«„Музыканты“ защищают Бахмут». Апрель 2023.

Папа Есен завтра должен был вернуться из командировки. «Скорей бы! — думала Есен. — Интересно, папа привезет куклу? Он обещал». Папа Есен — инженер. Все вокруг его уважали, хотя он был младше многих своих коллег. А все потому, что папа Есен был очень-очень умный. Поэтому его нередко отправляли в командировки.

А когда папа уезжал, с ним часто отправлялась и мама — у мамы всегда были дела. Тогда Есен гостила у бабушки Зейнеп и дедушки Исмаила. Девочка очень любила бывать у них в гостях. Кругленькая и деятельная бабушка Зейнеп готовила самую вкусную на свете пахлаву, а еще смеялась звонко — будто она сама была совсем не бабушка, а девочка, чуть старше собственной внучки. Есен с бабушкой были большие подружки. Они вместе готовили, вместе секретничали, заплетали ленты в косы Есен, а дедушка Исмаил только качал головой и улыбался — ну и ну, как преображается его жена с приездом обожаемой внучки. «С ребенком в дом заходит счастье», — всегда говорил дедушка Исмаил.

Нельзя сказать, что Есен не скучала по папе с мамой, но все-таки у дедушки с бабушкой было так здорово, единственную пока внучку баловали все вокруг — и Зейнеп с Исмаилом, и их соседи и друзья, хвостиком носился вокруг нее шумный маленький дедушкин пёс Картал, так что она готова была на время расстаться с родителями.

Но вот, подступал срок возвращаться папе из командировки, и девочка нетерпеливо смотрела на часы — когда же закончится этот день и еще поскорее бы следующий прошел. Все-таки уже очень хотелось увидеть папу с мамой!

Ночью Есен спала крепко, она наигралась и набегалась за день. Спала и ничего не знала до тех пор, пока пёс, устроившийся в ногах девочки, вдруг не начал истошно выть.

— Картал? Ты чего? — сонно спросила Есен.

Пёс никак не утихал. Есен взяла пса на руки, как маленького ребенка, сделала круг-другой по комнате… И мир вдруг содрогнулся и сложился вокруг нее, словно карточный домик. Что-то ударило по голове…

Сержант Иван Фролов сидел на броне своей боевой машины и чистил мандарин. Один мандарин в руке, еще два — в кармане. Угощение привезли волонтеры. Они регулярно доставляли на фронт посылки, которые для бойцов СВО собирала вся страна, — тут были и фрукты, и носки, и балаклавы, и детские рисунки, письма и много чего еще, такого важного на фронте, а один мальчик из Севастополя даже передал нашим ребятам конфеты из своего новогоднего подарка.

К БМП направлялся пацан. Обычный такой мальчишка лет десяти, не старше. Только очень грязный, будто долго топал через раскисшую земля, и это было странно — вокруг-то уже все просохло. Одет паренёк был небогато — турецкая курточка с капюшоном, откинутым назад, видавшие виды джинсы и ботинки такого древнего фасона, какой сам Ваня уже по возрасту не застал. Мальчик пристально смотрел на бойца.

Ваня засунул руку в карман куртки:

— Хочешь мандаринку?

Не дожидаясь ответа, бросил мальчугану фрукт. Тот поймал мандаринку на лету и спрятал в карман. А потом подал наконец голос:

— Спасибо. Я сестричке отнесу.

— Тогда держи ещё одну, — улыбнулся Ваня, спрыгивая с брони.

Тот отрицательно мотнул головой, но потом всё-таки взял гостинец. И снова заговорил:

— Дядя, а это у вас танк?

— БРМ-1К, — поправил сержант. И пояснил: — Боевая разведывательная машина. Танки — они побольше будут, и пушка у них солиднее.

— Я знаю, — кивнул паренёк. — Танки через нашу деревню проходили. Вражеские. С крестами.

— Давно? — насторожился Ваня.

— Недели две назад, — ответил паренёк. — Говорят, их здесь, под Крюковкой, наша арта накрыла.

— А ты сам не местный, что ли? — высунулся из люка командир разведгруппы Володя Спицын. Вообще-то в экипаже БРМ — шесть человек, но у них в наличии было пятеро: командира машины на днях ранило, и Володя временно совмещал — был и комгруппы, и командиром самой БРМ.

— Не, — покачал головой паренёк. — Из Авдеевки я. Как услышал, что наши выбили из Крюковки бандер, так и прибежал. Интересно!

— Из Авдеевки? — задумчиво нахмурился Володя. — Мы как раз к вам выдвигаемся. Нам сказали, село пустое, брошенное.

— Ну, не пустое, — возразил мальчуган. — Там мы живём с сестрой и бабушкой, а ещё Черныши, дед с бабкой, и Цыганчуки… — Внезапно он тоже нахмурился. — Только вам в село нельзя!

— Это почему? — удивился Володя.

Мальчишка сделал знак, чтобы боец наклонился, приподнялся на цыпочках и зашептал на ухо, словно их мог услышать кто-то посторонний:

— У села старая ферма есть. Бывшая племенная станция. При ней общежитие. Ну, как общежитие — развалины, ни окон, ни дверей. Там бандеры засели. Дэ-эр-ге…

— Много? — уточнил Володя.

— С дюжину, — ответил парень. — У них ещё трубы с собой, здоровые такие, в них, говорят, ракеты.

— ПТУР, — догадался Ваня.

— Странно, — засомневался командир. — Наша «птичка»[1] никого не заметила.

— Так они там сидят тихо-тихо — что мыши в подполе, — ответил мальчуган. — Но я смелый, я близко подходил. Сам слыхал, они русские танки жечь будут. Ну я и метнулся сюда, поглядеть, есть ли здесь танки.

— Идти надо, — решил Володя.

— На ракеты? — переспросил Иван. — У них же ПТУРы.

— Сразу не шмальнут, — прикинул командир. — Смысл себя обнаруживать на маленькой группе, если они танки ждут? Нет, они одну машину пропустят. А вот как наши следом пойдут — ударят.

— А если подойти поближе и по ним — из пушки? — предложил мехвод Александр Борисович, выбравшийся из люка, чтобы присоединиться к товарищам.

— Тогда они нас подобьют, — сказал Володя. — Сам знаешь, мы-то — не танк, на нас «джавелина» даже не надо, из РПГ можно загасить.

— Точно! — воскликнул парнишка. — Они и про «жавелин» этот говорили, и ещё про «амбрус» какой-то…

— «Армбруст», — машинально поправил его Володя. — Значит, у них и ПТУР, и РПГ… Задачка…

— Вот с тылу бы зайти… — пробормотал Ваня.

Володя тут же достал планшет, включил, поколдовал и протянул мальчишке:

— Где, говоришь, это общежитие?

Паренёк с восхищением уставился на экран планшета:

— Ух ты, это ж наша Авдеевка! Вот это да! Прямо всё как по-настоящему! Ну, техника!.. Вот это наш дом, а здесь — Чернышей. — Мальчик ткнул пальцем в карту: — Да вот оно, общежитие, у дороги как раз.

— Удобное место для засады, — согласился Володя, присев на корточки и глядя туда, куда указывал мальчуган. — И не обойдёшь…

— Почему ж не обойдёшь? Еще как обойдешь, главное — не напрямки, — удивился тот и по-взрослому прибавил: — Места знать надо! Тут на полях и мины есть, так что прямо никак не выйдет. Дядя, а вправо эту карту мотнуть можно?

Володя сдвинул изображение.

— Глядите, — опять ткнул в экран мальчуган. — Здесь, за селом, — балка глубокая, по ней по весне талая вода идёт. Грязюки там, конечно, по колено, но вы пройдёте.

— Почему думаешь? — заинтересовался мехвод.

— Дядя Гриша из Крюковки на бульдозере гонял, так и вы пройдёте. У вас же — вон какие гусеницы, — пояснил малец. — Дойдёте до лесополосы, это вот здесь, осторожно спуститесь в балку и прямиком до крайних хат. С фермы вас видно не будет. Потом здесь развернуться, где скирда стояла, — он опять указал место на экране, — и прямо до общежития.

— Ну что, Володь, попробуем? — спросил Александр Борисович. Командир кивнул. — Малой, дорогу покажешь?

— То вы меня на танке покатаете? — обрадовался паренек. — Покажу, конечно!

— Это БРМ, — поправил Володя с улыбкой. И посерьезнел. — Покатаем, но учти, это может быть небезопасно.

— Ой, а что в наше время безопасно? — опять по-взрослому отмахнулся мальчик. Дети войны — маленькие и большие одновременно. — Зато на танке прокачусь!.. Ну, то есть на БРМ! — быстро поправился он и опять наклонился к уху Володи: — Бандеры тут шли танковой колонной, приглашали с ними проехать. Но я не стал, убежал. Кто их знает, что у них там на уме?

— Вот и правильно, — похвалил Володя. И велел: — Полезай тогда на броню. Вань, помоги парню.

— Тебя как зовут-то, герой?

— Андрей.

Когда БРМ, осторожно пробираясь по балке, выползла в тылу тёмного села, где не горел ни один огонёк, сумерки уже вступили в свои права. Но на экране тепловизора виднелись светлые пятна, в том числе в том самом общежитии, о котором говорил мальчик.

— Молодец, Андрюха! — одобрил Иван. — Ценную информацию доставил.

Вероятно, бандеровцы поставили там буржуйку — несмотря на весну, ночи еще стояли холодные. Нет-нет да и иней поутру на траве найдешь.

— Обработаем их отсюда? — спросил Ваня. Рядом примостился Андрей, приникший к окуляру одного из смотровых приборов. — Или поближе подойдём для верности?

— Если завернуть направо… — начал было Володя.

— Направо нельзя, — вполголоса возразил Андрей. — Я же вам говорил — за скирду не заезжайте, там бандеры мины ставили.

— Попробуем подойти поближе, — решил Володя.

— Дядь Ваня, — сказал Андрей, успевший со всеми раззнакомиться, глядя на экран тепловизора, — а вот эти пятна — это у нас что?

— Да мало ли что, — поначалу отмахнулся тот. А потом пригляделся: — А ты глазастый! Володя, глянь, справа и слева от общаги — кажется, у них там расчёты развёрнуты?

— Где? — уточнил тот.

Андрей, поднырнув под пушку, тут же ткнул пальцем на едва заметные пятна на экране тепловизора. Володя сверился с картой:

— Ага, засели в силосных ямах. Умно… — Он повернулся к мальчику: — Вот что, Андрей. Мы сейчас по ним ударим, так что выбирайся из машины и…

И тут мальчик… всхлипнул:

— Дядя Володя, не прогоняйте меня, пожалуйста!

— Мы в бой пойдём! — вздохнул Володя. — Это опасно.

— Так снаружи же тоже опасно! — возразил Андрей. — Тут броня, а там что, кроме лопухов? Пока ещё я до хаты добегу. Да и хата у нас, прямо скажем, не БТР…

— БРМ, — опять поправил Володя. — Ну хорошо. Слезай и иди назад, к Славику-радисту. — Видя, что Андрей готов возразить, быстро добавил: — На моём месте посидишь.

Очевидно, последний аргумент подействовал на парня — тот проворно юркнул в заднюю часть машины. Проконтролировав его уход, Володя включил переговорное устройство:

— Иван, приготовиться открыть огонь. Огонь открываешь без команды. Александр Борисович, по моей команде… вперёд!

Бой был скоротечным. Ракета с термобарическим зарядом вызвала детонацию чего-то в бывшем общежитии. «Подарки» бандеровцев сыграли против них самих. Тем временем Володя и Иван, включив инфракрасный прожектор, открыли огонь по прятавшимся в силосных ямах бойцам. С подсветкой те оказались как на ладони — завалили всех шестерых, ещё столько же трупов нашли в бывшем общежитии. Трофеями команды стали два исправных американских ПТРК «Джавелин», два немецких гранатомёта и пулемёт MG.

Володя доложил в штаб о результатах боя, и к полуночи через Авдеевку прошли танки, вклиниваясь в оборону противника. А до этого экипаж БРМ отвёз Андрея домой, где передал из рук в руки его бабушке.

— Ваш внук — герой, — сообщил начавшей было ругать сорванца старушке Володя. — Если бы не он, было бы нам трудно!

— Тогда — молодец, — сменила гнев на милость бабушка. — Слава Богу, что вы пришли! Слава Богу! Зверюги эти… — Она закатала рукав и показала свежий синяк на предплечье. — На днях брала воду у колодца, а тот меня хрясь кулаком, ведро отобрал, воды напился и в колодезь зашвырнул, насилу достала. Нормальный человек попросил бы: чи ж я не дала б? А этот… и яка его мать родила?

А Андрей деловито подошёл к сестричке Наташе и отдал ей оба мандарина. Девочка попыталась один не взять, но мальчик настоял, чтобы оба.

— Так ты и остался без подарка? — спросил Иван у Андрея перед отъездом, когда разведчики прощались с семьёй, носившей, как оказалось, почти такое же имя, как у села, — Авдеевы.

— Разве ж без подарка? — удивился тот и стал загибать пальцы: — На та… на бээрэме вашей покатался, и в бою побывал, и на командирском месте сидел… — он вздохнул, — расскажи я кому, не поверят!

— Поверят, — заверил его подошедший Володя. — Я рапорт подам о твоём награждении. Адрес я ваш записал, думаю, будешь с медалькой в школу ходить. А пока…

Он стянул с головы шлемофон, отстегнул переговорное устройство — и надел на голову парня:

— На командирском месте ты сидел, а теперь у тебя будет и настоящая командирская шапка. Бывай здоров, Андрей. После Победы свидимся.

Ангелина из третьего подъезда выглядела как кинозвезда. Ноги — от ушей, волосы — до поясницы, широко распахнутые изумрудные глаза, а фигура… Фигура такая, что даже строгий деловой костюм не мог ее скрыть. Когда Ангелина шла по улице, женщины начинали теребить рукава своих мужчин, мужчины — восхищенно присвистывать, ну а старушки со скамейки перед парадным… Старушки, казалось, все уже сказали, но всякий раз находилось что-нибудь эдакое. Потому что, когда Ангелина шла мимо, молчать было нельзя.

— Ишь, Гелька-то вернулась, — сообщила Маргарита Петровна, занимая место рядом с подругой. — Небось с любовником куда ездила. Видала, к ней мужики с букетами так и ходят? И всё — разные…

— Матушка-то ейная в гробу небось переворачивается, — вздохнула Екатерина Семёновна. — А еще медик, называется.

— Да видно по ней, какой она медик, — хмыкнула Маргарита Петровна. — Совсем стыд потеряли.

Не то чтобы Маргарита Петровна или Екатерина Семеновна были совсем уж нехорошими людьми. Нет-нет, обе женщины прожили достойную жизнь, попали по распределению на один и тот же завод, а потом вышли оттуда в положенный срок на пенсию.

Но одинокая девушка из третьего подъезда очень уж раздражала. Нет, не нарядами, Ангелина всегда одевалась очень сдержанно. И даже не поведением — соседка была всегда приветлива, а однажды дала Екатерине Семеновне дельный совет, как избавиться от прострела в спине. И правда, ведь помогло! Но все-таки ее непростительная красота сама по себе бросалась в глаза и заставляла испытывать смешанные чувства, особенно если даже в лучшие годы вам случилось щеголять лишь куцым хвостиком мышиного цвета, прикрывая форму ног юбками и брюками, а теперь и вовсе предпочтительно смотреться в зеркало пореже. В общем, всякий раз, когда Ангелина шла мимо, Маргарита Петровна сердито поджимала губы. А теперь еще и вереница мужиков. Может, у нее там — притон какой? Нет, надо бы сообщить куда следует, пускай проверят.

И вообще, этой молодежи все дается без труда. Захотел — институт бросил, взял машинку и картинки людям на коже бьешь. Ну разве ж это работа? Вот сын Кузнецовых Сашка так и сделал. Ох и наплакалась Вера Кузнецова, когда он однажды матери сказал, что документы из института забрал. А уж чего сделано — не воротишь. Теперь от родителей съехал, в тату-салоне работает. А последние три месяца его и не видать совсем — поди от мобилизации сбежал, тьфу! «Вот были люди в другое время», — думала Маргарита Петровна.

А дальше случилось кое-что совсем уж невообразимое. Гелька-то легка на помине оказалась. Только про нее поговорили, как глядь — она уж и идет. Сначала к подъезду подкатила машина, да еще какая — сама черная, здоровенная, спереди решетка широкая. Потом из её просторного салона, через дверь, открытую молодым водителем, выпорхнула Ангелина — как всегда, элегантная и улыбающаяся. В этот день она была особенно красивая — в белом с золотом костюме, туфлях, с причёской, будто только что из салона красоты…

Но самое главное, что буквально заставило подружек оцепенеть, — на груди у девушки было необычное «украшение» — не модная брошь, а самый настоящий орден!

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Ангелина. А затем, не дожидаясь ответа, простучала мимо каблучками и упорхнула в подъезд. Странное авто тоже уехало.

— С каких это пор у нас фотомоделям ордена раздают? — нарушила наконец молчание Семёновна.

— Совсем совесть потеряли, — прошипела Маргарита Петровна. — Нет, ну где это видано…

Она пару раз сжала сухонький кулак, а потом сказала:

— Ты, Семёновна, как хошь, а я этого так не оставлю!

— А что ты предлагаешь? — спросила её подруга.

— Пошли к участковому, — решительно сказала Маргарита Петровна, вставая со скамейки. — Между прочим, если меня склероз не подводит, незаконное ношение боевых наград — уголовное преступление!

Бдительные пенсионерки — это факт, с которым следует считаться, даже если ты — полицейский. Взглянув на вновь прибывших, старший лейтенант Прозоров вздохнул и проговорил в телефонную трубку:

— Ты там попробуй меня пробить всё-таки. Не хочу штаны протирать… Ну и что? Я в порядке! Ладно, ко мне тут граждане пришли. Бывай!

Прозоров грохнул трубку о белый корпус телефонного аппарата:

— Бюрократы чертовы!.. — выругался он.

— Что случилось, милок? — участливо спросила Екатерина Семеновна. — Заболел али чего?

— Да я только с Донбасса вернулся, — неожиданно разоткровенничался полицейский. — Ездил в командировку в Мариуполь. Ну и не только. В общем, под обстрел попал, контузия. Меня сюда и вернули. Я там только три месяца пробыл! Это же уму непостижимо! Мой дед всю войну до Берлина прошёл — три ранения, одно тяжёлое, а контузию тогда вообще в расчёт не брали! Подумаешь, мина взорвалась в паре метров! Даже осколками не задело, а обратно теперь не пускают — сиди, мол!

— А мои на войне познакомились, — сообщила Семёновна. — Под Курском, мать отца в тыл вытянула, раненного.

— Да уж, — вздохнул полицейский, — нет в России семьи такой… — И спохватился: — А вы ко мне по делу?

— Конечно, — важно ответила Маргарита Петровна. Она расправила плечи, вскинула для острастки брови и посмотрела на Прозорова: мол, будет она без дела туда-сюда расхаживать. — Мы из четвёртого дома. У нас там девка живёт, такая… числится медиком, а сама, наверно, фотомодель.

Прозоров тяжело вздохнул. Там, на Донбассе, идет бой не на жизнь, а на смерть, а он тут сидит, кляузы разбирает. Не для того он родился, учился, служил, чтобы стулья протирать. Сегодня фотомодель, завтра — что? Излучение от вышки сотовой связи? Борьба за парковочное место? Кража прищепок с веревки?

— И что она? — наконец спросил лейтенант. — Фотомодель ваша. Хамит? Хулиганит? Компании пьяные водит?

— Ну водит… — согласилась Екатерина Семеновна. — Да не компании, все больше по одному да с букетами. Мужики. Разные.

— Получать букеты от мужчин — это еще не преступление, — хмыкнул Прозоров.

— А вот государственный орден носить как украшение — очень даже! — не выдержала Маргарита Петровна.

— Какой орден? — посерьезнел лейтенант.

К делу Прозоров подошел серьезно. Затребовал запись с камер наблюдения и теперь в компании старушек разглядывал стоп-кадр на экране своего ноутбука.

— Похоже на орден Мужества, — сообщил он. — Ленточка красная?

— Красная, — подтвердила Маргарита Петровна. — С тоненькой белой каёмкой.

— В какой, говорите, квартире она живёт? — спросил Прозоров, вызывая на экране таблицу с перечнем зарегистрированных жильцов дома.

— В семидесятой, — хором ответили старушки.

Лейтенант пролистнул список, посмотрел запись, затем переключился на другое окно, что-то быстро там набрал… и нахмурился.

— Вот что, — сказал он после непродолжительной паузы, — бдительность — это, конечно, хорошо. Но не в этот раз. Орден ваша соседка носит по праву.

— За что ж ей его дали?! Она ж молодая совсем! — всплеснула руками Семёновна.

— И вообще — модель! — поддакнула Маргарита Петровна, выделяя букву «е». — Когда это у нас моделям ордена раздавать стали?

— А это вы лучше у неё сами расспросите, — посоветовал Прозоров. — Я вам это настоятельно рекомендую.

С этими словами он уткнулся в бумаги, всем своим видом показывая, что прием окончен. Когда и это не помогло, лейтенант позвонил по телефону, сказал:

— Знаешь что, Серёга? Пригласи-ка ко мне Иванова. Да, наркоман который. Он тут у меня по одному делу проходит…

Брезгливо фыркнув, Маргарита Петровна удалилась, прихватив с собой и подругу. Заинтригованные пенсионерки заняли наблюдательный пункт на скамейке. Ждать им пришлось долго. Однако вечером Ангелина все-таки появилась. Одета она на этот раз была не в пример скромнее — платьице в горошек, босоножки, — но всё равно выглядела так, что хоть на обложку журнала.

— Постой-ка, доча, — сказала Маргарита Петровна, вставая с лавочки. — Спросить тебя можно?

— Конечно, Маргарита Петровна, — непринуждённо улыбнулась Ангелина. «Ишь ты, помнит, как меня зовут», — удивилась женщина, но подобное не могло сбить её с толку.

Старушка ухватила соседку за рукав:

— Ты тут давеча домой возвращалась, — медленно сказала Маргарита Петровна, — и мне показалось, что у тебя на груди был орден Мужества.

— Не показалось. — Ангелина смутилась, даже покраснела слегка. — Есть у меня такой орден.

— И за что ж тебе его дали? — перешла в атаку Маргарита Петровна. — Ты же такая молодая…

— Сама не знаю, если честно, — пожала плечами Ангелина. — Я просто делала свою работу.

— В Москве? — уточнила подтянувшаяся к беседе Семёновна.

— Да нет, не в Москве, — ответила Ангелина и замолчала…

Вдруг внушительная тень накрыла девушку и пенсионерку. Отбрасывал ее широкоплечий бритый детина. В руках у детины был очень пышный «веник» из роз в очень блестящей фольге.

— Ну здравствуй, Ангел! — пробасил он, протягивая букет девушке. — Вот я тебя и нашел. По телику тебя сегодня видел.

— Да что здесь вообще происходит?! — возмутилась Маргарита Петровна. — Вы, юноша, вообще — кто? И при чем тут телевизор?

Детина подобрался, выпрямился. Четко, по-военному изложил:

— Разрешите представиться, лейтенант Сергей Желтков! — и обернулся к девушке: — Это твои соседки, Ангел?

— Да, соседки мы, — вновь встряла Маргарита Петровна. — А вы-то к ней по какому делу? Вы жених будете или чего?

— Спасла она меня, — сурово поведал Сергей. — Вы разве не знаете, что ваша соседка — настоящий герой?

На войне не до длинных бесед. Говорить стараются как можно короче, в общении между собой чаще используют позывные или краткие прозвища. В военной медицине — тоже. В госпитале одного из донбасских райцентров, всё ещё частично оккупированного врагом, её звали просто — Ангел.

Хрупкая, нежная, невероятно красивая — и при этом смелая, умелая, выносливая. Не раз она выносила бойцов с поля боя. Были среди них и гиганты — морпехи, и десантники, и суровые «музыканты» Вагнера. Некоторые были чуть ли не вдвое больше девушки, но она вытаскивала их из боя, спасая жизнь, утекающую из ран вместе с кровью, когда счёт был буквально на минуты.

В тот день лейтенант Желтков со своими бойцами на двух «Тиграх» попал под обстрел.

— По нам бьют с миномета! — Вспышка, хлопки, несколько взрывов.

— Откуда работают?

— Вроде из посадки.

Машины оказались под прицелом врага на насыпи. Мина взорвалась прямо перед «Тигром».

— У нас «трехсотые»![2]

— Уходим, пока не накрыли! — скомандовал Желтков. — Мы их не видим! Над нами наверняка «птичка».

— Куда?!

Под насыпью была бетонная труба. Женька Кривых поливал врага из пулемёта, прикрывая своих ребят, перетаскивающих раненых в укрытие. Лейтенант Желтков вызвал подкрепление.

Один за другим ребята зажимали раны: кто — в ноге, кто в плече. Снаружи рвались мины. Казалось, еще немного и…

Тогда-то и появилась спасательная команда. Два БТР, машина БМД. Шквальным огнем наши стали работать по посадке, из которой нацисты вели огонь. Где-то вдалеке точку противника искал вертолет Ми-8. В трубу, где укрылись солдаты, скользнул хрупкий силуэт.

— Так, командир, — деловито спросила девушка, присаживаясь на корточки, — сколько у тебя раненых?

— Ты откуда здесь, сестричка? — удивился Желтков.

— Оттуда. Команда эвакуационная за вами приехала, — коротко ответила девушка. — Быстрее надо, пока их арта[3] работать не начала. Выходить будем или как?

— Будем.

— Так сколько у тебя раненых?

— Все, — ответил Желтков.

— Раз все, то и вытаскивать будем всех, — кивнула Ангелина.

— Постой, — сказал Желтков, — ты одна, что ли, вытаскивать нас собралась? Девочка, у меня половина на ноги не встанет…

— Тоже мне, удивил, — ответила Ангелина. — На войне всегда так. Перетаскаем, не впервой. Только сделайте, чтобы меня саму не убили за это время, лады?

И она стала таскать их — одного за другим. Тоненькая словно тростинка, казавшаяся нереальной, полупрозрачной в этом дыму и свисте пуль. Уж не привиделся ли им этот ангел милосердия в горячке боя?

Первый, второй, третий… Из трубы — наверх, в БМД. На шестом пуля чиркнула ей по шее, но лишь слегка. На одиннадцатом — в предплечье ударил осколок, но одежда смягчила удар. Ангел поморщилась от боли и тихонько выругалась. Последними были уже дважды раненный Желтков и Кривых, которому тоже не удалось остаться невредимым. Истекая кровью, пулеметчик упрямо волок свое орудие.

В тот день она спасла двенадцать жизней. Но Ангелина не считала это подвигом. Это была её работа.

— А ведь попадись такая сестричка моему папашке, может, и жив бы остался, — сказала Маргарита Петровна. — Он из танка-то выбрался, несколько километров прополз по целине, да замёрз и кровью истёк.

— У меня матушка тоже хрупкая была, — сказала Семёновна, — как наша Гелечка. А батя — увалень, под два метра. А ведь вытащила-то…

Маргарита Петровна вздохнула:

— Мы-то думаем: мол, перевелись богатыри на нашей земле. Молодёжь нашу хаем. А потом вдруг бац! — и Гелечка. Значит, не перевелись у нас герои. Нормальная у нас молодёжь…

Подруги помолчали. В кроне клёна перечирикивались воробьи.

— Ты, кстати, Алёшку Кузнецова давно видела? — спросила Маргарита Петровна.

— Да уж, давненько, — ответила Семёновна. — Аккурат, когда он себе на щеке татуху выбил в виде дракона.

— Да сбежал от мобилизации, — вынесла вердикт Маргарита Петровна. — Да, хорошая у нас молодёжь. Но не вся.

— Чего это сбежал? — хмыкнул Сергей Желтков. — Видал я вашего Алешку Кузнецова. И дракон при нем, две головы еще прям там и набили. Позывной у него теперь — Горыныч. В тот день Алёшки с нами не было. На Донбассе он до сих пор бьётся, вас защищает.

Маргарита Петровна не нашлась что ответить. А лейтенант Желтков кивнул боевой подруге:

— Ну что, Ангел, идем? Ребята в госпитале заждались уже.

И двое людей, у которых была самая важная работа на свете — помогать своей Родине, зашагали бок о бок, осиянные солнечным светом.

Жахнуло где-то совсем близко. Резкая, нестерпимая боль разошлась в бедре. Алым окрасился камуфляж. Дима, будто в замедленной съемке, видел, как двигаются его товарищи, как они что-то говорят, кричат друг другу, как Мишка орёт в рацию, но звук перекрывал гул в ушах. Словно в голове был огромный колокол — пульсировало, молотило и как если бы он был в наушниках с басами, выкрученными на полную мощь. Не стало ничего — только боль, выжигающая изнутри, и гул снаружи.

Олег и Мишка подхватили его с боков — снова боль — поволокли в укрытие. Потом все было, словно в тумане — кого-то еще тащили, кто-то стрелял, приехала подмога, санитары.

— Контузия, — констатировал санитар. — Степень определим позже.

Мир снова вернулся вместе с тонким тычком укола, колокол в голове и басы в ушах умолкали. Пошла по бедру горячая волна, как бывает, когда болело и грызло, а теперь отпускает и истерзанные нервы перестают надрывно сигнализировать в мозг. Димка понемногу пришел в себя. Его довезли до сборного пункта. Здесь, на бывшей автостанции, собирались раненые из всех подразделений, освобождающих посёлок. Санитаров было немного, и они в основном занимались тяжелыми.

— Я сам, — сказал Димка и поковылял от машины. Снова замутило, в глазах поплыло — сказывалась кровопотеря. Солдат рухнул на мягкий стул с рваным сиденьем и уставился вперёд. Раньше ему везло — пуля не цепляла. А здесь прошелся миномет, и осколок мины пропахал Димке ногу. Укололи, перевязали, он ждал, когда займутся осколком. Нога вновь стала болеть сильнее.

Пришла «мотолыга»[4] из бригадного госпиталя. Оттуда высадилось подкрепление в белых халатах. Один из прибывших санитаров решительно направился к Диме. Боец сначала узнал походку. И подумал: «Не может быть». Наверное, у него бред, галлюцинации или что там еще бывает от ранения. Не может быть.

Но это была она. Совершенно точно, никакой ошибки, обмана зрения, иллюзии. Это была она.

— Ба? — выдохнул Дима.

— Ну привет, внучок, — хитро прищурилась женщина. — Вот и свиделись.

Это действительно была она — Мария Богдановна, медицинская сестра на пенсии, старшая по подъезду, гроза ЖЭКов и окрестных забулдыг, строившая всех на своем пути — от непорядочных собаководов до неисполнительных чиновников. Мария Богдановна, которую боялся весь город и которую же обожали многочисленные внуки. Лихая, обаятельная, могучая, несгибаемая, непробиваемая, самая классная бабушка на свете — это действительно была она. Бабушка поправила смявшийся в пути белый халат.

— Ты… что здесь… делаешь? — не веря своим глазам, спросил Дима. Разговаривать было тяжеловато, но невероятное, невозможное появление бабушки заставило бойца преодолеть все барьеры.

— Работаю, — коротко ответила Мария Богдановна. — Показывай, что там у тебя.

— Ба!.. Тебе восьмой десяток… пошел… А как же твоя… поясница… — подобрал наконец слово внук. — Твои цветы, кошки… подъезд, соседки? Тебе… пирожки надо печь. А еще… лучше — отдыхать. Ты… уже свое отработала. Ты зачем… на фронт… приехала, ба?

— Разговоры разговаривать будем или дело делать? Помолчал бы, сокол подбитый. Или ждешь, пока само отвалится? Ну тогда я пошла, — фыркнула Мария Богдановна. Но тут же смягчилась, взглянув на бледного раненого Димку. — Показывай, говорю, ногу свою.

Развернула, покачала головой, обработала антисептиком, появившимся из сумки, вновь забинтовала.

— Собирайся, в госпиталь едешь.

Димка уехал на фронт последним из семьи. Вернее — предпоследним. Мария Богдановна, проводившая своих — сына, племянников и даже Галеньку-медсестричку, золовкину дочь, — осталась в Хабаровске. Каждого снабжала она «на дорожку» целым баулом провизии. И хотя Дима улетал на Ил-76, который к вечеру уже был в расположении части, он все равно увез с собой бабушкины разносолы, которые тут же разделил с новыми товарищами.

Бабушка была ответственным корреспондентом. Каждый из ее родных получал не меньше двух писем в месяц, где Мария Богдановна рассказывала о жизни в Хабаровске, справлялась, как дела у ее любимцев, и никогда не жаловалась. Она вообще никогда и ни на что не жаловалась — ни на скромную зарплату медсестры, ни на еще более скромную пенсию: отработавшая всю жизнь в больнице, она умела всё, ассистировала на сложных операциях, в ее руках побывало, казалось, полгорода, но все же сумма, приходившая каждый месяц

на карточку, была несопоставимой с ее заслугами.

Мария Богдановна не унывала: она вязала носки — на продажу и на фронт, снабжала всю семью и постоянных покупателей восхитительными соленьями и вареньями, держала в узде управляющую компанию, вступаясь за жильцов своего подъезда, выбила для дома капремонт. Но места за семейным столом зияли одинокими пробелами, каждую встречу разговоры у родни велись об одном. А там, на краю огромной страны, шла война — настоящая, кровопролитная война, какую родившаяся почти сразу после Великой Отечественной Мария Богдановна знала из первых уст, по рассказам отца. Сидеть и смотреть передачи «для тех, кому за…»? Она и в мирное время их не переваривала. И ни носки, ни соленья, ни капремонт, ни очередной обмен письмами с чиновниками не могли заполнить пустоту, образовавшуюся в сердце деятельной, неутомимой женщины.

И Мария Богдановна пошла в военкомат. У военных комиссаров глаза на лоб полезли:

— На Донбасс? Бабушка, а лет-то вам сколько?

— А сколько ни есть, все мои, — уперев руки в бока, заявила старушка. — Вы бумажки подписываете? Вот и подписывайте. А я людей лечу. Надо будет, и до Президента дойду!

Доходить до Президента не понадобилось, хотя, конечно, всё было непросто. Помогла одна из внучек. Оля работала в ОНФ, рассказала там про бабушку Марию — дело и задвигалось.

Сначала — три месяца обучения в Ростове. Потом Донецк — многострадальный город обстреливали каждый день. В тот день как раз накрыли больницу, куда прибыли «новобранцы», включая бабушку Марию, так что в работу она включилась сразу же по приезде.

Руководство сразу оценило её настойчивость, самоотдачу и золотые руки. Вскоре бабушка Димы стала старшим санитаром. Ей предлагали относительно спокойную работу в тыловом госпитале…

— Хотела бы я спокойствия, сидела бы в Хабаровске, — ворчала Мария Богдановна, вновь и вновь отправляясь со своей «мотолыгой» на передовую.

— Все наши живы, слава Богу, — рассказывала бабушка внуку, накладывая повязку поверх стяжки. «Мотолыга» быстро доставила в госпиталь Димку и его товарищей. Хирурги занялись тяжелыми, а в очередь к Марии Богдановне выстроились те, кто мог самостоятельно передвигаться.

Стяжку она делать, конечно, умела, хотя обычно этим занимаются врачи. Рана у Димы и правда оказалась не опасной, но противной — осколок сорвал кусок кожи и оставил неглубокую борозду, края которой бабушка и стянула, приговаривая: «Мужчину шрамы украшают». Страшнее была контузия, но Димка разговаривал довольно сносно, а значит, все было в общем неплохо.

— Дядя Вова в госпитале, — продолжила старушка. — Они с Валеркой в артиллерии, на гаубице; недавно по ним прилетело, Валерке ничего, а у Вовки — пуля в плече. Женька в разведке, недавно ему награду какую-то вручили, наверно, поедет к Оленьке своей, в отпуск. Я за тебя словечко замолвлю — может, тоже наградят и отпустят…

— Да не надо, бабушка, — засмущался Дима. — Зачем?

— За надом, — безапелляционно ответила старушка. — Нечто, ты Вику свою повидать не хочешь? Она про тебя справлялась даже перед моим отъездом.

— Она мне пишет, — признался Дима. — По электронке, так что я не всегда могу посмотреть.

— Ну вот, полежишь в госпитале, с Викой попереписываешься, — ласково сказала Мария Богдановна.

— Вот еще! — встрепенулся Дима. — А воевать кто будет?

— Сразу чувствуется, моя натура, — гордо улыбнулась бабушка. И тут же строго сдвинула брови. — Но положенное — отлежишь.

Димка вздохнул. Когда ба так смотрит, тут уже не поспоришь.

«Мотолыга» умчалась обратно на передовую, увозя с собой санитаров, среди которых была семидесятипятилетняя Мария Богдановна. Дима, конечно, волновался — нацистам закон не писан, могут и обстрелять. С другой стороны, несмотря на всю помощь Запада, снарядов у бандеровцев стало сильно меньше. Даст Бог — пронесёт.

Дима вспомнил, что бабушка хотела походатайствовать за него, чтобы ему вручили награду. Но он знал, КТО её действительно заслуживает. Боец дал себе обещание — после Победы обязательно написать в Министерство обороны о своей бабушке, чтобы её наградили.

Надо будет — он к этому делу всю семью привлечёт. Будет у бабушки орден! Они этого обязательно добьются — если, конечно, награда не найдёт её раньше. С таким характером, как у бабушки Марии, это было бы весьма вероятно.

В израненном храме через разбитую крышу на пол льётся золотой свет весеннего утра. Он золотит нимбы святых на пощербленных осколками иконах, он играет солнечными зайчиками на лицах прихожан, ожидающих исповеди.

Пожилой диакон степенно обходит храм, оставляя за собой приятный запах ладана из кадильницы. Чтя традицию, люди оборачиваются к нему лицом и потому не сразу замечают, как из алтаря выходит батюшка, который будет их исповедовать.

Батюшка идёт медленно, сильно припадая на левую ногу. Один его глаз прикрыт белой повязкой, за которую его причет зовёт «Володей Освящённым» — по аналогии с древними страстотерпцами. Встав у аналоя, батюшка подзывает к себе исповедников и начинает зачитывать молитвы, но на миг прерывается, увидев среди пришедших какого-то, очевидно, знакомого ему человека.

Закончив читать молитвы, отец Владимир устало садится на раскладной стульчик у аналоя и начинает Таинство. Первыми к нему подходят дети. Детей исповедовать легко — маленькие люди ещё не успели сделать ничего по-настоящему плохого; но эта исповедь очень важна, важно, чтобы человек с самого раннего детства привыкал быть с Богом, стараться не огорчать Небесного Отца своими поступками.

«Благослови, владыко!» — восклицает диакон. Начинается служба, но у отца Владимира — своё служение, исповедь. Один за одним к нему подходят люди, и отец Владимир знает, какой ад прошли все они за долгие восемь лет оккупации. Их городок лишь недавно освободили от бандеровцев, и почти сразу возродилась служба в полуразрушенном храме. Сейчас храм восстанавливается, и отец Владимир, несмотря на раны, как может, помогает в этом деле. Он знает одну простую истину, которой охотно делится с окружающими: когда тебе плохо, самое лучшее лекарство — помощь тем, кому ещё хуже.

Исповедь проходит быстро — многие приходили в храм на вечернюю службу и исповедались на ней. Другие приготовили листики из тетрадок и блокнотов, на которых записали свои грехи — кто-то по порядку, кто-то вразнобой, потому отец Владимир прочитывает их все. Потом разрывает листочек, накрывает голову исповедующегося епитрахилью…

«Прощаю и разрешаю» — а ведь это так важно! Человек бывает связан своими прошлыми грехами, парализован ими, а у священника есть власть избавлять людей от этой кабалы. Но сегодня, судя по всему, отцу Владимиру предстоит испытание. Он знает об этом, ждёт — и, как ни старается, не может избавиться от воспоминаний.

— А ну-ка, поп, скажи: «Слава Украине»!

— Слава Господу нашему, Иисусу Христу!

— Ты только посмотри на него, ещё кочевряжится! Н-на!

Он помнит, как отправил свою семью в эвакуацию. Жена плакала, а дети просто не понимали, почему они уезжают, а папка остаётся. Пожилая тёща у самого автобуса сказала:

— Поезжал бы с нами, Вова! Ты же знаешь, что то за люди! У них нет ничего святого…

— На кого же я свой приход оставлю? — пожимал плечами отец Владимир. — Что это за пастырь, что бросает овец при виде волка?

Он остался. Какое-то время его не трогали. Приезжали какие-то люди, агитировали вступить в ПЦУ к раскольникам. Сначала уговаривали. Потом угрожали.

— Мы не допустим на Украине москальских попов!

— Я не «москальский поп». Я служу Богу. Для Бога нет ни «москалей», ни «хохлов». Поэтому я и не перейду в вашу церковь. Бог принимает всех, а не только «расово правильных».

Такие слова не могли не выйти боком. Но Бог хранил и батюшку, и его приход. Правда, весьма своеобразно — нацисты втащили в усадьбу храма гаубицу, стреляли из неё по ополченцам, не боясь ответного огня, поскольку ополченцы никогда не стали бы стрелять по храму, по школе, больнице… свои орудия оккупанты как раз и размещали — у храмов, школ, больниц, в детских садах…

Ничто не бывает вечным. Позиции бандитов, конечно же, скоро стали известны командованию освободительной армии. В один прекрасный день высокоточный снаряд «Краснополь» с ювелирной точностью накрыл бандеровскую гаубицу, не повредив ничего вокруг. В тот же день, во время вечерней службы, за отцом Владимиром пришли. Он тогда вздохнул с облегчением: больше всего батюшка боялся, что за ним придут на утренней службе и осквернят Святые Дары.

Благословив дьякона закончить службу, отец Владимир протянул руки, на которых защёлкнулись наручники. Среди тех, кто пришёл за ним, были его прихожане — те, кто между Богом и нацизмом выбрал нацизм. Всю дорогу до своего узилища отец Владимир молился за них: «Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят!»

Куда деться от этих воспоминаний? Рука привычно заносит епитрахиль, вторая осеняет кающегося крестным знамением, а перед глазами всё то же…

Его бросили в подвал Дома культуры, занятого эсбэушниками. Подвал был низким — не разогнуться в полный рост, тем более отцу Владимиру, грязным, а главное — влажным: воды, точнее, какой-то дурно пахнущей жидкости, было по щиколотку. Заключённые — а кроме отца Владимира в подвале было ещё несколько человек, посаженных за «пророссийские взгляды», — жили, забравшись на грязные трубы. На трубах ели, на трубах спали. В качестве отхожего места использовали находившийся в выгородке бетонный колодец со скользкими краями.

И это было ещё не самое страшное. Как и кормёжка. Заключённых кормили мало и нерегулярно. В основном давали хлеб, иногда — какую-то жуткую, подгоревшую кашу. Ещё хуже было с водой — её выдавали изредка, по кружке на человека в день. С жаждой боролись, собирая со стен и низкого потолка испарину. Она пахла подвалом, и организм поначалу отказывался принимать её.

Но человек привыкает ко всему. Даже к пыткам.

Пытать начали под конец. Сначала увещевали:

— Мы вас немедленно выпустим, мы восстановим вас в сане и даже поможем отремонтировать церковь…

— А что с церковью? — Сердце болезненно сжалось.

Нацист отводит глаза.

— Ну… был бой…

Что такое «был бой», отец Владимир узнает намного позже, когда в уже освобождённом городе вновь войдёт в ограду храма. Нацисты стреляли от церкви из «града», реактивные снаряды сильно повредили крышу, выбили окна, снесли главки. А потом, когда город освобождали, во дворе разорвалось несколько мин. Осколки залетели в храм, изранили фрески на стенах, пробили оба запястья большого заалтарного образа Одигитрии, словно у Матери на руках появились раны Сына…

— Чего вы хотите от меня? Я не солдат, я не воюю с вами. Я молюсь Богу.

— Вы — участник антиукраинской группы! Если вы просто молитесь Богу — какая разница, в каком патриархате? Переходите в ПЦУ, заявите о том, что не согласны с патриархом, благословляющим войну.

— Патриарх не благословляет войну. Он молится за мир. А я не могу перейти к тем, кто является раскольниками. Если бы вам предложили перейти, скажем, в российскую армию?

Нацист воровато оглядывается и тихо шепчет:

— Да хоть сейчас. Но свои мочканут. Так что приходится тянуть волыну, чтоб её…

Потом он куда-то пропал. Пришли другие — с чёрными лицами, хотя и с белой кожей. Они говорили только по-украински, притом с каким-то странным акцентом. Они начали пытать и расстреливать.

Его били — руками, ногами, обрезком трубы, цепью от велосипеда. Ему плоскогубцами выдернули ногти на ногах и несколько зубов. Левую ногу зажимали в тиски и выкручивали. А однажды «хорунжий Ондрейко» выколол ему глаз и собирался выколоть второй, да его остановил его командир. Отвёл в сторону и что-то долго говорил, не обращая внимания на истекающего кровью отца Владимира.

Пришлые бандеровцы жили прямо в Доме культуры — жили семьями, с женами и детьми. Это было похоже на жуткую пародию на цыганский табор — нары вдоль стен, бельё на верёвках, женщины и чумазые дети, сгрудившиеся у буржуек, на которых варили еду… и рядом кого-то пытают, человек кричит, но на него никто не обращает внимания…

С наступлением холодов в подвале стало ужасно холодно. Там постоянно умирали — кто-то замерзал, кто-то от пыток, от истощения. Отец Владимир служил за них заупокойную — как могу, поскольку у него даже нательный крест отобрали, а если успевал — то причащал, водой и хлебным мякишем, который носил с собой. Он даже служил службы — по памяти, и вскоре все заключённые подвала стали его паствой. Службы служили тихо, чтобы не привлекать внимания охраны.

Однажды, готовя Святые Дары перед нацарапанным на побелке крестом — его единственной иконой, отец Владимир увидел, что справа от него кто-то стоит. Лица мужчины он не рассмотрел, видел только силуэт, окутанный сиянием. Намного позже батюшка понял, что вообще не мог ничего видеть — человек стоял со стороны выколотого глаза.

…Он стоял тихо, а потом осторожно коснулся плеча и сказал:

— Не бойся, доколе повергну врагов твоих у ног твоих.

— Кто Ты? — спросил отец Владимир шёпотом.

— У тебя в кружке Моя плоть и кровь, — ответил незнакомец — и исчез.

В то утро их вывели на расстрел. Так им сказали. Заключённые недоумевали — зачем тратить на них пули? Несколько человек бандеровцы просто повесили, а теперь расстрел.

Им надели на головы мешки, погрузили в машину и повезли. Затем машина остановилась. Заключённые сидели тихо и услышали, как вдалеке кто-то переговаривается:

— Как договорились? Мы вам их оставляем, а вы нас выпускаете?

— Оружие сложите и валите, куда глаза глядят.

Какое-то время что-то происходило, но что — ни отец Владимир, ни его собратья по несчастью не знали. Потом скрипнул борт кузова, затем отца Владимира кто-то подхватил на руки — могучий священник исхудал до сорока пяти килограммов! — отнёс и заботливо уложил на что-то мягкое. Мешок с головы сняли, и батюшка понял, что находится в санитарной машине. А рядом были солдаты с буквой Z на шевронах… свои!

В госпитале отца Владимира спросили, нуждается ли он в помощи психолога.

— Я нуждаюсь в том, чтобы служить литургию, — ответил тот, хотя израненное тело, оказавшись в полном покое, поведало ему всё, что с ним сделали за это время, — болело всё, что только могло болеть. — У вас есть здесь храм?

— Конечно, — ответил врач. — Но вам пока рано служить. Поправляйтесь, набирайтесь сил…

Тот же врач рассказал батюшке, что его храм освободили и что командование уже пообещало помощь в его восстановлении. Отец Владимир оказался единственным выжившим из трёх клириков и после выписки из госпиталя стал настоятелем своей церкви, на которую военно-инженерные части краном водрузили сброшенные взрывами главки.

И вот он здесь, поют Херувимскую, а к нему подходит тот, кто когда-то держал его в подвале. Он не пытал, пытали другие, пришлые. Но он был среди тех, кто арестовал отца Владимира. Он держал батюшку в подвале. Он угрожал…

И его надо простить. Насколько велико твоё сердце?

Мужчина всю службу стоит склонившись, не поднимая глаз. У аналоя он становится на колени…

«Повергну врагов твоих у ног твоих».

— Вадим, — говорит его тюремщик хриплым, изменившимся голосом. А он вспоминает, как тот говорил ему, что готов перейти в Российскую армию, но боится мести — от «своих». — Батюшка, я всё решил. Я прятался в городе, когда ваши его взяли. Но нельзя прятаться вечно. Вы пришли навсегда. Я решил сдаться. Но сначала — хочу покаяться.

— В чём? — спрашивает отец Владимир.

Исповедник на мгновение замирает, потом говорит:

— А разве вы не знаете?

— Важно, чтобы вы это знали, — отвечает священник.

— Я потерял человеческий облик, — отвечает Вадим. — Поверил в то, что я — представитель «высшей расы». Я… отче, мне стыдно.

— Это хорошо, — отвечает отец Владимир, видя, что мужчина плачет. — Стыд и боль очищают душу. Говори мне, что ты сделал, а потом повтори это тем, к кому придёшь сдаваться.

— Я боюсь, — признаётся мужчина в конце исповеди. — Я сотворил такое… я боюсь, что Бог никогда меня не простит.

— Пусть этот страх направит твои руки, — отвечает отец Владимир. — Пусть он направляет тебя в дальнейшей жизни. Ты жив, а значит — можешь всё искупить.

Пройдёт время — и Вадим вернётся в этот храм вместе с командой заключённых, чтобы участвовать в ремонте. Он окажется мастером на все руки — справится и с сантехникой, и с электрикой. Потом пропадёт, но через несколько лет, когда на улица этого русского городка уже ничто не будет напоминать ни о войне, ни о какой-то Украине, вернётся и попросится в служки. Со временем дорастёт до церковного старосты.

Но это уже совсем другая история…

Глава сельсовета деревни с нежным именем Кринички, которого все по-простому звали дядей Мишей, зашёл к Серафиме Ильиничне рано поутру, ещё до рассвета. Серафима только-только подоила корову Ладу и как раз выходила из сарая с ведром парного молока, накрытым чистым подойником. Молока в ведре, правда, было литра три, не больше — на сене Лада доилась плохо, но Серафиме Ильиничне и того хватало с лихвой — жила она одна. Что не выпивалось, шло на творог, простоквашу-кисляк или сметану; их Серафима отдавала дочке бригадира Машеньке, та возила их в райцентр со своим товаром и продавала на привокзальном рынке, покупая «тёте Симе» продукты, каких в деревне не было, — конфеты, печенье, чай…

— Здравствуй, Симочка, — поздоровался дядя Миша.

Ему было под восемьдесят, но бывший лучший комбайнёр района сдаваться старости, кажется, не собирался. В четырнадцатом хотел даже в ополчение пойти. Усталый военком посмотрел на «новобранца» хмурым взглядом и сказал:

— Ну куда вам на фронт? Или думаете, что в тылу мужские руки не нужны? Если загребём всех подчистую, кто на земле работать будет, бабы?

Дядя Миша по этому поводу переживал сильно и почти год ходил хмурым, как туча. Потом, правда, отошёл — бандеровцев остановили, организовали им несколько знатных котлов и отбросили назад. В Кринички тем временем вернулось несколько односельчан, ушедших в ополчение и демобилизованных по ранениям. В итоге председатель сельсовета и его «слабосильная команда» скрепя сердце занялись мирным трудом. Восстановили ферму, разрушенную обстрелом бандеровцев, поставили на ход несколько стареньких тракторов и комбайнов, засеяли поля, собрали урожай…

А рядом шла война, и, хотя до Криничек боевые действия так и не докатились, война чувствовалась во всём, её мрачная тень накрывала посёлок, как мгла далёкий Иерусалим…

— Здравствуй, Михал Григорич, — ответила Серафима. — По делу пожаловал или так, мимо шёл?

— По делу, — кивнул дядя Миша.

— Так заходи, чего за калиткой стоять? — сказала Серафима, направляясь к дому. — Погодь, я сейчас ведро занесу, а потом посидим, чайку попьём. Мне Маша из райцентра привезла накануне какой-то чай «Седой граф». Необычный, но вкусный. И печенье «Любятово» — раньше такого не было.

— Да я на минуточку, — извиняющимся тоном сказал дядя Миша, заходя в калитку. Пёс Дружок вылез, гремя цепью, из конуры у курятника, повёл носом, лениво гавкнул, исполняя свой собачий долг — дядю Мишу он знал. — На пару слов, некогда мне чаёвничать, но за приглашение спасибо.

— Что ж у тебя за срочное дело? — удивилась Серафима. Жизнь в далёких от фронта Криничках, несмотря на войну, текла размеренно, и чрезвычайных происшествий в них почти не бывало.

— Тут такое дело, Сима, — сказал дядя Миша, понизив голос. — К нам в Кринички отводят роту морпехов с передка. Будут они здесь пару дней, пока им подкрепления не пришлют, потом опять на фронт. Решили их на постой по хатам поставить, не в чистом поле ж ребятам ночевать…

— Да уж точно, — согласилась Серафима. — Думаю, поле им и на передке осточертело. Ты мои условия знаешь — у меня три кровати, сама я и на печке перебедую.

— Сима, — серьёзно сказал дядя Миша, — не могу не сказать — знаешь же, что у нацистов теперь есть эти… как их, бесов? — «гаймарсы». А наши черные бушлаты у них в печёнках сидят не хуже «оркестра». Они их давеча с помпой «хоронили» — по ошибке раздолбали свою же колонну, засняли на видео и сказали, что это морпехи. Всё вскрылось, конечно, но теперь нацисты на наших ещё больший зуб затаили. Могут своим… как его, всё забываю… геморроем этим приложить. Из пушек по воробьям, конечно, но наши воробушки их так заклевали, могут и решиться.

Серафима поставила на крыльцо ведро с молоком, выпрямилась и упёрла руки в боки:

— Ты что ж, дядь Миша, думаешь, я твоих «хаймарсов» испугаюсь?

— Они не мои, — смутился дядя Миша, — они американские.

— Сказала, что троих бойцов приму — и баста, — отрезала Сима, потом смягчилась: — Себе-то сколько берёшь?

— Восьмерых, — потупился дядя Миша. — Знаешь же, дом у меня большой, два этажа. Места хватит…

После ухода главы сельсовета Серафима развила бурную деятельность: принесла дров, натаскала воды, из погреба нанесла овощей, сала, молока с творогом; зарезала курицу Юльку, самую жирную и вредную в курятнике. Ощипала, выпотрошила, начистила и нарезала овощей, поджарила на сале заправку и поставила в печь чугунок борща. Пока варился борщ — вымела хату, вымыла полы, перестелила чистым бельём три панцирные кровати. Сама ещё успела переодеться — надела яркую кофту, юбку, повязала платок и только закончила, как звонкий лай Дружка оповестил о прибытии гостей.

Они вошли во двор — три ладных, молодых парня. Чёрных бушлатов у них не было, обычный камуфляж, но из расстёгнутых воротов поглядывала «морская душа» — грозная тельняшка, которую враги боятся не хуже гаубиц и ракет.

— Добрый день, — сказал старший из них немного смущённо, что выглядело странно. — Вы Серафима Ильинична? Нас к вам на постой отправили.

— Заходите, заходите, сыночки, — улыбнулась Серафима. — Знаю, что отправили, давно жду уже. Проходите в хату, родненькие, я вам сейчас обед справлю.

— Ну что вы, не стоит беспокоиться, — сказал второй боец, опередив командира, — у нас с провизией всё хорошо, ещё и с вами поделимся.

— Да знаю я вашу провизию, — махнула сухонькой рукой Серафима. — Дед мой Филипп, упокой, Господи, его душу, что до Праги в войну дошёл, так говорил: в армии не так страшна бомбёжка, как кормёжка.

Ребята заулыбались.

— Где у вас умыться можно с дороги? — спросил старшой.

— Вон у колодца рукомойник, — показала Серафима. — Вы уж простите, у меня по-простецки всё. Сыновья перед войной насос для колодца справили было, да он забарахлил из-за перебоев со светом. Так что вода из колодца, умываюсь в рукомойнике, а уборная, простите, за погребом.

Старшой быстро зыркнул на самого младшего. Тот кашлянул:

— Можно, я потом ваш насос посмотрю?

— И сбегаешь к Кузьмичу, — приказал ему командир группы. — Пусть автомат даст, чтобы от перебоев линию защищать. Справишься?

— Ну, командир, не впервой, — улыбнулся тот.

— Вы, вообще, если надо помочь что, говорите, — продолжил старший, обращаясь к Серафиме. — Не стесняйтесь, пожалуйста, и вам легче будет, и мы без дела сидеть не будем. Вижу, хозяйство у вас большое…

— Да где там большое, — пожала плечами Серафима. — Коровёнка Лада да десяток курочек. Пока муж был да сыновья помогали, и поросят держали, и овечек, и кролики были. А сейчас сама не утяну. Спасибо дяде Мише, голове нашему, помогает с сеном да с дровами…

В хате ребята сбросили верхнюю одежду, поставили в углу тактические рюкзаки, а потом достали из большой сумки гостинцы — в основном консервы и сладости. Серафима тем временем накрывала на стол. Она постелила вместо видавшей виды клеёнки белую скатерть, расставила посуду из старого буфета, потом разлила по глубоким тарелкам вкусно пахнувший борщ, позаботившись, чтобы каждому бойцу досталось по хорошему куску мяса. Себе плеснула поменьше, хотя в чугунке ещё хватило бы, но вдруг кто-то захочет добавки? Добавки, кстати, захотели все трое, но вначале раззнакомились.

Старшим в группе был сержант по имени Виктор. Вите было двадцать шесть, родом он был с Урала, из Магнитогорска. Служил по контракту, после службы думал поступать в военную академию.

Контрактником были и остальные двое. Среднего звали Ярослав, или просто Слава. Он был родом из Питера, мечтал строить корабли — и отец, и дед Славы были связаны с конструкторским бюро Балтийского завода. Слава был ефрейтором, как и третий, самый младший боец. У того было очень необычное имя — Сила, что неудивительно. Отец Силы был священником, а семья его была из Краснодарского края. Сила был на удивление рукастый — разбирался в электрике, в сантехнике и впоследствии настроил Серафиме колодезный насос, а старый счётчик с пробками заменил на новый, с автоматами защиты.

Сытно пообедав, ребята занялись делами. В большом хозяйстве Серафимы, конечно, накопилось много проблем — где-то забор покосился, где-то в двери несмазанные петли стёрлись, где-то сквозило из-под рамы…

— Хороший у вас дом, — сказал Виктор, прибивая оторвавшийся наличник.

— Дед мужа ставил, — ответила Серафима. — Как с войны вернулся. Он в Ленинграде был, в блокаду. Вернулся худой, как скелет, и ушёл рано — семидесяти не было. Но дом построил. Плотник он был от Бога. На нашем околотке половину домов выстроил.

— Я заметил, — добавил Слава, который щепил доску на штапики для окна взамен прогнивших. — Характерный резной рисунок тех же наличников по всей улице, как у нас на севере.

— Муж мой тоже так умел, — сказала Серафима. — Рукастый был в отца, в деда. И сыновей научил.

— Он умер? — осторожно, чтобы не задеть чувства, спросил Витя.

— Давно уж, ещё до войны с бандерой, — ответила Серафима. — Он в шахтоуправлении бригадиром был, да заработал силикоз. В тринадцатом подхватил ураганное воспаление лёгких, за месяц сгорел…

Помолчали. Тем временем вернулся Сила.

— Я по телевизору передачу смотрела, про Ковид, — добавила Серафима. — До нас эта зараза не дошла, но то, что я увидела, очень похоже на то, как мой муж умирал. В Артёмовске, говорят, американская лаборатория, оттого бандеры за него и держались. Думаю, может, оттуда что-то просочилось? — Она вздохнула, потом обратилась к Силе: — Кстати, телевизор у меня совсем плохо показывает, видать, с антенной плохо. Не посмотришь, сынок?

— Посмотрю, — пообещал Сила, — как с насосом управлюсь и счётчик заменю.

Антенну Сила, конечно, тоже наладил — снег с изображения и треск в эфире исчезли, картинка стала чёткой, не хуже, чем в Москве или Питере. Но смотреть не стали — вместо этого, поужинав жареной картошкой с тушёнкой из солдатских гостинцев, уселись чаёв-

ничать.

— А неплохая у вас галерея, — заметил Виктор, разглядывая фотографии по стенам. Фотографии были увешаны расшитыми рушниками, их было действительно много.

— Ну, так то ж семья, — сказала Серафима. — Вон дед Филипп с бабушкой Марусей, — указала она на старое фото моряка, стоявшего под руку с красивой женщиной с длинной толстой косой, — а это — мой дед Мирон и его жена Катерина. Вот это — родители наши, мой отец Илья, и мама Ида, и отец мужа, тёзка твой, Витя, с мамой Настей. Это фото с нашей свадьбы — тут ещё мой брат Сергей, и мужнины брат с сестрой — Коля и Оля. Олю жалко, она в Киеве сидит,

уехать не может. Мать её мужа ногами не ходит, с собой не увезёшь, и одну не бросишь. Колька на Дальнем Востоке, а Серёга — на Черноморском флоте служит, капитан.

— А эти добры молодцы кто? — спросил Сила, указывая на фото, где Серафима Ильинишна с мужем сидели в окружении трёх справных юношей, чем-то похожих на её нынешних гостей.

Серафима ответила не сразу. Ребята обеспокоенно обернулись к ней.

— Сыновья это мои, — наконец сказала она. — Справа — старший, Илюша. Слева — Витя, а посерёдке — Миша. Все трое воюют сейчас. Илюша ранен был тяжело, у Саур-Могилы. Глаз потерял, но на фронт вернулся, санитаром. Витя в танке горел, но тоже Бог миловал — так и воюет танкистом. Мишеньку Бог бережёт, хотя он в самое пекло ходит — разведка. Пишут они мне, но редко, новости о них я через знакомых узнаю.

Стало тихо, так тихо, что было слышно, как гудит спираль лампочки накаливания и постукивают по стеклу ветки шиповника и сирени, растущих у дома.

— Сохрани их, Господь, — тихо сказал Сила, и ребята вместе с хозяйкой торопливо перекрестились на висящие в углу образа…

— Жаль, что вы уже уходите, — сказала Серафима на прощание.

Прошло три дня, часть, где служили ребята, получила пополнение. Вместе с пополнением прибыли гостинцы, которыми бойцы щедро делились со своими квартирными хозяевами. Теперь у Серафимы в буфете был годовой запас консервов, сладостей, чая…

За эти три дня Витя, Слава и Сила стали Серафиме как родные. Вернее, не так — как родные они стали сразу же по прибытии. Но в эти три дня Серафима чувствовала себя так, будто вернулись с фронта её сыновья.

«А ведь они тоже, как эти ребята, где-то останавливаются на постой, — думала она. — Дай Бог, чтобы их тоже принимали, как родных».

Ребята молчали. Было видно, что им тоже грустно.

— Вот уйдёте, а у меня и памяти не останется?

— Почему не останется, тёть Сима? — спросила из-за забора Машенька, которая тоже забежала попрощаться. На следующий день по прибытии бойцов «в распоряжение Серафимы Ильиничны» Маша зашла к тёте Симе, вернувшись из города, — и познакомилась с морпехами. А ещё точнее… в общем, так как-то получилось, что между ней и Силой возникла, как говорит молодёжь, химия. Друзья по этому поводу подтрунивали над поповичем; тот смущался. — Давайте я вас на телефон щёлкну? А потом ребятам вышлю фото, а вам, тётя Сима, в городе распечатаю и привезу.

— Мне вышли, хорошо? — тихо сказал Сила. — Только я не сразу отвечу. Мы мобильниками не пользуемся, когда на передке. Враг по ним арту наводит.

— Конечно, вышлю, — тихо сказала Маша. — И… я подожду, пока ты ответишь.

Она вздохнула, а потом решительно сказала:

— Становитесь-ка у вербы, вы, тёть Сима, у вербы, а ребята — кружком…

Теперь у Серафимы Ильиничны в доме на стене висит новая фотография. Она очень похожа на фото, где она с сыновьями. Вот только вместо Ильи, Вити и Миши — другой Витя, а ещё Слава и Сила. И Серафима Ильинична знает, что они все вернутся к ней. Её сыновья познакомятся между собой. А Сила сделает предложение соседке Машеньке — если ещё не сделал. Хотя Маша, наверное, сказала бы.

— Уходи, Отец, а мы прикроем!

Короткая передышка. Минометный обстрел бывшей трактороремонтной мастерской, взятой взводом, продолжался, но нашим удалось откинуть бандеровцев.

Ребята у него — просто орлы, даром, что половина с гражданки и до спецоперации пороху не нюхала. Все быстро влились в боевую семью, каждый стал настоящим воином. Отец считал это чудом — сторонний наблюдатель, конечно же, увидел бы, что это чудо произошло только потому, что взводом командовал опытный офицер.

От боли всё плыло перед глазами, но он силой воли «навёл резкость», сосредоточился на Володе Сивцеве.

— Отставить разговоры! Ты же видишь, сам я уйти не могу. Придётся нести. Это минимум два бойца, а у нас каждый человек на счету!

Володя нахмурился:

— Отец, тебе в тыл надо. Ты же кровью истечёшь! Там тебя подлатают, в строй вернёшься. Да отобьём мы бандеру! Что ты, нас не знаешь?

Он знал. Не сомневался, что отобьют. Позади было уже две атаки; по покрытому тонким слоем снега полю были разбросаны трупы нацистов. Те шли в бой, не прячась от пуль, и после попадания умирали не сразу, проходя несколько шагов. У многих это вызывало панику, но только не у его ребят. Во-первых, они у него были бесстрашные, а во-вторых, встречались уже с «украинскими боевыми зомби».

Секрет прост: в еду или в воду солдатам ВСУ подмешивали психотропные вещества в таких дозах, которые напрочь вырубали инстинкт самосохранения. Его группа брала таких живьём. Долго те, правда, не протягивали — химия в крови убивала не хуже пули. То есть победят «наркоманы» или проиграют, конец всё равно один — смерть. Страшная война.

Он видел и другие. Был в Афгане, ещё срочником. Был в Чечне, оба раза. Прошел Югославию, Карабах, Сирию. Встречались ему и моджахеды под гашишем, и обдолбанные «чехи», и албанские головорезы на героине. Но там всё-таки было не так цинично.

Один из захваченных вуек[5], умирая в нашем лагере, плакал. Так посмотришь — нормальный пятидесятилетний мужик, всю жизнь проработал на земле. Трое детей, внуки уже пошли. Был в райцентре — у вокзала «приняла» военная прокуратура. Зашвырнули в товарняк — и на юг.

На нем, на мужике этом, ни одной раны даже не было, ребята и не приложили его ничем — подставили подножку, он свалился, как куль, тут его и скрутили. Ничего не умел, ничему не обучили, только дали в руки автомат, накормили «наркотой» — и в бой. Ни одной раны, ни одной царапинки — он умирал от «таблетки храбрости», превращавшей людей в боевых зомби.

Почему перед смертью вспоминается такое? Разве это логично? Правильно вспомнить свой дом, семью. Любящую жену Машеньку, которая двадцать пять лет назад ухаживала за ним в госпитале Ростова, детей и внуков, родителей, друзей…

Мысли путались, боль мешала думать связно — крупный осколок ударил в бок, кто знает, что он там натворил, но рёбра сломал точно. Как минимум одно легкое пробило: отсюда была и красная пена на губах, и противный солёно-стальной привкус во рту.

Раздалось несколько выстрелов — наверно, бандеры опять поднялись в атаку.

— Уходи, Володя, к своим ребятам, — сказал он. — Отобьёте атаку — поговорим. Может, и соглашусь на госпиталь.

Володя шел, сжав кулаки, вогнав ногти в ладони. Оба они знали — ни на что Отец не согласится, хотя жизнь уходила из его тела вместе с вытекавшей из раны кровью. Но с командиром не спорят.

Он сам воспитал своих ребят. И уж кто-кто, а Отец точно знал, что его ребята с этим справятся, но… Чужих у него здесь не было. Отец вспомнил, как принял взвод. Комиссованный по ранению, он был словно списан со счетов. Ему полагались пенсия, выплаты, полагалось дожить вместе с семьей положенную старость. «Дожить». Он ненавидел это слово. Он не хотел доживать, он хотел жить — столько, сколько отмерит ему судьба, но именно жить. И потому не стал дожидаться мобилизации, а отправился на Донбасс в самом начале спецоперации. Предложили отправиться в штаб, но он хотел обучать мобилизованных, думал — кто обучит всему этих желторотых? Он выживал в самых «горячих» точках, и знания, добытые кровью, нужно было обязательно передать — новому поколению бойцов. Вот почему майор в отставке взял взвод — пятьдесят необученных ребят, которые видели войну только в кино. Все они служили на гражданке. Реальная военная жизнь могла сломать их, а уж первый боевой опыт точно прошёлся бы по ним паровым катком. И это было то единственное, что объединяло его «птенцов». Все они были разные — прибывшие со всего Донбасса, юнцы и мужчины с семьями, флегматики и холерики, задиры и тихие интеллектуалы, ребята «от станка» и те, кто тяжелее авторучки ничего в жизни не держал…

Сейчас они стали одной семьей. Пятьдесят братьев. И объединял их он — майор Прокофьев. Майор, который командовал взводом, — нонсенс для российской армии, но на Донбассе и не такое бывает. Они звали его Отцом — по сути, так и было.

Вот и выходило: на одной чаше весов оказалась его семья, жена Машенька, дети, внуки, ждавшие его с войны, а на другой — пятьдесят «сыновей», инженерно-штурмовой взвод. И приходилось выбирать.

Наверное, его действительно ещё можно было бы спасти. Не так много крови он потерял, да и медики наши — настоящие чудотворцы. Но эти полсотни — они же без него осиротеют. А им надо было держаться. Увезут Отца, и бойцы сникнут. Подмога вот-вот придёт. Важно было удержать сейчас эту давным-давно брошенную мастерскую, где среди рухнувших навесов навеки застыли проржавевшие трупы тракторов и комбайнов. Почему это было важно? Потому что ремонтная мастерская пополам разрезала оборонительную линию бандеровцев. Сейчас наши соберут ударный кулак — и прорвут эту оборону через брешь, прикрытую ребятами из его взвода.

Его сыновьями. Теми, кто зовёт его Отцом. Может ли отец оставить своих сыновей в минуту опасности?

Стрельба стала громче, яростнее. Нацисты не хуже наших понимали, как была важна эта заброшенная ещё в девяностых ремонтная мастерская какого-то колхоза, канувшего в Лету сразу после «незалежности»[6]. Он собрал последние силы, взял в руки рацию:

— Так, бойцы, чего расслабились? Не отступать мне! Не так страшен чёрт, как его малюют. Но и на рожон не лезьте. Вы своим родным живыми нужны, вас дома ждут. Отстреливаем бандер, товарищам помогать не забываем!

Короткая речь буквально выжала его. Прокофьев устало откинулся назад. У него была хорошая жизнь, он все сделал правильно. Единственным, о чем сейчас жалел майор, было то, что он находился пусть и в совсем неглубоком, но тылу. Ему бы хотелось стоять плечом к плечу со своими сыновьями. А если умереть — то рядом с ними.

Было еще недописанное письмо жене, оставшееся в черновиках электронной почты на планшете. Он же всегда себе говорил: не откладывай ничего на потом, напиши ей. А в этот раз не дописал. «Я люблю тебя Маша, — подумал Прокофьев. — Люблю вас всех». Мысли путались.

Отец почувствовал прохладное прикосновение ко лбу. С трудом приоткрыл глаза — рядом никого не было, но ощущение продолжалось. Так его лба касалась влажной губкой еще незнакомая сестричка Маша, когда он бредил в лихорадке в ростовском госпитале, Маша, которая потом стала его женой. Ростов, госпиталь, солнечный свет, озарявший каштановые кудри…

Значит, конец? Но почему так тихо? И вдруг тишину разрезал свист и гул, а в ярком, весеннем небе над головой расцвели трассы[7] — повела огонь реактивная артиллерия. А затем земля вздрогнула, и грохот разрывов сообщил майору о начале артподготовки.

А значит — наши вот-вот пойдут на прорыв через МТС, которую удержали его бойцы. «Пусть они дойдут до Победы», — с этой мыслью он смежил веки.

У Толи Баженова родился сын.

Конечно, об этом сразу узнал весь аэродром — новость прилетела на «вышку», когда экипаж «Рафаила», в который входил Баженов, готовился к вылету. Командир экипажа, капитан Илья Руднев с позывным «Тёзка», отвёл своего второго пилота в сторонку и тихо сказал:

— Толя, давай я тебе увольнительную дам.

— Спасибо, брат, — поначалу обрадовался лётчик. — Придём с задания — поеду в город, к жене. Надеюсь, мне наследника покажут?

— Ты не понял, — продолжил капитан Руднев. — Прямо сейчас дам. Мы же идём… сам понимаешь куда. ПВО бандеровцев наши вынесли, конечно, но чёрт его знает…

— Ты мне это брось, командир, — посмурнел Толя. — Я в пилоты не затем шёл, чтобы чуть что, в кусты. И кто полетит, если не я?

— Авдеев, например, — предположил Руднев. — Или Ким.

— Так они оба только из полёта, — возразил Баженов. — А Ким и так под обстрелом побывал, когда высаживал десант. И Рафу нашего никто не знает так, как я. Нет, командир, я лечу, и баста. Да и что может случиться-то?

…А на войне случиться может, конечно, всякое. Тем более что «Архангел Рафаил» — не просто транспортник, это воздушный командный пункт. С ним наши «ястребки», «сушки» да МиГи работают в десять раз лучше. Но и сам он вынужден близко подходить к пресловутой «линии соприкосновения», даже пересекая её. А такой самолёт — лакомая добыча, ведь он напичкан дорогой электроникой. Есть такие только в самых первых авиафлотах мира, да и там их немного. К тому же сам самолёт большой, и поразить его проще, чем юркий истребитель, и намного проще обнаружить…

В «Рогатке»[8] привычно душно. Трясет, конечно, на ухабах. Это вам не «мерседес» S-класса с мини-баром и магнитолой. Но наши ребята привыкли. На «мерседесе» много не навоюешь. А железный конь по прозвищу «Буйный» ведет счет выполненных задач на многие десятки.

Вместо мини-бара здесь бутылки с теплой водой. Остап отхлебнул немного, закрутил крышку. Вместо магнитолы — рация. Она трещит.

«„Буйный“, это Ангара, как слышно?»

«Слышу вас хорошо, Ангара. Разрешите доложить?»

«Докладывайте, „Буйный!“»

«Ангара» — это их командир Олег. Как и Остап с Султаном, Олег на передовой с самого начала. С тех самых пор, когда бандеровцы решили, что им можно безнаказанно убивать.

Командир «Буйного» Витя приник к рации.

«Оперативная задача выполнена. Совместно с Бойким был уничтожен опорный пункт чертей на западной окраине кладбища, в составе двух дотов и вкопанного БМП. Отмечу действия Грозящего, оказавшего нам поддержку — его огнём было подавлено два противотанковых расчёта противника».

«Имеете повреждения?»

«Никак нет. Черти вялые стали, даже неинтересно!»

Наводчик орудия Остап одобрительно хмыкнул. Остап вообще крайне немногословен. Но Витю с Султаном это не волновало. На войне ценят не болтовню, а холодную голову в самых горячих обстоятельствах, храброе сердце и готовность прикрыть друга, умелые руки. У Остапа «Буйный» разит без промаха, что бы ни происходило вокруг.

Ангара продолжает:

«Отставить разговорчики. Расход боекомплекта?»

«Восемь снарядов, два цинка патронов».

«А по топливу?»

«Две трети бака. Готов продолжать выполнение боевых задач!»

«Отдохните пока. Ходоки зачищают частный сектор, вы там ни к чему. Отодвиньтесь ближе к центру, будьте готовы на случай контратаки».

— Какая там контратака, — буркнул Витя, вытирая вспотевший лоб. — Наша арта так по тылам поработала, даже мне слышно было.

— Так что, назад сдаём? — спросил мехвод Султан.

— Назад, — подтвердил командир. — По зачищенному, до площади. Там постоим пока. Не за могилами же нам прятаться?

Действительно, за мертвыми, как и за живыми, прячутся лишь трусы. Те, что устанавливают в жилых домах орудия, чтобы стрелять из-за «живого щита». Те, что храбры воевать лишь с женщинами и детьми. Нашим ребятам такое не к лицу.

— М-да… — вдруг снова «заговорил» Остап. Султан изогнул бровь. Едва ли услышишь от друга два предложения за целый день. Что могло привлечь внимание Остапа?

— Что «м-да»? — переспросил Витя. Командир танка тоже знал, что если Остап самостоятельно издаёт какой-то звук, значит, за этим кроется что-то важное.

— Мирный, — ответил наводчик.

— Уже пятый Мирный с начала СВО, — заметил Витя.

Так часто бывает, что маленькие села в разных местах называются одинаково. Мирный, Малиновка, Горки… Сколько их было? Люди, которые давали им имена, хотели увековечить что-то важное. Например, память о жизни под мирным небом. Под тем, возвращать которое приходят самые храбрые сыны своей Родины. Они целуют на прощание своих жен и детей, чтобы отправиться на неизвестную им землю защищать незнакомых людей.

Сейчас эти маленькие сёла и городки зияют рваными ранами снарядов. Двигатель гудит, и «Буйный» движется, его гусеницам все равно, сколько ям на этой дороге. Но не все равно экипажу. Виктор, Остап и Султан каждый раз наблюдают это. Названия у населенных пунктов разные, а всё — одно.

Небольшую промзону этого Мирного сровняли с землей, даром что здесь никогда не производили ни боевых машин, ни патронов. Окружающие ее пятиэтажки все такие же одинаковые, как и когда их возвели. Только теперь — все черные, выгоревшие до бетона. Лишь на первых этажах уцелели кое-где вывески магазинов, прекративших свою работу еще задолго до попадания снарядов в дома.

Где теперь те, кто работал в них? Где те, кто жил в этих домах? Удалось ли им спрятаться в подвалах, удалось ли выжить? Как живут они теперь, без воды и электричества, каждый день ожидая новой атаки? И хорошо, если просто накроют сверху, а не придут сюда. Эти — что приходят — убивают без суда и следствия, привязывают к столбам своих же граждан, стреляют в спину своим же товарищам, а потом сладко лгут всему миру, что их маленькую страну захватил большой и страшный сосед. Они солгут о чем угодно, предадут тех, кто им верил, лишь бы выслали еще денег и наркотиков. Одурманенные, не помнящие родной матери, идут в бой бандеровские батальоны, не обращая внимания на собственные раны, не осознавая собственной же нечеловеческой жестокости. Да и что человеческого осталось в них? Но наши «зомбаков» не боятся. «Буйный» разит без промаха, а за ним следует напарник «Бойкий» и БМПТ «Грозящий» — товарищи и прикрытие. В спину не ударит никто.

Городок кажется безлюдным, но это не так. Просто те, кто прячется по подвалам, ещё не могут поверить, что всё закончилось. Да и не закончилось ещё ничего — во-первых, как бы ни сработала наша арта, контрудар ещё может быть. Во-вторых, у бандеровцев есть мерзкая привычка — оставляя какой-то населённый пункт, они стремятся стереть его с лица земли вместе с жителями, обстреливая при отходе его минами-«лепестками». Теми самыми кассетными боеприпасами, что запрещены почти во всем мире. Теми самыми, которые убивают и калечат детей, стариков, мирных мужчин и женщин еще долго после ухода врага.

Виктор сжал кулаки. Сколько всего он видел за этот год? Горящие машины товарищей, подбитые бандеровцами, — редко, но бывает. И каждый раз тяжело, невыносимо тяжело думать о том, как из штаба позвонят Свете или Марине, чтобы сказать, что ее муж, отец ее детей получил орден Мужества. Посмертно. Видел трупы мирных жителей, казнённых карателями перед бегством, — такое бывает намного чаще… Но «чаще» — не значит «менее тяжело».

Однако он прибыл сюда не чтобы было легко. Он и его ребята — эти и все прочие, что пядь за пядью освобождают мирную землю, — не ищут легкой жизни. И легкой смерти — тоже. Они не сбежали пить киндзмараули или зарабатывать на фрилансе под пальмой, как только страна позвала своих сынов. Настоящие мужчины знают, что их место здесь — на переднем крае фронта, даже если им суждено здесь и остаться.

Сколько раз его подразделение вызывали как пожарную команду против внезапно открывавшей огонь кочующей батареи ВСУ? Не счесть. Не раз и не два выходили они во фланг и даже в лоб на самоходки, гаубицы, РСЗО… бывало, как в войну, таранили не успевшие сняться с позиции буксируемые пушки, давя их траками. Вот только деды плющили «тридцатьчетвёрками» немцев, а внукам противостояли в основном бывшие советские орудия — Д-20, Д-30, «Рапиры», даже раритетные трёхдюймовки времён всё той же Великой Отечественной. Ведь когда-то всё это было одной страной…

— Глянь, командир! — подал голос Остап. — На два часа.

Виктор посмотрел влево — и увидел Его. Когда-то он был выкрашен в ярко-зелёный, но время и непогода превратили окрас в естественный камуфляж, покрыв броню более тёмными пятнами. Но он стоял, не сдаваясь ни времени, ни политическим передрягам, стоял, устремив в небо ствол длинной пушки. Его гранитный пьедестал был сделан с уклоном, и казалось, что он вот-вот заведется и рванет в бой, как в старые времена. Он был такой маленький, по сравнению с подъехавшим к пьедесталу «Буйным», но грозный даже до сих пор. Тридцать тонн уральской брони, тридцать тонн не-

увядаемой славы. Живая легенда, воплощённая в металл, — Т-34-85.

Танк Виктора остановился перед короткой аллейкой, ведущей к памятнику. В полном молчании Виктор, Остап и Султан выбрались из машины и встали, глядя на устремлённый ввысь танк-памятник.

— Ну, здравствуй, дедушка, — пробормотал Остап.

— Да, — кивнул Виктор, — а ведь он нашему «Буйному», по сути, дедушка и есть.

— Интересно, как его от бандеровцев спасли? — сообразил Султан. — Даже звёзды на башне не стёрли…

— Дед Степан с Миколкой риштовку[9] вокруг него справили, — отозвался надтреснутый голос. К бойцам шла сухонькая старушка — такая же небольшая рядом с ними, как Т-34 рядом с «Буйным». Она продолжила: — Поверх риштовки той плёнку натянули и портрет Шевченко повесили. Бандеры так и не поинтересовались, что там. А кто риштовку убрал, того не знаю — как сильно стрелять начали, три дня в подвале сидела, вылезала только Мурку подоить.

И тут Остап на бабушку посмотрел. Внимательно так посмотрел. И спросил:

— А сколько вам лет, бабушка?

— Да восьмой десяток уж пошёл, — ответила старушка. — А что?

— А что это за танк? — спросил Остап. — Откуда он, не знаете?

Султан с Виктором только диву давались. Еще никогда их товарищ не говорил так много.

— Да в Мирном эту историю каждый знает, — ответила бабушка. — У кладбища за околицей немец в войну стоял. Там два фашистских дота, в них сейчас бандеры засели…

— Уже нет, — весело сказал Виктор. — Мы их… того. Нет там больше бандеровцев, бабушка.

— Вот и молодцы, — одобрительно кивнула старушка. Эти люди, в дом к которым пришла война, были крепки, как сталь. — Танк этот тоже на ту позицию бросили. В общем, не справилась его пушка с бетоном, тогда экипаж его между дотами загнал, чтобы обстрел им закрыть. Сами погибли, но наши позицию взяли.

Немцы тогда контрудар организовали. Бойня была почище, чем сейчас, — три раза туда-сюда поселок переходил, ни одного дома целым не осталось. Сейчас-то хоть коробки стоят. Долго потом танк там простоял, а как было десять лет Победы, его вытащили, восстановили и на

пьедестал поставили. Вот и вся история.

— А экипаж? — спросил Остап.

— Сгорели они, — вздохнула старушка. — Немчура со злости танк бутылками с зажигательной смесью забросала, выгорел он весь. Так что, почитай, здесь братская могила. Даже номер танка определить не удалось, что там говорить про экипаж?

— Слушай, Остап… — начал было Виктор, но молчун-наводчик перебил командира.

— Дед мой был танкистом, — глухо проговорил он. — Погиб смертью храбрых при освобождении Донбасса. Место гибели точно не установлено, есть только информация, что последний бой он принял у Мирного. И воевал на «тридцатьчетвёрке».

Султан подошёл к Остапу и обнял его за плечи:

— Выходит, брат, нашёл ты своего деда. Как всё закончится, приедем сюда, помянем.

Виктор молча кивнул, вставая рядом с другом. Говорить ему в этот момент не хотелось.

— Конечно, приезжайте, соколята. — Старушка шмыгнула носом. — Мы вам всегда рады будем! Сейчас-то и угостить вас нечем, а там и стол соберём, да и переночевать найдём где. Вы только возвращайтесь.

— Приедем, матушка, — пообещал Султан. Хотел еще что-то добавить, но ожила рация:

— «Буйный», я — Ангара, как слышите?

— Слышу хорошо, — ответил Виктор. — Что там у вас?

— К кладбищу движется маневренная группа противника, — ответила рация. — До трех БМП и пара «техничек». Мы их сейчас угостим из миномётов, дометёте мусор?

— Конечно, Ангара, — отчеканил Виктор. — Конец связи, — и, обернувшись к друзьям, скомандовал: — По машинам, братья! Есть работёнка.

— Счастливо, матушка, — поклонился старушке Султан. — Жди в гости. Мы вернёмся, не знаю, как эти оболтусы, а я — так точно.

И экипаж внука легендарной «тридцатьчетвёрки» бросился к машине, но уже у брони три танкиста, не сговариваясь, обернулись и отдали честь застывшему на постаменте танку-легенде.

Давлет с детства любил корабли и даже мечтал служить на флоте. Однажды, будучи ещё школьником, он попал на корабль. Это был солидный речной теплоход, снабжённый успокоителями качки, и ходил он по спокойной Волге, но на борту выяснилось, что у парня жуткая морская болезнь. Давлет даже настоял на том, чтобы родители отвели его к врачу, — не помогло. Врождённые особенности вестибулярного аппарата, полнейшая непереносимость качки. Причём на суше Давлета не укачивало никогда, но стоило ему просто выйти на причал-понтон в родной Казани — парню становилось дурно.

Любовь к флоту не прошла, но стала заочной. Парень прекрасно знал историю военных кораблей, но при этом любил их чисто теоретически. На самом деле это грустно — иметь мечту и не иметь возможности её реализовать… Но Давлет унывать не привык, он учился в школе, занимался спортом, ходил с друзьями из секции единоборств в походы, и только форзацы его тетрадок, изрисованные силуэтами боевых кораблей, говорили о его несостоявшейся мечте. Особенно Давлету нравились линкоры, а любимцем был самый первый — «Дредноут», что в переводе с английского означало — «Бесстрашный».

А потом, однажды на параде в честь 9 Мая, Давлет увидел то, что буквально окрылило его — единственный уцелевший пятибашенный танк Т-35. Группа энтузиастов возродила машину, и теперь громадный, даже на фоне современных, танк плыл по площади, как тот самый «Дредноут», которого Давлет так любил.

С замиранием сердца Давлет подошёл после парада к танкистам-энтузиастам и попросил прокатить его на гусеничном линкоре. Он очень боялся, что его и тут начнёт укачивать. Но не тут-то было: несмотря на то что оригинальный бензиновый двигатель нещадно чадил и внутри танка было жарко и душно, несколько километров, которые Давлет проехал внутри Т-35, не вызвали у него ни малейшего неприятного ощущения. Даже наоборот — голова кружилась, но не от паров бензина, а от радости обретения новой мечты.

Казань — город танковый; здесь расположено Высшее командное танковое училище имени Жукова. Давлет решил поступать в это училище, но сперва надо было отслужить, и он заключил контракт с армией России. Попрощавшись с родными, с девушкой и друзьями, Давлет отправился в Забайкалье, служить мехводом Т-72.

Экипаж у Давлета оказался дружным, что, впрочем, не исключение, а правило для наших танковых войск. Командир экипажа был сибиряк Егор Толстых, однофамилец знаменитого Гиви; наводчиком — питерский кореец Сергей Пак по прозвищу Цой (хотя у наводчика Цоя не было ни голоса, ни слуха). Давлет сумел «зажечь» своих сослуживцев своими идеями — рисовал корабли, рассказывал про известные морские сражения, — а параллельно с этим, уже под их руководством, учился управлять грозной боевой машиной — Т-72, внуком или даже правнуком пятибашенного монстра Т-35.

А потом началась спецоперация. Накануне её лучшие экипажи были отобраны для перевода на запад страны, и в их числе под Ростов отправились Гиви-младший, Цой и Мореман — Егор Толстых, Сергей Пак и Давлет Альмяшев. В Ростове им выдали новенький танк, и команда тут же окрестила его «Бесстрашным» — в честь любимого Давлетом «Дредноута».

Андрею Макаровичу давно полагается пенсия. Украинскую, правда, перестали выдавать давно, а российскую он получил лишь недавно. Но, если честно, дело-то совсем не в деньгах. Восемь лет назад он провёл на фронт троих ребят: своего сына Кирюху, а ещё — Володю и Севу. Все трое работали вместе с Андреем Макаровичем.

Сейчас их осталось всего двое. Он сам да не менее старый Василий Патрушевский. Два специалиста на большую электроцентраль, которая еще помнила славные советские времена.

Но хуже всего было то, что несколько подстанций находились в «серой зоне». Когда строили эту централь, никому и в голову не могло прийти, что на этой земле опять будет война, а линия фронта подойдёт так близко к областному центру.

— Собирайся, Вася, — устало говорит Андрей Макарович, вваливаясь в дежурку. Они с напарником фактически живут здесь с тех пор, как всё началось. Потому что ничего, кроме работы, и не осталось.

Андрей Макарович — вдовец, жена умерла ещё до атаки бандеровцев на Донбасс. Иногда старый электрик ходит на кладбище, хотя кладбище тоже в «серой зоне». Вася Патрушевский — бобыль; раньше, бывало, запивал, как итог — два развода. Сейчас не то чтобы не пьёт, но изредка и не допьяна. Иначе просто не выжить.

— Бедняку собраться — только подпоясаться, — ворчит Вася, поднимаясь с лежанки. Потревоженный кот Мурзилка, почти что штатный работник элекроцентрали, запрыгивает на подоконник и недовольно выгибает спину. Кроме Мурзилки в их хозяйстве имеется ещё «дворянин» Шарик, живущий в конуре между гаражом и каптёркой, и штук пять кур, для которых в гараже устроен насест. На яичницу для двоих хватает. — Я с утра прилёты слышу, думаю — точно будет работа. Где на этот раз?

— На шестом вроде провода порвало, — отвечает Андрей Макарович. — Но подстанцию тоже проверить надо.

— Не учи учёного, — ворчит Патрушевский, набрасывая на плечи ватник. — Ну, пойдём, что ли, помолясь?

Молиться никто не стал. Патрушевский и вовсе атеистом был с партийных времен, но на языке у него всегда была присказка. Андрей Макарович молча окинул взглядом Спас и Богородицу в углу над верстаком — когда жены не стало, иконы он принес сюда.

Каптёрка. Обиталище холостяков. С одной стороны — верстак, дизель-генератор, шкаф с инструментом и расходниками, с другой — печка, кровать и продавленный диван; старый холодильник да столик, на котором и готовят, и едят. Дополняет интерьер телевизор «Шилялис» — легендарный чёрно-белый раритет, который работать уже, в принципе, не должен. Но на честном слове и золотых руках держится. «Мастерство не пропьешь», — хмыкает Патрушевский всякий раз, когда «Шилялис» вопреки всем законам мироздания включается.

Ещё один антиквариат ждёт в гараже — старенький ГАЗ-66 с вышкой. По дороге за ними увязывается Шарик — на такой случай у Андрея Макаровича в кармане всегда есть что-то вкусное. Раньше Шарик нервничал, когда мужчины уезжали — собака словно понимала, что едут хозяева не на прогулку. Но ко всему привыкаешь, даже к такому. Собачий век короток — восемь лет назад, когда всё начиналось, хвостатый был щенком со смешными ушами. Сейчас, по собачьим меркам, — в самой середине зрелого возраста. А скоро и пенсионером станет, как и Макарович с Василием.

«Газон» заводится с полуоборота.

— Как думаешь, обстреляют? — спрашивает Андрей.

Тот кивает:

— А то ты укропа не знаешь. Раньше-то, помнишь, как было?

Да как не помнить? Каждый выезд на задание — смертельный риск. У нацистов была «милая» привычка — накрыть трансформатор или подстанцию в «серой зоне», выставить неподалёку ДРГ и ждать, а когда ремонтная бригада подъедет, открыть огонь. Им, говорят, за убийство мирных даже премии выплачивали. А не выезжать нельзя: нет света — значит, не будет ни воды, ни тепла в нескольких микрорайонах и прилегающих посёлках.

Сейчас стало полегче. Бандеровцев отбросили от города, и ДРГ в окрестностях появляются всё реже. Но все же не без этого. А то и арта ударит. И всё-таки работать стало проще.

Вообще, с началом СВО всё изменилось к лучшему. Главное — люди, их настроение. Если раньше Донбасс сражался с глухим отчаяньем обречённых — и при этом умудрялся бить врага, то теперь у людей в глазах явственно читалась надежда. Андрей Макарович не знал, доживут ли они с Васей до Победы. Но в том, что она наступит, не сомневался.

— Всё очень просто, — говорит мужчина в камуфляже с «вольфсангелем» на шевроне. — Камеру видишь? Сейчас я её включу, а ты на камеру скажешь, что русские бегут. Бегут, бросая своих раненых. Вот и тебя бросили.

Тот, кому он говорит это, лежит на земле. Собирается с силами. Сил у него мало, хватит только на то, чтобы сказать, но совсем не то, чего хочет бандеровец.

А тот ходит гоголем, буквально упиваясь своей властью. Ещё бы — его собеседник не может дать сдачи. Даже не потому, что безоружен — солдат не чувствует ни рук, ни ног. Их разведгруппа пробралась к нацистскому складу боеприпасов. Уточнила, что склад действительно существует — из немецкого грузовика бандеровцы как раз разгружали снаряды для РСЗО. Но тут их накрыла охрана склада. Завязался бой, и командир, видя, что окружение не прорвать, вызвал огонь на себя.

Четверо погибли на месте. Уцелел только он. Наверно, если бы ему оказали квалифицированную медицинскую помощь, как того требуют Женевские конвенции, его можно было бы спасти. Но помощь ему никто оказывать не будет. Его били ногами, чтобы он пришёл в себя. Потом прострелили ему ноги, хотя он и так уже их не чувствовал — осколочные ранения. Руки пробили штыком по запястьям. В раны тыкали шомполом автомата, раскалив на костре.

Спрашивали что-то. Он не отвечал. Подносили раскалённый докрасна шомпол к глазам, грозились выжечь. Он не отвёл глаз, хотя «слепые пятна» до сих пор застили взор. Вообще, грозили самыми страшными пытками, но тут пришёл вот этот, с камерой.

По-русски говорит с акцентом, но не украинским, другим каким-то. Подкурил сигарету, дал затянуться. Пообещал привести врача из МКК.

— Подлечат — отдадим по обмену. Но сначала… — и на камеру показывает.

— А… что… тебе… ещё… сказать? — говорить трудно, очень трудно.

— Ещё? Ну, расскажешь, что в армию записался от нищеты. Что живёте в России бедно. Ходите в дырку в полу. Едите одну пустую пшёнку. Что воровал стиральные машины для офицеров. Что никогда в жизни не видел «Нутеллы», даже не знал, что бывает что-то такое вкусное…

— Ложь… — говорит он. — Всё… это… ложь…

Его собеседник присаживается на корточки рядом с ним, мягко улыбаясь:

— Конечно, ложь. Но это не имеет никакого значения. Когда эта ложь будет на Ютубе, ей все поверят. Никто не будет проверять, правда ли это. Так что соберись с силами, сейчас вколю тебе адреналин… — Нацист достаёт из кармана одноразовый шприц, демонстрируя раненому, — оттарабанишь — и в больничку…

Туманящимся взглядом солдат смотрит на нациста. Тот говорит по-русски. С акцентом, но правильно. Можно не обращать внимания на акцент. Многие говорят чисто, без акцента. Но они другие. Душа у них другая.

Они думают, что ложью можно чего-то добиться. Потому и лгут о своём величии. Лгут — и сами своей лжи верят. Но ложное величие — это ничто. Пустышка.

— А… если… нет? — спрашивает солдат. Лицо нациста из елейно-слащавого становится жёстким. Он прячет шприц обратно в карман, выпрямляется…

…и с размаху наступает кованым сапогом на кисть солдата, безвольно лежащую на земле. Больно ужасно, но боец сдерживает крик, из его груди вырывается только хриплый стон.

— Больно? — участливо переспрашивает бандеровец. Солдат чуть заметно кивает. — Будет ещё больнее. Так что, скажешь?

…он вспоминает родной дом в маленьком поволжском городке. Вспоминает родной двор, где они с братом, с друзьями гоняли в футбол. Школу родную вспоминает и девочку с передней парты, с которой встречался в выпускном классе. Вспоминает её улыбку…

Вспоминает отца, как он учил их с братом обращаться с инструментом, мастерить из дерева разные поделки, как рассказывал об устройстве двигателя их старого жигулёнка, который отец принципиально не хотел менять на новую машину. Как они возвращались из гаража, перемазанные машинным маслом, и мама нарочито-сурово гнала их отмывать лицо и руки. А потом угощала их вкуснейшим ужином — домашними куриными котлетами с нежной пюрешкой или макаронами по-флотски, которые их отец любил и привил эту любовь сыновьям…

Вспоминает почему-то небо над красными крышами, как меняется оно по весне, становясь из серого ярко-синим, как глаза одноклассницы Наташки. Вспоминает старую берёзу у могилы деда — ветерана войны. Осколок, который хирурги не сумели достать, убил его через тридцать пять лет после Победы.

И кажется, до всего этого рукой подать. Сделай то, что требует бандеровец — и всё. Тебя поймут и не осудят. Что ты мог с простреленными ногами, с пробитыми штыком руками? Ничего, но…

Нельзя. Не купишь жизнь, предав то, что дорого. Нельзя предавать Родину, ведь Родина — это твои отец и мать, твой дом и школа, берёза во дворе и гараж с жигулёнком, это твои друзья и девочка Наташа с первой парты. Это вечное синее небо, которое будет меняться с каждой весной.

И израненный солдат… улыбается:

— Скажу… давай… включай… камеру.

Позабыв об обещанном адреналине, нацист включает камеру и наводит её на солдата.

— Мы в эфире, — говорит он. — Идёт прямая трансляция с места, где агрессор, отступая, бросил своего раненого бойца. Мы привели его в чувство, и он хотел бы сказать пару слов…

— Идите… вы… — чётко говорит солдат, добавляя, куда именно, — и ты, и ваше ВСУ, и НАТО, и США. Русские… не сдаются! Слава… России!

Гримаса ненависти искажает лицо бандеровца. Не контролируя себя, он выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в лицо раненого бойца. При этом камера продолжает снимать. Спохватившись, нацист выключает её, а потом проверяет пульс солдата. Но тот уже мёртв.

Злобно пнув труп, нацист уходит, бормоча про себя что-то про проклятых русских фанатиков, готовых умереть за свою Родину. Только что он убил безоружного, раненого человека. Убил, но так и не сумел победить.

Аня живет в Москве. У Ани желтоглазый кот, работа с девяти до пяти и две пересадки на метро, маленькая студия — даже парк из окна видно, «своя» кафешка на Чистых прудах, где играют на пианино, подружки, мама, у мамы — дача… Словом, у Ани обычная жизнь. И даже неплохая. Мама здорова, кот приучен к лотку и воспитан не драть обои, зарплата — хорошая, подружки — такие, что и в огонь, и в воду, официантка в «кафешке» кивает: «Как всегда?»

Аня живет в Москве. Это очень далеко от войны. Анины подружки знают, что в случае чего вроде бы надо укрыться в метро, время от времени переводят деньги на сбор для наших ребят («потому что наши»), читают «телегу»[11] по диагонали, не успевая следить за новостями. Война идет где-то там.

Но Аня знает, что война ближе, чем думают подружки. Аня знает, за что мы воюем и почему это важно. Она не говорит об этом в офисе, никого не переубеждает, просто держит знание в своем сердце. Тихая, неконфликтная девочка из Москвы, сердце которой сейчас там, на передовой.

«Россия, проснись!». Дети из села Любечане, Брянская область, 2 марта 2023 года

Лето. Димка валялся на кровати. Димка не делал зарядку. Димка завтракал бутербродом вместо каши. Димка долго читал книжку. Все — потому что лето. Каникулы. Сейчас бы еще с пацанами в футбол погонять.

Но мама не велит. Мамы сегодня весь день не будет дома. И, уходя, она говорит:

— Только не выходи никуда, малыш? Пожалуйста.

Димка фыркает. Какой же он малыш? Он уже взрослый ведь, целых восемь лет.

— Слышишь? Никуда не ходи. Я тебя очень прошу. Скоро я увезу вас туда, где не стреляют. Там будет безопасно. Нагуляешься еще.

Стреляют только по мастерским у железки, не по жилым домам. Но что-то в глазах матери сквозит такое, что не позволяет ему ослушаться. Ключ в двери поворачивается. Мамы сегодня не будет весь день. Она уезжает в Донецк за продуктами для магазинчика.

У Димкиной мамы длинный список. («Дрожжей закажи, дочка. Совсем вышли. Как теперь печь?» — скажет Марья Алексеевна из седьмой квартиры.) И мама закажет. В списке будут дрожжи, макароны, томатная паста в жестяных банках, мивина[13], мука, подсолнечное масло… Продукты нужны всем, а магазинчиков в городе почти не осталось. Димкина мама не считает, что она делает что-то особенное, но Димка знает — его мама очень крутая. Папа говорил, что «механика» — не женское дело, но мама выучилась водить красный «лансер» с прицепом еще давно. Теперь пригодилось. Больше-то некому — все мужчины в ополчении.

Мама возвращается с работы поздно. Суп она вчера сварила, но дома кто-то должен убраться. Димка моет посуду. Запускает стирку. Подметает полы. Когда поднимется Лёха с первого этажа, Димка с мокрыми коленями как раз будет выжимать тряпку.

— Всё полы намываешь? Ты что, девчонка? — смеется Лёха.

— Сам ты девчонка! — дает ему тычок Димка. Завязывается борьба в коридоре, мальчишки сопят. Наконец Димка кладет друга на лопатки и наставительно говорит: — Просто ты малой еще, а я уже взрослый.

— Я не малой! — обижается Лёха. — А вот Славик говорит…

— Хай говорит, — отмахивается Димка. — Пока отец воюет, я за мужика в доме. А настоящий мужик никакой работы не боится.

Димке восемь лет, но он уже про всякое понимает. И про что понимает, тому учит свою сестру Катюшку и младшего друга. Он будет говорить долго. Про войну, про отцов, про то, что их матери работают с утра до утра, а кто-то — и в три смены.

Что такое отец? Отец — это сильные руки, которые поднимают тебя, чтобы ты мог дотянуться до самого красного яблока. Отец — это могучие плечи, на которых ты сидишь, маленький, и смотришь салют в День Победы. Отец — это твой защитник, твоя стена и опора в этом мире. Отец — это справедливый совет, который поможет, когда ты, став старше, поругался с другом. Отец — это разговор по душам, совместный поход на рыбалку, проторенная лыжня, футбольный мяч, который ты в первый раз забиваешь ему в ворота, отец — это вместе ковыряться в открытом капоте, потом смотреть фильм и есть макароны с тушенкой на ужин…

Но что, если его так долго нет? Что, если ты видел отца всего несколько раз за свою жизнь? Такое бывает, когда живешь на войне. Здесь нет салютов — только рвется за окном железный дождь, наполняющий землю кровавой рекой. Дети, которые могут лучше учителя ОБЖ объяснить, как вести себя во время обстрела, определяют по звуку летящий самолёт, а по осколку — снаряд, могут рассказать, каково это — знать отца больше по маминым словам, чем по собственным воспоминаниям. Так живут дети Донбасса.

Арсен знает своего отца. Мама говорит о нем каждый день. Папа ушел воевать на фронт, чтобы защитить тех, кого пытается сломить нацистская рука. Папа Андрей — боец ополчения с первых дней, сейчас — боец легендарной «Спарты». Арсен знает и в честь кого назвали его самого — это папин командир, он герой, такой же смелый, как папа (ведь смелее его папы не бывает). Тот Арсен, в честь которого его назвали, уже погиб. Но бывших командиров не бывает, как и бывших отцов, не важно, жив ты или нет.

Отец Арсена жив. Каждый день они надеются, что он жив. Каждый день ждут его весточки оттуда. Там — это совсем недалеко, на машине доехать можно. Но там — совсем другое дело, там идет непрекращающаяся битва. Раньше война была прямо здесь, каждый день, теперь — понемногу отступает. Каждый день, каждый час отступает благодаря нашим ребятам. Каждый метр этой войны, которую гонят наши бойцы прочь от мирных домов, пропитан кровью. Вчера союзные силы подавили артиллерию врага в Авдеевке. После нескольких недель самых сильных и интенсивных обстрелов за весь период войны пушки нацистов наконец замолчали.

— Мама, а мы уже умерли? — спрашивает Арсен. Он знает, что нет, но ему очень нужно говорить. За сутки все изменилось, мир будто стих, и мальчику, еще недавно засыпавшему под колыбельную канонады, просто нужно сейчас говорить.

Ольга смотрит в окно. За окном зима, но снега нет. Детская площадка, кусты сирени. Она надеется увидеть, как цветет сирень, вновь. Только уже под мирным небом.

— Нет, конечно, — отвечает она тихо. Здесь все говорят тихо — словно враг, притаившийся на горизонте, может услышать. — Почему ты так решил?

— Очень тихо, — серьёзно говорит Арсен. — Так тихо уже очень давно не было.

Действительно, эта ночь очень тихая. Не слышно канонады, не слышно прилётов. Ольга боится загадывать, но твердо верит — это теперь новая жизнь. Это теперь навсегда. И Арсен верит. И даже не боится — он ужасно храбрый, весь в отца. Ольга притягивает мальчика к себе. Они немного молчат вместе.

— Это потому, что мы прогнали врагов, — медленно произносит Ольга. Точно пробует слова на языке.

— И папка вернется? — тут же спрашивает мальчик. Он так долго ждал, когда сможет задать свой вопрос. Самый главный вопрос в его жизни: папка вернется? У него есть друзья, к которым отец не вернется уже никогда.

Это очень тяжело. Это почти невозможно объяснить такому большому, но все еще маленькому человеку, что война не заканчивается, как только прекращаются обстрелы. Откуда ему знать? Он не видел мира без войны. Он не знает, как это бывает, когда заканчивается война. Да и сама Ольга… Еще не знает, но ждет так же горячо, как и сын. Однажды война закончится, и он вернется домой — тот, что храбрее всех. Отец ее ребенка. Мужчина с большой буквы.

— Уже скоро, сынок. Еще немного осталось. Сначала папка добьет врага, чтобы тот никогда больше не вернулся. — Ольга говорит увереннее. Слова становятся твердыми, почти ося-

заемыми.

Арсен кивает. Это он понимает. Он так долго ждал — целую жизнь. Подождет и еще немного. Главное, чтобы враг ушел навсегда. Он не знает отца, который ходит с ним на рыбалку. Не знает отца, который держит его на плечах в День Победы, который разводит костер у палатки в лесу, рубится с ним в шашки, сидит на трибуне, пока Арсен играет свой футбольный матч в школьной команде… Сколько еще всего он не знает про своего отца.

Но Арсен знает отца-героя, который бьется на фронте — бьется за лучшую жизнь для них самих, их родственников и друзей, для всех жителей окровавленного, но несломленного Донбасса. Бьется за мирную жизнь. За самую обычную жизнь. И битва его продолжается. Отец нужен им с мамой, но и на фронте он тоже нужен — куда же без папки? Там без папки никак нельзя, ведь он самый храбрый.

И Арсен подождет. Он знает, что отцовское дело важнее всех прочих дел на свете. И он будет ждать столько, сколько нужно, потому что верит, что однажды в донецком небе расцветёт салют в честь Победы — той, что уже была, и той, что еще только будет. И они с отцом будут вместе стоять, задрав головы в небо, и его рука будет лежать в твердой и большой отцовской руке. Так обязательно случится.

Тетя Наташа скоро придет. Если ничего не случится, конечно. Но тетя Наташа — она такая правильная, с ней никогда ничего не случается. Она всегда приходит вовремя, ни разу даже не опоздала, всегда на ней идеально выглаженная блузка с чуть повыцветшими розами, строгая коричневая юбка — всякий раз одна и та же.

Мишка ставит чайник. Забирается на табуретку и вытаскивает чашки. Немного варенья — бабушка упрямо варит его каждый год. Чуть-чуть сахара в сахарнице. Мишка с сахаром не любит, бабушка экономит, а правильная тетя Наташа говорит, что сахар для здоровья вредный. Но ритуал есть ритуал. Если есть гостья, значит, должны быть чай, варенье, сахарница и салфеточки — бабушка сама их крючком вязала.

Бабушка вообще мастерица. Она уже не так хорошо видит, но все равно вяжет. Что угодно может: распустит старый свитер — будет Мишке кофта теплая, а из остатков — варежки с носками. Петля за петлей, петля за петлей, пропустила — распусти, и опять, упорно, спокойно — петля за петлей. Иногда это помогает не сойти с ума. Если есть бабушка, должны быть спицы и клубок. Когда совсем становится невмоготу от ужаса, который делают люди с людьми, только привычные ритуалы помогают удержаться и осознать, что ты все еще живой — просто кто-то устроил этот ад на земле.

Тетя Наташа приходит вовремя. Ставит туфли в обувницу, моет руки. Присаживается на табуретку, разглаживает юбку.

— Ну что, Мишка, не передумал?

Мишка упрямо мотает головой. Тут как раз бахает. Но Мишкина рука, разливающая чай из чайника в советский сервиз — бабушка сберегла! — не дрогнет.

— Это далеко, — сообщает Мишка со знанием дела.

— Может, все-таки поедешь со мной?

— А как же я Бабаню оставлю? — вскидывает на нее глаза Мишка. Глаза у Мишки голубые — что вода в озере, прозрачные, чистые. Взгляд их твердый, до самого сердца проникает. Тетя Наташа отводит взгляд. Ей сложно сказать правду.

Бабаня — это Анна Анатольевна. Бабушка Аня. Мише, правда, она никакая не бабушка. Просто соседка дяди Толика. Когда Мишке было полтора, его родители умерли. Умерли во сне. В их дом попал снаряд, они даже ничего и не поняли, просто умерли. Не самая ужасная смерть по сравнению с тем, что случается, когда фашисты приходят убивать. А Мишка выжил — чудом. Он спал в своей кроватке, и плита, раздавившая родителей, лишь смяла-выломала деревянные прутья с одной стороны.

За окном раздается еще один взрыв. Чуть ближе. В Киевском районе стреляют чаще других. Тетя Наташа смотрит в окно. Потом на Мишку.

— Что ты будешь делать, когда прилетит сюда? — настаивает тетя Наташа. — Здесь оставаться опасно.

— Было бы близко — стёкла бы вылетели, — хмыкает Мишка. — У нас два раза вышибало. Дядя Толик вставил.

Дядя Толик — это мамин брат. Он тогда Мишку и забрал. Он в соседней квартире живет. Но у дяди Толика своих трое, причем Антошка тогда совсем маленький еще был, титьку просил. А Мишка все время плакал. Даже не плакал — выл. Истово, монотонно, на одной ноте. Осиротевший в одночасье, испытавший ужас, когда в один миг вместе с обрушившимся на голову домом рушится вся его маленькая жизнь. Он никак не мог понять, почему нет мамы и папы, почему он плачет, а они не приходят. Тогда-то и появилась Анна Анатольевна. Пришла из соседней квартиры. Просто взяла Мишку и увела к себе. Что-то она ему говорила, во что-то они играли, кашу варили. Дядя Толик с женой были благодарны соседке за передышку. Мало-помалу Мишка выть перестал и… остался. Дядя Толик его забрать хотел, а Анна Анатольевна сказала: мол, пусть остается, она ведь одна, совсем никого не осталось, сыновей война забрала, незачем стало жить, а вот для Мишки она поживет еще. Мишка вновь стал говорить слоги. А первое его слово было: «Баба Аня». По-мишкиному — «Бабаня».

По документам он у дяди Толика жил. Тот опеку оформил, чтоб Мишку в детдом не забрали, всё как полагается. По-настоящему — у Бабани. Вместе куховарили, вместе полы мыли. Вместе спускались в подвал, когда стреляли по району. Бабаня теперь с трудом ходит, с работой по дому ей тоже справляться тяжелее стало, но Мишка уже подрос — во всем помогает. Когда им приходится ночевать в подвале, Мишка говорит:

— Бабаня, пошли спать. Во сне умирать не так страшно.

Его мир — война. Война была, сколько он себя помнит. В любой момент мог погибнуть кто-то из друзей, мог быть ранен кто-то из соседей. Были прилёты, горели дома. И всегда были фашисты.

— Никогда не поеду, — говорит Мишка. — От снаряда всё равно не убежишь. Но вы чай пить все равно заходите. Если не придете, волноваться буду.

Он не верит, что в мире есть место, где не бывает прилётов. Тетя Наташа — социальный работник. У нее такая работа — приходить и уговаривать. Кто-то даже соглашается. Потому что если есть возможность спасти своего ребенка… В общем, есть те, кто соглашается. Но не Мишка. Бабаня и сама ему предлагала, но Мишка даже обсуждать это запретил. Она его вернула в жизнь, она его вырастила. Теперь его черед заботиться.

— Тетя Наташа, у вас ведь есть муж? — вдруг спрашивает Мишка. — Он воюет?

— Да, — растерянно кивает соцработница. — Воюет.

— Передайте ему вот это. — Мишка вытаскивает картинку. Там нарисован российский танк с двумя флагами: белый, синий, красный и черный, синий, красный. Флаги России и Донецкой народной республики. Танк едет, даже еще не стреляет, а от него разбегаются маленькие фигурки — без лиц, но с рогами. Внизу большими буквами выведено: «ПАБЕДА!!!»

— Я желаю ему поскорее победить, — говорит Мишка. Он не верит, что есть мир без прилетов, но твердо верит, что такой может быть. Для этого нужно только одно — победить.

Мишка не поедет с тетей Наташей. Мужчины воюют, а у него тоже есть дело — зорко следить, чтобы с Бабаней ничего не случилось, чтобы Бабаня увидела, как победят наши.

«Вот бы сейчас в школу», — шепотом говорит Варя. Кто бы мог подумать, что непоседливая девчонка с вечно растопыренными косичками, сбившейся от беготни на переменах юбкой, — София Павловна всегда качала головой и молча возвращала непослушную юбку на положенное место, — девчонка, которая считала уроки письма самыми скучными на свете и, не раздумывая, променяла бы любой из них на беготню в парке, девчонка, которая нередко приносила домой четверки, а то и тройки из-за помарок в тетрадке, словом, обычная, немного суматошная, смешная, веснушчатая, Варька из третьей квартиры, будет зябко поеживаться в отцовской пайте[15] с подвернутыми рукавами, сидя за тетрадкой, и мечтать о школе.

Теперь она — Варька из подвала. Все они — дети подвалов. Правда, детей осталось уже не так много. Их поселок очень маленький. Маша, Алена, Катя больше не проберутся поиграть, их семьи уехали в эвакуацию. Перед отъездом девчонки поклялись: «Подружки навсегда!» Потом они уехали в Россию.

Интересно, какая она — Россия?

— МалАя! — позвал Женька. — Ты чего задумалась? Мне тоже еще домашку делать.

Рабочее место у них в подвале одно на двоих. В углу, у крохотного светового окошка, куда иногда проникает немного света, если отодвинуть закрывающую его заслонку, стоит старый стол. За ним занимаются по очереди Варя и Женя — сын соседей. На самом деле им еще повезло — их подвал довольно большой, в нем помещаются три семьи, у многих такого нет.

Школу разрушили год назад — попал снаряд. Возможно, из «Акации». Били прицельно, но в тот день уроки отменили — предупредил кто-то с другой стороны. С той стороны. Там у многих были родственники, друзья. Пока еще держалась мобильная связь в городке, бывало, с той стороны взрослые получали по телефону проклятия и пожелания «сдохнуть вместе со своей Россией» — от кумы или тети, которая еще недавно присылала детскую одежду в большой коробке, перемотанной почтовым скотчем. Но были и те, кто предупреждал об обстрелах.

Всего этого Варька и Женька, конечно, не знали. Они знали лишь то, что вечером придет Софья Павловна — учительница начальных классов. Учительница школы, которой больше нет. Уже год на месте школы руины. Уцелела только котельная со срезанной посредине кирпичной трубой, одноэтажное помещение, где проходили уроки труда и рисования, и стена спортзала — больше ничего. Даже на школьном стадионе большая воронка рассекает надвое беговую дорожку, захватывая футбольное поле и часть трибун.

А еще Варя знала, что делать уроки важно. Война закончится, будет мир, и в этой мирной жизни нужны будут знания. Так Женька объяснил, он большой уже — целых двенадцать лет. Басом старается говорить, а когда город «накрывают артой», если Варя боится, разговаривает с ней, чтоб не так страшно. Женька сказал — и Варя верила: война обязательно кончится. А сейчас… Софья Павловна говорит, что они и так сильно отстали от школьной программы — придется догонять.

И Варя пишет. Ей задано сочинение — «Мой город». Она очень старается. Варькины буквы — и без того неровные — в неверном свете из маленького окошка выходят еще кривее, но Варя пишет все равно: «Мой город — самый лучший на свете. Он маленький, но очень красивый. В нём всего несколько улиц, и одна площадь, где храм, автостанция и Дом культуры с колоннами. Там показывают кино и выступают артисты…»

На самом деле в Доме культуры уже давно не идет кино и никто не выступает. Колонны изъедены осколками, стекла выбиты. Поселковый супермаркет закрыт. Только в храме все еще идут службы. Колокольный звон прокатывается по городку, чистый и светлый. Как будто бы ничего не произошло. Как будто бы страха нет.

Когда людям очень страшно, они идут к Богу. Бог большой, огромный, Он всех выслушает, всё простит. Когда стоишь с мамой в церкви, с икон смотрят спокойные глаза святых — они многое выдержали, у них тоже были испытания. Но они не убоялись. И мы не будем. Бог поможет. На Него одна надежда — на Него и на наших ребят-ополченцев.

Варя не хочет писать, что в храме нет крыши и одной маковки, что в ее доме не осталось ни одного целого стекла — в опустевших квартирах гуляет ветер. Что автостанции больше нет — прилёт тяжёлого снаряда превратил в руины это небольшое строение. Она старается вспомнить, каким все было до войны. Это трудно. Дети редко бывают на улице — это небезопасно ни днём, ни ночью; а когда бывают — не отходят далеко от дома. Только Софья Павловна разносит задания, ходит из дома в дом. Точнее, из подвала — в подвал. Ее даже ранило однажды.

«Но фельдшер тетя Надя — самая лучшая. Когда я бежала и упала на стекло, она мне зашила руку, и всё потом быстро заросло. И Софью Павловну тоже вылечила. И Катину маму.

Катя — это моя подруга. Она уже уехала в эвакуацию. Но она все равно мне подруга навсегда, мы так поклялись. И мы тоже уедем скоро, так мама сказала. Мы будем жить далеко отсюда. Может, даже, где Катя. В России.

Но я все равно буду любить свой город. Он для меня самый…»

— МалАя! — снова зовёт Женька. Софья Павловна придет скоро, он передаст через нее и свою домашку. Надо доделать.

Варя могла бы уже и не писать это сочинение. В подвале стоят сумки — мама собрала. Они уезжают сегодня вечером. Варя будет учиться дальше — там, где над головой не стреляют, в настоящей школе. Там в классах будут целые стекла, парты — может, старенькие, но это все равно хорошо. А может, даже и новые. Там будут девчонки-подружки. Может, даже Катя. Маша, Алена…

За окном бухает. Варя не вздрагивает — в этот раз далеко, в этот раз нестрашно. Она ставит последнюю точку и уступает место Женьке. Приготовить тетрадки, сложить пенал в свою сумку.

Софья Павловна приходит раньше обычного. Но сочинение уже готово. Она бросает взгляд на сумки, обнимает Варю. Учительница говорит много разных слов про то, что у Вари обязательно все получится в новой школе, что у нее обязательно будет много друзей. Варе и грустно, и немного боязно, и интересно — как там будет, в России. Софья Павловна пишет свой адрес на бумажке — пусть Варя отправит ей письмо, когда освоится на новом месте.

Немолодая учительница успевает прийти домой до того, как начинают стрелять по посёлку. Хорошо, что она сегодня вышла раньше. В своем подвале она склоняется над тетрадками. Сочинение Вари можно было и не проверять, ведь девочка скоро уедет, но учительнице хотелось его увидеть

Немолодая учительница успевает и вывести красивую, аккуратную пятерку — Варя очень старалась, и сочинение вышло и вправду хорошим. Успевает проверить до того, как узнает, что ее ученицы больше нет. В дом, где жила Варя, попал реактивный снаряд, и на этот раз подвал не смог спасти своих обитателей.

Маленький городок, где жила Варя, действительно был очень уютным и красивым. И в нём никогда не было ни одного военного объекта.

— Кто нажмет на красный нос, у меня большой вопрос! — пропел Бим-Бом, прихлопывая себя ладонями по животу, словно аккомпанируя на барабане. Тоненькая детская ручка потянулась к носу, но — оп! — клоун уже отклонился от Дани и дунул в крошку-трубу. Ту-ру-ру! Мальчик захихикал, довольный шуткой.

— Нос не дался Дане. Поймает нос мой Ваня? — спросил клоун и наклонился вновь. Хитренькие искорки заплясали в глазах мальчугана. Влево! Вправо! Всякий раз Бим-Бом оказывался проворнее. Клоун надул щеки и показал пальцами, чтобы и Ваня тоже надул.

— Пф-ф! — Клоун хлопнул по Ваниным щекам, и воздух со звуком вырвался в комнату. Ваня радостно хохотнул.

— Очень-очень хитрый нос, его поймай, Александрос? — Бим-Бом подался к Сашке, и тот вдруг поймал. — Какой ловкий мальчик! Отдай мне мой нос, а я за это покажу, как умею жонглировать.

И клоун со своим носом вновь вернулся на середину комнаты, вытащил из необъятных карманов мандарины, лихо закрутил их в воздухе, самодовольно улыбаясь и раскланиваясь, встал на одну ногу, но потом вдруг зашатался, закачался на этой ноге и плюхнулся на пол, а мандарины, взвившись в воздух, попадали к детям. Маленькая публика дружно рассмеялась, а клоун, сделав сконфуженное лицо, задом попятился из комнаты, словно краб, отсалютовал сестричкам на посте и направился в следующую палату.

— Вот же человек… — сказала одна из сестёр.

— И не говори! — согласилась вторая.

Эти дети… Эти дети прибыли оттуда, откуда многие не возвращаются. Даня, ловивший одной рукой клоунский нос, не имел второй: они играли на улице, и его сестра подобрала «лепесток» — тогда он еще не знал, что это такое. Сестра погибла на месте, а Даня очнулся в реанимации без руки. Ваня, Сашка, Андрюша… У них у всех чего-то не было — руки или ноги. Такая уж была палата. Одна из палат в одной из больниц одного из русских городов, где лежали на реабилитации дети Донбасса. «У обычных детей не бывает выпавшего молочного зуба или десятой по счету машинки, а у них…» — думала Валентина Михайловна.

Она смотрела все сводки. Все новости, каналы. На одном из них с ужасом обнаружила их зеленый жигуленок. Сначала не поверила. Развороченный снарядом кузов, погнутый и разверстый багажник, из которого разметало сумки, Олечкины кофточки, платья, медвежонка Пашку. И три мандарина, Олечка очень их любила. Три мандарина, странным образом уцелевшие в этой мясорубке. Они аккуратно выкатились и остановились неподалеку от жигуленка, предательски целые.

Потом ей позвонили и сказали то, что Валентина Михайловна и так уже знала. Знала, что их больше нет. Ни Оленьки, ни Вадика, ни мамы. На память о них остались только три мандарина.

В то время Валентина Михайловна играла в Донецком драмтеатре. Роли, конечно, доставались второстепенные, но и актрисой она была еще только молодой, начинающей. Впереди была целая жизнь, она собиралась добиться всего и однажды увидеть собственное имя в центре афиши.

А потом случилась война. Точнее, война в сердцах людей случилась уже давно. И то, что вместо косых взглядов и лозунгов в них полетели снаряды, было страшно, ужасно страшно на самом деле, но… совсем неудивительно.

В тот день Вадик поехал за Олечкой к бабушке, дом которой находился в «серой зоне». Бабушка, мама и дочка должны были уехать в Россию, потому что если с ребенком что-то случится… Нет, Вадик не мог допустить, чтобы его женщины пострадали. Он решил, что должен сначала позаботиться о них, а потом пойти в военкомат.

В тот день Валентина потеряла всех. Мать, мужа и дочь. Только чертовы мандарины остались лежать на асфальте.

Восемь лет прошло. Но у Валентины Михайловны больше никого нет на этом свете. И не будет. Она еще не старая, хоть и совсем седая, но сердце ее навсегда отдано тем, кого у нее отняли люди, которые… Нет, это были совсем не люди. Совсем не люди обстреливали Донбасс и забрасывали его запрещенными во всем мире жестокими кровавыми «лепестками». Совсем не люди цинично заявляли после этого про самообстрелы. Совсем не люди продолжают и продолжают обстреливать города и сёла, где остались одни только старики и дети. Пока ещё живые старики и дети.

У Валентины больше нет семьи, нет дома. Только съемная квартира в Ростове и уголок в комнате сестры-хозяйки в больничном крыле. Там помещаются только стул и старенький трельяж. Сначала Валентина переодевается, потом достаёт свой грим. Последним штрихом будет красный нос на резинке и рыжий кудрявый парик.

Дети в больнице не знают Валентину Михайловну, бывшую актрису, так и не попавшую на афиши, грустную женщину средних лет, живущую в съемной однушке с подобранной на улице дворнягой, похожей на помесь пуделя и медвежонка. Они знают доброго клоуна Бим-Бома. С которым хорошо и весело. Который никогда не плачет.

И клоун Бим-Бом выкатывается из палаты задом, салютует сестричкам, достает из кармана три мандарина и толкает дверь следующей палаты. Здесь лежат дети, которых привезли вчера, и им очень нужен кто-то, кто вновь научит их улыбаться.

У крохотного пруда — «сажалки», как их здесь называют, — стоит большой пень, в половину человеческого роста. От пня вверх тянутся молодые побеги вербы, покрытые пушистыми серебристыми «котиками». Вдали раздаётся колокольный звон — в селе празднуют Вербное воскресенье.

— Раньше в колокола не звонили, — говорит Улянка, моя маленькая провожатая. — Нацисты сразу стрелять начинали, будто у них от этого звона корчи начинались. По нам тяжёлым редко палили, но из миномётов били, и танки с БМП иногда подъезжали пострелять. Крайние хаты все разрушенные стоят, и ферма, и МТС старая.

Она останавливается у вербы и отламывает несколько веточек с котиками.

— Старую вербу еще в шестнадцатом срубило, — говорит она. — Осколок от мины, сто двадцать миллиметров. — Она улыбается. — Бабушка Уля говорит, что эта верба после войны выросла на месте пенька от другой, которую в войну точно так же осколком срубило. И видите — уже новые побеги пошли. Лет через десять опять будет здесь ивушка. Ничего у них не получится.

Уля ведёт меня в дом к своей бабушке, которую тоже зовут Ульяна. Папа Ульяны-младшей, сын её бабушки, воюет в ополчении. Мама — старший санитар госпиталя.

— Мы с бабушкой вообще очень похожи, — сообщает Ульяна и снова улыбается. — Просто невероятно. И судьба у нас похожая. В сорок первом — сорок втором в деревне немцы стояли. Тогда бабушке пять лет только было, так она чуть не погибла. Какой-то оккупант залез к ним в погреб, нашёл банку с вареньем и давай наворачивать, запивая каким-то пойлом, шнапсом, наверно. А бабушка как раз увидела это, зашла в «шию» — это такой тамбур перед погребом — и говорит:

— Дядя, а что это вы наше варенье едите?

А немец, видать, по-русски чуть понимал. Говорит:

— Тепр-рь это еда для зольдат ауф вермахт! А где твой папа, киндер?

А бабушка же маленькая была, не понимала, кто это, — дядька и дядька. Откуда ей знать было, что он фашист? Она возьми и скажи:

— А папка бьёт фашистов!

Немца скривило, как чёрта от святой воды. Он банку отставил, шарит по поясу, где у него кобура:

— Ферфлюхтен кляйне хунд! Уб-ью, русишь швайне!

Бабушка почуяла неладное и рванула во двор, к калитке. Немец за ней; достал пистолет и пальнул, не целясь, да сам споткнулся и упал. Бабушка со страху в обморок упала, лежит, как мёртвая. Немец то ли успел уже глаза залить, то ли просто ему всё равно было. Поднялся, грязь с куриным помётом с рукава отряхнул, подошёл к бабушке, ногой пнул, да и ушёл прочь. Прабабушка это в окно видела. Чуть немец за порог, она во двор к дочке, а бабушка уж и сама в себя пришла, поднимается на ноги. Прабабушка её в охапку и в дом. Дней десять на улицу не выпускала! Они с прапрадедушкой целый спектакль разыграли, гробик сколотили, на кладбище отвезли, схоронили, соседям всем сказали, что «Улюшку нашу немец убил».

«Охотники на привале. Наши дни». Морпехи 336-й гвардейской бригады морской пехоты Балтфлота России

— Деда, расскажи сказку.

В доме тихо и темно, но не потому, что он пуст. Этот дом не бывает пустым никогда. У хозяина дома, которому недавно исполнилось девяносто пять, четверо детей, девять внуков и уже четыре правнука. Так уж повелось, что кто-то из них гостит у него и хозяин дома Георгий Петрович никогда не остается один. Эта традиция началась с того дня, как он похоронил свою Вареньку — единственную любовь его долгой жизни, с которой он прожил шесть десятков не самых простых лет. Когда-то Георгий Петрович очень боялся ее потерять — Варя была хрупкой, болезненной; но внутри этой маленькой женщины, издали похожей на ребенка, был какой-то несгибаемый стальной стержень. Это он понял сразу еще тогда, когда она тащила его, здорового парня — косая сажень в плечах, по снежной целине под Сталинградом. Маленькая, хрупкая — а в нем, несмотря на все лишения военной поры, было под центнер — восемьдесят восемь килограмм чистых мышц, чистой ярости и ненависти к врагу.

И дотащила, правда, он этого уже не помнил — отключился из-за потери крови. Другой бы на его месте не выдержал — шесть ранений, пулеметная очередь из немецкого MG, — а он выжил. Другого бы комиссовали — в тылу ведь тоже нужны крепкие руки, — а он добился того, что его вернули в родную дивизию, в родной полк и родной истребительный батальон…

— Ну деда, ну чего ты молчишь…

Он рассеянно ерошит сухой, старческой рукой волосы правнука — такие же пшенично-русые, как были у Вареньки. Никуда она не ушла; она по-прежнему с ним, ее черты проглядывают в чертах его сыновей, дочери, внуков, правнуков…

— Сказку… ну хорошо. Вот только я же тебе, Боря, уже все сказки рассказал, что знал.

— Ну, так придумай новую! — потребовал Борька, Борис Васильевич, младший внук его среднего сына. Вот, говорят, не такая сейчас молодежь… да где же? У Георгия Петровича все его внуки, все правнуки были такими, что не нарадуешься. Может, потому, что он всегда уделял им внимание и детей научил тому же?

— Придумать, говоришь… — А память с годами не гаснет; наоборот — словно какая-то стена становится все тоньше, и через нее начинают сочиться воспоминания так, что порой ты видишь словно наяву, как заходит в комнату другой Борис, молодой лейтенант, навсегда оставшийся под Сандомиром. Снимает пилотку, нервно комкает в руке, потом присаживается рядом — и молчит. С другом ведь можно и помолчать… — Ну, разве что рассказать тебе, как я с драконом воевал?

В темноте глаза Борьки прямо вспыхивают.

— А ты с драконом воевал?

— Вся страна воевала, — улыбается Георгий Петрович, — дракон был уж больно силен. Один бы я не справился, конечно…

— Дедушка, а почему здесь столько цветов? — спрашивает внучка у деда, теребящего в руках букет алых гвоздик.

Обожаемая Катарина — маленькая белокурая девочка, сущий ангел, если, конечно, у ангелов бывают косички с красивыми бантами, — смотрит на старика. Ей интересно сразу все вокруг, и эта огромная военная машина, только вчера появившаяся на городской площади и почти сразу усыпанная тысячами роз, — тоже.

Пожилой немец отвечает не сразу. Он думает, как объяснить ребёнку вещи, сложные даже для взрослого.

— Потому что это — словно памятник героям, — говорит наконец старый Гюнтер. — Помнишь, как мы в прошлом году ходили в мае в Трептов-парк?[17]

— Это там, где дяденька с мечом? — спрашивает девочка. Дедушка кивает. — Ты мне ещё про него рассказывал…

— Да, про него, — рассеянно кивает дед. — Про ту войну рассказать проще. Это было давно. Этот грех немецким народом оплачен, но не забыт.

Немцы помнят. Помнят старики, помнят взрослые, родившиеся уже после войны, рассказывают своим детям. И когда юный белокурый ангел спросил деда, тот придумал для своей любимицы сказку про злого колдуна с куцыми усишками и косой чёлкой, который задурманил голову немцам и повёл их завоёвывать соседние страны. «Но с Востока, — однажды всплывет в памяти уже повзрослевшей девочки родной голос, — пришёл добрый великан и развеял чары куцеусого. Потом скульпторы увековечили его в виде памятника. А девочка у него на руках — это юная Германия, спасённая им от злого колдуна Адольфа».

Катарина смотрит на дедушку большими ясными глазами и не понимает. Она ещё не может связать воедино великана с мечом и танк, укрытый цветами. Придётся придумывать для неё новую сказку. Или продолжить старую:

— У злого волшебника было много приспешников. Давным-давно они собрали большую армию, в ней были полчища танков — железных машин, несущих с собою смерть. Но у доброго великана танков тоже было много, а еще знал добрый великан, что воюет он за правое дело — за Родину против захватчиков, за свободу, за равный мир для всех людей независимо от того, к какому народу они принадлежат. Много дней и ночей бились две армии. И добро победило зло, согнавшее одурманенных немцев под свои знамена. Осознал немецкий народ, и горько раскаялся он.

И добрый великан не стал мстить нам, хотя армия колдуна делала на его родине страшные вещи. Он даже помог нам восстановить всё, разрушенное войной.

Но не все те, кто служил злому колдуну-фюреру, понесли наказание. Многим удалось скрыться. Как крысы, забились они в норы и ущелья, долгие годы скрываясь в лесах Америки и горных ущельях Азии. Они научили своих детей ненавидеть доброго великана, и их потомство вернулось в города, стало жить обычной жизнью, скрывая свои взгляды, пока однажды не почувствовало себя сильным.

Далеко на востоке есть страна, в которой собралось много таких оборотней. Ты же знаешь, что такое оборотень?

— Да, — кивает девочка. — Это дядя, который умеет становиться чудовищем.

— Или чудовище, выдающее себя за обычного человека, — уточняет дедушка. — Оборотни решили, что сильнее и умнее своих предков и что они точно сумеют победить великана. Но на деле оказалось, что нет у них столько сил. Однако оборотням хотелось крови, хотелось самоутвердиться, быть сильными над кем-то. Стали оборотни избивать и убивать тех, кто с ними не согласен, — в основном обычный мирный люд.

Проснулся тогда добрый великан. Почувствовал в воздухе дым пожарищ. Этот запах он хорошо помнил — ещё с той войны. Так пахли горящие деревни и трубы концентрационных лагерей. Неужели снова? Окинул великан своим оком землю и увидел оборотней. Узнал он, что пролитой крови им нужно все больше и больше, что разрушили они дома мирных людей и что готовят нападение на таких же мирных жителей его родины.

Собрал великан свои армии — хорошо помнил он прошлую войну, когда зашумели в небе над городами железные птицы и обрушили на спящих жителей огонь и смерть. В этот раз он решил не ждать, когда враг нападёт, и ударил первым. Оттого тайные сторонники злого колдуна зовут его агрессором.

— А что же было дальше? — нетерпеливо спрашивает внучка.

— Великан двинул свои армии на врага, и тот стал в панике бежать. Но у злого колдуна были жестокие и могущественные хозяева из-за океана. Теперь они пригрели на груди соратников злого фюрера, снабжая их оружием и деньгами. Милость этих господ имела высокую цену, а гнева их оборотни-нацисты боялись пуще смерти.

Хозяева приказали своим служкам воевать. Пришлось тем подчиниться. Воевали они, как умели: обстреливали мирные города, разбрасывали по детским площадкам мины-ловушки, а когда приходили солдаты великана — пускались наутёк, иногда огрызаясь. Этот танк получил предательский удар в спину…

— Откуда ты знаешь, дедушка? — спрашивает внучка.

Откуда он знает? Опытный танкист читает историю по следам бронебойного снаряда.

— Видишь эту рану на башне? Она сзади, — отвечает Гюнтер. — Раненый танк остановился, и подлым солдатам-оборотням удалось его захватить. Я уверен, что они жестоко убили всех, кто был внутри. И вот теперь привезли его к нам, похвастаться своей «победой». Но они плохо учились в школе, иначе знали бы, что такое уже было…

— Когда, дедушка?

— Восемьдесят лет назад. Мне рассказывал мой папа, твой прадедушка, как в тысяча девятьсот сорок третьем сторонники злого колдуна привезли в Берлин подбитый танк с огромной башней и мощной пушкой. Даже смертельно раненный, он пугал своей мощью. А через три года по брусчатке Берлина громыхали, направляясь к Рейхстагу, его младшие братья — ещё более опасные.

Тот танк звался КВ-2, а на смену ему пришли танки ИС. Они и вошли в поверженный, готовый сдаться Берлин.

Отец завещал мне всегда помнить, что танки доброго великана надо встречать цветами. Тогда они не сделают ничего плохого, ведь великан — добрый и хочет только защитить слабых.

— Поэтому ты купил этот букет.

— Не я один, — отвечает Гюнтер. — Сегодня все люди в Германии, чьи души живы, принесут цветы этому танку. И не только у нас. Оборотни думал, что они продемонстрируют свою мощь, покажут ее людям на улице, запустят эти кадры в новостях по телевизору. Они потащили обманом и подлостью добытые танки по разным городам, где когда-то проходил добрый великан. Они думали показать людям, что победили доброго великана. Но не только в Берлине, но и других городах, в других странах люди встретили танки доброго великана цветами. И по телевизору показали совсем не то, что хотели оборотни.

«Здравствуй, Серёженька!

Получил твое поздравление с днём рождения. Я очень рад весточке от тебя и тронут, что не забываешь. Молодец, дружочек. Спасибо большое!

Особенно ценна для меня твоя открытка тем, что я знаю, откуда ты ее отправил, где писал ее. Я ведь тоже такие писал — твоей бабушке. Поздравлял ее с наступлением Нового года — 1943-го. Это было под Шлиссельбургом, я тогда на Волховском воевал… Так много лет прошло, но до сих пор помню: холод был страшенный, блиндаж не прогревался. У печки — тепло, а по стенам — изморозь. И я сидел, скрючившись, на ящике из-под гранат и писал открытку любимой.

Как ты там, мальчик? У вас ведь тоже сейчас холода. Да что рассказывать — сам небось уже понял, как это, когда друг рядом сядет и сразу теплее становится…

Знаешь, я теперь каждый день новости смотрю, и дневные, и вечерние. Энтернет — это для молодежи, у меня глаза устают от такого. Письмо — и то тебе пишу с перерывами. Совсем уж старый стал. Родину защитил, свой долг выполнил, а теперь твое время пришло. Горжусь тобою!

Карту покажут, как вы Артёмовск окружаете, а я тебя представляю. Хотя, наверно, всё не так, как я вижу. Вы теперь и вооружены, и экипированы не в пример нашего, и снабжение у вас лучше, слава Богу.

Я-то войну с берданкой начал — не хватало оружия на всех, только в сорок втором поменял её на мосинку. И с ней, родимой, уж и Победу в Праге встретил.

Сколько же я всего вспомнил! Как ждали мы весточку из дому, как писали ответы. Старались написать сразу, да и отправить побыстрее: завтра-то неизвестно, что будет. Война — на то и война. Да ты и сам уж понял. Храни тебя Бог, дорогой. И товарищей твоих.

Помню, как ранили моего друга Вилена Комарова, плохая рана была, в голову. Выходили его, но на фронт уж не вернулся. Увезли Вилена, а я в землянке письмо его матери нашёл, недописанное. Запечатал и отправил, с припиской — сына, мол, срочно в штаб вызвали, велел передать, что любит. А что делать было? Помните про матерей своих, пишите им, пишите, солдатики!

Часто я теперь те годы вспоминаю. И без того никогда б не забыть, а теперь, как сызнова началась война, так и является мне всё — что во сне, что наяву. Много хроники смотрю, и в новостях, и брат твой Игорь в Энтернете показывает. Низкий поклон тем, кто всё это снимает, в наше время такого не было. Смотрю — и представляю там тебя. Ты не писал, с чем воюешь, но Игорёк говорит, что с ручным пулемётом. Доброе дело. У нас пулемётчикам с ДП все завидовали — даром, что клинил часто.

А всё равно думаю: война — всегда война. Техника, снаряжение — это все меняется, но другое остается. Кровь, смерть, боль. И люди. Герои. Каждый из вас — герой. Ты, Сережа, — герой. Горжусь тобою. Писал уже, что горжусь. Прости старика, повторяюсь. А куда без этого? Думаю про тебя всегда.

Начал уж… У вас всё то же, что у нас было: обстрелы и бомбёжки, окопы и блиндажи. Крикнут: „В атаку!“ — и короткими перебежками рванешь то в чистом поле, то в перелеске, то меж сгоревших хат. И тоска по далёкому дому та же, и тревога за близких людей, и скорбь о павших товарищах. И боль от ран, и надежда на Победу — всё ведь как у нас. Даже танки со свастиками похожие, разве что против нас „пантеры“ были, а против вас — „леопарды“.

Знаешь, Серёжа, я как открытку твою получил, почудилось мне, что от неё порохом тянет. Этот запах я на всю жизнь запомнил — за пять лет весь им пропитался, он потом мне слышался ещё долго повсюду. Показалось, наверно; у вас теперь, наверно, так порохом не пахнет…

Память — она такая, то запах придёт, то вкус, то настроение. Поживешь — поймешь. Смотрю новости, а перед глазами все, что со мною было. Мариуполь показывали — вспоминал разрушенный Петергоф. Из Соледара кадры — а я мызы сгоревшие в Прибалтике вижу. Или репортаж: наши солдаты среди белых берёзок залегли, обойти линию окопов противника пытаются, а я вспоминаю берёзовую рощу под Калишем. У них по стволам раны от осколков, а в ранах сок стоит, весна. Я пальцами этот сок собирал и плакал, думал тогда — до Победы уж два шага осталось, а немец зол как чертяка, не ровен час — завалит перед самым светлым днём! Но Бог миловал. И тебя милует, Сережа. Я верю, я знаю это. Храни тебя, Бог.

Ночи наши в чистом поле вспоминал. Август, звёзды падают, а я, хоть и не суеверный, взял да и загадал — живым и невредимым к прабабушке твоей вернуться. Сбылось, как видишь. И ты загадай.

Знаю, Серёженька, что и ты там тоскуешь по дому, по близким. Виду не показываешь, но я-то сам воевал. Дед всегда поймет.

Дома всё хорошо. Катя совсем к твоим перебралась, живёт в твоей комнате, фотографии перебирает, а то замрет, обнимет рубашку твою. Но молодцом держится, храбрая девочка. Хорошую ты себе невесту выбрал. И меня не забывает, про тебя все говорим — она мне свое рассказывает, а я ей — свое, какой ты маленький был, как за яблоками лазал на дерево, как штаны на заборе рвал, как на все свои деньги обеденные две недели продукты бабе Ане покупал.

Отец твой говорит, что, как ты вернёшься, возьмёт вам ипотеку — там какие-то льготы большие. Ну, ему виднее, вырос мой сынок. И ты вырос тоже. Все вы стали мужчинами, один я постарел. А все ж не жалею — хорошая жизнь моя была, не зря прожил, коли таких мужиков вырастил.

Мы все ждём тебя с Победой. Верим, что побьёшь нацистов и вернёшься — целым и невредимым. Это важно, Серёжа. Я вот думаю, что меня всю войну хранило, так это то, что твоя прабабушка меня ждала. И мама моя, царствие ей небесное, в церкви свечки ставила. Я тоже в храм стал захаживать, Игорёк меня возит. Нечасто, но выбираемся. У нас там батюшка служит, так он был в СВО полковым священником, вернулся после контузии. Про тебя не слыхал, не встречал, но за тебя теперь молится, я ему про тебя сказал.

Для солдата-то это и есть главное — чтобы дома всё хорошо было. Чтобы там, вдали, жила страна родная. Чтобы матери не плакали, чтобы дети смеялись, чтобы счастливы были те, кого мы любим. За то мы, русские люди, и воюем — со времён древних и поныне. Горжусь тобой, Серёженька! Больше горжусь, чем орденами своими и медалями. Потому что вырастить правильных, хороших детей, внуков, правнуков, за которых не стыдно, за которых сердцу радостно, — награда куда большая, чем любой орден или медаль!

Прости, Сережа, не получится длинное письмо: быстро стал я уставать. Это в три подхода писал. Катя говорит: „Давайте я напишу“, но пока могу, буду сам. Шутка ли, сто четыре года на белом свете прожить? Кто придумал эту дурацкую фразу: мои года — моё богатство? Да если бы не они, я бы сейчас рядом с тобой был в окопе.

Батька твой тоже на фронт просился, да не пустили, сказали, что возраст уж не тот. А дядя Миша ушёл, но не на фронт — в госпитале под Горловкой раны штопает. Многие просились, да не многих взяли, и то правда — в тылу тоже люди нужны. Зато здесь мирная жизнь, страна строит и строится, а всё благодаря вам, защитникам нашим. Но всё-таки обидно, и даже мне. Хотя мне и не по годам уже на войну, ручка нынче тяжелей винтовки в руках.

Я часто думал, почему Господь мне дал такую долгую жизнь. Знаешь, ведь из моего поколения с войны вернулся только каждый четвёртый! А я не то что вернулся — вон, сколько прожил. Каюсь — иногда просил смерти у Бога, особенно как твою прабабушку схоронил.

Но теперь, знаешь, я умирать не собираюсь. Обязательно дождусь тебя с Победой. Посидим, помянем друзей — твоих и моих. Покажу тебе медали свои, расскажу о каждой — как в детстве, помнишь? Мне мой отец так свои показывал — четыре Георгия и Красное Знамя. А ты мне свои покажешь, мама твоя говорит, что тебя уж третий раз награждают, и обязательно расскажешь всё подробно.

Береги себя, Серёженька! Знай, что тебя здесь очень ждут. Про то я уже писал, а все ж опять хочется. Воюй хорошо, как я воевал, и возвращайся — целым и невредимым.

Не подведи прадеда!»

Год 2211-й

Это небо видело разные народы — веками они приходили в эту степь, чтобы пасти свои табуны, а затем уходили в иные, чужедальние края. Там они сливались, растворялись среди местных народов или создавали могучие государства, империи, от которых ныне осталась лишь память.

Народы приходили и уходили, сменяя друг друга, мир менялся, но не менялась эта Традиция. Та, что сегодня привела меня в эту степь, далеко от людских поселений и обитаемых мест. Я пришел сюда с моими внуками — сыном сына и сыном дочери. Мальчики похожи, как близнецы, хотя всего лишь двоюродные. Бог не обделил их — высокие, статные, сильные, трудностей не боятся… смотрят прямо, говорят честно, они вырастут достойными мужчинами. Но сперва им придётся провести ночь в пустой степи, на родине моего народа, и услышать Главную Притчу.

Даже для меня странно, а ребята, наверно, такое видят впервые — до края горизонта вокруг ни огонька, кроме нашего костра и серебристой реки Млечного Пути над нашими головами. Луны нет, новолуние, но света костра и звезд нам хватает, чтобы видеть лица друг друга. Я должен смотреть на ребят — не промелькнёт ли страх в глубине их чёрных, как ночь в степи, глаз, но уверен: этот гость сегодня не выйдет к нашему костру.

Мы — из рода бесстрашных.

Время подходит, я чувствую это. Наливаю в чашу чистую, родниковую воду — нет её вкуснее. Она холодная, аж скулы сводит, но от неё словно обостряются все чувства разом. Я отхлёбываю из чаши и даю отхлебнуть внукам. Пора начинать главный рассказ…

Тёмная ночь. Бьётся в тесной печурке огонь, и сосновые поленья дышат терпкой пахучей смолой. Чадит коптилка — бензиновая горелка, сделанная из снарядной гильзы, отбрасывает пляшущие тени на стены из брёвен в три наката. Устала и смолкла гармонь, спят солдаты, примостившись на узких лежанках. Спят чутко, тревожно, ворочаются во сне, привычно не вздрагивают, когда где-то поблизости разорвётся снаряд. Тишины здесь не бывает никогда. Отдых на войне короток, а опасность близка. Там, снаружи, совсем близко, ходит Смерть, прячется за каждым укрытием, всегда готовая выскочить в самое неожиданное мгновение. Но в эту ночь старуха с косой не заглянет в землянку на волжском берегу. Сегодня здесь совсем другая гостья.

Она входит неслышной поступью. Невидимая в тусклом свете коптилки, медленно идёт по узкому проходу, вглядываясь в лица спящих бойцов. Тихо присаживается на край одной из лежанок, где спит, разметавшись, молодой парень. Ему нет еще и двадцати лет. Волосы цвета спелой пшеницы, но на висках отметины войны — седина. Глаза его закрыты, но ОНА хорошо знает их цвет — васильковый. Знает ОНА и имя парня — Алёша, знает и всю его судьбу. Как ей не знать — ведь это её сын. Один из миллионов ЕЁ сыновей.

Сыновей Победы.

Её сыновья и дочери повсюду — на огромном, растянувшемся на тысячи вёрст, огненном разломе фронта. Ото льдов севера до тёплого южного моря пролёг этот страшный рубец, и каждый день, каждую ночь сыновья и дочери Победы поднимаются в атаку, бросаются со связками гранат под танки, сражаются до последней капли крови, не давая грозным стальным чудищам прорвать огненную дугу и устремиться к мирным городам в тылу.

И каждый день незримо сопровождает своих детей Победа — в окопах, в блиндажах и дотах, на полевых аэродромах, в кубриках подводных лодок и стремительных эсминцев. Знает она — сейчас её сыновьям и дочерям особенно тяжело. День и ночь бьются они с врагом, трудятся в госпиталях и сеют хлеб в поле, ведут к фронту эшелоны с оружием и боеприпасами, увозят в тыл машины с ранеными.

Много у Победы детей, и каждого из них она знает поимённо. Есть среди детей Победы и пожилые люди, что забыли о годах, едва услышав по радио тревожную весть, взяли винтовки и пошли в ополчение и в партизаны. Есть и совсем мальчишки и девчонки, что заменили на заводах ушедших на фронт отцов и, подставив под ноги ящик, точат у станков корпуса миномётных мин.

И рядом с сыновьями и дочерями Победы — невидимые её сёстры и братья, вдохновляющие на подвиг, вновь и вновь подымающие в атаку бойцов, вселяющие мужество в их сердца.

В жизни бывают ситуации, когда у самого уравновешенного человека на душе неспокойно, хотя, казалось бы, никаких поводов для волнений нет.

Если ты — мастер своего дела, если ты его любишь, ты, по идее, всегда уверен в результате, но… Все равно, заканчивая какой-то важный, глобальный проект, ты не можешь не волноваться. А что, если какие-то твои расчеты неверны, а ты этого не заметил? Профессионалам тоже снятся кошмары — мостостроители видят, как построенные ими мосты рушатся в бездну, авиастроителям чудятся падения спроектированных ими лайнеров, а у певцов в кошмарных снах перед ответственным выступлением пропадает голос.

Сергей Чичагов не так давно окончил университет, но уже был известен как талантливый архитектор. Его проекты получали призы международных выставок, но для Сергея куда важнее было то, что уже несколько зданий возводилось по его чертежам и расчетам. А в некоторые его дома даже заселились уже люди, и Сергей порой навещал свои детища — чтобы просто посмотреть на счастливых людей, живущих в доме, который построил он. Ну, не то чтобы он лично, но без его чертежей никакого дома бы не было или, что того хуже, было бы какое-то очередное безликое типовое здание, не весьма удобное и комфортное.

Сейчас Сергей закончил работу над настоящим шедевром — проектом вокзала для монорельсовой железной дороги, называемой маглев. Этот маглев был настоящей фантастикой — красивые вагончики бесшумно проносились по ажурным эстакадам, словно сбежав из научно-фантастического фильма. Для такого транспортного чуда и вокзал должен был быть под стать — и Сергей был уверен, что его проект идеально подходит, ведь в нем сплелись воедино традиционная русская архитектура, унаследовавшая от деревянного зодчества замысловатую ажурную вязь, и устремленные ввысь, в космос, к звездам современные линии.

Да, Сергей был полностью уверен в том, что его проект идеален, однако оценят ли его другие, те, кто будут его принимать? Люди разные. Кому-то идея Чичагова может показаться излишне консервативной, лубочной; другим, наоборот, может не понравиться новаторство. А кому-то и сам Сергей Чичагов может быть не по душе. Он же не доллар, который любят все…

Когда человек сделал все, что мог; когда выложился по полной и все силы своей души влил в свою работу; когда сделал все, что мог, наступает время, когда от тебя уже ничего не зависит. До сдачи проекта оставалась неделя. Приходилось ждать.

А ожидание — одно из самых тягостных для человека состояний. В этот момент к нему, как мотыльки на свет лампы, слетаются темные мысли, сомнения, опасения. Что делать в такой ситуации? Рациональность подсказывает: выбросить все тревоги из головы и ждать. Возможно, это хорошая идея — если бы так просто можно было взять и отбросить все тревоги и сомнения…

До сдачи проекта оставалось время — три недели, и Сергей просто не знал, чем себя занять в эти дни. Как это часто бывает, идея пришла ему во сне, точнее, не совсем идея…