.

В общем — судьба девицы, попавшей в другой мир, одна: быть рабыней-наложницей, и только с помощью своего повелителя она может попытаться занять высокое место на социальной лестнице. Но для этого надо быть коварной, подлой, ядовитее сколопендры и быстрее кобры в атаке. Сейчас таких девушек наверное и нет. Потому — только инкубатор для детей господина, и…неизвестное будущее, скорее всего весьма печальное.

Кстати, еще, ее сходу могут признать ведьмой и сжечь, привязав к средству передвижения — метле. Почему именно к метле — папа не сказал. Просто хохотал, глядя на злые лица жены и дочери. Впрочем — книжки фэнтези он читать не перестал. Сказал, что ему нравится выискивать в них особо тупые моменты.

Этот день, один из последних дней августа, начался как всегда. Папа и мама уехали на работу — хоть занятия и не начались, но научную деятельность никто не отменял. Ленка сейчас в Аткарске, у бабушки и дедушки мамы (Настя туда терпеть не может ездить, поэтому отвертелось — скука там смертная!), так что Настя предоставлена самая себе. Сейчас она пробежит обычную дистанцию, вернется, примет душ, и…поедет в Москву. Они с Галькой Кувыка и Машкой Морозовой договорились встретиться, пообщаться, посидеть в кафе-мороженом, погулять и всякое такое. В общем — посплетничать и побездельничать перед началом учебного года. Девчонки тоже куда-то поступили, так что им не терпелось похвастаться своими успехами. Опять же — погулять по улицам города, уже остывшим после летней жары. Этот август выдался дождливым, грозы гремят — одна за другой. Вот и сейчас — на небе зависла такая здоровенная черная туча, что в душу внезапно залез холодок — вот сейчас ливанет, и будет Настя галопом бежать домой под проливным дождем — грязная до самых стрингов. Опять придется намывать свои дорогие кроссовки. В прошлый раз едва отмыла от грязюки. Чернозем здесь жирный, вязнешь, как в болоте.

Но…Настя только прибавила ходу. Она уже добегала до поворотной точки, так что если поддаст, возможно, успеет вернуться до начала ливня.

Увы…не успела. Первые капли ударили по плечам, когда Настя пробегала мимо здоровенной ели, стоявшей чуть поодаль от дороги, почти на обочине. Тут же прикинув варианты, на что у нее ушло гораздо меньше двух секунд, озвученных ехидным папкой, Настя поскакала к ели, чтобы переждать первые струи дождя под прикрытием широких еловых лап. Пока сидит, дождь и вообще может закончиться, что бывало, и не раз — десять, пятнадцать минут, и выглядывает солнце. В конце концов, сейчас ведь не октябрь, чтобы дождь лил беспрерывно и не кончался.

А разошелся он не на шутку. Лило, как из ведра! А под елкой сухо и чисто, пахнет нагретой хвоей и мокрой землей. Хорошо! Настя даже поежилась от удовольствия. И жить хорошо, и жизнь хороша!

И тут так бабахнуло, что у нее заложило уши! Молния ударила прямиком в елку, и Настя несколько секунд вообще ничего не слышала и не видела, ошеломленная разгулом природы. А когда открыла глаза, увидела перед собой светящийся шарик — маленький такой, всего с ноготь большого пальца, радужный, переливающийся разными цветами. Он пульсировал, с неравными интервалами, будто что-то передавал стародавней «морзянкой».

Шарик был такой красивый, такой безобидный…может потому Настя и решила его потрогать? А может потому, что ее голова сейчас наполовину отключилась, как заглючивший комп. Гадать можно много, и все догадки будут и правдой, и неправдой. Факт есть факт — Настя протянула руку и коснулась радужного шарика.

И мир погас.

Командир сепии, которая поддерживала порядок в этом районе города, был сегодня в очень плохом настроении. Если не сказать — отвратительном. Во-первых, его слегка мутило. Вчера он выпил вина, и похоже что трактирщик подсунул ему какую-то дрянь, недостойную такого уважаемого человека как Аскер. Придется его потом наказать, что будет на самом деле непросто. Как Аскер уже знал, трактирщика прикрывал районный судья — жена этого отравителя была двоюродной сестрой второй, любимой жены судьи. И кроме того, трактирщик время от времени заносил судье мзду — обычно по праздникам, и к дням рождения. Потому когда в свое время Аскер сунулся в трактир для того, чтобы обложить его данью — тут же получил от ворот поворот. А когда стал настаивать на своем праве получить с наглого торгаша, его вызвали к судье, и популярно разъяснили, что если он еще раз туда сунется — лишится не только носа, который прищемят дверями, но еще отростка, которым Аскер пытается соблазнить грязных базарных девок.

Обидно, да, но Аскер умел загонять обиду внутрь. Ничего…судья не вечен, и время работает на Аскера. Трактирщик еще пожалеет, что так с ним обошелся. Чего ему стоило время от времени давать сепияру совсем малую, необременительную кучку денег? При этом Аскер как-то забывал, что имеет в трактире бесплатный стол — тогда, когда он этого хочет. И шлюху, по выбору — из тех, что свободны. Человеку всегда мало, и хочется гораздо больше.

Увы, Аскер не был человеком без недостатков. И главным его недостатком было желание обогатиться сразу, одним хапом, не прилагая к тому особенно больших усилий. Например — выиграть в карты, или в кости, или на скачках. Даже на Арене, где под радостные вопли толпы умирали мужчины и женщины, проливая кровь во имя жадного до нее Бога Войны Алеса. И как всегда это бывает — к тому, кому в самом деле нужны деньги, они приходят с очень большим запозданием, а то и не приходят вовсе. Как к тому же Аскеру. Он проигрывал везде, где бы ни делал ставки. И чем больше проигрывал, тем больше ставок хотел сделать. Потому постоянно сидел без медяка в кошеле, и это притом, что в этот самый кошель полноводной рекой лились монеты со всей округи. Ведь на территории, где его сепия следила за порядком, находился городской рынок! Каждый из стражников, которые дозором обходили рынок, обязаны были сдавать своему командиру определенную сумму «за уважение». Иначе они просто вылетят со службы. Найти прегрешения рядового стражника — плевое дело. Особенно, когда ты вылез наверх из самых низов, и знаешь службу насквозь, до полной прозрачности.

Вот и сейчас он шел проверять посты, предвкушая, как в кармане зазвенят долгожданные монеты. К полудню стражники должны были обойти рынок и собрать мзду с расторговавшихся продавцов. Идти раньше смысла не было — надо же обойти довольно-таки большую территорию, не пропуская ни одного торгаша, и все это отнимает время.

Первое, что привлекло его внимание — толпа на базарной площади, там, где у столба объявляют новости. Народ стоял, вытаращив глаза и раскрыв рты на что-то такое, чего Аскеру не было видно за углом лавки купца Ендоха. Там же стояли две тройки стражников, которые в это время должны были собирать деньги, а не стоять столбами, глупо раскрыв рты.

Само собой, Аскер поспешил к месту происшествия — что же такое заставило стражников, видавших виды, и которых в портовом городе уже вроде и нечем удивить — застыть в трансе, будто перед ними явился сам Бог Войны. И когда сепияр подошел ближе, он…нет, не застыл столбом, но… В общем, вначале Аскер протер глаза. Когда ЭТО не исчезло, глаза прикрыл, выждал пять ударов сердца, снова открыл. Нет. ЭТО на месте. И тогда стражник подвинулся ближе и схватил за руку командира четвертой тройки, старого, опытного стражника Зегеля Брусса.

— Зег, что за демонское дерьмо тут происходит?! Что это?! Кто это?!

— А я откуда знаю, командир? — Зегель выдохнул, казалось, он все это время не дышал — Бабахнуло, сверкнуло, и вот…появилась ОНА.

— Она?! — Аскер недоверчиво воззрился на странное существо.

— Ясное дело — она! Смотри — вон сиськи, вон жопа, и между ногами — видишь? Щель! Я вот вижу! Все, как положено бабе!

— А почем так стрижена? Почему волосы белые? — растерянно бросил Аскер, и тут же понял, что сморозил глупость. Откуда стражник это может знать?

— Ну…постригли ее так — хмыкнул Зегель — И мордочка у нее…ммм…я бы не отказался! Губки…ммм…

— Да тебе пора о душе думать — фыркнул сосед стражника, крепкий молодой мужчина — А ты о девках думаешь! Девка это, господин стражник, точно девка! Красива-я-аа…эх, мне бы такую!

Аскер рассматривал странное существо, и с каждым мгновением все больше убеждался — да, точно девка! Кожа белая? Так девки всякие бывают! Вон, на другом континенте, так вроде есть племя, у которых все девки белые! И с такими же белыми волосами!

Глаза голубые? Редкость, да. Так не красные же! Значит, не демон.

Рост большой? Так великаншу тоже можно трахать! Поставь ее на колени, пригни, и…прекрасно отдерешь, еще лучше, чем этих мелких девок, от который вечно воняет рыбой и кислятиной. А эта — видно, что ухоженная, гладкая, чистая… А то, что она в этом странном нижнем белье — так и чего? Может ей нравится разгуливать в нижнем белье!

Да…странное такое белье. Обтягивает, как вторая кожа. Аскер даже вначале подумал, что она голая. Но нет — сисек-то не видать! Вернее — сосков. И всего остального. Одежда, точно. Что-то в руках держит, что-то странное… Пытается что-то сказать…что за странный язык? Не язык, а какое-то собачье гавканье! Неужели не может на всеобщем?

Она была огромная, и прекрасная. Юное лицо, без намека на морщины, сияющие голубые глаза, длиннющие ноги и плоский живот. Грудь только совсем небольшая, но и то…если сравнивать с грудью женщин, которые стоят вокруг и смотрят на эту белокожую богиню…соски крупные, вон как оттопыривают ткань! Да и сами груди торчат, как каменные! Да она…совсем юная! Она практически девочка!

Аскера захлестнула волна жара. Он хотел, он желал эту девочку! Но больше всего хотел денег. Много денег! И у него было чутье, как у зверя Пустоши. Он чуял запах денег за тысячу шагов!

А еще — Аскер умел соображать гораздо быстрее, чем те, кто его окружал. И сейчас он снова оказался впереди всех на два шага — и в переносном смысле, и буквально.

Аскер шагнул вперед, раздвинул толпу и твердым шагом подошел к девушке, воплощение закона и порядка в блестящей кольчуге с нашитыми на нее знаками воинских различий. Подошел к великанше, и твердо, хмуря брови, спросил:

— Ты кто?! Демон, или человек?! Как здесь оказалась?! Хочешь унести кого-нибудь к Черному?!

Толпа загудела, несколько человек от нее отделились, и быстро пошли в стороны. Среди них — три беременных женщины. Видеть Нечистого во время беременности — верный способ родить урода. Так что лучше быть подальше от СТРАННОГО.

Великанша чуть виновато улыбнулась на слова Аскера, и развела руками, сказав что-то непонятное. А у него перехватило дух и в штанах стало очень тесно. Кровь бросилась в чресла так, что Аскер едва не завыл от желания, как зверь Пустошей. Улыбка сделала лицо белокожей демоницы настолько привлекательным, настолько милым, что…стражнику захотелось вцепиться в нее руками и не отпускать…пока не изольется в девку весь, без остатка. И только через несколько ударов сердца он понял, что своими жестами хотела ему показать Белянка — она ничего не поняла из того, что Асер говорил..

— Она сказала, что проклянет всех, кто тут стоит и пялится на нее! — грозно крикнул Аскер — Разойдитесь, подонки! Ребята, вы чего стоите — палками их, палками! Сдохнут от проклятия — потом кто будет трупы таскать?!

Толпа начала быстро таять, оставшихся зевак разогнали стражники, ловко орудуя длинными, почти в рост человека палками. Умелый боец мог этой палкой переломить шею особо обнаглевшему бузотеру, или проломить негодяю голову. Или просто покалечить так, чтобы тот не мог ходить на ногах самое меньшее пять седмиц. Так что никто не хотел рисковать. Ну а пока толпу разгоняли — Аскер принял решение. Он резко свистнул, от чего Белянка испуганно вздрогнула (что Аскера очень порадовало — ведь демоны ничего не боятся, значит, это не демон). Извозчик тут же подъехал, увидел, что это Аскер — поморщился. Но ничего не сказал. Стражник отродясь не платил за проезд, но время от времени пользовался услугами извозчиков. Они его не любили, но и боялись. Попробуй, откажи ему — потом хрен появишься на рынке. Скажет, чтобы не пускали — и будешь ты таскаться по улицам столицы, тупо и грустно отыскивая клиентов. Со стражей шутки плохи! Особенно с Аскером, человеком коварным и злопамятным.

— Пойдем! — Аскер протянул руку Белянке, та посмотрела на нее, как на подкравшуюся змею, и тогда стражник улыбнулся как можно ласковее — Пойдем, пойдем! И показал на повозку извозчика.

Белянка недолго подумала, кивнула, и не обращая внимания на руку стражника влезла в повозку, покачнувшуюся под ее весом. Следом поднялся Аскер.

— Давай к Эдгелю! — приказал он, поднимая верх повозки — Да побыстрее! Знаю я вас, будешь тащиться, как дохлая крыса! Смотри у меня! Распустил я вас!

Говорил он это резким, угрожающим тоном, и Белянка с опаской на него покосилась. Аскер тут же как можно слаще ей улыбнулся, мол, не переживай! Это не тебе!

Слава богам — Эдгель был на месте. Он как раз стоял у входа своего кораля и принимал очередную партию рабов, привезенных с юга. Рабы находились в нетоварном виде, потому Эдгель ругался с поставщиком, поминая всю его родню, и самого гада лично. Вся суть претензии заключалась в том, чтобы в дороге рабов кормили не так, как это отродье Черного, и по прибытии они не походили на изгородь из прутьев, а были похожи на обычных людей. Но Аскер знал, что говорит что-то корабельщику абсолютно бесполезно. Они экономят на всем, набивая рабов в трюм сверх меры, и практически не давая им корма за всю дорогу. Лишний корм — это деньги, это вес, который тормозит корабль. А рабов можно наловить сколько угодно — там как раз стоят имперские легионы, и раба можно купить за сущие медяки. Только дай себе труд поймать и пригнать очередную семью местных крестьян.

Кстати, особо ценных рабов все-таки кормят, и содержат в более-менее приличных условиях. Обычно это юные девочки, красивые женщины, юные мальчики, а еще — ремесленники, которые могут приносить доход своему будущему хозяину. Наложницы и наложники всегда были в хорошей цене, как и кузнецы, как и плотники. На них не жалко потратить лишнюю миску каши. А бесполезный балласт вроде тупого крестьянина довольствуется и кружкой воды на день. Чего на него переводить драгоценную пищу? Выживет — его счастье. Нет — рыбам тоже нужно что-то жрать.

Эдгель приятельски поприветствовал Аскера — воинским приветствием, пожатием запястья. Они давно и хорошо друг друга знали — выросли на соседних улицах, почти что дружили. Потом их пути разошлись. Эдгель получил наследство и открыл свое выгодное дело по перепродаже рабов, ну а Аскер, не имевший никаких богатых родственников и нужных связей — пошел в стражу. Где скоро выдвинулся благодаря своему живому уму, позволяющему быстро и безошибочно принимать решения, и умению ублажать начальство, поднося им достаточные для уважения подарки. Вначале он стал звеньевым в тройке, потом продвинулся до командира сенты, и затем уже долез до нынешней должности. Если бы не вспыхнувшая в нем страсть к игре, Аскер поднялся бы еще выше. Но что поделаешь — случилось так, как случилось. Он променял карьеру на игру.

Эдгель вел дела честно, хотя и брал за посредничество большой процент. Так что немудрено, что Аскер обратился именно к нему. И тут никакого значения не имело, что они в детстве почти дружили. Каждый из них, если бы не дорожил репутацией и своим местом, перегрыз бы глотку этому своему «другу». Конечно, если бы куш был совсем крупным — и перегрыз бы. Но какие крупные куши между стражником, пусть даже и командующим полутора сотнями бойцов, и купцом, который ворочает десятками тысяч золотых. Не тот уровень у Аскера, чтобы купец точил на него зуб.

Аскер в двух словах объяснил Эдгелю ситуацию, пока тот с нескрываемым интересом разглядывал стоящую рядом и переминающуюся с ноги на ноги девушку, и первый вопрос, который задал стражнику купец, было:

— А проблем с ней не будет? Может она прибыла с какой-нибудь делегацией? Представляешь, если мы сейчас продадим на аукционе дочь иноземного короля? А что — за морями всякие люди бывают. Я слышал и о таких — высоких, и белолицых. Говорят, они даже на драконах летают! Прилетит такой гад, и выжжет нас тут до самых камней! И пепла не останется!

Купец явно начинал торговлю, Аскер это знал. Нагнетал ужасов, рассказывая о степени опасности сделки. Мол, только из жалости, из уважения к другу детства возьмет товар на комиссию! Рискуя всем своим имуществом, и самой жизнью! Но стражник видел, как загорелись его глаза, когда тот впился взглядом в задницу Белянки, обтянутую странной тканью.

— Вот что, Эдгель — Аскер посмотрел в глаза купцу, и криво ухмыльнулся — Ты чего мне тут дерьмо на уши вешаешь? Тебе дают возможность заработать, а ты еще и кобенишься?! Я сейчас развернусь, и отвезу девку к Урхарту, и уверен — он мне руки будет целовать за возможность хорошенько нагреть руки! Я к тебе как другу детства приехал, дать тебе возможность помочить клювик в деньгах, а ты тут чего мне распинаешься?! За идиота меня держишь?! Издеваешься?!

— Ладно, ладно! Не кипятись! — Эдгель примирительно выставил вперед ладонь — Хорошо! Я придержу девку, посмотрю — не будет ли шума после ее исчезновения. Но если начнется суматоха, девку будут искать — я ее таить не буду. Сдам власти, и даже денег за это не попрошу. Ты же знаешь закон — никто не может без решения суда обратить в рабство свободного гражданина — если только это не противник, не враг Империи, не захвачен в плен на поле боя. Давай-ка определимся с процентами. Я за свои услуги хочу…восемьдесят процентов!

Аскер охнул, и назвал Эдгеля гнусным хапугой, на что тот радостно захихикал, тряся жирными щеками и вытирая с лица пот (жарко сегодня). Но как ни странно — сторговались они быстро. Эдгелю тридцать процентов, Аскеру семьдесят. В сумму комиссии входят и рекламные листки, рассылаемые торговцем самым известным покупателям столицы. Так делается, когда в руки купца попадает особо ценный экземпляр раба, или рабыни — самые красивые, самые экзотичные. Цена может доходить и до тысячи золотых за экземпляр. Обычная цена на хорошего раба — двадцать золотых, за рабыню — до сотни. Но тут…совсем другой случай. Уникальный случай! Возможно — единственный. Так что партнеры рассчитывали на хороший куш.

А Белянка все время, пока стражник и купец торговались, стояла и разглядывала рабов, которых проводили мимо, повозки, на которых их привезли, и вообще все вокруг — мило морща свой аккуратный носик, и брезгливо поджимая губы, когда со стороны вымазанных нечистотами, завшивевших рабов до нее доносился густой, едва переносимый запах. Даже Аскер, который давно привык к любым запахам и видевший не такое, морщился, и мечтал поскорее закончить переговоры и отправиться отсюда подальше.

Они быстренько написали и подписали расписку, в которой указали условия сделки, и Аскер улыбнувшись Белянке, сделал жест рукой — давай, проходи внутрь. Купец тоже улыбнулся, его желтые зубы показались в разрезе толстых губ, и это было похоже на то, как если бы улыбнулась здоровенная тыква. Лучше бы он не улыбался. Белянка сразу заподозрила неладное. От такого урода, как Эдгель, можно ожидать чего угодно. Аскер уже ожидал неприятностей — сейчас придется тащить ее силой — но…Белянка пошла сама. После раздумья, морща лоб, но пошла. А что ей еще оставалось? Куда бы она делась? Все, милая, попала в капкан — сама себе ногу не отгрызешь. Теперь твоя жизнь в руке охотника. И смерть.

Длинный полутемный коридор привел в комнату, где имелись только стол, прикрепленный к полу, лежанка, покрытая выцветшим одеялом, и…больше ничего. Если не считать дырки в полу, в которой журчала вода. Водяной сортир! Нечастое дело!

Рабский барак Эдгеля отличался от других подобных заведений тем, что здесь соблюдали чистоту и порядок. Потому выбраковка рабов у него была самой меньшей на рынке. Он даже мага-лекаря вызвал к особо ценным рабам, а время от времени устраивал общую помывку рабов и чистку территории. Так что у него никогда не было массового падежа. Хороший хозяин заботится о своем рабочем скоте.

Белянка, увидев, куда ее ведут, было заартачилась, встав на пороге, но два крепких, кряжистых надсмотрщика, которые как из воздуха появились сзади нее, бесцеремонно толкнули девушку в спину, и она влетела в комнату так, будто ничего и не весила. Надсмотрщики у Эдгеля тоже самые лучшие — могучие, умелые, и никогда не калечившие рабов ради удовлетворения своих низменных прихотей. Аскер никогда не слышал, чтобы надсмотрщики Эдгеля насиловали рабынь, что частенько бывало в других коралях. Рабыня — это товар, и если слуги будут его портить — зачем нужны такие слуги? Тем более что девственницы стоят гораздо дороже тех рабынь, через которых прошли десятки, а то и сотни мужчин. При частой эксплуатации рабыни, волей-неволей в ней что-нибудь, да повреждается. Особенно если она попалась любителям трахать в зад. Такие рабыни нередко умирают от заражения крови, или сходят с ума, превращаясь в покорный овощ, или истекающую слюнями уродину. Вот купит рабыню хозяин — и пусть делает с ней что угодно. Хоть на части режет. А пока — сон, хорошее питание, отдых, и как следствие — товарный вид и большая цена. Так Аскеру как-то сказал Эдгель, знаток и умелец в деле продажи рабов.

— Снимите с нее эти тряпки — приказал Эдгель — Я хочу посмотреть на нее обнаженную.

И тут же, обращаясь к Аскеру:

— Ты ее еще не трахал? Не попортил? Она девка, или уже баба?

— Да откуда я знаю — фыркнул Аскер — Я бы трахнул, но деньги нужны. Сейчас сам узнаешь — какая она.

И они узнали. Первый надсмотрщик, который приблизился в Белянке и попытался сунуть руку за пояс ее странных штанов, получил такой могучий пинок, что полетел к стене, врезался в нее, и остался лежать, скрючившись, как в младенец в утробе матери. А Белянка будто прозрела, поняла, что на самом деле происходит — одним прыжком бросилась к двери, разбросав в стороны и Аскера, и Эдгеля, и…

Ей бы удался этот отчаянный рывок, но не зря Эдгель подбирал себе самых лучших надсмотрщиков. Тот, кто остался стоять на ногах, метнулся следом за девушкой, и ей на затылок обрушился удар мягкого, увесистого кожаного мешочка с песком. Голову им проломить было невозможно, но вырубал он человека наверняка, надо было лишь попасть в нужное место. И надсмотрщик попал. Девушка будто споткнулась, и…полетела вперед, головой в косяк. Но и тут надсмотрщик не сплоховал — мгновенно отбросив мешочек, подхватил беглянку, и мягко опустил на пол.

— Получишь премию! — потирая плечо, бросил слуге Эдгель — Молодец! А она…хороша! Ты посмотри, какая живенькая! Конечно, у хозяина будут с ней проблемы. Но я знаю таких, кто очень любит обламывать строптивых рабынь. Я просто-таки в предвкушении аукциона! Мы с тобой заработаем хорошие деньги!

Он помолчал, глядя на медленно встающего с пола первого надсмотрщика, и бесцветным голосом сказал:

— Десять процентов жалованья — штраф. Чтобы в другой раз не позволял какой-то там девчонке вышибать из тебя дух. Еще раз такое допустишь — уволю. Позор! Перед другом меня опозорил!

Помолчав. И переведя дух, снова потер плечо, ушибленное девушкой, и уже нормальный голосом приказал:

— Кладите ее на стол. Снимите с нее всю одежду и привяжите, как следует.

Наемники повиновались, и было видно, что они с некоторой натугой поднимают девчонку. Та казалась очень стройной, даже хрупкой, но похоже, что весила она очень даже прилично. Иллюзия хрупкости возникала от того, что девушка очень высока. Аскер прикинул — девчонка должна была весить не менее крупного мужчины. И еще он заметил, когда ее уже раздели донага — жира у нее практически нет. Сплошные мышцы, жилы и кости. Явно она где-то занималась физическими упражнениями.

И он вдруг почувствовал какое-то…сомнение в правильности своих действий. В душе просквозил холодок. Правильно ли он поступил? Может она и правда дочь какого-нибудь иноземного короля, и прибыла в страну с папенькой? Вот же будет скандал! Уж больно девка ухоженная, да чистая. От нее даже пахнет не так, как от обычных девок — потом пахнет, это само собой. Но чистым потом, не застарелой вонью базарной шлюхи. А еще — какими-то притираниями, тонкий, едва уловимый цветочный запах. Аскер даже не выдержал и понюхал у нее между ног — и там пахло притираниями, а еще — чистой, ухоженной женщиной. Никакого рыбного запаха, никакой вони застарелой мочи.

Аскер вдруг пожалел, что привел ее к работорговцу. Вот бы взять ее себе в наложницы! Она бы родила ему красивых детей…он бы не слазил с девки всеми ночами! И днями — тоже.

Глупости, конечно же. Ему такое чудо не удержать. Этот товар для богатеев. Его, Аскера, участь — трактирные шлюхи, которые наскоро подмылись после двадцатого за сегодня клиента. И на душе стало так гадостно, как не было гадко даже сегодня утром, с похмелья.

Очнувшись, Настя секунды три не могла понять — где находится, и что с ней происходит. Потом почувствовала спиной твердую, холодную поверхность, лежать на ней было неприятно, некомфортно. Настя дернулась, и…ощутила боль. Боль между ног. А потом приподняла голову и увидела мужчин, которые улыбались и что-то говорили. Звуков Настя не слышала, в ушах будто вата. Но еще через секунду звуки стали прорываться, усиливаться, и уже буквально загромыхали. Люди хохотали, и хлопали в ладоши, а Настя почувствовала, как твердые, немилосердные пальцы теребят ее губы снизу, раздвигают их, раздирая как можно шире. И тогда она рванулась что есть силы, заревев, как раненая волчица. Стол содрогнулся, но путы, которыми девушка была привязана, выдержали, не подавшись ни на сантиметр. Только руки и ноги заболели, стиснутые до самого предела.

И тогда она вспомнила все: площадь, заполненную людьми, будто вышедшими из «Игры престолов». Мужчину в блестящей кольчуге — у него было довольно-таки приятное, располагающее лицо. Он похож на учителя истории из гимназии, зачем-то напялившего наряд старинного воина. Женщины в длинных, до земли юбках, и мужчины, на поясе которых висели кинжалы, а у некоторых и длинные мечи.

Настя помнила и то, в каком состоянии она находилась. Сон, вот на что это было похоже. Дурной сон! Казалось, стоит сделать усилие, и ты проснешься. Ну а пока — почему бы не посмотреть на происходящее в этом сне? Ведь интересно! И она смотрела. Стояла, и смотрела на разношерстную толпу, смотрела, когда ехала в древней, как дерьмо мамонта повозке, запряженной странной горбатой лошадью, больше похожей на ламу, или антилопу. Смотрела, и чуяла запах испражнений, который исходил от истощенных, шатающихся от слабости рабов, закованных в цепи. Кошмар! Яркий, ролевой — Настя таких еще не видела!

И только когда ее впихнули в комнату, и она едва удержалась на ногах — девушка поняла: это не сон! Это явь! Каким-то образом ее перебросило в чужой мир! Она ведь читала о таком в фантастике! Целыми днями ее слушала, а не поняла, что такое на самом деле бывает! Фантасты не врали! Они ЗНАЮТ!

И не будет никаких Черных властелинов, падающих к ногам красотки. Не будет принцев, в очередь становящихся, чтобы припасть губами к «заветному бутону». Сейчас ее разложат на столе, и будут насиловать грязными членами, собравшими заразу всего средневекового мира. И закончит Настя свои дни где-нибудь в грязном притоне, «украшенная» провалившимся от сифилиса носом, истекающая кровью из порванных внутренностей, худая и больная шлюха, истерзанная жестокими мужиками.

И тогда кровь поколений русских людей, не сдававшихся даже в самых безнадежных ситуациях взыграла в Насте, вскипела яростью благородной и бросила ее в бой. И пофиг, сколько перед ней противников — хоть одного, двух — да заберет с собой! И речь идет уже не о жизни — только о чести, и о том, что: «мы не рабы, рабы не мы!»

Тот, кто попытался залезть к ней в трусы — поплатился первым. Годами тренированная, сильная нога выстрелила вперед, и кряжистый крепыш впечатался в стену, как футбольный мяч. Потом — отлетели в стороны сбитые сильные руками волейболистки жирняк с улыбкой ожившей жабы, и этот…подонок в блестящей кольчуге, который привел ее к рабовладельцу.

Прыжок, и…вот она свобода! Еще немного, еще чуть-чуть!

Но тут мир погас. И очнулась она уже на столе — голая, с разведенными широко в стороны руками и ногами. Ноги развели так далеко, что получился практически поперечный шпагат. И это было настолько унизительно, настолько мерзко! Четверо мужчин стояли и смотрели туда, куда может смотреть только врач, да еще любимый человек, для которого Настя берегла свою девственность. Жабообразный раздвигал ей губы и что-то показывал второму, тому, что в кольчуге, и она догадывалась, что именно он хотел показать. Девственницы ценились гораздо выше обычных женщин. Настя это знала из фэнтези, а еще — из всяческих исторических книг. Так что она — ценный товар для этих уродов.

Толстяк как-то особо больно ее ухватил, дернул, и Настя, как ни крепилась, но не выдержала и застонала. Толстяк хохотнул, сказал что-то «кольчужному», отпустил ее, и эдак ласково-покровительственно похлопал по голому бедру. И это было похоже на то, как хозяин ласкает кошку или собаку. Затем что-то привлекло его внимание и он нахмурился. Протянул руку и дернул Настю за волосы на лобке — больно, так, что у Насти из глаз снова потекли слезы. Чуть с корнем не выдрал!

Настя подбривала зону бикини, но оставляла наверху неширокую длинную полоску. Большинство девчонок брили все на лысо, но у Насти очень нежная кожа, и она старалась ее поберечь. И после бритья, и после шугаринга у нее вдруг вскакивали прыщи, и ей приходилось долго и мучительно их выводить. Дикое раздражение, и ничего не помогало. Лазер? Чепуха этот лазер — говорят, он действует только на брюнеток. В любом случае — Насте он ни черта не помогал. Так что брила она только там, где волосы могли вылезти из-под трусиков, да и не хотелось выглядеть перед девчонками селянкой, устроившей между ног «воронье гнездо». Небритый лобок у девчонок считался признаком провинциальности, и только Насте прощались такие причуды. Мол, выпендривается! «Я не такая как все!» Но она и была не такая как все, так что волосатый лобок укладывался в рамках ее имиджа.

И вот этому толстяку явно не понравилась ее интимная прическа, что и показал своими зверскими манипуляциями. Дальше он провел пальцами по ногам, довольно кивнул, но на лодыжках задержался. Настя знала, что ноги пора было брить, она и собиралась это сделать перед выходом в город. Не успела. И вот этот жабообразный заметил начинавшие расти волосы.

Потом пришел черед сосков. Подонок выкрутил сосок левой груди, сжав его сосискообразными пальцами, и снова Настя застонала, и слезы полились ручьем — больно! Она выругалась матом, забыв о всех правилах приличий, вбивавшихся семьей. Когда русского человека прижмет, он матерится так же, как и сантехник, облитый фонтаном дерьма, вырвавшемся из унитаза. И домашняя девочка, голой распятая на столе, в этом смысле совсем не исключение из правил. Материлась Настя самозабвенно, от души, желая толстяку трахнуть самого себя, да так, чтобы у него в заднице завелись такие же жабы, как и он сам. И рассказала, из какого отверстия он появился на свет, и кем были его уроды-родители.

Впрочем, толстяка ее выкрики только забавляли. Потому он уцепился за сосок правой груди, и крутил теперь оба соска, оттягивал, пока Настя вертелась на столе, выгибаясь, почти становясь на мостик от боли. Когда он отпустил, Настя посмотрела на груди, ожидая, что они залиты кровью, а сосков на месте нет, но слава богу — все было цело, и от экзекуции осталась только тупая, ноющая боль.

Толстяк снова хохотнул, и эдак ласково похлопал Настю между ног, сладострастно поглаживая кончиками пальцев. Потом приложил ладонь к носу, шумно втянул воздух и дал понюхать тому, что в кольчуге. И оба довольно улыбнулись и закивали, будто подтверждая сказанные слова.

Извраты поганые! — подумала Настя — Погодите, вот только развяжете, я до вас доберусь, мрази!

Но дергаться не стала, потому что поняла — ее беспомощные попытки освободиться вызывают у присутствующих только смех, а еще — распаляют похоть. Настя видела, как они облизывают взглядом ее тело, останавливая взгляд у нее между ног, и ее пробирала нервная дрожь. Настя понимала, что если ее сразу не изнасиловали, значит — готовят на продажу, значит ЭТО еще впереди, но…есть хоть мизерный, но шанс избежать насилия. Однако женское чутье ей говорило, что эти похотливые мрази близки к тому, чтобы наплевать на деньги и трахнуть ее прямо здесь, «не отходя от кассы).

Наконец, толстяк мотнул головой, будто отгоняя дурные мысли, и что-то резко сказал «кольчужному. Тот слабо улыбнулся, пожал плечами, вздохнул. И Настя украдкой вздохнула. Она поняла — изнасилование откладывается. Деньги перевесили все.

Затем все вышли из комнаты, закрыв за собой дверь, но Настю никто не попытался отвязать. Так она и лежала — раскоряченная в непристойной позе, залитая слезами ярости и отчаянья. Нет, Настя не оставила попыток освободиться — дергалась, натягивала путы, проверяя их на крепость, но ничего не помогало. Ноги в бедренных суставах начали ныть все больше, и это «нытье» перешло в боль. Растяжка у Насти была на уровне — она спокойно садилась на поперечный шпагат, переходила из поперечного в продольный, задирая ногу в балетном движении даже не помогала себе рукой — удерживая ее над головой. Давала знать танцевальная, считай балетная подготовка. Но…эта поза была неестественной, и суставы начали протестовать против такого грубого с собой обращения. И спина заныла — стол жесткий и холодный. Здесь, в этом чертовом бараке, было прохладно, как где-нибудь в глубоком погребе. Да еще похоже что Настя занозила себе спину, когда дергалась на столе в бесполезной попытке освободиться. Само собой, никто и не подумает ставить в рабскую каморку полированный стол. Хорошо хоть от коры очистили те доски, из которых его сколотили. И вообще — что касается условий содержания, это были просто-таки хоромы, если вспомнить, как содержат других, гораздо менее ценных рабов. Настя видела, в каком состоянии были те, кого вели мимо нее. Скелеты, а не люди! Непонятно, как душа в них еще удержалась.

Еще через минут пятнадцать у нее ныло все — суставы распяленных ног, плечи, спина, даже копчик, на котором она дергалась на столе, лодыжки, перетянутые повязками, затылок, по которому похоже что ее и приложили дубинкой. Настю подташнивало — видимо она получила микросотрясение мозга, не зря же ее отключило наповал.

Через час Насте уже хотелось выть, от боли и она с трудом сдерживалась от рыданий. Плевать на моральные страдания — ей было больно так, будто ее вывесили на кресте, как раба Спартака, пойманного легионерами. Да, такая казнь очень даже неприятна и без вбитых в ноги и руки гвоздей. Тебя просто притягивают к столбу, позволяя стоять на перекладине, и ты стоишь, изнемогая от боли в руках и ногах, пока не спятишь, или пока тебя не заберет милосердная смерть. Вот когда понимаешь, что укол копья в сердце от жалостливого легионера суть не зверство по отношению к осужденному, а благо, которое он подарил распятому преступнику.

И как вишенка на торте — Насте ужасно хотелось помочиться. Она не делала этого уже…и не помнила сколько времени. Давно! А как известно — женщины не могут терпеть часами. И потому, как Настя не крепилась, а все-таки не выдержала. Зажурчала струйка, и под ней стало мокро и тепло. Пока тепло, но скоро эта мокрота сделается холодной и мерзкой. А еще — от Насти будет вонять так же, как и от всех рабов. Впрочем, может это и к лучшему. Может насильники не позарятся на грязнулю? Хотя…Настя в этом сильно сомневалась — от них самих несло таким душком, что рабы воняли всего лишь чуточку менее духовито. Похоже, что в этом мире не особо заморачивались с гигиеной.

Дверь открылась через час. А может и через два часа — время потеряло свою размеренность. Настя лежала в луже мочи, ее бил озноб, и тело превратилось в сплошную рвущую рану. Никогда она еще не испытывала таких страданий. Боль после тренажеров? Да ерунда! Мышцы болят, вот еще страдания! Чушь собачья! Живот болит перед месячными? Тьфу одно! Ушибла руку, потянула связки? На следующий день все пройдет! А тут…хотелось выть, и рыдать, выть, и рыдать!

В дверь вошли трое — толстяк с жабьей мордой, такая же толстая, приземистая баба лет сорока, с рожей, на которую навечно приклеилось выражение недовольства всем на свете, и мужчина лет пятидесяти на вид, одетый в черную (это во время жары-то!) одежду, напоминающую некую униформу. Сходство с униформой подтверждалось еще и знаком, нашитым на плече у «черного». Что-то вроде нашивки, которую носят в армии. В руках мужчина держал довольно-таки объемистый саквояж, весивший судя во всему очень даже немало — «гость» явно напрягался, держа его в правой руке.

Баба, увидев лужу под Настей что-то ей резко сказала, а потом вдруг несколько раз ударила ладонью по бедру и по губам между ног, явно стараясь причинить как можно больше боли. Настю в ушибленных местах будто огнем обожгло — ладонь бабищи была твердой, как из дерева, и такой же шероховатой. И била она от души.

Толстяк сказал что-то неприятное для бабищи, и она тут же будто осела, выпустив из себя воздух, как резиновая кукла. Затем поклонилась и выбежала из комнаты, появившись буквально через минуту с тряпкой и ведром в руках. В это время толстяк и «черный» неспешно вели беседу, по-хозяйски поглядывая на распростертую на столе девушку. Затем «черный» кивнул, и полез в саквояж, копаясь в его внутренностях и позвякивая содержимым. Наконец, на свет появилась большая стеклянная плошка с белым содержимым — видимо какая-то мазь. Потом — пузырек из коричневого стекла, затем — банка с маленькими монетками, или чем-то похожим на монетки — серебряные, размером с ноготь мизинца.

Бабища закончила мыть стол, подмыла и девушку, незаметно больно толкая Настю в бедро и щипая ее за задницу (синяки потом будут, Настя знала!), вытерла пол, и тогда к связанной девушке подступил человек в черном. Настю так никто и не подумал развязать, но теперь ей не до стыда и моральных страданий. Слезы из ее глаз текли сами по себе — больно было ужасно. Само собой — ее слезы никого не интересовали. Рыдает раб — так на то он и раб, чтобы страдать. Он наказан богами — или за свои прегрешения, или за грехи предков.

«Черный» простер над Настей руки, и она вдруг почувствовала исходящее от них тепло. Руки светились! Вначале зеленым светом, потом цвет изменился на голубой, и от рук явственно повеяло жаром. Колдовство! Магия! Настоящая магия!

Колдун поводил руками над Настей, довольно ухмыльнулся, что-то сказал толстяку. Тот тоже залыбился, и даже хлопнул в ладоши — радуется, сука! Больше всего Настя сейчас хотела бы врезать ему пяткой в морду, да так, чтобы он залился кровью! Настя никогда не была пацифисткой, а сейчас вообще люто ненавидела этих людей. В том числе и колдуна, который работал на рабовладельца. Тот, кто работает на работорговца — сам мразь и паскуда, заслуживающий смерти. И Настя внимательно смотрела в лицо этого поганца, чтобы запомнить его черты. Когда-нибудь она его достанет, чего бы это ей не стоило. Четвертым будет в списке — вместе с толстой бабищей, которая хлестала ей по промежности. Ууу…крыса мерзкая!

Колдун достал еще что-то из своей сумки, подошел ближе, и Настя увидела — что это такое. Металлический ошейник, очень похожий на собачий. И сразу поняла, что сейчас будет. Однако смотрела на этот атрибут рабской жизни спокойно, завороженно, так, как если бы ожидала чего-то подобного. Даже боль отступила, оставив вместо себя только лишь разочарование, досаду, и глухую тоску. Вот оно — началось! Теперь — все! Теперь она не человек, а вещь, с которой можно сделать все, что угодно!

А тем временем колдун подошел к толстяку, и тот протянул руку. Колдун достал откуда-то из-за отворота иглу, кольнул толстяка в палец, затем приложил к пальцу ошейник. Капелька крови вскипела и впиталась в металл, не оставив после себя ни следа. А после колдун шагнул к Насте, надел и защелкнул ошейник у нее под подбородком.

Настя забилась, задергалась, становясь почти на мостик, ошейник ожег ее так, будто он был раскален на огне. Колдун успокаивающе похлопал ее по лобку, спустился чуть ниже и с улыбкой погладил ее между ног, что-то при этом сказав толстяку. Тот засмеялся и отрицательно помотал головой. Похоже, колдун осведомился, не может ли он трахнуть такую славную девочку, и толстяк перевел все в шутку — мол, не шути так! Девочка с целкой стоит гораздо дороже!

Настя интуитивно понимала смысл того, что говорили эти люди. Талант полиглота, плюс живой ум, отличная память, плюс тысячи прочитанных книг, в том числе и тех, в которых художественно описывалось рабство. Она ЗНАЛА о чем говорят эти негодяи. И ей снова хотелось плакать. Она — ТОВАР! Что может быть страшнее?! Если только посадка на кол, или поджаривание в котле…но и это для раба — совсем даже не фантастика. С ним можно сделать все, что угодно. То есть — с ней. И надо на будущее это учесть. Если сможет, конечно.

И снова ей полезли в киску. Теперь — колдун. Осмотрел, кивнул толстяку, довольно осклабился, демонстративно вздохнул. Толстяк расхохотался, хлопая руками по бедрам. Что-то ответил колдуну, тот шутливо-демонстративно скривил губы, похлопал по мешочку, висевшему на поясе, развел руки. Мол, таких денег у него нет. И снова толстяк расхохотался. Он вообще выглядел в высшей степени довольным и благостным. Радуется, сука, что заполучил красотку! — поняла Настя.

А потом у нее уже не было возможности что-то понимать, о чем-то рассуждать. Бабища по команде толстяка схватила ее за голову, прижимая к столу, а колдун влил Насте в рот содержимое коричневого пузырька — горькое, вяжущее, пахнущее травами и чем-то неуловимо неприятным, протухлым. Насте зажали нос, и она волей-неволей была вынуждена проглотить эту дрянь — хотя бы для того, чтобы не захлебнуться и начать дышать.

Снадобье подействовало минуты через две. Вначале Настю охватил жар, будто ее вынесли на солнцепек. Потом она задрожала, заклацала зубами, как после порыва ледяного ветра, а еще через пару минут мозг Насти впал в ступор — все казалось далеким, нереальным…звуки доходили будто издалека, как сквозь вату. Боль ушла. Она больше ничего не чувствовала — ни твердой поверхности стола, ни толстых пальцев бабищи, которыми та выкручивала ей сосок левой груди, улыбаясь, как Чикатило во время убийства жертвы. Настя не чувствовала даже прикосновений — так, как если бы кожа покрылась толстой стальной броней.

И еще — ей стало совершенно все равно, что сейчас произойдет. Теперь Настю можно было бить, щипать, резать, насиловать и мучить как кому захочется. Ей было все равно. Она плавала в каком-то розовом тумане, из которого время от времени появлялись головы людей, и ей было хорошо и спокойно. Настя даже улыбнулась — счастливо и весело. Она всех любила, и единственное, чего хотела — доставить радость всем, кто есть рядом с ней. Пусть даже для этого ей придется умереть.

— Ты не лишнего ей дал, Мастер Джастин? — озабоченно спросил Эдгель — Рожа у нее больно уж довольная. Смотри, попортишь ей мозги, будешь платить за ущерб!

— Эдгель, ты оскорбляешь меня как профессионала! — окрысился маг — Ты мне платишь, я отвечаю за результат! Что, лучше, чтобы она была в сознании, когда я стану ей вставлять амулет? Я что, первый раз это делаю?!

— Ну…извини, Мастер — пожал плечами работорговец — Просто я раньше не видел, чтобы девка ТАК себя вела после снадобья покоя. Ты же все-таки большую дозу ей дал, я видел.

— Так и масса у нее какая! — нахмурился маг — Она весит больше взрослого мужчины! Значит, и снадобья надо больше! И вообще — не мешай работать! Я знаю, что делаю.

И тут же усмехнулся:

— Есть способ, как смягчить нанесенный мне моральный ущерб (он широко улыбнулся). Оставь меня с ней на полчаса. Обещаю, девственность будет цела. Мало других дырок, что ли? Постараюсь ее не повредить! Когда еще выпадет случай поиметь ТАКУЮ красотку!

— Плати тысячу золотых, и хоть в глазницу ее трахай! — парировал сердитый Эдгель — Я же тебе уже сказал! Любой дельный лекарь сразу скажет, что у нее в заднице уже побывал чей-то член. И сразу цена упадет! И зачем мне это надо? Хватит дурью страдать, работай! За что деньги плачу?

Маг горестно вздохнул, в сердцах махнул рукой и приступил к работе. Девушку уже отвязали, и она сидела на столе, сведя вместе колени и тупо улыбаясь в пространство. Она выглядела совершенно счастливой, и маг вдруг подумал о том, что лучше всего на свете живется вот таким, опившимся правильного зелья. Они всегда и всем довольны, всегда счастливы и незлобивы. Главное — вовремя принимать зелье. И тогда тебя не коснутся никакие проблемы мира.

Маг поднял левую руку девушки и оставил ее висеть в воздухе — девушка никак на это не отреагировала. Ее сейчас можно было поставил в любую, самую причудливую позу, и она простоит так до тех пор, пока снадобье не выветрится из организма. Несколько часов — точно. И еще — теперь девушка не чувствовала боли.

Лекарь сделал надрез в подмышке девушки — потекла кровь, но он тут же остановил ее усилием воли, дав импульс магической силы. В разрез вложил две «монетки»-амулета — один в верхнюю часть разреза, другой в нижнюю. Потом снова дал магический посыл — теперь уже на зарастание раны. Через минуту на месте глубокого разреза не было ничего, кроме двух маленьких точек, будто сделанных рукой татуировщика. Так отмечали место закладки амулетов. Две точки указывали на то, что амулетов было заложено два.

— Ну вот…дело сделано! — довольно осклабился маг — Теперь не будет ни беременности, ни заразы. Можно ее спокойно иметь как хочешь. Сплошная прибыль! Представляю — если ее сдать в аренду, в публичный дом — к ней очереди будут выстраиваться! Это же экзотика!

— Ага… — иронично хмыкнул толстяк — И первому же клиенту она откусит яйца. Вместе с членом. А потом выбросит в окно. Ты бы видел, как она Хиста шибанула! Два ребра ему сломала, ты же сам лечил. Эта девка необъезженная, надо вначале ее сломать, сделать так, чтобы она сама просила вставить ей член, да поглубже! Иначе…будет побоище, и ничего больше. Ты к делу, к делу давай! У меня еще работы выше крыши. Хватит болтовни. Убери эти дикарские волосы с лобка, и везде, где найдешь и не найдешь. Обработай с ног до головы. Чтобы ни одного волоска не пропустил! Господа-аристократы не любят волосатых девок. Рабыни должны сверкать голыми лобками — такое вот у них поветрие в последние годы.

— А жаль — ухмыльнулся маг — У нее такой красивый белый пушок…такой мягкий, такой…соблазнительный!

Он погладил девушку между ног, потом аккуратно завалил ее на спину.

— Ладно…приступим. Будет тебе гладкая, как коленка, кожа. Кстати — ты только посмотри, какая она у нее гладкая! А губки — как у ребенка, они еще даже не выпирают из щелки! Ухх…мечта, а не девка! Снизь цену, мерзавец ты жадный! Ну хоть за две сотни отдай! В рассрочку…

— В рассрочку?! Ха ха ха…и это я — жадный мерзавец?! Ты, пьющий с меня кровь за каждое лечение?! Ох, я не могу! Я — жадный! Насмешил! Кстати, ты так и не сказал — что у нее со здоровьем. Есть какие-то недостатки?

— Нет. Поразительно здоровая девица. Могу сказать больше — я таких еще не встречал. Обязательно или с желудком проблемы, или киста на яичниках, или…да всегда что-то находится! А тут — ну просто идеал здоровья! И видно, что занималась какими-то физическими упражнениями — хорошо развиты мышцы, даже слишком хорошо. Жира — очень мало. Есть следы трещины на лодыжке, и несколько утолщений на голени — как от ударов. Но это был давно, все заросло. Ни одного больного зуба, демон ее задери! Дыхание чистое, свежее, как у ребенка. И между ног пахнет только цветами. Не то что у наших баб… (надсмотрщица Эдгеля презрительно фыркнула). Ну что еще сказать…богиня, да и только! Интересно, сколько ты возьмешь за нее на аукционе…

— Мне это тоже интересно — сознался Эдгель, и довольно ухмыльнулся. Ему было хорошо. Подфартило сегодня! Спасибо Аскеру! Вот бы еще его кинуть, мерзавца…а то слишком много денег получит. Может договориться с аукционщиком чтобы тот как-нибудь пособил? Нет, рискованно. Аскер, конечно, мудак…но у него есть кое-какие связи, и вообще — он может осложнить жизнь. Да и репутация… Нет, не стоит оно того. Будем работать честно!

Эдгель взял в руки этот черный кусок ткани, надел его на обе руки и растянул в стороны. Широко растянул! Ткань была странной, он никогда такой не видел.

А еще — он не мог представить, как ЭТО можно носить! Предназначение изделия неизвестных мастеров было понятно — тоже самое, что и для кружевных панталончиков родовитых дам. Только у них ЭТО спускалось до колен, и подвязывалось шнурками. И точно не выглядело, как две веревочки, соединенные с лоскутком ткани. Этот лоскуток с трудом мог прикрыть щелку и часть лобка, а как же тогда остальное? Средняя веревка явно уходила в попу, и Эдгель невольно поежился — это ведь неприятно! Натирает! Зачем носить ТАКОЕ?! Или у неизвестного племени великанов такие панталоны имеют какой-то ритуальный смысл? Но вот — в каком-то южном племени юноши инициируются, становясь мужчинами путем нанесения себе шрамов. На животе, на спине, на боках, и самое главное — на лице. Может и у великанов такое же? Достигла девушка детородного возраста, и надевает эти панталоны. Истязает себя! Натирает себе заднюю дырку. Ну…готовит себя к будущей семейной жизни!

Эдгель довольно ухмыльнулся — ему понравился ход мыслей. Вот все-таки он совсем неглупый человек! Сделал несколько умных предположений, и пришел к единственно правильному выводу! Этот предмет нужен для того, чтобы девушка готовила себя к сношению через задний проход! Огрубляла, делала выносливее, готовясь к встрече с Господином. Замечательно! Он настоящий ученый!

Так…дальше…ну, с жилетом понятно. Прикрыть сиськи. Только ткань та же самая странная — тянется, да еще как!

Штаны. И штаны из той же ткани. С штанами тут никаких проблем. Похожие носят южные аристократы, обтягивая ноги, как трактирные танцовщицы. Отвратительная привычка для мужчин! Ладно там девки, им положено демонстрировать свои ляжки, но мужчины?! Южное королевство состоит из настоящих извращенцев. Эдгель слышал, что их женщины совсем не стесняются наготы и купаются вместе с мужчинами, а еще — у них есть наряды, полностью открывающие грудь. И мужчины спокойно относятся к тому, что их женщины показывают грудь кому попало!

Там и еще кое-что происходит…у них есть культ богини любви, и что творят эти южане в праздник Богини — даже говорить стыдно. Храм, кстати, строго-настрого запретил эти оргии, так как они неугодны Создателю. Но южане до сих пор чествуют своих диких богов.

Кстати, может Белянка откуда-нибудь с юга? Ну а что — какое-нибудь племя, затерянное в горах, и…

Дальше Эдгель ничего придумать не смог. Ну — племя, ну — затерянное. И как она оказалась здесь? Откуда взялась? И почему она такая…наивная? Неужели сразу не поняла, что ей грозит?

И почему не знает всеобщего языка? Самые что ни на есть убогие, дикие племена — все владеют всеобщим! Да — у них свой говор, да — слова произносят не так, как положено цивилизованных людям. Но всех можно легко понять! И это немудрено, ведь когда-то все люди в мире были одним народом, и только после Войны Богов, разбившей мир на осколки, люди были раскиданы по всем концам необъятного света. Один народ, один язык. А тут…

Эдгель снова взял в руки черные панталончики-веревочки, помял в руке, приложил их к лицу и глубоко вздохнул. И едва не задохнулся от желания, вздрогнул от прилива крови к чреслам. Легкий запах каких-то экзотических цветов, смешанный с запахом чистого девичьего тела, женского мускуса…это сводило с ума. И он снова задумался — а может пойти, да и взять ее…сзади? Может, не откроется? Он же аккуратно, ничего ей не порвет! И никто ничего не обнаружит при осмотре! Эдгель даже вскочил с места, шагнул к двери…и тут же опомнился. Дело, есть дело — а потеха потом. Нельзя! Категорически нельзя трогать девку! Она должна быть свежей, как только что распустившийся бутон цветка!

И тогда Эдгель рванул дверь и быстрым шагом пошел по коридору. Дойдя до комнат, где содержались лучшие рабыни для продажи, он позвал надсмотрщицу и приказал привести к нему трех самых чистых юных девушек — не девственниц, но чистых. Предварительно как следует их вымыв. А еще через полчаса уже сидел на кушетке, и три обнаженных молодых девушки обрабатывали его со всех сторон. А ту, которая сидела на корточках у него между ног, он держал за голову и насаживал на себя со всей возможной страстью, не обращая внимания на ее хрипы и бульканье (пусть только попробует блевануть!). Глаза его были закрыты — он представлял, что ублажает его Белянка — прекрасная, недостижимая мечта любого мужчины. Очень дорогая мечта!

А когда его высосали досуха и вылизали до блеска, он прогнал девок, сел за стол и начал составлять письмо, которое отправит всем важным господам столицы.

Само собой — Императору он написать не решился. Это было бы расценено как наглость, преступная наглость. Кто он такой, чтобы напрямую обращаться к наместнику Создателя на Земле?

Это письмо отнесут к артефактору, артефактор с помощью магии размножит листок, перенеся текст на столько листков бумаги, сколько он попросит сделать. За соответствующую плату, разумеется. Это дорого, да, но…оно стоит того. Эдгель чуял запах хороших денег и не скупился на подготовку к аукциону.

А произойдет он…Эдгель задумался…через две недели. За это время нужно будет подготовить девку к предстоящему действу. Пусть немного подкормится, а то излишне худовата, можно с помощью мага отрастить ей волосы — это будет красиво. Хотя…нет, не надо. С этой прической она смотрится очень хорошо. И самое главное — экзотично. Эдакий милый мальчик-девочка. Кстати, ее может купить любитель мальчиков. А что — очень удобно! Повернул задом — и вроде как с мальчиком! Развернул — вот тебе девочка!

Эдгель даже развеселился такой мысли и несколько раз хрюкнул-хихикнул. Потом слегка загрустил, представив, сколько денег ему придется отдать Аскеру. А может легче нанять убийцу? Ну а что — грохнут стражника за сто золотых, зато тысяча останется у Эдгеля! И кто его заподозрит, с такой-то репутацией? Тем более все помнят — Аскер и Эдгель друзья. Эдгель будет плакать, когда Аскер пропадет, даже поможет его семье! Даст им…двадцать золотых — на поминки, и так…для поддержания штанов. У Аскера вроде бы жена молодая, и двое детей? Кстати, может ее в наложницы можно будет взять? Ну а чего, не пропадать же малышке?

Нет, не получится. У Аскера ведь расписка! А вдруг расписка выплывет наружу? Та же вдова предъявит бумагу, и тогда какой смысл убирать Аскера? Только потеря денег на исполнителя.

И опять же — могут найтись недоброжелатели, которые укажут на то, что Аскер пропал после того, как попытался делать сделку с Эдгелем. Потому вони будет — не продохнешь. Пусть подавится, проклятый жадюга! Но нужно и еще подумать…

Закончив письмо, удовлетворенный и просветленный Эдгель пошел на женскую половину дома, где и нашел свою лучшую наложницу Меррель, девочку ценную во всех отношениях. Почему ценную? Потому, что во-первых, она была очень красива — светлая кожа, большие глаза, длинные ноги. Хотя и ростом не вышла — едва доставала Эдгелю до плеча.

Во-вторых, она была очень терпелива и покорно сносила самое грубое с собой обращение. Иногда Эдгель даже удивлялся — что, неужели ей не больно? Казалось — он вывернул ее наизнанку, а Меррель все терпит! Не рыдает, не просит пощадить! Это его вначале даже злило, и он старался засунуть еще глубже, еще грубее, так, что дважды порвал ей внутренности. Пришлось платить магу-лекарю, который за считанные минуты поставил ее на ноги. Кстати сказать, он и объяснил Эдгелю, что возможно девочка не так чувствует боль, то есть может выносить гораздо более грубое с собой обращение, чем другие женщины. И это не порок, а самое что ни на есть замечательное свойство. И ему надо радоваться, что прикупил такую замечательную девку.

Ко всему прочему, Меррель еще была грамотной. Она читала, писала, и вообще была довольно-таки развитой девочкой, хотя и очень молчаливой. Она ни с кем в гареме не дружила, не занималась интригами и не пыталась занять главенствующее место в иерархии наложниц. Казалось — ей было все равно.

Меррель была куплена у одного из корабелов, он привез ее с юга. Кто была эта девочка, из какой семьи, кто были ее родители — Эдгель не знал. Он пытался ее разговорить, но ничего не получилось. Она просто молчала. Эдгель ее даже выпорол, оставил на двое суток без воды и еды за непослушание, за отказ ответить хозяину. Но она все равно молчала и только лишь смотрела в пространство, будто ничего вокруг себя не замечала. А после…исполняла все, что требовал хозяин. До самых грязных, нарочито грязных его требований. И он от нее отстал. Надоело.

Ожившая статуя — без эмоций, без своей воли, вот кто была Меррель. Но очень удобная, дельная статуя. Он купил ее, когда ей было лет двенадцать (сколько точно ей лет — он не знал), и за пять лет девушка превратилась из простой наложницы, обслуживающей хозяина в любое время суток, в некое подобие секретаря. Он доверял ей различные поручения, зная, что Меррель все исполнит в точности и нигде, ни в чем, никогда не ошибется. Хотя бы потому, что в противном случае он опять порвет ей зад.

Меррель сидела за столом, что-то писала. Скорее всего, это была сводная таблица учета расходов и доходов после продажи последней партии рабов. Он поручил ей это сделать. Когда Эдгель ворвался в комнату и подошел к столу, за которым она сидела, Меррель видимо решила, что хозяин захотел сбросить напряжение и нужно его ублажить. Такое бывало нередко, практически регулярно. После разборок с корабелами Эдгель иногда приходил в такое неистовство, что ему хотелось кого-нибудь убить, а после секса он обычно успокаивался и размякал. Ну а Меррель чаще других девушек выпадало его обслуживать. Тем более что она почти всегда была рядом с ним. Очень удобно — и секретарь, и теплые, умелые губы и руки. Ценная рабыня, это точно.

Вот и сейчас она сразу же сползла на пол и встала на колени, ухватившись за шнурки на штанах Эдгеля. Но он тут же отмел ее попытку служить:

— Нет! Не до того! Сейчас пойдешь…нет, поедешь! Поедешь к мастеру Орму, и размножишь столько листков, сколько нужно. Но прежде составишь список тех, кому должно отправить это письмо. И попробуй только пропустить какого-нибудь важного человека! Я тебе точно тогда сраку порву, да так и оставлю! Это будет очень, очень важный аукцион, и мы не должны промахнуться! Дальше: зайдешь в магазин, торгующий книгами, и купишь книгу для обучения языку. С картинками! Ну…ту, по которой учат маленьких. Забыл, как она называется.

— Буквенник, господин — подсказала Мерриль, продолжая стоять на коленях, в поклоне.

— Буквенник! — повторил Эдгель — Да не стой ты так! Сядь нормально, что ты мне в хер макушкой уткнулась?! Ты рожу показывай, а не вшивую макушку!

Мерриль встала, потом присела на край стула, не касаясь спинки. Ее большие зеленые глаза следили за хозяином, а лицо как всегда было абсолютно бесстрастно. И такое оно и во время работы за письменным столом, и тогда, когда Эдгель крутит ей соски, едва не отрывая их от груди, и тогда, когда он рвет ей задницу. Проклятая статуя! Ну почему ей не быть такой…такой…шустрой, такой…страстной, как Белянка?! Как та визжала, когда он крутил ей соски! Как она вздрагивала, когда Эдгель проводил ей между ног и раскрывал щелку! Она просто-таки дрожала! Изнемогала от страсти!

Эх…жаль, что нельзя оставить ее себе. Проклятый Аскер…надо было предложить ему хорошую сумму, он был не выдержал и отдал девку. Точно! Дал бы две сотни золотых, и Аскер схватил бы их, как голодный стервятник. Главное — показать живые деньги, вот мол, деньги, бери, и шагай, проигрывай в кости, тупая твоя морда!

Ну почему, почему он так не сделал?! Почему не сообразил?! Да можно было бы и пять сотен отдать! Что у него, денег нет?! Да их даже слишком много, а такой девки нет! Ой-ей…а теперь поздно. Теперь кто-то другой будет крутить соски и рвать задницу Белянке. А он, Эдгель, такой умный, такой деловой — просто спятивший осел, не увидевший своего счастья. Тьфу на него! Тьфу!

— Могу я осведомиться у господина, за какой надобностью ему нужен буквенник, и каким он должен быть? — бесстрастно спросила Меррель.

— За какой, за какой…в зад тебе его засуну, бесчувственная сука! — внезапно разозлился Эдгель, и тут же себя окоротил. Девка тут ни причем. Он должен злиться сам на себя. А она верный вопрос задает — для его же блага.

— Ладно, слушай — выдохнул работорговец — Девку я взял на аукцион, она не знает ни слова на нашем языке. Кто такая, как зовут — непонятно. Ее нужно обучить языку — хотя бы для того, чтобы понимала приказы хозяина. Этим займешься ты. Буквенник купишь хороший, с цветными картинками. Так будет легче учить. И смотри — две недели у тебя! Не научишь…знаешь, что с тобой будет. Потом две недели сидеть не сможешь! Учти! Деньги возьми в ящике, потом отчитаешься. С книжника возьми расписку — сколько отдала за книгу.

Задумался, после паузы добавил:

— Еще бумаги прикупи, и стилов для письма. Перьев не надо. Скажи Селме, что у тебя свободный доступ к Белянке, в любое время дня и ночи. Кстати, когда начнет говорить — если начнет — аккуратно выспроси у нее, кто она такая, и откуда взялась. И объясни, что если будет вести себя правильно — ее купит хороший клиент, она его ублажит, и до конца жизни будет жить в достатке и благоденствии.

— Как я — кивнула Меррель, и уже в который раз в бесстрастном голосе девушки Эдгелю послышались нотки…ехидства? Глумления? Нет, вряд ли — ведь она и правда живет очень хорошо. Никто ее не трахает, кроме хозяина, бить тоже боятся — он всем это запретил. Еда сытная, одежда хорошая. Другие рабы вообще голыми ходят! На их одежду никто не тратится! А она одета как настоящая вольная служанка из богатого дома. Даже ошейник, и тот — украшен позолотой и камнями, в знак того, что это особо ценная рабыня. Чтобы все, кто ее видит, не посмели обидеть такую рабыню, зная, что ответят по всей строгости закона. Убьют — возместят в тройном, а то и пятикратном размере. Украдут — сядут в темницу и лишатся правой руки. Изнасилуют — заплатят по тысячекратной таксе борделя! А ведь девка могла попасть и в бордель, а там скорее всего долго бы не зажилась. Рабыни-шлюхи живут самое большее пять лет, а потом их выкидывают на помойку. В дорогих борделях только свободные шлюхи, но там и цены совсем другие. Там — для богатых господ. Рабыни — для черного, грязного люда.

Отдав приказание, Эдгель со спокойной совестью отправился отдыхать. Нужно было обдумать происшедшее, и…немного вздремнуть. Сегодня был очень напряженный день.

Кайль Сирус Хергель-Оррах, глава Клана Кайль, принял протянутое ему письмо, подумал, и вернул обратно:

— Прочитай вслух. А я послушаю, и подумаю.

Он откинулся на спинку кресла и прикрыл усталые глаза. Сегодня много читал — донесения из южной провинции, охваченной мятежом, сводки о торговых делах клана, прошения, жалобы, и еще много всякой ерунды, без которой не обходится ни один день главы крупнейшего Клана Империи Денгар, не считая конечно же императорского Клана. Но работа, есть работа.

Когда секретарь принес ему письмо от работорговца Эдгеля, Сирус даже с некоторым облегчением отложил очередной отчет из дальнего поместья. Сухой, деловитый, и скучный до зевоты. Письмо работорговца обещало ему некоторое разнообразие в жизни, так почему бы не отвлечься от серой рутины повседневности? Эдгель так просто писать не будет, значит есть нечто стоящее внимания Сируса.

Последняя девочка, купленная у Сируса, забавляла его целых полгода — гордая, необузданная, смелая! Она ненавидела хозяина всей своей маленькой, юной душой, и ему стоило большого труда объездить эту недотрогу, которая при виде Сируса шипела и выла, как разъяренная кошка. Девочка происходила из одного южного племени, и вроде как даже была дочерью их военного вождя. Ее взяли во время карательной экспедиции, начатой после того, как дикари вырезали форпост Империи на границе Пустоши. Она участвовала в набеге наравне со взрослыми мужчинами и женщинами, хотя ей было всего четырнадцать лет. Ее сбили с коня колдовством, а потом продали Эдгелю, а тот уже выставил девку на аукцион.

Сирус обламывал девочку несколько месяцев — то истязая почти что до смерти, то лаская и приучая к себе, как дикого котенка. В конце концов он настолько сломал ее волю, что девочка приносила ему в зубах тапки, и вылизывала зад, когда он это требовал. И считала обращенное к ней внимание господина за великую честь.

Да, Сирус умел ломать волю людей, и достиг в этом выдающихся результатов. И он любил это делать. Убить человека легко, искалечить — тоже. Но ты попробуй искалечить и убить его душу! Заставь исполнять все свои, даже самые низменные желания так, чтобы исполняющему это доставляло наслаждение!

Когда южанка наскучила Сирусу — он отдал ее своим охранникам для развлечения. Парням тоже нужно поиметь немножко радости в жизни! Девочка потом повесилась, но он ни разу о ней не пожалел. Она отработанный материал, и ему теперь не интересна. Разумное животное, не более того. Если она решила, что смерть лучший для нее исход — так почему он должен жалеть об этом ничтожестве? У нее все равно уже не было души. Ожившая статуя, не более того.

Кстати, он так и не понял, почему она повесилась. То ли потому, что он лишил ее своего благоволения, то ли потому, что через нее прошло полторы сотни охранников. И что тут такого, если мужчины захотели ее тела? Она рабыня, и ее дело ублажать тех, на кого укажет господин. И только так. Жаль только потерянных денег. Лучше бы он продал ее в бордель, там умеют сделать так, чтобы девочки раньше времени не уходили на тот свет. Впрочем, на деньги ему плевать. У него их и так слишком много. Просто немного досадно, что умерла она не по его воле.

Уважаемый господин!

Имею честь сообщить, что пятого числа месяца геренталь года пять тысяч восемьдесят первого, в полдень, состоится аукцион для особо важных клиентов, на который будет приглашено ограниченное число участников. Аукцион состоится в аукционном доме Коргель, по адресу улица Набережная, строение восемь. Объект продажи девушка примерно пятнадцати лет, с мраморно-белой кожей, голубыми глазами и белыми, как снег волосами. Рост девушки составляет сто девяносто вимов.

— Сколько?! — Сирус даже привстал со своего места — Ты не ошибся?! Сколько вимов?!

— Сто девяносто, господин — поклонился секретарь — Так написано.

— Это что за великанша?! — Сирус расслабленно откинулся в кресле, опершись руками на поручни — С белой кожей, голубыми глазами! И волосы белые! Это как так?! Создание Пустоши?! Говорят, там много чего есть — магические животные, странные люди. Может и она оттуда?!

— Не могу знать, мой господин — поклонился секретарь. Он знал, что хозяина совершенно не интересует его мнение, что фактически тот разговаривает сам с собой, но должен был ответить на вопрос, пусть даже и риторический.

— Интересно, очень интересно! Читай дальше! — приказал Сирус.

— Да в общем-то и все, мой господин. Почти все:

— Девушка является девственницей во всех отношениях, необъезженной, буйной и строптивой. Начальная цена лота тысяча золотых.

— Вот это цена! — восхитился Сирус — Молодец, Энгель! Сразу отсеивает всяких нищебродов. Чувствую, торг будет жарким! Интересно, где он добыл такое чудо? Впрочем, какая разница? Необъезженная! Строптивая! Девственница! Это то, что мне надо! Как думаешь, сколько времени пройдет до того момента, как она будет упрашивать меня позволить ей вылизать мою задницу? И принести в зубах мои тапки? Полгода? Меньше?

— Не могу знать, мой господин — склонился слуга, а глава Клана легко поднялся из кресла и заходил по комнате. Слуга же смотрел за ним, и думал о том, что давно не видел Советника таким возбужденным. Хорошо это, или плохо — пока говорить рано. У Сируса есть одна особенность — пока он обламывает новенькую строптивую рабыню, не придирается к остальным слугам. Наоборот, он добр, благостен, и скор на подарки. Наслаждаясь процессом объездки рабыни, он выплескивает в этот самый процесс все накопившееся за месяцы зло. Оставляя для ближнего круга только самые добрые слова и намерения.

И хорошо, что он нашел себе новую жертву. В последнее время Сирус невероятно раздражен, и взрывается по любым пустякам. Вчера, например, ему показалось, что один из рабов недостаточно низко ему поклонился. Раба засекли до смерти. Позавчера на глаза Сируса попался охранник, мундир которого был недостаточно чист. Охранника лишили месячного жалованья, а еще выдали двадцать пять ударов палкой. Теперь он лежит в караулке, дергаясь и хрипя от боли. Хозяин запретил вызывать к нему мага-лекаря. Пусть, мол, прочувствует свою вину, и задумается, как дальше жить.

Пусть лучше издевается над какой-нибудь девкой — полгода все будут дышать свободно. Сейчас от него даже жены прячутся подальше, а сыновья стараются не попадаться на глаза. Иначе им тоже может достаться — и такое бывало. И не раз.

Первое, что сделала Настя, когда очнулась — обследовала свое тело. Следов насилия не имелось, ничего не болело. Это ее немного успокоило. Если сразу не надругались, значит, есть шанс, что удастся избежать участи всех рабынь. Логикой Настя понимала, что таковое утверждение совершенно не выдерживает критики, но…за что-то ведь нужно держаться? Как-то нужно сохранять разум?

Единственное, что изменилось в ее теле — исчезла полоска волос на лобке. Теперь он сиял, как бильярдный шар. Не было и пеньков волос на ногах — там, где она собиралась их убрать. И…вообще ничего не болело, хотя после того, как толстяк выкручивал ей соски и губы должны были остаться следы — синяки, кровоподтеки, да и просто боль. Все-таки кожа Насти была очень чувствительной, особенно в таких интимных местах.

Ее не привязали. Она лежала на кушетке, или нарах — как назвать это сооружение, она не знала. Одежды тоже не дали — как была голой, так и осталась без единой нитки. И это ей было понятно — почему так, а не иначе. Врагам выгодно вывести ее из равновесия, сделать беззащитной, испуганной. А что может быть беззащитнее, испуганнее обнаженной женщины? К тому же, это резко ограничивает возможность побега — попробуй-ка, сбеги, когда на тебе ничего нет, даже трусов! Только представить — в людном месте по улице бежит голая женщина! Не затеряешься в толпе, точно.

Впрочем, Настя и так не смогла бы затеряться в толпе, даже если бы захотела. При ее-то росте и внешности. Слишком уж она отличалась от аборигенов. Здешние люди чем-то напоминали японцев, какими их представляет весь мир — смуглые, небольшого роста, шумные и подвижные. Только глаза не раскосые, есть в них эдакие индейские черты.

На столе стоял самый обычный поднос, на подносе — кувшин, вроде как глиняный, рядом с ним глиняная же кружка с мелкими выщерблинами по краям, кусок лепешки — довольно-таки большой, половинка лепехи, и две глубокие чашки с неизвестным содержимым.

У Насти вдруг заурчал желудок, и она вспомнила, что очень давно не ела. Последний раз это было еще в прошлой жизни…

В одной из чашек обнаружилась густая похлебка, в которой плавали кусочки неизвестного мяса. Настя вдруг с опаской подумала о том, что эти типы могут оказаться каннибалами. Прибили какого-нибудь раба, да и покрошили в похлебку остальным узникам! Настя где-то читала, что так делали селяне. Нет, не с рабами — с домашней птицей. Сдохла, к примеру, утка — нарубят ее и покрошат остальным обитателям птичника. И «отряд не заметил потери бойца». Но тут же отмела эту мысль. Мясо было похоже на баранину, Настя разбиралась в кулинарии — мама очень недурно готовила. Все-таки провинциалка, а там девушек до сих пор учат тому, что необходимо для ведения домашнего хозяйства. Это не потомственные питерские интеллигенты с их английскими манерами и отвратной овсянкой.

Вторая миска была с кашей — что-то вроде риса, в котором опять же торчали кусочки мяса. Много мяса, густая каша. Похоже, что Настю решили как следует откормить. Насколько она знала, в средневековье любили женщин с широкими задами и огромными сиськами) хотя возможно она и ошибалась, и данное правило годилось только для простолюдинок). Это считалось очень красиво, что и понятно: женщина с широкими бедрами легко и много родит, а здоровенная грудь позволит как следует выкормить свое потомство.

К женщине относились как к инкубатору. А еще — как к средоточию порока, и пособнице Дьявола. Настя очень надеялась, что здесь нет инквизиции, сжигающей ведьм на кострах. Ей не климатило превращаться в обугленную тушку под радостные вопли пьяной толпы. Брр…ее даже передернуло от страха и отвращения.

Еда была еще теплой, но несмотря на скручивающее желудок чувство голода, Настя довольно долго раздумывала, стоит ли ей это есть. Вдруг они что-то подсыпали в еду? Превратят в улыбающийся, радостный овощ, с готовый обслужить толпу грязных мужиков… От этих тварей можно ожидать чего угодно. Опять же — поедание пищи в этом доме не будет ли символическим знаком того, что Настя покорилась своим пленителям? С другой стороны, если она не будет есть, то ослабеет и не сможет бежать, когда представится случай. Да и вообще может умереть от голода, а оно ей надо? В общем, Настя взяла деревянную ложку, лежащую там же, на подносе, брезгливо осмотрела ее со всех сторон, подозревая в антисанитарии, и начала есть, сдерживая себя от того, чтобы не наброситься на еду диким зверем, давясь и захлебываясь варевом. Настолько она проголодалась.

Как там сказано у Пушкина?

В кувшине обнаружилось что-то вроде компота — холодного и кислого.

Настя съела суп, кашу есть не стала. Во-первых, девушка привыкла ограничивать себе в еде — чтобы держаться в форме.

Во-вторых, кто знает, может это вся еда на день? И вечером нечего будет есть?

Поела, и тут же испытала естественную потребность…да так активно испытала, что едва успела добежать до отверстия, в котором слышалось журчание воды. Рядом с отверстием стоял кувшин с водой, и Настя знала, для чего он нужен. Ничего нового — мусульмане всего мира это делают — там, где нет более цивилизованных способов заниматься собственной интимной гигиеной.

Все! Теперь можно отдохнуть и как следует подумать — что делать. Все это время Насте даже некогда было задуматься — вначале она была ошеломлена своим попаданием. Потом — коварным, подлым захватом, и последующими после него действиями этих мерзких людей.

Ее передернуло, когда она вспомнила пальцы толстяка, раздвигающего ее киску, и хуже того — толстый, мерзкий, грязный палец, который грубо и больно проник ей в зад. Брр…

Господи, за что?! Почему ей выпала такая судьба?! Чертова шаровая молния! Ну зачем, зачем она ее тронула?! Почему вообще полезла под эту дурацкую елку?! Ведь читала у одного фантаста, бывшего геолога, что в правилах техники безопасности геологов черным по белому написано, что категорически запрещается прятаться от дождя под самым высоким деревом в округе, и — под одиноко стоящим деревом! В него может ударить молния! А она что сделала?! Дурища! Городская, глупая дурища! Хотя бы воспользовалась чужими знаниями, чужой головой — если нет своей!

За этими мыслями Настя не услышала, как открылась дверь. Она увидела ее, когда девушка уже стояла перед ней, спокойно и доброжелательно глядя в лице узнице.

Это была маленькая ростом, очень милая, прелестная девушка лет пятнадцати, а может и младше. Большие зеленые глаза, распахнутые на мир, смотрели открыто и без страха. Вообще, девушка оставляла впечатление того, что ее вообще ничем нельзя испугать. Бесстрастное лицо ожившей статуи было абсолютно спокойно, как это бывает только у глубоко спящего человека.

Она что-то сказала Насте, девушка развела руками — мол, не понимаю. «Гостья» не удивилась, кивнула, и положила на стол толстую книгу, которую держала в руках. Положила, и жестом подозвала Настю — смотри, мол. Настя подошла, заинтересовавшись. Она уже поняла, что сейчас увидит, и не ошиблась. Девчонка подняла толстую кожаную крышку, и Настя увидела надпись знаками, напоминающими то ли иероглифы, то ли руны. Это скорее всего был букварь. Настю собирались учить местному языку. Что обнадеживало. Значит, ведьмой ее не признали, и не собираются приносить в жертву или сжигать на костре.

Ну а дальше пошла обычная работа — учитель и ученик. Занимались они часа три, пока девушка не сообщила, что ей пора идти. За эти три часа Настя успела запомнить слов достаточно, чтобы суметь изъясняться на самом низшем уровне: «дай», «идти», «есть», «пить», и так далее. Забавно, но в букваре были даже картинки, изображающие самые интимные процессы человеческой жизни. Например — секс и естественные отправления. И под каждой картинкой — надпись иероглифами.

Настя надпись тут же запоминала, что с ее фотографической памятью было вовсе даже несложно. Талант полиглота вкупе с выдающейся памятью — и никаких проблем с изучением нового языка. Кстати, очень даже несложного языка, это Настя определила сразу. Тот же китайский гораздо более сложный язык. Впрочем, как и корейский.

Похоже что гостья, а ее имя Меррель, была очень удивлена таким ярким прогрессом в изучении языка и грамоты, но виду особенно не подала. Настя вообще была немало удивлена тем, как вела себя эта милая маленькая девушка, не достающая ей и до груди. Доброжелательная, но при этом отстраненная и холодная, Меррель не позволяла себе повышать голос, и вообще хоть как-то выражать неудовольствие в тех случаях, когда Настя ошибалась в произношении, ставя ударение в словах не там, где это было нужно. Терпеливо разъясняя, четко повторяя каждое из слов, она добивалась правильной речи, и благожелательно кивала, когда Настя делала все верно. Впрочем, чем дальше, тем меньше случалось ошибок. Она мгновенно уловила то, как ставятся ударения в этом языке, и практически не допускала огрехов — кроме тех слов, которые отличались от общего строя и были чем-то вроде исключений из правил. Но таких в языке имелось совсем не много. Простой язык!

Наконец, Меррель попрощалась и ушла, а Настя осталась сидеть на лежанке, думая о том, что надо было поговорить с девушкой о том, как бы это побыстрее отсюда сбежать. Но…пока словарный запас невелик, затевать подобный разговор не имело смысла. «Твоя моя понимай?» — это совсем не та беседа, которая могла бы помочь Насте получить нужную информацию. А кроме того — кто сказал, что Меррель пойдет ей навстречу и даст все расклады о побеге на волю? То, что у нее на шее рабский ошейник еще ничего не значит. Раб не становится другом другому рабу после того, как на него нацепили этот атрибут рабской жизни. Скорее наоборот — он будет топить другого раба, чтобы за счет его жизни подняться хотя бы на одну ступеньку его социальной лестницы. По крайней мере, так говорят все книги, которые Настя читала по этой теме.

Опять же, в книге одного российского фантаста было сказано, что восстание Спартака было совсем не таким освободительным, как это представляли советские граждане. На самом деле восставшие рабы не хотели уничтожить систему рабства. Они желали убить своих бывших хозяев, и самим владеть рабами. А в этом, любой согласится, есть очень даже огромная разница. Так и тут — где гарантия, что девчонка не сдаст ее хозяину, и Настю не прикуют к стене толстой цепью? Сейчас по крайней мере она хоть и голая, но передвигается по камере свободно, не погромыхивая стальными цепями как привидение из старого мультика.

Но как следует подумать ей все-таки не дали. В дверь вошли две девушки возраста Насти, одетые как и все рабыни — что-то вроде короткой юбки, или скорее набедренной повязки, и топик-жилет, почти такой же, какой Настя носила на пробежку. Одна из них, та, что была чуть массивнее другой, жестами и словами предложила Насте лечь на стол, предварительно составив посуду на лежанку. Настя подумала, подумала…и улеглась. Вряд ли эти смешливые, постоянно хихикающие девчушки собирались сделать что-то такое, что может нанести ей вред.

Девчонки тут же сбросили с себя одежду, оставшись совершенно нагими, и…стали натирать Настино тело приятно пахнущим составом из большой банки, которую они принесли с собой. Что-то вроде ароматического масла. А потом принялись массажировать — классически, вначале поглаживая, похлопывая, потом проминая мышцы и разминая их о кости скелета. Делали это в две руки, ловко, умело, при этом не забывая хихикать и приговаривать что-то вроде: «Помнем, помнем! Вот какая она у нас красавица! И будет еще красивее!».

Насте нравилось, что они с ней делали, и только когда их пальцы начали слишком уж откровенно натирать ей нижние губы, проникая внутрь и эдак эротически поглаживая и пощипывая, она решительно отмела эти поползновения показав мелким пакостницам крепкий белый кулак. Пальцы из влагалища сразу исчезли. Похоже, девицы знали о том, что недавно произошло с тем охранником, которого лягнула Настя.

То же самое случилось и тогда, когда Настя лежала на животе — одна умудрилась помассировать ей зад так, что Настя задохнулась от неожиданности и возмущения. Палец сразу же как испарился, видимо физиономия Насти, обернувшейся к агрессорше, не оставляла простора для фантазии. Врежет — как срежет, три года перед глазами будет стоять, как живая. Лесбы чертовы! Извращенки!

Настя не подозревала, что кроме процедуры массажа и ухода за кожей (эта рабыня должна выглядеть как можно товарнее!), Эдгель дал задание массажисткам — проверить белую рабыню на чувствительность к ласкам женщин. Может она просто не любит мужчин? И вообще — как отреагирует на интимные ласки девушек? Проверили. Доложат. Отреагировала так, что массажистка слегка струхнула — великанша легко может ее прибить, как какую-нибудь крысу, и ясно было, что она никого не подпускает к своим дырочкам.

Кстати сказать — Эдгель этому не удивился и не расстроился. Даже хорошо, что Наста — так ее на самом деле звали, со слов Меррель — оказалась эдакой недотрогой. Тем интереснее будет обламывать купившему ее господину. Просто Эдгель должен все знать о своем товаре — как и положено хорошему продавцу.

Меррель приходила несколько дней подряд — и каждый раз на все большее время. К пятому дню занятий Настя свободно говорила на всеобщем, к седьмому — могла читать то, что написано в книгах.

С письмом было сложнее — ведь письмо, это не просто запоминание знаков алфавита. Это еще и правила написания, но самое главное — моторная память. То есть пальцы должны помнить, как писать тот, или иной знак.

А еще — мозгу было сложно распознать текст, написанный скорописью. Одно дело — текст в книге. Если он и написан вручную, то сделано это так, что каждый может разобрать изображенные буквы. В скорописи все иначе — здесь знаки могли и пропускать, и тогда получалось что-то вроде «ма мла рму» — вместо «мама мыла раму». Человек, который годами изучал письмо, прочитывал этот текст легко. Новичок продраться через эти несуразности мог лишь с большим трудом. Но Настя знала — дай ей еще дней десять, ну край — недели две, и она будет писать и читать не хуже аборигенов.

За то время, пока она общалась с Меррель, у них с девушкой наладилось что-то вроде дружеской связи. Ну…не дружеской, но связи, когда от человека к человеку тянется невидимая нить, соединенная со струнами души. Ее трудно закрепить, легко порвать, но…такая связь иногда единственная отдушина там, где все вокруг враждебны или просто равнодушны. Человек существо стадное, ему обязательно с кем-то надо дружить. Это нить может превратиться в крепкий шпагат, потом в канат, который невозможно оборвать. А может и лопнуть в любой момент — от недоброго слова, недоброго поступка, просто потому, что ниточку не захотели укрепить.

Меррель рассказала Насте, куда та собственно попала. Девочка была образована не хуже какого-нибудь доцента, или даже профессора, и Настя была очень удивлена, что рабыня вдруг оказалось таким разносторонне образованным человеком (в рамках своей цивилизации, конечно). Кстати, когда Настя спросила Меррель, чем та занимается у Эдгеля, в чем собственно заключаются ее основные обязанности — девушка снова закаменела лицом, и после долгой паузы бесцветным голосом сказала, что исполняет свое предназначение. И больше не проронила ни слова, хотя Настя и пыталась разъяснить эти туманные слова.

Итак, как выяснилось — этот мир называется просто…Мир. Ну а как он еще должен называться? Над ним висели две луны — красная, и обычная. Солнце…да обычное солнце. Желто-белое. Мир состоял из океана, и материков, которых собственно было три, или больше (кто смог бы обследовать такой великий Мир?!). Материки между собой почти не сообщались — ибо океанские расстояния слишком велики. Все материки находились примерно на уровне экватора, торча к северу и югу выступающими частями (так рисовали их на картах знающие люди).

Все люди, во всех частях света разговаривали и писали на одном языке, он назывался «всеобщий». Были и варианты этого языка, что-то вроде пограничного «суржика», но на нем разговаривали только самые отсталые племена, практически дикие народы. Остальные — только на нормальном всеобщем.

Материк, на котором они сейчас находились, по утверждениям ученых, самый большой из ряда материков, и является куском огромного материка, в который собственно и входили отколовшиеся соседние. Откололись они после некой эпической войны, называемой «Война богов». Кто на кого ополчился, почему применялось такое жуткое колдовство, которое смогло раздробить материк на несколько меньших, и на острова — никто теперь и не помнил. После войны человечество прошло через период дикости, названный потом «Темной эпохой».

Империя, в которую попала Настя, была фактически тиранией, управляемой сводом законов и указами, который время от времени выдавал Император. И указы эти были превыше законов. Например, он легко мог отпустить на волю приговоренного к смерти, если у властителя вдруг почему-то возникало такое желание. И никто ему не мог сказать ни слова против (бунт!). Только лишь советовать. У него был штат из тридцати самых влиятельных людей Империи, которые курировали различные стороны жизни Империи. А еще — огромный чиновничий аппарат, который собирал налоги и проводил в жизнь политику Императора. Ну и само собой — армия, стража, тайная служба — все нормальные атрибуты любого государства.

За границами Империи Денгар имелись другие государства, с примерно таким же строем, и такими же людьми, как и здесь. Просто ими правил другой император. Эти империи время от времени воевали то между собой, то с Денгаром, вступая в коалиции, или вновь расходясь в стороны. Причина могла быть любой — их всегда можно найти, если хочешь набить рыло соседу. Чаще всего это были территориальные споры.

На юге вялотекущая война с не желающей замирения провинцией Хасгар. Эта провинция некогда решила, что империя не дает ей развиваться, а потому она будет жить сама по себе. Хасгар — источник металла, угля, золота, драгоценных камней, так что поползновения вождей Хасгара на объявление самостоятельности было жестко пресечено, кто же упустит такую сокровищницу? Так что из Хасгара полноводной рекой потекли рабы, захваченные во время карательных экспедиций. Теперь в Хасгаре нет промышленности, рудники заброшены, а поля зарастают травой. А есть — небольшие отряды хасгарцев, которые вырезают имперских солдат, засевших в форпостах, и душат фермеров, которых Империя в своем великодушии переселила на «свободные» хасгарские земли, выдав несчастным пособие на обустройство. Которое потом пошло на похороны этим людям.

Рядом с Хасгаром еще один источник раздражения для Империи — так называемая Пустошь. Это огромная территория, на которой люди не могут жить по одной простой причине: она настолько заражена различными видами боевой магии, осевшей на землю, что жить там могут только мутанты, образовавшиеся в результате воздействия этой магии на обычных существ. Судя по свидетельствам многочисленных очевидцев, из пустоши иногда выходят такие твари, что все рассказки о демонах-убийцах перед ними бледнеют. Чего только стоят рассказы о саблезубых кроликах размером с крупную собаку, и о воробьях, которые питаются исключительно мясом, и считаются аналогом кровожадных рыб, объедающих неосторожно ступившего в воду пловца до самых костей. Но при всем, при том в Пустошь постоянно отправляются экспедиции поисковиков, в просторечии называемых «пустошниками», или «пустами». Эти люди ищут в развалинах древние амулеты и артефакты, которых нет в наше время, и которые современные маги не могут сделать, ибо технология изготовления древних магических предметов давным-давно напрочь утеряна. Эти предметы хорошо сохранились, так как защищены древней магией. Сломать их практически невозможно. А еще — климат пустоши очень сухой, дождей там практически не бывает, так что вещи сохраняются нетленными тысячи и тысячи лет.

Рядом с Пустошью селиться нельзя — магия накапливается в плоти, действует и на тех, кто не заходит за ее границу. Рождаются странные дети, пропадают люди, а обычные, всем давно известные овощи и фрукты, выращенные вблизи Пустоши, приобретают странный, иногда очень неприятный вкус. Часто — они просто ядовиты.

Работа «пуста» смертельно опасна, но один найденный артефакт может просто-напросто озолотить. Например, ошейник, который сейчас находится на шее Насти — найден в развалинах Старого Города. Это произведение древних магов. Есть и подобные новоделы, сделанные по образу и подобию древних артефактов, но они работают не столь эффективно. Как именно они работают, что могут делать, почему так ценятся — Меррель не сообщила. Только закаменела лицом и сказала, что «Наста» сама потом все поймет. Ей покажут.

Город, где они сейчас сидят, называется Геррат, и это столица Денгара. Население за пятьсот тысяч человек (но это не точно), имеется крупный порт, и много чего еще. Император Масган Седьмой. Ему сорок лет, у него два десятка жен, бесчисленное количество наложниц, и двадцать официальных детей разного пола и возраста.

Вот, в общем-то и все, что Настя сумела узнать за это время от Меррель, и прочитав книги, которые та принесла.

А еще Настя узнала, что ее готовят к продаже на аукционе, и купит ее один из самых влиятельных и богатых людей Империи. Тот, кто любит непокорных девушек, и готов потратить свое время, чтобы «обломать колючки» дикого растения. Превратить непокорную девушку в идеальную рабыню, мечтающую ублажить своего хозяина. И что начальная цена за Настю — тысяча золотых, чего не было за всю историю здешних аукционов по продаже рабов. И от этой информации у Насти похолодело в животе, и не только в животе…

Меррель нравилась Насте все больше и больше — красивая, всегда аккуратно одетая, причесанная и свежая, она походила на девятиклассницу в своем коричневом одеянии, больше похожем на униформу. Эдакая аккуратистка-отличница, воспитанная, вежливая, знающая больше, чем любой из ее одноклассников. И Настя мучилась догадками — да как же такая, явно домашняя девочка могла оказаться в рабстве?! Где ее родители?! Небось плачут, потеряв свою малышку…

И тут же вспоминались свои папа и мама, и на глаза накатывали слезы. Гадают, наверное — где же их дочка…строят самые ужасные картины у себя в мозгу.

Но такого они точно не смогли бы придумать. Такого ужаса. Чтобы их дочь продавали с аукциона, как скотину?! Хотя…на Земле есть много такого, о чем Настя раньше и не задумывалась. И рабство — тоже есть. И не только на черном континенте.

Меррель лежала в темноте, глядя в потолок над ее кроватью. Она не спала, но и не бодрствовала. Это состояние называло «садхи», и это первое, чему ее научили в храме Согдума. Так ты приобщаешься к Божеству — Покою и Умиротворению в мире страстей и эмоций. Эмоции ведут к греху, к потере кармы. И значит — лишают возможности правильно переродиться в следующей жизни.

Согдум учит тому, что все в этой жизни происходит так, как оно должно быть. Нельзя сопротивляться потоку жизненной энергии — это ведет к ошибкам, ошибки — к потере кармы. Если тебя захватили и обратили в рабство — значит, так и должно быть. Значит, тебе уготована трудная судьба, но и тем больше будет награда в другой жизни. Жизнь — ничто, посмертие — все. Это Меррель знала с тех пор, как начала хоть что-то понимать.

Вся ее жизнь прошла в храме. Ее учили — и тому, как правильно жить, и наукам, ведь каждый адепт Согдума должен быть разносторонне развитой личностью, ибо только так можно принести храму максимальную пользу.

И не только науки — все свободное время Меррель было занято совершенствованием личности. Медитация, контроль над своим телом, общение с Мирозданием через транс — без выходных, двадцать часов в сутки. На сон отводилось всего четыре часа. Но и они были лишь данью традиции — человек, который умеет входить в транс и контролировать свое сознание, умеет сделать так, чтоб организм отдохнул больше, чем если бы он спал десять часов подряд. И даже во сне Меррель контролировала сознание, не позволяя расслабиться, не позволяя мозгу уснуть и забыться. Она была одной из лучших учениц Храма, и ей прочили великое будущее. Как минимум — первой помощницы Настоятельницы. А когда та состарится и уйдет…

Меррель захватили солдаты третьего легиона, которых направили на подавление бунта в провинции. И тогда ей было всего одиннадцать лет. Ее не убили, и даже не изнасиловали. Хотели, да, но когда потребовали раздеться, и она разделась, командир сепии, увидевший, что происходит, просто забрал ее себе. И он был первым мужчиной, который ей овладел. И это не было насилием. Он попросил ее удовлетворить себя, и она сделала это — молча, без протестов и слез. И так продолжалось несколько месяцев, пока Меррель заметил другой командир, старше этого по званию. И забрал ее к себе в палатку.

И жила она там — исполнительная, тихая, безропотная, абсолютно не брезгливая и готовая на все для хозяина. У нового мужчины Меррель провела три месяца, прислуживая и удовлетворяя его в постели. Он ее почти не обижал, как не обижают собаку, исправно исполняющую свои обязанности. Лишь иногда давал оплеуху, порол, или пинал, когда она, по его мнению, недостаточно активно его ублажала. Оба — и первый мужчина, и второй — нередко возмущались тому, что «проклятая девка» ведет себя как бесчувственное деревянное бревно.

Но Меррель не могла, да и не хотела ничего с этим делать. Она не испытывала никакой тяги к сексу. Как, впрочем, и отвращения. «Физические упражнения», которые ей приходится делать по воле ее хозяев — и не более того.

Да, нередко ей было больно — она уродилась маленькой и худенькой, так что большие мужчины (а они были очень большими — солдаты!) порой причиняли ей очень серьезную боль даже не потому, что хотели это сделать, а потому, что их мужские достоинства были для нее слишком велики. Тем более, если они брали ее не так, как положено для деторождения.

Хорошо, что в тот момент она еще не была способна родить ребенка. Крови у нее пошли уже тогда, когда Меррель продали Эдгелю. Так что боги уберегли ее от больших страданий. Что бы случилось, если бы она забеременела? Скорее всего, ее продолжали бы иметь, пока не родит, а потом дитя у нее бы отняли, и…никто не будет заботиться о ребенке какой-то там лагерной шлюхи. Таких девушек, попавшись в палатки командиров (и хуже — в палатки рядовых солдат), в лагере карательного корпуса было более, чем достаточно. После военных действий остается очень много «бесхозных» женщин, лишившихся дома и семьи.

Меррель молчала о том, что она происходит из храма Согдума. Сказать об этом — значило привести карателей в скрытый в джунглях древний храм, и подвергнуть святилище разграблению и поруганию. Об этом им говорили сразу же, как только дети начинали входить в разум. Расположение храма — одна из самых сохраняемых тайн их веры. Отсюда адепты Храма идут по свету, разнося Истинное Слово и привлекая людей на сторону Света. Исчезнет Храм — и в мире станет немножко темнее, а когда падет последний Храм — Тьма накроет мир, и он свалится в царство Темного. Так учит великий Согдум.

Наконец, и второму мужчине Меррель достаточно поднадоела, и он ее продал работорговцу-корабелу, который собирал рабов по всему побережью, чтобы перепродать их уже в Империи. Возможно, второму хозяину надоело именно то, что Меррель молчала даже тогда, когда он специально имел ее так, чтобы вызвать хотя бы стон из прекрасных пухлых губок юной девчонки. Но она молчала, будто не чувствовала раздирающей ее внутренности боли. Молчала, когда он хлестал ее ремнем. Молчала, когда он нанизывал ее как птицу на свой толстый шампур, и потом по ногам девушки текла кровь. «Бесчувственная сука!» — вот были самые мягкие ругательства, которые слышала Меррель в свой адрес. И эти слова стали для нее девизом всей последующей жизни.

Она чувствовала боль. Но умела от нее отстраняться. И этому ее научили в храме — а она была там лучшей ученицей. Нужно было лишь уверить, убедить себя в том, что ты — не ты, что ты лишь смотришь на то, как что-то происходит с другой, совершенно незнакомой тебе девушкой, на которую тебе совершенно наплевать. Это ТОЙ больно, ТОЙ плохо, это ЕЕ тошнит от сливаемого в рот семени и пропихивающегося в горло члена, это ей раздирает зад толстый твердый предмет, и это у чужой девушки болят отбитые жестоким обращением внутренности. Тебя — нет. Ты — облачко! Ты паришь под потолком, легкая, светлая, как луч восходящего солнца.

И ты знаешь — все, что происходит с этим телом — заслуженно. Возможно, тобой — ты себя неправильно вела, и теперь к тебе пришло наказание. Или твоими предками, которые совершили столько, что теперь потомки платят за их грехи. Карма, она такая — кара за плохое поведение может передаваться в поколениях, и пасть на голову того, кто совершенно не причастен к гадким делам своих предков.

Измочаленную, изорванную, полуживую Меррель перед продажей на корабль вылечили, благо что в каждой воинской части есть свой маг-лекарь, опытный мастер в делах спасения даже безнадежных раненых, так что когда ее отвели к новому хозяину, она была во вполне сносном состоянии — если не считать худобы из-за потраченных на лечение жизненных сил. Ведь ничего не дается даром, и чтобы вылечить чей-либо организм, приходится тратить его собственные силы. Ведь ни один маг-лекарь не станет тратить силы свои — в противном случае он попросту скончается уже на третьем тяжелом больном.

Это был третий мужчина Меррель. Тяжелый, огромный капитан суда, в трюмах которого гремели цепями, стонали и молились сотни и тысячи замученных рабов. Меррель жила в его каюте, и обслуживала капитана, когда он того желал.

Капитан, несмотря на свою устрашающую внешность, был более нежен, чем ее предыдущие владельцы, и когда брал ее, старался не навредить телу. Возможно потому, что хотел взять за нее хорошую цену. Иногда он угощал телом Меррель своих помощников, но и тут следил, чтобы они ей ничего не порвали. Ведь лечение стоит денег, а девушка слишком красива, чтобы просто испортить ее и выбросить за борт как истощенного обычного раба. За кораблем всегда следовала стая морских чудовищ, которые питались трупами рабов, умерших на корабле и сброшенных в море. А то, что те же корабелы могут сделать с женщиной, Меррель видела, и не раз, когда тот же капитан и его помощники приводили в каюту других рабынь. Она не хотела вспоминать эти картины, и считала, что с ней обходились очень и очень мягко. Возможно именно потому, что она никогда не возмущалась тому, что с ней делают, и была абсолютно не брезглива. А еще — невероятно вынослива, несмотря на свой юный возраст и хрупкое сложение. Капитан даже вначале хотел оставить ее себе, сделать каютной шлюхой, но все-таки жадность пересилила. А еще сразу выяснилось, что при всем своем умении доставить мужчине удовольствием, Меррель абсолютно бесчувственна, как самая настоящая каменная статуя. А мужчины этого очень не любят.

Эдгель купил ее за десять золотых — дороже, чем любого раба из той партии. Они с капитаном долго торговались, капитан хотел получить тридцать золотых, но все-таки удовольствовался десятью. Само собой, первое, что сделал Эдгель, когда разгреб дела — это овладел Меррель. И был разочарован тем, как она себя вела в сексе. И так и не привык к этому за все пять лет, что она у него жила.

Меррель решила, что вероятно он, как и все мужчины, считает себя неотразимым, великим самцом, и то, что Эдгель не может не то что довести до оргазма, но даже вызвать у девушки хоть какие-то, хоть малейшие эмоции — именно это приводит его в неконтролируемую ярость. Не однажды он калечил Меррель так, что ему приходилось выкладывать кругленькую сумму за лечение. Но это состязание с девушкой, растянувшееся на пять лет, превратилось у него в некую навязчивую идею. Он уже не мог обходиться без Меррель, а будучи человеком совсем не глупым, Эдгель так же осознавал, что это ненормально, что он будто наркоман увяз в этой «проклятой девке». И чем больше он осознавал, тем больше ненавидел, и…любил Меррель. И тем сильнее, страстнее он пытался заставить ее почувствовать хоть что-нибудь — пусть боль, пусть страдание, но почувствовать! Откликнуться на его усилия!

Но Меррель не сдавалась. Он может уничтожить ее тело, но душу убить все-таки не сможет. И чем больше Меррель страдает, тем лучше будет ее посмертие. Возможно, в следующей жизни ее душа станет самим Императором. Ведь не могут же пройти даром те страдания, которые она испытала?! Согдум учит, что ничего в жизни человека не происходит просто так. Всему есть свое назначение, и предопределение. И на этом держится Мир.

То, что Меррель образована на уровне отпрысков профессоров и учителей — выяснилось практически сходу. Опытный торговец живым товаром Эдгель сразу же выяснял, кто из рабов чего стоит. Так он и узнал, что Меррель не пустая подстилка, не просто игрушка для стареющих извращенцев, но еще и высокообразованная, умная и деловая женщина. И он стал поручать ей все более и более сложные дела в своей конторе.

Постепенно за пять лет Меррель стала чем-то вроде секретаря и счетовода одновременно. Аккуратная, умная, всегда выполняющая данное ей задание, Меррель оказалась незаменимой в торговом доме Эдгеля, и ее теперь побаивались не только рабы, но и все свободные слуги. Вдруг шепнет Эдгелю что-нибудь такое, что заставит его наказать нерадивого работника? Вдруг займется искоренением тех, кто ей неугоден?

Но в конце концов выяснилось, что Меррель так же холодна ко всем окружающим, как и к своему хозяину. Она ни с кем не дружила, а поползновения установить с ней дружеские отношения принимала совершенно равнодушно и не прощала никакие огрехи в работе — без оглядки на лица и должность. Ей было все равно. Совершил ошибку — получи наказание.

И она никого не боялась. Когда однажды Меррель поймала на воровстве одного из надсмотрщиков, продававших на сторону пищу, предназначенную для рабов, он пригрозил ее покалечить, а возможно и убить, если девушка сообщит хозяину о преступлении. Она лишь пожала плечами и сказала, что не боится увечий и самой смерти. Потому что знает — за порогом смерти ее ждет великая награда. А вот если он не вернет все ворованное, или не исчезнет из ее жизни до ближайшего удара колокола на ратуше, то скорее всего займет место одного из рабов в этом загоне. И судьба его будет совершенно незавидна. Вор назвал ее больной сукой, и…больше его никто и никогда не видел. Меррель доложила хозяину о воровстве. Так что или вор сбежал сам, или…хозяин не отличался особой добротой. Он вообще никакой добротой не отличался. Он был коварен, подл, и не боялся замарать руки кровью. Меррель это знала лучше других.

Ненавидела ли его Меррель? Конечно, ненавидела. Хотя никогда не показывала это внешне. Ненавидела, как можно ненавидеть палку, которая тебя бьет, или дерево, которое на тебя упало. Эдгель лишь инструмент в руке богов, карающих неразумного человека, так что…лучше ненавидеть себя, или своих предков, испортивших карму. Но себя ненавидеть Меррель не могла. Предков? А она и не знала никаких предков. Ее забрали из дома, где все были мертвы после карательной акции имперских войск, так что никого из родни у нее не было.

Хотела ли освободиться из рабства? Да, хотела. Но только так, как это позволят боги. Ничего не делая для освобождения. Ибо это было бы вмешательством в ход истории. И потеря кармы.

Она сыта, хорошо одевается, фактически на особом положении у хозяина конторы — чего ей еще желать? Ну да, он использует ее тело, как ему заблагорассудится, так что с того? Разве мужья не используют своих жен так, как им хочется? Многим свободным женщинам в замужестве приходится гораздо хуже, чем ей, рабыне. В нее вживлены амулеты от беременности и от болезней. И это хорошо. Ей не нужны дети. Она — адепт бога Согдума, философа и духовного учителя человечества, и ее удел проповедовать его идеи.

Да, единственное, чего ей не хватает — это проповедей. Она должна проповедовать, как и положено монахине Храма. Но…не имеет такой возможности. Это запрещено Эдгелем. И если она нарушит его приказ — испортит карму. Это будет против хода истории. Только плыть по течению, только быть щепкой, которую несет поток — вот что такое быть адептом Согдума. Непротивлению Злу — это единственный способ борьбы со Злом. И тогда Зло исчезнет, ибо ему не с кем будет бороться. И станет Добром. Так говорят Скрижали Согдума, и так учат адепты Храма. И Меррель искренне верит в Идею.

Когда она увидела новую рабыню — была не то что удивлена — потрясена. И дело не в том, что Наста настоящая великанша. При своем огромном росте, белокожая красавица сложена так, что ей позавидуют самые красивые из красивых женщины — длинные ноги, голубые, сияющие глаза, красивая, аккуратная грудь без малейшего провисания, длинные пальцы с красивыми ногтями, кожа, достойная лучшего белого мрамора. Даже женское интимное место у нее было красивым и…целомудренным, как у совсем юной девочки. Все это так, но…главное, что бросалось в глаза — она была свободной. С самого своего рождения — свободной. И это сквозило из каждого ее движения, каждого жеста, поворота головы.

Нет, она не была надменной, как потомственные аристократки, но и не была забитой, как крестьянки, отличающиеся от рабынь только лишь отсутствием рабского ошейника. Да и то…не всегда. Наста юна, светла и прекрасна настолько, что Меррель ей вдруг позавидовала. В свои шестнадцать лет Меррель себе казалась древней старухой, мудрой, и…выгоревшей дотла. И никакая Идея не могла спасти ее от этих мыслей.

И вот сейчас Меррель лежала и думала о том, как так могло случиться, что в свои шестнадцать лет, при внешней молодости и красоте, она, Меррель, старуха из старух, которой давно уже ничего не хочется кроме того как лечь, закрыть глаза и…больше не просыпаться. Позади — ничего не хочется вспоминать. Впереди — не о чем мечтать. Жизнь сконцентрировалась в эти страшные, тяжелые пять лет, и никакого просвета не ожидается — ни завтра, ни на следующей неделе, ни в будущие такие же серые и тяжелые годы.

И покончить с собой Меррель тоже не могла. Потому что это верный способ потерять всю накопленную карму. И в следующей жизни оказаться в таком теле, что нынешняя ее жизнь вспомнилась бы легкой и праздничной прогулкой.

Жаль девочку. Откуда она взялась — Меррель так и не поняла. Та что-то говорила о том, что бегает по утрам (зачем?), что в очередной раз бежала, и ее ударила шаровая молния, и перенесла сюда. И что Наста не ожидала, что с ней так поступят. Ведь у них рабства нет. У них за такое сразу же посадили бы в тюрьму. И что нужно сообщить здешней власти о том, что с ней так подло поступили.

Смешная! Здешние законы действуют только для подданных Империи. А Наста здесь никто. Чужестранка, непонятно откуда взявшаяся. И значит — законная добыча тех, кто ее первый взял. Пусть еще радуется, что не признали демоном — могли ведь и сжечь на костре. С ней были странные амулеты — хозяин показывал их Меррель. Амулет светился, когда кто-то трогал его пальцем. Меррель спрашивала Насту — что это за амулет, и какие действия он может произвести. Наста сказала, что с его помощью связываются с другими такими амулетами за тысячи кванов пути, и по нему можно разговаривать с человеком, и даже видеть изображения собеседника.

Эдгель сразу приказал спрятать этот амулет в сейф к деньгам, и не давать его в руки Насте — вдруг свяжется по нему со своими соплеменниками? Так можно и беду на себя накликать!

Наста просила Меррель помочь ей выбраться из рабства, помочь бежать. Глупенькая! Она даже не знает, для чего у нее на шее это кольцо. Но даже если бы Меррель могла ей помочь — все равно бы ничего делать не стала. Ибо — карма. Нельзя нарушать естественный ход событий. Если Насте в судьбе написано быть рабыней — значит, так тому и быть. Попробуешь нарушить ход судьбы — получишь откат такой могучий, что лишишься не только жизни, но и хорошего посмертия.

В остальном — Наста была очень умной, развитой девочкой. Как оказалось, она хорошо танцует — показывала Меррель то, что умеет. И это было забавно и красиво.

Еще — играет на сквагге. Сказала, что ее учил папа, а еще — брала уроки у соседки, учительницы музыки. Точнее это была не сквагга, а нечто похожее (Наста объяснила, как она выглядит), но какая разница? Принцип игры один и тот же. Меррель принесла ей скваггу, и Наста на хорошем уровне спела какую-то песню на родном языке, а потом даже перевела ее на всеобщий. И Меррель песня очень понравилась. Что-то про то, как женщина просит своего любимого позвать с собой, и она уйдет за ним на край света. Меррель разбиралась в музыке, ее этому учили, как и всех адептов Храма, потому могла оценить умение девушки.

Как и Меррель, Насту совершенно не интересовал секс. Правда для Меррель он был не нужен потому, что она шла Путем Идеи, Насту же он просто не интересовал. Она считала, что ей рано думать об отношениях с мужчиной, что вначале должна «встать на ноги» (забавное выражение») и выбрать свою судьбу, а уж потом… Она даже не удовлетворяла себя с помощью рук, как это часто делают молодые девушки, не решающиеся лишиться девственности. Сказала, что лучше этого не делать, не пробуждать чувственность — и тогда секс тебе не будет нужен. Так ее научил один знающий человек. И Меррель была согласна с тем человеком. То же самое им говорили в храме: «Да не тронет свои интимные места девушка, не желающая пробудить свою женственность. И тогда многие проблемы женщин ее не коснутся!» Кстати, спорное утверждение. Ну, не трогала себя Меррель, и что? Не коснулись ее проблемы женщин? Не просто коснулись, а порвали, и не один раз.

Меррель вздохнула, и повернулась на бок, закусив губу. Еще один день прошел. Послезавтра — аукцион, на котором Насту продадут какому-нибудь извращенцу, который превратит ее в животное, мечтающее лишь о том, чтобы доставить удовольствие своему хозяину. Меррель слышал, как об этом говорил Эдгель. Он ей рассказывал все, что с ним происходило за день — почти все. Как делятся новостями с любимой домашней кошкой, зная, что она никому и ничего не расскажет. Как Меррель — бессловесное животное в образе девушки.

Вздохнув, и с грустной улыбкой представив прекрасное, полное жизни лицо Насты, Меррель закрыла глаза и заставила себя уснуть. Она и это умела делать — за одиннадцать лет в Храме ее много чему научили. Хозяин не знает и десятой части ее умений.

Меррель всегда вставала с рассветом. Причесывалась, умывалась, принимала душ. Да, у нее в комнате был душ — одна из привилегий, доступных только избранным. Но Эдгель любил, когда от нее пахло только чистым тело, и он мог себе позволить такую роскошь, как проточная вода.

Потом Меррель шла в контору, заниматься бумажными делами. Отчеты, сводки продаж, перечень необходимого для жизни рабов, все было на ней. Она считала, рассчитывала, отчитывалась, и у Меррель всегда сходились все цифры. Она не воровала и не давала другим воровать. И Эдгель знал, что лучшего работника в его конторе — нет.

Может потому она до сих пор и жива? Сколько раз за пять лет он грозился убить, или продать в бордель «эту бесчувственную суку»? Раз в месяц — точно. А может и раз в неделю. Но не убил, и не продал. Он, конечно, мерзавец и человек с дурной головой, но все-таки не дурак. Меррель ОЧЕНЬ ценная рабыня. И точно не потому, что умеет ублажать мужчин лучше, чем самая опытная работница борделя. Шлюх в этом городе тысячи, а хороших, честных счетоводов — единицы.

Ближе к полудню в контору прибежал Эдгель — взмыленный, встрепанный. Он приказал, чтобы Меррель после обеда пришла к нему в опочивальню, заранее приготовившись к сексу. Ибо он не любит грязи. Меррель только поклонилась и вздохнула — все, как обычно.

Бедная Наста… Меррель научила ее, как сделать так, чтобы девушку не задевало то, что делают с ее телом грязные жестокие самцы. Как уйти из себя и смотреть на происходящее со стороны. Но похоже — Наста ничего не поняла. Или поняла, но все-таки думает, что это Меррель какая-то неправильная, не умеющая жить дурочка. А ей, такой красивой, белокожей, длинноногой богине будет уготована другая судьба. Как в сказках — в нее влюбится сын господина, а то и сам господин, сделает своей любимой наложницей, она родит от него сына, и станет полноправной хозяйкой в доме. Но это лишь душещипательные романы для глупеньких дам, не знающих жизни. Действительность гораздо жестче и злее, чем придумки сказочников, не подозревающих о настоящей жизни, которой живут десятки тысяч, а то и миллионы женщин этого мира. И скоро Насте придется в этом убедиться на собственном горьком опыте. И что после этого останется о ее света и юности — знают только боги.

Меррель не стала есть. Она знала, что перед ЭТИМ лучше не наедаться. Будет еще хуже. Она сходила в душ, сделала то, что надо, и сидела за столом, готовя отчет по продаже последней партии рабов, когда за ней прибежала кухонная девчонка, рабыня Орга — маленькая, шустрая девчушка, купленная Эдгелем у ее родителей по случаю неурожая. Они продавали трех детей из одиннадцати, но Эдгель купил только одну. Она не была красивой, и фигурой не отличалась, но мордашка ее мила, и ему показалось забавным вырастить дома нечто вроде смешной обезьянки. Ну и кому-то ведь надо работать на кухне? А десятилетняя девочка вполне способна таскать ведра с водой и мыть полы. В рабских загонах всегда хватает работы.

— Госпожа Меррель! Хозяин вызывает тебя к себе в спальню! — запыхавшись выдала Орга — Скорее! Он сказал, что порвет меня пополам, если я медленно к тебе прибегу!

Меррель легонько кивнула, чтобы показать — «услышала!», сложила бумаги в сейф, и пошла к дверям. Голова Орги тут же исчезла, а по коридору послышался дробный топот шустрых ног. Она и правда забавна, эта девочка. Когда-то и Меррель была такой же юной, как она…

Когда рабыня вошла в спальню, Эдгель сидел на широком кожаном диване, привалившись спиной к его спинке. Чресла мужчины покрывало широкое полотенце. Меррель не мешкая прошла к хозяину, и опустившись на колени между его ног, потянула полотенце с бедер. Но Эдгель ее удержал:

— Погоди! Вначале разденься. У тебя, надеюсь, сейчас нет красок?

«Красок» не было, но вообще-то вопрос Меррель слегка удивил. Хозяин не раз брал ее как всех женщин, спереди, но чаще всего предпочитал сзади, как мальчика. И сегодня он ее предупредил, чтобы она подготовилась. Значит, хочет взять сзади. Так зачем тогда вопрос про месячные? Если не собирается воспользоваться тем отверстием? Впрочем, это не рабское дело — спрашивать о намерениях хозяина. Она должна делать то, что он говорит.

Меррель разделась донага, постояла перед хозяином, оглаживая себя по груди, по бедрам, трогая себя между ног — Эдгель любил, чтобы она так делала. С его слов — «товар любит, чтобы его показали!». С годами он становился все менее возбудимым, и это его злило. А объяснял свою слабость тем, что Меррель плохо его возбуждает, совершенно не старается.

К слову сказать, с другими женщинами у него и вовсе не получалось. И опять же — виновата была Меррель, ибо: «Проклятая колдунья нарочно лишает его силы! Потому он к ней так и прикипел, гадине!».

И снова Меррель устроилось у него между ног. Сорвала полотенце, и скоро голова ее заработала ритмично и поступательно.

Но…ничего не получалось. Эдгель сидел задумчивый, глядел в пространство, а его мужское достоинство как висело, так и продолжало висеть, хотя Меррель и старалась вовсю, помогая себе руками. И похоже что дело шло к трепке — он обязательно выместит на ней свою неудачу.

— Мерзавка! — Эдгель перегнулся через голову Меррель и сильно хлопнул ей по заду, оставив на нем красный отпечаток пятерни — Совсем разучилась работать! Ожирела! Расслабилась! Разленилась!

— Господин — Меррель была как всегда холодна и бесстрастна — Может вы будете думать о сексе, а не о чем-то другом? Я стараюсь изо всех сил… (и она снова занялась делом, доказывая верность своих слов)

— Так это я виноват, дура?! Я?! — Эдгель толкнул Меррель в плечо, и его член с громким чмоканьем, почти как пробка из бутылки, выскочил у нее изо рта. Девушка отлетела к столу и ударилась головой о его ножку, да так, что искры посыпались из глаз. На секунду в глазах потемнело, а когда темные мушки рассеялись, Меррель увидела, что хозяин смотрит на нее без злости, даже с каким-то сочувствием. Что очень удивило рабыню. Она не привыкла к тому, чтобы он проявлял к ней хоть малейшую жалость. Может с годами и этот монстр становится мягче? В отличие от тех, кого он всю жизнь терзает…

— Встань — то ли попросил, то ли приказал работорговец — Посмотри на стол. Видишь там…эту одежду? Надень ее. Нет, нет — вначале панталоны. Да не это! Панталоны — это вон то, с шнурками! Да, да — это панталоны! Надевай их!

— Господин… — Меррель с сомнением посмотрела на ту штуку, что держала в руках — Это разве панталоны? Как это надевать? Как носить?

— Сказано тебе — надевай, идиотка! — рассердился Эдгель — Говорю тебе, это панталоны! Вон тот лоскуток прикрывает щелку и лобок, эта веревочка между булок! Давай! Надевай!

Меррель покрутила в руках странное изделие швейников, примерилась, как оно должно на ней сидеть, и одну за другой вставила ноги в «петли». Потом натянула это сооружение на себя. Ощущение было странным. И наверное все-таки неприятным. Лучше бы она как обычно была без панталонов — и проветривает, и заднюю дырочку ничего не трет. Откуда он взял эту дурацкую штуку?!

И вдруг до Меррель дошло, будто в голове что-то щелкнуло. Наста! Это ее вещи! То-то они такие странные! Как и она сама.

— Ну-ка, покажись…покрутись, да! Походи передо мной! Ну?!

Меррель пошла вдоль дивана, и взгляд хозяина сопровождал ее, пока она не вернулась назад, на место. Потом Меррель покрутилась вокруг оси, и Эдгель с досадой сказал:

— Великоваты. На ней они не так сидели. На ней они почти не видны. А у тебя лоскут чуть не до пупа достает!. Ладно…потом мы тебе их подкоротим. И еще сошьем! Будешь всегда в них ходить!

Меррель не подала виду, что ей очень не понравились обещания хозяина. Лучше бы она ходила вообще без панталонов, а одевала их только когда идут месячные. Так ведь полезнее для здоровья.

— Мне раздеться, господин? — спросила девушка, краем глаза заметив, что член Эдгеля уже в боевой готовности, и кстати — без всяких усилий с ее стороны. Смешно. Понадобилось только лишь показать этот лоскуток ткани, и…мужчина готов к сексу? Мда…в этом есть что-то колдовское

— Нет! Наоборот — оденься! — и Эдгель указал на куски ткани, лежащие на столе.

Меррель взяла их в руки, примерилась…штаны, наподобие очень длинных панталонов, и…нагрудный жилет, похожий на те, которые носят рабыни. Только ткань все та же — тянущаяся, упругая, невиданная.

Девушка натянула панталоны, поправила — они сидели как влитые. Эти штаны-панталоны растягивались, и похоже что их могут носить люди почти любой комплекции. Только вот длина…вряд ли эти штаны спускались ниже щиколоток. Но Меррель решила проблему, закатав их чуть повыше. Ну а с жилетом вообще не было никаких проблем. Грудь у Насты конечно же пошире, чем у Меррель, но не настолько, чтобы жилет собрался морщинами.

— И туфли! Да, да — вон те, яркие! — скомандовал Эдгель, указывая под стол. Меррель нагнулась и вытащила странные, невероятно красивые, яркие туфли…такого размера, что ей на миг стало смешно. Они были раза в два больше размером, чем могло подойти Меррель.

Эдгель и сам заметил свою ошибку, поморщился, и досадливо махнул рукой:

— Положи на место. Они для тебя — все равно как лодку на ногу надеть. Я и забыл…

Он не сказал, что именно забыл, но это было ясно и без слов. Рост Насты таков, что если бы размер ее ноги таким, как у Меррель — они смотрелась бы невероятно уморительно. Высокую башню не удержишь на узком постаменте.

— А теперь походи…да, да…вот так! Хорошо!

Довольный, как никогда Эдгель откинулся на подушки, и смотрел, как Меррель ходит мимо него, будто часовой на городской стене. Она доходила до двери, поворачивалась, потом шла обратно, и краем глаза смотрела за тем, как рука Эдгеля ходит между его ног.

Через некоторое время мужчина замер, поднял левую руку и дернул за шнурок звонка. Где-то не так далеко зазвенело, и через минуту по коридору послышались шаги. Дверь открылась, и в нее втолкнули…Насту.

Девушка, как и все то время, что сидела в своей комнате, была совершенно обнажена. Как она сама созналась Меррель на их вчерашней встрече, за эти две недели Наста настолько привыкла к своей наготе, что уже ее почти не замечает. На что Меррель ей сказала с грустной кривой усмешкой — что для рабынь нагота суть естественное состояние организма. Все рабыни низшего уровня ходят только нагими, и никто никогда не находит это неестественным. Ведь кошки и собаки тоже ходят нагими, и никого это не беспокоит. Вот если родовитая дама высунет ножку из-под платья, или вообще предстанет перед кем-нибудь голой (кроме мужа, любовника и врача) — это скандал, это разврат, это падение нравов. А рабыня…кто на нее смотрит? Рабский ошейник — вот ее главная одежда. И он решает все. Даже если рабыня совершит преступление — отвечать будет не она, а ее хозяин, имя которого начертано на ошейнике.

Кожа Насты блестела под лучами солнца, заглянувшего в спальню — ее недавно умастили ароматическими маслами, и девушка выглядела блестящей во всех отношениях. Она буквально сверкала красотой.

Волосы ее решили оставить такими, как прежде — вчера к ней пригласили цирюльника, и он привел их в порядок, сделав такими же, какими они были в момент ее прихода в этот мир. Это придавало Насте экзотичности, и должно было повлиять на уровень цены. Эдгель в таких случаях никогда не ошибался, и не экономил на средствах рекламы. Лучшее ароматическое масло, массажистки, цирюльник, который кроме прически еще и обработал ногти на руках и ногах девушки. Теперь ногти девушки были красными, будто испачканы кровью.

Покрасили и брови, и ресницы — но это уже с помощью мага. Цирюльник мог бы покрасить и то, и другое дешевле и проще, но покраски хватило бы самое большее на пару дней. Покраска с помощью магии — гарантированно на два, а фактически на три-четыре года. А может и дольше. Пока не выпадут черные волосы и не пробьются новые, натуральные. Но тогда и снова можно покрасить. Денег стоит, да, но только посмотреть — какой получился вид!

На ногах Насты сандалии, да не простые, с деревянной подошвой, а белые, кожаные, с высоко опутывающими голени шнурками. Это была идея Меррель, которую она подала Эдгелю — как способ поднятия цены. В этих сандалиях ноги Насты смотрелись еще более длинными, настолько длинными, что просто-таки захватывало дух. А еще — она не повредит ноги, наступив на что-нибудь острое. Ее ступни не предназначены для того, чтобы ходить по земле без обуви. Слишком мягкие и гладкие. Изнеженная девица.

— Встань туда, к столу! Смотри на Меррель — приказал Эдгель, как следует осмотрев вошедшую, и тут же обратился к Меррель — Походи так, как ты ходила. Ну?! Давай!

Меррель снова стала прохаживаться, а Настя недоуменно, но внимательно за ней следила. Потом брови великанши нахмурились, и она сердито спросила:

— Может, вернете мне одежду? Сколько я еще буду голышом ходить?! Это моя одежда!

Эдгель посмотрел на нее туманным взглядом, а потом вдруг уцепил проходящую мимо Меррель, и бросил ее на колени, поставив у себя между. Он был уже готов, и Меррель начала работать. Это было как никогда трудно — Эдгель схватил ее за голову и насаживал на себя так, что Меррель даже забеспокоилась — сломает гортань! И до лекаря добраться не успеешь, сдохнешь…

Он заходил так глубоко, как никогда еще не делал. Видимо потому, что его член никогда не был таким твердым. Работорговец будто с ума сошел — нанизывал и нанизывал голову Меррель на себя, и та хрипела, исходила слюнями, и самое плохое — никак не могла отрешиться от происходящего, «улететь», как она всегда это делала. Мешала Наста. Меррель чувствовала ее взгляд спиной, и впервые ей ужасно не хотелось, чтобы кто-то…а именно Наста — видела ее в этот момент. Раньше они разговаривали с Настой на равных — две взрослые, образованные, умные девушки. Меррель являлась перед ней в образе учительницы, наставника, которая знакомит новичка с чем-то новым, ему еще не знакомым. А тут…ее дерут в горло, безжалостно, зло, как последнюю шлюху в портовом борделе. А Наста, которая никогда не была с мужчиной ни в каком виде — смотрит на это, и скорее всего ее презирает. Мол, я думала что ты тут что-то вроде начальницы, учительницы, а вот как оно на самом деле…шлюха! Слюнявая шлюха, захлебывающаяся спермой своего хозяина! Тьфу на тебя! Мерзость!

И тут Наста вдруг подала голос:

— Прекрати, урод поганый! Ты же удушишь девчонку! Тварь мерзкая! Жирная жаба! Да чтоб у тебя твой поганый отросток никогда больше не стоял! Гад!

Меррель не видела, что было дальше. Она услышала быстрые шаги, потом вскрик, и биение о пол большого, сильного тела. Она не видела, но догадалась — что именно случилось. Хотя «догадка» тут совсем не то слово. Меррель ЗНАЛА, что сейчас случилось.

А тем временем Эдгель кончил, дергаясь, выгибаясь, и не позволяя Меррель освободиться. Она едва не захлебнулась — долго откашливалась, стараясь не попасть брызгами слюны и спермы на хозяина. Он этого не любил, и случись такое, Меррел бы не поздоровилось.

А ей в голову вдруг пришла странная мысль: Эдгель трахал не ее. Глотку Меррель он использовал только как…как инструмент. А на самом деле он хотел Насту. Он брал Насту! Он мечтал о ней, и вот — исполнил мечту! Потому и заставил Меррель надеть ее вещи. Потому и приказал Насте стоять перед собой, и смотреть.

— Вытрись! — поморщился Эдгель — Вон там полотенце. И с груди сотри — выпачкала одежду. Ты столько не стоишь, сколько эта одежда, дура! И кстати — посмотри, она там не сдохла?

Меррель пощупала пульс Насты, он был ровным. Девушка потеряла сознание, и это немудрено. После того импульса боли, который дает ошейник, тут не только сознание потеряешь, тут и сердце может разорваться. Вон как ее шарахнуло…даже обмочилась. Меррель тоже обмочилась, когда ее в первый раз ударило из ошейника. Впрочем, и в другие разы — тоже. Даже если мочевой пузырь практически пуст, все равно…никак не удержишь. Эта пакость расслабляет все органы, ты теряешь над ними контроль. Хорошо хоть не обделалась…

— Господин… — осторожно начала Меррель — Не стоит ли тебе осторожнее обходиться с ошейником. Не все такие выносливые как я, твоя ничтожная слуга. Так может и сердце остановиться. Ты же не хочешь, чтобы приехавшие на аукцион господа получили отказ из-за того, что товар скончался от разрыва сердца из-за того, что продавец выпустил болевой импульс ее персонального ошейника?

Эдгель закусил губу и поморщился. Он живо представил, — что будет, когда сорвется обещанный аукцион. Так представил, что его сразу же перекосило. Аскер будет мстить до конца жизни, родовитые господа, главы кланов…больше на его аукционах не появятся, а еще — они могут сделать так, что и предприятия Эдгеля не будет существовать в природе. А может и сам Эдгель исчезнет. И для них это не составит никакого, совершенно никакого труда.

Он посмотрел на лежащую на полу девушку, и тут она вздрогнула, задышала, потом открыла глаза. Покосилась на мучителя, встретилась взглядом с Эдгелем.

— Все равно ты тварь — выдохнула она — Ненавижу! Когда-нибудь я тебя достану, обещаю.

— Это вряд ли. Все вы так обещаете. И где потом эти шутники? — ухмыльнулся Эдгель, и приказал Меррель — Оттащи ее на диван, посади к спинке. Да, вот так. Ноги поставь ступнями на диван, колени разведи…да так…

— Господин, она же девственница — бесстрастно сказала Меррель — Вы потеряете в деньгах и репутации, что тоже деньги. Не делайте этого. Не нужно ее…

— Молчи, дура! — разъярился Эдгель — Стул сюда! Ну?! Вот тот, без подлокотников! Становись на него! Ну?! Спусти штаны и панталоны! Прогнись! В спине прогнись, дура! Ну?!

Меррель пронзила боль. Не такая сильная, какая должна была быть — все-таки она уже к ЭТОМУ попривыкла, да и зная характер своего хозяина заранее все смазала, но…было очень больно. Он опять возбудился, глядя на белую красотку, и похоже что снова представлял, что берет не свою карманную рабыню, а эту — огромную, невинную, прекрасную, единственную такую в целом свете. И эта мысль возбуждала его до полного безумия. Он буравил Меррель, громко хлопая чреслами по ее заду, и рычал, пуская слюни, хрипя, выгибаясь и натягивая на себя девушку с такой силой, что Меррель не выдержала и застонала — опять не смогла войти в транс, и все потому, что Наста смотрела на нее широко раскрытыми, полными жалости и ненависти глазами. А еще — она что-то говорила на своем языке, и явно эти слова не были теми, какие говорит влюбленная своему любимому парню.

А Эдгель все ярился, все рычал, приговаривая:

— Смотри, сучка, как я ее деру! Смотри! И тебя будут так же драть! Все нутро тебе вывернут, как и я ей! Смотри, видишь, даже завизжала, сука! И ты так будешь визжать! И радоваться, когда хозяин позволит тебе его ублажить! Ведь ты радуешься, Меррель?! Радуешься?! Тебе нравится, тварь?! Любишь, когда больно, любишь, когда глубоко?! Чтобы все кишки наружу! Любишь?! Говори?!

— Люблю… — с хрипом выдавила из себя Меррель, едва не теряя сознание от боли. Похоже, он все-таки ее порвал.

Когда Эдгель задергался в конвульсиях, наполняя Меррель, и наконец-то ее покинул, Меррель с тоской и глухой ненавистью заметила, что член его испачкан в крови. Точно, он ее порвал. И теперь ей предстоит идти к лекарю. И тот будет смеяться, требуя рассказать подробности того, как хозяин в очередной раз порвал ей зад.

Мерзкие твари…как она их ненавидела! Если бы они знали! И если бы она умела наводить порчу, и вообще колдовать… А так — у нее нет ничего кроме красоты, молодости и ума. И только с помощью своего разума она сможет выжить, и организовать себе хоть какие-то, мало-мальски сносные условия существования.

— Возьмешь денег на лечение. Поезжай прямо сейчас…нет, чуть погодя — отдышавшись, сказал Эдгель, вытирая член полотенцем и хмуро глядя на ярко-красные мазки, оставленные им на светлой ткани — Зайди к Эдне, пусть посмотрит, как можно было бы пошить одежду, похожую на эту.

Он указал на штаны с панталонами, которые так и болтались в районе колен Меррель, зажимавшей сейчас заднее отверстие ладонью.

— Можешь купить себе чего-нибудь сладкого — милостиво разрешил он — Конфет, или пирожных. Ты хорошо потрудилась.

И тут же сменил тон:

— Да сними ты эти тряпки! Измажешь содержимым своей драной жопы — я тебя выпорю! Переоденься, хватит строить рожи! Не так уж и сильно я тебя порвал!

И уже обращаясь к Насте, ухмыляясь:

— Видела? Да, такова твоя судьба, девочка. И ты вообще поняла, что случилось? Нет?

— Тварь ты — заключила Наста, у которой работал только язык, так как усилием воли Эдгеля она была ограничена в движениях, фактически парализована. Ошейник исполнял волю своего хозяина мгновенно, и без осечек. За то он и ценился.

— Ты посмела напасть на своего хозяина — продолжил Эдгель, не обратив внимания не ее выпад — Я мог бы остановить твое сердце. Или отключить почки. Или сделать так, что ты наделаешь под себя. Я что угодно могу с тобой сотворить, и ты ничего, совсем ничего мне не сделаешь. Поняла теперь? А когда продам тебя новому хозяину — он будет управлять твоим телом. И через полгода ты будешь приносить ему тапочки, как умная собачка, и просить, чтобы он позволил тебе вылизать ему зад. И будешь счастлива, когда такое позволение получишь. Мурлыкать будешь, засовывая ему язык в задницу! Хе хе хе… Поняла, глупая тварь?!

— Я никогда не думала о том, через что прошли женщины в таком мерзком мире, как этот — непонятно ответила Наста — И вообще, как люди выжили, имея в своей среде таких уродов как ты, и твой покупатель. Вы же даже не люди. Вы…вы монстры! Вы нелюди! И мне вас даже жаль. Потому что в следующей жизни вы родитесь больными, вшивыми крысами, питающимися дерьмом. Ибо большего вы не заслуживаете!

Меррель замерла. Эдгель никогда не отличался терпимостью к тем людям, которые пытались его оскорбить. Скорее наоборот — он набрасывался на обидчика и бил его всем, чем попало. При всей своей кажущейся неуклюжести, толстяк был очень силен и быстр. По слоем жира скрывались стальные мышцы, и он не раз ломал Меррель кости, увлекшись во время секса и схватив ее за ребра своими толстыми пальцами. Сейчас он обрушится на девушку, забыв о прибыли, забыв о том, кто перед ним, и тогда…

Но ничего не случилось. Эдгель только рассмеялся, и погрозил Насте толстым пальцем с обгрызенным зубами ногтем:

— Давай, поболтай еще…скоро тебе будет не до болтовни. Тренируй зад, попроси Меррель, чтобы она тебе в этом помогла. Пригодится, точно. Я бы потренировал и твой рот, но боюсь, ты по своей воле не захочешь это делать, а ломать тебе зубы…это ни к чему. Да еще и укусить ведь можешь! А я этого не перенесу, могу и шею свернуть. А мне тебя продать нужно!

Эдгель подошел к девушке, так и сидящей на диване с широко раскрытыми коленями, довольно усмехнулся, протянул руку и начал гладить ее между ног — то ускоряя, то замедляя движения. Потом наклонился, посмотрел, довольно кивнул:

— Цела! Это хорошо. Это очень хорошо, мой цветочек!

Он хохотнул, потом приложил пальцы к носу и шумно вдохнул:

— О Создатель…если бы не были так нужны деньги…оставить бы тебя себе! Ты так сладко пахнешь! Такая чистенькая, такая воздушная! Я бы сам тебя обломал, ты бы получала удовольствие со мной — вот как она! (кивнул на застывшую, уже одетую Меррель) Я бы с тобой не вылезал из постели! Ох, мечты, мечты…

Он снова похлопал Насту ниже лобка, и повернувшись к Меррель, приказал:

— Отведи в комнату, и поезжай лечиться. И подбери для ее длинный плащ — по росту. До аукциона ее никто не должен видеть. Сюрприз будет!

— Теперь ты видела. Презираешь меня?

Голос Меррель был бесцветным, сухим, и совершенно безжизненным. У Насти сжалось сердце. Ей было ужасно жалко малышку, а в душе кипела такая ярость, такая ненависть, что она просто задохнулась.

Продышавшись — судорожно, захлебываясь воздухом, Настя протянула руку и уцепив стоявшую перед ней девчонку потянула ее на себя, не думая о последствиях. Меррель как кукла плюхнулась рядом с Настей на лежанку, и та прижала ее к себе, нежно обняв за плечи. Из глаз снова предательски лились слезы.

Настя нечасто плакала в своей жизни. Нет, не так — поводом плакать для нее была только боль. Боль, которую нельзя терпеть. Вот подломилась нога, треснула лодыжка — это повод для слез. А чтобы плакать из-за каких-то там душевных переживаний…да не было у Насти повода для таковых! Любящая и любимая семья, приличная школа, где ее уважали и совершенно не буллили. Да и попробуй буллить Настю — двинет так, что мало не покажется!

Кроме всего прочего — глупо хейтерить девушку, которая входит в пятерку самых красивых девчонок школы. А может быть и первую в гимназии по красоте. И учится на одни пятерки, и папа профессор, и мама красавица, и дома достаток — ЧЕМ ее буллить? Травят обычно тех учеников, которые чем-то резко отличаются от остальных в худшую сторону. Например — слабых, жалких.

Дети как дикие звери, добивающие подранков. Им только волю дай — любого слабака загрызут. Или будут преследовать, если ребенок нервный, дерганный, истеричный, не умеющий себя вести в коллективе. Тут уже ему точно достанется — если не сможет отбить наскоки сам, или с помощью третьей силы. Например, старших братьев или сестер, которые сами кого хочешь затравят.

Не любят и тех детей, которые резко выбиваются из поведенческой парадигмы коллектива. Например — бегают стучать учителям, одеваются в «отстойную» одежду, неопрятны, ну и…так далее. Школа — это модель внешнего мира, и дети в ней готовятся встретить жизнь такой, какая она есть на самом деле. Если ребенка воспитывали дома, он мало общался со своими сверстниками — ему в школе придется очень туго.

— Ну, ну…все будет хорошо — приговаривала Настя, и голова Меррель темнела где-то в подмышке. На запястье Насти что-то капнуло, и голос Меррель, ставший теперь нормальным голосом пятнадцатилетней девочки, удивленно сказал:

— Слезы…у меня — слезы. Ты знаешь, я не плакала очень давно. Храм учит, что плакать нельзя. Это выражение чувств, а чувства надо гасить. Нельзя, чтобы окружающие видели тебя плачущей.

— И ты никогда, совсем никогда не плакала? — удивилась Настя — Совсем-совсем?

— Плакала — вздохнула Меррель и посмотрела вверх, в лицо Насти — В основном от боли. Мужчины очень жестоки. Они не считают женщин за людей. Особенно, если это рабыня.

— И ты никогда не пробовала убежать?

— Куда бежать? — грустно усмехнулась девушка — Наста, ты же взрослая девушка. Ты старше меня. Неужели не понимаешь? Ты сегодня попробовала, что такое ошейник. И что ты ощутила?

— Я думала — умру! — созналась Настя — Такого у меня никогда не было! Такой боли! Это все равно, как если бы я сломала ногу, только…я — вся эта нога. Сплошная боль!

— Она могла быть и еще сильнее — так же грустно ответила Меррель — Гораздо сильнее! Такой сильной, что твое сердце разорвется пополам. А можно сделать и так, чтобы ты испытывала боль постоянно — каждый миг своей жизни. Не такую сильную, как он может дать, но такую, чтобы ты не могла спать, чтобы каждое движение давалось тебе с трудом. Это очень плохо, поверь мне, я знаю.

— И тебя… — начала Настя, и замолчала.

— Да — просто кивнула Меррель — Неделю. Я думала — умру. Я бы, наверное, не выжила, но…я умею отстраняться от боли. Уходить от нее. Сегодня вот только не сработало…не смогла.

— Из-за меня? — поняла Настя.

— Из-за тебя — кивнула Меррель — Переживала за тебя, и не могла сосредоточиться. Потому мне было очень больно.

Она помолчала, будто собираясь с силами, и наконец продолжила:

— Знаешь…Эдгель, конечно, негодяй. Но если ты думаешь, что он хуже всех на свете, то ошибаешься. Не хочу тебя пугать, но завтра ты отправишься на встречу с теми, кто гораздо хуже его. Это высший цвет общества — главы кланов, дети глав кланов, самые богатые, самые влиятельные люди нашей империи. Все они, как один — негодяи. Хороший, добрый человек не может пробраться в высшие круги общества и заработать такие деньги — если только он не коварен и безжалостен. Для них человеческая жизнь не стоит совсем ничего. Если только это не жизнь его близких. Рабы, и тем более рабыни — для них просто игрушки, которые можно сломать и выбросить, если наскучат. А можно с ними и поразвлекаться особым образом…теша свои мерзкие наклонности. Наста, Наста…как ты могла попасться? Почему ты пошла с Аскером? Как ты могла не понять, куда тебя ведут? Ты же умная, сильная девушка! Ты много знаешь! Как так случилось?! Я маленькая, беззащитная, понятно, что со мной можно сделать все, что угодно. Но ты?! Если бы ты подняла шум, начала драться, кричать, бросилась бы бежать — это вызвало бы шум, возможно — дошло бы до самого Императора. Законом возбраняется обращать в рабство свободных. А теперь что? Теперь — ты рабыня. Назад дороги нет.

— Подожди! — не убирая руку с плеч Меррель, Настя заглянула ей в глаза — Но если они меня обратили в рабство незаконно, тогда надо сделать так, чтобы это дошло до императора! И пусть он их поставит на место! Накажет за беззаконие!

— Пусть! — улыбнулась Меррель — Пусть! Только кто подаст жалобу? Это должен быть свободный человек, которому не безразлична твоя судьба. И кто это будет? Эдгель? Аскер? Кто тебя знает, и за тебя вступится? Ты чужачка, у тебя никого нет. Повторюсь — ТОЛЬКО свободный человек. А ты тоже не можешь подать жалобу. Ведь ты рабыня. Ты принадлежишь Эдгелю. А скоро будешь принадлежать другому человеку. И если бы даже нашелся такой свободный, который может подать жалобу — кто осмелится выступить против влиятельного аристократа? Пока у тебя на шее ошейник — ты никто. Вещь. Поняла?

Молчание. Секунда, две, три…десять…

— Как снять ошейник?

— Невозможно. Только его хозяин. Он может снять. Или тот, кому он дал на это права. Или очень сильный маг — но о магах, что могут снять ТАКИЕ ошейники ничего не слышно. Это древняя магия, не чета нынешней. И кроме того — что значит «снять ошейник»? Рабов регистрируют в налоговой инспекции, с каждого раба берут налог. Как с недвижимого имущества. Тебя уже вписали в каталог, и ты числишься как «рабыня Наста, шестнадцати лет от роду». И твое описание — белая кожа, голубые глаза, рост, вес.

— Откуда ты знаешь, что числюсь?

— Это сделала я. Моя работа в том и состоит — я регистрирую рабов, веду всю документацию. Я знаю все о торговле рабами, и о том, кто и куда продан. Все есть в книгах, которые я веду. Эдгель давно перевел все дела на меня.

Молчание. Тишина.

— Ты наверное сейчас думаешь: «Тебе должно быть стыдно! Как ты можешь помогать этому мерзавцу в этом деле! Ты ведь сама страдаешь!» Так? Так подумала?

— Нет, не так…

— Так. Именно так, я знаю. Я умная. И тебе меня не обмануть. Наста, если не будет меня — на этом месте появится кто-то другой. Я не обманываю хозяина, не ворую еду у рабов. Я делаю все, чтобы облегчить их жизнь — хоть немного. Думаешь, откуда у них появились чистые комнаты? Душ, сортир, хорошая еда? Это все стоит денег, и ни один обычный хозяин на это бы не пошел. Зачем тратить на рабов лишние деньги? Это сделала я. Я убедила Эдгеля, что сытый, здоровый раб выгоднее больного и забитого. Здорового можно продать дороже. И кроме того, у нас рабы почти не умирают. Только если самые больные, которых уже нельзя было спасти. Которых даже маг-лекарь не может спасти. Это было трудно. На Эдгеля нельзя давить, он сразу встает на дыбы. Его можно только убеждать, используя выгоду, как аргумент. Для него главное — выгода. Когда я сюда попала — у него умирало четверть рабов. Прибыль была невелика. Теперь у него лучшие рабы в городе — самые здоровые, самые сильные и красивые. Его авторитет поднялся, как и прибыль торгового дома. И это моя заслуга. И он знает об этом. Хоть и бесится, хоть и мучает меня, но никогда не убьет, и никому не отдаст. Потому что без меня он ничего не может. И как ни странно, это бесит его еще больше! Как это так — девчонка, рабыня, знает дело лучше чем он, умный и знающий мужчина! И потому он терзает меня каждый день, каждый день…

— Бедненькая… — Настя прижала девушку к себе еще сильнее, и поцеловала ее в макушку. Макушка пахла травами, и была Меррель такой уютной, такой теплой…как кошка. Да, плюшевая, горячая кошечка.

— Ты первая, кому я об этом рассказала — глухо, из подмышки сказала Меррель — Не знаю, почему я тебе поверила, и все это странно… Наверное потому, что ты чужая. Не отсюда, не из нашего мира.

— А еще потому, что меня скоро не будет в живых? — грустно усмехнулась Настя — И некому будет болтать языком?

Молчание. Настя почувствовала, как худенькое тело Меррель напряглось, сжалось, будто она хотела уйти в раковину, спрятаться от всего мира. Настя решила, что та ей что-нибудь ответит, но Меррель промолчала.

— Выхода нет, Наста…выхода нет… — после молчания продолжила Меррель — Есть только предопределение. То, что тебе назначат боги — то и случится. Дадут боги тебе выжить — значит, так и будет. Нельзя ничего изменить.

— Неправда! — горячо выдохнула Настя — Ты же изменила! Ты противоречишь сама себе! Говоришь, что изменить ничего нельзя, что все предопределено, но при этом рассказываешь, что изменила жизнь рабов, которые сюда попали. Что сделала так, чтобы Эдгель не мог от тебя отказаться! И тем самым сохранила себе жизнь. Так? Ведь так, признай!

Молчание, потом тихий голос:

— Да, ты права. Наверное, я слишком хочу жить, и потому плохой адепт Храма. Настоящий адепт плывет по течению так, как если бы он был легкой соломинкой. И за то получает карму, достаточную для хорошего перерождения. Я же…видимо недостаточно верующая. И это моя беда.

— Это твоя…милота! — Настя вдруг хихикнула, и поцеловала Меррель в маленький, аккуратный носик. Та как раз смотрела в лицо Насти, и Настя промахнулась — хотела в лоб, получилось в нос. И Меррель вздохнула, и прижалась щекой к животу Насти. Теплая, упругая кошечка.

— Мер… — Настя поглаживала девушку между лопаток, и та защурилась, будто настоящий пушистый зверек — Что мне делать? Вот что бы ты сделала на моем месте? Ты опытная, все знаешь об этом мире, о людях, его населяющих — Что я должна делать?

— Наста, милая…я не знаю — Меррель вздохнула и отстранилась от Насти — Клянусь Храмом и богом Согдумом — не знаю. Слишком много неизвестных величин, чтобы произвести расчеты. К примеру — как я могу знать, к кому ты попадешь? У меня есть кое-какие предположения, я слышала, что говорил Эдгель, но…это лишь предположения. Что это будет за человек? Среди аристократов есть и такие, что вполне похожи на человека. Будешь жить в золотой будке, как дорогая собачка. Станешь ублажать хозяина, делать все, что он скажет, и возможно, он так к тебе привыкнет, что не сможет без тебя обойтись. Я знаю, такое бывало. Знаю даже такой случай, когда аристократ освободил рабыню-наложницу, и на ней женился. Правда, это закончилось очень плохо. Родня от него отказалась, в обществе его не принимали, детей от рабыни невозможно было устроить в хорошую школу. И даже учителя к нему не приходили — в противном случае их бы не приняли в хороших семьях.

— И чем закончилось? — живо поинтересовалась Настя.

— Они куда-то уехали, то ли в соседнюю империю, то ли вообще на другой материк. Скорее всего, взяли другие имена, и теперь живут, как хотят. Но потеряли все — имения, земли, капитал. Но этот случай из разряда сказок, так что на такое не рассчитывай. Готовься к унижению, к боли…они это любят. И когда тебя станут насиловать — не молчи. Кричи, проси быть ласковее, благодари хозяина за боль, ползай перед ним на коленях и умоляй его позволить обслужить. Они это любят. Тогда твои страдания закончатся быстрее…

— Звучит отвратительно, двусмысленно — скривилась Настя — Закончатся, это как? Могут убить?

— Могут убить — серьезно кивнула Меррель — Если ты попадешь к тому, на кого я думаю…все будет очень плохо. Он купил у нас девочку, очень красивую и очень строптивую. Такую, как ты. Гордую, смелую! Дочь одного из вождей юга. Понадобилось полгода, чтобы превратить ее в животное, радующееся ласке хозяина. И когда он этого добился — она ему сразу надоела, и он отдал ее своим солдатам для потехи. Просто так. Ибо стал ее презирать. А она повесилась. А этот гад вывесил ее тело на видном месте и запретил снимать до тех пор, пока ее тело не превратилось в обклеванный птицами скелет. В назидание всем тем, кем он владеет. Ведь только хозяин имеет право распоряжаться жизнью раба, и никто другой. Даже сам раб.

Настя поежилась, и Меррель, почувствовав ее настроение, погладила девушку по плечу:

— На надо заранее пугаться. Может еще и обойдется. Может, купит другой человек — на аукционе все случается. Но ты должна быть готова ко всему. Должна быть сильной, и умной. И…не брезгливой. Главное, помни: твое тело ничего не значит. Оно лишь временное пристанище души. Они могут мучить наши тела, но не могут добраться до души. Если только ты этого не позволишь. А ты не позволяй! Тело — это сосуд. Разобьется этот — ты получишь другой. Посмертие, вот главное. Бойся испортить свою карму, не бойся испортить тело. Знаю, тебе трудно, ты девственница, ты берегла себя для любимого мужчины, и тебе будет больно осознавать, что кто-то чужой станет тем, кто нарушит твою цельность. Но помни — все в руке божьей, и то, что с тобой происходит — есть его воля. Ты отдаешься не чужому мужчине, а богу. Богу же позволено все. Ибо он — бог!

— Не хочу! — Настя почти зарычала — Никакие не боги эти мрази! Эти ваши так называемые мужчины! Настоящие мужчины так не поступят с женщинами! Я ненавижу их! Вот почему ты не кричишь, когда Эдгель тебя насилует? Почему не получаешь удовольствие от секса? Ты сама мне говорила, что чувствуешь только боль, и больше ничего! Если все от бога — ты должна наслаждаться процессом! А ты как себя ведешь? Почему Эдгель называет тебя бесчувственной тварью?

Молчание. Долгое молчание, и только с журчание в полумраке, в углу комнаты. Маленький шарик магического светильника принесла с собой Меррель, иначе бы в здесь было совсем темно. Сейчас уже полночь, а в маленькое оконце, выходящее во двор, не заглядывают ни солнце, ни луны. Нора. Самая настоящая нора.

— Это моя месть — мрачно ответила Меррель — Они терзают мое тело, но я не дам им удовольствия своими криками, стонами и просьбами. Им нравится слышать, как женщины кричат, плачут и стонут. И неважно — это крики боли, или наслаждения. Я ни разу в жизни не испытала удовольствия от мужчины. И от женщины. Они убили мое наслаждение. Все, что я могу — это уйти от боли. Выйти из тела. И если ты научишься такое делать — тебе будет легче. Может быть, ты даже привыкнешь. Главное, помни: это навсегда. Выход один — смерть. После смерти ты за свои страдания получишь награду. Но только если не покончила с жизнью сама. И не важно — перегрызла ли ты себе вены, или вызвала гнев хозяина, и он тебя за это убил. Если ты осознанно, нарочно вызвала гнев, мечтая о смерти — это все равно, как если бы ты перерезала себе глотку. То есть — убила себя сама. Помни это. Не знаю, может ты еще и будешь получать удовольствие от того, что тебя насилуют. Я знаю о таких женщинах. Если ты этому научишься, если у тебя есть такая склонность — тогда все хорошо. Ты будешь жить долго и счастливо. И неважно, что у тебя ошейник на шее. Я ведь тоже можно сказать управляю Эдгелем. Ну да — он меня насилует. Да, мне больно, и я его ненавижу. Но все могло быть гораздо хуже! А так — я фактически управляю всем его хозяйством и у меня беспрепятственный доступ к его деньгам. Он даже не знает точно, сколько у него денег, представляешь?

Меррель тихо хихикнула, и это прозвучало странно от девочки, которая была очень похожа на девчонку из семейства Адамс — такая же вечно строгая, неприступная, холодная и красивая. Такой девице не пристало хихикать.

— Он богат, и все благодаря мне — продолжает Меррель, успокоившись, и глубоко вздохнув — Но хочет денег все больше и больше. Открою тебе — я сделала попытку оставить тебя здесь. Соблазняла его твоими прелестями, говорила, что все будут завидовать тому, что у него имеется такая рабыня. И что ты доставишь ему много сладостных минут. Да, да — а что ты так на меня смотришь? Мол, решила подложить под жирного урода? Да, решила. Потому, что он не худшее решение твоей проблемы. По крайней мере — здесь есть Я, а я тут все решаю. И тебя бы никто не посмел обидеть — кроме самого хозяина. Думаешь я хочу это потому, что тогда он будет рвать твой зад, а не мой? Что от меня отстанет? Он от меня не отстанет. Хотя не скрою, хочется, чтобы он как можно реже был во мне. Мне этого точно не нужно. А ты потерпишь, ты сильная. А в остальном — мы бы с тобой тут делали, что хотим! Вдвоем — мы бы превратили эту контору в лучшее, что из нее можно сделать! Твои знания другого мира, твой ум, мой ум — да мы бы…мы бы…

Меррель задохнулась, закашлялась:

— Кхе-кхе…не вышло, Наста. Не считай Эдгеля идиотом. Он вовсе не дурак. Знаешь, что он мне сказал? А вот что: в конце концов, кто-нибудь из сильных мира сего, а может даже сам император узнают, что у меня имеется ценная рабыня. Мне сделают предложение, от которого я не смогу отказаться. Например — дадут пять сотен золотых, и скажут, что это достаточная плата за то, чтобы возместить мне все возможные потери. И что я должен радоваться тому, что на меня обратил внимание такой родовитый господин. Так что Насту у меня заберут, и я останусь ни с чем. Лучше я сразу от нее освобожусь, и продам на аукционе за хорошие деньги. Получу отличную прибыль, и буду жить дальше — спокойно и сытно.

Меррель сделала паузу, и уже другим тоном добавила:

— Еще — он поручил мне пойти к тебе, и уговорить быть ласковой со своим новым хозяином. Сделать так, чтобы ты не откусила ему яйца в первый же вечер.

Меррель вдруг захохотала — звонко, радостно, так, что несмотря на тяжелый разговор, не гнетущую обстановку — Настя не выдержала и тоже расхохоталась. А потом Меррель приподнялась, обхватила Настю руками за шею и поцеловала в губы. И Настя почувствовала, как язык Меррель горячей змейкой скользнул ей в рот. Девушка отшатнулась, Меррель тоже. Обе тяжело дышали и смотрели в глаза друг другу. Потом Меррель опустила взгляд и тихо сказала:

— Прости. Не знаю, что со мной случилось. Никогда такого не было. И…тебе наверное неприятно, ведь ты видела, как я сегодня брала в рот…в общем — прости.

— Да нет же! — искренне воскликнула Настя, и наклонившись, в подтверждение поцеловала Меррель в пухлые губки — Ничего мне не неприятно! Ты очень милая и красивая. Только…только мне ничего этого не нужно, понимаешь? Ничего такого. Ни мужчин, ни женщин. Я просто не хочу, и все тут! Мне приятно с тобой, очень приятно. Но я не хочу, чтобы ты…

— Разбудила тебя, да? — улыбнулась Меррель — И зря. Возможно, если бы ты проснулась, если бы захотела…тебе было бы легче. Ты бы стала получать удовольствие, и хозяин тебя бы полюбил. А так…не знаю, что будет.

Они еще некоторое время посидели, поговорили ни о чем. Но разговор как-то угас сам собой. А потом Меррель попрощалась, и ушла. А Настя осталась сидеть на кровати, неподвижным взглядом глядя в маленькое окошко под самым потолком комнаты. Такое маленькое, что в него нельзя просунуть даже голову.

— Ничего не нужно? Ни мужчин, ни женщин?

— Да. Она бесчувственная.

— Как и ты. То-то ты ее хотела оставить себе! Хе хе…две бесчувственные твари! Ты хотя бы попыталась ее удовлетворить? Пробудить ее чувственность?

— Пыталась. Но она отреагировала слишком бурно, и я не стала действовать дальше, побоялась разрушить наладившиеся отношения. Есть женщины, которые очень не любят, когда их трогают другие женщины.

— Она из таких?

— Нет. Она просто не замечает. Я гладила ее по бедру, по спине, по животу…она этого даже не заметила. И целовала ее. А ей все равно. Она…она глупенькая юная девочка, совсем юная, для которой эти отношения совершенно незнакомы. И не нужны. И притом — она очень умна и образована.

— Образованнее тебя?

— Образованнее меня. Она знает такие вещи, о которых я и не подозревала. Хозяин, ты делаешь ошибку, продавая ее. Оставь себе. Мы переживем гнев великих. В жизни всякое бывает. Скажем — она сошла с ума и разбила себе голову, и теперь не в себе. А мы не можем торговать плохим товаром.

— Вот ты умная, а дура! Почему их считаешь идиотами? Допросят наших слуг — и они сдадут нас при первом же нажиме! Оно мне надо? Ты лучше подумай — как нам кинуть Аскера. Я не хочу платить ему таких денег! Предвкушаю, сколько дадут за эту девку…это будет скандал! Весь город станет говорить об этом! Все обо мне узнают! Лучший товар, самый редкий, самый лучший — у Эдгеля!

— А что тут думать? — усмехнулась Меррель, заложив руки за голову, от чего ее маленькие, крепкие груди стали смотреть вертикально в потолок, а от ночного сквозняка крупные коричневые соски сморщились и стали больше — В расписке, которую я писала, указано, что ты принял рабыню от Асскера. Я добавила лишнюю букву в имя. А он ведь Аскер. Значит, ты ему ничего не должен. Тебе другой человек передал рабыню. Дашь судье пятьсот золотых, и все. Ну ладно — тысячу. Даже две тысячи. И все равно будешь в прибыли. Я думаю, девочка уйдет тысяч за десять. Так мне кажется. Но могу и ошибаться, и сумма будет больше.

— Десять тысяч! — Эдгель даже задохнулся, закашлялся, и сел в постели, глядя на обнаженную Меррель, едва прикрытую краем одеяла. Из-под одеяла высовывалась гладкая нога и часть лобка, и Эдгель не удержался, чтобы не погладить девушку по бедру и выше — Это просто фантастично! Таких цен не бывает! За рабыню?!

— Непростую рабыню — напомнила Меррель, и откинув одеяло, спустила ноги с кровати — Хозяин, можно я пойду к себе? Или ты еще не насытился? Не узнаю тебя…ты сделался такой…активный.

Эдгель отмахнулся, и задумчиво пробормотал:

— Мне бы еще сотню таких рабынь, и…

Меррель усмехнулась — так чтобы он не видел, не одеваясь, собрала свою одежду, сброшенную на стул, и пошла к двери. «Идиот!» — вертелось у нее в голове — «Жалкий идиот!».

Она буквально чувствовала, что эту сделку совершать нельзя ни в коем случае. Эдгеля ждет беда. Меррель не была умелой предвидицей, но кое-какие способности у нее имелись. И вот теперь она была совершенно уверена — Эдгель долго не проживет. Кто его убьет — Аскер, лишенный денег, или кто-то со стороны, этого она не знала. Но то, что он умрет — знала точно. И не собиралась его предупреждать. Пусть все идет так, как положено богами. И никак иначе. Но ей нужно крепко подумать — как обезопасить себя в случае гибели Эдгеля

Меррель не смотрела в окно. Этот город был ей ненавистен до глубины души, и смотреть на него она не хотела. Насмотрелась вволю! Скопление грязных, жадных, подлых людей, муравейник, состоящий из муравьев-людоедов, которые только и мечтают о том, чтобы кого-нибудь сожрать.

Да, есть и здесь неплохие люди, но их так мало, что они только подтверждают правило: «Здесь живут негодяи!». Город существует за счет рабов, отсюда они отправляются по всему континенту и за его пределы. Например — на многочисленные острова, разбросанные вдоль побережья. Что там делают с рабами — Меррель не знала. Ходили самые страшные слухи, говорили даже, что на островах рабов используют как мясной скот — делают из них консервы для моряков. Меррель не верила этим слухам — раб слишком дорого стоит, чтобы пустить его на мясо, но сама идея ее ничуть не удивляла — человек, как она уже давно выяснила, способен на все. Он хуже животного, гораздо хуже. Животное поддерживает свою стаю, и не мучает своих соплеменников для развлечения. Для человека же это в порядке вещей. Так что если раб будет дешевле курицы — его запросто могут пустит и на мясо.

В карете сидели трое — Меррель, Эдгель, и Наста. Охранники Эдгеля ехали снаружи — двое стояли на задней площадке кареты, и трое — ехали на лошадях, спереди и сзади повозки. Передний постоянно кричал: «А вот поберегись! Берегись! В сторону!», и карета худо-бедно, но продвигалась вперед.

Двигаться ей мешали толпы людей, которые сновали по улице туда-сюда, их были сотни, потных «муравьев», каждый из которых нес свой вклад в муравейник. Торговцы, разносчики товара, грузчики, приказчики, подносившие товар дамам — да кого здесь только не было! Но больше всего — рабов. Когда привыкаешь к их виду, совсем не кажется странным, что по улицам ходят совершенно голые мужчины и женщины, и только немногие из них едва прикрыты какими-нибудь лохмотьями или короткими тряпочками. Зачем одежда, при такой жаркой погоде? Зачем тратиться на то, чтобы какая-то вещь прикрыла себя тканью? Глупо же, на самом деле глупо. Вот и бредут по улицам обнаженные женщины и мужчины, не вызывая у случайного наблюдателя ничего, кроме равнодушной скуки. Это все равно как наблюдать за перемещениями помоечных птичек — клюют себе нечистоты, да и пусть клюют. Что в этом интересного?

Меррель вдруг представила всю эту картинку глазами Насты, и тогда все сразу стало на свои места — дико, странно, и…ненормально. Человек не имеет права владеть другим человеком. Это неправильно. Это против воли богов! Ведь боги сказали, что все люди равны. Так когда же так сталось, что одни люди решили, что могут владеть другими людьми? Кто им это сказал? Скорее всего — Черный, Отец Лжи, Отец Темноты. Только он мог придумать такую мерзкую идею.

Аукционный дом располагался на купеческой площади, довольно-таки далеко от рабских загонов Эдгеля, так что туда приходилось ехать не менее часа — если дорога свободна, и два часа, если вот так, разгоняя толпу и дожидаясь, когда расцепятся два идиота-тяжелогруза, сошедшихся в любовных объятиях на перекрестке возле Нижнего рынка. Иногда Меррель думала, что они скорее бы дошли пешком, чем вот так тащиться на тяжеловесной карете, отнимая у самих себя драгоценное время. Но престиж, есть престиж. Хозяин торгового дома должен приехать на аукцион в здоровенной черной карете с гербом, купленным в «Палате гербов и званий», где любой придурок может зарегистрироваться мелкопоместным дворянином и купить себе какой-нибудь герб. Пусть даже к дворянам этот идиот (вроде Эдгеля) не имеет совсем никакого отношения. Государство торгует дворянством, как грязная торговка пирожками с ливером у стоящих возле угольного причала судов. Империи всегда нужны деньги — надо же на что-то закатывать балы и шествия, которые так любит проводить нынешний император? А где взять эти деньги? Вот и придумывается разная противная воле богов чушь, приносящая в казну полновесный денежный поток. Лет через сто потомки нынешних новообразованных дворян скажут, что они родовитые дворяне — Черный знает в каком поколении, и будут кичиться своим славным происхождением. Дурачки…настоящих дворян при рождении вписывают в Золотую книгу дворянства, а этих придурков там никогда не был и не будет. Впрочем…может наступить момент, когда у императора совсем закончатся деньги, и тогда можно будет за очень хорошую мзду позволить вписаться и в Золотую книгу. Меррель этому ничуть бы не удивилась.

Меррель не видела лица Насты — та была одета в длинный, до пят плащ, и лицо ее скрывал капюшон. Утром Насту помассировали, натерли ароматическим маслом, лицо припудрили и под глазами навели тени. Она была необычна, и походила на спустившегося с небес ангела. Даже у Меррель, девушки, которая и сама была очень красива, обладала великолепной фигурой и видела тысячи обнаженных красивых женщин — даже у нее перехватывало дух, когда она смотрела на эту красавицу. А уж что тогда говорить о мужчинах! Эдгель, когда увидел ее после нанесения косметики, долго тряс головой, видимо отбрасывая дурные мысли, а потом приказал срочно одеть Насту, и до аукциона ее не раскрывать. Может, боялся что не выдержит и все-таки решится оставить ее себе?

Аукционный дом принадлежал одному из Кланов, и занимался им управляющий. Круглое, как кастрюля здание стояло в центре купеческой площади, а по краям этой площади располагались многочисленные богатые лавки — самые богатые в столице. Это были даже не лавки, а скорее магазины — ювелирные, оружейные, магазины одежды и обуви, продуктовые и винные. Все самые изысканные товары для обеспеченных клиентов, желающих получить самое лучшее.

Пространство между стенами и магазинами было пустым, не застроенным, и служило стоянкой для карет важных господ, прибывающих на аукцион со всей столицы и ее окрестностей. Впрочем — и не только окрестностей. В торгах могли участвовать все желающие, без исключения. Единственным правилом было — необходимо внести в кассу аукционного дома взнос, который соответствует начальной цене лота. Если ты выигрываешь лот, а потом отказываешься его оплатить (в течение получаса после окончания торга), то взнос твой идет в доход аукционного дома, ты изгоняешься навсегда, а лот выставляется заново.

Огромные колеса кареты прогромыхали по брусчатке площади через полтора часа после того, как карета выехала со двора Эдгеля. За это время Меррель уже изнемогала от грохота проклятого сооружения, и больше всего мечтала о том, чтобы эта погань в один прекрасный момент сгорела дотла. В открытых возках извозчиков почему-то трясло не так сильно, и грохот вполне терпим, но здесь ощущение такое, будто Меррель закрыли крышкой в медной кастрюле и потом со всей дури барабанили по боку половником. И это совсем не улучшило ее мерзкого настроения.

Мерзким оно было не только потому, что у нее вот-вот должны были прийти «краски». Меррель жаль было расставаться с Настой, к которой она на самом деле прикипела душой. Что на самом деле очень плохо. Меррель знала, что друзья и родственники — самое больное место человека, и чем их больше, тем легче его подцепить на крючок, тем уязвимее он становится. Но все равно — Меррель переживала так, будто отдает на растерзание негодяям не чужую девушку, непонятно как оказавшуюся в этом мире, но сестру, или даже дочку. Да, именно дочку, потому что в сравнении с видавшей виды, обожженной войной и рабством Меррель Наста была чистым и ясным ребенком. Ни один нормальный человек не будет без переживаний смотреть на то, как чудовищу отдают беззащитное, невинное дитя. И даже загрубевшая душой Меррель в этом совсем не была исключением.

Они заехали во двор аукционного дома, который представлял из себя толстое кольцо с внутренним пространством. Во внутренний двор могли въехать только те, кто выставляет свои лоты, и после выгрузки лота — любая повозка тут же должна была покинуть территорию Дома. Лоты могли быть разными — начиная с особо ценных рабов, и заканчивая древними магическими артефактами, размер которых доходил до нескольких шагов в длину и ширину. Для разных лотов и разные аукционные залы. Их тут было несколько.

А еще — в аукционном доме имелся ресторан, в котором могли отдохнуть между аукционами все желающие — и участвующие в торгах, и не участвующие. В аукционный Дом приходили посмотреть на торги, как на спектакль лучших комедиантов, а еще, чтобы за бокалом первоклассного вина со свежайшими морепродуктами заключить сделку на какую-либо интересную тему. Фактически Аукционный Дом представлял собой то-то вроде клуба самых крупных торговцев Империи. И ему было уже несколько сотен лет. А может быть и тысяч.

Карету Эдгеля пропустили сразу, вместе с двумя охранниками на запятках. Остальные охранники остались гарцевать снаружи. Двое — это чисто так…для свиты, а вообще тут, во дворе Дома Эдгелю и его лоту ничего не угрожало. Охранники Дома славились своей мощью и свирепостью, так что могли отразить любую атаку врага. Впрочем, никто и в дурном сне не видел, чтобы Дом кто-то мог атаковать. Кому и зачем это все нужно?

Что касается лота, и того, что раб может напасть на своего господина — так рабыня все равно ничего не может сделать против своего хозяина и кого либо еще. Один импульс — и она лежит парализованная. Да и практика перевозок такого товара была такова, что все склонные к побегу рабы перевозятся только в полусонном состоянии, в состоянии транса. Они попросту ничего не могут сделать без команды хозяина. Никакой своей инициативы. Скажут им идти — идут, скажут стоять — стоят. Эдакие ожившие статуи.

Давняя традиция. Говорили, что некогда были инциденты с рабами на аукционах. Доходило и до смертоубийства, когда отчаянные рабы решали подороже продать свою никчемную жизнь. Потому здесь и такие могучие охранники — потом это просто стало обычаем, когда однажды нашли склад персональных ошейников и научились их использовать. Просто так принято, что охранники Дома всегда огромные и мясистые.

Эдгель приехал за час до начала аукциона — и это в самый раз. Нужно подписать договор, дать аукционисту описание лота, показать лот, проверить, все ли в порядке с девушкой. Возьмет, да и обгадится перед началом аукциона, просто из вредности, для того чтобы навредить хозяину! То-то перед аукционом их не кормят и заранее делают клизму. А еще — могут начаться месячные, и вид девушки, истекающей красным вовсе не способствует удачным торгам.

Все это время, с самого утра Наста пребывала в состоянии тумана, и это требовало от Эдгеля некоторых усилий. Под конец, уже перед аукционом, у него даже заболела голова. Он хотел доверить ошейник Меррель, но после некоторых размышлений все-таки не решился. А вдруг у этой мелкой дуры возникнет мысль отпустить девку на волю? И плакали тогда эдгелевы денежки! Ему докладывали, что Меррель проводит в каморке Насты слишком много времени. Сидят, воркуют…небось лижут друг друга, мерзавки! Конечно, он потом как следует вздует эту Меррель, месяц будет гадить кровью подлая пакостница, но совсем-то он ее не убьет. Эта мелкая тварь невероятная умная скотина, и без нее все дела посыплются, как гнилые доски из старого забора. Эдгель знал дело, и знал людей, и без малейших иллюзий осознавал, что без Меррель ему предприятие не поднять. Это только благодаря ей капитал Эдгеля умножился в несколько раз.

А как она ловко придумала обдурить Аскера! Это же надо было додуматься — вставить лишнюю букву в его имя! А этот дурачок ничего и не понял! А если бы заметил — переписали бы расписку заново, да и всех делов. Мол, — ой, ошиблись! Сейчас, сейчас перепишем!

Вход на сцену, где будет выставлен лот, закрыт толстыми шторами, которые сдвинутся в стороны после объявления лота. Потом полчаса на то, чтобы как следует осмотреть и ощупать лот — каждый должен убедиться в том, что описание соответствует действительности, и только потом начнутся собственно торги. Эдгель смотрел в щелку между портьерами, и сердце его замирало — самые богатые, самые влиятельные люди страны! Все они здесь! Ну…или почти все. Зал был полон — триста мест, и все заняты. Стоят даже между рядами — разговаривают, смеются — воздух гудит от громких голосов.

— Привет, Эдгель! — аукционист доброжелательно кивнул торговцу, и ухмыльнувшись кивнул на Меррель — Ее тоже будешь продавать? Я бы купил! Эх, и присунул бы ей! Чтоб завизжала как следует! Эй, Мер, тебе же нравится пожестче? Эдгель, дам за нее сто золотых! Соглашайся! Хорошая цена! Ты ее уже сильно потрепал, так что не высший сорт! Не жадничай!

— Денег не хватит — довольно усмехнулся Эдгель — Привет, Сент. За эти деньги могу ее сдать на часок, но с условием, что ничего не порвешь.

— За сто золотых?! — показно вытаращил глаза аукционист — Да я за медяк передерну, а за сто золотых сам отсосу! Ха ха ха…сто раз!

Оба мужчины расхохотались, довольные своими тупыми шутками, а у Меррель не дрогнул ни один мускул на каменном лице. Хозяин не отдаст ее другому мужчине, побоится. Вдруг тот занесет какую-нибудь сложную магическую заразу, от которой девушка сгниет заживо. Меррель слышала о таких случаях. А Эдгель ее очень ценит.

Она терпеть не могла аукциониста — наглого, шумного, постоянно распускающего руки. Однажды он зажал ее, пока Эдгель отлучился в сортир, залез под юбку и сунул ей палец в щелку. И это было так мерзко, больно и грязно, что словами не передать. Меррель тогда даже не выдержала и пожаловалась Эдгелю. На что хозяин ей сказал — от нее не убудет, а поддерживать хорошие отношения с аукционистом для него очень важно. Он ведь ничего ей не порвал? Ну да, потрогал щелку — так ей должно нравиться внимание мужчин! А если не нравится — так это ее личное дело. Вот такая значит она ненормальная.

Впрочем, после этого разговора аукционист перестал ее щипать и всяко лапать. Видимо Эдгель все-таки провел с ним беседу. Что ни говори, но Эдгеля в городе уважают и даже побаиваются. Меррель знала, что у него есть такие знакомства, что лучше о них вовсе не говорить вслух. Ночные охотники за рабами — те же разбойники и грабители. Люди, для которых нет ничего святого, и у которых нет никакого будущего. Всех их поздно или рано ждет пыточная, и затем эшафот палача. Заплати им как следует — и они перережут глотку любому, даже своей матери. Если она у них была, и они не зародились в куче отбросов, как помойные крысы.

Аукционист внимательно осмотрел Насту — вначале стоя, обойдя со всех сторон, трогая, и цокая языком от восхищения, потом уложил ее в женское кресло, после чего долго и сладострастно раздвигал ей нижние губы и ягодицы, ухмыляясь и напевая под нос веселую песенку. Меррель в это время внимательно за ним следила — по приказу Эдгеля, опять куда-то отлучившегося. Вдруг сейчас ткнет пальцем и порвет девственную плеву? Из пакостности, или потому, что его кто-то для этого нанял. Чтобы нагадить Эдгелю, сбивая цену на товар. Или хуже того — пристроится, да и трахнет девчонку прямо в кресле. А потом доказывай, что это сделал он, а не сам торговец, не выдержавший напора похоти. Скандал будет несусветный! Опять же — проследить, чтобы осмотр делался без излишней грубости — царапнет грязным ногтем, попортит товар.

Однако все прошло нормально. Следов осмотра не осталось, Наста сохранилась в целости и сохранности, а когда Эдгель снова появился в пределах видимости, аукционист с восхищением заявил, что еще никогда здесь не было такого качественного товара. И что он рассчитывает на хороший куш. Чем привел Эдгеля в радужно-восторженное состояние. Уж если опытный человек так говорит, значит, мечты Эдгеля совсем не беспочвенны.

Выяснилось, что на аукцион зарегистрировалось сорок три клиента. Не так уж и много, с учетом того, что зал был полон людьми. Впрочем, это и понятно — начальная ставка в тысячу золотых многих отпугнула, а остальных привело сюда желание посмотреть — что же за девку можно продавать за ТАКИЕ деньги?

Наконец, слабо улыбающуюся и ничего не соображающую Насту снова одели в длинный черный плащ с капюшоном и усадили у выхода на сцену. Меррель не позволяла себе думать о том, что это Наста — единственный человек за все годы рабства, с которым ей захотелось откровенничать и говорить по душам. Будешь думать о том, что продаешь свою…сестру, или подругу — как потом спать спокойно? Как жить? Нужно гнать эти мысли и следовать Учению: все, что не делается, все к лучшему. Страдания очищают душу и прибавляют Кармы. И только так!

— Итак, господа! Сегодня у нас в высшей степени великолепный лот! Девушка, равной которой вы еще не видели! Девушка, достойная самой высшей цены, которую вы только можете дать! Белокожая, стройная девственница с прекрасным лицом ангела, спустившегося с небес, с ногами, которые можно описать только в стихотворении! С грудью, упругость которой сравнима с упругостью мяча для игры в урц! Белозубая, голубоглазая — она достойна скрасить досуг любого мужчины, способного оплатить покупку и суметь преодолеть сопротивление этой необъезженной кобылицы! Клянусь, вы такой еще никогда не видели! Встречайте — Наста, прекрасная и удивительная!

Аукционист сдернул покров с закутанной в плащ фигуры, и все в зале ахнули, и замерли с отвисшими челюстями. Девушка не была такой прекрасной, какой ее описал аукционист. Она была гораздо прекраснее! В разы, в десятки раз прекраснее!

И…необычнее. Одна только ее прическа, ни на что не похожая, сразу же бросалась в глаза. То ли мужская, то ли женская — короткая, очень короткая — она была необычна и нереальна. В этом мире никто так не стригся — мужчины это поняли сразу. Огромные голубые глаза смотрели на мир с детским удивлением, а ямочки на щеках превращали девушку в огромного ребенка, которого хочется обнять, защитить, и…уложить в постель. Женщина-ребенок, что может быть желаннее и прекраснее?

— Я лично проверил — она девственна, и даже девственная плева ее прекрасна, как сказочный цветок! Ее соски огромны и упруги, а ягодицы тверды и одновременно мягки, как спелые плоды. Вы не будете разочарованы, овладев этой красотой, уверен, вы быстро научите ее доставлять вам максимальное удовлетворение. И ваша дорогая покупка не останется без внимания ваших завистников и конкурентов — когда она будет идти рядом с вами, то окажется на голову выше любого из человеческой толпы! Хе хе хе… Именно что на голову! Ибо ее рост достоин сравнения с ростом наших великих предков, живших до Великой Магической войны! Не спрашивайте, откуда она прибыла! Для того, чтобы ублажить ваши чресла и усладить ваши взоры — Наста послана в этот мир только для вас, и вы имеете сейчас возможность получить этот драгоценный цветок в вашу оранжерею!

Аукционист болтал и еще что-то, какую-то совершенно тупую чушь, но Сирус его уже не слушал. Сидя в первом ряду, на самом лучшем месте, он внимательно рассматривал девушку, и неожиданно для себя почувствовал, что кровь приливает к его паху. Он даже поразился — чтобы вот так, на аукционе, среди толпы людей возбудиться, как пятнадцатилетнему мальчишке?! Ему, сорокалетнему взрослому мужчине, который имел красивых женщин больше, чем видели вживую эти люди? Это просто невозможно. Но факт, есть факт. Эта девушка действовала на него сильнее, чем самый сильный мужской возбудитель. Его штаны спереди оттопырились, и Сирус был вынужден прикрыться раскрытым веером — в зале было душно, и Кайл обмахивался, создавая хоть какой-то поток воздуха. Впрочем, как и все соседи справа и слева от него. Жаркий день, середина лета.

— А теперь участники аукциона могут подняться на сцену и осмотреть объект продажи. Только участники аукциона! Охрана, обеспечьте! И вот еще что, господа — смотреть можно, но руками не трогать. Когда купите, тогда и будете лезть руками ей куда угодно. И не только руками! Заверяю — девочка девственница, я проверил!

Похоже, что девушку опоили перед аукционом — сделал вывод Сирус, заглядывая в глаза «лоту». Заглянуть было непросто, она возвышалась над ним больше чем на голову, а вставать на цыпочки Сирус посчитал ниже своего достоинства. Как и прыгать перед рабыней, как молодой козлик. Хотя некоторые из участников аукциона все-таки подпрыгнули и заглянули.

Кстати, кое-кто все-таки потрогал ее между ног и провел рукой по груди. И аукционист сделал вид, что ничего не заметил. Это были очень уважаемые люди, вроде того же Сируса, так что…им можно немного нарушить правила. И опять же Сирус не стал щупать рабыню. Успеется! Он теперь точно знал, что купит эту нежную шлюшку и уже предвкушал, как будет вести с ней долгую, приятную игру, то подвергая ее страданиям, то ласками доводя до исступления. Он разработал свою методику укрощения непокорных женщин, и эта методика работала на сто процентов.

Меррель вытаращив глаза и затаив дыхание смотрела на то, как шли торги. Когда цена дошла до пятидесяти тысяч золотых, она издала тихий стон, и закрыла глаза. А когда торги закрылись на семидесяти тысячах, и хозяином Насты стал Кайл Сирус — Меррель впервые за долгие годы заплакала — горько, и безнадежно. Судьба Насты была решена, и ничего хорошего ее не ждало. Худшего варианта Меррель представить не могла. В глубине души Меррель все-таки надеялась, что Насте повезет, что она как-нибудь да выкарабкается, но…боги не бывают милосердны. А если и бывают — только не в этом мире. Этот проклятый мир создан не для женщин.

Иногда Меррель даже думала, что этот мир Ад, в котором отбывают свой срок души женщин, которые плохо себя вели в настоящей жизни. Но это, конечно же ересь, и адептка Храма не должна так думать.

А потом, отплакав по той, кто могла бы стать ее подругой и сестрой, а теперь была практически мертва, Меррель вытерла слезы и занялась тем, чем обычно и занималась — помогала хозяину оформлять сделку, и ни разу не посмотрела в глаза девушке, имя которой она очень хотела бы забыть. Как забывают то, что помнить не только неприятно, но еще и мучительно больно.

Это плохо, когда с белой кожей вылезаешь на пляж. Особенно, если ты «псевдоальбинос». Выходишь на пляж на пятнадцать минут, а потом два дня мажешь спину всякой заживляющей хренью, и все равно кожа с тебя слезает пластами. А если находиться на солнце час, два, три?

Больше всего сейчас Настя хотела умереть. Просто вот так взять, и выключиться, как компьютер, отключенный от сети. Исчезло изображение, исчезли звуки, и…все. Темнота и покой. И никакой боли. Что там Меррель говорила насчет отключения от боли? Вот так берешь, и отключаешься, да? Девчонку с самого детства учили этому в храме, и то, она иногда вылетает из транса. А что делать Насте? Господи, ну скорее бы сдохнуть, скорее бы затихнуть навсегда! Одно только мучает, одна мысль — эти твари останутся безнаказанными. Может она, мысль эта, и держит ее в живых?

Вначале все было красиво — красивая комната, красивая одежда. Да, ей даже дали одеться — не в обычную одежду здешних женщин, а нечто эротичное — прозрачное шелковое подобие сарафана, через которое просвечивало тело. И новый хозяин — симпатичный мужчина лет сорока с добрыми, улыбчивыми глазами — он обращался с ней, не как с рабыней, не так, как работорговец Эдгель, нет. Как…нет, не как с равной — чувствовалось, что он считает себя многократно выше ее положением. Впрочем — как и относительно тех, кто ее окружал. Похоже, что он в этом мире занимал очень высокое положение. Так вот: он разговаривал с ней ровно, слегка иронично, мягко, и Настя размякла, поверила, что все будет хорошо. И что рассказы Меррель о том, что все участники аукциона суть монстры в человеческом обличии — это преувеличение девочки, которая в жизни не видела ничего хорошего. И так прошла неделя, потом еще одна…

Она разговаривала с Сирусом о чем угодно — о мире, о музыке, о мужчинах и женщинах. Он принес в ее апартаменты подобие гитары, и Настя исполнила ему несколько земных песен. Он слушал чужой язык и улыбался, ласково кивая, будто подтверждая свои мысли.

А потом он взял ее на казнь. Настя вначале не поняла, зачем он это сделал, зачем потащил ее смотреть на ЭТО.

Казнили девочку примерно Настиного возраста. Некрасивую, приземистую, коротконогую девчонку. Как сказал Сирус, она недостаточно почтительно посмотрела, когда он проходил рядом. Да, всего-навсего не так посмотрела. Но скорее всего это чушь, придуманная для Насти. Настоящая причина была в том, что Настин хозяин хотел сломать свою новую рабыню и замазать ее кровью так, чтобы у нее не осталось никаких иллюзий. Вначале — комфорт, уют, доброе отношение — это блага, которые может получить рабыня, если станет исполнять волю господина. И по контрасту — казнь девочки, которая ничего не совершила, но понадобилась хозяину для того, чтобы устрашить Настю.

Девочку привели на площадку возле конюшни, привязали к столбу, вкопанному в землю. Настя видела такие столбы, но не понимала, зачем они были нужны. Потом поняла. Сейчас поняла. Девчонка тихо всхлипывала и слезы текли по ее щекам, оставляя грязные потеки, а когда ее привязали, она обмочилась, оставив на брусчатке площади небольшую, резко пахнущую лужицу. Сирус сделал жест рукой, и в нее вложили не очень длинный кожаный кнут, кончик которого был заплетен в виде острой сосульки.

Настя сжалась и закрыла глаза, ожидая, что этот человек станет хлестать девочку. Но он не стал. Сирус подошел к Насте и протянул ей длинную кожаную «змею»:

— Возьми. Ну?! Держи крепче. Ты должна нанести ей пятьдесят ударов, настоящих ударов. Если она после этого выживет — ее счастье. Нет — значит, так тому и быть.

— Я не могу…я не буду! — пролепетала Настя холодея, и глядя в спокойное, как и всегда лицо мужчины. Он ничуть не изменился со вчерашнего вечера, когда они сидели в комнате Насти, и та играла ему на «гитаре». Настя вдруг вспомнила, что в тот момент подумала, что этот мужчина довольно-таки симпатичен, и что в других условиях, возможно…нет, нет — только возможно! Она могла бы с ним…

Сейчас Настя пыталась разглядеть в чертах его лица монстра, который может вот так запросто запороть до смерти ни в чем не повинную девчушку. Но ничего патологического не находила. Мужчина, как мужчина — благородные, породистые черты лица, карие глаза — тут практически у всех карие глаза. Как он может требовать от нее ТАКОЕ?! Он ведь был настолько…интеллигентен, что даже ни разу не напомнил о ее положении, не потребовал сделать что-то такое…что Меррель делала для своего хозяина. Он и пальцем к ней не прикоснулся! И вот такое!

— Это невозможно! — повторила она, недоверчиво мотая головой — Вы не можете просить от меня сделать это! И вообще — как вы можете так с ней поступить? Это же девочка, она ничего плохого не сделала, за что ее можно было бы наказать! Прекратите! Вы же цивилизованный человек! Вы…вы музыку любите! Вы же так много знаете!

— Ты должна сделать это, иначе пострадаешь — так же благожелательно, не повышая голоса сказал Сирус — Ты выпорешь ее, а потом мы пойдем к тебе, и ты поиграешь мне на…как ты назвала? Гитара? У тебя очень приятный голос, как у настоящей певицы. Мне нравится тебя слушать. А девочка…да она ничтожество! Грязь! Посмотри — она никому такая не нужна! Некрасивая, даже уродливая, не то что ты. Ты одарена богами, ты красива, как посланник небес. Что тебе до нее? Возьми, бей! По-настоящему бей! Если ты убьешь ее с нескольких ударов — ей же будет легче, она не станет мучиться. Ее закопают, и ей станет легче. А мы с тобой пойдем в сад, кормить рыбок. Я знаю, тебе нравятся мои рыбки. Красивые, правда? Бей!

Рыбки и правда были красивыми — что-то вроде китайских карпов. Разноцветные — белые, синие, красные, каких только не было! Они суетились, носились в толще воды, выскакивали на воздух, сверкая чешуей, и это на самом деле было прекрасно. Настя хотела погладить одну из них, но Сирус не позволил, сказал, что они не любят, когда их трогают, и могут от этого заболеть. Да, Настя вспомнила, что читала о том, как дикие существа не переносят прикосновения людей, и на самом деле могут заболеть и умереть.

— Держи! — Сирус ткнул кнут в руки Насте, и она автоматически его схватила. А потом с отвращением бросила на землю, с яростью взглянув на хозяина дома:

— Нет! Ни за что!

— Ладно — легко согласился Сирус — Пойдем к рыбкам, прогуляемся…

Он сделал Насте приглашающий жест, и они медленно пошли по направлению к саду, туда, где виднелись высокие деревья, очень похожие на тую. А может это и была туя — Настя уже поняла, что этот мир с Землей некогда очень тесно сообщались, и вообще возможно был когда-то с ней единым целым. Так что многие растения и животные идентичны с земными.

Пока шли, Настя успокоилась. Слава богу, все как-то обошлось. Она ждала совсем плохого, о чем даже думать не хотела. Слишком уж все вокруг было благостно и розово, не так, как о том говорила Меррель. А Меррель ведь не та девушка, которая будет привирать. Значит, где-то таится ловушка.

Девочку жалко. Неужели ее все-таки запорют?! Настя никак не могла прогнать из головы картинку того, как та на нее смотрела. Глаза обреченного человека, понимающего, что исхода нет и все уже кончено. Страшные, безжизненные глаза.

— Простите девочку! — вздохнула Настя, и посмотрела в глаза обернувшегося к ней Сируса — Отпустите ее! Пожалуйста!

— Конечно же, отпущу! — усмехнулся мужчина — Как ты могла подумать, что после этого ее накажут кнутом?! Отпущу! Присаживайся на скамью. Хорошо здесь, правда? Люблю цветы. У меня в саду всегда что-нибудь цветет. Я подобрал растения так, что сад в цвету в любое время года. Тебе нравится мой сад?

Настя хотела сказать: «Да!» — но не успела. Мимо нее охранники под локти пронесли девочку, которая только что стояла у столба. Девочку подвели к краю бассейна, и двое стражников, что ее держали, оглянулись на хозяина, явно спрашивая его позволения. И он, улыбаясь, милостиво позволил:

— Отпустите ее! Я же обещал! — и он улыбаясь повернулся к Насте — А обещания нужно выполнять!

Девочка полетела в пруд, плюхнулась в воду, подняв в воздух сверкающие в солнечных лучах брызги, а Настя судорожно вздохнула и вскочила на ноги, желая помочь девчонке — не дай бог утонет! Но тут же ее тело потеряло чувствительность и застыло, как статуя. А тем в временем в бассейне начали твориться очень нехорошие дела. На всплеск со всех сторон бассейна-пруда стаями собрались цветные рыбки, и девочка закричала — страшно, захлебываясь криком, исторгаемым из самых глубин души. А вода вдруг сделалась розовой, запенилась красными хлопьями, и через несколько секунд крик несчастной оборвался на высшей ноте. А рыбки, прекрасные, цветные существа прыгали, метались, стараясь вырвать из еще трепещущего тела кусочек повкуснее, и казалось, что в воде сидит огромный, переливающийся всеми цветами радуги монстр.

— Вот видишь, что ты наделала? — скучающим голосом сказал Сирус — Она ведь могла бы и выжить, если бы ты своей рукой отвесила ей полновесных «горячих». Я ведь мог бы ее еще и простить. А ты ее убила. Всякий раз, когда ты откажешься исполнять мою волю — будет умирать один раб. Или два раба. Или три. Я сам решу — сколько рабов умрет из-за твоей строптивости. В твоих руках жизнь этих рабов. Они стоят денег, но я не пожалею ничего, чтобы сделать так, как хочу. А хочу я, чтобы ты была моя — телом и душой. Именно душой, потому что тело и так мое. Я всегда могу приказать тебе встать на колени, и взять тебя так, как мне хочется. Но мне нужно, чтобы ты просила меня это сделать, чтобы уговаривала позволить ублажить. Поняла теперь? Я знаю твои слабые стороны. Ты добра, и ты готова пожертвовать собой, только бы не испачкать душу. Но готова ли ты жертвовать ради этих ничтожеств? Посмотри, как они грубы, некрасивы и необразованны (он указал на рабов, копошившихся под деревьями дальше, у стены). Разве ты такая? Твой удел — быть подле меня. Исполнять все мои желания, и жить в неге и довольстве. Забудь про них! Я для тебя главная ценность в жизни! Я твое счастье! Только от меня зависит твоя жизнь! И ты должны быть счастлива, что находишься возле меня.

Сирус помолчал, усмехнулся:

— Помнишь, ты хотела сунуть руку в воду и погладить рыбку? Хе хе…это южный орнас, одна из самых опасных рыб южного континента. Живет в джунглях, в тихих лесных реках, и поймать их живьем и доставить сюда стоило больших денег. Два мага денно и нощно поддерживали чистоту бочек, в которых жили орнасы, перемешивали воду, кормили их свежатиной. Да, они любят свежее мясо, а если к ним попадает такая добыча, как сегодня — не остается даже костей. Их могучие челюсти перемалывают все, не оставляя ни одной целой косточки. Представляешь, что было бы с твоей рукой, если бы ты ее сунула в пруд? Так что ты мне обязана. Тебе было бы очень больно. Мы бы, конечно, отрастили тебе новую руку, но это занимает много времени, а тебе было бы больно и обидно. И не переживай — после смерти девочка все равно бы оказалась в этом бассейне. Чем-то ведь нужно кормить орнасов.

Он помолчал, и с широкой улыбкой закончил:

— Пойдем, тебе нужно осмыслить все увиденное, и подумать есть над чем. Завтра в полдень я приду к тебе, и ты попробуешь уговорить меня позволить сделать мне хорошо. Готовься.

Настя «отмерла», и первым ее желанием было прыгнуть на мерзавца и разбить ему башку. Но при этом она прекрасно понимала, что ничего у нее не выйдет — мысль быстрее движения, и она не кошка, чтобы двигаться со скоростью молнии. Это кошки ловят крыс и могут загрызть змею, умудряясь уклониться от ядовитого укуса. Настя так не сможет. А значит — она упадет парализованная и будет валяться на земле как кусок дерьма. Нет, ей придется выдумать что-то совсем хитрое, такое, чтобы…чтобы наверняка! Чтобы не ускользнул!

Впервые она с полной ясностью поняла, что Меррель была права, и то, что сейчас происходит, укладывается в рамки ее прогноза. Выхода нет. И если уж погибать, надо сделать так, чтобы нанести как можно больший вред этому гаду. И в идеале совсем грохнуть этого мерзавца. И тем спасти десятки, а может и сотни людей.

Она лежала на своей широкой, застеленной шелковым бельем кровати, и перед глазами стояла кипящая в бассейне вода, покрытая клочьями розовой пены. Вот только когда сам увидишь, что такое настоящее рабство, начинаешь понимать, через что прошла цивилизация Земли. И вспомнила, как читала о том, что у некоторых римлян в поместье имелись бассейны, в которых жили голодные хищные мурены. Их кормили рабами, бросая несчастных в бассейн за какие-то совершенно незначительные прегрешения. Тогда Настя подумала о том, что скорее всего это брехня — ведь раб стоит денег, так зачем его уничтожать без всякого смысла? И только сейчас поняла — смысл есть всегда. Даже в таком мерзком деле. Если у человека денег столько, что он не может их потратить и за тысячу лет, и если у него имеются садистские наклонности — так почему бы и не развлечься подобным образом? Деньги ведь с собой в могилу не заберешь. Вон как Калигула развлекался — целые плавучие города строил на озерах, и устраивал там невероятные, безумные оргии, тратя не просто сумасшедшие, а вообще космические деньги на свои прихоти. Будто знал, что ему долго не править, и жизнь его скоро оборвется. Впрочем, может и догадывался. Любой правитель-маньяк в глубине души знает, что дни его сочтены, и скоро он отправится в путешествие, возврата из которого нет.

А еще Настя поняла, что жить ей осталось всего ничего — дни, может быть недели. И единственное чего хотела, это чтобы смерть была быстрой и не такой страшной, как у той девчонки. Хотя какая ей разница, что станется с телом после ее смерти? Как говорила Меррель — тело всего лишь сосуд для души, и в посмертии она получит новый «сосуд». Все-таки хорошо быть верующим — так легче жить. И умирать. Наверное, вера придумана вот для таких людей, которые плохо живут и надеются, что в посмертии жить им будет гораздо лучше.

Это был последний вечер, когда она спала на шелковых простынях, и у нее ничего не болело. Утром Настя проснулась с уверенностью, что это последний день в ее жизни. Совсем последний. И как ни странно, это ее почему-то не волновало. Глухая тоска сменилась решимостью, а в голове выкристаллизовался простой, как мычание коровы план. И когда в ее покоях появился Сирус, Настя была готова этот план исполнить. Ее здесь больше ничего не держало.

— Ты готова? Я могу позволить тебе ублажить меня? — усмехнулся Сирус, и Настя опустившись на колени, склонилась перед ним:

— Господин, я готова постараться. Только я неопытная, я девственница, научи меня всему!

Сирус задумался, и на лице его мелькнуло сомнение. Или разочарование, как ни странно. Похоже, что он ожидал совсем другой прием — слезы, угрозы покончить с собой, и все такое прочее. Но не этакую покорность. Но через несколько секунд обдумывания он оглядел Настю со всех сторон (а она так и стояла на коленях) и приказал:

— Разденься, совсем.

А когда Настя сбросила с себя «сарафан», расстегнул штаны и подошел к ней, держа свое хозяйство наперевес:

— Возьми, поглубже. Если сделаешь больно — я тебя убью.

Хорошо, что он это сказал. Настя вздохнула, аккуратно взяла мужчину за мягкий, упругий мешочек правой рукой, а левой заправила его член себе в рот. — как можно глубже. А потом сжала челюсти и вонзив ногти в нежную кожу, со всей силы рванула мошонку!

Ее сильная, тренированная рука с острыми ногтями, которые поддерживал в чистоте и порядке личный цирюльник Сируса практически оторвала ему яички — прежде, чем импульс ошейника парализовал ее мышцы. Она сделала все так, чтобы когда ее парализует, рука Насти продолжала давить вниз, и это получилось. Фактически она кастрировала мужчину и порвала сосуды, обеспечивающие снабжение гениталий. Настя читала, что в паху сходятся крупные сосуды, наполняющие член кровью и заставляющие его подниматься. Теперь она их разорвала, и кровотечение было таким сильным, что кровь текла буквально ручьем.

А еще — когда ошейник парализовал мышцы Насти, челюсти ее были сжаты так, что острые белые зубы если и не перекусили тело члена насовсем, то наглухо его сжали, и после парализации так и остались на месте не имея возможности разжаться и освободить свою добычу.

Сирус завопил во всю глотку, испытывая невероятную, нестерпимую боль — мало что сравнится с болью от ушибленных гениталий, а если их так вообще оторвать… Он потерял сознание и свалился на пол, а Настя лежала у него между ног в луже крови, и когда в комнату вбежали охранники Сируса, дежурившие за дверями спальни, они вначале не могли понять — что собственно тут произошло. А когда разобрались — так и не смогли освободить хозяина из живого капкана рабыни.

Послали за магами. Прибежали сразу двое — оба лекари, и стали колдовать над поверженным господином. И первое, что сделали — остановили кровь. А больше ничего сделать не смогли. Ибо раскрыть рот Насти мог только сам хозяин рабыни — ошейник подчинялся только ему, и никто не мог отменить поданную им команду. А хозяин лежал без сознания.

Настя тем временем уже потеряла сознание от боли, потому что кроме парализации, угасающее сознание Сируса подало болевой импульс, и боль была такой интенсивности, что мозг Насти предпочел отключить своего хозяина и ввести его в спасительное беспамятство.

Сируса на всякий случай погрузили в сон, и стали решать — что же дальше делать, как освободить его член из зубов проклятой девки. Первое предложение было (от охранников) — отрезать ей башку, разрезать челюстные мышцы и сухожилия, и наконец-то достать драгоценный предмет. От этой идеи с отказались, так как никто не захотел быть тем человеком, который отрежет голову рабыне, купленной за семьдесят тысяч золотых. Пусть сам хозяин делает с ней что угодно — это его право. А оказаться с бассейне со злобными рыбами за то, что испортил его рабыню — пусть кто-то другой будет этим идиотом.

Тогда остался один способ — член Сируса уже практически не существовал, так что если его отрезать, оставив в зубах рабыни ее добычу, то ничего страшного не случится: член ему отрастят примерно за сутки, как и все остальное, приличествующее нормальному здоровому органу. Для того есть два сильных мага, специальные снадобья, ускоряющие процесс, и…никаких проблем вообще не будет. Станет как новенький, или даже еще лучше. Ну а девка пусть валяется в параличе — подохнет она, или нет, это уже дело богов. Если выдержит сутки этой боли — значит проживет до тех пор, пока хозяин ее не казнит. Или пока не продаст кому-нибудь еще. Все согласились, что теперь если кто-нибудь и засунет ей в рот свой член, то лишь под угрозой страшной расправы, ибо от этой проклятой волчицы можно ожидать чего угодно. Не девка, а какой-то безумный зверь.

Так и оставили ее валяться в луже крови, с отрезанным членом, зажатым у нее в зубах.

Господина вылечили за двое суток, и все это время ему пришлось лежать без сознания, иначе бы он не выдержал процедуры по отращиванию своего хозяйства. А когда он очнулся, и ему рассказали о том, что произошло — вначале велел казнить всех, кто был хоть как-то причастен к этой истории, начиная с охранников, которые не уберегли его от нападения, и заканчивая магами, которые не смогли освободить его член из зубов мерзкой рабыни.

Но потом сменил гнев на милость, и заявил, что если хоть кто-то из них скажет где-то хоть полслова о том, что рабыня откусила ему член, он не просто их убьет, страшно убьет, он еще и уничтожит всю их родню, всех друзей, даже всех животных, которые живут в их домах. И все поклялись, что никому не скажут ни слова.

А потом Сирус пошел к мятежной рабыне, и был уверен, что она уже мертва. А когда обнаружил, что Настя еще дышит, снял паралич, и приказал поднять ее на столб для казни нерадивых рабов. Столб стоял на обычном месте для наказаний, и пустовал довольно-таки редко. На него, на высоту двух ростов, на перекладину — ставили наказуемого, связав его руки за столбом, за спиной, и так он стоял несколько часов, или несколько суток — в зависимости от того, что хотел сделать хозяин, убить нерадивого слугу, или всего лишь слегка наказать.

Вечером Настю снимали со столба, приходил маг-лекарь, и ее страшные ожоги, открывающие живое мясо, снова зарастали. Опухшие синие руки становились как прежде здоровыми и красивыми, но каждое утро все повторялось — столб, перекладина, палящее солнце и жужжащие, мерзкие мухи, которые откладывали яйца ей в раны и кусали, топтали лапками и пили кровь, капающую из глубоких ран. Ее время от времени секли кнутом, и полосы от кнута исчеркали все ее обнаженное тело.

Сирус иногда приходил, становился возле Насти, превратившейся в кусок окровавленного мяса, и тихо, почти неслышно спрашивал:

— Стоило оно того?

А как-то раз, через неделю после начала пыток, сказал, без злобы и и жалости, скучно и обыденно:

— Ты будешь умирать каждый день. И каждую ночь будешь ждать и бояться того, что случится с тобой на следующий день. И я не дам тебе умереть. Ты должна страдать, и будешь страдать столько, сколько я захочу. И даже с ума сойти ты не сможешь — и это я тебе не позволю. И когда ты сломаешься окончательно, и попросишь меня овладеть тобой так, как я хочу, и сколько я хочу — я подумаю, то ли тебе позволить это делать, то ли тебя наконец убить окончательно. И смерть тебе будет наградой, а ее еще нужно заслужить.

И он был прав. Настя мечтала о смерти, мечтала о том, чтобы все закончилось поскорее, но не могла этого сделать. Она даже разбить себе голову о стену не могла — с ней рядом всегда находились два охранника, следящих за тем, чтобы Настя с собой ничего не сделала.

Дни шли за днями, но Настя не умирала, и не сходила с ума. Ее сильный организм и железная воля, которая таилась в теле домашней девочки, не сдавались и не позволяли ей умереть на столбе. Она не могла себе позволить умереть без того, чтобы отомстить этому подонку. Жаль, что у нее не вышло его убить, или хотя бы безвозвратно искалечить. Но пока она жива и в разуме — все еще может измениться. В конце концов, ему когда-то должно надоесть это представление, и он сделает какой-то новый шаг. И вряд ли убьет Настю — ведь он вывалил за нее огромные деньги, а все богачи патологически жадны, Настя это знала точно. Так что помучив ее и не сломав, скорее всего он продаст ее кому-нибудь другому. Например — выставив на тот же аукцион. И тогда…она сделает все, чтобы сюда вернуться. И отрезать ему башку.

Сирус подошел и встал так, чтобы до него нельзя было доплюнуть. Эта мерзавка в первый же день умудрилась попасть ему в лицо, да так, что залепила кровавой слюной левый глаз. После этого наученный горьким опытом Сирус вставал сбоку от столба, чтобы трудно было попасть. Она еще не раз пыталась доплюнуть до мучителя, но мужчина был настороже, да и девка сильно ослабла после стольких дней на столбе.

Но все еще жила. Сирус, конечно, был наготове, всегда в пределах доступности находился лекарь, чтобы запустить ее сердце, и охранник следил — жива Наста, или нет, но…ее смерти ни разу еще не случилось. Из чего Сирус сделал вывод, что все женщины живучи, как три демона Ада вместе взятые, особенно если эта женщина из другого мира.

Она висела на столбе уже более ста дней. И Сирус навещал ее каждый день, а то и еще чаще. Ему нравилось смотреть, как ее прекрасное тело под лучами солнца и кнутом палача превращается в кровавый кусок мяса. Было в этом что-то красивое, что-то такое, что находило отклик в его душе. Не каждый может купить самую красивую рабыню на этом материке, а может и во всем Мире, и методично уничтожать ее, днем превращая в жалкую уродину, и вечером возвращая в прежнее состояние. Она даже почти не похудела — ее каждый день утром и вечером кормили насильно, заставляя есть сытную еду, приправленную травами и снадобьями — чтобы организм рабыни не прекратил свое существование раньше времени. Только Сирус мог забрать ее жизнь, только ему она принадлежала.

Он уже не хотел ее, как женщину. Он видел ее тело — изуродованное пытками, грязное от естественных отправлений, пахнущее, как помойка на окраине города. И это не добавляло ей привлекательности. Даже тогда, когда ее отмывали и приводили в порядок, и Наста вроде бы приобретала прежний облик — все равно Сирус ее не хотел. Так он говорил всем — и секретарю, и охранникам, и магам. И никто из них даже подумать не мог о том, что на самом деле Сирус НЕ МОГ ей овладеть. Чисто физически не мог.

Да, его мужское хозяйство восстановили полностью, но…в голове мужчины что-то случилось, что-то странное, что-то нехорошее — теперь он не мог заниматься сексом, как бы этого ни хотел. Сирус всегда смеялся над мужчинами, о которых слышал, что они стали бессильными в постели. Как это так? Ты хочешь, но у тебя не стоит?! Он мог взять женщину восемь, десять раз за день, и считал, что так будет всегда, до самой его смерти. А умирать он собрался не раньше, чем лет через сто. Если у тебя много денег, то ты можешь себе позволить сделать так, чтобы твоя жизнь длилась гораздо дольше, чем жизни жалких неудачников, неспособных заработать приличный капитал.

Обнаружил он свое бессилие на второй день после неприятностей с Волчицей (так теперь ее называли в поместье). Сирус приказал привести к нему новеньких рабынь, купленных на рынке — он предпочитал девушек помоложе, говорил, что ему нравятся те, от которых еще пахнет молочком — и когда они начали трудиться над его гениталиями, и у него ничего не получилось…все понял и пришел в совершеннейшую ярость. Он не мог никому сказать о своем бессилии — знал, что это разнесется по всей округе, и может даже дойти до императора. А император, сам будучи сладострастным и любвеобильным мужчиной, подозрительно относился к тем, кто не мог овладеть женщиной. Сирус не раз слышал, как Властитель говорил, что если мужчина не способен взять женщину — ему нечего делать на государственной службе. Бессильный — бессилен всегда и везде.

Глупо, конечно…но император никогда не отличался чеканной логикой и добрым нравом. «Самодурство» — вот как можно вкратце, одним словом охарактеризовать его стиль правления. Они с Сирусом были похожи как братья — и внешне, и взглядами на жизнь. По крайней мере, так до сих пор считал Кайль.

Рабыням он свернул головы, а потом приказал их отрезать и бросить под ноги Насте. Пусть смотрит, и наслаждается. Он ей сказал, что убил этих девушек из-за нее, так как обещал, что будет убивать рабов из-за ее непокорности.

Сирус все время ждал, что Настя начнет молить его о пощаде, что она попросит смилостивиться, пообещает, что будет делать все, что он прикажет, и предвкушал, как откажет этой суке и как-нибудь особо страшно ее убьет, глядя в тускнеющие глаза умирающей, но…она не просила. Плевалась, ругалась на неизвестных Сирусу языках, а когда обессилила, просто висела на столбе с закрытыми глазами и что-то такое шептала. Что именно — он не разбирал. У него не было никакого желания приближаться к ней ближе, чем на несколько шагов.

— Ты еще жива, сука? — ласково осведомился Сирус, глядя в опухшее лицо рабыни, по которому ползали зеленые мухи. К удивлению мужчины Наста ответила — повернула к нему голову, и хрипло выдохнула:

— Не дождешься, больной ублюдок! Будь проклят! И все твое потомство, весь твой род — до седьмого колена! Будь ты проклят!

Сирус невольно поежился. Голубые глаза девушки будто потемнели, стали синими, как вечернее небо, в них горела такая неутолимая ненависть, что ее хватило бы и на сотню врагов. Ему стало не по себе — а вдруг девка умеет колдовать, умеет напускать проклятье? Ведь как-то случилось, что он теперь не может делать ЭТО с женщинами? Не ее ли это «заслуга»?

Наверное, хватит. Пора ей умереть. Почти пять месяцев на столбе. И это уже наскучило. Только куда ее девать? Может продать с аукциона? Деньги за нее отдал очень даже немалые. За такие деньги можно было бы купить целую сепию рабынь, притом самых красивых молоденьких рабынь!

И тогда что: расписаться в своем неумении сломать волю какой-то там девчонки? Выглядеть жалким и несчастным? Стоят ли того семьдесят тысяч золотых? Ну да, сумма огромная, большинство людей Империи и представить такую сумму не могли, но…разве Сирус беден? Разве не может себе позволить такую роскошь, как выбросить на ветер семьдесят тысяч? Зато сколько удовольствия! Взять, да и выпотрошить эту надменную тварь!

— Господин, вас ждет господин Файлер — секретарь склонился перед хозяином, и тот нахмурил брови. Сирус не любил, когда прерывали его размышления — Вы ему назначили, господин!

Сирус вздохнул…да, назначил. Файлер командовал магистратом, и был Сирусу очень нужен. Денег много не бывает, и от Файлера зависели контракты на обустройство городских улиц. С этих контрактов и сам Файлер имел хорошие деньги. Тут принцип един: хочешь жрать, делись едой. Иначе подавишься. Даже если бы Кайль использовал свое близкое знакомство с Императором, чтобы получить эти контракты, все равно существует масса способов того, как осложнить работу Сируса с магистратом. Если работать так, как положено, используя строительные материалы нужного качество — это будет работа вхолостую, не оставляющая в кармане ничего более-менее существенного. А тот же Файлер может или сквозь пальцы посмотреть на «экономию» стройматериалов, или же подойти к вопросу со всей душой, и не дать партнеру порезвиться на ниве строительства. Тут и подземные канализационные тоннели, которые нужно постоянно поддерживать в целости и сохранности, и ремонт мостовых, и прокладка новых дорог. Строительство и ремонт новых зданий для городского управы. Много можно заработать, если позволят. Систему нельзя сломать, в нее можно только вписаться. И неважно, что ты один их самых влиятельных людей Империи. Система все равно сильнее тебя.

Происходивший из захудалого провинциального Клана Файлер сам себя сделал, добравшись до максимального допустимого для него верха. Впрочем, он и не целился на место Советника Императора. Ему и здесь было хорошо. Земли, поместья, рудники — все у него было. Но денег не бывает много, и он держался за свою должность.

С Сирусом он работал давно и плодотворно, они доверяли друг другу настолько, насколько могут доверять чужие люди, связанные лишь денежными обязательствами. Ни Файлер ни разу не обманул Сируса, ни Сирус его не обманывал. Сирус вообще считал ниже своего достоинства кидать партнера, репутация для него — как залог успеха всех дел. Впрочем, как и для Файлера. У них даже сложилось нечто похоже на дружбу, например они могли встретиться не только для обсуждения дел, но и просто отдохнуть, поговорить о жизни, и посмотреть на бои, проходящие на Арене.

Арену, кстати, тоже курировал Файлер — она была государственным предприятием, и деньги, которые шли от входных билетов и от тотализатора, поступали в казну Империи. Кроме тех денег, что оседали к карманах Файлера. Сколько именно — Сирус не знал, но подозревал, что это очень даже приличная сумма.

Переговоры затянулись на два с лишним часа, и были они очень продуктивны. По окончании переговоров Сирус приказал накрыть на стол, чтобы отметить удачное соглашение. По этим договорам Сирус должен был заработать как минимум миллион золотых, и это не считая побочной прибыли от небольших контрактов, на которую Файлер не претендовал.

Они со вкусом пообедали (проголодались!), и когда уже сидели с бокалами холодного южного вина, попивая и закусывая засахаренными фруктами, Файлер вдруг спросил:

— Сирус, друг мой…мне стало известно, что ты приобрел себе новую рабыню? Прекрасную, как ангел спустившийся с небес? Говорят, что ты купил ее за совершенно невероятные деньги! Чуть ли не за пятьдесят тысяч золотых?

— Если быть точным — за семьдесят — показно-равнодушно поправил Сирус, и внутренне довольно усмехнулся на то, как охнул его собеседник.

— Вижу, дела у тебя идут хорошо — глубокомысленно заметил Файлер — Могу только позавидовать. Чтобы выбросить такие деньги на какую-то там девку?! Это себе можешь позволить только ты, и говорят, что ты теперь самый богатый и влиятельный человек в столице — не считая самого Императора. Честно скажу — я горжусь, что имею дело именно с тобой.

Сирус тонко улыбнулся, хотя ему хотелось радостно расхохотаться. Да, иногда стоит сделать безумный поступок, пустить пыль в глаза — чтобы весь город гудел, чтобы все завидовали, чтобы никто не усомнился — да, он, Кайль Сирус Хергель-Оррах, глава Клана Кайль, самый влиятельный и богатый человек в стране! Что толку от богатства и влияния, если никто об этом не знает? Теперь — знают. И завидуют.

— Она мне надоела — так же небрежно сказал Сирус, глубоко вздохнув — Я укротил ее, хотя и не обошлось без проблем (он не стал говорить, что проклятая девка оторвала ему мошонку). Но теперь она мне не интересна. Решил ее казнить. Хочу посмотреть, сколько она продержится. Я держу ее на столбе весь день, вечером снимаю и лечу. Девка должна знать свое место. А если забывается, я ей напоминаю — кто здесь хозяин. И только так.

— Ты…настолько богат, что может позволить просто так выбросить семьдесят тысяч?! — снова восхитился Файлер — Просто выкинуть их в канаву?! О Создатель…Сирус, я не видел более богатого, чем ты! Только сам император с тобой сравнится в щедрости!

— Император слегка прижимист — улыбнулся Сирус — А я могу позволить себе маленькие радости. Знаешь, это как растоптать редкий цветок. Ты можешь себе позволить сделать такое, и тем уподобляешься богам. Понимаешь меня?

— Наверное, да… — задумчиво кивнул Файлер, брови его поднялись, ему в голову явно кое-что пришло — Подожди, Сирус…а как ты хочешь ее казнить? На столбе?

— Наверное, выпущу ей кишки — небрежно дернул указательным пальцем правой руки Сирус — А может на кол посажу. Кол в такой прекрасной попке…и пусть все знают, что если с такой красоткой я смог сделать ЭТО, значит, сделаю и с любым другим.

— Подожди! — Файлер поставил на столик бокал с вином и перегнулся через него, наклоняясь к Сирусу — А если мы сделаем иначе? Давай устроим из казни…представление!

— Это как? — удивился Кайль — Пригласим на казнь гостей? Но это некрасиво…и плохо пахнет. Когда им выпускают кишки, они сильно воняют. Не думаю, что это понравится гостям. Хотя…можно расположить их так, чтобы запах до них не доносился. А может придумать и другую казнь…более интересную. Например…

— Я об этом и говорю! Можно придумать новую казнь, да такую, что на нее соберутся со всего города! — Файлер даже не заметил, что перебил Сируса, и тому это не понравилось. Но Кайль проглотил досаду. В конце концов, этому человеку можно простить некоторую невоспитанность. Все-таки он приносит много прибыли, да и человек…уважительный. Вон как хорошо говорил о нем, о Сирусе. Но в памяти это нужно будет отложить. Неуважение прощать нельзя.

— И кстати — то, что я придумал выставит тебя в лучшем свете перед Самим (Файлер показал рукой наверх, явно имея в виду Императора).

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Сирус — Неужели ты решил, что на казнь своей рабыни я приглашу…Властителя?!

— Да нет же, нет! — горячо ответил Файлер — Его величество скучает, и тебе это известно лучше других. Ты не слышал о том, что он решил устроить Игры, используя не профессиональных бойцов, а преступников, осужденных на каторгу, и на казнь?

— Нет, ничего такого не слышал — сознался Сирус — Когда он это подписал?

— Да буквально сегодня — Файлер откинулся в кресле и радостно улыбнулся — Меня с утра вызвали в императорскую канцелярию, и поставили в известность о том, что с завтрашнего дня будут поступать осужденные, чтобы я обеспечил им условия содержания. Средства на это предлагается взять из тех денег, что уходят в казну.

— И какое отношение имеет казнь моей рабыни к этому делу? Причем тут я? — непонимающе пожал плечами Сирус.

— Представь, ты объявляешь о том, что ради любимого императора решил пожертвовать своей самой дорогой рабыней. Потому что только и думаешь целыми днями, как бы скрасить его досуг. Ради своего Властителя тебе не жаль рабыню за семьдесят тысяч золотых! И посмотри, как все замечательно получается: ты убиваешь рабыню, ведь ее на арене кто-нибудь да выпотрошит, среди осужденных есть такие мерзкие ублюдки, что ради того, чтобы их оставили в живых — убьют кого угодно. И все, как ты хотел — рабыня убита, а император запомнит твой жест. И будь уверен — возвратит тебе деньги тем, или иным способом. Что ни говори, но наш Властитель благодарный Император, и не забывает тех, кто оказывает ему услуги, не забывает верных слуг. Понимаешь?

— Хмм…кажется, понимаю — задумчиво ответил Сирус, обдумывая слова Файлера — А ты что будешь с этого иметь? Тебе это зачем?

— Приток денег в Арену! — не задумываясь ни на миг, ответил Файлер — Смотреть на то, как расправляются с рабыней за семьдесят тысяч золотых придут люди со всей столицы! Да что со столицы — со всей Империи! И все будут знать — это ТВОЯ рабыня, это ТЫ настолько богат и предан императору, что не пожалел для него такой дорогой вещи! Представляешь, насколько поднимется твой престиж в глазах других Советников? Как будет прислушиваться к твоим словам Совет, да и сам Император? И это стоит всего лишь семьдесят тысяч золотых! Согласись, это хорошая сделка.

— Хорошая… — кивнул Сирус, которому идея Файлера нравилась все больше и больше — И как ты это видишь? Как провернуть такое? Ты же понимаешь, что если девку убьют в первом же бою, интерес к этой идее упадет?

Файлер задумался, и после паузы выдал:

— Нужно сделать все умно. Во-первых, сними ее со столба, как следует откорми, вылечи. Найди ей учителя — пусть натаскает девку боевым искусствам. Немного, совсем немного — чтобы она могла выдержать бои со слабыми противниками. В тюрьме ведь не все сильные и умелые, есть и просто всякая грязь — бродяги, воришки, например — женщина, которая отравила своего мужа ради молодого любовника. Или девка, которая зарезала соперницу из ревности. Попрошайка, которую поймали за кражей кошелька родовитого господина. Все они приговорены к смерти, и все должны быть казнены. А еще — они никогда серьезно не учились драться — ни голыми руками, ни с оружием. Если поднатаскать твою девку, да еще и применяя к ней мутагены — представляешь, что она с ними сделает? При ее-то росте? Я слышал, что она настоящая великанша! А когда была у Эдгеля, пнула надсмотрщика так, что сломала ему ребра. Про нее уже легенды ходят. Мы назовем ее…Белой Волчицей!

Сирус едва не вздрогнул. Откуда он знает? Так называют Насту его люди, те, кто знает о том, что рабыня откусила ему член. И что, информация все-таки вылезла наружу?! Как?! Кто?! Казнить ублюдков!

А Файлер ничего не замечал, увлекшись развитием идеи:

— Она будет убивать своих противниц одну за другой, одну за другой! А в самом конце, когда убьет всех — выставим против нее настоящего бойца. Помнишь Ариллу Синий Меч? Как она выпотрошила Глама Жесткого? Вот Арилла ее и покрошит. Но после того, как Волчица хотя бы полгода побудет на Арене. Через полгода Праздник Освящения Источника, и мы проведем Игры, на которых выступит и Волчица. Там ее и убьют. Как тебе такое? Оцени полет мысли!

Полет мысли был высок. Вот так Файлер и пролез на самый верх — его ум был тонким и острым, как кинжал для добивания раненого противника. Но Сирус не собирался этого признавать. Принизить идею — это будет правильно. А еще — нужно обязательно самому выступить с инициативой перед Императором, а не отдавать идею какому-то там захудалому чиновнику. И чем быстрее Сирус это сделает, тем это будет лучше.

— А если ее убьют раньше? Если она просто позволит себя убить, и не станет дожидаться Праздника Освящения? — пожал плечами Сирус — Опять же, мне ведь придется снять с нее мой ошейник. Неужели я отдам такую ценность в руки надсмотрщиков? В нем вообще-то моя кровь.

— Сделаем передачу рабыни обычным договором продажи — улыбнулся Файлер — Не вижу к этому никаких препятствий. У нас тоже есть персональные ошейники. Можно сделать договор дарения — подаришь рабыню Императору. А чтобы ее не убили раньше…в общем, это уже твоя проблема, мой друг. Сделай так, чтобы она хотела жить. Чтобы переступила через смерть своих соперниц. Если хочешь — я сам с ней поговорю, объясню. Но ты ее хозяин, тебе с ней и разбираться. Неужели ты не сможешь ее заставить прочувствовать ситуацию? Рассказать, что ее жизнь находится у нее в руке? Итак, предлагаю тебе как следует обдумать мое предложение. А когда сообщишь мне о положительном решении, я вывешу везде афиши об участии Волчицы в боях на Арене — где-нибудь…недели через две после того, как мы все это начнем. Я могу взять на себя подготовку Волчицы, но у тебя лучшие маги-лекари в городе, и лучшие воители, если они не смогут из нее сделать мало-мальски приличного бойца — то и никто тогда этого не сможет сделать.

Молчание. Сирус якобы обдумывает предложение партнера, Файлер смотрит в полуприкрытые глаза Кайля и ждет. Он уже просчитал этого интригана и уверен в его ответе. Но вида не подает. Нельзя нажимать на Сируса очень уж явно, тогда он точно взбрыкнет и скинет с себя неуклюжего седока. С ним надо тонко…

— Хорошо, готовь договор дарения. Я сам сообщу Его Величеству о подарке. Кстати, она ведь попортится во время поединков. У тебя есть лекарь?

— Хочешь предложить своего? — улыбнулся Файлер — Найдем лекаря. Будет выходить на арену свежая, будто только что с аукциона. Я еще подумаю, как ее украсить. Скорее всего она будет совсем обнажена, и только цепочки на поясе, шее, на лодыжках. Можно и еще кое-что ей придумать…например — колокольчик в нижних губах, это будет смотреться красиво. Хотя…нет, не надо. Лишние травмы ни к чему. Сорвут еще, изуродуют губы. Потом лечить…а это деньги. Ладно, я подумаю, как ее украсить. Хорошая сделка, партнер!

Файлер поднял бокал, и посмотрел сквозь него на собеседника. Лицо Сируса через вино, налитое в хрустальную посуду, выглядело перекошенным и будто окровавленным.

«Все-таки мерзкий он человечек» — подумал чиновник — «А спеси-то, спеси! А откуда такая спесь? Если я всего добился сам — он всего лишь наследовал от отца, который сломал шею, сброшенный взбесившимся жеребцом, испугавшимся укуса пчелы. Всей и заслуги, что сумел перехватить наследство у старшего брата, как-то внезапно и своевременно умершего во сне. Не умен, но очень хитер. Ставлю золотой против медяка — сегодня же побежит к Императору докладывать о том, какой Сирус щедрый и заботящийся о благе Его Величества слуга. И ни словом не упомянет обо мне. Да и пусть…другого и не ожидал. Ничего, я столько денег возьму за твою девку — ты и не представляешь! И хрен тебе, а не ее смерть! Пока из-под нее льется река золотых — девка будет жить. И плевать мне на устные договоренности. Скажу, что решил продлить ее жизнь ради Императора, и Сирус должен этому радоваться. Ведь при каждом выходе Волчицы на арену, император будет вспоминать, чья была это девка, кто ее подарил. Разве плохо? Всегда перед глазами напоминание об услуге, сделанной властителю. И вот еще что — надо узнать, чего он так встрепенулся, когда я назвал эту девку Волчицей. Что такое случилось, что у него чуть рожу не перекосило? Небось думает, что я не смог этого разглядеть? Дурак! Ох, ты и дурак! Потому, что считаешь всех окружающих глупее себя. И так делают только круглые идиоты».

У одного российского фантаста Настя прочитала, что возможно — Земля это Ад. Души на Землю ссылаются отбывать свой срок. Отбыл — и отправляешься туда, где тебе положено жить, в свой, в хороший мир. Так вот, он ошибался. Во-первых адов может быть несколько. Несколько тысяч. Или миллионов. Или миллиардов. У еще — каждого свой, индивидуальный Ад. И пытки для него индивидуальные. И черти, которые пытают — тоже.

Черти могут не выглядеть чертями. Например, они могут принять облик благородного господина сорока лет от роду, и не будет у него никаких рогов и копыт.

Много чего передумала Настя, пока умирала на столбе. Всю жизнь пересмотрела, пытаясь найти причину — за что ей ТАКОЕ? Чем она заслужила? Не грешила, даже не думала о грехе, не то чтобы там прелюбодействовать, устраивая групповухи с алкоголем и коксом! Черт подери, да она даже ни разу киску пальцем не теребила, и лежа в ванной струю воды себе куда надо не направляла! Она слушала рассказы девчонок, которые делали ЭТО, и поражалась их тупости и упертости на сексе. Зачем ЭТО?! Что хорошего?! Ну да, семью когда-то придется создавать. Да, ей придется впустить в себя мужчину — иначе как сделаешь ребенка? Но чтобы вот так, быть помешанной на сексе? Это для идиоток. Не для нее, умной и развитОй.

Ладно, этого греха не было, хотя что греховного в сексе — Настя никогда не понимала. Если мужчины и женщины сделаны так, что их тянет друг к другу — так в чем тут грех? Если бог сделал их разными и заставил плодиться и размножаться — так все претензии к богу! Его создания вышли такими, какими он захотел их сделать! И не надо бла-бла про свободу выбора. Нет никакой свободы выбора. Все предопределено.

Что там еще из грехов? Гордость? Настя гордилась своей семьей, своими папой и мамой. Собой — нет. Девчонка, как девчонка. Отличница? Так это не редкость. Спортсменка? Чемпионки из нее не вышло. Играет на гитаре и поет? Так не Кабалье, и не победительница музыкальных конкурсов. Ну…стихи немного сочиняет — так все девчонки это делают, пишут свои глупенькие вирши в дневник. Чем гордиться? И еще так, чтобы это было сочтено за грех!

Что там еще осталось? Одноклассников не унижала и не обижала. Со всеми дружелюбная, и ровная в отношениях. В политику не ударялась — это дело взрослых, им виднее кого «на трон» выпихивать. Ее дело — учиться, строить карьеру, и потом выйти замуж за хорошего человека. Двое детей, мальчик и девочка, красивый, ласковый муж, дом в Подмосковье, КИА «Спортейдж» — беленький, полноприводный — ибо снег иногда выпадает. Вот она, программа минимум! Ну и где, где тут грех?!

А вот с чем она была полностью согласна с этим фантастом, так это в том, что выражение: «Если бог тебя любит, он посылает тебе испытания» — не вызывает ничего кроме гнева и отвращения. Ну с какого хрена она, Настя, должна быть под прицелом такой вот яростной любви? Она знала кучу откровенных подонков, которым вообще жить не надо! То и дело в новостях мелькало о каких-нибудь мерзавцах, которые кинули людей, оставили без средств к существованию, прихватизировали предприятие. И живут себе, радуются жизни! А хорошие люди мрут, как мухи! От ковида, от рака, просто в дурацкой катастрофе с пьяным водителем-мажором. ЭТО справедливо?! Их не любит бог, ага…ну просто-таки ненавидит! А потому они живут хорошо. Так что тогда лучше? Любовь Создателя, или его ненависть?

Вот Настя. Она ничего плохого не сделала, но ее выкинуло в мир, населенный подонками, в мир, в котором женщина даже не может распоряжаться имуществом, унаследованным после смерти отца или мужа! Да, да — считается, что женщина изначально глупа, что ей нельзя доверять имущество, что ее должен направить по верному пути какой-нибудь мужчина. Брат, сын — да кто угодно. И на Земле такое было. Только это совсем не утешает.

Страха не было. Была только боль и ожидание — на какое время ее хватит? Первые дни она еще держалась, даже сумела оплевать негодяя, что стоило ей большой платы. Ее высекли так, что кровь текла по ногам ручейками. А потом вылечили. И лечение было не менее болезненным, чем пытки. Оказалось, что если человека лечить быстро, не заботясь о том, что он чувствует — это такая же пытка, как если бы его резали ножом без наркоза. Мгновенно заживающие раны отдают, выплескивают всю свою накопленную боль, и обычно больных перед лечением усыпляют, чтобы они не чувствовали, что с ними делают. Сирус это все запретил. Настю лечили без анестезии, привязав к столу, и хозяин поместья смотрел, как она корчится и кричит, не в силах удержать в себе свои страдания.

Потом Настю кормили, если ЭТО можно назвать кормежкой. Скорее — заправкой автомобиля, который без горючего просто не поедет. В глотку ей вливали подобие густого супа, в котором угадывались какие-то травы, кусочки мяса, крупы, и все, что можно было сюда накидать. Настя заставляла себя не думать о том, что именно она ест. И не слышать то, что ей говорит Сирус. Потому что он сам Сатана, а как известно — Сатана есть отец лжи, и ни одному его слову нельзя верить. Живот Насти раздувался от «съеденного», как барабан, и тогда ее снова «лечили» — строили из этой пищи ее тело, восстанавливая до прежнего состояния, до того, как с нее слетела кожа, сожженная солнцем, и выпарилась вода, вышедшая с кровью и мочой.

К ночи она была прежней Настей — прежней телесно, но не душевно. Душа ее была изорвана в клочья, и все, что в ней осталось — это ненависть и желание мстить.

Она пыталась нападать на своих тюремщиков, которые все время находились рядом с ней. Но скоро убедилась, что против тренированных, сытых парней, вооруженных дубинками и мешочками с песком, она ровно ничего не значит. Даже если и возвышается над ними больше чем на голову. Все, что она знала о драках, Настя почерпнула из фильмов и фантастических книг. Теоретически она знала — куда ударить, чем ударить и как ударить, но на практике этого никогда не применяла, а что значат знания без практики? Пшик. Бесполезный груз знаний, и более ничего.

Ночь она спала на кровати, на шелковых простынях, чтобы утром ее снова накачали «супом», и вывесили на столб. Настя знала, для чего ее лечат и позволяют спать в человеческих условиях. Если у тебя есть альтернатива — ползать перед господином, унижаться, вылизывая ему грязные пятки и вонючий зад, и за то получить нормальную еду и шелковые простыни — есть шанс, что ты все-таки сдашься. Зная, что если не станешь пресмыкаться, тебя ждет бесконечная, нестерпимая боль, унижения, мухи с острыми кусачими хоботками, кнут палача и камни, которые летят в твое тело.

Да, камни — Сирус придумал новое развлечение. Он приказал привести толпу рабов, начиная с малых детей и заканчивая пожилыми, тертыми жизнью невольниками, и те бросали в Настю камни, стараясь попасть ей в особо чувствительные места. Только в голову было запрещено бросать — мучитель не хотел, чтобы Настя раньше времени умерла с проломленным черепом. И когда рабы бросали в нее камнями, стараясь изо всех сил попасть ей в живот и ниже, Сирус ухмыляясь говорил: «Видишь, ты их защищала, а они ведь не люди! Это животные! Они сделают все, что я им скажу! Скажу — они тебя выпотрошат и намотают твои кишки тебе же на шею! Или будут трахать толпой, пока не затрахают до смерти! И ты отказалась их наказывать? Рискнула для этого своей жизнью?! Дура, самая настоящая дура!»

Как-то Сирус привел своих детей и жен. Две моложавые женщины, и пятеро детей, начиная с десяти лет, и заканчивая красоткой Настиного возраста. Они смеялись, разглядывая Настю, тыкали палкой ей в грудь и в живот. А мальчишка лет десяти кинул камень ей в лицо и едва не выбил глаз — рассек бровь до самой кости. Сирус его слегка пожурил, мол, преступница не должна так просто уйти из жизни. И ни у кого из них даже мысли не возникло о том, что делают что-то неправильное. Антигуманное. Нечеловеческое.

И опять же в тумане полубреда Настя вспоминала, что подобное существовало на Земле. И медный бык изобретателя Фаларида, который первый испытал это устройство для казни — его самого поместили в полого медного быка и развели под быком огонь. И Молох, в которого бросали живых младенцев. И особо изощренные китайские пытки, перед которыми меркло все то зверство, которое придумано человечеством. Так чем эти люди отличаются от землян? Черти, самые настоящие черти! И все-таки был прав фантаст — И Земля, И Мир — это Ад для человеческих душ.

Как ни странно, слова Меррель о том, чтобы Настя научилась отстранять от себя боль — ей все-таки пригодились. Не сразу, но пригодились. Уже в полубреду, распухшая от укусов навозных мух и москитов, Настя вдруг поняла, что должна делать, и выпустила из себя душу. Воспарила над своим изувеченным телом — свободная и вольная, как ветер.

Она бы ушла совсем, но ее смерть вовремя заметили дежурившие рядом охранники. Прибежал лекарь, Настю сняли со столба и запустили ее сердце. И душу Насти как магнитом притянуло назад. Но теперь она умела выходить из себя и возвращаться обратно. Как бы Настя ни старалась — больше насовсем улететь от тела не получалось. Она всегда возвращалась назад, к боли и страданию. Чем дальше Настя отлетала от тела, тем сильнее было сопротивление ее движению. Казалось, она привязана к своему телу толстым шпагатом, который становился настоящим тросом, стоило ей отлететь более чем на двести-триста метров.

Это было похоже на то, как Меррель мстила насильникам. Та не давала им возможности насладиться ее страданиями во время насилия, Настя же висела на столбе, и ее тело не реагировало ни кнут, ни на камни, которые били в ее многострадальное тело. Если душа отсутствует в теле — она не может чувствовать боли. Душе не надо еды, воды, не надо шелковых простыней. Душа свободна настолько, насколько ей позволяет Провидение.

Только когда ее снимали со столба, она входила в тело и тогда боль снова к ней возвращалась. Настя не хотела возвращаться — кто же захочет снова испытать такие муки? Но ее упорно, будто гигантской рукой запихивали назад, и ей раз за разом приходилось проходить все шаг за шагом. И она не знала, сколько времени прошло после того, как Настя впервые оказалась на столбе. Неделя? Две? Месяц? А может десять лет? Полубред, полуявь…день за днем, ночь за ночью…

В этот день ее сняли со столба раньше, чем обычно. Она это поняла только тогда, когда прошла через пытку оживлением, и увидела, что за окном не видно кровавой луны, которая как глаз невиданного чудовища каждый вечер заглядывала в ее комнату. Настя ненавидела эту луну. Солнце она тоже ненавидела.

Ее покормили, но и в этом было что-то странное — обычно ей грубо совали в глотку воронку, при этом нещадно раздирая рот и не заботясь о том, чтобы как-то беречь ее губы и язык. В этот раз все сделали аккуратно, даже кровь не потекла. Но опять же — ей пришлось задыхаясь и захлебываясь глотать мерзкую безвкусную смесь, чтобы хотя бы не захлебнуться этим свиным пойлом. Да, она подозревала, что в нее вливают что-то вроде свиного пойла, о котором Настя читала в книгах. В нем было все, что угодно — начиная с объедков, сброшенных с обеденного стола, и заканчивая добавками для быстрого роста мяса и жира. Эдакий комбикорм для строптивой рабыни.

Затем снова за дело взялись маги-лекари, и через час Настя выглядела так же, как и по прибытии в этом мир. Если только не заглядывать ей в глаза…

Одежды ей не дали, но и не били. Настя не могла понять в чем дело, но чувства, обострившиеся за то время, что она была рабыней, подсказывали — что-то изменилось. Ее даже ни разу не облапали, не отпустили сальных шуточек, не ущипнули и не похлопали по заду. Обращались так, будто она снова стала любимой рабыней хозяина, купленной за бешеные деньги и осененной его авторитетом. Ее аккуратно вымыли — две молодые рабыни, молчаливые девушки с губками и мылом в руках. Настя их ни о чем не спрашивала, зная, что это бесполезно. Все рабы до обморока боялись хозяина дома, и если он приказал им с ней не общаться — значит, они не проронят ни слова. Ее даже натерли ароматическим маслом! Что Настю в высшей степени насторожило. Неужели этот гад хочет от нее отделаться? Снова на аукцион?

Скоро все разъяснилось. В комнату вошли несколько охранников, встав вдоль стен, и быстрым шагом зашел Сирус — как всегда обаятельный, элегантный, пахнущий благовониями и богатством.

Чистая, вымытая и натертая маслом, она была настолько прекрасна, что у Сируса перехватило дух. Эдакая ядовитая змея — ненавистная, и красивая до безумия. Сирус желал ее всей своей сущностью, он мечтал овладеть ей, как никем в этом мире! И не мог этого сделать. Проклятая колдунья, лишившая его самого ценного, что есть у мужчины! Жаль, что нельзя ее сейчас убить…

Наста смотрела на него огромными, сияющими голубыми глазами, и на ее лице не дрогнула ни одна мышца. Не сделала даже попытки приподняться из кресла, когда в комнату вошел хозяин.

— Приветствую тебя, моя рабыня! — ласково сказал Сирус, усаживаясь в другое кресло — Хорошо выглядишь. На все семьдесят тысяч, что я за тебя отдал.

Наста что-то сказала на своем языке, неизвестном Сирусу, и явно это было не приветствие. Скорее всего — грязное ругательство. Но он лишь улыбнулся:

— И тебе того же. У меня к тебе есть разговор…грязная сука. Больше всего на свете я хочу тебя выпотрошить, и намотать тебе кишки на шею. Но…

Он оглянулся на охранников, так и стоявших у стен, и приказал:

— Выйдите, и плотно затворите дверь. И чтобы никто не подслушивал! Узнал — отрежу член и засуну в рот.

— Свой член что ли? Отрежешь и засунешь! Ха ха ха! — звонко расхохоталась Наста, и глаза ее покрыла поволока безумия. Сирус вдруг понял — она на самом деле безумна. Только безумный человек не боится смерти, только безумный совершает поступки, которые нормальный и в дурном сне представить не сможет.

— Я передаю тебе Арене — спокойно, даже скучающе ответил Сирус — Вот там и посмеешься. Знаешь, что такое Арена? Знаешь. Ты будешь драться с женщинами, приговоренными к смерти. Ты должна будешь их убивать. Если убьешь — будешь жить дальше неопределенно долго… Поняла, животное?

— Это ты животное! — хрипло выдохнула Наста — Нет, я так оскорбляю животных! Нельзя их сравнивать с тобой! Ты…я даже не знаю, как тебя назвать! Ты опухоль, разъедающая человека! Ты…ты…

— Заткнись, мразь! — Сирус подал импульс боли, и Наста свалилась на пол, дергаясь в болезненных судорогах. А он с интересом наблюдал за ней и гадал — обмочится девка, или нет. Нет, не обмочилась. Похоже что у нее теперь что-то вроде устойчивости к боли. Не зря ведь она столько дней провисела на столбе. Тут волей-неволей научишься терпеть боль.

Очнулась она довольно-таки быстро, что тоже удивительно. Обычно после такого импульса проходит минут пятнадцать, прежде чем человек снова начинает управлять своими мышцами. А тут — десять, пятнадцать секунд подергалась, и снова сидит в кресле. Губу только прикусила — красная струйка протянулась по подбородку, и капало на грудь. Но это легко поправимо.

— Все? Очухалась? — участливо спросил Сирус — Ну-ну…не притворяйся, не так уж и тяжело тебе пришлось. Я же постарался, чтобы тебя потренировать терпеть боль! Теперь ты легче переносишь болевой удар! Не правда ли, это замечательно?

Она бросилась на него, да так быстро, что Сирус едва успел отреагировать, но все-таки успел. Наста врезалась в него всей своей тушей и сбила с ног, но приземлилась уже парализованной, и даже не успела ничего ему сделать.

И снова она встала за несколько секунд, после того, как он ее отпустил, и Сирус вдруг подумал о том, что нужно увеличивать силу удара, иначе в следующий раз она свернет ему шею, наплевав на принесенную боль. Девка и правда натренировалась.

— Сядь и успокойся. И послушай меня — вздохнул Сирус, следя за тем, как рабыня поднимается с пола, даже не пытаясь на него взглянуть. Впрочем, он этим не обольщался. При ее ловкости ей и смотреть не надо, чтобы на него наброситься. Потому он на всякий случай отсел в кресло подальше.

— Итак, ты будешь драться. Будешь, будешь! Голыми руками, ножом, мечом, копьем, да чем угодно! Что тебе дадут, тем и будешь драться! Иначе тебя убьют.

— Пусть убьют — выдохнула Наста, наклонила голову и взглянула на него исподлобья — Лишь бы тебя не видеть, мразь! Лишь бы не видеть вашу проклятую страну! Лишь бы не видеть ваши мерзкие рожи! Будьте вы прокляты, гады! Будьте вы все прокляты!

— Слова, слова… — вздохнул Сирус — кроме слов ничего более. Ты жалкий таракан. Ты никогда не сможешь мне отомстить. Знаешь, почему? (молчание, сопение и высверк голубых глаз) Потому, что ты ничтожество. Потому, что ты никто. Поганая муха! Дрянь! Помоечная крыса! Я могу уничтожить тебя в одно мгновение! Но не буду. Потому что рабыня, которая посмела посягнуть на своего господина, должна получить по-полной, как следует хлебнуть страданий.

И снова Наста что-то ему сказала на незнакомом языке, и сделала жест — оттопыренный средний палец руки. Вероятно, это был неприличный жест ее мира.

И тогда Сирус улыбнулся, и…парализовал рабыню. Она так и застыла на месте, вытаращив глаза и оттопырив палец. Он сделал так, чтобы Наста все чувствовала, но не могла сама по себе двигаться. Чтобы исполняла команды, и не могла им сопротивляться. Держать ее в таком состоянии довольно-таки трудно, и надолго Сируса не хватит, но…ему много времени и не нужно.

Сирус снял с себя верхнюю рубаху, нижнюю рубаху — зачем их пачкать? Остался по пояс голым. Затем приказал:

— Встань на кровать, на колени и локти. Раздвинь колени.

Девушки медленно, но с некоторой задержкой повиновалась. И он снова поразился — как она смогла противостоять посылу ошейника?! Наста должна была мгновенно исполнить его команду, но тут произошло замедление самое меньше в три-четыре удара сердца! Это как так? Эдак она и вообще может освободиться от воздействия ошейника, и тогда…он даже думать не хотел о том, что будет «тогда».

Наста медленно опустилась на локти. Тело ее подергивалась, по мышцам проходили судороги, будто хозяйка тела пыталась противостоять чужой воле. Сирус ухмыльнулся — нет, ошейник еще никто не смог побороть! Старая магия! Не чета нынешней! Были маги в то время, не то что эти…новые придурки!

Его снова охватила волна ярости — не работает! Все равно его член не работает! Перед ним стоит с голым задом красивейшая рабыня из всех, какие он видел — и…он ничего не может с ней делать!

Сирус подошел ближе и с размаху ударил по заду девушки. Потом еще, еще! Бил, пока вся задница этой шлюхи не стала красной, будто ошпаренной. Наста не издала ни звука, хотя он оставил ей возможность стонать, рычать, выть. Вот говорить она не сможет, а услаждать слух своего господина стонами — это запросто.

И тогда он приставил собранные в «наконечник» пальцы правой руки к ее девственной щелке (он так и не лишил ее девственности, идиот!), и жестоко, с силой ввинтил руку в девушку — без какой-либо смазки. И наконец-то та подала голос! Вскрикнула, дернулась (опять! Как она смогла преодолеть действие ошейника?!), а Сирус все глубже вводил в нее руку, чувствуя, как внутри что-то рвется, как горячая кровь заливает ему предплечье! Потом он сжал пальцы в кулак, и заработал рукой, будто членом, пуская слюни, тяжело, хрипло дыша, упираясь во что-то внутри рабыни и стараясь протолкнуть руку как можно дальше. Вероятно, он что-то ей рвал, что-то портил внутри, но ему было абсолютно все равно. Он вонзал и вонзал руку, будто короткое копье, приговаривая:

— Что, сука, нравится?! Нравится тебе быть женщиной?! Вот теперь попробуй — как оно! Наслаждайся! Теперь — тебе есть за что мне мстить! Теперь — ты не дашь себя убить, а будешь мечтать до меня добраться! А я тебе вырву, вырву все твое поганое нутро! Тварь! Грязная, мерзкая тварь!

Он устал, вспотел, и тогда только вынул руку из рабыни. Рука до самого плеча была покрыта кровью, а из вожделенной щели девки по ее раздвинутым ляжкам струйкой катилась кровь. Сирус посмотрел на руку, потом на зад Насты и хотел сделать то же самое с ее вторым отверстием, чтобы завершить начатое. Но передумал. Вначале побрезговал — она ведь не готовилась, а значит у нее внутри грязно. Сирус не переносил грязь. А еще — он просто устал. Сегодняшние хлопоты (он ездил к императору на прием!), вспышка ярости — все сегодняшние события его довольно-таки сильно утомили. Потому Сирус и решил ограничиться сделанным.

Он влез на кровать перед лицом Насты, которая стояла на коленях с зажмуренными глазами (больно, тварь?), и как следует вымазал кровью ей рот. Потом испачкал красным свои штаны и даже расстегнул их и кровавой рукой потеребил свой вялый отросток, который так и не поднялся во время экзекуции. Ну а потом как мог оттер руку краем простыни и крикнул охранникам, приказав привести сюда мага-лекаря. Все-таки Сирус слегка увлекся, когда разбирался с этой девкой. Вдруг помрет от внутреннего кровотечения, а ведь он уже вышел на императора и объявил ему о своем подарке! И что будет, если тварь сейчас подохнет, оставив Сируса ни с чем?

Император был в восторге от подарка, и назвал Сируса своим дорогим другом. А еще пожаловался, что большинство так называемых друзей и ломаного серебряника не дадут ему, несчастному властителю! Хорошо, что есть еще такие друзья, как он, Кайль Сирус. И что он его жеста никогда не забудет.

Кровь остановили, и скоро Наста сидела в луже собственной крови на шелковых простынях, бледная, хотя вроде куда бледнее? И так белая, как мраморная статуя.

— Ну что, и теперь хочешь умереть? — Сирус ласково и весело улыбнулся — Пока ты жива, есть надежда мне отомстить. Вдруг случится чудо, и ты выйдешь из казематов Арены живой? (Дура! И ведь поверит, да! А что ей остается?) Только мертвой не на что надеяться. Так что ты будешь убивать всех, на кого тебе покажут. И постарайся не сдохнуть, иначе как ты сможешь отрезать мне голову? Ха ха ха… Кстати, узковата у тебя дырочка. Была. Я тебе ее как следует расширил. Теперь ты можешь в нее принять любого мужчину, и не только мужчину — даже жеребца! Ха ха ха…

Наста глухо зарычала, как настоящая волчица, загнанная в угол собаками, и хрипло-утробно сказала-рыкнула:

— Я до тебя доберусь! Я все вытерплю, все пройду, но вырву тебе кадык! Клянусь!

— Вырвешь, вырвешь — хохотнул Сирус — А пока тебе надо слегка поучиться, чтобы не сдохнуть в первом же бою. Сегодня отдыхай, спи, а завтра начнешь тренировки в единоборствах. Я приставлю к тебе нужных людей, и ты будешь учиться убивать. А если плохо будешь учиться — мы с тобой повторим то, что делали сегодня. Тебе же понравилось, сознайся! Ха ха ха…

Сирус уходил из покоев Насты совершенно довольным собой и своей жизнью. Он — гений! Он — самый умный, и самый дельный! Не зря купил эту рабыню, ох, не зря…

— Ты видел, что хозяин сделал с рабыней? — шепнул соседу один из охранников — Все было залито кровью! Вот это он ее трахнул! У него небось член, как у жеребца! Порвал ей все!

— На то он и Глава Клана, чтобы у него было все самое большое! — глубокомысленно заметил второй охранник, тот, что постарше — И хватит болтать о господине…не дай Создатель кто-нибудь услышит. Беды потом не оберешься.

— Просто поговаривали, что после того, как она его…в общем — не стоит у него. Помнишь двух новых рабынь? Он им головы отрезал. Так вроде как для того, чтобы не болтали. Не рассказали про него!

— Молчи, дурак! — яростно зашипел второй — Иначе и ты головы лишишься! Хозяин — жеребец! И он всех рабынь покроет, и всех баб на свете! И только так! И когда ты научишься язык за зубами держать, осел?! Надо попросить командира, чтобы дал мне другого напарника…с тобой в беду попадешь!

И они замолчали. И в коридоре перед покоями рабыни Насты снова стало тихо, как в могильном склепе.

Крепкий, жилистый мужчина выше среднего роста с сомнением оглядел стоявшую перед ним девушку. Чтобы посмотреть ей в глаза, ему пришлось задрать голову, и он снова поразился — насколько же она велика! Это осадная башня, а не девушка! И странная, как Тварь Пустоши! Где это видано, чтобы у людей была такая белая кожа? И белые волосы! И голубые глаза!

Его пригласили, чтобы обучить некую девку, поднатаскать ее в боевых искусствах. Он ожидал, что к нему приведут некую приземистую, мужеподобную бабу, которую он обучит тому, как уберечься от нападения рабов, и тому, как сбить и повязать взбунтовавшегося раба. Или подготовить охранницу для дочери или жены аристократа. Среди надсмотрщиков достаточно много было женщин, как и среди охранников на женской половине домов. Были такие места, куда могли войти только евнухи или женщины. Евнухов не любили, слишком уж они хитрые и подлые, так что многие женщины предпочитали охранников своего пола. Охранниц, то есть. Телохранительниц.

Все это понятно, но чтобы обучать боевым искусствам рабыню?! Зачем?! Это неправильно — давать рабам оружие! Обучи рабов драться, так они могут поднять руку и на свободных!

Когда Аррах приехал в поместье Кайля, ему сообщили, кого он будет обучать, взяв с него слово не разглашать то, что он узнает в процессе обучения. Под страхом смерти не разглашать. И посулили большие деньги за то, что он две недели будет обучать эту девку.

Золотой в день! Это огромные деньги! Он берет золотой за неделю! И это притом, что Аррах один из самых высокооплачиваемых учителей столицы.

А на душе неспокойно. Ну, вот взялся он ее учить, и что? Чему можно обучить за ДВЕ НЕДЕЛИ?! Глупость несусветная, это точно.

Так ему казалось, когда узнал, что именно ему предстоит делать. А потом начальник охраны рассказал все подробно — когда Аррах все-таки дал согласие на обучение. Оказалось, что девка будет драться на арене, и в основном с женщинами, осужденными на смерть за различные прегрешения, начиная от удушения своего ребенка, и заканчивая участием в бунте против Императора. Почти все они не учились единоборствам, а значит — нужно научить белую рабыню нескольким убийственным приемам, с помощью которых она станет лишать противниц жизни, и…в общем-то, и все. Надо дать ей хоть малейшее понятие о единоборствах, потому что кроме как заниматься постельными утехами ее ничему больше не учили. Это постельная рабыня, можно сказать — шлюха господина. Она наскучила хозяину, чем-то вызвала его гнев, и теперь будет брошена на растерзания убийцам и бунтовщицам, пока не сложит голову во славу Императора. Ну а чтобы она не сразу подохла, а некоторое время услаждала взоры Великого и его семьи — нужно ее хоть немного поднатаскать.

А потом Хестер снова привел Арраха в состояние изумления, сказав, что все это время, пока учитель будет натаскивать свою ученицу, та будет получать специальные снадобья, ускоряющие ее изменение в нужную сторону. Два мага-лекаря будут следить за этими изменениями и добавлять девушке силы и скорости. Хотя и сама она этими качествами не обижена.

Целых два лекаря! Дорогущие снадобья! Зачем?! Обычной рабыне?!

Аррах скептически отнесся к тому, что ему сказал Хестер — насчет того, что девица сильна и быстра. Ни одна женщина никогда не сравнится по силе, скорости и выносливости с мужчиной. И вот, глядя теперь на эту великаншу, учитель пребывал в некоторой прострации. То, что он видел перед собой, никак не соответствовало образу постельной шлюхи.

Ощущение было таким, что девушка много лет занималась единоборствами, а потом еще и служила в отряде наемников. Длинные, мускулистые ноги, зад, которым можно колоть орехи — он был тверд, будто сделан из дерева (Аррах постучал по нему кулаком, когда ее осматривал), маленькие груди не дрыгались, и не болтались, как мешочки, а торчали вперед и были чуть большими, чем у какого-нибудь сисястого мужчины, любителя пива. Они скорее соответствовали какой-нибудь совсем юной красотке, едва вступившей в период своего созревания.

Бедра белой красавицы не широкие, и не узкие, и ни малейшего следа мягкости, такого приятного ладони колышущегося жирка. Постельная шлюха всегда мягкая, упругая, широкобедрая, удобная, как хороший матрас. А тут…

Да, лицо ее совершенно, глаза — просто как из сказки о богах. У людей не бывает таких огромных, и будто светящихся голубых глаз. Но какая из нее постельная девка?! Она же твердая, как доска!

Плечи. Вот тут точно все видно. Неширокие, но и не узкие — с в меру мускулистыми руками, заканчивающимися длинными, красивыми пальцам с ровными овальными ногтями.

Вся она такая ухоженная, такая…хорошо пахнущая, такая…дорогая! И Аррах почти не удивился когда Хестер по секрету ему сообщил, что хозяин отдал за эту шлюху семьдесят тысяч золотых. Чтобы теперь просто взять, и выбросить девку на арену.

У богатых свои причуды, а эта сумма для Арраха, ветерана, вышедшего на пенсию, была настолько велика, что он просто не мог ее осознать. На один золотой можно жить целый месяц, и вовсе не оставаться голодным. Что же можно сделать на семьдесят тысяч? А на миллион? А по слухам у хозяина этого поместья было много миллионов золотых… И лучше об этом даже не думать. А то так можно и с ума сойти.

Кстати, насчет сумасшедших — Хестер его сразу предупредил, что девка немного…не в себе. Больная на голову, двумя словами. Вот потому-то хозяин и решил от нее отделаться. Но говорить об этом нельзя — узнает хозяин, не сносить им обоим головы.

И вот теперь эта девка стояла перед ним — совершенно голая, только в сандалиях, ремешки которых обвивали ее стройные, мускулистые икры. Она была совершенно спокойна, голубые глаза смотрели почти не моргая, и девка напомнила Арраху ночную хищницу, сову — такую же неподвижную и непредсказуемую. Лицо рабыни не выражало совершенно ничего — каменная маска, статуя, а не женщина.

— Итак, меня звать учитель Аррах — начал он свой урок — Как твое имя?

— Настя — бесстрастно ответила ученица, и тут же добавила, пристально глядя в глаза Арраха своим странным, неподвижным взглядом — Не нужно налаживать со мной отношения. Тебя пригласили учить меня драться — так учи. Мне плевать на тебя, плевать на Сируса, вообще на вас всех. Я вас ненавижу, твари! Приступай к делу, и не тяни время!

Аррах замер с раскрытым ртом. Такое неуважение от ЖЕНЩИНЫ?! Да еще и рабыни?! Да как она смеет, шлюха поганая?! И тут он наткнулся на взгляд девицы — полубезумный, яростный, злобный. Волчица, точно! Самая настоящая Волчица! Так ее назвал ему Хестер, а он, дурак, сразу и не понял — почему.

У Арраха вдруг похолодело в животе. А что если набросится? Говорят, что безумие заразно! И тут же едва не рассмеялся — это же девка! Голая девка! Все признаки девки на месте — сиськи, круглая задница, щелка между ног — чего он боится?! Того, что она его затрахает до смерти?! Да он бы и не прочь ей присунуть! Жаль нельзя, предупредили — не дай бог он ее тронет, соблазнит или что-то подобное — сразу кастрируют. Да ему и не очень-то надо — что он, девку себе не найдет? За серебряник девки сделают все, что ему хочется. Ну да, не такие экзотичные красавицы, но демоны их задери — уверен, что по ощущениям, когда засунешь — все они одинаковы. Мокро, горячо, и воняет рыбой. И эта такая же, ничуть не лучше других.

И после этой мысли у него из глубин души снова поднялся гнев. Он научит ее! Так научит, что она навсегда забудет, как неуважительно разговаривать с мужчинами!

Смерив еще раз свою ученицу внимательным взглядом, Аррах подошел ближе, на расстояние вытянутой руки, и начал:

— У тебя длинные руки и ноги. Значит, ты можешь достать противника издалека. Используй свое преимущество. За две недели мало чему можно научить, но я постараюсь поставить тебе несколько ударов, которыми ты почти наверняка сможешь уложить любого противника. Тебе нужно бить в те места, которые у человека наиболее уязвимы. Всегда уязвима голова — если хорошо туда попала, противник ляжет. Если, конечно, у него в голове есть мозг. Дальше. Мужчин хорошо вырубать, ударив им в пах. Удар по яйцам не сравним по эффективности ни с чем — боль такова, что у человека может остановиться сердце от болевого шока. У женщин примерно то же самое — живот. Вот, смотри…

Аррах ударил Настю в живот практически неуловимым, быстрым движением, которое отразить было практически невозможно. Она и не отразила. Кулак вонзился в нее, пробив мышцы пресса, и Аррах поразился — насколько они были тверды, как у настоящего тренированного борца. Девушка охнула, согнулась, но не упала наземь, обливаясь слезами и зажимая живот в позе зародыша, а бросилась вперед, обхватила Арраха сильными руками за талию, и подняв над собой грохнула его оземь так, что он едва не потерял сознание. А когда попытался высвободиться, оторвать от себя ее цепкие руки, завопил от резкой, невыносимой боли в области шеи. Как злобная собака, как настоящая волчица Наста рвала зубами его плоть, и кровь брызгала, сочилась из рваной раны на горле Арраха! Ее пытались оторвать от жертвы, но рабыня с такой силой вцепилась в несчастного, что четверо охранников не смогли разомкнуть ее смертельные объятья. Только когда один из них ударил девушку мешочком с песком по затылку, отправляя ее в забытье, охранники смогли достать мужчину из могучего захвата.

Тут же подскочил лекарь, остановив льющуюся из глотки мастера кровь и залечив страшную рану, а потом он поднял девушку, в уголках губ которой скопились бело-розовые клочки пены. Через час оба участника драки были в полном порядке, если не считать того, что Аррах стал бледным, как полотно, а на упругой груди рабыни виднелись буро-черные потеки крови, смешанной с уличной пылью.

— Я доложу хозяину — мрачно предупредил Арраха Хестер — Я же тебе сказал, что девка опасна. Что она безумна, как волчица в течке. А ты допустил, чтобы она тебя убила. Да, она тебя убила! И если бы не лекарь, тебе бы точно пришел конец! Думаю, что хозяин вычтет стоимость лечения из твоего вознаграждения. И это будет правильно. Позволить девке перегрызть себе глотку — это выглядит недостойно настоящего мастера.

— Вы не предупредили, что она совсем ненормальная! — возопил Аррах, задницей чуя, как его жалованье тает, будто горный снег под лучами летнего солнца — Где это видано, чтобы ученик избил учителя?!

— Если учитель херовый — его не то что ученик, его кошка ученика изобьет! — хохотнул Хестер, и тут же посерьезнел — Ты подписал контракт на обучение, так обучай! Видишь, какую ученицу тебе предоставили? Через две недели она будет настоящим бойцом!

— Или перегрызет мне глотку — мрачно констатировал Аррах, и начальник стражи снова захохотал:

— Перегрызет — наймем нового учителя! Зачем нам такой, которого может убить постельная девка? Не позорься, учи как следует, и все будет в порядке. Или не будет — если станешь изображать из себя идиота. Радуйся, что не убила.

— Радуюсь — вздохнул Аррах, и посмотрел в безумные глаза живой статуи, которая смотрела куда-то в пространство, будто пыталась разглядеть нечто, что было недоступно глазу Арраха.

Безумная колдунья, точно! — пришло ему в голову, и он проклял тот день, когда подписал контракт на ее обучение. Теперь эти деньги совсем не казались ему легкими.

Две недели пролетели, будто их и не было. Настя не была дурой, а вовсе наоборот — как человек, много лет занимавшийся спортом, она знала, что за жалкие две недели сделать из ноля что-то приличное, затея абсолютно безнадежная. Тут и волшебство не поможет. Так она думала, и…ошиблась. Нет, великого бойца из нее не сделали, но теперь она могла спокойно противостоять сильному противнику, который ранее раскатал бы ее по земле, как соплю.

Как ни странно, этот ее тренер, мужик противный (как и все здешние мужчины), наглый, считающий ее ничтожеством, оказался неплохим учителем, знающим дело, искренне заботящимся о своей репутации, как бойца. Ее он явно побаивался — после того, как она перегрызла ему глотку, но дело он знал. А вот не хрена было «ставить на место» свою ученицу. Настя не любит, когда ей бьют в живот.

Как он потом на нее смотрел — это песня! Насте хотелось хохотать, когда это замечала. Ну да, после перенесенных страданий она сильно изменилось. Теперь она никому в этом мире не верила, и уж точно — не верила мужчинам. И не жалела их. Для них Настя что-то вроде разумного домашнего животного, служащего удовлетворению самых низменных плотских желаний.

Кстати, никогда не понимала — какого хрена мужчины норовят засунуть НЕ ТУДА? Неужели не брезгуют? Девки вечно мусолили эту тему — давать парню ТУДА, или нет…и все с этим связанное. Настя в таких обсуждениях не участвовала, но волей-неволей ей приходилось слышать эту чепуху хотя бы и краем уха. И каждый раз ее поражало то, как можно на полном серьезе, эдак глубокомысленно обсуждать эту тему!

«А если он скажет тогда, что я его не люблю? А он мне нравится! У нас все серьезно!» Ей так и хотелось сказать: «Дура, ты думаешь, если он тебя трахнет ТУДА, так сразу любовь вырастет на порядок?!» Но само собой — такого она не говорила. Не поймут, и сочтут гордячкой. Впрочем — ее и так считали гордячкой — почему это она не обсуждает отношения со своим парнем. И никто не мог поверить, что и парня-то никакого у нее нет, и не было. И в ближайшие несколько лет не будет.

Так вот учил Аррах Настю на совесть. С ее памятью — моторной, и просто фотографической памятью, Настя за считанные секунды запоминала последовательность движений, которые ей нужно было делать для достижения эффективного результата, и ей оставалось лишь добиться максимальной скорости, с которой она должна была действовать. Тренер поражался, как быстро она все схватывала, и как четко выполняла однажды ей показанные приемы. Практически с первого раза.

Что касается скорости движений — однажды тренер не выдержал и сравнил ее с настоящей волчицей. Сказал, что у человека не может быть такой скорости реакции, особенно у эдакой здоровенной девки. И кстати, тут Настя была с ним согласна. Не зря ее брали в сборную по волейболу, не зря она получила мастера спорта международного класса. Каждая из девчонок их команды превосходила многих и многих мужчин в скорости реакции — попробуй-ка, прими мяч, который летит на площадку со скоростью пушечного снаряда, да так, чтобы он не улетел черт те куда. Но и там Настя превосходила всех по скорости, и силе удара по мячу.

И вот теперь это ей пригодилось. Тренер сравнивал ее руку с дубиной, которая бьет по башке противника, напрочь вышибая мозги. Он однажды попался под руку Насти — летел кубарем, как тот же мяч. Потом долго тряс головой, и очухавшись, сказал, недоверчиво глядя в лицо ученицы: «Никогда не поверю, что ты просто постельная девка. Тебя кто-то учил единоборствам, точно! И я не завидую твоему противнику».

Настя на это ничего не сказала, ничем не выдала своих чувств. Но в душе у нее все же потеплело. Все-таки есть шанс, что она выберется на волю. Очень уж хотелось ей достать того же Сируса. После того, как он зверски лишил ее девственности, вместе с ней Настя лишилась и последних сомнений в том, что человек человеку волк, и что если она хочет выжить и отомстить обидчикам — ей нужно быть злее, коварнее и жестче, чем те, кто пытается сжить ее со свету.

А еще она поняла, что имидж ненормальной зверины, готовой перегрызть глотку любому, невзирая на последствия — это неплохая защита от тех, кто желает сделать ей пакость. Сто раз подумают, прежде чем пнуть ее, или попытаться облапить своими грязными ручонками.

Да, и такое было. Лапали. Через неделю после того, как Настя приступила к тренировкам, один из новых охранников, сопровождавших ее в апартаменты, молодой, с вечно сальным взглядом и кривой ухмылкой на толстых губах, подтолкнул ее под задницу, и сделал это так ловко, что его пальцы сзади угодили ей прямо ТУДА. Фактически он схватил ее за задницу, и сунул пальцы внутрь киски. И это после того, как у Насти очень даже ярки были воспоминания о том, как ее насиловал Сирус, как было больно и мерзко, и как хотелось свернуть ему шею.

Охранник выжил чудом. Как Настя умудрилась устроить ему открытый перелом носа — она и сама не помнила. Ее накрыла такая волна ярости, что события этого происшествия проявлялись у нее только отдельными картинками. Вот она невольно замирает, чувствуя, как проникают жесткие, грубые пальцы. И тут же картина: Настя лежит на охраннике, вцепившись зубами ему в лицо, и парень визжит, захлебываясь кровью и пытаясь сбросить ее с себя, и руки его скользят по Настиной спине, продирая ногтями жгучие кровавые полосы.

Потом выяснилось, что кроме откушенного носа, охранник лишился передних зубов, мизинца и левого уха. И это еще не считая отбитых гениталий и сломанных ребер.

Ее долго не могли оттащить от жертвы — хозяин запретил бить Настю так, чтобы она теряла сознание, а снять с парня разъяренную девицу не могли чисто физически — не хватало сил нескольких взрослых мужчин. Настя была невероятно сильна по меркам этого мира, а если добавить к тому еще и снадобья, которыми ее поили три раза в день — девушка очень прибавила в силе.

Немудрено быть сильной, если твой рост сто девяносто сантиметров, и похоже что ты продолжаешь расти. Еще на Земле врач команды сказал, что у нее не закончилась гормональная перестройка организма, и вполне вероятно, что Настя будет расти дальше. Она тогда удивилась — как это так, ей уже семнадцать лет! Какой рост?! Какая гормональная перестройка?! На что врач рассмеялся и похлопав ее по плечу сказал, что вообще-то женщины прекращают расти где-то к двадцати, двадцати одному году. Мужчины — к двадцать четыре-двадцать пять лет. Так что за три-четыре года она может прибавить еще сантиметров пять, а то и побольше. И кстати — двадцать лет, это усреднено. Судя по всему, у нее вообще имеется задержка роста. В семнадцать лет у нее нулевой размер груди, и…строение гениталий, как у юной девочки-подростка. Так что все еще впереди.

Настя тогда очень удивилась и озадачилась — как это так? Она что, вымахает за два метра ростом?! Да на нее и сейчас парни оглядываются — «верста коломенская», как говорила бабушка из Аткарска. Большинство парней ниже ее ростом как минимум на полголовы! А что будет потом? Просто ужас…

А вот сейчас ее рост ей сильно пригодился. Мышцы волей-неволей будут сильными, чтобы обслужить человека с таким большим ростом. И если тебя отправляют в гладиаторы — лучше, чтобы ты не была мелкой тихой мышкой, которую влегкую можно прибить ударом тапка.

Как ни странно, Насте ничего не прилетело за нападение на охранника. Все, кто был рядом, подтвердили, что это он начал свару, позволив себе непристойные действия по отношению к рабыне хозяина. А как бы тот ни мечтал убить мятежную рабыню — никому не позволено касаться его собственности, если в том нет прямой необходимости. Еще бы и трахнул ее, мерзавец! Так что Настя имела право защищаться от посягательств мерзавца, и даже обязана была дать ему укорот.

Охранник после этого исчез. Что с ним сталось — Настя так и не узнала. Да это ей по большому счету и не интересно. Бросили его в бассейн с пираньями, или выкинули на улицу без выходного пособия — плевать. ТЕПЕРЬ она совершенно не задумывалась над такими мелочами. Каждый сам кузнец своего несчастья.

Больше ее не трогали. Боялись. Да и повода она не давала. Бежать не пыталась, справедливо сочтя, что из дома Сируса ее точно не выпустят (да и куда она денется — без денег, и даже без одежды?!), а потому нужно дождаться, когда ее отправят в Арену. Спартак тоже был гладиатором, и тоже должен был закончить свою жизнь на арене. Но ведь выжил, да еще и врагов покрошил! Так что не все потеряно, пока ты жив. И да, Сирус дал ей очень даже мощную мотивацию для жизни. Ей хотелось его не просто убить, а тянуть из него жилы одну за другой, резать на кусочки, кромсать, рвать! Никого и никогда она не могла ненавидеть, как этого нелюдя. Даже Эдгель, которого Настя некогда считала исчадьем ада, казался маленьким и пушистым зверьком на фоне этого проклятого монстра.

Наконец, под надзором Сируса ее отвели в карету, украшенную гербами Клана Кайль, и повезли к новому месту обитания. Само собой — на время поездки Настю погрузили в полусон Но в отличие от прошлого раза, Настя кое-что все-таки понимала, находясь на границе яви и сна, но виду не подавала, зная, что пока у нее на шее этот ошейник она все равно ничего не сможет поделать. Всему свое время… Если чему Настя и научилась в рабских застенках — это умению ждать своего часа, и терпеть.

В детстве Настя чуть не утонула. Она не рассказывала родителям об этом прискорбном случае, иначе ей точно бы нагорело. Но больше нагорело бы Аткарским бабушке и дедушке, которые не уследили за шустрой девчонкой, и позволили ей бродить где ни попадя. А она увязалась за соседскими детьми, и уперлась за ними аж на Медведицу, где чуть не сгинула в пучине вод. Медведица речка неширокая, но достаточно глубокая, коряжистая и быстрая, а если тебе от роду пять лет — хватит утонуть и в лужице, не то что в этом подобии Амазонки.

Так вот, Настя запомнила — плывет она против течения, барахтается, а сил нет. Ноги и руки становятся тяжелее, тяжелее…и вот ее принимаются в объятия ласковые струи старой казацкой речки…

Спас ее мужчина, который с двумя тетками выехал на природу подышать свежим самогонным перегаром, и потискать этих самых теток. Он увидел, как Настя погружается в пучину, быстро сообразил, что происходит, и подтянув древние семейники, сползающие с объемистого пуза, не раздумывая бросился в воду. Пусть у него голова и была как следует проспиртована, но соображала получше, чем у детей их компании, плескавшихся у берега и совершенно не обращавших внимания на свою мелкую обузу — соседскую Настьку.

Он мужика пахло спиртным, луком и чем-то копченым — это Настя запомнила на всю жизнь. А еще запомнила, как он поймал ее за косу и стал тащить наверх, к поверхности воды — светлой границе, отделяющей жизнь от смерти. Она даже воды не нахлебалась — каким-то образом умудрилась задержать дыхание и просто медленно плыла по течению на глубине около метра, глядя вверх широко раскрытыми глазами.

Одно из самых ярких и страшных детских приключений. Что было потом — она не помнит, как добиралась домой, как сумела скрыть от родни это происшествие. Черный провал в памяти, и все тут.

Теперь она вспомнила этот случай — выныривая из полусна-полуяви на «поверхность воды». Да, она будто вынырнула и вдохнула воздух полной грудью.

И тут же ощутила некоторый…непорядок. Руки и ноги ее были связаны — мягко, чем-то вроде шарфов, но связаны. И еще — она была привязана к стулу.

— Очнулась? — улыбнулся ей мужчина, который стоял рядом и заглядывал Насте в глаза — Вот и хорошо. Сейчас наденем тебе новый ошейник, и все будет отлично. Как себя чувствуешь?

Настя промолчала, глядя в лицо незнакомца. Она не знала, кто он такой, но тут же предположила, что это какая-то новая сволочь, и скорее всего не лучше, чем тот же Сирус. Лучше уж сразу предположить, что все мужчины, которые ее окружают — паскудные твари, желающие сделать ей плохо, чем потом разочароваться в человеке. Так спокойнее, и правильнее.

— Я маг-лекарь Арены. Мое имя Селлер — снова улыбнулся мужчина. Ему было лет пятьдесят на вид, и он ничуть не был похож на кровожадного ублюдка, желающего напакостить Насте. Впрочем, как тот же Сирус, выглядевший профессором с кафедры филологии.

— А это господин Файлер. Он главный в Арене — Селлер поклонился куда-то в сторону, и Настя увидела худощавого мужчину с глубоко запавшими темными глазами. Ему тоже на вид было от сорока до пятидесяти лет, и смотрел он на девушку с прищуром и легкой кривой усмешкой.

Файлер Насте тоже не понравился, уж слишком он был…неопасен с виду. Настя пришла к выводу, что чем человек выглядит не опаснее, тем гадким мерзавцем на самом деле он оказывается. Сирус — доказательство этого закона.

На Земле в книге одного фантаста она читала о маньяках, которых убивал герой еще до того, как они совершили преступление. Так вот там было и про некого Чикатило, растерзавшего десятки юных девчонок. Настя полезла в инет, посмотреть на этого гада, ожидая, что увидит совершеннейшего монстра (и как это его так долго не могли поймать?!), и увидела милого дядечку с доброй, открытой улыбкой. Ну никогда, никогда бы она не подумала, что ЭТОТ человек мог совершать такие страшные преступления! Так что Настя никому не будет верить, а тем более тем, кто выпускает на арену людей, убивающих друг друга на потеху толпе.

Так и не дождавшись ответа, маг протянул к Насте руку и защелкнул на ней ошейник. Настя вскрикнула — как и тогда, когда на нее надели первый и второй ошейники — вначале у Эдгеля, потом у Сируса. Ее будто током прошибло — видимо это происходило тогда, когда ошейник соединялся с центом управления телом Насти. Но боль быстро прошла — быстрее, чем тогда, когда ошейник одели ей в первый раз. Вот только душевная боль осталась на месте — Настя почему-то думала, что в Арене ей эту погань все-таки снимут. По крайней мере, она на это надеялась. Но…не сняли.

— Все, господин Файлер, дело сделано! — весело потер ладоши лекарь — Можете проверять!

Настя вдруг почувствовала жар…потом ее бросило в холод, затем она замерла, не в силах двинуть даже пальцем, а еще через несколько секунд ее тело пронзила сильная боль — уже знакомая боль. И тут же боль исчезла, даже не заставив Настю потерять сознание.

— Работает — спокойно сказал тот, кого назвали Файлером — Селлер, друг мой…развяжи девочку, и оставь ее со мной наедине. Хочу с ней поговорить по душам. Можешь быть свободен, но пригласи ко мне Эллерса. Чуть попозже. Пусть посидит на скамейке, я его приглашу. Нам для разговора никто не нужен.

Настя напряглась, и сердце ее забилось, норовя выпрыгнуть их груди. Вот оно, началось! Сейчас ее будут насиловать! Уж этот-то сможет, не то что слабосильный Сирус. Ладно, она и этому яйца оторвет! Ей уже плевать на то, что будет потом! Дальше арены не пошлют!

— Тихо, тихо, девочка! — усмехнулся Файлер — Неужели ты думаешь, что у меня некого трахать, и я дожидался только тебя, чтобы заняться этим замечательным делом? Нам просто нужно поговорить. Я хочу выяснить кое-какие интересующие меня факты, а ты узнаешь от меня, что тебе предстоит, и какой твоя жизнь будет в ближайшие…не знаю, сколько тебе отмерено, надеюсь, не считанные дни.

Селлер попрощался и вышел, и в комнате снова повисла тишина.

— Я теперь твой бог — без предисловий, жестко заявил Файлер, и Настя увидела перед собой не доброго дяденьку, а жесткого, сильного зверя — Мне по большому счету на тебя наплевать. Твой бывший хозяин хочет, чтобы ты умерла, и как можно страшнее. Желательно, через месяц-другой. Чтобы тебя выпотрошили, как рыбу. Кстати, попозже расскажешь мне — что такого ты ему сделала, что он на тебя ТАК обозлился.

— Я могу и сейчас рассказать — хмыкнула Настя, глядя в глаза внимательно рассматривающего ее мужчины — Я ему яйца оторвала и член откусила. Теперь он не может с женщинами. Вот и все, ничего необычного.

— Ничего необычного?! — Файлер вдруг радостно расхохотался, и смех его был таким заразительным, что Настя помимо воли тоже улыбнулась. Но тут же посерьезнела. Нельзя забывать, что она находится в логове неприятеля, и каждый, кто тут есть — ее мучитель и враг.

— Ничего необычного — вытирая слезы, выступившие из глаз, повторил Файлер, приводя дыхание в порядок. А посерьезнев, добавил — Как это он не содрал с тебя кожу? Говорили, он любит такое развлечение, особенно с девушками. Сдерет, а потом выпускает их на волю. И они ходят слепые, без кожи, пока не умрут. Или пока их не добьют. Весело развлекается господин Кайль! Мда…интересная ты девушка.

Он помолчал, и опять заговорил:

— Итак, обрисовываю тебе ситуацию. Ты теперь принадлежишь императору. Как бы принадлежишь. А на самом деле Сирус отдал тебя на арену, желая, чтобы ты на ней и сгинула. Я не буду тебе раскрывать всю суть этого дела, скажу одно: мне выгодно, чтобы ты как можно дольше прожила на арене. Потому, я для этого сделаю все возможное. Тебе продолжат учить сражаться — всеми видами оружия, будут хорошо кормить, жить ты станешь здесь, в Арене…и скорее всего тут и окончишь свои дни. Да да — что ты так смотришь на меня? Я тебе не друг, но и не враг. Моя задача, сделать так, чтобы Арена приносила как можно больше прибыли. Потому ты здесь и оказалась. И это лучше, чем закончить свои дни без кожи, с выколотыми глазами, или на колу, когда его кончик входит тебе в зад и дотягивается до самого горла (Настю передернуло). Заверяю тебя — это очень неприятно, и больно. А теперь о хорошем: тебя тут никто не обидит, если ты не будешь нарушать правила Арены. Тебе никто не будет трахать без твоего позволения, и возможен другой вариант — тебе в любой момент предоставят мужчину, который будет удовлетворять столько, сколько ты захочешь, и как ты захочешь (Настя злобно фыркнула). Главное, чтобы ты всегда была здорова и способна драться.

Файлер кивнул своим мыслям, и вдруг улыбнулся:

— Ах да! Если тебе не надо мужчину, то могу предоставить и женщину — она сделает тебе все, что захочешь. Надо пятки лизать — будет лизать! Две, три женщины! Да демон тебя задери — они зад тебе после сортира будут вылизывать, если нужно!

Файлер почти кричал, и Настя смотрела на него с опаской. Этот человек похоже что был немного не в себе. Впрочем — а кто тут вообще нормальный? Как ни мужчина, так или маньяк, или ублюдок каких мало. Что за чертов мир?

— Твоя задача — драться, и побеждать! А еще — сделать спектакль! Не понимаешь? Слушай меня, деточка…если ты станешь делать то, что я говорю — твоя жизнь в Арене будет вполне сносной, комфортной и сытной. Гораздо лучшей, чем если бы ты жила у Сируса или другого такого ублюдка. Я — не они! Я себя сделал сам! Добился всего своим умом! И намерен заработать на тебе денег. И ты должна помочь мне их сделать. А если поток денег из-под тебя пересохнет — на кой демон ты мне такая сдалась? Тогда я устрою красивый спектакль — прекрасная рабыня, Белая Волчица, умирает под натиском сильного врага! И все будут помнить, как ты красиво умерла, изрубленная десятком коварных бойцов.

— Мерзавец — мрачно констатировала Настя.

— Да! — радостно ответил Файлер — Но я не ублюдок, развлекающийся мучениями рабов. Моя цель — заработать как можно больше денег. И я не обязан о тебе заботиться — если ты мне не выгодна. Да, ты красивая девка и я с удовольствием попробовал бы твою задницу (да что они все привязались к заднице, извращенцы поганые!), но мне это не нужно. Мне не нужно, чтобы ты была унижена и поэтому дала себя убить. Ты должна быть сыта, весела, довольно жизнью — в пределах Арены. И должна мне помочь заработать как можно больше денег.

Файлер замолчал, поглядывая на девушку, и Настя не выдержала и задала тот вопрос, который он от нее и ожидал:

— Так чем я тебе могу помочь? Как я заработаю деньги?!

— О! Наконец-то! — довольно ухмыльнулся Файлер, указывая на девушку пальцем, как стволом пистолета — Итак, что ты должна делать, чтобы я был доволен. Нет, нет — рот мне твой не нужен, и зад тоже! По крайней мере — пока! Ха ха ха… Не надо так на меня смотреть! Вы, женщины, для того и предназначены, чтобы подставлять свой зад. Так что не надо тут изображать из себя невинность! Небось Сирус тебе его как следует прочистил, прежде чем на свою беду сунул тебе в рот свой… Ха ха ха… Терпи, дорогуша…дяденька Файлер любит пошутить.

— Идиотские твои шутки, дяденька Файлер — скривилась Настя — И чем ты тогда отличаешься от поганца Сируса?

— Всем — отрезал Файлер — Во-первых, у меня стоит, а у него — нет! Ха ха ха… Итак, к делу. Пошутили, и хватит. Ты займешься единоборствами у лучшего учителя, которого я знаю. Бывшего бойца Арены, а теперь — учителя и надзирателя одновременно. Я скоро его сюда приглашу. Он для тебя — и бог, и император, и папа с мамой. О всех проблемах докладываешь ему. Понос ли у тебя, месячные, или ногу сломала — все к нему. Он решит вопрос. Далее. Если ты не знаешь, то расскажу: наш император, его величество Масган Седьмой — скучает. И кое-кто из его советников подкинул императору идею, что нечего бесполезно содержать в тюрьме осужденных на смерть заключенных. Что лучше их показательно покарать, прикончив на нашей арене. Вот этим ты и будешь заниматься — убивать этих баб.

— Баб? — мрачно переспросила Настя — А кто будет убивать мужчин?

— И ты в том числе — усмехнулся Файлер — Мы будем подбирать мужчин по силам, каких-нибудь задохликов, чтобы случаем тебя не прибили. Вы, бабы, только на словах сильны, а выйдет против вас какой-нибудь мужичок покрепче, и сразу ваше бахвальство кончается. Проверено, и не раз. В крайнем случае — опоим мужчину какой-нибудь дрянью, чтобы ноги едва таскал, и ты ему без проблем вспорешь живот, или отрежешь яйца. Да, чего вытаращилась? Повторюсь — ты должна сделать бой как можно зрелищнее! Если баба — порви ей рот, засунь руку в щель и вырви ей матку! Чтобы кровь хлестала! Чтобы народ визжал!

— Меня сейчас вырвет — мрачно сказала Настя — Ты больной ублюдок. Такой же ублюдок, как и Сирус.

— Повторюсь — я не такой, как Сирус — серьезно сказал Файлер — У меня стоит. И если ты, сучка глупая, будешь мне ТАК дерзить при людях — я сам, лично вырву тебе матку. А перед этим порву твой зад! А потом вылечу, чтобы ты к следующему бою была как новенькая и радовала своей голой жопой толпу пришедших на тебя посмотреть ублюдков. При людях ты должна говорить мне: «Господин Файлер». Поняла? Я спрашиваю — поняла?!

Настя промолчала, и тут же ее скрутил такой приступ боли, что она непроизвольно намочила на стул. Настя уже давно хотела в туалет, но ей не хотелось об этом просить.

— Видишь, что бывает, когда ты непослушна — вздохнул Файлер — вон там, в углу — тряпка и ведро. Вытри за собой, а то пахнет, как в сортире. А пока вытираешь — слушай. Ты должна превратить бой в представление. Те бабы, что против тебя выйдут — они никакие. Я знаю, что тебя уже как следует натаскали и напичкали снадобьями. Кстати, ты будешь продолжать их принимать — утром, в обед и вечером. Самой пригодится, чтобы выжить. Я чувствую, что в конце концов заключенные кончатся — где их столько набраться, чтобы по десятку с день забивать? Так вот: ты перейдешь на настоящих бойцов, на взрослых мужчин. И тут тебе придется по-настоящему туго. И если не хочешь порадовать своего бывшего хозяина цветом своих кишок — тренируйся как следует и пей снадобья. И…опять мы удалились от темы. Бабы. Ты их бьешь. Продумай, как сделать, чтобы это было зрелищно.

Помолчал, будто вспоминая, продолжил:

— Ты будешь выступать совершенно обнаженной, кроме ошейника и сандалий на тебе ничего не будет. Народ должен получить как можно больше удовольствия от поединка, а что красивее обнаженной девушки, которая дерется с другими девушками? Ты выглядишь как совсем молоденькая девчонка, которую можно перешибить одним плевком. Это очень хорошо. Беззащитная постельная рабыня против звероподобных баб-заключенных. Цепочку с украшениями на пояс, цепочки на лодыжки — можно с колокольчиками. Не золото, позолоченная медь, но какая разница? Кто поймет? Цепочку на шею, в уши…нет, в уши серьги вставлять не будем. А то еще оторвут… Прическу оставим прежней — очень экзотично, на хорошенького мальчика похожа. Соски вызолотим, лобок тоже. Может какие-нибудь рисунки нанести на спину, на ягодицы…(задумался) Нет, не будем. Ты должна выглядеть такой, какой тебя продали с аукциона. А то будешь как южная шлюха — вся в рисунках. Губы накрасим, глаза и брови у тебя уже покрашены…ноги тоже вызолотим. Сандалии — ремешки будут золотыми. И получится у нас великолепная постельная рабыня, которую только что вытащили из постели хозяина и бросили на арену! Замечательно! Как тебе такое нравится?

— Да пошел ты… — сплюнула Настя, ставя ведро в угол и вытирая руки полотенцем.

— Мда…я в чем-то понимаю Сируса — ухмыльнулся Файлер — Нет, кожу я сдирать бы с тебя не стал, но задницу…

— Иди на хрен, извращенец! — снова сплюнула Настя — Что вы все привязались к заднице?! Вы даже трахнуть нормально не можете, придурки! В нормальное место! Скрытые мужеложцы, вот вы кто!

— Хмм…поклеп! — вытаращил глаза Файлер — Никогда не любил мальчиков! Это ты какая-то неправильная, все женщины любят…

— Ни хрена не любят! Это такие как ты извращенцы придумали, что они ТАК любят! — перебила его Настя — И вообще, давай к делу, надоел со своими шуточками. Идиотскими, замечу!

— Ты так похожа на мою старшую жену! — вздохнул Файлер — Нет, не внешне. Она коренастая и крепкая, с возрастом отяжелела. Но язык у нее такой же говенный, как и у тебя. Если бы она мне не была нужна — как и ты — я бы его давно отрезал! Грубая ты, и невоспитанная. Ладно, к делу, так к делу. Повторюсь, у тебя будет все, что тебе нужно — кроме свободы. Только скажи, и все тебе доставят. Но ты делай красиво! Делай, сука, красиво! Иначе…

— Иначе ты меня порвешь — вздохнула Настя, и безнадежно махнула рукой — Ты уже по пятому разу это говоришь. С головой не в порядке, что ли? Забываешь?

— Точно — как моя жена! — страдальчески сморщился Файлер — От баб все зло! Сосуды греха! Демонические твари! Все, я сказал. Сейчас приглашу Эллерса. И он тебе уже…стоп! Подожди-ка! Сразу спрошу: а ты вообще когда-нибудь кого-нибудь убивала? Сможешь убить бабу?

Настя вздохнула, пожала плечами:

— Мужчину…мужчин убивала. Правда, их вроде как оживили. Женщин — не убивала.

— Тогда тебе нужно…хмм…такую противницу, которую ты сможешь убить не задумываясь. И не одну. Когда грохнешь три-четыре злобных, мерзких бабы — потом пойдет как с маслом, по самый корень. Хе хе… Да, хорошо, что я спросил. А то с тебя станется — будешь ныть и требовать, чтобы она тебя убила, так как ты ей башку свернуть не можешь. Вы, бабы, такие непредсказуемые твари — как бешеные лисицы. То ли ласкаться будет, то ли яйца откусит — сразу и не поймешь.

— У меня есть повод выжить — задумчиво сказала Настя — Я пообещала Сирусу, что порву его на куски. А я всегда стараюсь выполнять свои обещания.

— Надеюсь, меня в твоем списке тех, кого ты хочешь порвать — нет? — хохотнул Файлер, и тут же смех погас на его губах. Настя посмотрела ему в глаза таким затуманенным безумным взглядом, что Файлер стал серьезен и даже слегка поежился.

— Нет. Не порву — сказала Настя, взгляд которой стал неподвижным, как у змеи — Я тебя просто убью. Безболезненно. Чик! И башки нет!

И Настя вдруг громко захохотала таким безумным, диким смехом, что Файлеру еще больше стало не по себе. У девушки даже пена появилась в уголках губ.

«А девка-то спятила! Довел ее Сирус до безумия!» — подумал Файлер, и встав с места пошел к двери, не поворачиваясь в Насте спиной. Так, на всякий случай. Чтобы видеть, если она попытается на него напасть. И решил для себя, что теперь без охранника наедине с ней не останется. Мало ли что может случиться…вдруг отвлечется своими мыслями, и не уследит за девкой? Очень уж не хотелось лишиться яиц в самом цвете лет. И самой жизни — тоже.

Выше среднего роста, скорее худощавый, чем могучий — Эллерс никак не был похож на могучего бойца. И только взгляд — жесткий, колючий, подозрительный, да плавные, скупые движения опытного воина указывали на то, что некогда этот боец гремел в Арене, и к нему привозили противников со всей Империи, и даже из-за рубежа. И он не проиграл ни разу, так и ушел непобежденным. Хотя и сильно израненным. О чем говорил кривой шрам на левой скуле. Говорили, что Эллерс нарочно его не убрал, как память о том, что все когда-то кончается, и всех денег не заработаешь, и надо вовремя уходить — пока тебе не раскроили башку. И неважно — арена это, или портовая таверна. Теперь он тренировал бойцов Арены, и следил за тем, как они содержатся — и вольные бойцы, и рабы.

Поклонившись Файлеру, Эллерс тут же направился к Насте и жестом предложил ей подняться. А когда та встала, настороженно и неприязненно глядя на нового человека, стал бесцеремонно ее вертеть, осматривая со всех сторон как породистую лошадь. Заглянул даже в зубы, ухватив за губу и оттянув ее вниз. Настя попыталась его оттолкнуть, но он не глядя поймал ее руку и без особого усилия отвел в сторону, укоризненно погрозив пальцем. Он был невероятно силен.

Закончил осмотр Настиным задом, помяв его твердыми, как железными пальцами:

— Неужели за две недели ее так смогли подготовить? Не верю. Уверен, что девочка и раньше не брезговала физическими упражнениями. Великолепный станок, из нее можно вылепить хорошего бойца. Если раньше не сдохнет, конечно.

— А ты сделай, чтобы не сдохла! — парировал Файлер, и двинувшись к двери, бросил на ходу — Теперь она твоя. Сделай все, как я сказал. Девочка мне нужна.

И уже открывая дверь, добавил для Насти:

— Это теперь твой папочка, слушайся его. Не будешь слушаться — сдохнешь. Он знает об арене все, что надо знать бойцу. И даже то, чего знать не нужно. Хе хе…

И дверь за Файлером закрылась, оставив Настю наедине с мрачным, угрюмым мужиком лет пятидесяти на вид. Его рожа со шрамом была совершенно зверской, но почему-то именно это обстоятельство Настю как раз и успокоило. Больше всего пакостей надо ждать не от таких вот звероподобных, а от людей с добрыми, интеллигентными лицами. Но это не точно.

Плавали, знаем! — как говорил один моряк с яхты «Беда».

Ана Виссель, на арене называющая себя Хищница, с интересом смотрела на ту, что вошла в двери тренировочного зала. Нет, так-то Ана знала, что у них должна тренироваться некая постельная рабыня, которую выпустят на арену — слухи здесь расходятся быстрее сквозняка. Знала она так же, что это необычная рабыня, что за нее отдали несколько десятков тысяч золотых, чуть ли не пятьдесят тысяч, или семьдесят — но Ана в такое не верила. Мало ли что расскажут досужие сплетники…чтобы отправить рабыню за семьдесят тысяч умирать на арене? Это надо быть совершеннейшим идиотом.

Но то, что увидела Хищница, превзошло все ее мыслимые и немыслимые предположения. Во-первых, эта самая рабыня была такой высокой, что даже Эллерс, мужчина ростом выше среднего, едва доставал ей до подбородка.

Во-вторых, она была невероятно, непостижимо красива! Так красива, что у Аны перехватило дух. И немудрено — Ана любила одинаково и мужчин и женщин, так что хорошо разбиралась в красоте. А еще — она сама всю свою жизнь мечтала быть красивой, но Создатель не дал ей такого счастья. Крепкая, плотная, мужеподобная — Ана лишь называлась женщиной. Ее соратники посмеивались — если ей пришить член, ее никак не отличишь от мужчины. Грубоватое, будто вырубленное из камня лицо, налитые мышцами плечи, могучие ляжки, накачанные упражнениями с отягощением — не зря ее назвали Хищницей. Ана рвала своих соперниц, как зверь добычу! Даже татуировку себе сделала на лице, делавшую ее похожей то ли на пантеру, то ли тигра.

— Это Наста, Волчица — представил новенькую Эллерс — Она будет тренироваться вместе с вами. Сразу хочу предупредить — не пытайтесь ее соблазнить, или сделать что-то такое, что она сочтет посягательством на женскую честь. Это плохо для вас кончится.

Рыжий Сондаг захохотал, и слегка глумливым голосом спросил Наставника:

— Что, пожалуется тебе, и нас побьют кнутом?

— Нет — спокойно ответил Эллерс — Она оторвет тебе яйца.

Сондаг снова захохотал, искренне, весело. Он был невероятно силен, широк, как платяной шкаф. Противник, который попадал к нему в захват, уже из него не выбирался. Сондаг ломал ему ребра, или конечности, и всегда побеждал. Сондаг был чемпионом Арены, потому ему многое позволялось. Например, только он мог так свободно разговаривать с Эллерсом, позволяя себе сомнительные шуточки, и даже подтрунивания над Наставником. Сондаг был ценным бойцом, приносящим много прибыли, так что для него существовало меньше запретов, чем для других.

— А чего она голая? — не унимался рыжий — Чтобы удобнее было ее отодрать во время боя? Хорошенькая шлюха! Я бы ей…

Он не успел договорить. Проходившая мимо Сондага новенькая прыгнула на него с такой скоростью, что даже чемпион не смог как следует отреагировать. Все, что он смог сделать — уклониться от удара белой, как снег ногой прямо в пах. Он отбил ногу, но пятка девушки врезалась ему в колено, нога подломилась и девица плюхнулась на него сверху, заключив в крепкие объятия.

Никто ничего не понял, и выглядело это странно и дико — Сондаг, набедренная повязка которого задралась, обнажая его мужское хозяйство, сморщившееся как от испуга, и сверху — белая рабыня, раскинувшая в стороны ноги для устойчивости, и прильнувшая к своему «любовнику». Да, то выглядело как любовные объятия, только по всем канонам внизу должна была лежать девица.

Когда Сондаг дико завопил, и явно напрягаясь оторвал от себя разъяренную девку, отбросив ее в сторону, лицо его было окрашено красным, а из щеки брызгал густой ручеек, заливая могучую грудь ровным слоем багровой «краски». А девка спокойно стояла, глядя на своего противника, и в зубах у нее Ана увидела зажатый кусочек чего-то, о чем она даже и думать не хотела. Волчица выплюнула то, что было у нее во рту, и ЭТО с мокрым звуком шлепнулось в грудь подбежавшему на помощь соратнику приятелю Сондага Дрегу.

— Сука! — с дрожью и яростью в голосе сказал Сондаг, продолжая зажимать огромную рану на щеке, но кровь струилась сквозь пальцы, и чтобы ее остановить, нужно было что-то понадежнее грязной ладони бойца — Она мне щеку откусила! Да я тебя убью, сучка безумная!

— Ну что, кто еще хочет моего тела?! — прорычала новенькая, и Ана невольно содрогнулась, заглянув в глаза этой ненормальной красотке. В них плескалось безумие. Она не боялась смерти — совершенно. И ненавидела — всех, кто был рядом с ней. Женщин, мужчин — всех! И готова была рвать ненавистную плоть, пока будут силы, или пока ее не убьют.

— Бигс — за лекарем — спокойно распорядился Эллерс, и дождавшись, когда за посыльным закроется дверь, так же спокойно добавил — Сондаг, это тебе урок. Кнута не будет, пусть ЭТО будет твоим наказанием. Я видел, как ты ее схватил, так что пострадал ты за дело. Я вас предупредил — если вы попробуете дотронуться до нее без нУжды, без дела — не жалуйтесь, если…когда она вас порвет.

А потом вдруг крикнул — яростно, оскаливаясь:

— Идиот! Ты думаешь просто так ей дали имя Волчица?! Она своему прежнему хозяину хрен откусила! И двух охранников порвала — глотки перегрызла! И все за то, что они попытались трогать ее там, где не надо! И не обольщайся ее красотой — страшнее зверя я не видел! В глаза, в глаза ей посмотри! Все понял?

И тут же спокойно, без выражения:

— Пока что она не будет драться с вами на арене. Тренироваться — будет. Вместе со всеми, с каждым в отдельности. Если вы не будете доставать ее без дела — с вами ничего и не случится. Ведь не случится, Волчица? Отвечай!

— Не случится — мелодичным, без рыка в голосе ответила девушка. И если бы не потеки крови на ее губах, подбородке и высокой груди — Ана никогда бы не поверила, что эта ухоженная, гладкокожая красотка способна сделать ТАКОЕ. Безумна, она точно безумна!

И не выдержав, спросила:

— А почему она голая? Зачем это?

— Она будет выступать именно в таком виде — чуть усмехнулся Эллерс — Хозяин так решил. Народ должен наслаждаться ее красотой. Так что пока она и тренироваться будет именно так, а не иначе. Пусть привыкает. И вообще — какое твое дело, как одета или раздета эта девица? Ты занимайся, и выполняй задание учителя. А мы уж как-нибудь разберемся, как вас выставлять на бой. Захотим — всех разденем, будете сверкать задами. Вот как Сондаг сегодня. Все показал, что имеет — дамы на трибунах будут очень рады!

Все рассмеялись — кроме несчастного Сондага, бледнеющего на глазах. Рана, как успела заметить Ана была очень глубокой, девица практически вырвала ему щеку — точно, как настоящая волчица.

Не было никаких красивостей, странных стоек и дурацких стилей пьяного богомола или обделавшегося панды. Рукопашный бой представлял из себя нечто некрасивое, грязное, и максимально эффективное. Никакого тебе кунг-фу и айкидо, и всяческой такой мутотени.

Кстати, Настя читала об этом у одного фантаста, мастера боевиков. Так он не выбирая выражений писал, что все это китайское кунг-фу суть обман людей, как и великая китайская стена, построенная при председателе Мао. Это часть политики, проводимой китайским правительством, усиленно вкладывающем деньги в престиж своего государства. Как оздоровительная гимнастика кунг-фу что-то да значит, эдакий фитнесс для всех желающих поправить здоровье и скинуть лишние килограммы. А вот как боевое искусство… Настя видела ролики на ютубе, где один китайских боец ММА бил смертным боем мастеров кунг-фу и всяческих таких адептов боевых искусств. Добился — в конце концов китайское правительство решило, что он опускает народную культуру в угоду западным веяниям и запретило показывать его по телевидению. И кроме этого — опустило его социальный статус (есть там такая фишка), и теперь этот боец не может покупать билеты на поезд и самолет, не может взять кредит, и много чего еще не может делать в Китае. Но уже было поздно. Весь мир увидел, чего стоят эти псевдо бойцы против настоящего профессионала. И между прочим — не самого высокого уровня.

Здесь учили правильным единоборствам. И в поместье Сируса, и в Арене Настю научили бить сильно, быстро, и без выкрутасов. Сила, помноженная на скорость — вот залог успеха. Конечно же, ее учили и приемам борьбы, и тому, как правильно бить ногами — с ее длиннющими конечностями она могла достать противника на таком расстоянии, на каком он мог дотянуться до Насти только копьем или длинным мечом. Так почему не использовать это свое преимущество? Тем более что растяжка у Насти была не хуже, чем у балерины. Она могла задрать ногу вертикальное вверх и держать ее без помощи рук. Это умение осталось еще с танцевального детства. Стоит раз поставить растяжку, и потом остается только лишь ее поддерживать, без особого фанатизма. Ну и…иметь к этому предрасположение.

В бое без оружия все у нее было хорошо, и гораздо лучше, чем у многих. Как и ожидалось наставниками, Настя, соответственно ее росту, была невероятно сильна…но неожиданно быстра. А вот с оружием…тут все обстояло гораздо хуже. Чтобы научиться владеть мечом на уровне мастера — люди занимаются годами, каждый день, без выходных и праздников. А тут…чему можно научиться за недели? Только самым простым, незамысловатым приемам, которые дают каждому армейскому новобранцу. То же самое касается копья.

А вот с ножом у Насти получалось очень неплохо — ведь нож фактически продолжение руки, а рука у нее длинная, сильная и очень быстрая. Поэтому проблем с ножевым боем у нее не было никаких.

Конечно же, сходу Настю на арену не выпустили. Боев на арене пока не было — бойцы тренировались, готовясь к будущим поединкам, и вообще — никаким смертоубийством здесь и не пахло. Тренировались весь день до седьмого пота, и драться их никто не уводил

Настя не выдержала и спросила Эллерса — что тут вообще происходит, и какова система боев. Почему они все тренируются, и никто не выпускает их на арену? Думала — не ответит, скажет, что это не ее собачье дело. Мол, когда выпустят, тогда и выпустят, но…Эллерс все ей подробно объяснил.

Как оказалось, бои на Арене происходят не каждый день, и обычно приурочены к неким событиям или праздникам. Собственно говоря, все это сооружение под названием «Арена», это подарок империи своим гражданам, которые смотрят на разыгрываемые здесь представления под названием «Убей, и не будь убит». Именно представление, потому что профессиональные бойцы Арены хоть и могут погибнуть в поединке, но происходит это довольно-таки редко. Рядом с ареной всегда дежурит штатный медик, который вытаскивает бойца из практически безнадежной ситуации — даже вспоротый живот или пробитое сердце не представляет для него особого затруднения. Вылечивает. Вот если разбить голову — тогда, да. Повредишь мозг, и все на этом закончится.

Бои происходят или между одинаковыми полами, или смешанные поединки, одиночные и групповые. Какой именно будет бой — решает Эллерс вместе со своими помощниками. Они пишут сценарий боя, и «актерам» остается лишь воплотить их задумки в жизнь. И все это чем-то напоминало реслинг, где обман зрителей доведен до совершенство, никакой речи о настоящем бое идти не может.

Но все это не касается Насти. Она на особом положении. Ее задача — драться с заключенными, пока что женщинами, чуть позже и мужчинами. Когда поднатореет в боевых искусствах. Ее противников никто не будет спасать. Тут же настоящий, смертельный бой.

Бойцы Арены не делятся на свободных и рабов. Здесь все рабы. Даже те, кто пришел в Арену заработать денег, будучи свободным человеком. Ему на шею надевают рабский ошейник, и до окончания срока контракта он теряет все свои права свободного человека. Минимальный срок контракта — пять лет. Единственное отличие свободного бойца от купленного на рынке раба — это то, что свободному платят жалованье, которое составляет один золотой в неделю. Это по здешним меркам очень много, потому что крестьяне, к примеру, золота не видят вообще. Максимум — серебро.

Кроме жалованья свободные бойцы получают питание, одежду, оружие для боя, и бесплатные тренировки. После окончания пятилетнего контракта боец может покинуть Арену, и зажить жизнью обычного человека, или же продлить контракт еще на пять лет, и продолжить ковать свой капитал. Многие продлевают, и не по одному разу. Например, тот же Эллерс продлял контракт четыре раза, то есть пробыл на арене двадцать пять лет. Желающих попасть в бойцы Арены более чем достаточно, но сюда не берут всех подряд. Каков критерий отбора претендентов Эллерс не сказал. А Настя и не спросила. Наверное — смотрят на силу и скорость человека. А может на его харизматичность. Научить драться не сложно, а вот «фотогеничность» бойца — это врожденное. Но и само собой — задохликов сюда не возьмут.

Впрочем, было и еще одно отличие свободных бойцов от купленных на рабском рынке. Увольнительные. Свободные могут ходить в увольнение — на сутки, максимум на двое суток. Это сделано для того, чтобы боец мог посетить свою семью, жену, детей. Или…любовницу. Может быть — любовника. Эллерс с улыбкой сказал, что бойцы арены пользуются огромным успехом у обоих полов жителей столицы, считающих, что при сексе с таким бойцом его партнер перенимает часть жизненной силы и омолаживается. Особенно это поветрие распространено среди женщин. И Настю эта информация ничуть не удивила — то же самое было и на Земле у римских гладиаторов. Тамошние дамы считали гладиаторов непревзойденными любовниками, и платили огромные деньги, чтобы заполучить их в свою постель. Только вот в отличие от этого мира, женщин-гладиаторов в Риме не было. Их было завели при одном из императоров, но следующий их запретил, считая подобное развлечение верхом разврата, противным богам. И так осталось до угасания Рима.

Не считая этих отличий, все бойцы равны между собой и подчиняются правилам Арены, которые Эллерс Насте сразу и озвучил. И кстати, одним из правил было — не устраивать свары и драки между соратниками. За такое карают жестокой поркой, а у свободных бойцов еще и вычитают деньги из жалованья. Кстати сказать — Сонгар был оштрафован на два золотых. Что не прибавило ему любви к Волчице.

Настя не раз ловила на себе его ненавидящий взгляд, и знала — случись ей встретиться с ним на арене, он точно попытается ее убить. Мужчины не забывают тех женщин, которые их унизили, да еще и прилюдно. Она нажила себе смертельного врага. Очень сильного смертельного врага. А когда Эллерс все это рассказал, он посмотрел на девушку тяжелым, будто чугунным взглядом, и сказал, четко выговаривая слова:

— Тебя спасает то, что ты на особом положении. Мне приказано проследить, чтобы тебя никто не тронул. Но вот что я тебе скажу, Волчица Наста…я не смогу уследить за всеми. И твоя комната, если ты заметила, не запирается изнутри. Так положено. Здесь нет засовов. Так что спи вполглаза, иначе можешь проснуться уже на том свете. А еще — позаботься о том, чтобы наладить отношения со своими товарищами. Да, они твои товарищи, и возможно — ты с ними встретишься на арене. И тогда, если будет выбор у твоего противника, он будет решать — то ли тебя убить, то ли тяжело ранить так, чтобы можно было воскресить. И если тебя твой противник ненавидит — ты знаешь, какой он сделает выбор. Я тебе по секрету скажу: у бойцов есть негласная договоренность — не убивать своего соперника наповал. Если только на то нет приказа высшего руководства. Да, бывают такие бои — насмерть, но это редкость. Так вот раз ты поставила себя одиночкой — на тебя это правило не распространяется. Тебя не любят. Ты высокомерная, ни с кем не общаешься, не заводишь дружбы. Чего тебя жалеть? Тем более что ты вызываешь зависть и ненависть у женщин — своей красотой, и у мужчин — своей неприступностью. Мой совет, заведи себе любовника, или любовницу. Пусть все видят, что ты такая же женщина, как и все наши женщины, и тебе не чужды людские желания. Это не поощряется среди бойцов, но и не запрещается. Мы смотрим сквозь пальцы на то, как бойцы ныряют в комнаты друг к другу.

— А почему не поощряется? — спросила Настя, опять же не надеясь на ответ. Но Эллерс глянул на нее прищуренными глазами, и мрачно ответил:

— Представь себе, что ты в кого-то здесь влюбилась. Такая любовь, что хоть завтра в Храм — оформить отношения. А тебя выставляют против любимого, и ты должна его калечить, а то и убить. Как тебе это? Потому, если мы замечаем, что отношения на самом деле серьезные — можем их и прекратить.

— Каким образом? — не выдержала Настя.

— Арена не одна. Есть Арены в других крупных городах Империи. Просто разделим пару, вот и все.

— Ты противоречишь сам себе — и заводи отношения, и заводить нельзя! — усмехнулась Настя — И дружи, и дружить нельзя! Так?

— Нет, не так — вздохнул Эллерс — Это жизнь. Тут случается всякое. Одно дело потрахаться для удовольствия и здоровья, и другое — когда все видят, что вы любите друг друга. Поверь мне, я знаю что говорю (вздохнул) Я видел тут всякое. Если голова есть — поймешь, а если нет — свою тебе не приставлю. И вот еще что…ты хорошо изображаешь безумную суку. Вот только меня этим не обманешь. Ты нормальнее всех нас, вместе взятых. Понимаю, зачем тебе это нужно, и не осуждаю. Просто…не считай всех дураками, а то можешь и пострадать.

— Не считаю — Настя скривила губы в презрительной гримасе — А любви вашей мне не нужно. Меня насильно, обманом забрали в рабство, и ни одна скотина мне не помогла. Я вам не верю! Вы все подлые твари. Мужчины, женщины — все! Даже дети. Когда я висела на столбе, умирая каждый день много, много дней подряд — дети кидали в меня камнями. Так что не надо мне про любовь, про дружбу — мне ваша дружба не нужна. Меня убьют здесь, на арене, я это знаю, но до тех пор я сделаю все, чтобы меня не убили. И чем больше вы меня ненавидите — тем больше у меня повода выжить!

— Ты зря думаешь, что с арены не выходят живыми — пожал плечами Эллерс — И у рабов есть шанс выйти отсюда…если доживут, конечно. Можно получить свободу за доблесть в бою. Можно просто потому, что ты стала стара для арены. Или потеряла здоровье и не можешь сражаться. Но ты права — чем лучше сражаешься, тем больше у тебя шансов дожить до освобождения. Старайся, тренируйся, и все у тебя получится.

Он помолчал, и снова заговорил после паузы:

— Первая партия заключенных будет готова примерно через две недели. Их сейчас усиленно кормят, чтобы выглядели не заморенными тощими кобылами, а настоящими женщинами. Перед выходом на арену их вымоют, постригут, приведут в порядок. Не забывай — у нас ведь зрелище, а не простое убийство. Этим женщинам и мужчинам пообещали, что если они тебя положат — вместо казни получат каторгу на пять лет. Каторга — это плохо, это тоже бывает смертельно. Но каторга — это не потрошение, и не посадка на кол. И даже не отсечение головы, которое применяется как великая милость. У нас много способов казнить, так что повешенье и отсечение головы — это самое доброе отношение к осужденным. Так что имей в виду — женщины и мужчины, которых приговорили к потрошению, или посадке на кол, будут драться с тобой отчаянно, насмерть, и никакой пощады тебе не будет. И среди них могут попадаться такие, что…в общем, учись как следует драться, чтобы тебе не оторвали голову. И думай о том, что твое милосердие для них как самая настоящая подлость. Потому что если ты их не убьешь на арене — никто их прощать не будет. Раненых, их унесут, слегка подлечат, чтобы могли прожить до самой казни, а потом выпотрошат — выдернув у еще живых кишки и заставив смотреть, как их наматывают на палку. Ты же чужестранка, да? Вижу, чужестранка. То-то у тебя так вытаращились глаза! У нас есть замечательные виды казни, наши аристократы очень любят посмотреть на эдакое представление. Даже детишек приводят — смотреть на кровь и кишки. Считается, что так они становятся сильнее духом.

Эллерс перевел дыхание, видно было, что он зол, но не на Настю, а на кого-то далекого, Насте неизвестного. Но само собой, ничего такого он пояснять не стал.

— Я тебе доходчиво все рассказал? — спросил Эллерс, и криво усмехнулся — Вижу, ты такого еще не слышала. Да, как тебе и сказал хозяин — я многое знаю об Арене. И такое, что хотелось бы забыть, да не могу. Арена — моя жизнь, и вне ее я себя не представляю. Но она и мое проклятие. Некогда молодым, сильным…глупым юнцом я пришел в Арену и выдержал конкурс на бойца. И вот — я здесь. Жалею ли, что сюда пришел? Наверное — да. Но тут уже ничего не поделаешь. Каждый выбирает свою судьбу сам.

— Вранье! Мою судьбу выбрали за меня! — оскалила зубы Настя.

— Так ли? — задумчиво протянул Эллерс — А ты покопайся в себе, вспомни, может сделала что-то такое…глупое, что повлияло на твою судьбу и привело к такому результату?

Настя хотела выдать в ответ длинную тираду о негодяях, которые ее обманули, но вдруг вспомнила ливень, грозу, елку, под которой она скрылась, и белый шарик, к которому прикоснулась пальцем. И ничего не сказала.

— То-то и оно! — усмехнулся мужчина — Ну что, отдыхай. Сейчас пришлю к тебе массажиста. Или лучше массажистку? Можешь использовать их как хочешь — без ограничений. Любишь, когда тебе пятки лижут? Нет? Ну тогда просто массаж. Ты сегодня хорошо потрудилась, надо размять мышцы. Так они будут быстрее отдыхать, и наращивать силу. На ночь придет лекарь, выпьешь снадобье. Чего морщишься? Горькое?

— Если бы — скривилась Настя — Оно дерьмом воняет!

— Ну…да! — вдруг весело улыбнулся Эллерс — В составе снадобья кал летучих мышей, живущих в пещерах Ольдарсса. Редких мышей, между прочим, так что цени.

— Фу-у… — простонала Настя — И зачем ты это сказал?! Меня теперь вырвет!

— Вырвет — нальют еще — снова улыбнулся Эллерс — Да не переживай, говно уже давно превратилось в черную субстанцию, пролежав в холодном темном месте несколько сотен лет. Эти твари едят насекомых, которые едят особые травы, обладающие магическими свойствами, так что кал мышек делается насыщенным магией. И сразу скажу — до сих пор так никто и не знает, какие именно травы жрут насекомые, и почему в желудке мышей их останки приобретают такие свойства. Но без этого кала снадобье не работает. И еще — стоит оно золотой за кружку. Так что тебе лучше им не блевать.

Эллерс ушел, а Настя так и сидела, глядя в стену и размышляя об услышанном. То, что она все-таки имеет шанс отсюда выйти — ее порадовало. Раньше она надеялась только на чудо. Впрочем, освобождение из рабства — разве не то самое чудо? В лотерею выиграть тоже есть шанс, но сколько людей выиграли? С чего она решила, что именно ей повезет? И все равно — очень хочется надеяться.

А еще Настя подумала о том, что похоже этот самый Эллерс не такое уж и дерьмо. И что лучше так не думать, иначе можно жестоко обжечься.

Ну и еще подумалось, что никаких любовников и любовниц ей не надо. Вообще. Никак. А что касается дружбы…если с кем она и хотела бы встретиться и пообщаться, так это с Меррель. Чем-то зацепила ее эта девчонка, никак не может ее забыть. Может и зря. Девочка себе на уме, раз за пять лет сумела подняться от самого низшего статуса постельной рабыни, до фактически управляющей крупной торговой конторы. Одно только напрягало — контора эта торгует рабами. А чтобы торговать рабами, надо совсем не иметь совести и жалости к людям.

Хотя с другой стороны — что еще оставалось девчонке, которая хотела выжить? Если бы свободная была, имелся выбор, тогда — да. А так…можно только восхититься степенью ее выживаемости.

— Можно с тобой рядом присесть?

Настя подняла взгляд. У левого плеча стояла небольшая крепкая девушка с завидной мускулатурой, похожая на постоянную обитательницу тренажерного зала — перекаченные мышцы ног, могучие плечи, и лицо эдакого трансгендера. Короткая туника почти не скрывала ее тело, украшенное татуировками. Даже лицо было татуировано, и напоминало то, как татуируются маори. Зверское, надо сказать, лицо.

— Палец мне в зад совать не будешь? Тогда садись.

Татуированная даже рот раскрыла от удивления:

— Зачем я буду совать?! С какой стати?

— Все это норовят сделать, как только я к ним подхожу ближе — так же мрачно ответила Настя, и губы ее сложились в кривую ухмылку — Ладно, не делай такую физиономию. Шутка! Почти…

Девушка хмыкнула, и присела рядом, поставив доску-поднос на стол. Настя обычно ела одна, в одном и том же месте, за коротким дощатым столом, рассчитанным на четыре человека. К ней никто не подсаживался — то ли боялись, то ли презирали. И то, и другое Насте было совершенно безразлично. Вообще-то она могла бы потребовать принести ей еду в комнату — для нее точно бы сделали исключение, но во-первых все равно потом относить посуду на кухню, во-вторых, могли плюнуть в чашку. И потому Настя внимательно следила за тем, как повариха накладывает и наливает в ее миску. Конечно, суп с харчком Настю бы не убил, но есть похлебку и думать о том, что в нем плавает чья-то сопля было бы очень неприятно.

А кроме того, ей не хотелось совсем уж отделяться от «коллектива». Да и скучно одной есть. Информационный голод, черт его подери. Так хоть искоса смотришь по сторонам, запоминаешь лица, прислушиваешься к разговорам. Слух у Насти великолепный, так что она может прослушивать практически всю столовую и слышать все, что говорят — если только говорящий нарочно не снижает громкость.

— Что, достали? Пристают? — сочувственно спросила незнакомая девушка, запуская ложку в миску.

Настя промолчала. Что еще сказать? Очевидно же.

— А меня Ана звать. Или Хищница! — проглотив три ложки варева, продолжила налаживать контакт девушка — А тебя Наста, так?

— Если бы точным — Настя — после паузы ответила землянка — Но можно и Наста. Мне все равно.

— А ты сама откуда? Приехала? С другого материка? — не унималась девушка — У вас все такие…большие и белые?

— Да. Белые и большие господа — мрачно ответила Настя, поняв, что девушка на самом деле засланка и пришла на разведку. Любопытный народ решил все-таки узнать, откуда Настя такая взялась и чем дышит.

— Ты из господ?! — черные глаза девушки стали широкими, как блюдца — Из аристократов?!

— Ну конечно — Настя сделала как можно более серьезную физиономию — Принцесса. Меня украли и выбросили на этот материк, чтобы…чтобы работорговец меня захватил и продал с аукциона!

— Ух ты… — искренне восхитилась Ана — Принцесса! Настоящая!

— А ты думаешь чего мне хотят лобок золотить — так же невозмутимо ответила Настя — Чтобы показать, что я из золотой молодежи.

Девушка секунд десять смотрела на собеседницу, потом недоверчиво помотала головой:

— Ты шутишь. Точно, ты шутишь!

— Так не задавай глупых вопросов — холодно ответила Настя — Все мы здесь одинаковы. Все рабы.

— Я свободная! — гордо ответила Ана — Я могу выходить наружу каждые семь дней!

И тут же добавила, помолчав секунды три:

— Деньги отношу маме. У меня еще два брата и две сестры. Отец на войне погиб, у южан, ну а я вот деньги зарабатываю. А что — выгодно, хорошо! Где еще такие деньги найдешь? Мама и домик подновила, и одежду с обувью мелким покупает, и еда всегда есть. И мне на счет в банк деньги кладет. Выйду отсюда — будет на что жить. Замуж выйду, рожу.

— А зачем татуировку на физиономии сделала? — спросила Настя, собственно для того, чтобы поддержать разговор. Хоть какое-то развлечение. А то кроме тренировок, жрачки, да посещения сортира больше никаких развлечений.

— Это для арены — усмехнулась Ана — потом сведу. И на руках и ногах сведу. Плевое дело — для мага. Неприятно, конечно, когда сводят — но не страшно. Сенда рассказывала, когда сводила — воняло, как будто свинину жарили. Краску-то выжигают вместе с кожей. А потом уже наращивают.

— А она зачем сводила? — спросила Настя, разглядывая причудливые зигзаги на лице соседки.

— Ха ха ха! — Агна вдруг захохотала — Она пошла в трактир, нажралась там с наемниками, и они набили ей на лбу и на щеках мужские члены! Вот гады! Потом сказали, что набили столько членов, сколько в ней побывало в эту ночь.

— И сколько? — невольно ухмыльнулась Настя.

— Двадцать три! Ах ха ха! — зашлась хохотом Ана, на нее оглянулись, и она сразу убавила звук — И вроде как не по одному разу! Скандал был — жуткий! Представляешь, она приходит с красной рожей, вся в членах — а ей на арену! Эллерс сам ее выпорол, лично. И оштрафовал на месячную зарплату. Чтобы неповадно было так нажираться. А еще — лишил выхода в город на полгода.

— Круто! — уважительно кивнула Настя — И как она все это восприняла?

— Да как — широко улыбнулась Ана — Вон, видишь? Ржет, как лошадь! И тогда ржала. Мол, есть что вспомнить, хотя половину парней все равно не помнит.

Настя посмотрела туда, когда она показывала, и увидела еще одну «фитоняшку»-качка. Только повыше Аны, и пофигуристее. И посимпатичнее. Да, этой могли заинтересоваться мужчины. На лесбиянку она точно не была похожа.

— Слушай…Наста… — Ана помедлила, будто решаясь — А у тебя есть кто-нибудь? Ну…парень там…девушка?

— С какой целью интересуешься? — холодно ответила Настя, которая все уже прекрасно поняла.

— У меня тут…нет подруги. Была…Эгель, мы с ней иногда…но она ушла. Контракт кончился, и ушла. Замуж, говорят, выходит. Если бы мы с тобой… Нет, нет — подожди! Я понимаю, что у тебя будет куча любовниц и любовников — только помани! Я не собираюсь тебя ни в чем ограничивать, не буду ревновать! И мужчины — хочешь, так с мужчинами! Сколько угодно! Но иногда…понимаешь?

— Понимаю… — вздохнула Настя, и посмотрела в глаза Аны — Послушай меня…подруга (Ана судорожно сглотнула после слова «подруга»). Мне ничего не надо. Ни мужчин, ни женщин не хочу, ни даже правой или левой руки. Я не хочу этого ничего! Вообще! Мужчин я ненавижу, они твари! (Ана закивала — да, да, твари!). Женщины мне безразличны. Так бывает, Ана…вот совсем мне этого не надо.

Настя подумала, и деланно проникновенно, тихо сказала собеседнице, наклонившись к ее уху:

— У меня не бывает оргазма. Я ненормальная. Мне это противно. Даже вырвать может. Поняла?

— Поняла! — слегка ошеломленно ответила Ана, и недоверчиво помотала головой — Только как так может быть?! Ты шутишь? Опять шутишь?!

— Ана…прежний хозяин меня пытал — медленно, с расстановкой сказала Настя — Я больше ста дней провисела на столбе под палящим солнцем, без воды и еды. Вечером меня снимали, лечили, кормили, ночь я спала, а утром вывешивали снова. Меня били кнутом, кидали в меня камнями, издевались. И теперь ты мне скажи — можно было сохранить разум в таком положении? Если бы я осталась нормальной — выжить бы не смогла. И у меня выжгло все, что касается любви, жалости, доброты и сочувствия. Ана, я не человек, я зверь. Я Волчица! И мне не нужно ни подруг, ни любовников. ТЕПЕРЬ поняла?

— Поняла — девушка громко выдохнула, и посмотрела в глаза Насте. И может показалось, но в глазах Хищницы мелькнула жалость.

— Поняла — повторила Ана — Как жаль! Ты такая…красивая, и при этом такая мужественная, сильная! В тебе сразу и мужчина, и женщина! Ты…мечта, мечта любого и любой! Видела, как на тебя смотрят наши девки? Даже те, кто не любит кувыркаться с подружками? Даже они — если бы ты поманила, они бы тебя всю облизали! А про мужчин и говорить не буду — даже мужеложцы, и то на тебя смотрят и слюни пускают. Вот так! И теперь им всем…нам всем…такой…такая…в общем — все расстроятся. Они к тебе подходить боятся…

— И потому прислали тебя — усмехнулась Настя — А ты не боишься? Вдруг я сейчас наброшусь на тебя и оторву тебе сиську?

— Ну…оторвать мне не так уж и просто — хохотнула Ана — И что-то мне подсказывает, что пока тебе палец в зад не сунешь, сиську ты отрывать не будешь! Ха ха ха…

— Один — один! — констатировала улыбнувшись Настя, и на душе у нее почему-то потеплело. Может и не все в этом мире ублюдки? Есть и приличные люди?

Вечерняя тренировка прошла спокойно и без особых эксцессов. Настю обычно ставили тренироваться с теми, кто повыше, и самым высоким из всех был длинный, жилистый мужик с очень смуглой кожей. Вот и сегодня ее поставили с ним. Звали его Гассар. Лет тридцать на вид, быстрый, ловкий, он виртуозно владел копьем, которое вначале на тренировке заменял двухметровый шест. Гассар был ниже Насти всего на полголовы, что для этого мира было очень даже высоким ростом.

Насте от него доставалось — уходила вся в синяках, а однажды он так двинул ей в живот, что Настю едва не вырвало. Боль была дикой, на грани потери сознания. Но Настя знала — бил он ее не потому, что хотел причинить эту самую боль, Гассар профессионал, раб из числа мятежников, захваченных на Юге Империи, и работал он профессионально, не давая спуску в том числе и Насте. Вчера он ее даже вроде как похвалил, сообщив, что теперь она не полный ноль, каким была, а может продержаться сто ударов сердца против одноногого и однорукого южанина — прежде чем тот воткнет копье ей в зад. Да, такой специфический юмор, и такая вот странная похвала, сказанная с ухмылкой и подмигиванием правым глазом.

А еще сказал, что для арены, и вообще для любого боя, ей нужно копье длиннее в полтора раза. Это для нее коротко. А с длинным копьем она будет практически непобедима. По крайней мере никто из этих тупых имперских увальней на копьях ее не победит.

Гассар ненавидел имперцев — всех, без исключения. И знал, что закончит свои дни на арене. Может быть даже умрет от руки той же Насти. Но учил ее с полной отдачей, а напоследок сказал, проверив перед этим, не слышат ли кто-нибудь другой: «Я знаю, как ты ненавидишь имперцев! Я тебя обучу всему, что знаю, только ты пообещай мне, что убьешь этих тварей столько, сколько сможешь убить!»

Настя на его слова только молча кивнула, слегка ошеломленная сказанным, и тем, КАК он это сказал. Похоже, что он ненавидел имперцев даже сильнее, чем она сама.

Копья, которыми сражались здешние бойцы, ничем не отличались от земных. И это понятно — по большому счету придумать что-то новенькое, и чтобы оно работало максимально эффективно практически невозможно. Настя видела старинное земное оружие на картинках, так вот если забыть особо экзотичное китайское оружие, которое больше фейк, чем настоящее, практичное средство уничтожения человеческих особей — в большинстве своем здешний «холодняк», как его называют знатоки, полностью повторяет земные образцы такого же типа оружия. Например, здесь использовали копья с длинными плоскими наконечниками, очень похожими на мечи. Эффективность этого оружия в бою должна быть исключительной — как это представлялось Насте. Этим копьем можно было и колоть, и рубить — стоя на огромном расстоянии от противника, а при случае еще и метнуть эту штуку во врага, и она скорее всего могла прошить и кольчугу, и броню — если только те не будут укреплены специальной защитной магией.

Настю специально поставили к Гассару, чтобы научить ее работать копьем. Мечом она владела гораздо хуже, потому упор стали делать именно на умение владеть копьем.

Через три дня после того, как она научилась кое-как махать шестом, ей вручили настоящее копье, только затупленное со всех сторон. Впрочем, и этим копьем можно было нанести тяжелые увечья, что Настя и доказала, оказавшись в паре с девушкой по имени Ассе. Эта самая Ассе Настю не залюбила с первых же часов нахождения Волчицы в тренировочном зале, и постоянно провожала ее злобным взглядом. Может из-за того, что Настя покусала Сонгара? Его любовница? В любом случае — Насте на это было плевать. Помощник Эллерса, который следил за тренировками в этот день, просто подвел Настю к Ассе, и сказал, что сейчас они проведут пробный бой. И что он будет похож на настоящий, и биться девушки будут тренировочными копьями.

Настя неслабо досталось. Победить Ассе она само собой не смогла, но той досталось не меньше, а может быть и больше, чем Насте. Длинные руки, удлиненное копье, плюс Настина скорость реакции — и у Ассе сломаны три ребра и левая голень. Собственно с переломом голени бой и закончился. У Насти синяки на ребрах, синяки на бедрах, и…если бы она не успела парировать удар — могла бы лишиться головы. Эта сучка метила прямо в висок.

Уже потом Настя узнала, что Ассе после боя оштрафовали. Нельзя на тренировочном ристалище бить копьем в голову. Пусть даже оно трижды затуплено. И это понятно — лом тоже тупой, но попробуй, ударь им в башку!

Само собой, любви товарищей это все Насте не добавило. Ассе своя, пусть даже характер ее оставляет желать лучшего, а Настя чужая, да еще и странная. Белая ворона, а белых ворон никто не любит. Как и белых волчиц.

В общем и целом ей тут, в Арене, жилось вполне неплохо. Гораздо лучше, чем у работорговца, и уж тем более у Сируса. У первого все время ожидаешь, что тебя или изнасилуют, или продадут мерзкому насильнику, у Сируса…там все понятно. Скакать с мечом на тренировочной площадке гораздо приятнее, чем висеть на столбе под палящим солнцем.

Происходящее чем-то напоминало Насте тренировочные сборы команды по волейболу. Тренировки два раза в день, усиленное питание, тяжесть в ногах и руках от физической нагрузки, запах пота, вскрики тренирующихся — если забыть, что эти люди готовятся убивать друг друга, так вполне рабочий тренировочный процесс команды спортсменов.

Всегда здесь тренировались сорок с копейками человек. Сколько именно — Настя не знала. Да ей по большому счету это и не было интересно. Из сорока — где-то примерно пятнадцать — это девушки. Или молодые женщины — можно так их назвать. Мужчины в набедренных повязках, по пояс голые, женщины в чем-то вроде топиков, и…короткие юбки, или можно их тоже назвать набедренными повязками. Трусов под ними Настя не заметила, они имелись только у некоторых женщин — видимо у тех были месячные, так что они были вынуждены одеться «посерьезнее». И среди всех — одна лишь Настя голая, как в момент рождения.

Само собой, это зрелище привлекало внимание всех, начиная с бойцов, и заканчивая рабочими арены, занимавшимися уборкой тренировочного зала. Смотрели, раскрыв рты и вытаращив глаза, как на чудо, внезапно случившееся в этом забытом богом заведении. А потом привыкли, и только время от времени глядели на то, как белое «чудо» скачет по арене, сверкая своим гладким, будто из мрамора выточенным задом.

Ну а Насте на взгляды чужаков было плевать. Эти люди были чужими, презираемыми ей существами, а кто стесняется собак или кошек, когда переодевается в своей комнате? И кроме того — жизнь у работорговца, и месяцы на столбе полностью выжгли из нее любое понятие о стыде. Если бы раньше она переживала за то, что кто-то случайно увидит ее интимные места, то теперь совершенно об этом не думала, раз и навсегда для себя решив: «Если вы, мерзавцы чертовы, развлекаетесь тем, что раздеваете рабынь и заставляете их ходить голышом — так пускай это вам будет стыдно за то, что вы такие мрази! И на том свете вам все это отольется!»

Если она выберется…когда она выберется — сделает все, чтобы отомстить за свой позор, за свое унижение.

— Завтра ты выступаешь на арене — Файлер испытующе посмотрел в глаза Насте — Готова?

Настя пожала плечами, и презрительно скривила губы. Ничего не сказала.

— Готова — довольно ухмыльнулся Файлер — Слышал, ты делаешь успехи. Рукопашный бой — отлично, короткие клинки — отлично. Копье — высший уровень. Меч…вот с мечом так себе. Средненько. Берешь чисто напором и скоростью. Но да ладно — я понимаю, что за месяц, и даже за два, как положено владеть мечом не научишься. Самое большее — на уровне новобранца. Я тобой доволен. Завтра выступишь как следует — дам тебе выходной, сможешь сходить в город. Обещаю!

— В город?! — глаза Насти широко распахнулись, и в голове пронесся целый вихрь мыслей. В город! Сама! Можно будет попробовать…

— И не думай! — ухмыльнулся Файлер, который все это время внимательно за ней наблюдал — Если ты попытаешься бежать, все кончится очень плохо. К сведению — я могу определить место, где ты находишься, с такой же легкостью, как и пописаю на твою разбитую морду. А я сделаю это, если ты попытаешься скрыться. А может даже попрошу всех бойцов и даже рабочих арены на тебя помочиться. Ха ха ха! И я не шучу. Повторюсь — найти тебя очень легко.

Он помолчал, ухмыляясь и глядя в лицо сразу же посмурневшей Насти. Затем продолжил:

— Но пойдешь ты не одна. С тобой пойдут Ана, и…и…Сенда. И они за тебя будут отвечать. Если ты сбежишь, их выпорют, и лишат месячного жалованья.

— И зачем тогда мне эта прогулка? — скривилась Настя.

— Да уж не для того, чтобы удариться в бега, дура! — рассердился Файлер — Тебе честь оказывают, дают выход в город, а ты еще рожи строишь! Ни у кого из рабов нет выхода в город, только у свободных! А ты тут мне волчицу из себя строишь! Ты на арене строй, а мне здесь нехрен показывать зубки! Поняла?! Спрашиваю — поняла?!

— Да поняла, поняла — быстро выпалила Настя, и внутренне сжалась, ожидая приступа боли. Файлер еще тот тип! Мягко стелет, да жестко спать.

— Вот и хорошо — мягко сказал Файлер — Вот и умница. Любовника еще не нашла? Нет? Ах, какая незадача…может тебе дяденька Файлер может помочь? Я еще в силе! Я же не Сирус…ха ха ха! Ну не надо, не надо такую рожу делать! Дяденька шутит!

Файлер посерьезнел, и взгляд его сделался острым и жестким:

— Теперь давай о деле. Это для тебя очень важно. Итак, завтра у тебя два поединка. Один с бабой, которая отравила своего мужа и всю его семью, чтобы получить наследство. В том числе и несколько его детей, среди которых были девочка четырех лет, и мальчик пяти. Это красивая девка, которая охмурила вдовца и на себе женила. Была младшей женой. Двух старших она тоже отравила. Дура, конечно, такое не могло остаться без расследования, но что сделано, то сделано. Не знаю, на что она рассчитывала, но только ее приговорили к посадке на кол. Это твой первый бой, и провести его ты должна красиво, чтобы народ ахал и охал. На трибунах будут не только простые горожане, но и сам Император в своей ложе. Сам, две его любимые жены, две наложницы — а может и больше — и свита. В которой и бывший твой хозяин. Дальше, слушай, как будет проходить бой: твоей сопернице дадут кнут. Небольшой, но очень опасный. Одним ударом можно рассечь кожу или выбить глаз. Решили, что будет красиво, если две обнаженные молоденькие девушки как следует друг друга разукрасят. Кровь на обнаженном теле девицы — что может быть красивее, не правда ли? Хе хе хе….

— Извращенцы поганые…чтоб вас понос прошиб! — под нос себе пробормотала Настя, глядя на Файлера ненавидящим взглядом.

— Да, неплохо бы — вздохнул мужчина — Что-то я переел…запор, что ли! Спасибо за добрые слова. Хе хе хе…

— У меня что будет? Какое оружие?

— А никакого — ухмыльнулся Файлер — В том и главное развлечение. Ты должна убить ее голыми руками. Или отобрать у нее кнут и запороть до смерти. Заверяю тебя — девка мерзкая, жадная, подлая! Она с удовольствием запорола бы тебя до смерти. И кстати — надеется это сделать.

— Кто вторая противница? — спросила Настя бесцветным, спокойным голосом.

— А вот не скажу! — радостно загыгыкал Файлер — А не надо было мне поноса желать! Вот теперь и думай, кто это будет. И облегчать тебе задачу не буду, не скажу, чего она сделала. И про оружие ничего не скажу. Вот если бы ты была поласковее с дяденькой Файлером, тогда…

— Хрен тебе! Правую руку отрубили, что ли?! — радостно сообщила Настя — Что-то ты сегодня слишком уж озабоченный, дяденька Файлер. Что, жена достала? Захотелось молодого тела?

— Достала — закивал Файлер — Ох, и достала! И захотелось, да. Но только по согласию, чтобы по большой любви! Хе хе хе… Ох ты все-таки и зверина, моя дорогая девочка. Но про вторую противницу я тебе все равно не скажу. Вот выйдешь на арену — увидишь. Одно могу сказать: эта тварь не лучше первой. И у нее будет палка. Да, да — длинная палка вроде шеста. И похоже что она с ней умеет обращаться. И вот еще что…ее приговорили к потрошению. А потом — к сожжению на костре. Рассказать, как делают потрошение? Нет? Тогда — все. Иди отдыхать. Первый бой начнется в полдень, второй попозже. Утром тебя подготовят — как следует накрасят, вызолотят — все, как положено. Представляю, какой фурор ты произведешь своим видом!

Он снова замолчал, а потом испытующе посмотрел на девушку и серьезно, негромко сказал:

— Не подведи меня. Не дай себя убить. Не дай порадоваться твоим врагам. Сирус будет счастлив, если тебя убьют в первом же бою. Завтра увидимся, девочка.

Вот не надо болтать лишнего! Слова могут ведь «овеществиться»!

Настя стояла у большого, ростового зеркала, и смотрела на себя, вытаращив глаза. Да, золотая молодежь. Еще какая золотая!

Настя вспомнила, как читала рассказ совсем древнего писателя о том, как мальчика-акробата в цирке целиком покрыли золотой краской, а потом о нем забыли. И он умер — задохнулся под этой самой краской. И вот теперь Настя смотрела на себя в зеркало, и страдальчески морщила нос: в зеркале отражалась золотая статуя с голубыми глазами, и белыми волосами. Без краски Настя выглядела миленькой, хорошенькой девочкой-подростком, если только забыть про ее рост, а сейчас…сейчас нечто эпическое, монументальное. Золотая статуя, вот как она выглядит! Глаза подвели черным, эдакие провалы, в которых сверкают синие глаза, ногти — ярко-красные, и на руках, и на ногах. Остальное — сверкающее золото.

Когда Настя попробовала возмущаться на тему: «Вы, сволочи эдакие, я же сдохну под краской!» — ее успокоили, что никакой краски собственно нет, а это ее собственный цвет, сделанный магией. То есть она теперь не белая, а вот такая золотая. И что ЭТО сохранится теперь у нее менее чем на год — с гарантией!

Успокоили, называется…и как теперь она пойдет в город?

Кстати, а зачем ей идти в город? Настя этого точно не знала. Денег у нее нет, покупать ничего не собирается, ночные клубы посещать тоже не будет — и на кой черт ей туда тащиться? Если только развеяться, почувствовать себя свободным человеком… Да и город посмотреть интересно, все-таки не каждый день попадаешь в иной мир, да еще и туда, где имеется магия.

Вначале объявили Настину противницу. Долго перечисляли прегрешения уголовницы, нагнетая атмосферу, и закончили тем, что та согласилась участвовать в поединке, освященном богами, бла-бла-бла. По их выходило, что эту бабу долго уговаривали — не соблаговолит ли она сменить казнь на колу на арену, где ей всего лишь нужно забить некую постельную рабыню? Зал шумел, вопил, и явно всем было совершенно наплевать на то, что сделала эта бабища. Народ жаждал зрелища. И когда глашатай закончил, и преступница появилась на арене (Настя это слышала, но не видела, находясь у своего выхода за тяжелыми дверями), зал вообще будто взорвался. Такой поднялся рев, такой свист и хохот, что казалось — сейчас стены обрушатся от этого грохота.

Ну а потом стали объявлять Настю. Перво-наперво указали, что она исключительна по своей красоте, что равных ей нет на целом свете, и что только поэтому ее купил Советник Императора Господин Кайль Сирус. А когда купил — понял, что должен сделать подарок своему господину и отдать ему самое лучшее, что у него есть — свою постельную рабыню, прославленную на всех землях, страстную и подобную богам…бла-бла-бла…

Настю едва не затошнило от той чуши, что придумали местные аналоги рекламных агентов. Бред сумасшедшего — только и скажешь. Выходило, что это гребаный Сирус любил ее, чуть ли не как собственного ребенка, но все равно отдал на потеху Императору, дабы усладить его пылающий взор. А еще — доставить радость горожанам, ибо…

В общем — даже земные рекламщики с их рекламой пылесосов «Сосу за копейки» остались далеко позади. Настя ужасно захотелось разбить бошки парочке таких креативщиков — и она была совершенно уверена, что это действо поднимет ей карму. Будто крыс передавила! Мир будет чище.

Эллерс, который стоял рядом, криво усмехался, слушая речь глашатая, и чуть наклонив голову к плечу задумчиво смотрел в пространство, думая о чем-то своем. Настя подумала: «Сколько же он таких вот новичков выпустил на арену? У него хоть что-то екает в сердце, когда вспоминает тех, убитых, зарезанных и зарубленных?»

Все когда-нибудь кончается, кончилась и речь глашатая, и после выкрика: «Встречайте — Наста, Белая Волчица!» — Эллерс легонько подтолкнул Настю в спину и тихо сказал:

— Иди. И вернись.

И Настя пошла.

Широкое пространство арены было залито ярким светом магических светильников, очень напоминающих внешне тот шарик шаровой молнии, который отправил Настю в этот проклятый мир. Только светильники раз в десять больше размером, чем та шаровая молния. Располагались они над ареной на протянутых канатах, и были закрыты сверху металлическими абажурами, до смешного похожими на то, как рисуют старинные уличные фонари.

Как там сказано у Блока:

Дурацкие мысли. И совсем не к месту. Будет исход! Должен быть! И Настя вдруг в это поверила. Она выкарабкается! Она не даст себя погубить! И отомстит.

Зал, когда Настя вышла на арену, вдруг затих, почти мгновенно, в считанные секунды, замер, будто парализованный тем, что увидел, а потом разразился шторм, ураган криков! Что только ни вопили! «Волчица! Волчица! Убей ее! Убей! Волчица!» И просто несуразное — улюлюканье, вой, дикий смех.

Настя услышала откуда-то из средних рядов звонкий мальчишеский голос, перерывающий общий вопль: «Волчица! Я тебя хочу! Я тебя люблю!» — от этого места пошли волны смеха. Люди ржали, как ненормальные, и эти волны истерического смеха прокатились по всем трибунам огромного амфитеатра.

И наконец-то Настя увидела свою соперницу. Милая девушка лет двадцати, с пухлыми чувственными губками, большими темными глазами и копной пышных, блестящих волос, уложенных в некое подобие сложной прически. Она ничем не была похожа на ту злодейку, о какой объявил глашатай, и Настя вдруг засомневалась — правда ли все сказанное? Эта девчонка была похожа на Меррель, а та очень нравилась Насте. Чего уж…греха таить.

Соперница, как и Настя, была полностью обнажена, только сандалий у нее не было, да краски на теле — если только не считать краской косметику, нанесенную на ее лицо. И не пожалели косметики, сделали из миленькой девицы настоящую красотку.

Почему Настя так сделала — сама не знала. Только она спокойно подошла к сопернице и вполголоса спросила, глядя той в глаза:

— Ты правда отравила детей? Или врут?

— Врут, конечно! — плачущим голосом сказала девушка — Это родня наговаривает! Они их и отравили! А я так…меня сделали виноватой!

Настя даже осознать не успела, а тело отреагировало само собой. Это как глаз, который закрывается прежде, чем успеваешь осознать — ветка идет тебе прямо тебе в глазницу. Тут была не ветка, а толстый кнут, или длинная ногайка — Настя не знала, как его назвать. Он был сложен кольцом, и соперница держала его за спиной. Кнут как живой, как атакующая змея распрямился и хлестнул Настю по лицу. Еще чуть-чуть, и эта сука выбила бы ей глаз!

На удивление — эта мелкая тварь управлялась с хлыстом так, будто он был продолжением ее руки. Настя едва успевала уклониться от одного удара, когда шел следующий, и уже три полосы вспухли у нее на боках и на груди. Мешало еще то, что из рассеченного лба обильно текла кровь, заливая глаза и мешая рассмотреть то, что собирается сделать эта коварная тварь.

А еще — мешала боль от пропущенных ударов. Кожа лопалась там, где ее касались жесткие волокна кнута.

От боли, от вида крови, заливающей лицо и грудь, Настя никак не могла сосредоточиться и наконец-то начать действовать. Не помогла ни ее молниеносная реакция, ни сила, ни рост — эта пигалица работала кнутом, как опытный мечник острым клинком, и если Настя не предпримет что-то радикальное, через пять минут превратится в кровоточащий кусок мяса. А там уже недалеко и до позорного проигрыша. Била эта тварь с такой скоростью и ловкостью, что закрадывалось подозрение — ее тоже накачали какой-то дрянью!

И тут Настя озверела по-настоящему. Боль, ярость, разочарование — все слилось воедино. Забыв про какие-то там приемы, забыв обо всем, она бросилась вперед, не обращая внимания на жестокие удары кнута, поймала ускользающую, шуструю тварь окровавленными руками, ухватив одной рукой за промежность, другой за волосы, подняла в воздух, и встав на левое колено, выставив правое — опустила девушку спиной на это самое колено. Хрустнуло, и кнут выпал из рук девчонки. И тогда Настя, совсем потеряв разум, движимая лишь желанием уничтожить мучительницу, одной левой вздернула ее в воздух, и припав ртом к ее горлу, впилась в него зубами и вырвала, выгрызла из него здоровенный кусок.

Девица захрипела, заклекотала, захлебываясь кровью и пытаясь вдохнуть, потом глаза ее начали тускнеть…и остановились, глядя вверх, на яркие прожектора магических светильников.

А зал неистовствовал, зал вопил, глядя на то, как золотая статуя, изборожденная кровавыми полосами, встает на ноги, держа в зубах окровавленный кусок плоти.

Настя будто очнулась от сна. Тело невыносимо болело, как если бы к нему много раз приложили раскаленные стальные прутья. Во рту было гадко, металлический привкус крови, и что-то упругое, неприятное мешало ей дышать, стиснутое Настиными зубами. Она вытащила ЭТО изо рта, посмотрела на него, держа в левой руке…и вспомнила. И ее едва не вырвало. Но сдержалась — опыт уже имелся.

Подумала: «Скоро буду жрать своих противников живьем».

Не обращая внимания на вопящий зал, Настя медленно побрела с арены, мечтая лишь упасть и забыться, и сделать так, чтобы исхлестанное тело больше не болело.

Эллерс встретил кивком, и ничего ей не сказал. Тут же к Насте подскочил маг Арены, отдал приказ, и двое работников, подхватив девушку под руки, повели ее туда, где заранее был приготовлен операционный стол. Настю уложили, и лекарь стал колдовать в буквальном смысле слова. Первым делом поставил на место оторванные кусочки кожи — в нескольких местах кнут буквально задрал кожу, обнажив кровоточащее мясо. Один удар пришелся по соску левой груди, и теперь он свисал на сторону кусочком розового мяса.

Через полчаса работы мага Настя была как новенькая, только слегка похудела, хотя вроде куда ей еще больше худеть? Ей дали поесть (она ела похлебку жадно, будто не ела давным-давно), а потом уложили на кушетку, и занялись восстановлением макияжа. Грим вокруг глаз стерся, на теле, там, где раньше бороздили кожу кровавые рубцы, остались белые полосы — пришлось восстанавливать золотой цвет.

Эллерс ругался — гарантировали, что золотой цвет сохранится год, и где эта гарантия? Маг вяло отбрехивался, что методика не до конца проверена, что никто не рассчитывал на то, что после ранений вернется прежний цвет, и что он делает все, что возможно, а кому не нравится — пусть идет и сам делает. В общем — все как всегда, и во всех мирах. Бардак — он неистребим во всех вселенных.

Материя всегда стремится к энтропии, к хаосу — думала Настя, лежа на кушетке и глядя в низкий потолок. Ей было хорошо, так, как бывает хорошо, когда лопнувшую кожу починили, и каждое движение уже не приносит ошеломляющей, ослепляющей боли. ХОРОШО!

— Довольна? — голос Эллерса вырвал Настю из нирваны.

— Чем? — спросила, продолжая плавать в розовой мути покоя. В голове пусто и легко, и давно ей не было так хорошо. Может маг добавил ей каких-нибудь снадобий? Ну, чтобы настроение было хорошим.

— Тем, что выжила — мрачно говорит Эллерс, и вдруг с силой хлопает Настю по бедру, да так, что на нем остается красный отпечаток ладони — Дура! Проклятая дура! Подвести меня хотела?! Скотина!

Настя вскрикивает, выставляет вперед руки, и тогда Эллерс бьет ее ладонью по лицу, и так, что разбивает нос. Настя вскакивает на ноги, рычит, скаля зубы, глаза ее полыхают, она наклоняется, будто для броска, но Эллерс смотрит на нее презрительно, а потом сплевывает ей под ноги:

— Я бы мог тебя сейчас просто размазать по полу! Тупая сука! Идиотка!

Настя выдыхает, распрямляется, вытирает нос запястьем и смотрит на красные потеки. Мрачно спрашивает:

— За что?

— А ты не знаешь? Ну-ка, скажи мне — за что?!

— Не скажу — Настя отворачивается, но боковым зрением следит за Наставником. Вдруг снова на нее бросится? Она ему это так просто не спустит! Даст сдачи! И будь что будет!

— Знаешь, идиотка! — так же мрачно заключает Эллерс, и оглядывается на застывших как столбы людей рядом — Что встали, придурки?! Занимайтесь своими делами! Тоже хотите получить?! Любопытные голуби! Только жрать и срать можете!

Всех как ветром сдуло. Сразу нашлась работа и срочные дела.

— Ты сейчас едва не погибла — бесстрастно говорит Эллерс — По большому счету мне на тебя плевать. Но если ты сдохнешь, меня лишат заработка — на крупную сумму. Именно потому я сейчас не переломал тебе ребра. И не выпорол. А надо было! Чтобы запомнила! Чтобы больше такого не было! Тебе что было сказано? Устроить представление? И убить эту тварь? А ты что сделала? Начала спрашивать ее — правда ли она убийца? А девка молодец! Едва тебя не забила до смерти! Ловкая, настоящая хищница! Хитрая, и коварная! А ты попалась на ее внешность девочки-цветочка, решила, что раз она так выглядит, то скорее всего суд ошибся и осудил невиновную. Кто ты такая, скотина, чтобы ставить под сомнение решение имперского суда?! Кто ты такая, чтобы идти против власти?! Рабыня! Ничтожная, жалкая рабыня, которая получила маленький, очень маленький шанс, но взяла, и просрала его! Да, просрала! Потому что если бы не твоя выносливость, способность терпеть боль, если бы не твои звериные наклонности, если бы не твоя злоба — девка забила бы тебя до смерти! И где то, чему я учил тебя все то время, что ты находишься здесь? Где твой разум, тупая девка? Что ты должна была сделать? Ну, что?!

— Не знаю — вздохнула Настя расстроенная, опустошенная, как пустое помойное ведро — Убить ее, что же еще-то…

— Убить! А не дать себя убивать! Ты должна была красиво, умело уйти от ударов, потом выхватить у нее кнут, и долго гонять ее по арене, пока она не изойдет кровь и умрет в муках! Чтобы толпа радовалась, чтобы толпа бесилась и торжествовала! А ты что сделала?! Императорская рабыня не может быть исхлестана кнутом, как строптивая кобыла! Знаешь, что кричали люди? Пощадите ее! Не надо! Какая она Волчица, курица, а не волчица! Вот что кричали! Про тебя кричали! Я зубами скрипел от такого позора! И если бы не лекарь, ты сейчас была бы вся в шрамах. И месяца два не смогла бы принимать участия в боях. Запомни, девочка, не всегда лекарь будет рядом с тобой. Не всегда он прибежит, спасет тебя, приклеит сосок или вправит нос. Даже если выживешь — останешься уродиной. Тебе это надо?! Мне — нет! Сегодня лекарь вместо того, чтобы лечить раны бойцов, был вынужден целый час работать с тобой! Потому что ты должна иметь безупречную красоту! Чтобы зрелище было, демоны его задери! И тебя пусть унесут! Принесло тебя сюда, проклятая девка!

Наставник замолчал, повернулся, сделал два шага и сел на табурет, глядя на то, как по коридору пробегают озабоченные, деловитые люди. С арены слышался звон клинков, возгласы, ревел зал, отчетливо пахло кровью и мочой из сортира. Все, как всегда.

Император повернулся к Сирусу и с улыбкой сказал:

— Спасибо, мой друг! Ты подарил мне красивое зрелище! И тебе спасибо, Файлер! В который уже раз убеждаюсь — ты на своем месте, и никто лучше не смог бы исполнять твою работу. И согласитесь — я гений! Я великий император! (он хохотнул) И не потому, что правлю самой великой империей на материке. А может именно поэтому и правлю. Я умею подбирать людей, которые делают свое работу лучше всех! И друзей, которые не предадут, и которые умеют благодарить меня за благоволение. Сирус, дарую тебе земли от города Рескарда, до самой южной границы. Благодатные, жирные земли! Дающие отличный урожай! И кроме того, там имеются медные и серебряные рудники. Ты сможешь и сам заработать, и в казну дать приличный куш. Ну-ну…не стоит так благодарить. Ты ведь мой друг! А друзья не падают ниц перед друзьями. И кстати — дарую тебе право сидеть, когда входит Император! И пусть все видят — Клан Кайль — высший Клан Империи! Не считая моего Клана, конечно.

Сирус выпрямился, на лице его сияла счастливая улыбка. Но вначале, когда он сделал поясной поклон, его просто перекосило — эта скотина, этот император подарил ему земли, которые нельзя использовать! Там ведь ВОЙНА! Там вырезают крестьян! Там убивают легионеров, которые стоят в нескольких форпостах на границе. И неизвестно, когда эта война закончится. Может быть — никогда. Южан надо вырезать всех, до последнего человека, возможно тогда наступит мир. А может — и тогда не наступит, ибо мстить будут сами джунгли. Поговаривают, что часть южан ушли в Пустошь и превратились в монстров. Так что покой на тех землях даже не снится.

А вот право сидеть — это да! Это стоило семидесяти тысяч золотых! Сирус так и представил — дудят трубы, возвещая приход императора, все встают и склоняются в глубоком поклоне, и только он, Кайль Сирус, остается на месте и приветствует императора сидя. Даже императорская семья на имеет такого права! Никто не имеет!

Кроме его новой жены. Молоденькой, и фантастически красивой. Говорят, что император готов для нее на все, что угодно. Лишь бы только ей было хорошо. Он отодвинул прежних жен, любимых наложниц, и целыми днями таскает за собой эту зеленоглазую красотку, которая по возрасту годится ему даже не в дочери, а скорее во внучки. Сколько ей? Шестнадцать лет, вроде как. Но умна, хитра, коварна, как сотня ядовитых змей. Вся свита стоит позади, зыркая глазами на грудастую красавицу, но она будто бы этого не замечает. Сидит рядом с императором по правую руку. По левую теперь сидит Сирус. Надолго ли? Опытный придворный, Сирус знал, насколько непостоянна любовь Императора. И к друзьям, и к женам.

— И ты, мой славный Файлер получишь награду! — Император снова обернулся к своему чиновнику — Я дарую тебе одиннадцатый ранг, и соответствующее жалованье. А еще — десять тысяч золотых, и орден Большой Звезды. Порадовали своего властителя, порадовали!

— Господин Файлер — молодая жена императора капризно надула губки — А что, эта красавица…Волчица, выступит только один раз? Я бы хотела еще посмотреть на ее выступление. И господин Сирус, скажите мне…только честно…она же была у вас не просто постельной рабыней, ведь так? Она сильна, как самый сильный мужчина, и быстра, как…я не знаю, с кем сравнить. Когда я увидела, как она перегрызает горло этой девушке, у меня внутри просто все затряслось от восторга!

— Да, моя госпожа — поклонился Сирус, почти так же низко поклонился, как и властителю — Она тренировалась под руководством моих бойцов. Я заранее готовился сделать сюрприз моему властелину, потому сделал все, чтобы ее не убили в первой же схватке. Она ведь должна услаждать ваш взор как можно дольше! Это не последний день, когда вы ее увидите!

— Да! — довольно кивнула девушка — Да, да! Я хочу видеть, как она расправляется с этими негодяйками! Кровь! Брызги крови! Потоки крови! А вы видели, какие у нее глаза?! Голубые! Дикие! Она рычала, я слышала! И такая красивая…если бы я была мужчиной — я бы ей овладела! Вы герой, советник Сирус. И похоже, на самом деле очень любите своего властителя. Если бы я была мужчиной — не смогла бы отказаться от такой красотки. Потрясающая! Поразительная! Вся в крови! Исхлестанная! И ей все равно! Грызет врага, как настоящий зверь!

Девушка тяжело дышала, губы ее прыгали, а глаза расширились так, что казалось — она приняла хорошую порцию сладких грибов, возбуждающих и делающих мир красивее. А может и приняла…

Гелла наклонилась к Императору, что-то шепнула ему на ухо, и обладающий острым слухом Сирус, сидевший практически рядом, у локтя Императора, ясно услышал:

— Милый…я так тебя хочу! Я горю! Ты меня возбуждаешь, ты лучший из мужчин в мире! С тобой рядом невозможно сидеть спокойно! Тут есть какая-нибудь комнатка? Я хочу с тобой уединиться.

Император наклонился, и с улыбкой шепнул, не особо заботясь о том, чтобы сохранить «тайну»:

— Гелла, дорогая…мы же сегодня уже это делали…ты меня заездишь, безумная кобылица! А как же следующий бой твоей любимицы?

— Пусть отложат, пока мы не закончим. А эти — она кивнула на выходящих на арену обычных бойцов — мне не интересны. Мы их видели уже сто раз. Или тысячу.

И уже громко, обращаясь к Файлеру:

— Господин Файлер…мы с моим господином желаем часок отдохнуть. Не могли бы вы найти нам уютную комнату с широкой постелью?

В свите переглянулись, другие жены сделали недовольные, неприязненные физиономии. Геллу ненавидели так, как можно ненавидеть человека тот, у кого он отнял последний кусок лепешки. Борьба за место подле императора не стихала никогда. Жены иногда умирали, с их детьми случались несчастные случаи — шла нормальная политическая жизнь.

— Конечно, конечно благородная госпожа! — поклонился Файлер — Сейчас вас проводят, дайте только немного времени, чтобы подготовить комнату. Там будет и что попить, и выпить, и угощение — все для вашего удовольствия! Может, есть еще какие-то пожелания? Я буду рад их исполнить! Просто счастлив! И ваше величество, примите мою благодарность за оказанную мне честь. Я буду еще усерднее трудиться на благо Империи и вашего величества!

— Все для нашего удовольствия — радостно засмеялась Гелла, и смех ее был подобен звону колокольчика — Замечательно! Пожелания? Хмм…а знаете, господин Файлер…есть пожелания. Пусть Волчица выступает в том виде, в котором ее создали боги. Не надо золотой краски. С краской красиво, но…не так возбуждающе. Кажется, что она и правда сделана из золота. Хочу посмотреть на цвет ее кожи. Мне рассказывали, что она бела как снег. Белее ее волос! И знаете что… (задумалась) пусть она выглядит как настоящая наложница. Макияж, и…дайте ей прозрачную тунику! Пускай она…будто только что вылезла из постели мужчины, удовлетворенная и теплая, и тут на нее нападает мерзкая преступница, желающая ее убить! И вот еще что…дайте ей двадцать золотых. Пусть возьмут из казны. И еще…

Гелла задумалась, потом решительно сняла с рук по одному золотому браслету, украшенному разноцветными камешками. Их у нее на руках было столько, что каждый, кто видел такое, задавался вопросом: как же она носит такую тяжесть каждый день?! Руки Геллы были совсем не мускулистыми, скорее наоборот. Но она будто не замечала их тяжести.

— Вот. Отдайте ей. Пусть носит не снимая! Скажите, что это взамен ее золотой краски.

— Но моя госпожа! — удивился Файлер — Она же рабыня! Рабыня не может иметь своего имущества! Все, что на ней, и она сама — принадлежит хозяину!

— Файлер, не спорь! — нахмурился Император, с обожанием глядя на раскрасневшуюся подругу — Сказали тебе, значит исполняй. Дарую ей эти браслеты, и пятьдесят золотых! И чтобы дошли до нее…знаю, я вашу шайку. Ха ха ха… Пусть секретарь это как-нибудь оформит. Ну я не знаю — как! Вы занимаетесь крючкотворством, не я! Ну сделайте ей какой-нибудь особый статус, чтобы могла владеть хоть чем-нибудь. Что, Я за вас думать должен?! Сказали вам, значит, делайте. Давайте, давайте! Где тут у вас комната? Я что-то утомился. Милая, сделаешь мне массаж? У тебя такие ласковые руки…и язычок…

— Давай! Быстрее!

— То есть? Это как так?

— Да вот так! Желание жены императора!

— Да….

— Заткнись! Не дай боги, кто-то услышит! Сказано — в натуральном виде! И еще — срочно ищи ей тунику! Прозрачную!

— То есть?!

— Да что ты заладил — то есть, то есть! Тунику! Для постели! Чтобы будто она вылезла из-под мужчины! Теплая, и забрызганная!

— Забрызганная?! О боги…

— Да это я так! Забудь! Ищи тунику!

— Да где ее искать-то?! Я откуда знаю, где ее взять!

— У нас девки, черт тебя задери! Собери всех и потребуй тунику! Денег посули! Пять золотых!

— За тряпку?! Пять золотых?!

— Боги…Эллерс! Ты как был, так и остался идиотом с арены. Тебе только железками махать! Пошел, быстро, принес тунику! Не найдешь — я с тебя штраф сдеру — месячное жалованье! Где хочешь бери! И сюда — мага, быстро! У нас времени до удара колокола, может чуть больше. Не знаю, сколько она на нем ездить будет! Тьфу! Забудь, что я сказал! Бегом!

Файлер взглядом проводил ошалевшего Наставника, и не обращая внимания на поклоны встречавшихся в коридоре людей, быстрым шагом прошел к комнате, где лежала Волчица. Осмотрел ее от пяток до макушки, удрученно помотал головой — так все было продумано, так красиво! Золотая статуя, что может быть прекраснее! Это же гораздо лучше, чем просто голая задница! И вот поди ж ты…не оценили.

— Лежи, лежи, не вставай — ухмыльнулся Файлер — Не трудись! Ты сегодня и так потрудилась. Едва задницу не порвали. Дурища… Это был полный провал!

— Не нойте, а? — тоскливо попросила Настя, и снова закрыла глаза — Ты-то еще… Этот старый осел мне печень выел, теперь ты начинаешь. Надоели, паразиты! Глисты в теле здорового общества…

— Мда…так меня еще никто не называл. Даже жена — ухмыльнулся Файлер — На вот, надень.

Он положил на плоский живот Насти два браслета, та вздрогнула, схватилась за них рукой. Подняла, недоуменно посмотрела на мужчину. Файлер пожал плечами:

— Это подарок Первой Благородной Супруги Императора, главы его гарема. Ей очень понравилось твое дурацкое выступление, и то, как тебя излупила эта ловкая девка. Супруга, и его величество даруют тебе эти браслеты, с требованием никогда их не снимать, а еще — пятьдесят золотых. Золотые позже принесу. Их вообще-то лучше хранить в банке, не дразнить людей. Люди слабы, за пятьдесят золотых нашим бойцам надо год проливать пот и кровь. А крестьяне так вообще золота не видят.

— Рабы ведь не могут владеть имуществом, и деньгами в том числе — подняла брови Настя — Мне говорили об этом.

— Император повелел своим законотворцам сделать какой-нибудь указ, чтобы тебе было даровано право владеть имуществом. Не знаю, как это будет сделано, но…это его право, Императора.

Файлер внимательно посмотрел в глаза Насте, и криво усмехнувшись, сказал:

— Не обольщайся. Сегодня ты в фаворе, завтра надоешь, и тебя забудут. И еще — не думай, что тебя отпустят на волю. Раз им нравится то, как ты расправляешься со своими противниками — они будут смотреть на тебя часто, очень часто. Столько, сколько захотят. И значит — ты будешь тут жить…неопределенно долго. Это в наших общих интересах. Ты уже сегодня принесла столько прибыли, сколько Арена приносит за месяц. Все пришли смотреть, как будут убивать постельную рабыню стоимостью в семьдесят тысяч золотых. Это все равно как поглядеть на то, как поджигают поместье такой же ценой. Да, кстати — ты стоишь столько, сколько стоит хорошее поместье с приусадебной землей, площадью достаточной, чтобы прокормить и это поместье, и тех, кто на земле будет работать. Так что ты понимаешь — отсюда никуда не уйдешь. Но! Жить будешь хорошо. А может даже и долго. Доживешь до той поры, когда станешь неинтересна публике, и сумеешь себя выкупить. Не знаю, что они там напридумают с законами, но сдается мне, есть только один способ узаконить твой статус — это подписать с тобой контракт на бессрочную службу в Арене. Или…ну…лет на тридцать, к примеру. Отработала — и пошла свободным человеком. Как тебе? Нравится?

— Все равно вы все подонки — заключила Настя, глядя потолок — Прожить тут тридцать лет…вы ведь все равно придумаете, как меня грохнуть.

— Не дури. Это значительно лучше, чем твой нынешний статус. Раз в неделю — будешь ходить на волю. Деньги станешь держать в банке, и сможешь их кому-нибудь завещать. Недвижимостью ты владеть не можешь, как и все женщины, но деньгами — это можно. Может, и замуж выйдешь, купишь на мужа поместье, и будете там жить, кувыркаться в постели, как ненормальные кролики! Хорошо ведь!

Молчание. Потом фырчание и сопение.

— Вижу, тебе нравится — весело завершил Файлер — Надевай браслеты…на руки, на руки! Не вздумай на ноги надеть! Сейчас придет маг, и будет делать из тебя белую девушку. Благородная супруга попросила, чтобы тебя привели в прежний вид. А еще — одели в тунику. Сейчас Эллерс ищет тунику, которая выглядит так, будто ее носит шлюха, и ты в этой тунике будешь драться. О! Вот, кстати, и он. Нашел?

— Нашел — Эллерс бросил нечто тряпичное на стул — Наста, надевай! Да поторапливайся! Быстрей, демоново отродье! Еле шевелишься!

Настя встала, прежде надев на запястья браслеты (Эллерс недоуменно проводил их взглядом, но ничего не сказал), прикинула тунику на грудь, надела. Ночная сорочка — прозрачная, из очень тонкого шелка, ничего не скрывает. «Мечта содержанки» — как такое белье называла одна из одноклассниц. Тонкие бретельки, кружева, и…короткая настолько, что едва закрывает задницу.

— Да я как шлюха в ней выгляжу! — возмутилась Настя — Я в ней еще более голая, чем без нее! Отвратительно.

— Поговори мне еще! — прикрикнул Файлер — Сказали тебе, будет так! И не болтай лишнего! Чего смотришь, Эллерс? Браслеты? Я потом тебе расскажу. Не до них.

— Она короткая! — продолжала возмущаться Настя — Как мужская рубашка!

— Где я тебе возьму длинную?! — развел руками Эллерс — Хорошо хоть, что эту нашли! И это самая длинная, что была! Хозяйке, между прочим, она почти до пят достает! Не надо было вырастать такой башней. Кстати, господин Файлер — пять золотых, как и говорил.

— Небось, за один золотой купил — скривился Файлер, но монеты из кошеля достал и отсчитал — На, подавись! Все, заканчиваем, вон и маг идет. Готовь ее.

Файлер повернулся и быстрыми шагами пошел прочь, а в комнату вошел взмыленный, запыхавшийся маг:

— Чтобы демоны разорвали это заведение! Чтобы всех вас демоны вначале трахнули в зад, а потом разорвали! Чтобы это государство разорвали…сколько можно переделывать?! Ведь только что сделали, и опять?! Да я не получаю столько, чтобы оправдать мою работу в этом прогнившем заведении! Да еще и чуть не на пинках гоняют! Вот уволюсь, и будете здесь одни сидеть! Узнаете, как это — без лекаря жить!

— Делай дело, и не болтай — устало махнул рукой Эллерс — Думаешь мне это всласть? Задача тебе ясна, старайся. А я пошел искать краски для макияжа, и ту, которая мне поможет девку накрасить. Вот-вот вызовут на арену, а мы не готовы. Я все тогда на тебя свалю, скажу — это маг не подготовил, время протянул! Что мне, одному страдать?! Уж должен был давным-давно привыкнуть к самодурству начальства, а ты пасть на меня разеваешь! О боги…уволиться, что ли…буду сидеть в саду, пить холодное пиво, смотреть на птичек и вспоминая твою рожу, и эту…жопастую белую дуру — материть вас самой поганой бранью! Надеясь, что вас так хотя бы понос прошибет! Ну как вы мне все надоели! Какой демон принес тебя сюда, башня ты осадная! Так спокойно жилось! И вот!

Эллерс пошел на выход, а маг вдруг явственно хрюкнул — то ли от смеха, то ли от возмущения, и полез в свой саквояж греметь бутылками и бутылочками. Ну а Насте была отведена роль манекена, который все равно ничего не может сказать тем, кто навешивает на нее всякое барахло, в котором только навоз из-под коров выгребать. Манекен не имеет права возмущаться.

— Ты был…велик! — шепнула девушка, довольно-устало улыбаясь — Ты как мужчина — сильнее всех молодых! Мой повелитель! Мой гигант! Ты меня просто…как птицу на вертеле! И сжег своим огнем!

Император широко улыбался, слушая шепот супруги, и щурился, глядя на арену. Ему было хорошо. Очень хорошо!

Нет, все-таки здорово придумал добрый друг Сирус, Гелла так возбудилась от вида сражающихся девушек, что не слезала с него почти два удара колокола. И ведь сколько силы в этой маленькой, фигуристой женщине! У него никогда еще не было таких страстных женщин, а он перепробовал тысячи и тысячи, самых красивых, самых экзотичных и сочных!

И очень умна, очень. Ее советы помогают ему больше, чем советы всего Совета Кланов! Эти мерзавцы думают только о своей прибыли, а она, эта маленькая зеленоглазая демоница думает только о нем, о своем мужчине. И старается любым способом доставить ему как можно больше удовольствия. Но еще лучше — это то, что она получает удовольствие с ним! Она наслаждается с ним вместе! Он чувствует это всей своей душой. Она не играет! Не обманывает!

— У тебя все готово, Файлер? — спросил Император, откинувшись на высокую спинку кресла — Девушка готова? С ней все в порядке? Она была так исхлестана…

— Все в порядке, мой повелитель — поклонился Файлер — У нас служит один из самых лучших магов-лекарей столицы. Ставит на ноги раненых бойцов за совсем недолгое время. Вы будете довольны, мой повелитель, и вы, Благородная Супруга. Все так, как пожелаете.

— А народ еще не разошелся — император обвел взглядом амфитеатр — Мне кажется, что зрителей стало больше?

— Вы правы, мой повелитель. Народу прибавилось. Горожане прослышали о бое Волчицы с убийцей, и о том, что сегодня у нее будет еще бой, и пришли посмотреть. Даже в проходах стоят, так как мест не хватило. Все ждут, когда выйдет Волчица.

— Это хорошо — глубокомысленно сказал император, и украдкой потискал упругое бедро супруги — Народ должен получать лепешки и развлечения, тогда он меньше бунтует. И тотализатор работает, так?

— Да, мой повелитель! Ставок очень много, ваши подданные любят делать ставки на бои.

— Хорошо, очень хорошо. Милая, не хочешь сделать ставку на Волчицу? — обратился он к супруге, и та улыбнулась:

— Я уже сделала главную ставку! И выиграла! И ты, мой повелитель, самый крупный выигрыш в моей жизни! И другого мне не надо!

— Моя радость — расплылся в улыбке Император, и в его свите вздохнули и засопели с такой ненавистью, что та буквально напитала воздух. Если бы другие жены могли, они бы распяли эту мелкую сучку, и вытащили все ее внутренности через задницу. Но не могли.

А вот она может! Стоит ей только попросить императора. Так что лучше им будет помалкивать и сопеть дальше, надеясь, что когда-нибудь эта проклятущая тварь ему надоест. Все они когда-то были фаворитками, но у Императора есть одно нехорошее свойство — он быстро охладевает к своим забавам. В том числе и к своим женщинам.

Пока объявляли прегрешения очередной преступницы, Император и его свита пили разбавленное холодное вино (жарко!), ели засахаренные фрукты. Ничего особо интересного не было — убила мужа и двух его жен. Все как всегда. Большинство преступлений — семейные. Убивают мужей, любовников и любовниц. Ну а за убийство мужчины смерть гарантирована, даже если это был тиран и негодяй. Женщина должна терпеть!

Эта преступница была высока ростом, выше чем предыдущая, и отличалась крепким сложением. Потому убила мужа не ядом, как это принято у женщин, а топором. Как его жен. Файлер мрачно пояснил, что эта дама раньше была наемницей, потому владеет оружием очень даже неплохо.

— Господин Файлер! — Гелла вытаращила глаза, и недоверчиво помотала головой — И вы эту здоровенную бабу выпустили против…постельной рабыни?! Зачем?! Неужели нельзя было найти какую-нибудь…не менее отвратительную женщину, но гораздо более слабую? А если сейчас она убьет нашу Волчицу?

— Да! — вмешался Император, глядя на возлюбленную масляными глазами — А если убьет? Мы бы хотели смотреть на нее почаще, хотели пригласить во дворец, чтобы она дралась перед нами отдельно, не в Арене. А ей сейчас пробьют голову, и что тогда? Ты расстроил меня, Файлер…

— Ваше величество — Файлер низко поклонился Императору, и на лице его промелькнула тень досады. Он и правда слегка облажался. Как так получилось, что против Насты вышла профессионалка?! Должна была выйти совсем другая!

— Ваше величество — повторил Файлер, стараясь говорить как можно более убедительно — Волчица подготовлена очень неплохо. А преступница уже давно сидит в темнице, потеряла форму. Да и наемницей она была давно. К тому же не все наемники мастера единоборств. Просто охранники, которые ходят с караванами. Уверен, что все будет в порядке.

— Ну…смотри, Файлер! — строго заключил Император — Не расстраивай…нас. Надеюсь, все будет в порядке.

Сирус был строг и торжественен, но внутри у него все просто пело. Ему стоило приличных денег сделать так, чтобы против этой мерзкой девки вышла та, кто может сто очков вперед дать любому из обычных бойцов. Он уже понял, что никто не собирается убивать эту проклятую Насту, наоборот, все сделают так, чтобы она продержалась на арене как можно дольше. А ему хотелось, чтобы тварь выпотрошили прямо сейчас, пока горячи воспоминания о нанесенной обиде. Все, что он мог сейчас получить от Императора — уже получил. И получит еще больше. Так зачем смотреть на то, как развлекается эта белокожая тварь, и мечтать о ее смерти? Покончить с ней здесь, и сейчас! Вот это будет замечательно! Да и Файлеру неплохо бы щелкнуть по носу…что-то он много о себе возомнил. Император не простит ему оплошность.

— Что-то я не вижу, чтобы эта девка потеряла в форме, сидя в темнице. По ее виду можно с уверенностью сказать, что она может порвать пасть и Твари Пустоши, не то что победить постельную рабыню — с сомнением сказала Гелла, разглядывая стоящую на арене женщину. Та была обнажена, и яркий свет, падающий на ее мускулистое тело, не оставлял сомнений в том, что справиться с ней будет совсем не просто. Если бы жена императора знала, что по сценарию представления Волчица должна выйти на арену еще и с голыми руками — скорее всего она остановила бы схватку.

Файлер поклонился и заторопился на выход из ложи, прекрасно понимая, что уже не успеет ничего сделать. Он хотел предупредить Эллерса, понял, что вся его карьера понеслась под уклон. Стоит этой девке остаться на арене куском мяса, и Файлеру конец. Вот что такое любовь властителей. От нее до плахи — всего один шаг.

— Наста, Белая Волчица! — прокричал глашатай, в животе Файлера все натянулось и задрожало. Он прикрыл глаза, сжав их так, что слезы потекли из глаз. Столько лет он шел к успеху! И вот…все-таки зря подал эту идею Сирусу. Демон бы с ней, с этой девкой, пусть бы Сирус ее выпотрошил!

— Охх! — услышал он возглас Геллы, и вздохи свиты императора. Сам император издал неопределенный звук — нечто среднее между мычанием и рычанием. Файлер открыл глаза, и…судорожно вздохнул. Наста стояла на арене, вся такая нежная и воздушная, розово-белая, как облако. Волосы слегка встрепаны, будто в них недавно запускались чьи-то пальцы. Глаза девушки смотрели туманно и влажно, казалось, она только что выбралась из постели и сладко зевая прохаживается по спальне, почесываясь и поглаживая затекшие во сне конечности. Настоящая постельная шлюха высшего уровня! Именно такими их все себе и представляют!

Образ слегка разрушался длинным шестом, на который она опиралась с изящностью танцовщицы. Пухлые губы девушки чуть улыбаются, будто вспоминая проведенную ночь, а небольшие груди с розовыми сосками оттопыривали прозрачную ткань, острые, совершенно девичьи, которым еще расти и расти.

Зал охнул, заревел, восторженно вопя и скандируя: «Волчица! Волчица!», а та, кто стояла напротив нее, презрительно, с кривой усмешкой осмотрела девушку с ног до головы, и ребром ладони изобразила, как разрежет горло этой милой шлюшке. А потом сложила пальцы в неприличный жест, и показала его всему залу — раз, другой, третий! На все стороны! Что вызвало еще больший гвалт, свист и рев восхищенных зрителей.

Файлер не помнил такого ажиотажа лет двадцать. Не меньше. И было ли такое здесь хотя бы раз?

И Файлер стал молиться и приговаривать: «Выживи, проклятая девка! Выживи! Я все для тебя сделаю, только не погуби!»

А еще его трясло от ненависти к тем, кто бездумно, тупо губит его карьеру. Он обязательно узнает, кто же это сделал, почему поменял очередность выхода заключенных на арену. Тут явно прослеживалась коррупция — или он совсем не знал Систему. А Файлер ее ЗНАЛ.

— Хороша! Шлюха шлюхой! Только что из-под мужика! — ухмыльнулся Эллерс, и вдруг нахмурился — Это еще что такое? Должна быть не она!

И после недолгого молчания, мрачно:

— Я ее знаю. Бывшая наемница. Бешеная Марта! Какая тварь ее выпустила против тебя?! Должна быть совсем другая! Как можно против нее — с голыми руками? Да она тебя раскатает, как соплю по мостовой!

Настя пожала плечами. Странное ощущение — за эти месяцы, что она была в рабстве, практически отвыкла от одежды. И сейчас было немного странно ощущать себя одетой. Якобы одетой, конечно, эта короткая рубашка практически ничего не скрывала, но…все-таки, это была одежда. А то, что сейчас на арене стоит не та, что должна быть…так то не ее дело. Пусть у этих придурков голова болит. Пусть думают. А Настя…чего ей думать?

— Держи! — Эллерс кинул шест, и Настя автоматически его поймала — Разделай эту суку! Не подведи нас!

Свет. Крики. Гул голосов. И женщина — крепкая, крутобедрая, красивая. На вид лет за тридцать, скорее около сорока. Мускулистая, сильная, тренированная. Плечи шире, чем у Насти. Смотрит спокойно и слегка презрительно — губы сложились в глумливую ухмылку.

Уже похоронила. Ну что же… «не спешите нас хоронить, у нас дома есть дела». Есть дела, есть, хоть дома никакого нет.

Настя стоит, не двигается, ждет. Пусть первая нападает — тот, кто нападает, волей-неволей раскрывается, может совершить ошибку

Шест соперницы гудит, вращаясь как лопасть вертолета. Понятно — жути наводит. Насте на это плевать. Она видала и похуже. А вот соперница считает ее настоящей изнеженной шлюшкой. Вон как улыбается — довольна, сука!

У Наст нет к ней ненависти, ничего личного. Просто ей хочется выжить, а если для этого нужно убить толпу преступников — так почему бы и нет? Они все равно умрут, и плохо умрут. Главное тут самой не лечь.

— Ну что, девочка…это тебе не член облизывать — женщина широко улыбнулась, и продемонстрировала Насте, как, предположительно, Настя такое делала. Настя только вздохнула и спокойно ответила:

— Мне сказали, что ты тупая шлюха, которая ради того, чтобы водить домой мужчин убила и мужа, и женщин. Но я сомневалась. Теперь вижу — да, умеешь. Стоило ради этого убивать? Поганая шлюха!

— Да что ты знаешь обо мне, подстилка?! Да я тебя сейчас насажу на него! — улыбка слетела с лица женщины, и она бросилась вперед, держа шест обеими руками за середину, и нанося удары то одной, то другой его стороной. Настя попятилась, отбиваясь, держа противницу на расстоянии, используя преимущество длинных рук и роста.

Настя в фантастических книгах читала, что копьем наносили удары исключительно в верхнюю половину тела — голову и плечи, а еще — в ноги, ступни и голени. И потому у большинства воинов, воевавших в строю, были защищены в основном плечи, руки и голова. Ну голени — соответственно. Здесь же никакой защиты не было, так что более низкая ростом противница держа шест за середину постоянно пыталась войти в ближний бой, Настя же придерживала ее а расстоянии, и довольно-таки успешно это делала — пара ударов, вернее уколов — прошли, и под глазом женщины уже наливался здоровенный кровоподтек. А еще — ссадина на лбу, конец посоха рассек ей кожу практически до кости. Первую кровь пролила Настя.

— А ты не такая уж и…безнадежная! — утирая кровь, тяжело дыша буркнула женщина — Кое-чему тебя научили. Вот только научили ли тебя умирать? Сейчас мы это проверим!

Она ускорилась раза в три, а то и больше. Ощущение было таким, будто женщина перешла на другой уровень скорости — не такой, какой есть у нормальных людей.

Настя попыталась ее поймать на удар, остановить, но ничего не получилось. В считанные мгновения девушка получила четыре удара шестом по корпусу, и явственно услышала, как у нее хрустнули ребра. И тут же стало тяжело дышать, а изо рта потекла кровь.

Удары сыпались один за другим, разбивая, круша тело, и только большой рост спасал Настю от того, чтобы один из ударов разбил ей черепную коробку. Рост, и скорость движений, которую Настя обрела после того, как ее организм мутировал. Все-таки прием снадобий дал кое-какой результат.

Впрочем, Настя этого не знала, не осознавала, и вообще ей некогда была ни о чем таком думать. В голове мутилось, дышать было тяжело, а изо рта, пенясь и булькая, лилась густая алая кровь, заливая, пропитывая клочья того, что некогда было роскошной постельной рубашкой, купленной для нее за пять золотых. Она чувствовала, что еще немного, и…

И тогда она пошла «на прорыв». Ей уже было плевать — выживет она, или нет. Наверное, это заложено в генах славян — когда наступает миг осознания того, что ты уже не выживешь, остается только забрать с собой как можно больше врагов.

Отбросив шест, Настя поймала рукой конец шеста противницы, рванула его к себе, и уцепила подлетевшую к ней женщину за волосы. Ну а раз рука в волосах соперницы — разве в силах кто-нибудь оторвать разъяренную женщину от супостатки? И пусть она бьется в объятиях, как пойманная рыба — в ответ только яростный вой волчицы, и сжимающий глотку смертельный захват. Женщина тряпичной куклой обмякла в руках, Настя медленно перехватилась руками, ухватив ее за ладонями за висок и подбородок, резкий поворот, хруст! И…все. Совсем все. А Настя пошатываясь, кашляя кровью и хрипя, идет с арены, волоча за собой чудом не оторвавшийся кусок пропитанной кровью сорочки, ставший красным, как знамя победы.

Есть! Победила! — шепчет про себя Файлер, и руки его мелко трясутся, отходя от пережитой нервной перегрузки.

— Она хороша! — шепчет Гелла, облизывая губы — Как она прекрасна!

И рука девушки сжимает бедро своего Властителя. А тот довольно улыбается и тяжело дышит, недоверчиво мотая головой. Похоже, что он как и все не верил в победу Волчицы.

— Ваше Величество! — опомнился Файлер, довольно улыбаясь, и кланяясь в пояс — Я же обещал, что все будет в порядке! Вам понравилось зрелище?

— Очень! — искренне отвечает Император — Я давно не получал такого удовольствия! А ты посмотри, Файлер, что делается на трибунах! Народ в восторге!

— Да, ваше величество — тут же находится Файлер, косясь на угрюмого Сируса — И все благодаря вам! Это вы дали ему зрелище, которого ваш народ так жаждет! И они будут помнить вас в веках! Ибо не было в истории Империи лучшего Императора!

— А ты не только хороший чиновник, Файлер, но еще и умный человек! — Император доброжелательно, с улыбкой смотрит на Файлера — Мне кажется, мы тебя мало ценили. Стоит подумать о том, чтобы найти тебе хорошую должность в кабинете министров. Я обязательно об этом подумаю. Благодарю за службу. Пойдем, милая! Ты наверное устала? Вон как вспотела! Переживала за свою Волчицу? Понимаю…я сам даже с места вскочил, когда эта баба ее чуть не забила до смерти! И как это Волчица смогла вывернуться, не представляю. Я до последнего мига думал, что ей конец.

— Вот тут…да…сейчас я тебя уколю, не переживай…нужна капля крови.

— Не хочу! Не хватало, чтобы заразу какую-нибудь занесли! Ты чем колоть будешь?

— Серебряной иголкой. Наста, с тобой так сложно! Радуйся, дура, я всего на двадцать лет контракт сделал! Хотел на тридцать, но решил тебе подарок сделать! А ты мне тут морду строишь!

— А кровь зачем?

— А порчу сейчас на тебя наведу! Чтобы щелка склеилась, и мочиться неоткуда было! Чего так вытаращилась? Дядюшка Файлер шутит…ха ха ха! Вот глупая…поверила! Как ты еще подпишешь контракт? Только кровью. Давай, не бойся! Я, бывало, десять раз на дню колю палец, и ничего, живой! Капну на печать, и все! Ты же все прочитала, согласна? Или хочешь остаться обычной рабыней?

— Я хочу вас всех прибить, а трупы ваши сбросить в канализацию, чтобы крысы сожрали!

— Добрая девочка. Другая бы живьем крысам бросила, а ты вот заранее убьешь! Хорошая девочка. Подписывай, дура! Это твой шанс! А то передумаю, скотина ты эдакая! Строит из себя…невесть что! Ты еще скажи спасибо что с того света вытащили. А ведь могли и бросить! Твой бывший хозяин знаешь, как смотрел, когда тебя эта баба лупила? Да он кончал на месте! Аж трясся от удовольствия!

— Не может он кончить. У него же не стоит. Я его прокляла. И тебя прокляну, будешь на меня наседать и ругаться!

— Только попробуй. Я тогда тебя и на том свете достану. И вообще — кто тебе дал право столько трепаться? Вот приду я вечером домой, поставлю младшую жену в позу, возьму ее за задницу…а у меня не работает! И что я подумаю? Что проклятая белая колдунья, именующая себя Волчицей, напустила на меня порчу. И что я сделаю? Устрою так, чтобы она неба не видела, и чтобы при первом удобном случае ей выпустили кишки. Ты вообще соображаешь, что треплешь языком своим поганым? У нас здесь не в твоем демонском мире, у нас напустить проклятье — как высморкаться на макушку прохожему со второго этажа! Трудно попасть, но вполне доступно при достаточной тренировке. Поняла, дура ты необразованная?

— Пообразованнее тебя буду! А насчет проклятья…погорячилась, да. Если бы умела напускать проклятья — вы бы у меня давно все передохли от дурных болезней, начиная с члена сгнили. Так что…увы, не умею.

— Ну…насчет дурных болезней — это запросто. Сходи вон в портовый трактир, да подмигни парочке мореходов. Покувыркаешься с ними — такие болезни подцепишь, с какими и лекарь не справится. Все, к делу! Палец сюда!

Настя протянула левую руку, отвела взгляд. С детства боялась дурацкой иглы, которую втыкали подушечку пальца. Это так больно, так страшно, что Настя не раз думала — ну почему, почему до сих пор нет другого средства отбора крови? Ведь для человека это самый настоящий стресс! Аж снится потом! Впрочем, может только она так реагирует на отбор крови из пальца…

Кольнуло, Настя ойкнула, и Файлер расхохотался:

— Ха ха ха…теперь я знаю, как тебя наказать! Когда тебя кнутом хлестали, ты даже не стонала! А тут — чуть в обморок не упала! Эх, бабы…имя вам — Глупость! Вот не зря женщинам не доверяют владение недвижимостью. Иначе бы вы все по ветру пустили — на любовников и побрякушки!

— О господи… — Настя страдальчески сморщилась — Вот стоило мне перемещаться в другой мир, а может и в другую вселенную, чтобы нарваться на махрового шовиниста! Тьфу!

— Кого? Шо-ви кого?

— Мужчину, который считает женщин ниже себя, который говорит, что все женщины глупее мужчин, и что женщинам нельзя доверять серьезные дела.

— Хорошее слово! Надо запомнить! Умный человек его придумал! Ведь все так и есть. Вы глупые животные, которые даны человеку для того, чтобы скрашивать его дни. Хотя некоторые, например моя жена, говорят совсем другое.

— Я уже люблю твою старшую жену — вздохнула Настя — Передай ей привет, скажи, что она самый умный человек в этом мире! И что я восхищаюсь ей, и прошу разбить тебе голову грязной кастрюлей.

— Вот пользуешься тем, что ты в фаворе у Императора и его Геллы! — в сердцах сплюнул Файлер, и приложив палец Насти к листку бумаги, сосредоточенно прокатал. Потом к другому листку, к третьему — Если бы не это, я бы бил тебя кнутом, пока бы ты не признала, что мужчины суть существа богоподобные, и касаясь губами их задниц, ты имеешь великую честь! И должна благодарить за возможность ублажить своего господина!

— Нет, положительно это ненормальный мир — вздохнула Настя, и вырвав руку из захвата Файлера, подошла к ростовому зеркалу, стоявшему у него в кабинете. В зеркале отразилась худая, жилистая девушка, с глубокими темными провалами глаз. Настя недовольно поморщилась — даже бедренные кости выступили, а живот так вообще втянулся куда-то под ребра. Подбородок будто вытянулся, и Настя в самом деле стала похожа на волчицу. Особенно притягивали взгляд будто горящие пламенем синие глаза, именно они делали Настино лицо слегка безумным, и очень опасным на вид.

И вот еще что ей не понравилось: на Земле она всегда будто улыбалась, отец говорил по этому поводу, что Настя никогда не унывает. А тут…уголки губ опустились, и теперь это выглядело так, будто Настя через мгновение оскалится, обнажая острые, белые волчьи клыки. От той, прежней Насти не осталось и следа. Парни сто раз подумают, прежде чем подойти к этой злобной девице. Как к рычащей дворовой собаке.

— Отвратительное зрелище! — забыв, что находится в комнате не одна, сказала Настя и поморщилась.

— Отличное зрелище! Не ной! — фыркнул Файлер — Стройная, фигуристая, сильная! Каркас крепкий, а мясо нарастет. Сиськи пропали вместе с мясом и жиром? Так мы дадим тебе снадобья, будешь жрать, как корова, днями и ночами, тренироваться с отягощениями, заниматься единоборствами — через месяц станешь лучше, чем была! А то и раньше! Вот посмотришь, так будет. Я распоряжусь, чтобы у тебя в комнате всегда стояла еда. Чтобы как захочешь — сразу хватала кусок мяса и жрала. Лепешек не будет, ничего мучного. Только бульон, мясо, крупа. Такая, что жира не дает. Жир тебе ни к чему — зачем таскать на себе лишний вес? А сиськи накачаешь! Да и сиськи-то у тебя были…так, одно название. Доска, и два соска. Правда я знаю мужчин, которым именно такие сиськи и нравятся.

— Вы что, стероидами меня накачивать собираетесь? — всполошилась Настя — Я не согласна!

— Что такое стероиды? — удивился Файлер — Откуда берешь эти глупые слова? А! Все забываю, что ты проклятая демоница, не из нашего мира.

— Кстати, а можно не болтать на каждом углу, что я из другого мира? — нахмурилась Настя — А что касается стероидов…ну это такое снадобье, которое дает резкий прирост мышц, когда человек занимается физическими упражнениями. Только вот женщинам пить эту дрянь противопоказано. Потому что тогда они начинают превращаться в мужчин. У них даже член может отрасти.

— О как! — удивился Файлер — Нет, у нас все проще, и ничего не отрастает. Просто растут мышцы.

— Ана Виссель — не с вашего средства стала похожей на мужика? — хмыкнула Настя.

— Нет — Файлер беспечно махнул рукой — Она всегда такой была. Ее папаша тоже выступал на арене, и погиб здесь. Так что…с ней все нормально. Кстати, ей снадобье и не дадут — оно денег стоит. Снадобье только тебе. Ведь ты у нас принцесса! Хе хе хе…

— Откуда знаете? — спросила Настя, уже зная ответ — Это я так…пошутила.

— Ясное дело — откуда. Знают двое — знает весь мир. Теперь ты беглая принцесса, которую похитили и бросили на чужом материке. И что ты потеряла память от того, что тебя насиловали днями и ночами! Хе хе хе…

— Вот идиоты… — в сердцах бросает Настя, и с отвращением трогает мешочки на месте груди. Правда, одни соски остались!

— Послушай, девочка моя золотая — серьезно говорит ей Файлер — Ты едва не погибла. Сломанные ребра пробили тебе легкое, у тебя была разбита печень, отбиты почки. Да, ты убила эту бабу, но и она убила тебя. Если бы рядом не было лекаря — тебе конец. Теперь ты понимаешь, что твой уровень владения оружием находится на уровне этого пола? Что тебе нужно целыми днями тренироваться, чтобы не умереть? Чтобы дожить до окончания срока действия контракта? Коленная чашечка вдребезги, два пальца сломаны, два зуба выбиты, ухо надорвано, лоб рассечен, лодыжка сломана, она тебе даже щелку, и ту порвала!

— Она обещала это сделать — мрачно бросила Настя — Выполнила обещание. Трахнула меня шестом. Гадина…

— Я вообще удивлен тому, что ты выжила — усмехнулся Файлер — Наверное просто потому, что ей непривычно было драться с такой высокой осадной башней. И ты еще удивляешься, что похудела? Хорошо хоть не как скелет выглядишь!

— Как скелет и есть — уныло заметила Настя, украдкой проводя между ног. Да, больно было…сука ткнула шестом прямо ТУДА. Порвала все.

— Так. Прекратить нытье! С сегодняшнего дня ты будешь тренироваться и ходить одетой! Теперь ты не рабыня, а свободная, работающая по контракту. Вот на арене ты будешь выступать такой, какой мы тебе скажем. Хоть бы и с бананом, торчащим из жопы! А тут теперь будешь ходить как человек! Я приказал — тренировочную одежду, и повседневную — тебе выдадут. Как и обувь. Через два дня пойдешь в город, купишь себе все, что захочешь — начиная с одежды, и заканчивая…да хоть каменными членами! Как-то же ты себя в своей комнатке удовлетворяешь! Неужели и правда тебе ничего не нужно? Ни мужчин, ни женщин?

— Я не такая озабоченная, как ты, и как другие люди этого говенного мира — презрительно выдала Настя — Я выше низменных страстей!

— Ага…и пукаешь радугой — фыркнул Файлер — Кстати, все деньги с собой не таскай. Лишишься на-раз. Карманники на каждом углу. Бери штук пять золотых, остальное спрячь в комнате. Или дай на хранение Эллерсу. Он скандальная скотина, но честный, как чертов святой. Убьется, защищая добро, которое ему доверили, но не отдаст чужим, и не присвоит. Я его много лет знаю, с тех пор, как он выступал на арене. Ты его слушай, он зря не скажет. Его никто не победил, хотя иногда его буквально волоком вытаскивали с арены. Шрам знаешь у него откуда?

— Откуда? — помимо воли заинтересовалась Настя.

— Был групповой бой. За большие деньги, к дню рождения Императора — после паузы сказал Файлер — Он остался один против десяти. Все думали, что ему конец. Но он бегал по арене, дрался, и положил всех. А шрам сказал оставить, как напоминание, что нужно вовремя уходить, пока тебе не снесли башку. Что деньги — это не все в этой жизни. Тогда я взял, да и предложил ему место Наставника. Вначале он был помощником прежнего Наставника, потом занял его место, когда тот ушел на покой. Да я вроде тебе уже рассказывал эту историю…

— Не в подробностях — пожала плечами Настя — А когда я могу получить одежду? Хоть прикрыть эти кости…а то как психически больная. Есть такая болезнь, когда девушка ничего не ест, боится вес набрать. И превращается в скелет. А если ее не остановить — умирает. Вот и я сейчас похожа на эту больную. Кстати, тут один вопрос…может не по делу спрошу…но…

— Ну что ты тянешь, как бычок — ме…ме…взрослая девушка! Что еще у тебя случилось?

— Месячных нет! — решилась Настя — И давно!

— Да? — усмехнулся Файлер — Может зачала от Сируса, и носишь в себе его наследника? Вот здорово будет! Представляешь, как хорошо? Станешь мамой наследника самого могучего Клана! Хе хе…

— Меня сейчас вытошнит! — побледнела Настя — Ты чего такое говоришь?! У меня вообще-то стоят амулеты от беременности, и от болезней! Какой нахрен наследник?!

— Вот тебе и ответ — пожал плечами мужчина — Амулет стоит? Стоит. Значит ни беременности, ни месячных.

— А у девчонок бывают месячные…у наших девчонок, я имею в виду! — вспыхнула Настя, увидев улыбку на лице Файлера.

— Значит, у них нет амулета — опять пожал плечами мужчина — Значит, им не нужно. Да и денег он стоит, бесплатно тебе его ставить не будут. Не все же любят мужчин, зачем им амулет? Ну, все. Иди, найди Эллерса, одевайся и занимайся. И жри. Жри, жри, жри! Наедай жопу! А то кости одни торчат, скелет ты бродячий! Хе хе хе…

Подумал, и добавил:

— Да, кстати, напомню — ты подписала контракт, и стала свободной. Но при этом, согласно контракту, прав у тебя — почти как у рабыни. Попробуешь бежать — выпорю, посажу в темницу. И вообще лишишься права выходить на волю. А я поймаю! Кровь твоя у нас, так что можно тебя найти где угодно, даже на другом материке. А еще — через кровь можно напустить на тебя порчу, да так, что ты сгниешь заживо. Это тебе чтобы иллюзий никаких не оставалось. Ты мне интересна, и даже нравишься, хоть и редкостная сучка, наглая и невоспитанная. Может потому и нравишься…хе хе хе…эти все раболепствуют, готовы жопу лизать при каждом удобном случае, а к тебе спиной не поворачивайся — сама в жопу трахнешь! Гы гы… Так вот, как бы ты мне ни нравилась, но дело прежде всего. И запомни навсегда: ты выполняешь все мои требования касаемо твоего контракта, и получаешь все доступные тебе блага. Большие, чем у твоих соратников, между прочим. Не выполняешь — будешь наказана, и лишишься этих привилегий. И не спасут тебя ни Благородная Супруга, ни сам Император. Они далеко, а я близко. Могу превратить твою жизнь в ад — легко! И еще…опасайся всецело полагаться императрицу и нашего любимого властителя — их любовь недолговечна. Но по-моему я тебе это уже говорил. Старость, что же…память не та уже…на покой бы пора, но я еще не все деньги заработал! Хе хе… А ты мне поможешь их заработать. Пока что ты приносишь прибыль. Пока! Посмотрим, что будет дальше.

— Ну что же…вполне недурно выглядишь! — Ана осмотрела Настю со всех сторон — Конечно, в толпе ты не спрячешься, но…хотя бы не золотая статуя. И кто такую дурь придумал, выкрасить тебя в золотой цвет? Это же надо было додуматься!

— Файлер — бесстрастно ответила Настя, и Ана вдруг закашлялась:

— Кхе-кхе…ну если Файлер…может тогда и нужно было. Да, скорее всего нужно было, просто я не разобралась.

— А чего ты его боишься? — усмехнулась Настя — Чего сразу дрожишь, как о нем слышишь?

Ана посмотрела Насте в глаза, сделалась мрачной, как дождливый вечер. Помолчала, подумала, ответила:

— Надеюсь, ты ему не передашь мои слова?

— С какой стати? — искренне удивилась Настя — Да я всю эту шайку во главе с Файлером просто ненавижу! Можно было бы — я бы их всех за яйца повесила!

— Не врешь? — Ана испытующе смотрела секунды три, потом кивнула головой — Не врешь, чую… Ну, тогда слушай: Файлер неплохой начальник, но не дай бог тебе перейти ему дорогу. Это пока ты ему очень нужна, приносишь большую прибыль, а потом… Я слышала, весь город обсуждает, как ты дралась с этими бабами. Теперь все хотят пойти на тебя смотреть. Ставки на тотализаторе были такие, что пришлось курьеров выставить впятеро больше против обычного. Мест не хватало на трибунах! И на следующие бои все хотят прийти, со всех провинций собираются. Только и слышишь: «Красавица! Вся белая! Фигура! Стоит семьдесят тысяч золотых! А ее на арену!». Так вот: это будет не всегда. Ты станешь убивать противниц, и все убедятся — тебя им не победить. А раз не победить — так и ставки делать бесполезно. Прибыль маленькая. Как думаешь, что будет дальше?

— Дальше Файлер начнет соображать, как ему поднять доход — бесстрастно ответила Настя — И станет ставить против меня все более сильных противников. Чтобы я с трудом их побеждала. Перейдет на мужчин. И однажды он устроит так, чтобы я не победила. Меня убьют при стечении народа. А он сделает ставку на моего противника и сорвет куш.

— Соображаешь! — удивленно цокнула языком Ана — Прости, я думала, что ты…хмм…не очень сведуща в этом деле.

— Что я дура — усмехнулась Настя — Так бы и сказала. Не надо со мной выбирать выражения и строить из себя аристократку.

— Ну…ты же принцесса! — вздохнула Ана, и похлопала ресницами обернувшейся на нее Насте — Ну чего ты, чего? А что такого? Ну — принцесса! Я вот дочь бойца Арены, а он…он тоже сын бойца Арены.

— А прадед? Тоже боец Арены? — улыбнулась Настя.

— Прадед был рыбак — хихикнула Ана — А кто пра прадед — не знаю. Да и как-то наплевать. Я что, аристократка, чтобы прослеживать свой род на десять поколений вглубь? Ладно, ты готова? Тогда пойдем. Мы свободны до завтрашнего утра, до девятого удара колокола с ратуши. Можем и заночевать в городе.

— Вы готовы? — дверь распахнулась и в комнату влетела Сенда, довольно-таки миловидная, даже красивая девушка, которую не портили и мускулистые руки, торчащие из перетянутой поясом туники — Сколько можно одеваться?! Накинула тунику, да пошла!

— Сенда, тебя не учили стучать, когда входишь в чужую комнату? — сердито фыркнула Ана — Может, мы с Настой тут милуемся! И не хотим, чтобы об этом все знали!

— Не изображай из себя аристократку, ладно? — Сенда фыркнула, и зашлась хохотом — Ты не напомнишь, кто это месяц назад в трактире сидел под столом у меня между ног? Кто сказал, что докажет — с женщиной гораздо лучше, чем с грязными грубыми мужиками?

— Дура! Брехливая дура!

Настя вдруг с удивлением увидела, что Ана смутилась и покраснела. Неужели и у этого Терминатора есть в душе уязвимое место?

— Ладно, подруга…не переживай! И прости…я не хотела. Хочешь, я подожду за дверью, пока вы закончите? Наста, тебе хватит четверти часа, чтобы кончить? Она умеет, не сомневайся! Если выбирать себе подружку, ты лучше с ней, точно!

— Хватит — отрезала Настя — Пойдем, а то мы и правда до вечера тут проторчим. Девчонки, скажите, а пять золотых…это много, или мало?

— Ооо! — хором протянули обе, еще красная от смущения Ана, и довольная, ухмыляющаяся Сенда — Это много! Это можно разграбить весь рынок! Оденем тебя и обуем! И в трактире посидим! Не переживай — мы в трактире в складчину, никто не собирается тебя обирать. Хотя…стоило бы выставить угощение для подруг. Все-таки большое событие — из рабынь, да в свободные! Я о таком вообще не слышала! Чудо, это просто чудо!

Сенда помотала головой, а потом вдруг провела указательным пальцем по предплечью Насти:

— А тебе с Аной понравилось? Может, со мной хочешь? Ты только скажи! Можно и втроем, я не против…и Ана, уверена, не будет против…

— Не было у меня ничего с Аной! Отстань! — рассердилась Настя и пошла к двери — Ну что вы какие все?! Озабоченные?

— А что еще делать-то? — выдохнула ей вслед Сенда — Хоть какое-то развлечение. Ну не вся ведь жизнь в том, чтобы только греметь железками? Жить-то тоже хочется…любви хочется…ох, как хочется любви!

Шумная толпа, крики зазывал, шустрые мальчишки с острым взглядом, обшаривающим всех прохожих, и в первую очередь их пояса с кошельками — восточный базар, двумя словами. На девушек обращали внимание, но в основном именно из-за Насти, которая возвышалась над троицей на целую голову. Настя даже слышала восторженные шепотки: «Белая волчица! Это Белая Волчица!».

Нет, не было никакого восторга от того, что ее узнают на улице, скорее наоборот — досада. Точно, никуда не скроешься от этих взглядов. Не спрячешься, не затеряешься в толпе. И как тогда сбежать?

То, что надо бежать — Настя не сомневалась. Она все равно в конце концов погибнет на арене, шанс выжить у нее очень невелик. Да и не хочется ради удовлетворения низменных желаний толпы убивать кого-то, даже заслуживающего этой смерти. В конце концов, она не штатный палач на жалованье. Не того она хотела от жизни, не для того родилась.

Куда бежать? На юг, конечно же. Туда, откуда родом Меррель. Заранее расспросить ее о том, как там живут, обычаи, уклад жизни, все, что нужно для того, чтобы выжить. Там, где идет война, всегда легче спрятаться.

Впрочем, можно перебраться и в соседнее государство, но Настя пока не знала — в какое. Ничего о других странах не знала. И опять же — а как туда попасть? На границе ее точно перехватят.

Но пока нужно жить так, как жила. Усыпить бдительность, добиться, чтобы ее выпускали одну, без конвоиров. Вон как девки зыркают, следят за ней. Небось пообещали им анальную кару на всю оставшуюся жизнь, если Настю упустят. Они и стараются. Девки боятся Файлера, как огня. И не спроста, это понятно. Мужик умный, и по-своему порядочный, но при этом циничный и прагматичный до безобразия. Чиновник, одним словом. Другие на этом месте и не продержатся. Небось на «Белой Волчице» неплохо заработал, вон как заботится о ней! Боится, чтобы не сбежала… Кнутом и пряником держит. Ну что же…пусть себе старается. А там посмотрим…

Дни шли за днями. С раннего утра и до вечера — тренировки, с перерывом на обед и отдых (три часа). В десять часов — отбой. Настя все еще страдала от информационного голода, но он притупился, и стал почти незаметен. И этому очень помогала постоянная занятость, и постоянное чувство усталости. И голод.

Да, ее утром, в обед и вечером пичкали чем-то мерзким, каким-то гадким снадобьем — помимо обычной горько-дерьмовой смеси мутагена, потому ей постоянно, постоянно хотелось есть. И она ела. Утром, в обед, вечером — это само собой. Но еще и на тренировках — в минуты отдыха, в подходах между силовыми упражнениями. Столько ела, что сама удивлялась — куда это все девается? Ведь даже в сортир она ходила не больше, чем обычно.

К концу первой недели такой усиленной диеты, Настя набрала мышц столько, что уже не казалась ходячим скелетом, хотя лицо ее так и осталось худым, жестким, с застывшим на нем вечным выражением агрессии и надменности. Что не добавляло ей любви соратников, но зато избавляло от приставаний на улице, когда она выходила в город во время «увольнительной».

К концу второй недели она уже выглядела практически так же, как и тогда, когда впервые вступила на пол Арены. Почти так же. Тогда Настя не была такой мускулистой, как сейчас. При взвешивании весы показали, в пересчете на земные меры, почти восемьдесят килограммов веса. И среди этих восьмидесяти на долю мышц приходился очень большой процент, а вот жира у нее практически не было.

Теперь она округлилась, и груди вернулись на место, и задница появилась, и тазовые кости не торчали вперед, как у какой-нибудь узницы Маутхаузена. Сейчас Настя уже выглядела не как постельная рабыня, а скорее как участница конкурса «Мисс бикини» — мускулистая, фигуристая, но не перекачанная.

По прошествии двух недель Файлер придирчиво ее осмотрел, и сделал категоричный вывод: пора прекращать пить средство наращивания мышц, как и советовал ему Эллерс. Иначе потеряется «товарный» вид. Волчица не должна выглядеть мужеподобной, излишне мускулистой. И кроме того — кто сказал, что в единоборствах огромные мышцы имеют большое значение? Наоборот — те бойцы, которые таскают на себе много «мяса», заметно теряют в скорости движений, а когда ты бьешься не голыми кулаками, а мечом, или копьем — задержка в полсекунды имеет катастрофическое, фатальное значение. Полсекунды — это очень, очень много.

Дважды за эти две недели Настя выходила на арену, каждый раз у нее были по два поединка. И все четыре раза она легко убивала неподготовленных, медлительных и банальных в бою узниц. Они честно пытались ее победить, ведь эти женщины видели перед собой изнеженную, накрашенную, пухлогубую шлюшку, забей которую — и ты останешься жива. И каждый раз Настя сворачивала им шею, предварительно слегка придушив ловким захватом, или оглушив ударов в скулу. Она стала очень сильной, сильнее многих мужчин, и потому эти женщины были для нее на один зуб.

Настя старалась не думать о том, кого на самом деле убивает, что именно сделали эти женщины. Отключиться, и делать то, что нужно сделать. Тут или она их убьет, или они ее. Выбор — жить, или умереть. Она выбрала — жить. Тем боле что — спасибо Файлеру — он дал ей отличную мотивацию выбора: эти женщины все равно умрут, если она их не убьет, только умрут страшной, нечеловечески жестокой смертью. А то, что делает Настя — это самый настоящий акт милосердия.

А еще — он сказал, что только сохранив себе жизнь, Настя сможет отомстить своим обидчикам, которых так проклинает. Он проницательный и умный человек, этот Файлер, хотя и мерзавец, и через некоторое время Настя пришла к выводу, что этот негодяй поступает с ней честно, и не заслуживает смерти. По крайней мере — пока не заслуживает.

Каждое воскресенье она ходила в город, и всякий раз в сопровождении девушек. Обычно Аны и Сенды, иногда к ним присоединялись другие девчонки. Делать там особо было нечего — еще в первый выход Настя хорошенько затарилась барахлом, начиная с трусов и чулок, заканчивая топиками — вместо лифчиков. Ну и само собой — юбками, штанами, куртками. Здесь тоже бывает прохладно — в сезон дождей.

Вообще-то трусы и чулки были ей совершенно не нужны, но…девчонки покупали, и она купила. Хотя так ни разу и не надела. Месячных нет, так зачем ей тогда трусы? Штанов она пока не носит…

Кстати, и хорошо, что — нет месячных. Прокладок здесь как-то не наблюдается. Девки вечно возятся с тряпочками, стирая и перестирывая. Тьфу одно…средневековье!

Деньги, за исключением двадцати золотых, оставленных на расходы, Настя положила в банк. Он тут единственный, Имперский, то есть государственный. Никаких конкурентов. Все, что понадобилось, чтобы открыть счет — та же самая капля крови. Единственное, что потребовали — это документ на то, что Настя является свободным человеком. На шее-то у нее рабский ошейник, маскируй его, или не маскируй, опытный глаз сразу замечает. А банкиры еще те ищейки, нюх у них — как у волков. Кстати, Настю узнали и в банке. Похоже, что ее теперь знал весь город. Но копию с ее контракта Арены все-таки сняли.

Выяснилось, что Насте теперь тоже платят деньги — как и всякой свободной девушке Арены. Два золотых в неделю, и выдают их в субботу, которая само собой, не называлось субботой, как и воскресенье не называлось воскресеньем. Это звалось что-то вроде «шестодень», и «семидень», но Настин мозг переводил как «суббота» и «воскресенье». Месяц — «традцатидневень», примерно так. Простой язык, ничего сложного.

И читала Настя уже не по слогам. К концу второй недели ей вдруг пришла в голову хорошая мысль, как победить информационный голод, и она попросила Эллерса принести ей книги — любые, но лучше всего по истории, по магии, и вообще — естествознанию. Чем очень его удивила. Ну да, постельная рабыня, а потом боец Арены — какие книги?! Какое чтение?!

Часть Настиных соратников грамоту не знали от слова «вообще». Да и немудрено — процентов сорок из них были просто рабами, без надежды на избавление. И жили они не как Настя, или Ана с Сендой — в отдельных комнатах, а в общей казарме, почти в тюремной камере. Хотя питались и занимались все вместе. И у всех на шее был рабский ошейник.

Кстати, ошейник у Насти был прежним — тем самым, который приносит боль и может ее убить. Хотя с тех пор, как Файлер наказал ее через ошейник, больше он этого не сделать не пробовал. Может потому, что она делала все так, как он требовал? Или боялся, что однажды она просто прыгнет на него со спины, и перегрызет ему глотку?

После того боя, в котором Настя чуть не погибла, произошло событие, которое обсуждала вся Арена: Файлер едва не убил одного из служащих Арены, того, кто заведовал выпуском бойцов на бой, помощника Эллерса. Это он составлял списки, в которых указывал — кто именно выйдет драться, и в какой очередности. Файлер бил его черенком от метлы, а когда та сломалась, взял тренировочный шест, и бил уже им. До тех пор, пока этот человек не перестал подавать признаки жизни.

Нет, говорили, что он выжил, но на следующий день его в Арене уже не было. Файлер его уволил, предварительно оштрафовав на месячную зарплату. Причины такой расправы никто не знал, но слухи, которые здесь расползаются не хуже, чем информация по интернету, разошлись по всей Арене, и скоро Настя знала, что все произошло из-за нее. Кто-то, и неизвестно, кто это был, дал помощнику Эллерса хорошую взятку для того, чтобы против Насти выставили мастера-копейщика, ту самую бабу, едва не отправившую Настю на тот свет. Помощник купился — видимо очень уж жирный был куш — и согласился на такую замену. Результат всем известен.

Вообще, Настя можно сказать уже привыкла и к Арене, и к тренировкам. В сравнении с тем, что было раньше — у работорговца, и у Сируса — небо и земля. К ней относились уважительно, и даже побаивались. Кое-кто, такие как Ана или Сенда искали ее дружбы (пусть даже и не совсем платонической). Даже Эллерс, и тот уже не крыл Настю руганью почем зря, и даже удостаивал длинных разговоров о жизни, о преимуществах того, или иного вида оружия, и явно искренне переживал за ее самочувствие. И делал это не просто, как профессионал, Наставник Арены, но и как человек, который считает Настю близким себе по рангу. Возможно, на него повлияли слухи о том, что Настя принцесса с другого материка, а может то обстоятельство, что теперь Настя не рабыня, а свободный человек, по крайней мере, номинально. Или это все вместе взятое. Но…что есть, то есть — жизнь хоть как-то, да наладилась. Если бы еще не приходилось кого-то убивать каждые шесть дней…

Так прошли две недели. Потом еще одна. И еще… Вначале каждую субботу Настя ждала с отвращением, как если бы ей каждые шесть дней приходилось глотать «кишку» для исследования желудка. Было у нее такое приключение…глотала! Незабываемое впечатление, когда тебе суют ЭТО в глотку.

Ну а потом как-то все…притупилось. Вышла, убила, вернулась. Больше не попадалось таких противников, каких ей дали в первое выступление. И красоток больше не было. Толстые, страшные, звероподобные, неуклюжие и грязные, хабалки, которые поливали ее руганью, и тихие, безвольные куклы, неспособные на сопротивление.

Одна только тронула сердце Насти, и в этот вечер Настя не читала книги, лежала, думала, и ей хотелось плакать. Вот только плакать теперь она не могла. Это раньше слезы текли из ее глаз, будто осенний ливень на тротуар. Теперь — в глазах жгло, и…ни одной слезинки. То ли из-за действия снадобий-мутагенов, которые она продолжала принимать под надзором лекаря (а вдруг выплюнет!), то ли просто стала взрослее. Да и немудрено повзрослеть после того, что с ней случилось за эти месяцы. Прошло меньше года, а казалось — целая жизнь.

Этот бой выбил Настю из колеи, если только можно назвать его боем. Когда Настя вышла на арену, перед ней стояла обычная, простая девчонка, каких много в любом мире, на любой улице. Не красивая, не страшная, не уродливая, и не модельная. Почему-то Насте запомнилось, что у девушки левая грудь была заметно больше другой, и соски торчали чуть вбок, крупные, сжавшиеся от сквозняка. Она ладонями прикрывала лобок, обросший волосами, что здесь считалось неприличным — нет, не прикрывать, а отращивать на этом месте волосы. «Как дикарка! Как обезьяна!». Девушка смотрела на Настю широко раскрытыми глазами, а когда та подошла, бесстрастная, холодная, как сама смерть, вдруг тихо сказала — неслышно в грохоте осатаневшего от предвкушения крови зала, но Настя разобрала:

— Пожалуйста, убейте меня не больно. Я так боюсь боли…

Настя не знала, не расслышала — что именно та совершила, и почему ее приговорили к страшной смерти через костер, на медленном огне. Она лишь знала, что если не убьет эту девушку, то несчастная будет медленно, очень медленно поджариваться — начиная с ног, а если не умрет от болевого шока — все выше, выше…превращаясь в окровавленный, обугленный кусок мяса. И она, Настя может лишь помочь ей уйти без боли. Как врач, делающий эвтаназию.

Тогда Настя подошла к девушке, обняла левой рукой за плечи, и правой взялась за ее сонную артерию, пережав так, чтобы в мозг перестала поступать кровь. И стояла так еще долго после того, как девушка уже обмякла и повисла в ее руках. Потом рванула голову, переломив шейные позвонки. Так, на всякий случай, чтобы та ненароком не ожила. А затем положила девушку на арену, уложила руки вдоль тела и закрыла ей глаза.

Трибуны вначале замерли, увидев как Волчица обняла жертву, потом начали кричать, свистеть, вопить, ругаться, особенно после того, как Настя расправила тело убитой и не позволила утащить ее с арены волоком за ноги, сбив одного из рабочих с ног (Второй унес девушку на руках). А Настя после этого не ушла, остановилась посреди арены, и глядя на рожи, которые окружали ее со всех сторон, подняла руки, и сложила пальцы в неприличный жест, показывая, что трахала она всю эту поганую толпу, всех уродов, которые пришли посмотреть на смерть людей.

Эллерс послал двоих мужчин их охраны, здоровенных туповатых парней вывести ее с арены, потому что она так и стояла, оскаленная, как зверь, и все протягивала залу свои сложенные в местный аналог «фака» пальцы. Но Настя отказалась уйти. Она дралась с этими парнями, и победила — сбила их с ног, и пинала, завывая и вопя, как сумасшедшая больная волчица.

И тогда за ней выслали еще четверых — она успела сбить с ног двоих, прежде чем на нее навалились всей массой, и это было похоже на то, как медведь Балу в мультфильме про Маугли дрался с рыжими собаками. Те бросались на медведя с всех сторон и разлетались, разбрызгивались, как грязь, слетающая с его могучих лап. В ярости Настя даже сумела встать — вместе с вцепившимися в нее четверыми бойцами, но ее опять повалили, и уже на руках, брыкающуюся, воющую и скрежещущую зубами утащили с арены под неумолчный ритмичный вой и крики: «Вол-чи-ца! Вол-чи-ца!»

Как ни странно — Насте за содеянное ничего не прилетело. Нет, не так — прилетело, но совсем не плохое. Ее поощрили десятком золотых. Народ на трибунах был в восторге от поведения своего кумира — безумной Белой Волчицы. Ведь только безумица могла пожалеть какую-то там шлюшку, убившую своего приемного отца. Пожалеть, и убить ее ласково, сделать так, чтобы она просто уснула.

А то, как она разбрасывала охранников — восприняли с восторгом, и об это эпической битве потом шумел весь город, пересказывая в лицах тем, кто не смог попасть в Арену на знатное представление.

Это уже Ана ей рассказала — подпрыгивая, как ребенок, и радостно хохоча. «Стою на базаре, покупаю сладкий пирожок, а рядом толпа парней — вопят, захлебываются криком, счастливые — аж слюни брызгают! Прислушиваюсь…опа! Что-то знакомое! «А она — как даст! Как шваркнет его! И только полетел! А этому ногой, да в челюсть! Гады навалились — все, толпой, повалили, а она встает, и пошла! С четверыми! Суки — под коленки ее подбили! Даа…вот же гады! Ка-акая девка! Да я за ночь с ней все бы отдал! И я! И я! Волчица — это просто отпад! Мечта!»

Настя не помнила, как она дралась с охранниками. Вообще ничего не помнила. Ее накрыло тяжелой, красной пеленой. Ей хотелось убить весь зал! Сделать так, чтобы все умерли! Чтобы эти красные, потные рожи навсегда затихли, чтобы их съели черви, поганцев!

Все подробности боя она узнала от Аны, да еще от Сенды. Они вдвоем, взахлеб рассказывали ей о происшедшем в мельчайших подробностях. И..хвалили Файлера, Эллерса и Настю, устроивших такое прекрасное представление.

Да, всем было объявлено, что никакого нарушения закона со стороны Насти не было. Что имело место быть представление, в котором Настя так умело поучаствовала. И Насте выдали премию — прилюдно, и торжественно.

А наедине Файлер сказал Насте, что она тупая бешеная сука, которая сорвалась с цепи. И что если она еще раз устроит такое, ей очень даже не поздоровится. И сейчас он ее выгородил только потому, что она, дрянь эдакая, имеет непостижимую особенность выплывать из выгребной ямы, в которую сама спрыгнула, не оставив на себе ни кусочка этой замечательной, пахучей смеси. И что награждает он ее по требованию Императрицы, которая была в восторге и от жалости, проявленной Настей к падшей девице, и от того, с какой яростью Настя сражалась с охранниками. Но пусть не обольщается — любовь Императрицы, и тем более Императора — вовсе не вечна. И если Настя не одумается, не возьмет себя в руки — с ней случится большая беда.

И ведь накаркал, мерзавец.

Это случилось вскоре после того самого случая, когда Настя устроила драку с охранниками. Не сразу после того, а…недели через две. Как раз в понедельник, ближе к обеду. В Арене появился Файлер — запыхавшийся, всклокоченный, с безумными глазами озабоченного течной сукой пса. Он почти подбежал к Эллерсу, стал ему что-то говорить. Тренирующиеся бойцы делали вид, что ничего не видят, продолжали выполнять упражнения с отягощениями, приседать, подтягиваться — все, как обычно, но все прекрасно поняли, что сейчас что-то такое произойдет. И скорее всего, как часто в последнее время и бывало, дело касается Насти, которая в это время задумчиво стояла у подобия шведской стенки, и задрав на нее ногу, делала стандартную для нее растяжку — то на прямой шпагат, то на поперечный. Если у тебя имеются длинные ноги, а все бойцы, что тебе встретились на жизненном пути коротышки, то сам бог велел бить их ногой или пяткой в висок, не подпуская на то расстояние, с которого они тебя могут достать. Так учил Эллерс, и Настя была с ним совершенно согласна.

Поговорив с Эллерсом, Файлер убежал по направлению к своему кабинету, а Наставник подошел к Насте и тихо сказал:

— Бросай все, иди, гримируйся, и надень свою лучшую одежду. Да, да — свою надень! Я знаю, что ты купила что-то приличное. Едешь во дворец на прием к Императору. Обязательно надень подаренные тебе браслеты…тебе же сказали — носить их не снимая? Так какого демона сняла? Это вообще-то указание Благородной супруги! Оденься прилично, но…ты едешь не отдыхать, а драться. Благородная супруга пожелала, чтобы ты выступила перед ней, и перед Властителем. Ну и перед их свитой. Будешь делать то же самое, что и на арене — только для…ну, ты поняла. И вот еще что…ты там как…не обросла? Волос на теле нет? Одно дело на арене, там особо на рассмотришь, а тут все будет вблизи, так что…Благородная Супруга терпеть не может волосатых. Ну…в смысле — чтобы у актеров, бойцов, и…в общем — чтобы на теле ни одного волоска!

Настя слушала Эллерса стоя у стенки с задранной вверх ногой, а когда он закончил свою тираду, просто задрала свою набедренную повязку, которую придерживала рукой, дабы не смущать взоры озабоченных парней и девок, и…показала. Эллерс скользнул взглядом туда, куда нужно, молча махнул рукой, мол — давай, торопись. И пошел к Ане с Сендой, которые давно были выбраны им в свиту и конвоиры ценной рабыни. И в цирюльники — тоже.

На макияж ушло минут пятнадцать — девушки быстро и умело накрасили Настю, сделав ее лицо более привлекательным за счет меньшей его «жесткости». Теперь она выглядела как школьница, собравшаяся на прогулку. Этот образ подчеркивал и легкий светлый сарафанчик, который сшили по рисунку Насти, она зашла к швее в первую же свою прогулку в город, так как ничего приличного для Насти в магазинах найти не смогли — просто не подходило по размеру. Нет тут женщин ростом сто девяносто сантиметров. Так что Настя набросала на лист бумаги, (купленный в лавке писчих принадлежностей) несколько костюмов, сарафанов, юбок и платьев, и заказала сшить их самой лучшей швее, которую ей посоветовали девчонки.

И вот теперь она решала — что именно надеть. И остановилась на сарафане, обнажавшем плечи и часть груди. Коротком, выше колена, с разрезами по бокам, и на тонких бретельках. Смотрелась Настя в нем просто отпадно — ноги длинные, стройные, сухие, кожа белая, ровная, чистая, без единого прыщика, и над всем этим — прелестная голова, в которой сияют как две звезды голубые глаза.

Девчонки как увидели Настю в этом сарафане, так и охнули, и Ана сдавленным голосом сказала, что сошьет себе точно такой же сарафан. На что Сенда ей с грустью заметила, что ни ей, ни самой Сенде, такой сарафан не пойдет. Они в нем будут выглядеть как две раскормленные коровы, со своими толстыми ногами и здоровенными ручищами.

Сенда, конечно, преувеличивала, не была она такой уж коровой — вполне интересная для мужчин, крепкая девка, с упругим задом, и грудью первого размера. Но вот Ане сарафан точно бы не подошел — слишком уж перекачанная и мужеподобная.

Файлер наряд оценил — сказал «Ого!», поцокал языком, и несколько раз быстро кивнул. А потом махнул рукой (следуй за мной!) и пошел по коридору, да так, что Настя с ее длинными ногами за ним едва успевала. Когда ему было нужно, Файлер умел двигаться очень быстро. Как, кстати, и неплохо драться — что показало эпическое избиение своего сотрудника.

Путь до Запретного Города занял совсем мало времени, Настя не засекла, сколько минут они ехали до места, но ей показалось — совсем недолго. А вот когда они достигли ворот Запретного Города, в который допускаются только избранные, здесь задержались на гораздо большее время, чем заняла у них поездка до Запретного. Вначале их не пускали внутрь на карете, требуя, чтобы оставили ее снаружи, когда Файлер отказался идти пешком, сообщив, что везет ценный груз (надо понимать «ценный груз» — это Настя), долго ждали офицера, который командовал этой смены. Офицер как назло куда-то запропастился — видимо по важным делам, или трахнуть вонючую кухарку (версия Файлера). Только когда шеф начал вопить и требовать его пропустить, так как он едет на аудиенцию к Императору и Благородной Супруге, перепуганные стражи карету впустили, и Насте показалось, что их больше вдохновило не упоминание Властителя Империи, а именно его Благородной Супруги. Благородная Супруга — высший ранг в дворцовой имперской иерархии женщин. «Первая леди», можно сказать. Эт ей Файлер как-то раз объяснил.

Похожая история приключилась у вторых, внутренних ворот, и опять гвардейцы завели песню, что карету надо оставить снаружи, что у них нет сведений, что Файлер может, и всякую такую мутотень. После чего Файлер уже наученный горьким опытом разорался и пригрозил пожаловаться Благородной Супруге — ведь он везет к ней ее любимую Белую Волчицу, которую та пожелала немедленно лицезреть, дабы скрасить свой благородный досуг. И стражники сдались, и даже выделили сопровождающего на коне, чтобы не дай бог уважаемый господин Файлер не заехал не туда, и не просыпал…не потерял по дороге драгоценную усладу Благородной Супруги досточтимую Белую Волчицу,

— Час! Час потеряли! — вопил по дороге Файлер, потрясая руками, будто хотел обратиться к небесам, и эти потрясания должны были открыть прямую дорогу молитве — Эти идиоты гвардейцы! Пока указание Императора дойдет до гвардейцев — столицу захватят враги! Ни одного дежурного офицера не было на месте! Ни одного! Вот нажаловаться на них Великому, узнают тогда, как не пускать во дворец кавалера ордена Белой Звезды! Большой Звезды, между прочим! Гады! Подлецы!

Но все-таки они прорвались во дворец, и скоро Настя поспевала за широко шагающим по длинным анфиладам Файлером, а впереди шел одетый в зеленую ливрею высокий мужчина, держащий в руке тонкий, украшенный драгоценным навершием посох.

— Подождите здесь, господин!

Человек в ливрее указал на диваны, стоящие вдоль стен, и медленно открыв высоченную, уходящую под потолок дверь, исчез в образовавшейся щели. Дверь за ним так же медленно закрылась.

— Будь внимательна! — тут же горячо зашептал в ухо Файлер — Не противоречь! Делай все, что тебе скажут! Его Величество очень не любит, когда с ним спорят! Если что-то спросит — отвечай смело, но разумно, без дерзости. Он не любит трусливых мямлей, но и дерзких недолюбливает. Больше хвали — при его остром уме, его величество все равно падок на лесть! Благородная Супруга очень, в высшей степени своеобразная женщина. Имей в виду — она коварна и злопамятна, как тысяча демонов! Стоит тебе ее оскорбить — и можешь прощаться с головой. Она маленькая, потому не любит тех женщин, которые выше ее ростом. Непонятно, почему так прониклась к тебе. Она ведь должна тебя откровенно ненавидеть. Хотя…может потому, что не видит в тебе соперницы? Ты же всего лишь рабыня, а она — первое лицо гарема, человек, которому Император доверяет на сто процентов. В общем, не подведи меня! Ты ведь не только меня погубишь, но и сама пострадаешь, и гораздо больше! Головы лишишься!

— Хватит уже меня запугивать — скривилась Настя — что будет, то и будет. И пресмыкаться перед кем-либо я не буду. Меня Сирус не сломал, и эти…император с женой не смогут. Что мне терять, кроме жизни?

— Дура! Ох, какая дура! — застонал Файлер, делая «фейспалм» — Я пропал!

И тут же сделался серьезным, злым:

— Жизни, говоришь?! Погубишь меня — я тебе помогу потерять жизнь! Только ее можно потерять по-всякому! Потрошение тебе явно не понравится! Как и заживо гнить в деревянном ящике с дыркой для головы! Ты что тут выделываешься, тебе шутки, что ли?! Да ты…

Договорить он не успел. Двери раскрылись, и вышедший глашатай объявил:

— Приглашаются господин Файлер, и Белая Волчица! Его Величество ждет вас!

Файлер хлопотливо вскочил с дивана, Настя помедлила секунды две, и тоже встала. Она сегодня была не в духе. Ощущение такое, что вот-вот начнутся месячные. Да, странно — месячных нет, а ПМС — есть. Раздражение накатывало волнами, и раздражало ее все — начиная с этого чертова дворца с его безумной роскошью, и заканчивая Файлером, жалко-хлопотливым, угодливым перед власть имущими, как мелкий служка. Неприятно было на него смотреть.

За дверями — огромный зал, длиной…Настя даже бы и не смогла сказать, какова длина этого зала… Сто метров? Сто пятьдесят? Колонны, позолота, и в конце зала — возвышение, на котором стояли стулья. Нет, не стулья! — тут же поняла Настя — Это…троны!

И чувство дежавю — где-то она видела подобное… А! Точно! Зимний дворец! Тронный зал! Конечно же, и расцветка отличается, и колонны другой формы, да и столько тронов там нет, но очень, очень похоже. Да, вот еще что — в Зимнем нет столько магических светильников, похожих на яркие неоновые лампы.

На возвышении, на тронах, сидят человек двадцать. Впереди — мужчина лет сорока-пятидесяти, одетый в белую с золотом одежду, и девушка, которая Настю просто поразила. Ей на вид не больше пятнадцати, ну максимум — шестнадцати лет. Огромные зеленые глаза, пухлые губы, грудь, которая оттопыривала белое с золотом платье в тон одеянию мужа. Она на самом деле была невероятно красива — так всегда представляют принцесс, или королев.

И еще — она была очень маленькой. Не карлица, нет, но едва доставала мужу до плеча. Глупо, но Настя вдруг подумала о том, что императору наверное с ней не очень комфортно в постели…с такой-то маленькой! Хотя…что она знает о том, кому и как комфортно в постели? Если никогда не была с мужчиной. Впрочем — и с женщиной тоже. Любит он ее, устраивает она его — да и слава богу!

— Кланяйся, дура! — зашептал Файлер, уже согнувшийся в поясном поклоне — Кланяйся, идиотка!

Настя помедлила полсекунды…и поклонилась. Не переломится…что теперь поделаешь, если у них такие правила приличия. Зачем зря нарываться? В конце концов, она не князь Потемкин, чтобы отказываться кланяться всяким там чужеземным владыкам.

— Подойдите — махнул рукой император, не повышая голоса, и Настя отметила то, как хорошо передается в этом зале голос. Архитектор так все спроектировал, что не надо никаких микрофонов — голос летит через весь зал.

Подошли, снова поклонилась.

— Господин Файлер, рад вас видеть! Только вы как-то не торопились к своему властителю. Что вас задержало?

— Ваши гвардейцы! — тут же откликнулся Файлер, и Настя явно почувствовала, что босс рад наябедничать — Они отказывались нас пропустить! Сказали, что нет у них никакого распоряжения, и что мы тут не нужны!

— Вот как?! — император нахмурился, и посмотрел на человека в форме, стоявшего слева от него, у стены — Как такое могло получиться? Почему?

— Я разберусь, ваше величество! — подобострастно поклонился человек в форме, и когда распрямился, посмотрел на Файлера взглядом дракона острова Комодо, почуявшего вкусную падаль-добычу — Виновные будут наказаны!

— Уж разберитесь! — слегка раздраженно ответил Император — Что-то я смотрю в нашей гвардии порядка не наблюдается. Может вы устали, генерал? Может вам пора на покой? В поместье, кормить рыбок, дышать свежим воздухом?

Настя при словах «кормить рыбок» едва не вздрогнула. Видела она, как кормит рыбок Сирус. Вернее — чем. И подозревала, что здесь все такие же мерзавцы.

— Обязательно разберусь, ваше величество! И готов служить! Бодр, силен, готов к подвигам!

— Идите, и прямо сейчас разберитесь! — резко бросил Император — И чтобы виновные сегодня же понесли самое жесткое наказание! Расслабились! Порядка нет! Мы тут ждем, Благородная Супруга спрашивает — где Файлер и его подопечная, а их не пускают! Я же дал четкие указания — чтобы они были к определенному времени! Бегом! Марш!

Мужчина в форме побежал как мальчик, пыхтя и погромыхивая множеством орденов, прикрепленных к мундиру, а Настя про себя подумала: «А император-то самодур еще тот!».

— Красивая! — мелодичным девичьим голоском протянула Благородная Супруга, и резво вскочив с трона, быстро подошла к Насте. Обошла вокруг, поцокала языком, неожиданно спросила:

— Кто шил платье? Кто придумал фасон?

— Швея Иссильда — спокойно ответила Настя, чуть улыбнувшись девушке, которая без преувеличения практически дышала ей в пупок, глядя вверх, в Настины глаза — Это я придумала платье. На меня трудно купить что-то готовое…вернее, невозможно. Вот и пришлось заказывать.

— Да уж…трудно! — хохотнул с трона Император, и тоже поднялся, подошел к Насте — Да, хороша! Сирус, дружище, и как ты не пожалел подарить мне такую красоту? У меня бы рука не поднялась ее отдать! Она стоит своих семидесяти тысяч! Да что семидесяти — за нее и сотни не жалко!

Настю как холодной водой обдали. Сирус здесь?! Мерзавец! Вот бы ему башку открутить — прямо здесь, на месте! Увы, тогда ее сразу убьют. Ну, ничего…будет еще случай.

— Хороша, да! — Император по здешним меркам хоть и не великан, но…повыше, чем его супруга. Тоже смотрит снизу, склонив голову к левому плечу. Потом вдруг бесцеремонно берется рукой за подол сарафана и приподнимает его вверх:

— Ноги красивые!

Настя едва не врезала рукой по запястью властителя. Остановил ее бешеный взгляд Файлера, который она в последний момент поймала боковым зрением. Чего ей стоило сдержаться…никто не узнает.

— Задница, как из стали! — удовлетворенно говорит император, похлопав Настю по оному предмету. И тут же тихо добавляет для жены, едва слышно — А ты меня мягкая, упругая…

Гелла тонко улыбается, и вдруг гладит Настю по бедру, засовывая руку в разрез сарафана на боку справа:

— Какая гладкая кожа…и прохладная. Она как из мрамора! Правда, милый? Пощупай, какая гладкая!

А сама руку не убирает, держит Настю за бедро, практически за задницу.

— Да! Очень гладкая! И холодная! — Император кладет руку Насте с другой стороны, слева — Дорогуша, ты вообще живая? Может ты из камня?

Император смеется, смеется и его свита. Только Сирус сидит молча, мрачный, как туча, с ненавистью глядя на свою бывшую рабыню. Настя его заметила — он единственный почему-то сидел, когда все на возвышении встали. Император-то стоит! Значит и все должны встать!

— Хороша! — повторяет император, сжимая Настину ляжку, и та сжимает челюсти, чувствуя, как его пальцы крадутся к низу живота. Еще чуть-чуть, еще…

Файлер закрывает глаза, видимо понимает, что сейчас бомба рванет…но тут император убирает руку.

— Так мы для чего ее вызвали? Не щупать же ее зад? — ухмыляется император — пусть развлечет нас!

— Так мы уже развлекаемся! — своим милым, мелодичным голосом ответила Супруга — Разве нет? А рука ее так и держалась за бедро Насти, и та почувствовала, как мизинец девушки легонько погладил кожу.

Мда…похоже девочка еще та…деваха! — подумалось Насте — Кукольное личико, великолепная фигурка…неужели и с женщинами? Хотя — почему нет? Тут это не считается чем-то таким…осуждаемым. Аристократия развлекается так, как хочет. Кто ей указ?

— Пусть убьет кого-нибудь — предложил Император — Это тебя так возбуждает. Я люблю смотреть, как горят твои глаза, когда она откручивает кому-нибудь голову.

— Да! — глубоко вздохнула и жарко выдохнула Благородная Супруга — Проводите Волчицу, пусть подготовится. И…организуйте все. Милая, ты не голодна? Может тебя вначале покормить?

Как любимой собаке — подумалось Насте, но вслух понятное дело такого не сказала.

— Нет, госпожа…я не голодна. Притом что перед боем есть нежелательно. Если пропустишь удар в живот — можно заблевать весь пол.

— Ах-ха-ха! — звонко рассмеялась Супруга — Я знала, знала, что будет весело! Она такая забавная! Файлер, она всегда такая забавная? Такая непосредственная?

— Еще какая, моя госпожа! — с ноткой желчи в голосе ответить босс — Иногда такое ляпнет…что думаешь — то ли ее выпороть, то ли сразу казнить. Никакого понятия о благородных манерах! Я вам рассказывал, моя госпожа. Это ходячее собрание хамства и наглости!

— Очень красивое собрание… — глаза девушки вдруг как-то затуманились, и Настя с некоторым содроганием подумала, что…нет, лучше об этом не думать. Показалось! Не будет такая родовитая госпожа связываться с бойцовой рабыней! С грязной рабыней! Жалкой рабыней! Нет, нет!

Через пять минут Настя стояла перед огромным, во всю стену зеркалом. Ее провели через дверь в стене тронной залы, и она оказалась в довольно-таки уютном помещении, заставленном диванами, столиками, стульями, и как везде — украшенном позолоченной лепниной. С ней вместе был только Файлер.

Когда они остались в комнате одни, Файлер вытаращился на девушку покрасневшими от напряжения и переживаний глазами, и тихо сказал:

— Если ты позволишь себе то…о чем ты подумала…берегись!

— А чем я подумала? — невинно спросила Настя, аккуратно стягивая с себя сарафан — Касаемо выступления…как буду выступать? Что надеть?

— Голая. Так велела Супруга — мрачно ответил Файлер — Сандалии тоже не надевай, иначе грохнешься на полу, он скользкий. Драться будешь мечом.

— Мечом?! — удивилась Настя — Я же всегда…

— Мечом! Заткнись! — яростно выдохнул Файлер — Это не то место, и не то время, чтобы показывать свой характер! Тут твоя жизнь стоит на кону! И моя карьера! И я тебе не прощу, если ты ее сломаешь!

Он затих, успокоился, продолжил:

— Мечом. Вон их сколько — выбирай. Кстати, как награда — выбранный меч останется у тебя навсегда. Твой меч. Подарок Императора. Если не разбираешься — я сам тебе выберу, самый лучший. Дальше: твои противницы будут с мечами. Сразу трое.

— Трое?! Да я никогда не дралась сразу с троими! — растерянно бросила Настя.

— Ага! — фыркнул Файлер — А кто охранников избил? Мужчин, между прочим! Кстати, мужчина тоже будет. Позже. И с ним осторожнее. Да, еще — смотри в паркет меч не втыкай! А то с тебя станется. Паркет стоит дороже тебя!

— Почему с мужчиной осторожнее? — спросила Настя, насторожившись на слова Файлера. Про паркет она пропустила мимо ушей.

— Он из бывших солдат — хмуро ответил Файлер, копаясь в груде мечей, сваленных на один из столов — Насколько я знаю, дезертир. Сбежал из легиона, прибился к шайке разбойников, участвовал в грабежах, изнасилованиях, убийствах. На нем не менее десятка трупов мирных подданных империи. В том числе и детей. Их взяли с помощью магов — выследили по крови, и перебили. Часть взяли живыми — его, например. Ну что так смотришь? Эллерс сказал, что ты готова к серьезному бою, что твои успехи его просто потрясают, даже с учетом снадобья, которое ты пьешь. Видимо — наследственные способности. Притом — твой рост! Он тебе дает такое преимущество, что…в общем, ты должна его победить. Насчет женщин не сомневаюсь, там вроде никто не умеет обращаться с мечом, а вот он… Опять же — Император попросил, а это равнозначно приказу, чтобы зрелище было ярким и запоминающимся. Чтобы ты дралась как тогда, в первый и второй раз. Чтобы кровь брызгала! Да, кстати — когда будешь разбираться с бабами, постарайся чтобы это было зрелищно. Чтобы все охали и ахали! А то знаю тебя…устроишь из представления слезливые обнимашки.

Он взял в руки один из мечей, цокнул языком, с удовольствием оглядывая рукоять, и довольно ухмыльнулся:

— Идиоты! Представляешь, они тут свалили всякую дрянь — я и не сомневался, что так будет — но обосрались. Ножны потертые, рукоять простенькая…говно, а не меч! Правда?

Настя молчит, ждет продолжения, а Файлер упивается своей речь:

— А вот и неправда! Этот меч старой работы, чуть ли не времен Войны Богов! Видишь — на нем ни украшений, ни узоров, ничего нет. А клинок острый, будто его только что наточили. Кстати, осторожнее — не пробуй остроту. Палец отрежет, ты даже не почувствуешь. Хорошая штука! Стоит…я даже боюсь тебе сказать — сколько он стоит. Не поверишь! Я бы себе его хапнул, но отсюда ничего не вынесешь.

Он вдруг задумался, нахмурился, и тихо, совсем тихо сказал, ухватив Настю за шею и пригнув ее голову к своей голове:

— Если ты вздумаешь отомстить Сирусу прямо сейчас…если…придет в твою дурную голову такая мысль…так вот знай: любое движение в сторону трона будет воспринято как нападение на Императора, и его семью. Поверх стены — отдушины. За ними сидят стрелки с арбалетами и луками. Через мгновение ты будешь похожа на подушечку с иголками. Такие случаи были — один зарубежный посол сделал шаг к Императору и протянул в его сторону руку… Скандал был потом — еле-еле все уладили. Расследование, делегация из обиженного государства, и все такое. Сошлись на том, что он сам виноват. Хотя выкуп его семье пришлось заплатить. За кровь. Учти это. Ты даже не дойдешь до Сируса. Там, кстати, еще и гвардейцы, а эти ребята умеют драться, тем более что на телохранителях Императора кольчуги, усиленные магией. Их даже стрелы не берут, не то что мечи! Я все это тебе рассказал за тем, чтобы в твою сумасшедшую башку не пришла совсем уж сумасшедшая мысль. От тебя всего можно ожидать! Одно слово — безумная!

— Не настолько! — отрезала Настя, которой эта мысль уже приходила в голову. Ну а чего? Сирус рядом, дальше арены не пошлют…наверное. Может даже простят…вон как они смотрели, как на любимую кобылу. Пожурят, и простят! Ну что такого — снесла голову главе самого могущественного клана! Делов-то? Смешно, конечно. До слез.

— Отлично! — бодро ответил Файлер и кивнул на меч — Держи его, и не выпускай из рук — в прямом, и переносном смысле. Это ОЧЕНЬ ценная вещь. И никому не говори, что он настолько ценный. Потеряешь враз!

Настя прикинула меч на руке…странный, да. Непохожий на здешние мечи — прямые, украшенные узорами, вязью из золотой, серебряной или медной проволоки. Простая полоса металла, длинная рукоять — под две широкие ладони. Да и длина его…как раз под Настю. Тот, кто подбирал мечи, явно ориентировался на ее рост. Выбрал все длинные мечи что были в «кладовке». Всю рухлядь, которая там нашлась. Да, похоже, что занимался этим не специалист. А Файлер-то молодец! Сходу определил самый ценный меч!

Будто услышав ее мысли, Файлер ухмыльнулся и сказал:

— Вообще-то я по юности участвовал в мечных турнирах. Наш Клан конечно совсем захудалый, но традиции фехтования передавались у нас из поколения в поколение. И в мечах я разбираюсь. Мечтал о таком мече! Но не пришлось. Ладно, хватит болтовни, господа заждались. Пора идти! И запомни — больше крови, больше жути! Эти бабы мерзкие — детей душили, грабили — одна, кстати, из той же банды, что и мужчина, который будет позже. Вроде как его шлюха. Так что крови на них — по самое горло. Тебе же надо твою нежную душу укрепить?! — Файлер скривился — Ты так просто не можешь убивать! Принцесса, демоны тебя оттрахай! Вперед пошла! Убей их!

Настя увидела ее сразу. Она выделялась из троих — как крейсер на фоне катеров. Две женщины держали мечи неуверенно, будто собирались дрова колоть, эта — стояла спокойно, опустив меч к ноге. И Настя знала — это обман! Она в книге одного фантаста читала, что эта стойка называется «Дурак». Дурак конечно же не тот, кто стоит в такой стойте, а тот, кто собирается напасть, увидев, что противник расслаблен и опустил меч. Фантаст упоминал, что когда ставили памятник, на котором советский солдат в левой руке держит ребенка, а в правой опущенный меч — скульптор явно консультировался у специалиста-мечника. Солдат вроде бы просто стоит, не ожидает нападения…а на самом деле из этой позиции можно мгновенно нанести удар снизу вверх и распороть нападающего, как брюхо у рыбы! Можно защититься, поставить блок — да все, что угодно можно сделать с глупым агрессором, с дураком!

Лет сорок на вид, хотя скорее всего моложе. Тюрьма не красит, да и «вольная» жизнь не разглаживает морщины. Настя тоже стала выглядеть старше, чем есть на самом деле. Сколько уже трупов на ее счету? Не хотелось считать…

Когда Настя вышла из дверей, держа меч на плече, как мотыгу, та, что в центре, презрительно ухмыльнулась. Ну да, понятно — тоненькая девочка-беляночка с голубыми глазками, даже меч как следует держать не умеет.

Зрители на возвышении загудели, зашумели, а Супруга захлопала в ладоши и довольно улыбнулась. Предвкушает!

Упырица мелкая… Кого же она Насте напоминает, на кого похожа…вспомнить…ну-ка…Алина Загитова! Чемпионка по фигурному катанию! Вот! Да, слегка восточные черты лица, миленькая мордашка…только эта чуть покруглее, и выражение лица у нее такое…надменное, как у человека, который привык повелевать, зная, что все его желания будут исполнены. Даже самые дурацкие.

Интересно, откуда она взялась? — подумалось Насте — Чья дочь? Как это она сумела окрутить самого Императора?

— Давай! Убей их! Убей! — радостно завопила Гелла, и Настя пошла вперед, такая же расслабленная и внешне спокойная, как и была. И только внутри все звенело, будто натянутая струна.

Дорогу к трону перегораживал ряд гвардейцев в сверкающих доспехах, так что при всем желании эти три женщины не смогли бы нанести вреда Императору и его супруге. Оставалось только лишь пойти на эту «белянку», и убить ее. Тем более что эта цель кажется такой заманчивой!

Двое по команде старшей разошлись в стороны, отставив мечи, готовые ударить, а та, что в центре — пошла вперед, продолжая держать меч в опущенной руке.

Если бы Настя не тренировалась эти месяцы так, как тренируются только зарабатывающие своим искусством мечники, если бы у нее не было наработанных годами рефлексов волейболистки, если бы она не давилась целыми днями разведенным в воде говном летучих мышей…ей тут же бы пришел конец. Эта чертова баба оказалась мастером меча. Она с такой скоростью напала на Настю, что после ее атаки на белой груди девушки вспухла красная царапина, тут же покрывшаяся бисеринками крови. Настя чудом ушла от удара, который должен был рассечь ее грудину, отразила два удара справа и слева, и быстрым отступлением разомкнула дистанцию, не давая противнице приблизиться.

— Неплохо! Очень неплохо! — с уважением сказала женщина, и улыбнулась Насте — Но это тебе не поможет. Неуверенно двигаешься. Нет четкости движений, тебя научили нескольким ударам, переходам из стойки в стойку, и больше ничего не умеешь. На арене ведь больше и не надо, правда? Особенно когда ты рубишь беззащитных баб, осужденных за то, что прирезали насиловавшего их отчима. Что, рука не дрогнула убивать, ни разу? Мразь! Мерзкая подстилка!

Нет, слова не били Настю в душу. Чушь это все. Она прекрасно понимала, что женщина старается ее разозлить, сделать так, чтобы Настя напала, потеряв разум, и тогда с ней можно будет делать все, что угодно. А еще — отвлекает, потому что еще две соперницы обходят Настю с боков и собираются зайти со спины.

Одна не выдержала, и с громким визгом, сверлящим уши, бросилась справа, высоко, как колун занеся свой меч. Настя почти не глядя рубанула с оттягом, и голова нападавшей со стуком упала на пол, а тело, почти добежав до Насти, плеснуло на нее фонтаном крови, забрызгав грудь и живот горячими каплями.

— Дура! — мрачно сказала наблюдавшая за этим мечница — Я же ей сказала, как надо сделать! Ну почему бабы никогда не могут сделать так, как от них требуешь? Вот поэтому я всегда предпочитала работать с мужиками.

Настя заметила, что говорящая маленькими, очень маленькими шагами приближается и приближается к ней, ее слова были чем-то вроде цыганского заговора, «гипноза» — цыганка говорит, говорит, говорит…хоп! А кошелька и телефона уже нет. И цыганки нет. Исчезла!

Отступить. Шаг. Еще шаг…справа крадется вторая…готовится в прыжку.

Рраз! Аааа!

Меч пронзает живот нападающей, выходит наружу, и тут же рубящий удар, который сносит и голову и плечо!

Кровь! Дергающееся тело на паркете! Радостные вопли зрителей!

И мысль: «Что делать?!»

Эта женщина превосходила Настю в мастерстве минимум на порядок. Настя — дилетант. И на самом деле, ей до сих пор подсовывали лишь обычных неумех, в этом девка-соперница была права. И ее слова на самом деле ужалили Настю, внесли в душу сомнение в исходе поединка. А это верный путь к смерти. Нельзя! Нельзя сомневаться в своих силах!

Итак, что у нее есть? Длинные руки. Она может держать эту бабу на расстоянии. Реакция — не хуже чем у противницы. Да, та превосходит ее по мастерству, так что с того? Настя сильнее! И меч у нее…

Опа! Стоп! Меч! У заключенной не может быть хорошего меча! А если верить Файлеру — а не верить ему нет никаких оснований — меч у Насти исключительный, можно сказать эпический. Сила, реакция, меч — неужели эти три составляющих не помогут ей победить?!

И Настя перестала бегать от противницы. Наоборот, шагнула в ее сторону и обрушила на женщину град ударов — изо всей силы, так, чтобы та ловила ее клинок на свой, чтобы блокировала мечом, а не уходила в сторону и не уворачивалась!

Клаш! Клаш! Клаш! Клаш! Клаш!

Настя била сплеча, тупо, не заботясь о том, чтобы блокировать чужие удары, но не было никаких чужих ударов — противница едва успевала укрыться за стальной полосой своего меча, и ей некогда было сделать выпад, или рубануть в ответ — рубанешь — и останешься без головы. Ведь когда-нибудь эта безумная сучка выдохнется?! Нельзя же долго наносить удары в таком темпе?!

Дззынньь…стук!

Меч женщины жалобно задребезжал, лопаясь у рукояти, и полетел, покатился по полу.

— Проклятая железка! — успела сказать мечница, и вот — ее голова покатилась по полу, шлепая по паркету мокрыми темными волосами. А Настя опустила меч, закрыла глаза и стояла так секунд десять, не видя и не слыша ничего вокруг себя. Ее мутило, голова кружилась от перенапряжения, сердце бУхало, как молот, забивающий сваи, а руки и ноги тряслись мелкой противной дрожью. Она почти не понимала, как возле нее оказался Файлер, куда он ее ведет, и очнулась только стоя под холодной струей из душа. Возле нее суетились две девушки-рабыни, отмывающие Настю губками с душистым мылом, а за происходящим наблюдал спокойный, слегка мрачный Файлер, покусывая губы и о чем-то напряженно размышляя.

— Ешь! Ешь, говорю! И пей! Разрез был глубоким, силы потратила.

— Пошел ты…!

— Грубая и невоспитанная девочка!

— А ты — сука!

— Откуда я знал?! Ну откуда?! Я думал — это просто бабы! А она мечница!

— Знал ты. И не прикидывайся, что не знал. Подставил, гад!

— Ну…знал. И что? И вообще — что за неуважение к начальнику?! Что значит — гад?! Во сейчас я тебя пощекочу через ошейник, тогда узнаешь, как обзывать своего господина!

— Да насрать на тебя. Пощекочешь — сам пойдешь убивать этого мужика. Тоже мечник? Так?

Молчание. Вздох.

— Тоже. И не из последних, как говорили. Кстати, скажи спасибо, что меч тебе правильный подобрал! Ведь ты за счет него и выскочила! Правильно сработала, вспомнила, что я тебе насчет меча говорил! У бабы была просто острая железка, а у тебя настоящий меч. Моя заслуга! Да ешь ты, дура ты проклятая! Ведь сил не будет! Потом меня станешь ненавидеть! Пока они там жрут, да обсуждают твой бой — отдохнула, поела, попила! Еще бой — и ты свободна! Ну…почти свободна. В смысле — пойдешь отдыхать. Правда Благородная Госпожа приказала после боя зайти к ней в покои, уж не знаю — зачем, но не думаю что она тебя долго задержит.

— Ну-ка…и зачем это она меня зовет? Давай-ка начистоту! Что, по девкам любит шариться?!

— Нуу…эээ…бывает, да. Ходят такие слухи. Но только слухи! Его величество не против, даже поощряет. Любит он разнообразие, ему все приелось. Посмотреть любит. Так что если она…хмм…захочет — не вздумай отказываться! Пострадаешь!

— То-то она меня за ляжку тискала как-то…хмм…по-мужски! Да поглаживала пальчиком…вон какие дела-то здесь творятся.

— Дела, как дела! От тебя убудет, что ли? Еще, еще ешь! Похлебку, похлебку в себя толкай! Неважно, что не хочется! Тебе силы надо восстановить! И я ведь тебя предупреждал, что любовь Супруги опасна. Говорил? Ну, говорил?

— Говорил. И что? Причем тут это?

— А притом! Это она просила сделать так, чтобы представление было таким, как в первый раз. Чтобы на грани. Чтобы ты на самом деле сражалась, а не кур резала. На арене, для черни, что угодно сойдет, но Госпожа требует красивого боя. Чтобы опасно! Чтобы переживать за тебя! Чтобы кровь ручьем! И с тебя тоже, между прочим. Так что — вот она, любовь Великих. Кстати, она очень высокого мнения о тебе. Даже поспорила с Его Величеством, сказала, что тебе нет равных и среди мужчин. Так что жди еще больших неприятностей.

— Оп-па! А чего раньше не сказал?! Не предупредил?! То есть — если я не дам себя убить, мне будут выставлять бойцов все более сильных, пока меня все-таки не уложат. Если меня зарежут, то…

— То вылечат, и поставят против следующего бойца. Нет, а ты что хотела?! Кто ты такая?! Ты чего сюда пришла?! Убивать, или быть убитой! Так чего теперь разнылась? Не сама пришла? Ну, хорошо, а что ты сделаешь? Сбежишь? Да я тебя найду в течение дня. И тогда ты больше из Арены не выйдешь. Мало того, даже спать будешь на цепи. Только тренироваться цепь снимем. А то и вообще будем на ночь обездвиживать. Зальем тебе нужного снадобья, и спи, как младенец! Кстати, может так и сделать? Будешь спать спокойно, без снов! Отдохнешь как следует!

— Сука ты. Гнида. Шакал!

— Ну, не такой уж и шакал…я тебе все рассказал, без утайки. Думай сама, как сделать, чтобы остаться в живых. Я могу только советовать, больше ничего. Да, мне выгодно, чтобы ты как можно дольше стояла на арене Арены, чтобы тебя не убили. Я для этого делаю все возможное — даю тебе дорогостоящее лекарство, лечу, делаю массаж, даже услуги мужиков и баб предлагаю, демоны тебя задери! Чтобы удовлетворяли тебя, неблагодарную суку, когда ты захочешь! Даже в сортир тебя носить будут на руках — лишь бы ты, скотина, была довольна и как следует выступала на арене! Совесть имей, в конце-то концов! Я пытаюсь тебя уберечь, пусть даже их своих интересов! Повторю то, что говорил тебе не раз, и не два: мы не друзья. Я не собираюсь в ущерб себе тебя терять, ни потому, что ты сбежала, ни потому, что ты сдохла на арене. Мне выгодно, чтобы ты была жива, здорова и весела! Но я не могу пойти против желаний своего господина и его супруги. Его Величество — наместник Создателя в этом мире, и Властитель всех нас. Одним своим словом он может и возвысить, и кинуть на дно самой грязной канавы. И между прочим — без головы кинуть. Давай думать вместе: я со своей стороны сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя не убили. Лучший тренер у тебя уже есть, и не один. Лучшее питание, лучшие снадобья для усиления мощи и скорости. И мотив выжить у тебя есть — ты ненавидишь Сируса и мечтаешь ему отомстить. Возможно — и не только ему, а еще…ну, к примеру, мне, несчастному, хотя я, видит бог, ничего кроме отеческой любви к тебе не испытываю.

— Отец-извращенец — фыркнула Настя.

— Ну…я бы трахнул тебя при случае, не отказываюсь! Ты красотка! А я нормальный мужчина, не Сирус. Но это не умаляет того факта, что я люблю тебя как дочь (снова фырчание). Иэхх…никакого уважения к сединам! Лучше бы приласкала папочку…нет? Ну и пошла ты к демонам. Ладно, к делу. Итак, ты тренируешься как можно активнее, днями напролет, без отдыха. Я попробую кроме снадобья еще и притащить одного мага, который специализируется на…в общем — он постарается усилить эффект снадобья. Будем тебя перед выходом на сложный бой как следует готовить.

— Обкастовывать? — задумчиво спросила Настя, отпивая из серебряной кружки разбавленное почти в ноль вино.

— Обкастовывать? Хмм…не знаю такого слова — Файлер пожал плечами — Он будет накладывать на тебя невидимое поле, которое станет отводить удары, искривлять их. Если острие меча идет прямо тебе в живот — поле его поправит, и ты получишь не в печень, а куда-нибудь в бок. Все лучше, чем навылет. Или если рубящий удар идет сверху — тебе не череп раскроит, а ухо срежет. Ухо — дело наживное, можно это пришить, поколдовать — так и шрама не останется. И так во всем. Главное, чтобы мозг не повредили, тогда — все, конец.

— А что, амулеты с этим полем нельзя сделать? Я читала, что для таких случаев используются специальные амулеты, и работают они очень эффективно. Зачем каждый раз обкастовывать перед выходом?

— Опять это слово! Не говори непонятно! Но смысл я уловил. Да какие амулеты, если ты выступаешь голая, и на тебе ничего нет, кроме ошейника! Ну не сиськи же тебе делать амулетами! Хмм. если только в меч заложить…но это может нарушить баланс его магии, он же ведь сам по себе артефакт. Видела, кстати — на нем даже зазубрин не осталось! Им можно камни рубить — только искры полетят. И будет цел. Умели делать Древние! Не то что сейчас, эти жалкие потомки настоящих магов. Они и холодильное заклинание как следует не могут сделать! Представляешь, у меня в холодильной камере пропало мясо трех оленей! Жара, а холодильное заклинание взяло, и рассеялось! Я с этого мага еще и за оленей возьму! Мерзавец! Утверждал, что на год самое меньшее хватит, а оно за месяц рассеялось! Вот что за люди?! Ты с ними честно, платишь деньги, а они работать не хотят!

— К делу! Мне не нужны ваши рассказы о тухлых оленях! Мне сейчас башку подставлять под меч вашего ублюдка!

— Не моего! Видит Создатель — не моего!

— Браслеты.

— Что? Браслеты? Ты о чем?

— Да тухлый олень тебя трахни! Браслеты — я их не снимаю по требованию Супруги!

— Мда…старый осел. Точно! Забыл. Можно в них вставить! Ну-ка, дай руку…да что ты рожи строишь, я же не за член себя прошу подергать этой рукой! Дура-девка, только и думаешь об ЭТОМ! Скрытая шлюха! Тьфу! Дай! Агаа…рубины…сапфиры…а вот бриллиант. Замечательно. Камешки небольшие, но чистые. В бриллиант можно много энергии закачать, он хорош на отдачу. А вот рубины обычно используют как накопители. Хороший маг соединит их в цепочку, сделает так, что они будут качать энергию прямо из пространства, соединит с браслетом, браслет на руке…да, это получится. На тренировке будешь его отключать, это несложно — замкнем на твой мозг — а перед ареной включать. И все будет отлично. Молодец, девочка! Соображаешь!

— Нетрудно сообразить, если иметь хоть капельку ума — мрачно заметила Настя, и Файлер укоризненно помотал головой:

— Доведет тебя до беды твой язык. Неужели ты всегда была такая…

— Змея? — скривилась Настя — Злобная сука? Бешеная волчица?

— Да, да — они, и все сразу! — довольно ухмыльнулся мужчина.

— Вы меня такой сделали. Вы все! — холодно ответила Настя — Я была тихой домашней девочкой. Меня любили, обо мне заботились. Вы же вырвали из меня все человеческое. И теперь я Волчица! Прошу любить и жаловать! Получите, гады!

— Получаю — ухмыльнулся Файлер — Забочусь о тебе, почитай попку подмываю, по головке глажу, а что получаю? Гад! Подлец! Так хочется тебе по морде надавать…просто и не передать! Как моей старшей жене. Но понимаю — могу и не сладить. А смогу — так после проблем не оберешься. Только убивать вас, а вы мне нужны. Без вас никак! Так что бойся потерять ценность для меня — я тебя просто разотру, как плевок! Зараза…болезнь ты, а не девка. Все, время вышло! Пожрала, не пожрала — пошла драться! Змеища…и попробуй только сдохнуть! Я тебе в рот нассу тогда, гадина! А потом твой труп трахну, пока теплый! Тьфу! Разозлила! Связать бы тебя с моей старшей женой спина к спине, да и в колодец, и груз потяжелее! Только вы, гадины, выплывете и оттуда, и горло перегрызете! Бабье! Все зло от вас…

Кровь с паркета отмыли, и все стало таким, каким было до первого боя. Только на помосте появились столики с кувшинами и тарелочками. На тарелочках — какое-то угощение, Настя не видела — какое. То ли пирожные, то ли фрукты. Она не хотела есть, ее мутило даже при одной мысли о еде. Правда — бульон она попила, и пощипала мясо птички, похожей на перепелку. Файлер был конечно же прав — силы надо восстанавливать.

И насчет амулетов хорошо придумано, пусть это и чистой воды читерство. Кому какое дело? Она должна выжить, и это ее шанс.

Зря все-таки она так напускается на Файлера. Надо отдать ему должное — он делает все, что может, чтобы Настя выжила. И пусть даже не для нее, а для своей выгоды. Все равно — от него много пользы. Да и дядька прикольный, с ним хоть поболтать можно. Много знает, да и вообще — умный чел. Хитрый, конечно, но…простые в этом мире не выживают.

Настю встретили криками, хлопками в ладоши, и она подумала о том, что зрители похоже что хорошенько приняли на грудь «горячительного». Вон как раскраснелись, глазки блестят, движения резкие, дерганые. Смеются, машут ручками. Представление им дай, блядям! А то, что тут сейчас люди будут умирать — это в порядке вещей! На потенцию хорошо действует смерть бойцов, возбуждает их, поганцев!

«Ладно, будет вам представление…если выживу…»

Мужчина был высок. Очень высок. По здешним меркам, практически великан. Шире Насти в плечах раза в полтора, самое меньшее. Может в два. Волосатый, как Гиви, или Рубен. Только лицо ему побрили, остальное похоже что оставили специально — ну чтобы вызывал как можно больше отвращения. Ведь злодей должен быть похож на злодея, а что отвратительнее волосатого тела?

В этом мире волосы на теле считаются чем-то таким запредельно отвратительным, что даже рабы выдергивают из себя все волоски до последнего. Как сказала однажды Ана — в противном случае раба будут чаще бить, и обвинять во всех грехах. Потому что выглядит грязным злобным животным.

У этого — волосатая грудь, волосатые ноги, волосатая спина, и копна черных растрепанных волос на голове. Настя по привычке стала копаться в памяти, кого из земных персонажей он ей напоминает, и тут же услужливый мозг выдал картинку: огромный молодой мужик с криком заваливает руку соперника. Леван Сагинашвили! Вот просто копия! Окорокообразные руки, бочкообразная грудь, ножищи — с такими только штангу и тягать. И льву пасть разрывать, как Геракл. Настя вспомнила, что вес у Сагинашвили был таким же, как и рост — сто девяносто. И это при Настиных семидесяти…с тем же ростом.

Суки. И Файлер все-таки сука! Ни слова не сказал, какого монстра на нее выпустят! Что там опять про любовь бога к человеку? Если любит, посылает испытания? Ах, мать вашу…перемать! На хер такие испытания!

Меч в руках монстра казался игрушечным, и мужчина помахивал им, как легкой тростинкой. Оно и немудрено, небось лошадь на спину положит, и бегом в гору! Так, для легкой пробежки!

Так. Успокоиться. Все не так уж и страшно. Как говорил герой одной из книг — мечнику лишние мышцы только в тягость, если только меч не двухметровый двуручник. Хотя тем мечом как раз никто и не рубил. Им кололи и пропиливали ряды врага. Использовали как копье. Эх, сюда бы копье-меч! Вот тогда можно было бы порезвиться как следует!

А тем временем «зрители» возбуждаются все больше, и громче всех слышен звонкий, мелодичный голосок «первой леди»:

— Убей урода! Убей! Отрежь ему яйца! Оторви ему член, ублюдку!

Ладно. Запомним это! Будет вам, сцука, представление по-полной! Век будете помнить!

Настю вдруг охватил злой, веселый подъем. Ей уже не было страшно, не было мысли о том, что этот монстр сейчас растопчет ее, вобьет в паркет. Ей еще рано умирать! Есть еще дома дела!

Они сошлись на середине зала, оба спокойные, как сама Смерть. Настя не рвалась в бой, «Леван» — тоже. Постояли друг напротив друга, разглядывая противника как любовник и любовница, впервые увидевшие друг друга голыми, а потом «монстр» густым басом, почти инфразвуком, спросил:

— Это ты убила Морию?

— Кого? — вначале не поняла Настя, потом сообразила — Твою подругу? Да, я.

— Она мучилась? Ты ее сразу убила? — не отставал «Леван».

— Отрубила голову. Сразу! — кинула Настя, следя за противником.

— Хорошо — удовлетворенно прогудел монстр — Тогда я убьют тебя сразу. Ты не будешь мучиться.

И он напал. Прыгнул с места, как кошка — и это при его огромном весе! Прыгнул, и раскроил бы Настю пополам…если бы она не успела повернуться и пропустить его удар вдоль тела. Хорошо, что у нее маленькие груди, иногда «доска, два соска» очень даже помогает в жизни. Правда этих двух сосков Настя едва не лишилась — клинок прошел так близко, что Настя ощутила ветерок и холод металла. А ее меч вонзился в живот противнику — наискосок, справа налево. Но похоже что не задел печень, пробив мышцы пресса и рассекая кишечник.

Настя тут же отскочила, и не зря — монстр, совершенно не обращая внимания на кровь, брызгающую из разреза на животе и стекающую по ногам, пошел вперед, рассекая воздух мечом, и ей пришлось отражать удары настолько сильные, что руки сушило, будто били не мечом, а коротким ломом. И то ли этот меч был крепче, то ли неудачно попадало, но клинок монстра не ломался и продолжал добираться до Настиной кожи, и до всего, что под ней пряталось.

Клаш! Клаш! Клаш!

Выпад!

И снова клинок Насти погружается в тело. Все-таки лишние мышцы в мечном бою не самая лучшая защита. Здесь нужна скорость, а не сила. Вернее — не только сила. А скорость монстра хоть немного, но замедлилась. И Настя совсем успокоилась. Все, конец мужику. Спекся. Теперь она его нашинкует как следует.

И тут же едва не поплатилась за свою самонадеянность. Мужчина вдруг ускорился так, что меч превратился в сверкающее облако, в лопасть вертолета, рассекающую воздух, и…очередной удар выбил меч из рук Насти! Она осталась совсем безоружной!

А потом произошло совсем жуткое — мужчина бросил свой меч, прыгнул вперед, непостижимым образом поймал Настю за руку, дернул к себе и обхватив руками за спину притянул к себе. Невероятная, всесокрушающая сила сжала ее, сминая, раздавливая, лишая воздуха и самой жизни.

— Я обманул тебя! Ты умрешь медленно и страшно! Я раздавлю твои внутренности, а потом выдавлю твои синие глазки, и пальцами вырву белые зубки! И только потом порву пупок и вырву кишки!

Говоря это, он сжимал объятья, и Настя ничего не могла поделать, сжатая будто стальными обручами. И только уже почти теряя сознание, на краешке разума, она сообразила, и сделала то единственное, что могла сделать — вонзила левую руку в разрез на животе монстра, сложив ее «копьем», чтобы легче проникла в узкий разрез.

Монстр взвыл, захрипел, сжал Настю еще сильнее, она почувствовала, как прогибаются ребра, позвоночник, на грани слома, тоже завопила, завыла, как волчица пойманная в капкан, еще глубже сунула руку, нащупала что-то упругое, крепкое, и впилась в него пальцами, как когтями! Рвала, кромсала, не женщина, а зверь, который хрипя дерет противника, забыв о боли, забыв обо всем на свете кроме одного, единственного желания — жить! Любым путем — но только жить!

От хорошо поставленного удара по печени даже самые сильные, крепкие люди теряют сознание. Нокаут от удара по печени — обычное дело. А что будет, если эту печень рвать на части? «Леван» был еще жив, но лежал без сознания. Он тяжело дышал, а из рваной раны на животе обильно текла кровь. Его меч валялся рядом, так что Настя за ним не пошла. Выскользнув из объятий монстра (это было легко — и руки «Левана» ослабели, и кожа Насти покрыта слоем крови), Настя встала на колено, потом тяжело поднялась, подошла к мечу, оказавшемуся огромным, под стать гиганту, подошла к умирающему, и просто, без затей перерезала ему глотку, скрежетнув сталью по кости шейного позвонка. Гигант задергался, забулькал, но это продолжалось недолго. Несколько мелких судорог по могучим столбам-ногам, и…все. Конец.

А потом Настя сделала то, чего никто не ожидал. Она наклонилась, схватила еще теплые гениталии монстра, и одним движением отхватила их у самого основания. И запустила их через зал, прямо в толпу зрителей!

Визг! Крики! Две дамы упали в обморок, а Настя замерла с кривой усмешкой на губах.

— Благородная Супруга просила отрезать ему яйца? Я исполнила! Получите!

Она ждала, что сейчас в ее тело вонзятся несколько стрел, или болтов — ведь фактически Настя совершила преступление. Акт агрессии в сторону монарших особ. Но выстрелов не последовало. И тогда Настя ухмыльнулась, и вызвала в голове музыку, под которую, любила танцевать, разминаясь перед занятиями с гантелями. Она давно разучила этот танец, он ей нравился. Нравилось то, как танцует эта девушка — Джейн Ким. Получите «Самсару», сволочи! Такого вы точно не видели!

Залитая кровью обнаженная девушка в полной тишине начала свой танец. Резкие, странные движения, ритмичные, непривычные для этого мира. Дикие, больше похоже на танец дикарей возле костра, на котором поджаривается туша оленя, добытого для праздничного пира по случаю победы над соседним племенем. Девушки, раскрашенные красным, и визгливая, ритмичная музыка, под которую хочется прыгать, драться и заниматься сексом! Получите! И не говорите, что не видели!

Раз! Раз! Руки! Ноги! Мощные, энергичные движения! Ноги в стороны! Руки в стороны! Вот так! Так вам! Как деремся, так и танцуем! Не видели такого?! Так посмотрите!

Когда Настя, тяжело дыша, закончила свой «дикарский танец», зрители молчали, вытаращив глаза и отлячив челюсти до самой груди. И только когда Благородная Супруга судорожно, тяжело дыша захлопала в ладоши, все стали вопить, кричать «СЛАВЬСЯ!», и стучать, топать ногами по помосту.

А потом, раздвинув строй гвардейцев у входа на помост, Благородная Супруга подошла к Насте, и долго смотрела ей в глаза — секунд десять, не меньше. Затем протянула правую руку и провела розовым пальчиком по соску левой груди Насти:

— Ты прекрасна…дикарка!

И больше ничего не сказала. Повернулась и пошла к двери справа у помоста, где ее уже дожидался Император.

К Насте подскочил Файлер, схватил ее за руку, поволок в «комнату отдыха», откуда она выходила на поединок. Усадил на стул, хотел что-то сказать, но…в дверь быстрым шагом вошел человек в ливрее:

— Волчице приказано находиться на месте. Не одеваться. Не мыться. Ждать.

— Чего ждать? — нахмурился Файлер.

— Ждать — надменно повторил человек в ливрее — Я передал все, что мне сказали. Можете попить и поесть. Ждать.

И он снова исчез за дверью.

— Довыделывалась? — мрачно сказал Файлер — Это что было такое? Что за дикарские пляски?! Где ты этому научилась, безумная?

— Это Самсара — ответила Настя, чувствуя, как отступает напряжение, и как становятся ватными руки и ноги — Танец такой. Видела, запомнила. Вот убью тебя, и тоже станцую. Отпраздную. Хочешь?

Файлер дернулся, ноздри его раздулись, он хотел что-то сказать, но дверь снова открылась и появился человек в ливрее — уже другой:

— Волчица должна пройти со мной. Господин Файлер остается здесь, ждет.

— Помни, что я тебе говорил… — пробормотал Фалер, из которого будто выпустили воздух — Пропадешь, дурища!

Большая, можно сказать — огромная комната, вся выдержанная в белых и золотых тонах. Посредине — кровать, размерами под стать комнате. Над ней — балдахин с поднятыми сейчас занавесями. Настя читала о таком балдахине в романах, видела на картинке, а вот вживую увидеть сподобилась впервые.

«Ливрейный» тихо сказал, перед тем как впустить ее в комнату:

— Входишь, проходишь десять шагов, останавливаешься, стоишь, ничего не говоришь, и ничего не делаешь, пока тебя не заметят, не обратят на тебя внимание. Потом исполняешь все, что тебе скажут. Сделаешь лишнее движение — умрешь. Все что увидишь, или услышишь — тайна. Скажешь где-то на стороне лишнее — умрешь. Иди.

И открыл дверь.

Так Настя и сделала. Десять шагов, и встала, как вкопанная, вытаращив глаза. Да и было из-за чего таращиться: на кровати, постанывая и тяжело дыша, занимались сексом обнаженная девушка и нагой мужчина. Настя вначале не поняла, кто это такие — девушка стояла на четвереньках, на локтях, опустив голову до матраса, прогнувшись, приподняв зад, мужчина держал ее за бедра, и резко, сильно насаживал на себя — с громкими, сочными хлопками, будто кто-то изо всех сил бил в ладоши. И его голова была опущена, будто он старался рассмотреть, что же такое сейчас с такой яростью имеет.

А потом девушка подняла голову, посмотрела Насте в глаза, и та невольно глубоко и судорожно вздохнула, узнав — кто это такая. Благородная Супруга, это была она. Потная — по лицу и плечам стекали капли, волосы слиплись — глаза туманные, губы влажные, а в уголке рта справа белела то ли пена, то ли…

Наконец, Гелла задергалась, издала долгий, протяжный стон, и бессильно, тряпичной куклой упала на постель, мужчина кончил вместе с ней — тоже простонал, и медленно опустился на правый бок, закрыв глаза, тяжело дыша высоко вздымающейся грудью.

И так они лежали несколько минут, совершенно не обращая внимания то, что перед ними стоит Настя, покрытая потеками засыхающей крови и уже высохшего пота, вымотанная после боя и совершенно не мечтавшая смотреть на эту живую порнуху. Ей бы сейчас помыться, попить чего-нибудь холодного, и со всего размаха брякнуться на лежанку в своей каморке, гордо именуемой «комната».

Настя подождала минуты две, оглянулась по сторонам, справа от себя увидела столик, уставленный закусками, кувшинами и хрустальными бокалами. Недолго думая шагнула к столу, налила из кувшина нечто, пахнущее фруктами в бокал синего стекла, и медленно, с наслаждением выпила содержимое, от всей души надеясь на то, что сейчас ей в живот не воткнется арбалетный болт. Но похоже что голая грязная девица не выглядела опасным преступником, угрожающим Великим, потому никаких действий со стороны невидимых стрелков не последовало. Тогда Настя налила еще, и еще…пока в животе не забулькало, как в закипающем термопоте.

После этого ей как на грех захотелось есть — да так захотелось…у Насти проснулся настоящий волчий аппетит. Она обшарила взглядом стол, увидела на тарелке что-то вроде нарезанного дольками сушеного мяса, попробовала — ей понравилось. Копченое, с острыми приправами — самое то для усталой, замученной нарзаном гладиаторши! Будет чем подкрепить силы!

Она успела уничтожить больше половины содержимого огромной тарелки, прежде чем услышала шорох справа от себя. Обернулась, и застыла с открытым ртом: перед ней стояла Супруга, улыбаясь, и совершенно простецки уперев левую руку в голое бедро.

— Ну что же ты перестала есть? — захлебываясь смехом спросила Гелла — Ты ведь не все с чашки умяла! Продолжай, продолжай, в высшей степени забавное зрелище! Милый, ты это видел? Дикарка, самая настоящая дикарка!

Император, который вольготно расположился на постели, и совершенно не смущаясь вывалил свое «хозяйство», тоже довольно улыбался, и неверяще мотал головой:

— Твоя новая рабынька очень забавна, дорогая. Другая тут же бы пала ниц, мечтая, чтобы ее не казнили прямо сейчас за такое бесстыдное нарушение этикета! А эта…она даже не смутилась! Ты ее балуешь, милая! Эдак все рабыни будут себя вести подобным образом!

— Но она же — не все! — снова улыбнувшись, с придыханием сказала Супруга — Она красива! Она очень красива, и экзотична! Посмотри, как она прекрасна! Кровь на обнаженном теле придает ему особую красоту, не правда ли?

— Да она тебе чуть глаз не выбила яйцами этого животного! Ее казнить мало! — не унимался Император, а Настя стояла не дыша, чувствуя, как холодеет внутри. Только сейчас она вдруг осознала, насколько…ничтожна, по сравнению с этими…нет, не людьми — небожителями. Они могут решить ее судьбу одним движением пальца. Р-раз! И нет Насти. И чем больше она это понимала, тем больше внутри нее росло чувство протеста — не поддаваться! Не сдаваться — ни за что, и никогда!

— Госпожа хотела, чтобы я отрезала ему яйца — я исполнила приказ — спокойно ответила Настя, глядя в глаза сумасбродной девчонке, которую судьба забросила на самый верх социальной лестницы этой Империи.

— Да, она права…я приказала ей отрезать яйца у этого мужчины — кивнула Гелла, не отводя взгляда от Настиных глаза, и было в этом взгляде что-то завораживающее, гипнотическое. Будто смотрела не обнаженная девушка, достойная обложки самого лучшего из глянцевых эротических журналов, а огромная, прекрасная, и очень опасная ядовитая змея!

— Меня это так возбудило! — глубоким грудным голосом сказала Супруга, и мягко, пальчиками провела по животу Насти, опуская руку все ниже и ниже — А тебя, милая, ЭТО не возбудило? (ее пальцы коснулись Настиных нижних губ, и легко по ним заиграли) Я чуть не кончила прямо на месте! Тебе нравится, да? Нравится? Я красивая?

Настя едва не ударила по руке Геллы, ее тело напряглось, но не от сексуального возбуждения, а от того, что ей хотелось отбросить руку девушки. Она не хотела, чтобы пальцы Геллы проникали туда. Она сама не понимала — возбуждает это ее, или вызывает отвращение. Скорее второе — Настя не хотела ласк ни мужчин, ни женщин. Более того…она их боялась. После того, что сделал с ней Сирус, лишив девственности так грубо и больно, пользуясь ее абсолютно беспомощным состоянием, мысль о том, что кто-то будет трогать ее ТАМ, а тем более в нее проникать, вызывала у Насти если не ужас, то глубочайшее отвращение.

А тем временем ласки девушки сделались все более активным, более жесткими, наконец, она приказала задыхающимся, срывающимся голосом:

— Расставь ноги пошире! Ну! Скорее!

Настя будто во сне, стараясь не думать о том, что происходит — подчинилась, и тогда Гелла схватила ее за бедра и опустилась на колени.

Когда Настя пришла в себя, то увидела лицо Геллы между своих бедер. Оно было испачкано бурым, а розовый язычок скользил между пухлых губ, облизывая и их, и палец, который Гелла держала перед собой.

— Вкусная…и пахнешь…зверем! Волчица! Животное! Прекрасное, сладкое животное! — сказала Супруга, и умильно улыбнувшись, подмигнула девушке правым глазом — Хорошо тебе было?

Настя похлопала ресницами…она не помнила — хорошо ей было, или нет, но…через секунду вспомнила. И то, как она стонала, с силой вжимая в себя голову Первой Леди Империи, и то, как тело били судороги, и то, как она едва не упала, выгибаясь, опираясь локтями на стол и снеся с него два драгоценных хрустальных фужера, валявшихся сейчас на полу грудой стеклянных кружев. Черт подери эту девку — она же трахнула Настю!

— Хорошо… — с трудом, хрипло ответила Настя, и тут же глупо, сама того от себя не ожидая, спросила — Что это было?! Я чуть не умерла!

— Ах-ха-ха! — Гелла упала на пол, и по-детски задрыгала ногами, открывая Насте вид на безупречно депилированные прелести — Постельная рабыня спрашивает, что это такое было! Девочка, сколько раз ты была с мужчинами?! И нет знаешь, что такое оргазм?!

— Ни разу… — растерянно ответила Настя, и смех супруги императора тут же стих, будто ее заткнули кляпом. Император тоже замолк — он следом за супругой тоже начал хихикать.

— Стоп! — серьезно сказала Гелла, и посмотрела на супруга — Как это не была? Ты чего врешь? Что за вранье?!

— Не была — набычилась Настя, сводя брови — Меня продали девственницей. И с Сирусом не была. Ни с кем не была.

— Врешь! — Гелла легко, как гимнастка вскочила на ноги — Я видела, ты не девственница! Я бы точно почувствовала! Как смеешь врать?!

— Не вру — пожала плечами Настя — Он пытался меня изнасиловать, я сделала вид, что согласна на секс. Он сунул мне член в рот, и я его откусила.

— Что-о?! Ты откусила Сирусу член?! Ах-ха-ха! Вот это да! Ну-ка, ну-ка расскажи!

И Настя вдруг поняла — вот он, момент истины! Ну, сучонок, держись! Сейчас тебе отольются мои слезки! Ах ты ж гнида!

Но виду не подала, осталась такой же спокойной, как и всегда.

— Да, откусила. И яйца оторвала. Рукой. Под корень. Красные такие — сама держала, шмякнула об пол (Император непонятно хрюкнул — то ли от возмущения, то ли от смеха). Потом меня парализовало этим ошейником, и член никак не могли вырвать у меня изо рта. Тогда его отрезали, и потом Сирус отрастил себе новый член. Только…не рабочий.

— Врешь! — прикрикнул Император — Не может такого быть! Он настоящий мужчина! А ты просто ему мстишь!

— А вы проверьте, ваше величество — криво усмехнулась Настя — После того, как я его кастрировала, у него больше не стоит. А девственности он меня лишил кулаком. Чтобы побольнее было, чтобы обидно, чтобы до крови. А затем повесил меня на столб для казни, где я провисела больше четырех месяцев.

— Врешь, подлая рабыня! — император буквально взлетел с постели — Никто не может выдержать четыре месяца на столбе! На нем умирают через три дня после повешения! Мерзавка!

— Вечером меня снимали, лечили, кормили — насильно, через воронку. Ночь я спала, утром вешали на место. Днем били кнутом, бросали в меня камнями, плевали, кидали нечистотами. Вечером снова снимали, и все повторялось. Так четыре месяца. А вы думаете почему я стала Волчицей? Почему ненавижу мужчин?

— Ты ненавидишь мужчин? — удивленно спросила Гелла.

— Да. Мужчины меня мучили — мрачно ответила Настя, искоса глядя на то, как прислушивается к ее словам император. И пусть прислушивается — Если меня попробует взять мужчина — я его убью. Если только меня не убьют раньше. Сирус сделал так, чтобы я ненавидела всех мужчин! И не могла заниматься с ними сексом!

— Бедненькая — Гелла подошла ближе и погладила Настю по щеке, вызвав острое желание отшатнуться — Ты столького лишилась! Нет слаще мига, когда в тебя входит мужчина! Ладно, ладно, не буду! Понимаю!

Гелла увидела, как вздрогнула и поморщилась Настя, и досадливо махнула рукой:

— А я хотела затащить тебя в нашу постель… Увы, нет, мне очень дорого мужское достоинство моего господина! (она звонко расхохоталась, и лукаво посмотрела на мужа) Оно великолепно, ведь правда же? Правда?

Настя на всякий случай кивнула, хотя ничего особо великолепного в этом толстеньком отростке не видела. Член, как член. Побольше, чем тот, что она откусила у Сируса, но точно никакого удовольствия от созерцания этого предмета она не ощущала.

— Да, он великолепен! — с восхищением сказала Гелла, с улыбкой рассматривая императора, сразу сделавшегося благостным и довольным — Расскажи еще…как так получилось, что ты оказалась в Арене? Тебе что-то на этот счет известно?

— Все известно — пожала плечами Настя, чувствуя. Как ее охватывает веселое бешенство — Сирус уже хотел меня убить, и как можно более мучительно. Но потом ему в голову пришла мысль подарить бесполезную рабыню императору. Все равно член не стоит, а тут дорогой подарок, император оценит, и отдарится десятикратно, ведь известно, что он человек благодарный и не жадный. Это все знают. Мне неизвестно, что Сирус получил от императора в ответ на подарок, я же просто боец Арены, откуда мне знать? А о том, что он меня подарит императору, и получит за это почет и уважение вместе с кругленькой суммой денег — я слышала сама, он кому-то это говорил, когда я висела на столбе. У меня абсолютная память, я помню все, что когда-то слышала или видела.

— А зачем ему было тебя дарить? — недоверчиво спросил Император, прохаживаясь возле Насти и заложив руки за спину, будто полководец, обдумывающий битву. Это выглядело бы внушительно, если бы император был одет в свою бело-золотую одежду. Но он был наг, обвисшее достоинство болталось между ног, и выглядел Величество довольно-таки комично. Правда, ему на это было наплевать. Величество — оно и с голым задом Величество.

— Почему просто не продал? — после паузы продолжил император — Немалые деньги!

— Тут все просто — вмешалась Гелла — От тебя он получил гораздо больше, чем подарил. И деньги, и земли, и титул. Такой, какого нет у других!

— А еще — подхватила Настя — Он не хотел, чтобы знали о том, что фактически является бессильным. Не мужчиной. Я ведь об этом расскажу, не буду молчать!

— Так ты и в Арене могла разболтать — пожал плечами Император.

— Кто бы мне поверил? Это раз. И второе…он рассчитывал, что меня убьют в первом же бою. И для того нанял предателя из служащих Арены. Тот выставил против меня копейщицу — опытную наемницу. Помните, тут женщину с копьем, которая меня едва не убила? Это она. Я чудом спаслась. Потом Файлер наше предателя и бил его палкой. И уволил.

— Файлер в курсе аферы Сируса? — быстро спросила Гелла, переглянувшись с мужем.

— Не знаю — пожала плечами Настя — Вряд ли. Он всего лишь заботится о своей прибыли. Ему выгодно меня держать в Арене — идет большая прибыль, весь город приходит на меня смотреть… Он мог, конечно, узнать о Сирусе от предателя — кто именно того нанял, но вряд ли. Я бы на месте Сируса прислала какого-нибудь слугу, и тот уже нанял служащего. Я не могу говорить за Файлера, не знаю. Я его не люблю, он жадная скотина, делает все, чтобы я приносила как можно больше прибыли. Но при этом он обо мне заботится, делает так, чтобы я выжила. Вот, в общем-то, и все.

— И все! — мрачно сказал император — Вот что, Волчица, иди к себе. Поезжайте с Файлером в Арену. И…помалкивай, пока тебе язык не вырезали. Или голову на кол не насадили. Поняла? Все что видела, все, что слышала — забудь! Ты здесь не была!

— Милый… — начала Гелла.

— Нет! — жестко отрезал император, и супруга тут же притухла — Никаких развлечений с ней! Она на самом деле ненормальная! Я не хочу в один черный день обнаружить тебя без головы! Или с перегрызенным горлом! Хватит этих развлечений! Есть множество великолепных, прекрасных девушек, которые составят тебе компанию! Не менее красивых чем она, но гораздо более ласковых, и безопасных. Хватит совать голову в пасть зверю Пустоши! Ты уже не девочка-принцесса, ты моя супруга! И должна слушаться меня, и делать то, что я тебе говорю!

— Да, мой господин! — Гелла склонилась в глубоком поклоне, и Настя, помедлив мгновение, последовала ее примеру.

— Вон! — мотнул головой император, и Настя пятясь отошла на три шага (так вроде положено по этикету). Затем повернувшись, быстро подошла к двери, открыла ее, и шмыгнула в открывшуюся щель. Сердце колотилось так, что грозило выскочить из груди. А в голове билась мысль: «Надо сваливать отсюда, пока не угробили!»

И Настя почти побежала по коридору, интуитивно следуя тем маршрутом, которым пришла сюда.

Файлер сидел в комнате, увидев девушку, бросился с расспросами, но Настя отрицательно помотала головой, и он, видимо поняв, тут же от нее отстал.

На душ ушло пять минут, на одевание и обувание минута, не больше.

А еще через десять минут они уже тряслись в карете Файлера, не говоря друг другу ни слова, будто все слова, что нужны, давным-давно были сказаны.

Рядом с Настей лежал обещанный ей раритетный меч, который Файлер все-таки не забыл забрать. А еще — мешочек с позвякивающим содержимым, в который Настя так и не удосужилась заглянуть.

Она была вымотана и физически, и морально. Что там, впереди, Настя не знала. Она сейчас казалась себе легкой соломинкой, которую несет могучий мутный поток. Куда прибьет, сломает, или выбросит на спокойный берег — это известно только Создателю. А у него бывают в высшей степени дурные шуточки, от которых иногда просто хочется плакать.

Конец 1-й книги.