Рассвет еще не пробился у кромки небес, и большая река лениво качала ночной мрак.
Звезды моргали сонно, и набегающие на берег волны откатывались обратно, к глуби реки так беззвучно, что даже самый тихий плеск казался лишним природе в этот немой предрассветный час.
Луна давно скрылась, и потому деревья и скалы не отбрасывали теней, просто весь мир казался погруженным в одну всепоглощающую тень, и лодка в мелком заливе, наполовину вытащенная на песок, была едва различима.
Около лодки копошились два человека, и когда им удалось почти целиком столкнуть ее на воду, старший проговорил:
— Садись, а я подтолкну…
Лодка соскользнула в воду, и тот, что повыше ростом, вскочил в нее.
— Давай я буду грести. Тебе не холодно?
— Немного…
Берег снова стал пуст и безмолвен, и казалось, ждать рассвета напрасно, потому что лодка уносила с собой людей в невидимые, лишь то тут, то там всплескивавшие волны.
Гребец почти беззвучно погружал весла в воду, а мальчик, сидя на носу лодки, раздумывал, стоило ли в третий раз подбивать отца на эту опасную вылазку…
Мальчику было зябко, и он поминутно вздрагивал от холода.
Руки его казались ему сейчас бессильными и безвольными, и он так ни разу и не оглянулся; впрочем, грозные, мрачные скалы все равно было не разглядеть.
Но триста пенгё — деньги немалые… а мрак хорош уже тем, что скрывает и высоту скалы и бездонность пропасти…
Да, это именно он, Янчи, с противоположного берега высмотрел птенцов филина, когда они на рассвете усаживались на выступ перед устьем пещеры и поджидали родителей. Янчи пересчитал: птенцов было трое, что значило — по сотне за каждого…
Таким образом, можно было рассчитывать на триста пенгё, что для крестьянского дома — деньги очень даже большие. Можно, к примеру, продать старую лошадь и купить помоложе, и то еще из остатка на сапоги наберется… Веревка, правда, не новая, но уж если она выдерживает колодезника… Колодезник приходился им дальним родственником, так что мог бы расщедриться и дать новую веревку, но уж коли старая веревка его самого выдерживает, — сказал он, — а в нем все восемьдесят килограмм, то уже выдержит и Янчи, в котором и сорока-то не будет. Пусть не беспокоится.
Однако мальчик был неспокоен. Не сказать, чтобы он боялся, но просто он зяб, и временами его начинал колотить озноб. Потом, когда все останется уже позади, будет хорошо, но сейчас у него на душе кошки скребли… Так же было и в прошлом году, и в позапрошлую вылазку, а ведь тогда он был еще легче.
Янчи снова заставил себя думать о деньгах, о новехоньких, хрустящих сотенных… Ящик, куда они поместят птенцов, давно заготовлен, в нем они на телеге отвезут добычу в аптеку, потому что филинов покупает родственник аптекаря. Отцу поднесут стаканчик палинки, и на обратном пути он будет ехать, весело напевая. Тогда все уже будет хорошо…
Янчи нащупал в кармане электрический фонарик. Лодка мягко, едва заметно, ткнулась носом в песок.
— Мешок не забудь прихватить, — сказал отец.
Петляя по извилинам тропинки, поднимались они вдоль берега, который переходил в отвесную, шестидесятиметровую скалу, а примерно посередине ее высоты чернела пещера — гнездовье крупных филинов. К вершине скалы вел подступ только с обратной, более пологой ее стороны, а уж оттуда, сверху, можно было спуститься к пещере.
Когда отец с сыном добралось до вершины, Янчи присел отдохнуть на плоский камень, а отец надежно укрепил веревку вокруг ствола дикой груши. Управившись с делом, он сел рядом с Янчи.
Вокруг царила глубокая тишина. Звезды померкли, и над рекой закурился беловатый туман.
— Не поздно еще передумать, — нерешительно предложил отец, обычно во всем привыкший распоряжаться. — Я тебя не неволю…
Янчи смолчал, задетый неуверенностью и сомнениями отца. Каждый раз мальчугану приходилось подбивать отца на охоту за молодыми филинами, а после отец все представлял другим так, словно это он один все замыслил. Да и на деньги был скуп.
— Вот, это ловко
Словом, что греха таить, возчик Янош Киш-Мадьяр вовсе не был бесстрашным храбрецом и, хотя на свой лад любил сына, не был свободен от обыкновенных человеческих слабостей. Но, впрочем, отец с сыном вполне ладили. Мать Янчи давно умерла, и часть женской работы приходилась на долю мальчика. Иногда к ним наведывалась бабка: сготовить обед, присмотреть за птицей или прибрать в доме. Напрасно уговаривала она сына вновь жениться: Янош Киш-Мадьяр не торопился с женитьбой, находя известные преимущества в положении вдовца, да и сынишка, судя по всему, отнюдь не стремился обзавестись мачехой. Так и жили они с отцом на пару, тихо да мирно, и редко случалось, чтобы — вот как сейчас — мальчик в душе осуждал отца.
Если уж ты отец, так и во всем будь отцом, человеком старшим по уму и характеру, — подумал Янчи в прошлый раз, и эта же мысль пришла ему в голову и сейчас, пока они отдыхали на вершине скалы, круто и грозно обрывающейся к реке.
Правда, замысел — утащить птенцов из пещеры — зародился у Янчи, и на это его никто не подбивал, даже аптекарь, он лишь сказал, что за каждого филина, с которым, как известно, охотятся, любой отвалил бы сотню.
Поначалу отец наотрез отказался добывать филинов, но постепенно возможность заполучить большой куш поколебала крестьянскую душу. Во второй раз он уже легко дал уговорить себя, а сейчас для мальчика было вполне очевидно, что отец просто пытается переложить всю ответственность на сына и был бы глубоко уязвлен, попробуй Янчи сказать, что он передумал спускаться в пещеру, что ему страшно…
Но Янчи не сказал ни слова. В мыслях он уже чувствовал себя висящим над шестидесятиметровую обрывом, и от этой затягивающей глубины заранее подташнивало.
Конечно, птенцов можно было бы вытащить и днем, но тогда поглазеть на редкое зрелище сбежалось бы полдеревни и возможность легко нажиться соблазнила бы и других. И кроме того, густой предрассветный сумрак скрывал пугающую глубь обрыва.
Янчи стиснул зубы.
— Привязали? — срывающимся шепотом спросил он.
— Привязал…
— Ну тогда держите, папа…
— Держу!
Янчи приладил на себе веревочную петлю, сел у края скалы и начал сползать вниз.
— Можно опускать!
Веревка заскользила по выступающим корням дерева и неровностям гребня скалы, а Янош Киш-Мадьяр старший в третий раз поклялся себе, что последний, самый последний раз отпускает сына в этот опасный путь.
— Ну как? — окликнул он.
— Опускайте!
— Ах, чтоб тебя… — испуганно выдохнул отец, чувствуя, как сын всей тяжестью повис на веревке…
Крутая скала поросла кустарником, кое-где попадались выступы, и Янчи цеплялся за что только мог, но все его усилия ненамного ослабляли натяжение веревки. Под ним разверзла зев готовая его поглотить пропасть. Мальчик заставил себя не смотреть вниз, но все же не удержался, глянул и подумал при этом, что если упадет в реку, то, пожалуй, не так уж сильно расшибется.
— Ну где же эта проклятая пещера?!
Веревка вместе с Янчи медленно ползла вниз, и мальчик почувствовал облегчение, когда ноги его коснулись широкого выступа. Он присел на корточки.
— Хватит! — крикнул он отцу и протиснулся через полузасыпанный песком вход. Внутри пещера была просторной, величиной с хорошую комнату. Мальчик присел, прислушиваясь и ударам собственного сердца, которое колотилось так, словно там, в груди, лошадь скакала по горному склону.
Затем он высвободился из веревочной петли, скинул с плеч вместительный мешок и несколько раз судорожно и глубоко вздохнул, после чего встал во весь рост и включил карманный фонарик. И тут в глубине пещеры что-то мелькнуло, и огромное птичье крыло с такой силой ударило мальчика по лицу, что тот едва устоял на ногах…
Затем старый филин скрылся в темноте над рекою.
— Чтоб тебя! — испуганно охнул мальчик. — Хорошо еще, что глаза уцелели! Но тут же Янчи и успокоился, увидев, что теперь в пещере остались одни птенцы. Трое! Значит, я точно их углядел! — обрадовался мальчик и в момент позабыл свои страхи, увидев в углу пещеры растерянно моргающих в свете фонарика трех крупных птенцов. — Трое! Пожалуй, уже и летают… — И, слепя птенцов ярким лучом, Янчи приблизился и ним. — Не бойтесь, глупые, — шептал он, по-одному засовывая в мешок отчаянно сопротивляющихся птенцов, — не бойтесь, никакого вреда вам не будет…
Он туго перехватил горловину мешка, повесил его на шею и перекинул добычу за спину, затем снова приладил петлю и, давая знак отцу, несколько раз дернул веревку; мальчику показалось, что забрезжил рассвет, и все внутри захолодело, когда он снова глянул в пропасть.
— Тащите! — сдавленно крикнул он.
— Обожди чуток…
Веревка дернулась, но не поползла вверх, и Янчи похолодел от страха, он понял: веревка где-то застряла — то ли ее заклинило где-то в расщелине, а может, захлестнуло за корень.
— Попробуй продерни вниз! — крикнул отец, и голос его звучал тоже глухо, словно он задыхался.
Однако вниз веревка пошла свободно, хотя руки мальчика била дрожь, пальцы ходили, как мотовило. Из глубины, от глади реки, донесся какой-то всплеск.
— Тащу! — снова крикнул отец, а мальчик вытянулся во весь рост на краю выступа и задрожал всем телом, когда веревка вдруг натянулась, а после легко зазмеилась вверх.
Но вот веревка снова застряла, и Янчи покрылся холодной испариной. Он уперся ногой в корень какого-то кустика, а рукой ухватился за ветки другого куста, повыше. До верха теперь оставалось всего ничего: отец суетился в каких-нибудь пяти-шести метрах от мальчика.
— Теперь можно подергать!
Отец осторожно потянул на себя веревку, и та опять подалась. Янчи слышал, как отец судорожно втянул в себя воздух, и теперь уже видел его искаженное страхом лицо.
Но веревка послушно шла вверх, и, вскарабкавшись на край обрыва, Янчи рухнул без сил, как подкошенный.
Отец снял с шеи мальчика мешок, затем, бережно подхватив сына под мышки, оттащил подальше от края пропасти и стволу дикой груши. И сам тоже повалился подле сына.
Оба долго лежали молча, затем отец подтянул веревку.
— Взгляни, сынок!
Веревку перепилил какой-то острый выступ, и всего лишь несколько волокон не дали ей оборваться: Янчи в последний момент успел вскарабкаться на вершину.
— Видишь, какая история?
— Вижу, папа. Веревка попалась старая.
— Может, оно и так, — сказал отец и дрожащей рукой указал на пропасть, — но туда, — и голос его сорвался, туда ты больше не сунешься, разрази меня господь! — И глаза его повлажнели.
Несколько успокоившись, отец и сын стали спускаться к берегу, и Янчи теперь опять очень любил отца.
И вот сейчас все три молодых филина жмутся друг к дружке в углу возле печки, а отец и сын Киш-Мадьяр расположились за столом и завтракают. Люди не разговаривают, и филины лишь испуганно хлопают глазищами. Время от времени они опускают длинные ресницы, затем круглый зрачок снова уставляется на окружающее, словно отказываясь верить тому, что видит. Друг на друга птенцы не глядят, и вообще трудно понять, думают ли они о чем-нибудь…
— Может, дать им чего-нибудь поесть? — прерывает молчание отец.
— Они все равно не станут, — отвечает мальчик. — Пока не обвыкнут на новом месте, не возьмут ни кусочка…
— А ведь, небось, голодные…
— Аптекарь говорил, филины по две недели могут обходиться без пищи…
— Ишь ты!
— После они поедят, когда их запрут в сарае. Настреляют им воробьев. И в прошлом году так же было. А там уж приедет родственник аптекаря и заберет всех троих.
— Только пусть прежде выложит денежки, — кивает головой старший Киш-Мадьяр, и оба вновь продолжают трапезу: едят они молча, неторопливо и сосредоточенно, потому что в них еще живы страх и волнение пережитых часов.
А у печки, в закутке, сидят три птенца, и три пары глаз одинаково безучастно отражают окно, а за окном — солнечное небо в редких облачках, и в потаенных мыслях птенцов или, вернее, в мире их смутных чувств живут утраченный дом — пещера, простор и время спокойного чередования дня и ночи.
Меж тем утро вступило в свои права, едва ли можно было почувствовать, что вокруг хижины на окраине села, реки и скалы что-то изменилось. Над лесом в высоте проносились галки, лодка спокойно уткнулась в берег, будто стоит она так, без движения, уже много дней, и волна на реке с ленивым плеском то вбирала в себя, то отбрасывала к берегу плоский луч утреннего солнца; и теперь уж из росистых теней, обсыхая в матово-серую зелень, накатывался знойный день.
Только разверстый зев пещеры на середине обрыва оставался черным, совсем пустым и совсем безмолвным, а ведь именно здесь в предрассветной тишине раздался мучительный крик, от которого замерли все пернатые обитатели скалы, так как их сердца охватили неописуемые ужас и сострадание.
— Человек! — ухнула самка. — Мои детеныши!
Старый филин-отец сидел безмолвно и неподвижно, и лишь глаза его, в который раз, обшаривали всю пещеру — неправдоподобно, необъяснимо опустошенную.
— Вылетели? Ведь они уже немного умели летать… — и взгляд филина снова замер на растерзанных остатках принесенной им вчера дикой утки.
Глаза огромной самки блеснули.
— Человек! Я видела…
Самец взъерошил перья и молча нахохлился. Самка была гораздо крупнее и сильнее его… с такой не поспоришь — в слепой ярости она способна разорвать на клочки даже собственного супруга.
В глубине пещеры стыл забытый зайчонок; старый филин уперся в него взглядом, затем перевел глаза на подругу, как бы говоря:
— Поешь! Еда всегда помогает…
Самка, не взглянув на добычу, проковыляла на выступ и вновь принялась призывно ухать, и от этих ее тоскливых криков будто тенью заволокло пробуждающийся лик скалы.
Дрогнул листвою куст шиповника, смолкли ласточки-береговушки, и лишь старая ворона на вершине скалы прокаркала свое: караул, кр-ража, разве не жалко филинов, да только ведь могли бы еще пожить и дикая утка, и тот козленок, чьи кости до сих пор белеют у входа в пещеру…
Огромная самка проковыляла обратно вглубь пещеры, и, казалось, она услышала дерзость вороны: глаза ее еще более округлились и потемнели от ненависти, она вопросительно взглянула на филина-отца.
— Где гнездо этой Кра?
Филин поправил перья, что на сей раз у него означало неуверенность.
— Там же, где и остальные… да кто знает, какое из многих гнезд — её?
Долину с рекой и скалы все щедрее пригревало солнцем, поднялся рассветный ветер и разметал последние головешки ночи. На гребнях волн неторопливо плыло время; к дикой розе слетелись первые пчелы, и за тихим жужжанием этих маленьких сборщиков меда почти забылся отчаянный предрассветный крик филинов.
Филин-отец уже погрузился в дрему, а самка рванула к себе голову утки и, оторвав ее вместе с шеей, стала жадно глотать.
— И правда, в таких случаях не мешает поесть, — наверно, подумала она и через реку стала всматриваться в противоположный берег, где во дворе своего дома Янчи как раз в это время запрягал лошадей, а затем вместе с отцом поставил на телегу какой-то большой ящик.
— Человек! — подумала старая самка, и гневный страх рос в ее сердце, хотя сейчас ей нечего было бояться этих людей, а о том, что в ящике находятся ее детеныши, она, конечно, не знала.
На Яноше Киш-Мадьяре по случаю выезда были новые сапоги, а на голове Янчи красовалась шляпа, которую он надевал лишь в исключительных случаях. Шляпу украшало фазанье перо, что свидетельствовало о привязанности мальчика ко всему, что родственно лесу: к рыбам, зверям и птицам.
— Брось-ка охапку сена поверх ящика, чтобы люди не любопытствовали попусту…
— Поедем задами, за огородами, — предложил Янчи.
— Конечно!.. А колодезник не проболтается.
Янчи прикрыл ящик сеном и уселся рядом с отцом.
— Можно трогать! — весело крикнул он.
— Слушаюсь, ваша милость! Как прикажете, — шутливо ответил отец, — но смотри у меня: в торгах не продешеви. Три сотенных! Понятно?
— Как не понять! Только примите к сведению, ваш сын — смышленый охотник. Да и аптекарь — не пустой человек. Он свое слово держит.
Телега, негромко поскрипывая в утренней тишине, свернула со двора и, прокатив задворками, остановилась у дома аптекаря. Однако о том, чтобы вступать в торги, не было и речи.
— Выпустите их в сарай, — распорядился аптекарь. — Да хороши ли филины?
— Их трое. Совсем оперились, скоро бы им становиться на крыло.
— Вот и славно, друг Янчи! Выпускайте их, — и аптекарь ударил по рукам со старшим Киш-Мадьяром. — Ну, а вам какой поднести, старый плут?
— Прошлогодней, коли будет на то ваша милость. Той лечебной — на тмине…
— Ладно. Три птицы — значит, и стаканчиков тоже три… Ну и молодец же ты, Янчи!
Аптекарь ненадолго оставил гостей, чтобы принести палинку, а когда вернулся, филины уже сидели в темном, пустом сарае. Они забились в угол, прижавшись друг и дружке, и слепо захлопали глазами, когда аптекарь осветил их карманным фонариком.
— Хороши! — похвалил аптекарь и посмотрел на Янчи, затем перевел взгляд на отца. — А ведь мальчик-то вырос! Как, веревка еще выдерживает?
Янош Киш-Мадьяр опустил глаза, потом взглянул на аптекаря.
— Сегодня поклялся, что это в последний раз. Старая веревка перетерлась о какой-то камень… Я думал, ума решусь со страху…
— Господи, боже правый!
— Истинно говорю, господин аптекарь, в последний раз пошел на такое, хоть я человек и бедный.
— Мне бы и ни к чему их покупать, понимаете… но я прочел в охотничьей газете, что такие филины сейчас идут у любителей по сто двадцать пенгё за штуку, ну и я по столько же заплачу. А теперь выпьем!
— После дела не грех и выпить!
Птенцов оставили в одиночестве. Стихли людские шаги, закрылась дверь, протарахтела, удаляясь, повозка… Птенцы недвижно сидели часами. Их круглые глаза расширились, и страх перед человеком растворился в тиши и мраке сарая. Но ощущение чужой, незнакомой обстановки по-прежнему настораживало, а кроме того птенцы были голодны. Они постепенно привыкли к отдаленным внешним звукам снаружи, и теперь всех троих томило какое-то смутное враждебное ожидание.
В первые мгновения они ужаснулись громадным размерам людей, но затем, когда ничего с ними страшного не случилось, и по отношению к человеку в молодых филинах осталась лишь инстинктивная настороженность.
Родителей больше нет, а человек здесь. Родной пещеры не стало, и теперь они здесь, в этом месте, которое тоже что-то вроде пещеры.
Иногда птенцы посматривали друг на друга, словно бы спрашивая:
— Что с нами будет?
Если бы надо было драться за жизнь, они стали бы драться. Если бы надо было остерегаться, они держались бы настороже, но тут, в полумраке сарая, не было ничего страшного, и драться им тоже было не с кем. Но тогда что же их ждет? Потерю родителей птенцы ощущали остро, что и понятно, хотя само чувство это определялось, пожалуй, и не разумом, а в большей мере привычкой.
Из трех молодых филинов две были самочки, а один самец, оперением несколько темнее других. Да, пожалуй, и посмелее. У филинов — как и вообще у всех хищных птиц — самки бывают крупнее самцов, они более дерзки и сообразительны, но в данном случае преимущества вроде бы были на стороне самца. Сначала он почесался клювом — как делал дома, в пещере, — затем встряхнулся и принялся приводить в порядок помятые перья.
Этим своим поведением филин напоминал человека, который, поборов страх, махнул рукой со словами:
— А, чем черт не шутит! Как-нибудь да выкрутимся!
Конечно, мала вероятность, что филин подумал именно так, но эти его почесывания и охорашивание выдавали внутреннее настроение филина и говорили о том, что слепой страх исчез. Эти громадные и доселе невиданные существа — люди — как будто не желают им зла, раз оставили на сегодня в покое. Ну, а о завтрашнем дне филины не думали, ведь в их взъерошенных головах не было понятия времени, и собственное свое существование они попросту ощущали, не сознавая его умом.
И вдруг все трое окаменели: через разбитое оконце в сарай прыгнула кошка — и враг, и добыча одновременно. Племя Мяу было молодым филинам уже знакомо, птенцы отлично помнили ту вкусную добычу, которую родители иногда приносили им, правда, кошки были всегда уже неподвижны…
Кошка не заметила филинов, спрыгнула на пол и в тот же момент — фш-ш! — громко фыркнула и, до смерти напуганная видом трех страшилищ, взлетела обратно на окно.
— Мяу боится нас… Значит, Мяу можно схватить, — решил самец.
— Нельзя! Наверное, нельзя, — испуганно захлопали глазами самки.
И точно бы в подтверждение их страхов распахнулась дверь, и в сарае появился аптекарь, оживленный, со связкой настрелянных воробьев в руке.
— Ну и красавцы же вы у меня! — И человек бросил филинам воробьев; птенцы отпрянули в угол, и глаза у них снова встревоженно округлились. — Да не бойтесь вы, глупые, никто вас не тронет…
Птенцы испуганно жались друг к дружке, хотя голос человека звучал мягко.
— Человек! — подали бы тревожный сигнал родители, окажись они рядом, но большей помощи даже взрослые филины оказать не могли. В глазах филинов всегда появлялся страх, когда внизу, под обрывом, проплывала лодка и до пещеры долетали громкие голоса людей. В таких случаях птенцам не разрешалось показываться на выступе.
Но этот человек в сарае говорил негромко, он стоял в отдалении и разглядывал птенцов, и только взгляд человека был цепким, упорным — такого и не выдержишь. Но голос звучал не страшно, и в нем не проскальзывало оттенков угрозы, которую птенцы учуяли бы.
Но они все же не шевельнулись.
— Ну что ж, проголодаетесь, съедите, — спокойно сказал человек и тихо вышел.
Филины продолжали сидеть.
Подбитые воробьи — их было пять штук — лежали на прошлогодней соломе и выглядели в точности так, как если бы их принесли птенцам родители. Однако здесь было что-то неладное: родителей нет, а добыча все-таки вот она. Подозрительно…
Правда, родители очень редко приносили в гнездо такую мелюзгу. Даже ворона считалась у них пустяковой добычей, а в основном в когти ночных охотников попадали дикие утки, гуси, фазаны, ежи и даже лисята и зайцы.
Птенцы были немного голодны, но внешне на них это не отражалось, впрочем, по виду их нельзя было бы об этом догадаться, если бы филины не ели целую неделю. Птицы почти никак не выражают своей боли, только в глазах у них появляется какое-то отчаяние перед тем, как погибнуть. Но нашим филинам голодная смерть совсем не грозила, а вид воробьиных тушек даже придал им уверенности: ведь если наступит голод — настоящий, большой, терзающий голод — он придаст им смелости накинуться на воробьев.
Но пока все трое лишь сидели, не шелохнувшись, хотя страх перед окружающим и боязнь незнакомых предметов постепенно рассеивались, и теперь все три пары глаз хлопали успокоенно. Голос человека звучал беззлобно, кошка явно боялась их, полумрак сарая был приятен, а отдаленные звуки деревни ничего не говорили им.
Самец чуть выступил из-под прикрытия яслей и принялся чистить перья, после чего и обе самочки распушили свои шубки, хотя очевидно было, что не подай брат им примера, они бы долго еще сидели, насторожась и нахохлившись.
Ничего страшного не случилось. Тогда самец широко расправил свои крылья и несколько раз похлопал ими в воздухе — не потому, что захотелось полетать, а просто так, повинуясь неосознанному желанию проверить, хорошо ли крылья захватывают воздух; затем филин проковылял еще немного, остановился перед опрокинутой корзиной, придирчиво осмотрел ее и, помогая себе крыльями, вскарабкался на верх корзины. Обе самочки робко следили за каждым его шагом, а когда самец с корзины перескочил на край яслей и оттуда пощелкал клювом, как бы приглашая сестер последовать его примеру, они испуганно захлопали круглыми глазищами.
Поморгали, похлопали, а там и двинулись вслед за братом, сначала одна, за нею другая, и вот, через считанные минуты все три маленьких филина, которые вовсе не были такими крошками, уже сидели на краю яслей. Слово «маленькие» относится больше к их возрасту, потому что сидя каждый птенец был величиною с доброго гуся, а распустив крылья, казался много крупнее.
Теперь птенцы дружно чистили перья, а один из филинов даже зевнул, тем самым давая понять, что человек, пожалуй, и не причинит им зла, а воробьев они совершенно напрасно оставили нетронутыми… впрочем, за ними ведь можно и спуститься…
Так минул этот день, не принеся с собой никаких событий, если не считать того, что кошка снова заглянула в оконце, но на этот раз не посмела спрыгнуть в сарай, и лишь блеск ее глаз выдавал извечную неприязнь и ночным хищникам.
Под вечер человек бросил филинам новую порцию воробьев, однако к птицам не приблизился.
— Смотрите, не подохните от своей привередливости, — произнес человек без всякого гнева и вышел; после него в сарай уже не пришел никто, только в свое время вечер, а за ним ночь.
Птенцы оживились, инстинкт подсказывал им, что ночь — это их время. Они словно бы знали, что мрак подвластен их зрению. Они осмелели: ночная тьма действовала на них возбуждающе.
— Летайте! — побуждали их неясные тени. — Летайте!
Филины, прежде спокойно сидевшие друг подле друга на кромке яслей, теперь завозились, принялись чистить перья, почесываться, вертеть во все стороны взъерошенными головами, а самец храбро спланировал вниз, к воробьям; их тушки выглядели точно так, как будто их принесли родители…
Но притронуться к ним он все же не решился: слишком уж здесь все было чужое… И эта пещера не их прежняя, да и голод пока еще не был настолько силен, чтобы подавить в филине чувство инстинктивной осторожности.
Но, несмотря ни на что, ночь была приятна для филинов, казалось, они предчувствовали, что она породит день, еще более мирный и покойный.
Рассвет лишь много позднее заглянул в покрытые паутиной, с кое-где выбитыми стеклами окна сарая. Пробуждающиеся лучи его разорвали тишину, эту неотъемлемую часть ночи. По улице протарахтела повозка, звякнул колокол, где-то засвистел паровоз и после длительного, надрывного пыхтения скрылся в туннеле бескрайней дали.
Все это были звуки давно знакомые, хотя и не со столь близкого расстояния. Пещеру и скалу от деревни отделяла лишь река, и потому птенцам привычными стали звон раннего колокола, скрип телег и прочие звуки, неотделимые от человека, который внушал им самый большой страх — и когда звонил в колокол, и когда тянул сеть по реке и голос его поднимал всплеск ужаса до самого зева пещеры. В таких случаях не было нужды загонять птенцов в глубь пещеры, их гнал туда страх… правда, взрослые филины еще какое-то время осторожно поглядывали, чем занимается человек, и лишь с восходом солнца отступали в затененную часть пещеры.
Но здесь нет родителей, что очень странно, но вместе с тем со вчерашнего дня у юных филинов росло такое чувство, будто их и не было вовсе.
Родителей нет. Раз пищу не приносят, стало быть, их нет… ведь если бы были, то давно уже примчались бы к детенышам с какой-нибудь птицей, зайцем или другой добычей.
Человек, правда, бросил им каких-то мелких пичужек, но человек — это враг… да и эта пещера пока еще чужая и необжитая. Нет, за столь короткое время человеку не удалось заменить им родителей, да пожалуй, и никогда не удастся, хотя непреложный факт, что воробьи валяются там на полу… Воробьи лежат перед самым носом, но голод пока все еще слабее инстинкта осторожности…
Заря занималась все ярче, и молодые филины вновь взгромоздились на кромку яслей, тесно прижавшись друг и другу. Временами они приоткрывали глаза, но не переставали дремать, пока слуха их не коснулся уже знакомый голос и знакомое дребезжание телеги.
— Я виделся вчера с начальником станции, — донесся голос Киш-Мадьяра, — он обещал поговорить с проводником багажного вагона…
— Ну, тогда, Янчи, везите ящик на станцию! А во всем остальном я полагаюсь на вас. Смотрите, не покалечьте птиц.
Дверь распахнулась, и филины сердито встопорщили перья, отчего стали вдвое больше, точно надутые воздухом.
— Ну, будет вам хорохориться, — миролюбиво заговорил Янчи, — вы и без того у меня загляденье, краше не бывает, только не злиться, это вредит красоте! — с этими словами он подхватил ближайшего филина и сунул его в большой ящик. — Не бойтесь, глупые, ведь говорил я вам, что не случится с вами ничего плохого, — подшучивал мальчик, хотя остальных двух птенцов ему пришлось вытаскивать уже из-под яслей.
В ящике филинам было не то чтоб уж очень тесно, но стенки лишали свободы, и сердчишки птенцов испуганно колотились:
— Уж не убьют ли нас?
Однако филинов никто не трогал. Стук молотка, правда, для тонкого слуха птиц был словно раскат грома, но затем осталось лишь мерное поскрипывание повозки, отчего и теперь было страшно, но все же не так, как впервые.
Птенцы сидели неподвижно и — странным образом — перемещались вместе с ящиком, под разные шумы и страшные человеческие голоса, в которых птичий инстинкт угадывал неволю, страхи, а может, и саму смерть. Мирное поскрипывание телеги оборвалось на вокзале соседнего городка, куда, скрежеща и грохоча сталью, ворвался поезд, подкативший чуть ли не к самой повозке.
От всей этой лавины сверхъестественных, страшных шумов органы чувств у филинов сперва напряглись до предела, а затем отказали напрочь.
— Поднимай ящик, Янчи!
— Вот это страшилища! Двигай их вон туда, в угол!
— А нельзя ли поближе к двери? — попросил Киш-Мадьяр и оглянулся на как раз подошедшего начальника станции.
— Отчего же нельзя? — отозвался начальник. — Дядюшка Лазар, присмотрите в дороге за филинами, птицы дорогие, их везут в зоопарк…
— Послежу, будьте спокойны, господин начальник, — ответил дядюшка Лазар, но все же, когда начальник станции отошел, Киш-Мадьяр, несмотря на слабые протесты проводника, сунул ему в руки бутылочку.
— Это господин аптекарь велел передать вам… а птенцы и впрямь дорогие…
— Господин аптекарь пусть не тревожится, — и проводник засунул бутылку в карман, — под утро в самый раз будет согреться.
— Сливовица! — шепнул Киш-Мадьяр, пока Янчи устанавливал ящик так, чтобы забранная проволокой сторона его пришлась против двери. — Сливовица, — повторил Киш-Мадьяр, — такой, должно быть, только ангелы угощаются, да и то по большим праздникам…
— Сходи, паренек, — поторопил проводник Янчи, — а то сей момент тронемся.
— Ну, счастливого вам пути, — попрощался Янчи с филинами. На миг ему снова припомнился вчерашний рассвет на скале, и он вздрогнул. — Всего вам доброго, птенцы, — думал мальчик, глядя на грохочущий поезд, — ведь я из-за вас едва шею себе не свернул.
Сад был обширным, и от двора его отделял новенький штакетник. Вдоль ограды тянулась канава — водосток для дождя, узкий мосток через нее вел в сад, в начале которого обильно разросся хрен.
Через заросли хрена шла тропка, она вела к большой яблоне. Сейчас старая яблоня настороженно прислушивалась к затеянной возле нее суете.
— Осторожнее с яблоней! Две нижние толстые ветви пусть останутся внутри хижины, а остальные снаружи. Только не повредите ствол…
— Не повредим, — ответил человек, плетущий легкие камышовые стенки, — только вот с крыши дождь по стволу будет стекать…
— Не беда, внизу будет песок и гравий. И небольшое цементное корытце, откуда и пить можно, да и купаться в нем филины смогут…
— Купаться?
— Конечно! Птицы ведь тоже любят купаться. То в пыли, а то в воде… если завелись вши, то лучше в пыли, от этого вши погибают…
— Сказывают, через это у них глаза портятся…
— Черта лысого они портятся! Вши, это верно, от пыли дохнут. А что, крышу не следовало бы оплести проволокой?
— Ни к чему это…
— Ну, стройте как надо… Пошли, Ферко, дел у нас невпроворот.
Два человека направились к выходу из сада.
— Ты загляни потом, — велел Ферко человек, что был повыше ростом и, судя по всему, здесь распоряжался, — после плетельщиков всегда много мусора.
— А когда прибудут филины? — спросил тот, что пониже.
— Дня через два-три… Надеюсь, в дороге им не причинят вреда.
Опасения эти не были излишними, хотя вначале филинов никто не обижал. Дядюшка Лазар спокойно занимался своими делами и лишь время от времени посматривал на них.
— Значит, вот вы какие, — потягивая из бутылочки, повторял старик про себя. — Хотя какими же вам еще и быть?
А филины неподвижно сидели в ящике и постепенно привыкали к стуку и тряске вагона. Сквозь оплетенную проволокой дверцу они видели мелькающие пейзажи, но не слишком интересовались виденным. Все вокруг, они чувствовали, было враждебным, но не опасным, и похоже, человек не собирался причинять им зла.
Временами движение прекращалось, и тогда громко звучали человеческие голоса, подозрительно шипел пар, но затем снова навстречу поезду неслись деревни, поля, леса и горы.
Сильнее всего и непрерывно их угнетала неволя. Все прочие ощущения проникали в мир их инстинктов лишь через это чувство. Они знали крепость собственных крыльев и, откройся им возможность лёта, готовы были измерить всю ширь простора, потому что филины уже стали на крыло, уже летали немного. От дерева к дереву…
Дядюшка Лазар меж тем закусывал домашним салом, после долгого раздумья он бросил кусок сала и птенцам.
— Ешьте!
Филины даже и не взглянули на угощение, и дядюшка Лазар почувствовал себя обиженным.
— Ну, вам не угодишь…
Все трое филинов смотрели на поросший кустарником край, где охотился сарыч, неподвижно паря в воздухе.
Острый глаз их углядел сарыча, но что думали они, глядя на него, об этом можно только догадываться. Сарыч — враг… но сарыч парил на свободе. Племя сарычей — враги, но они могут стать и добычей, только не теперь, когда филинов держат в неволе. Правда, сейчас птенцы и не чувствовали голода, хотя вчера они были голодны. Поезд смешал все привычные эмоции, и сейчас в желудках они не ощущали голода, но филинам невдомек, что голод накинулся на само их тело. Впрочем, такой голод легче переносить.
Они лишь сидят неподвижно, и ощущение неволи смешивается в их сознании с чувством голода.
И вот уже поезд бежит среди гор, вдоль глубокой долины, а по склонам гор кое-где видны пещеры. И, возможно, от этого птенцам вспоминается родной кров, а может, и сами родители, во всяком случае, какая-то другая жизнь, которая была, была… но которой теперь уже нет.
Затем горы постепенно отступают, и на равнинном просторе видно далеко вдаль — точно, как из их родной пещеры; хотя этому щемящему чувству птенцы не знают названия. Просто оно существует, и все тут. Теперь даже самец перестал чистить перья. Птенцы не переглядываются, они и так ощущают друг друга и ту безучастность к себе и другим, что их захватила. Общая беда — это и беда каждого в отдельности, которую невозможно ни с кем разделить.
Смеркается, и филинам это приятно. Правда, на шумных станциях полыхает свет, но затем поезд снова ныряет в сумрак, и это их мир, вернее, он был бы их, находись они на свободе, но даже и так все равно — это их время суток… Перед человеком горит фонарь, и все же он слепо вглядывается в темноту. Глаза его смотрят, но не видят; они видят только бумагу на столе под рукой, какие-то цифры на ней и мысли, что цепляются за эти цифры.
Время от времени человек бросает взгляд на дверь и по далеким огонькам безошибочно определяет местность, где сейчас проносится поезд.
Маленьким филинам этого знать не дано. Их чувства неотделимы от темноты, в глазах их порой отражаются отблески далеких огней, быстро тонущих во мраке, а выше — над ними — неизменное звездное небо.
Грохот и шумы стали привычными, и филины даже не вздрагивают, когда человек набрасывает на проволочную дверцу мешок.
— Спите, — добродушно советует проводник, и ему даже в голову не приходит, что филинам для сна нужен день, а не ночь. И еще им нужна тишина и пещера, дупло или полумрак заброшенной колокольни, где хозяином бродит лишь ветер, где затаились в углах один-два паука, да летучие мыши бесшумно порхают на перепончатых крыльях.
Но все же забыться в дреме было бы неплохо, и — кто знает — быть может, в темноте, под наброшенным мешком, птенцы действительно спят. Наверное, они больше не думают ни о родителях, ни о пещере, тишины которой их лишил человек, а теперь, помимо их вопи, сквозь шум и грохот железа, увозит куда-то в неведомое.
Помимо их воли? А хотят ли они вообще чего-либо? Этого знать нельзя. Но если и вспыхнет у них какое-либо желание, оно тотчас разобьется вдребезги грохочущим стуком колес, превратится в сон, и если путешествие в поезде для филинов вовсе не сон, то они все же дремлют, слегка успокоенные, что человек не собирается их убивать.
Дремлет и человек. На остановках он подходит к двери вагона, чтобы показать: он тут, на своем посту, — а затем снова садится, зевает, поклевывает носом, дремлет… А поезд тем временем медленно выбирается из-под полога ночи.
В серой дымке исчезают звезды, ночь стягивает с земли свое черное покрывало, дремотный полумрак отступает к горизонту, где постепенно светлеет, и вот уже различимы клинья посевов и вершины деревьев.
Человек сдергивает с ящика мешковину.
— Утро, пора просыпаться, малыши.
Сна у филинов как не бывало, похоже, они так ни на миг и не сомкнули глаз, и в позе их тоже нет ни тени усталости. Птенцы неподвижно застыли на ножках: одетые в плотные шубки из перьев, чувствуют себя защищенными от утренней сырости.
Равнина все больше расширяется, заря становится все светлее, и вот уже отчетливо видно стадо, сбившееся на водопой у дальнего колодца с журавлем.
Проводник опять закусывает салом, после чего защелкивает складной ножик и прикладывается к бутылке.
— Я бы и вам дал поесть, — бормочет старик, закуривая, — вот, истинный бог, дал бы, но ведь вы все равно не притронетесь, потому как не ваш это харч, так что я вас и не неволю. Приедем на место, там уже и подкормитесь, хотя до тех пор изрядно еще придется потерпеть…
И правда, филинам приходится терпеть еще один день и одну ночь.
А потом снова приходит рассвет.
Место проводника в багажном вагоне занимает другой человек, этот отодвигает ящик с птенцами подальше от двери, говоря, что филины любят темноту, и тут он прав. Но в темноте просыпается голод, а вместе с голодом возрастает и чувство тревоги. Самец сердито топчется по тесной клетке, а самочки уныло приткнулись в угол.
Но вот поезд останавливается и больше не трогается. Ящик с филинами выгружают на платформу, откуда ему уже не стронуться: под ним не колеса, а твердая земля, вернее, камень, а вокруг — люди.
— Орлы, — замечает кто-то.
— Тьфу, ну и мерзкие твари! — взрывается другой человек и кнутовищем тычет прямо в филинов.
— В глаз его, в глаз, дядя Йошка! И носит же земля такую нечисть!
Но вот к кучке любопытных подходит высокий человек, по распоряжению которого в старом саду строили камышовую хижину.
— Вы чем здесь занимаетесь?
— Да вот, этих страшилищ разглядываем…
— Больше вам нечего делать?
— Так все одно ведь ждать…
Однако кучка зевак редеет.
Высокий человек машет рукой в направлении повозки, на которой он приехал.
— Ты можешь там оставить лошадей, Ферко?
— А чего же, лошади смирные, постоят…
— Я зайду в багажное отделение, оформлю приемку. А вы тем временем осторожно перенесите ящик на телегу и отправляйтесь. Помози, сядьте возле ящика и ждите нас на заднем дворе. И чтоб никого и близко не подпускать к птицам!
— Ясно, господин агроном.
Повозка, тяжело переваливаясь по ухабам и выбоинам, двинулась и селу, а высокий человек зашел в контору багажного отделения.
Теперь под ящиком с филинами громыхала телега, и это раздражало птенцов еще больше, чем стук поезда. Из глубины ожидания вновь выплеснулся и затопил сознание неясный страх.
Но вот телега загрохотала между рядами домов, и стук колес стал еще громче, эхом отдаваясь от стен. В воздух поминутно взлетали человеческие голоса.
— Что это за звери такие? — поинтересовался чуть позже старый возчик.
— Филины. Господин агроном будет охотиться с ними.
— Охотиться? Да это как же с птицей охотиться?
— Ну, я и сам этого не знаю, дядя Михай…
Помози, молодой и смышленый парень, иногда обращался к своему начальнику попросту, называя его «господином Иштваном», но перед другими всегда величал его агрономом, поскольку Иштван Палоташ таковым и являлся: агрономом и лесоводом, окончившим сельскохозяйственный институт; он заправлял всеми пахотными землями хозяйства, и, естественно, в его же ведении находились близлежащие охотничьи угодья.
Бросалось в глаза, что Палоташ ко всем обращался на вы, даже к Помози, совсем еще молодому парню, и только с Ферко был накоротке и говорил ему «ты», хотя Ферко годился Помози в отцы. Но Ферко много лет служил у Палоташа, они сблизились еще в очень давние времена, на фронте, и с тех пор и не разлучались. Теперь Ферко служит возчиком, а бывший старший лейтенант управляющим хозяйством, но отношения между ними доверительные, можно сказать, товарищеские и непоколебимо прочные. Ферко — наипервейшее доверенное лицо, кому дозволено — с глазу на глаз — резать правду в глаза. А в сложных вопросах агроном так прямо к нему и обращается:
— Ну, что ты думаешь по этому поводу, Ферко?
И Ферко в таких случаях, после небольшого раздумья, излагает агроному свое мнение.
Агроном, случается, ничего не ответит на его слова, но никогда не оставляет их без внимания, о чем знают все на деревне.
— Дядя Ферко, замолвили бы словечко господину агроному… — просят его иногда, и Ферко иной раз замолвит слово, а иной раз и промолчит, потому что точно знает, когда следует вмешаться, а когда это излишне.
Для Ферко на всем белом свете существовали три важные вещи. Первым делом его семья, затем — агроном со всем его семейством, а на третьем месте были лошади, с которыми старый конюх только что не разговаривал вслух. А все остальное отстояло от этих трех вещей далеко и было не так уж существенно.
Едва повозка с филинами вкатила во двор, как подоспели и агроном вместе с Ферко.
— Ну взялись, ребята! — скомандовал агроном, и все четверо, ухватившись за углы громоздкого ящика, понесли филинов к камышовой хижине. — Можете идти, Помози, — распорядился агроном, а когда он остались вдвоем с Ферко, услал из хижины и его. — Затвори дверь.
И только когда они остались одни, агроном снял замок и распахнул дверцу ящика.
— Оставим их, пусть освоятся, — сказал агроном, выйдя из хижины, — а из клетки они сами выберутся. Ящик вынесем ближе к вечеру.
— Не дать ли какой еды?
— Нет, Ферко. Голод — лучший укротитель. И надо, чтобы филины запомнили, от кого они получают пищу.
Таким образом филины оказались предоставленными самим себе; все трое сидели в ящике, дверца которого была распахнута настежь. Но птенцы не покидали убежища, ибо мудрый инстинкт всего древнего рода диктовал им:
— Ждать! Всегда прежде следует затаиться, выждать время, подкараулить момент, когда можно сорваться с места, броситься на добычу, растерзать ее и утолить голод.
Вокруг стояла тишина. Далекие, приглушенные расстоянием звуки деревни не внушали опасений, а дверца клетки была раскрыта и манила филинов крохотным клочком свободы. Время и пространство кругом успокоились. После длительного путешествия филины, наконец, ощутили под собой твердую землю, ничто не внушало им страха, ничто не было чуждо. Со двора доносилось чириканье воробьев, изредка кукарекал петух и крякали утки, но все это были звуки знакомые, птенцы слышали их и в родной пещере, правда, лишь издалека…
Обе самочки, нахохлившись, сидели друг подле друга, а самец подошел ближе к дверце и поправил перья. Изредка он моргал или широко округлял глаза, словно и ими тоже прислушивался.
Все трое птенцов были одинаково голодны.
Наконец, филин стронулся с места и проковылял из клетки на пол хижины, после чего поднялись и обе его сестры: а вдруг там, в хижине, сыщется какая-нибудь еда…
В ответ ничего не произошло.
Самец огляделся и вновь стал почесываться: это действовало успокоительно. Да и от самой хижины веяло покоем, надежностью. Была она просторной, а кроме того птицы увидели воду. Наконец, и обе самочки тоже вышли из ящика. Нигде никакой опасности.
Правда, ящик снаружи казался пугающе чужим, но не менее чужим выглядело и все остальное вокруг, хотя в то же время и было чем-то знакомо. Возле дерева виднелось нечто вроде пещеры, на земле был разбросан гравий с песком, посреди хижины торчал большой камень, а в углу, в цементном корытце была вода.
Размером хижина была с жилую комнату. Три стены ее и крышу сплели из камыша, и лишь переднюю стенку забрали редкой проволочной сетной, в ней же находилась и дверца. Возле одной из камышовых стен брошено толстое бревно.
И все было тихо, ничего не происходило.
По стволу яблони ползла вниз толстая, мохнатая гусеница, ее можно бы склюнуть, но до этого дело еще не дошло. Старая яблоня оказалась как бы встроенной в камышовую хижину, пожалуй, можно бы взлететь на одну из ее ветвей, но и для этого еще время не настало.
Шум деревни уже стал привычным, хотя все еще немного чужим, и когда в полдень где-то близко ударил колокол, филины вздрогнули и сжались в комочек.
Но к тому времени самец подремывал уже на камне, а обе самочки перебрались на бревно. Но вот смолк и колокол, его звон не принес птенцам ничего страшного, только, пожалуй, они стали еще голоднее. Голоднее и смелее.
Человек оказался прав: голод — великий наставник и укротитель, и он не терпит подле себя никаких других чувств.
Еще немного позже самец перемахнул на крышку ящика, в котором они путешествовали, потому что оттуда был лучше обзор, но голод от этого не притупился, а словно бы стал еще острее: филин увидел цыплят, копошащихся в зелени хрена. Но по другую сторону забора взад-вперед сновала собака, и филин настороженно распушил перья и сердито защелкал клювом.
— Вахур, — предостерегающе бросил он сестрам, которым с бревна не видно было овчарни.
Самочки тотчас сжались в комочек: собак они ненавидели.
Филинам собаки были знакомы: из пещеры им иногда случалось видеть, как у подножья скал рыщут бродячие деревенские псы, а однажды мать даже принесла им одного, правда, то был всего лишь щенок.
На заборе беззаботно чирикали и чистили перышки воробьи, но достать их было нельзя: и камышовые стены и проволочная стена ясно говорили филинам: «нет»!
Так не случилось ровно никаких событий до самого вечера, когда возле хижины снова появился высокий человек, и все трое филинов забились от него в угол, за ствол старой яблони.
Человек намеренно медленно вытащил из хижины ящик, тихо приговаривая при этом, возможно, лишь для того, чтобы птенцы привыкли и его голосу.
— Не бойтесь, глупые, — приговаривал он, — не бойтесь. Я принес вам еду, — человек оттащил ящик в самую глубину огорода, а там его подхватили другие люди.
Затем высокий человек вернулся в хижину и — у филинов сверкнули глаза! — бросил им пяток воробьев, но филины не шелохнулись, и лишь глаза их упорно сверлили добычу.
— Ешьте на здоровье, — уговаривал человек, — воробьев у нас в деревне хватает…
Филины лишь хлопали глазищами и даже после того, как человек ушел, долгое время не вылезали из своего угла.
И хотя вокруг все продолжало оставаться спокойным и неизменным, голоду понадобилось еще несколько часов, чтобы побороть недоверчивость сторожких птиц.
Самец шевельнулся первым.
— Нельзя! — Самочки от испуга и зависти сжались и мрачно следили, как брат ухватил клювом первого воробья, стукнул по его черепу и принялся заглатывать добычу, с чем он управился очень скоро. Когда воробей был проглочен, филин снова замер, мрачно уставившись перед собой, словно терзаясь муками совести из-за проглоченного воробья.
Самочки все еще не решались стронуться с места и выбрались из своего укрытия лишь тогда, когда их братец заглотил и второго воробья — все так же неспешно, не меняя серьезной мины, но, что называется, со всеми потрохами. В результате самец управился с тремя воробьями, в то время как самкам досталось лишь по одному.
После еды все трое принялись чистить перья, потому что и сами птенцы успокоились, и окрестные звуки и шумы сделались более привычными.
Солнце уже склонялось за хижину, и внутри камышовой пещеры стало пасмурно и уютно, почти как в их родном гнезде. Да и человек теперь казался не таким уж страшным: ведь он приносил еду, совсем как родители.
Птенцы переваривали пищу; самец восседал на камне, а самочки пристроились на бревне, поближе к камышовой стенке. И человека, когда он пришел вновь, они встретили уже с меньшим страхом, но все же нахохлились, распушили перья, зашипели и защелкали клювами. Но все это теперь выражало не столько страх, сколько предупреждение: подойдешь ближе — и мы убежим либо нападем на тебя.
Но человек не торопил события. Он остановился у дверцы хижины и улыбнулся.
— Ну, видите! Никто вам тут не делает зла! Говорил ведь я вам, что воробьев в деревне хватает, да и ягнята, как их ни береги, подыхают.
И человек положил на землю новую партию воробьев.
Филины молча уставились на добычу.
— А когда освоитесь на новом месте, пойдем с вами охотиться. Вот увидите, заживем на славу!
Голос человека звучал мягко, ласкающе, и все окрест казалось таким же тихим, спокойным.
Филины тоже поуспокоились, они смотрели прямо вперед, хотя, по всей вероятности, думали о еде, к которой можно будет подобраться лишь только, когда человек уйдет.
— Вот вам шесть воробьев, — по-прежнему ровно заговорил человек и размеренными движениями разложил воробьев на три кучки, на расстоянии метра друг от друга. — Вот так! — сказал он. — По две штуки на нос, чтобы вам не ссориться.
Филины неотрывно следили за каждым движением человека, но в их внимании крылось все меньше слепого страха.
— Теперь убедились, не съем я вас. Правда, что греха таить, живете вы не на вольной воле, но ничего, постепенно привыкните.
Заслыша тихую речь хозяина, забежала в сад и большая овчарка. Она приветствовала хозяина радостным вилянием хвоста, что очень взбудоражило филинов.
Обе самочки соскочили на землю и зашипели, а самец, хоть и остался сидеть на камне, зато воинственно распростер крылья, зашипел на собаку и защелкал клювом.
— Видишь, Мацко, — улыбнулся человек, — сейчас они в каждом видят врага. Но после подружатся и с тобой.
— Подойди только поближе, выцарапаю тебе глаза, — шипел самец.
— Полно вам, полно, — примирительно вилял хвостом Мацко, — чего уж так сердиться!
— И Мацко вы тоже узнаете поближе, — спокойно говорил человек. — Мацко — славный парень, никого никогда не обидит, вот только не жалует он финансового инспектора, жандарма да трубочиста.
Мацко одобрительно вилял хвостом, соглашаясь со словами хозяина: мол, что поделаешь, и правда, не выношу я мундиров; а того, вывалянного с головы до пят в саже, просто на дух не принимаю…
— Ну, пошли Мацко, они еще очень дикие, не освоились, но ничего, мы их приручим.
И хозяин с собакой повернули к калитке, а филины, взъерошив перья, злобно шипели и шипели им вслед.
Но как только птенцы остались одни, они снова, сжавшись в комок, что у филинов служит признаком усиленной умственной работы, стали разглядывать воробьев.
— Еда! — была первая их мысль, и теперь уже они все трое следили друг за другом, в то же время не упуская из поля зрения все еще чужие им камышовые стены и затянутую проволокой дверцу.
На этот раз самой смелой оказалась одна из самочек: схватив ближайшего воробья, она принялась заглатывать его. Ее примеру последовал самец, а потом и другая самочка, каждый занялся своей добычей, предусмотрительно разложенной человеком порознь. Однако теперь филины поглощали добычу не столь жадно, как в первый раз, они ели воробьев медленно и сосредоточенно, хотя и по-прежнему целиком: с перьями и костями.
— Пища приходит от человека, — теперь они это знали и с последними воробьями уже не спешили: сначала все трое наполовину ощипали добычу, потому что переварить перья нельзя, но какое-то их количество необходимо филинам для нормального пищеварения. Филины и совы отрыгивают перья потом маленькими комочками-погадками, но и это неотъемлемая часть процесса пищеварения.
Эта их особенность спасла жизнь многим совам, так как натуралистам не было необходимости подстреливать их, чтобы по содержимому желудка установить, чем, собственно, питаются совы. По непереваренным остаткам перьев, костей и жесткокрылых удалось установить, что совы — птицы очень полезные… чего о филинах, пожалуй, не скажешь.
Но птенцы этого, конечно, не знают. Не знают они и вообще, что такое польза и что такое вред, ведь эти понятия установил человек, положа в основу свои собственные интересы — свою пользу и свой вред. И потому племя филинов, не защищаемое человеком, вымирает.
Но птенцы и того не знают. Они живут данным мгновением, которое сейчас для них вполне сносно. Они насытились и теперь сосредоточенно переваривают пищу, самец сидя на камне, самки — на бревне; и можно подумать, что они дремлют, ничего не видя и не слыша, в то время как в действительности ничто не ускользает от их внимания.
Филины видят все, что только можно увидеть из хижины, и слышат все, что вообще может быть услышано. Видят сад с участком, засаженным хреном, и угол птичника, отделенного от сада забором.
Видят они высокие старые деревья на внутреннем дворе и дом, из трубы которого идет дым, но во всем этом нет для филинов ничего необычного: дома они из пещеры не раз видели дымовые трубы дальней деревни. За домом высится колокольня, но она интересует филинов лишь потому, что на кресте ее недавно сидела и каркала ворона, в точности похожая на тех ворон, что приносили в пещеру родители, только тогда они уже не каркали. А мясо ворон гораздо лучше, чем воробьев, потому что его больше.
И еще, конечно, филины видят внутренность хижины: большой камень, — он хорош тем, что на него можно вскарабкаться и сидеть, поглядывая сверху; бревно, на котором сейчас дремлют самочки; толстый, серый ствол яблони и две узловатые ветви, протянувшиеся через всю камышовую хижину и придающие ей особый уют. Заметили птенцы и небольшое цементное корытце, из которого можно было и пить, и даже купаться в нем, и в углу нечто вроде пещерки, сложенной из камня, но в ней мог бы поместиться только один из них.
От птенцов не укрылось ничто, и постепенно все окружающие предметы становились более привычными, почти такими же, как родная пещера, но… при всей ее мирной и уютной обстановке, хижина была тюрьмой, по сути своей для вольных птиц местом бессмысленным и жестоким.
Время от времени филины закрывали глаза, как бы подремывая, однако даже во сне слух их ловил все звуки, и те, что для человека уже неуловимы.
И вдруг филины разом испуганно вздрогнули: на колокольне с раскатистым звоном ударил колокол.
Птенцы сжались, замерли, с испугом и злостью округлили глаза.
— Что это? — металось в сознании филинов, но вот колокол смолк, в хижине вновь воцарилась умиротворенная тишина, и филины позволили себе чуть расслабиться, распустить перья. Над буйной порослью хрена подрагивал прогретый воздух, и большие глаза птиц опять сомкнулись.
— Чему быть, того не миновать, — казалось, говорили сами их расслабленные позы, — но, судя по всему, нас тут не съедят.
День шел на убыль и не приносил с собой никаких перемен. К вечеру филины оживились, потому что близящиеся сумерки сулили прохладу и тьму, что филинам было милее всего, хотя ночь надвигалась ветреная.
Вечером Ферко вышел в сад, поглядел, хорошо ли прикрыта дверца, со всех сторон обошел хижину, буркнул что-то нелестное в адрес плетельщика, но что именно, разобрать было нельзя. Затем скрылся за домом.
Ветер час от часу крепчал, но до полуночи все еще ничего не случилось. Только старая яблоня поскрипывала и стонала, когда ветер слишком уж сильно терзал ее крону.
— Вконец ошалел, безумный, — тяжко вздыхала яблоня. — Того гляди сбросит на землю тот десяток плодов, что мне, старой яблоне, с таким трудом удалось вырастить…
— Пусть держатся покрепче, — истерично взвизгнул ветер, — это их дело — держаться! А мне не с руки тут нежничать с горсткой червивых яблок…
— Совсем леденящий ветер, — испуганно вскидывались листья хрена. — Еще того гляди град принесет! Вот когда хлебнем горюшка…
— Хватит вздыхать да охать, — прогудела пустая бочка, в которой хранили воду для поливки. — Дождь необходим — эту истину пора бы усвоить даже такой бестолочи, как хрен.
— Тупая колода! — возмущенно встрепенулись листья хрена. — А если град?
— Пусть его бьет, — добродушно вмешались камышовые стенки хижины, — нас крепко связали…
— Зато я — чуть жива! — горестно вздохнула камышовая крыша. — Меня-то не укрепили! Уж и сейчас этот ошалелый ветер приподнимает меня, а если он усилится… как знать, не улечу ли…
Род филинов давно враждовал с ветрами, и теперь птенцы сидели слегка встревоженные. Нет, нельзя сказать, чтобы они боялись, но они ждали… они предчувствовали беду.
Тьма сгустилась, что само по себе филинов ничуть не встревожило, потому что они отлично видели и во тьме, но их тревожило, что ветер, казалось, согнал все холодные тучи с округи.
А ветер с расчетливой силой все больше раскачивал и приподнимал крышу хижины, пока, наконец, она не провалилась внутрь хижины, и в ту же минуту с неба посыпался град. Град с сухим треском бил по деревьям, рвал листья хрена и с такой суматошной силой барабанил по кровлям, точно задался целью разнести все вокруг.
Рухнувшая крыша разлучила перепуганных филинов. По одну ее сторону очутились самец и самка, их еще кое-как прикрывала крыша, зато по другую сторону вторая самка оказалась совсем под открытым небом, и понапрасну забилась она в самый угол, ее, беззащитную, хлестал сперва град, а когда, наконец, он иссяк, до утра поливал хлынувший за ним вслед дождь.
Агроном проснулся среди ночи от стука града и быстро прикинул в уме, какой ущерб нанесет непогода его полям, но поскольку град шел недолго и вскоре сменился дождем, он несколько успокоился и вновь задремал.
«Там посмотрим», — подумал он, засыпая, но не подумал, что результаты этого осмотра вряд ли будут утешительными. На рассвете Ферко забарабанил к нему в окно.
— Выйдите, пожалуйста, беда стряслась!
— Что там еще такое? И вечно ты каркаешь, точно ворон!
— Ну, по правде сказать, не такая уж большая беда. Крыша у филиновой хижины провалилась.
— Сейчас иду, Ферко. Ведь предупреждал же я этого бестолкового, когда он плел стенки! Как филины?
— Целы, но вымокли за ночь — больше некуда. Я послал уже ночного сторожа за плетельщиком, разрази его гром! Я помню, господин Иштван, вы говорили, чтоб скрепил крышу проволокой…
Ферко недолго пришлось ждать хозяина, но когда они подошли к хижине, там уже собрались плетельщик и еще два человека.
— И впрямь провалилась, — сокрушался плетельщик, — но ничего, поправим. Главное, птицы целы, а крышу мы мигом поставим на место, и проволокой укрепим. Выходит, век живи, век учись…
Крышу подняли, водрузили на место и, не жалея проволоки, скрепили со стенами. Филины все это время испуганно жались в углу, приникнув друг к дружке. Лишь когда работники вышли, агроном сказал:
— А ведь они могли насмерть продрогнуть и простудиться, бедняги.
— Этим двоим пришлось полегче, — Ферко ткнул в филинов, которые были посуше. — Зато уж третьей досталось! Она совсем под открытым небом оказалась. Удивляюсь я, отчего они не улетели.
— Они еще не крепки на крыло, Ферко, да и отяжелели, намокли… Хорошо бы сейчас проглянуть солнышку…
— Скоро покажется, — изучающе посмотрел на небо Ферко, и он оказался прав: беда с филинами стряслась в самый ранний предрассветный час, когда солнце еще только решает, вставать ему или не стоит.
Но зато, едва взойдя, солнце тотчас же навело порядок. Красный лик его вспыхнул от негодования, что за недолгое его отсутствие произошел такой сумбур. Оно распахнуло самую широкую из своих печей и послало на землю так много тепла, что поникшие было колосья выпрямились вмиг, а над лугами закурились клубы легкого пара, точно все поля и луга в округе превратились в большую сушильню.
Просыхал и домик филинов. Просыхали камышовая крыша и стены, сохли бревно и камень, подсыхали устилавшие землю песок и мелкий гравий, и, естественно, обсыхали перья птенцов, хотя по-настоящему вымокла лишь одна самочка. Восходящее солнце залило хижину жарким сиянием, и два филина принялись охорашиваться и чистить перья, в то время как третий, опустив крылья, тоскливо сидел в углу. Ферко, в полдень принесший филинам битую птицу, доложил об увиденном агроному.
— С двумя все в порядке, а третий, пожалуй, застудился. Вид у него совсем хворый.
— Вызови ветеринара, может, он чем поможет.
Ветеринар прибыл с докторским саквояжем, с каким обычно обходят своих пациентов врачи, и первым делом спросил, осталось ли еще сливовицы, которою он угощался в прошлый раз, потому как по дружбе он гонорара не просит, но, по крайней мере, опрокинет стопку-другую, и на душе станет веселее.
— Вот это нектар! — смаковал палинку доктор. — А теперь ведите меня к больному.
Больной сидел, весь нахохлившись, отдельно от своих собратьев, и не обращал внимания ни на людей, ни на что другое. Птенец смотрел прямо перед собой и в то же время, казалось, вглядывался в какую-то бесконечную даль.
— Я мог бы смерить температуру, — сказал ветеринар, — но это лишь растревожит нашего пациента. Филин болен, это видно с первого взгляда, здесь вовсе необязательно быть доктором. Простудился, бедняга, и подхватил воспаление легких, другое тут исключается. Помочь я бессилен! Сам организм либо одолеет простуду, либо поддастся болезни… Дня через три-четыре станет ясно. Вот вам и вся наука…
— Чтоб ему пусто было, этому плетельщику! — не сдержался агроном. — Двух филинов я собирался продать, чтобы оправдать расходы, и тогда мой, вон тот, что потемнее, достался бы мне бесплатно. После обеда одного уже должны забрать.
Люди отошли от хижины, но филины даже не проводили их взглядом. Два здоровых птенца сели так, чтобы не видеть хворого, а больная самочка застывшим взглядом все смотрела и смотрела то куда-то вдаль, то как бы в себя самоё, и глаза ее словно говорили:
— Враг сидит во мне… — Но это не было мольбой о помощи, больной филин говорил не собратьям, а самому себе. — Все внутри у меня горит. Горят и мои глаза, и иногда я вижу пещеру, где было наше гнездо, и широкую, прохладную реку…
В полдень, когда Ферко принес воробьев, больная птица не притронулась к пище, она безучастно смотрела, как два других филина поглощают добычу. И зрачки ее на мгновение расширились, но это был не порыв воли, а просто бездумный инстинкт.
После обеда забрали здоровую самочку. Купил ее один из лесничих и долго раздумывал, стоит ли брать.
— А что, если она тоже больна?
— Да нет, здорова. Если птенец умрет в течение двух недель, я верну вам деньги.
— Да, сто восемьдесят пенгё — сумма немалая…
— Я свое сказал!
Лесничий видел, что дальнейший разговор бесполезен, потому что у агронома и помимо филина были причины для дурного настроения. Ночной град побил свеклу, и ему теперь было не до птенцов.
Под вечер Ферко снова наведался к камышовой хижине.
Больная птица неподвижно сидела на бревне, и даже оперение ее потеряло блеск, точно вылиняло от ударов града и сжигающего внутреннего жара.
— Ах ты, несчастная, — пробормотал Ферко, — должно быть, тебе не выкарабкаться!
Филин не шелохнулся, он оставался безучастным к звукам человеческого голоса и кружению прилипчивой мясной мухи. Крупная, отливающая зеленью муха знала свое дело: она даже случайно никогда не садилась на здоровых животных. А больная птица и не шелохнулась, она покорно терпела, хотя нахальная муха теперь прогуливалась у нее по голове.
— Ну, отдыхайте, — участливо простился Ферко, — хотя тебе, бедняжке, наверно, предстоит тяжелая ночь. На рассвете загляну к вам снова…
И действительно, Ферко наведался к филинам и на следующее утро, но больная птица сидела все в той же позе, похоже, что с вечера она так и не шелохнулась. Лишь неподвижно сидела, зябко сложив крылья и смотря в пустоту.
В той же позе Ферко застал ее и на третий день. А на четвертые сутки птица уже валялась на земле, потому что ночью жизнь ушла из нее тихо и совершенно спокойно, так вообще умирают все птицы.
— Закопай ее, Ферко, — распорядился агроном, — а потом мы с тобой наденем кольцо на здорового филина.
— На обе лапки?
— Нет, только на правую. Я уже договорился с шорником, и сам я тоже приду. Позови еще Помози, да наденьте перчатки.
— Когда займемся этим?
— Завтра утром…
Снова настала ночь, и темнокрылый самец впервые провел ее в одиночестве. Один в хижине, один в ночи. Светящиеся глаза его вперились в восходящий неяркий месяц и неизвестно, что он видел и чувствовал, но внезапно он с тоской прокричал ночи и всем, кто мог понять его.
— Бу-ху-ху-хуу…
Только и всего, но крик этот был слышен далеко, и, казалось, дрогнули от него деревья, а в гнездах, охваченные страхом, проснулись птицы. А после этого завыл на луну пес Мацко, и какая-то кошка, шнырявшая среди листьев хрена, взметнулась в прыжке и, кувыркнувшись, перелетела через забор в соседний сад.
— Пшш-фу! — фыркнула кошка, удирая со всех ног.
Один раз услышишь такой крик — ошалеешь от страха!
Но филин больше не повторил свой клич, словно птице было известно, что и покойника только однажды отпевают.
Ферко, однако, на другой день вспомнил о крике филина:
— От этого уханья у меня прямо мороз по коже подрал…
— А ведь он только свое имя сказал. Научное название филинов «Bubo bubo», а в народе их зовут кто «Бу-ху», кто — «У-ху»…
— Ну, а нашего-то как назовем?
Агроном задумался.
— Знаешь, Ферко, обе клички хороши. Ну, а мы нашего назовем просто — Ху, тогда все будут довольны.
Тут подоспел со своим инструментом шорник, не без опаски поглядывая на крупного хищника.
— Не бойтесь, в этом деле нет ничего опасного, — успокоил его агроном, — одну ногу филина буду держать я… Только не суетитесь! Ты, Ферко, набросишь на него пиджак и опрокинешь навзничь, смотри лишь, чтобы он не задохнулся и крыло не поломай. Помози ухватится за левую ногу, я — за правую, а мастер укрепит на цевке кольцо… Ну, надевайте перчатки!
Ху настороженно следил за непонятными действиями людей. На всякий случай он спрыгнул с камня и, вжавшись в угол, ждал нападения, потому что не сомневался: все эти приготовления ведутся не напрасно. Быть может, его все-таки хотят убить?!
И вот перед ним мелькнул пиджак Ферко, затем все потемнело в глазах, и в следующий миг филин уже лежал на спине, опрокинутый человеком. Обе лапы его оставались свободными, но вот и их крепко схватили, и перепуганная птица замерла, ожидая смерти.
— Приступайте и делу, мастер.
И шорник наложил кожаную нагавку на лапу филина, на цевку, что приблизительно соответствует запястью на руке человека. Приладил полоску кожи и начал сшивать, но руки его — в опасной близости от ногтей птицы — слегка дрожали.
— Не бойтесь, у нас он не вырвется, — проговорил агроном, а сам подумал: как бы дрожали руки у шорника, знай он, что эти когти способны убить олененка, но еще опаснее они тем, что на ногтях у хищника от растерзанных жертв постоянно скапливается трупный яд.
Шорник работал быстро и ловко, и скоро нагавка, пропущенная под тонкое стальное кольцо, так плотно обхватила цевку, словно филин родился с такой вот природной отметиной.
Ху лежал неподвижно и ждал смерти.
— Вот и вся ваша работа — обратился агроном к шорнику. — Отпускайте лапку, Помози. Так… А ты, Ферко, оставь пиджак. Зайдешь за ним после. Вот так. Ну, теперь выходим из хижины.
Филин еще какое-то время лежал неподвижно под наброшенным на голову пиджаком, но поскольку люди ничего с ним больше не делали и даже лапы держать перестали, он завозился, сбросил с себя пиджак и убежал в самый темный угол. Глаза его сверкали.
Опасность, как будто, опять отступила.
Легкой полоски кожи на лапке он даже и не чувствовал.
Люди еще какое-то время постояли у хижины, поговорили, потом Ферко забрал свой пиджак. Ху взъерошил перья и грозно защелкал клювом из угла.
— Будет тебе, успокойся! — махнул рукой Ферко. — Видишь ведь, ничего с тобой не случилось…
Голос человека звучал спокойно и мирно.
Наконец, филин остался один, и волны страха в нем постепенно стихли. Он оправил взъерошенные перья, раз-другой почесался, и тут заметил посторонний предмет на ноге, который до этого даже не ощущал. Манжета из мягкой ножи охватывала лапу, а поверх нее висело маленькое стальное колечко. Какая гадость! — взметнулась волна возмущения, и филин долбанул клювом тоненькое колечко… но безрезультатно. Колечко, против ожидания, не содрогнулось от боли, не пискнуло. Но и снять его не удавалось… Тогда филин отпустил колечко и своим крепким, как ножницы, клювом впился в кожаный поясок и принялся его терзать. Однако поясок никак на это не реагировал. Это повергло филина в столь глубокие размышления, что он даже и не заметил Мацко, прижавшего нос вплотную к проволочной стенке и глазами спрашивавшего:
— Что ты делаешь, птица? Я слышал, человек назвал тебя «Ху».
Филин раздулся, и глаза его воинственно блеснули.
— Ненавижу!
Мацко лишь хвостом вильнул.
— Здесь правят не твои законы, птица, и разумнее будет тебе признать это. Здесь правит закон, установленный человеком… С этим можно свыкнуться, а иногда это даже хорошо.
— Забрали мою сестру, — хлопнул глазами Ху, — но мне не жаль.
— Жалеть не в твоих привычках, — согласился с ним Мацко, — ведь теперь не придется делить добычу.
— Другая сестра погибла, но мне и ее не жаль. Слабый всегда погибает…
— Конечно, — почесался Мацко, — таков твой закон. Но человеку иногда удается прогнать Зло…
— Ненавижу людей! — яростно защелкал филин.
— Не стоит, — встряхнул головою пес, — потому что человеку это безразлично. Человек — враг Злу, и — хочешь верь, хочешь нет, но я люблю человека.
— Ты жалкий раб…
— А ты кто, Ху?
Ответом было долгое молчание. Филин уставился на опоясывающее ногу кольцо, и сердце его чуждое жалости, впервые сжалось от боли.
— Я убегу отсюда, — насупился филин, — скроюсь в пещере, что над широкой рекой, там, где я родился… Когда-нибудь убегу, когда-нибудь исчезнут эти стены… и будет ночь, и стена откроется… тогда и я исчезну. Я знаю, куда надо лететь, я чувствую направление, а тебя, пес, я все равно не терплю.
Мацко на это ничего не ответил. Безнадежно махнув хвостом, он побрел в глубь двора, где петух из-за каких-то своих петушиных дел поднял громкий крик.
— Что случилось? — поинтересовался Мацко.
— Не видишь разве? — ужаснулся петух. — Детеныши Чав вырвались на свободу и теперь поедают кукурузу. Нашу вкусную кукурузу!
И в самом деле, у кормушки для кур три поросенка с хрюканьем и чавканием поглощали птичий норм, и это нарушение порядка до глубины души возмутило Мацко, потому как — несмотря на доброе сердце — по натуре он был сторонник порядка и чуть завистлив.
Поэтому он тотчас бросился к поросятам, ухватил одного из них за ухо и принялся внушать ему правила внутреннего распорядка.
Поросенок взвизгнул, отчего свинья в хлеву подскочила, будто в нее ткнули раскаленным железом.
— В чем дело, сынок, что случилось?
— Пес! — жалобно верещал поросенок. — Проклятый Пес, вцепился мне в ухо!
Свинья взгромоздилась передними копытцами на загородку и принялась осыпать Мацко отборной руганью, пока, наконец, на дворовый переполох не выглянула женщина.
Она загнала поросят и приструнила Мацко.
— Старый дурень! — бранилась она. — Нельзя же сразу кусаться!
— Учить надо молодежь, — вилял хвостом Мацко, в основном понимавший человеческую речь, — воспитывать надо, пока не поздно. Сегодня им понравился птичий корм, завтра влезут в мою миску, а там, неровен час, доберутся и до еды самого человека, и тогда уже не человек станет всеми распоряжаться, а какой-то десяток молодых свиней.
— Цыц! — прикрикнула женщина и обратилась к Ферко, который в этот момент входил во двор. — Старый пес покусал поросенка.
Ферко ласково потрепал косматый собачий загривок.
— Это правда, Мацко?
— Поросята влезли в птичью кормушку и поели там кукурузу, — пояснила женщина, — петух поднял переполох, а Мацко уж тут как тут и потрепал поросенка.
— А что он должен был делать, Маришка?
— Почем я знаю, — не нашлась, что сказать сбитая с толку женщина. — Но только уж не кусать домашнюю живность…
— Как прикажешь иначе уговорить поросят, чтобы не набрасывались на чужую кукурузу, коли разумного языка они не понимают? А вот разок схватит за ухо, им это сразу понятно… потому что больно… Я удивляюсь, Маришка, что ты вступилась за поросят, ведь свиней кормлю я, а птица — твоя забота.
Солнце подбиралось к зениту. Тени совсем укоротились, и из соседнего сада слышалось голубиное воркование.
— Пошли, Мацко, проведаем филина.
Мацко, естественно, не признался, что он как раз оттуда, а тихо поплелся за возчиком. Мацко охотно бывал в обществе Ферко, так как определенно чувствовал, что тот любит его… И тот, другой человек — старший — тоже любит Мацко. И у дворового пса тепло становилось на сердце, когда он слышал их голоса. Мацко и самой жизни не пожалел бы ради этих людей, хотя и не задумывался над такими понятиями, как собачья преданность. Не собачьего это ума дело — задумываться над такими вещами. Мацко жил в реальном и четком мире, где все было просто и ясно: день это день, а ночь — всегда ночь.
Пес охотно брел следом за Ферко, потому как знал: близость этого человека всегда сулила доброе слово, а зачастую и крепкую — с остатками мяса — мосластую кость.
Но тут со стороны двора послышался оклик.
— Эй, Ферко, подожди!
Подошел господин Иштван с каким-то странным ящиком на плече.
— Это для переноски филина, — передал он ящик Ферко, — если у тебя есть время, давай опробуем.
— Хорошо! — обрадовался Ферко, хотя бы уже потому, что очень любопытно ему было, как им пользоваться, этим ящиком: три стенки и крышка его были сделаны из мешковины, натянутой на каркас из планок, а четвертая стенка и дно — деревянные. В крышке было вырезано четырехугольное отверстие размером с ножку ребенка, а дно выдвигалось, как ящик стола. С помощью двух лямок ящик можно было приладить за спину, наподобие рюкзака, и тогда деревянная стенка его прилегала к спине человека.
— Попробуй.
— Легохонек, как пушинка, — высказал свое мнение Ферко, чуть приподняв ящик, — с ним и шестилетний ребенок управится, только, как заманить туда филина?
— Вот это я и хочу тебе показать. Сам увидишь, мы и пальцем к нему не притронемся.
Ху, по привычке, увидев людей, взъерошил перья и зашипел, хотя на этот раз и не был убежден, что те хотят уничтожить его.
Агроном выдвинул дно и медленным, плавным движением накрыл филина ящиком.
Ферко заулыбался.
— Ну, а что дальше делать?
— А теперь осталось только задвинуть дно на место. Филин обязательно переступит на него, потому что кромка наезжает ему на лапы. Вот посмотри.
— Ловко придумано! — изумился Ферко. — И пальцем к нему не притронулись, а птица уже в мешке! Я только не понимаю, как нам прикрепить защелку и ремешок к колечку нагавки, когда пойдем на охоту.
— Очень просто. Смотри! — И агроном чуть выдвинул дно ящика, поскольку филин уже стоял на доске, и слегка наклонил ящик так, чтобы хорошо было видно лапку филина и кожаный ободок. — Ясно? А теперь можно легко защелкнуть на кольце замок, соединенный с ремнем.
— Понятно. А ремешок можно потом привязать куда надобно, хоть к суку.
— Вот видишь! А теперь давай выпустим филина, но ящик оставим в хижине. Пусть филин к нему привыкает.
Мацко все это время сидел перед хижиной, и хвост его колотил по земле каждый раз, как начинал говорить агроном, но так же одобрительно вилял он и тогда, когда говорил Ферко. Речи людей Мацко вообще мог выслушивать лишь с одобрением.
Ху уже сидел на бревне в углу хижины и, успокаиваясь, следил, как удаляются люди. Нет, судя по всему, убивать его они не намерены, но тогда совсем непонятно: чего же они хватают его за лапы, набрасывают тряпку?
Филин принялся охорашиваться, ведь взъерошенные, сбитые перья следовало привести в порядок… Он почти совсем успокоился и даже начал подремывать, когда возле хижины снова появился Ферко. Видно волнениям этого дня не суждено было кончиться.
Ху раздраженно зашипел, защелкал клювом, и подозрительности его не мог развеять даже спокойный голос и неторопливые движения человека.
— Не трону я тебя, не сердись, — увещевал его Ферко, а сам принялся вбивать в землю посреди хижины заостренный сук с перекладиной. — Вот и готов тебе настоящий насест, здесь будет куда удобней сидеть, чем на камне, — убеждал строптивую птицу Ферко, но филин только того и ждал, когда человек уйдет, ведь он вообще не понимал человеческой речи и не знал даже таких простых слов, как «насест» или «камень». Но когда человек ушел, взгляд филина остановился на крестообразном суку, и он тотчас почувствовал, что это прекрасное место для сидения…
Но пока Ху только разглядывал насест.
Он помнил, что принес его человек, а это уже само по себе подозрительно… хотя стоит эта деревяшка неподвижно и с нее, должно быть, далеко видно. А эта верхняя перекладина — прямо как ветка в лесу, и за нее, наверно, так удобно ухватиться ногтями… Прыжок, взмах крыльев, и он мог бы уже взгромоздиться на перекладину.
Но пока Ху прикидывал расстояние до сука, пришел другой человек, агроном, он вошел в хижину медленно, спокойно, хотя голос его филин слышал еще из сада.
— Ну видишь, дела налаживаются, вот и насест тебе готов… а я принес ужин…
Человек медленно отворил дверь и так осторожно положил перед филином двух воробьев, что тот лишь пошипел совсем недолго, лишь по привычке, а затем, так как он был голоден, все его внимание приковали к себе воробьи.
— Еда, — сверкнули глаза филина, и пока он разглядывал воробьев, человек ушел, что, впрочем, было к лучшему…
И все же Ху подождал еще немного и лишь потом накинулся на воробьев. Он плотно поел, а сытый желудок решительно требует сна.
Дремать, конечно, можно было и на камне, и на бревне или даже просто на земле, но эта удобная для когтей поперечная ветка наверху была, конечно, лучше всего.
В хижине и саду — ни души.
Филин шагнул, подпрыгнул, раскинул крылья и удобно уселся на перекладине, точь-в-точь похожей на ветку дерева где-нибудь в лесу.
Ху задремал.
А в это время в конторе имения сидели друг против друга агроном и секретарь сельской управы.
Они были добрыми приятелями, и сейчас, судя по встревоженному виду обоих, разговор между ними шел серьезный.
— Ты уверен в этом? — Голос агронома звучал подавленно.
— Прямо мне никто не докладывал, но вчера на призывном пункте можно было подметить ряд очень тревожных признаков. Негодными к службе признавали разве что одноногих… А этот чокнутый доктор прямо-таки таял от наслаждения, если ему удавалось «забрить» человека, которого совсем нельзя бы подпускать к военной службе. Так что, по всей вероятности, им были получены на этот счет полномочия… а то и приказ…
— Что они там, с ума посходили?
— Майору, набиравшему призывников, тоже все это не по душе было, но он лишь плечами пожимал. Хуже всего, однако, что в самое ближайшее время призовут и следующий год…
— Ох, господи!
И собеседники замолчали.
Секретарь сельской управы в прошлом был кадровым капитаном, он знал, что такое война… и агроном тоже за три года фронтовой службы в чине старшего лейтенанта знал, что такое война…
— Не хочу даже в мыслях допускать подобного, — первым нарушил молчание агроном, — я почти уверен, что мы ошибаемся. Быть может, это всего лишь очередная перестраховка…
— Все может быть…
Агроном возвращался домой, как лунатик. Село перед ним лежало тихое, мирное; цвела липа, но ему уже чудился запах карболки и трупный смрад, и он слышал тяжелый грохот, как много лет назад, когда груженные боеприпасами повозки громыхали по каменистым горным дорогам.
«Да что я, с ума сошел! — застыл он на месте, ибо в этот момент действительно услышал что-то вроде отдаленной канонады. — Ах, конечно, — спохватился он, — где-то проводят учебные стрельбы». На скотном дворе его дожидался Ферко.
— Слыхали, господин агроном?
— Что именно?
— Виолончелиста призвали… Если уж с такими солдатами собираются воевать…
— Глупости, Ферко! Война для нас стала бы катастрофой!
— Может, оно и так. Да только кто нынче считается с бедняками!.. Еще одно, совсем забыл вам сказать: филин уселся-таки на насесте…
В душе агронома не стихала тревога, а для этого Ферко важная новость, что филин уселся на сук… А может быть, он и прав… Может, так и надо относиться к событиям… Агроном не спеша прошел во второй двор, оттуда — в сад. Постоял возле хижины: филин, спокойный и сытый, удобно разместился на перекладине и лишь на мгновение открыл глаза, когда почувствовал на себе взгляд хозяина.
Шли дни и недели. Морем колосьев, буйством цветущих лугов, шумом дубрав, шорохом спеющей кукурузы теперь уже правила пышногрудая мать плодородия — лето. Это чувствовали по себе и старший Киш-Мадьяр, и Янчи, который все еще не мог позабыть о проданных филинах.
Их дом стоял по другую сторону реки, как раз напротив отвесной скалы с пещерой, но старых филинов углядеть никак не удавалось, и тогда мальчик выпросил у аптекаря бинокль, чтобы на рассвете понаблюдать, не покинули ли птицы свое гнездовье.
Нет, не покинули. Бинокль приблизил устье пещеры, и мальчик приметил филинов, когда те возвращались с охоты, хотя рассвет еще только забрезжил. И тут Янчи подумалось, что из трех филинов он вполне мог бы оставить себе одного.
Филин — умная птица, птенца можно было бы постепенно приручить, и аптекарь мог бы охотиться с ним. Но теперь с этим делом покончено: отец поклялся, что никогда больше не разрешит сыну спускаться в пропасть. Да, хотя бы одного филина надо было оставить себе…
Один из птенцов сдох, сказывал аптекарь, другого продали, а господин Иштван оставил себе только самца с красивым темным оперением, и с ним уже выходил охотиться… Весть не совсем соответствовала действительности, но верно, что все необходимое для первой охоты было уже подготовлено, хотя филин об этом и не подозревал. Ху привык к камышовой хижине и даже не слетал с полюбившегося ему насеста, когда Ферко приносил воробьев; а иной раз Ху доставались ворона или кусок баранины, потому что лесному хозяйству принадлежали и посевы, и животноводческая ферма с коровами, лошадьми и овцами — все, как и положено. А овца и особенно ягненок — существа слабые и, нередко случается, дохнут, и тогда их мясо достается собакам, а часть его попадает в хижину филина. И Ху ничего не имеет против такой добычи.
Филин подрос, окреп и летал бы далеко, окажись он на воле — иными словами, если бы не существовало на свете проволоки и камыша. Потому что именно они ограничивали мир Ху.
Конечно, Ху летает, но лишь по хижине, которая не слишком тесна, но для дальних полетов совсем непригодна. И Ху лишь слетает на землю или делает несколько взмахов, чтобы подняться на камень или на крестовину насеста. А потом только неподвижно сидит и моргает большими глазищами, а еще в дневное время спит, если его не навещает Мацко и вилянием хвоста не приглашает его побеседовать, но случается, что и Мацко не до беседы с филином, он заваливается спать или же занят войной с поросятами или ненавистным трубочистом.
Но даже Мацко не догадывается, что идут приготовления к охоте с филином, а ведь Мацко много чего известно о жизни хозяев.
Вот вчера, к примеру, агроном и Ферко вернулись затемно, потому что агроном строил «шалаши», откуда потом он будет охотиться с филином. Построить такой «шалаш» очень просто. На опушке леса или на выгоне — словом, на таком месте, откуда хороший обзор, — человек выбирает большой, разросшийся куст, обвитый ломоносом, и вырубает с одной его стороны небольшой лаз — только, чтобы протиснуться внутрь, а с другой стороны расчищает отверстие для ружья, так как охота с филином есть не что иное, как охота из засады, из «шалаша».
Приученного к крестовине-насесту филина усаживают шагах в двадцати пяти от места, где затаился стрелок, и ждут удачи, которая, как правило, не заставляет себя долго ждать.
Общеизвестно, что филина, днем застигнутого вне гнезда, преследуют все птицы, даже ласточки, хотя причина этой вражды останется вечной тайной пернатых. Быть может, филины с точки зрения дневных птиц — существа пугающие и безобразные, а может дневных птиц раздражает сама необычность присутствия ночного охотника, который, как правило, днем нигде не показывается. Никого они не преследуют столь единодушно, как филинов.
Вот на знании этих повадок пернатых и основывается охота с подсадным филином из шалаша. Дневные хищные птицы яростно набрасываются на осмелившегося появиться среди бела дня филина. Пренебрегая опасностью, они продолжают атаковать его даже после первого выстрела. Все дневные птицы без исключения — от нахальной серой вороны и пустельги до сокола и орлов равно нетерпимы к филину, и в период весенних или осенних перелетов даже самые редкие хищники обязательно спустятся из заоблачных высей, чтобы клюнуть или ущипнуть его.
В эти минуты охотник должен быть начеку: если нападающая птица и филин вступят в бой, филин может быть смертельно ранен.
Для охоты с филином сооружают иногда специальные охотничьи домики с разными удобствами, но все же куст-шалаш лучше: если в одном месте охота сорвется, можно перейти к другому, куда, быть может, слетится больше хищных птиц.
В чем же смысл такой охоты?
Во-первых, естественно, привлекательна уже сама охота как таковая, но, кроме того, эта охота полезная: цель ее — сократить число расплодившихся хищников: серых ворон, сорок, ястребов.
На территории лесничества и фермы, которыми ведал агроном Иштван, заметно увеличилось число самых хищных птиц. Правда, некоторые из них, и примеру, пустельга и сарыч — знаменитые истребители мышей, и потому на них охотиться не следует.
Но вот на серых ворон, сорок и даже на ястребов отдельных видов охотиться стоит и следует, потому что из года в год они все больше истребляют зайцев и куропаток.
Но филину Ху неведомы тревоги лесничего Иштвана, и потому он сопротивляется как только может, когда чуть свет в камышовой хижине появляются два человека, да еще с переносным ящиком.
Ху только собрался было предаться дневному сну и поэтому возмущен тем, что человек нарушил его покой. Но, конечно, протесты филина были напрасны. Ящик, куда заманили Ху, вскоре был перенесен на повозку, где сидел Ферко. Повозка тронулась, и филин испуганно сжался в ящике, хотя в памяти его жили смутные воспоминания, что ему уже приходилось слышать грохот колес, и тогда как будто ничем плохим это не кончилось.
Агроном сидел позади. Через плечо у него висело ружье, а рядом с ним лежал кол с перекладиной в форме буквы «Т» — в точности такой, к какому филин привык у себя в хижине.
Езда по булыжной мостовой не располагала и беседам, и Ферко заговорил, лишь когда они свернули на проселок:
— Очень мне любопытно, как все получится.
— Скоро увидишь! Тебе лично — прямая выгода: какое-то время не надо будет ловить воробьев, еды филину запасем впрок…
— И они прямо так и слетятся и филину?
— Иные норовят и ударить… а если охотиться с филином в краях, где водятся орлы, то могут и просто убить его. Один мой приятель охотился с чучелом филина, так орлан-белохвост оторвал чучелу голову…
— Правда?! — поразился Ферко и даже оглянулся на хозяина, не шутит ли тот.
— Можешь мне верить…
Ферко подтянул вожжи, чтобы лошадь пошла бойчее и чтоб им побыстрее добраться до места. На одной из усадеб они слезли с повозки, Ферко взвалил за спину ящик с филином, а агроном сунул под мышку деревянную крестовину и топор.
Солнце едва показалось на горизонте, а охотники уже вбили кол в землю, закрепили один конец шнура на кольце, вделанном в крестовину-насест, а другой — на лапке Ху и поспешно укрылись в заросли большого куста на выгоне, метрах в ста от опушки леса.
Это был ответственный момент для людей и для филина, который, конечно, не понимал, что значат все эти приготовления. Какое-то время он сидел на траве, оценивая обстановку; по всей видимости, он был на свободе. А рядом — привычный сук с перекладиной.
Ху смерил взглядом расстояние до перекладины, потом покосился на куст, где спрятались люди.
— Что бы все это значило?
Никаких тебе камышовых стенок, нет даже проволочной сетки… Сердце филина радостно забилось, но поначалу все же победила привычка, и он спокойно взобрался на знакомую перекладину.
Камышовых стенок не видно, проволочной дверцы как не бывало, зато неподалеку деревья, совсем как дома, возле большой реки.
Филин взмыл в воздух, вольный ветер наполнил крылья, и тут бечева резко рванула его и земле.
— Кар-карр-кар, — подала сигнал серая ворона, первой заметившая филина, за ней захрипела другая, тотчас подоспела третья, и бедняга Ху не знал, кого слушать. Он не понимал даже, что, собственно, произошло. Выходит, на насест можно летать, а в лес — нельзя?
— Стреляйте же, — шепнул Ферко, но агроном лишь улыбнулся, видя, как охотничья лихорадка охватила его помощника.
— Не горячись, Ферко. Пусть их каркают, они подманят дичь покрупнее…
Филин вновь попытался взлететь, и снова бечевка рванула его к земле.
— Кар-кар, слетайтесь сюда, скорее, — всполошенно кричали вороны, — вот он, убийца, разбойник кровавый, ночной палач… Кар-кар…
Филин Ху снова уселся было на насест, но в этот момент одна из ворон пронеслась так близко, что филин пошатнулся.
— Да не ждите же, — возмутился Ферко, — ведь они его заклюют!
Но Ферко мог бы и не торопить события.
Дуло ружья плавно поднялось, и один за другим прогремели два выстрела, а две вороны, подбитые на лету, рухнули на землю.
Ферко, сидя в укрытии, азартно хлопал себя по коленям.
— Вы на филина поглядите, как перепугался!
Бедный Ху сроду не слыхал такого треска и грохота, он до того перепугался, что соскочил с крестовины и, прижавшись спиной к деревяшке, ждал неминуемого нового нападения, сопровождаемого громом и сверканием огня.
Но вороны не отступили перед выстрелом.
Перед ними был враг — Страшилище; должно быть, это оно только что лишило жизни двух их собратьев. Так проучить его, вперед!
— Кар! Кар! Бейте его, выклюйте ему глаза!
— Трах-бабах! — И еще одна ворона, кувыркаясь через голову, безжизненным камнем свалилась вниз; неумолимость возмездия несколько охладила воинственный пыл нападающих, а филин взобрался обратно на свой насест.
Вороны расселись на самых высоких деревьях вдоль опушки леса и оттуда принялись поносить филина, но вот и они замолкли, словно раздумывая, как все это могло произойти. Три их собрата лежат на земле, но филин даже не притронулся к ним, а выстрелы… похоже, это дело рук человека…
Но где человек?
Во всяком случае ситуация весьма подозрительная. Филин сидел совершенно неподвижно, как и вороны на верхушках деревьев, и на какое-то время вокруг установилась сторожкая тишина.
— Чет-четт! — вдруг подал голос сорокопут. — А это страшилище откуда взялось? С воронами, вижу, он уже расправился, а еще говорят, будто филины днем слепы. Черта с два! Вот лежат трое из племени Кра… Пусть рискованное это дело, но я должен посмотреть поближе, что там случилось!
И сорокопут подлетел почти к самому филину, а поскольку Ху не обратил на него ни малейшего внимания, спустился еще ниже, чтобы клюнуть филина в голову.
— Ах, ты, дрянь! — презрительно затрещал клювом Ху. — Сверну тебе шею, и пикнуть не успеешь…
— Чет-четт! Видел я, видел: не можешь ты больше летать… — И сорокопут снова бросился было на филина, который отбил его сильным крылом, после чего сорокопут испуганно рванулся в сторону и опустился на куст, где засели люди.
— Качни куст, Ферко, иначе этот нахальный сорокопут не отстанет от филина.
И тут сорокопута постигла поразительная неожиданность. Ветра не было, ни один листок не шелохнулся, а куст под ним вдруг закачался так сильно, что сорокопут в панике бросился к лесу.
Зато вороны не покидали своих наблюдательных постов, и стоило филину чуть переступить с ноги на ногу, как все племя Кра поднимало оглушительный крик.
Солнце уже достигло леса, и чаща наполнилась многократным эхом певчих птиц, когда послышался собачий лай, и вороны тотчас снялись с деревьев.
— Достань, Ферко, сумку с провизией, поедим, что ли. Ведь теперь какое-то время сюда ни одна птица не сунется.
Они ели, не забывая поглядывать на филина; Ху, похоже, примирился с тем, что ему не улететь, и теперь сидел смирно на своей перекладине, но не переставал прислушиваться к окружающему.
— Шш-шш-шш! — прошелестело в воздухе, однако ружье уже было наготове — нож, сало и хлеб полетели на землю, но агроном тотчас же и обернулся к Ферко.
— Сарыч, — сказал он, — тряхни куст как следует, пусть убирается восвояси. В него нельзя стрелять.
— Почему же это?
— Да потому, Ферко, что если бы ты вылавливал за год хоть вполовину столько мышей, сколько эта красивая птица, я положил бы тебе двойное жалованье…
Сарыч возмущенно заклекотал в поднебесье и снова ринулся вниз на филина; он проскользнул так близко, что птицы едва не сшиблись. Ху спрыгнул с перекладины на землю.
— Тебе сказано, тряхни куст, — рассердился агроном, — а то приманит он сюда самку, а от двоих филину не отбиться.
Куст задвигался, и потревоженный сарыч улетел, а для охотников вновь наступила короткая передышка, которой едва хватило, чтобы прикончить сало.
Послышался отрывистый клекот, и на филина обрушилась маленькая пустельга; Ху, правда, не испугался, но раздраженно завертел головой.
— Сии-и-и! — свистнула пустельга и уселась на куст, прямо над головами охотников.
Ферко широко улыбнулся.
— Прямо за лапку можно бы схватить, — шепнул он, но пустельга услышала шепот и вовремя улетела.
— По дороге домой пройдем через Эрмезё, — сказал агроном, — и попросим Морица привезти сюда дерево для птиц.
— Чего привезти?
— Дерево для нападающих птиц. Мы покажем, куда его поставить. Надо сухое дерево высотой метров пять-шесть закопать в землю поблизости от кола с перекладиной, и все птицы перед тем, как напасть на филина, сперва будут садиться на него и оттуда ругать филина. Сейчас они наверняка обсели все высокие деревья вдоль опушки…
Ферко осторожно раздвинул куст со стороны леса.
— И правда, сидят, только не видно, кто…
— Кар-карр… — будто в ответ на слова Ферко донеслось от опушки леса. Стало ясно, что оттуда за филином неотрывно следят вороны, и лишь недавнее колыхание куста пока еще отпугивало их. Затем донеслось ответное карканье — откуда-то с отдаления: знак того, что другие вороны, не видевшие филина, услышали призывы своих собратьев к охоте.
Пронзительный гомон стаи все нарастал, и вот уже десяток ворон сразу набросился на филина, Ху какое-то время отбивался от них, потом соскочил на землю.
— Кар-кар, — подбадривали друг друга вороны, но тут снова заговорило ружье, и еще две из них ткнулись носом в землю. На это стая вконец озлобилась, карканье заглушило все звуки! Гибель своих собратьев вороны приписали филину, и черная карусель кружила не унимаясь, пока вороны не потеряли еще двух бойцов.
— Говорил я тебе, что сегодня Ху будет обеспечен едой, — улыбнулся агроном, — да и зайчат на будущий год сохранится побольше…
Солнце тем часом поднялось над лесом. Воронье отступило к опушке. Ху снова взлетел на крестовину, ослепленно похлопал глазами, после чего догадался повернуться спиной к солнцу.
— В следующий раз отправимся в другой шалаш, — решил агроном, — иначе птицы запомнят, что тут опасно. Что это?
Воздух размеренно сотрясал какой-то отдаленный гул.
Ферко тоже прислушался и помрачнел.
— Самолеты…
Оба прислушались, переглянулись и снова замерли.
— Помните, господин Иштван?
— Помню, Ферко… но пока что над нами свои самолеты. А что, если бы неприятельские?
Ферко поднялся, стряхнул с колен крошки хлеба и ничего не ответил, только вздрогнул.
— Давай собираться, Ферко.
Охотники выбрались из засады. Филин, увидя их, обиженно нахохлился.
— Я был совсем один, — защелкал он клювом, — и племя Кра пыталось выклевать мне глаза, но какие-то громкие хлопки сбили их…
Ферко принес ящик.
— Иди сюда, Ху, иди сам, ведь ты у нас птица умная.
Филин, однако, еще раз рванулся вверх, пытаясь улететь, но бечевка снова вернула его на землю.
— Ах ты, дурачок! — вздохнул Ферко и осторожно накрыл филина ящиком. Подсунул под птицу донную доску, отцепил от лапки бечевку. — Но ты у нас, Ху, птица полезная. Семь ворон на твоем счету, и, конечно, все они — законная твоя добыча…
После обеда пес Мацко обычно спал. Естественно, что и в другое время дня он тоже старался урвать часок для сна — ведь по ночам он караулил дом. Но если в другие часы Мацко дремал от случая и случаю, то после обеда спал всегда, если только ему не мешали — и просыпался сердитый, с налитыми кровью глазами. Все обитатели двора знали, что в такие моменты Мацко лучше не задевать, потому что пес, не задумываясь, пустит в дело свои клыки.
Однако в тот день никто не тревожил собачьего отдыха. Куры дремали в пыли под навесом конюшни, поросята залегли в хлеву, и даже воробьи в кустах и те притихли после того, как Нерр, ястреб, недавно унес их птенца.
Мацко, конечно, и не шелохнулся во время птичьей трагедии. Проснувшись, он долго еще моргал налитыми кровью глазами, принюхиваясь и приглядываясь к окружающему: все тот же бессмысленный, глупый двор. Одним словом, был тот самый час, когда Мацко готов был ввязаться в любую свару, но поскольку придраться было совершенно не к чему, он поднялся, угрюмо встряхнулся, сбивая пыль со своей слишком жаркой для лета шубы. Затем зевнул, потянулся, и ему вспомнился филин Ху, чью камышовую хижину он утром застал пустой.
Мацко исчезновение филина удивило до крайности, и на кое-то время он в полной растерянности вилял хвостом, но потом повернул обратно во двор, где снова пришлось наводить порядок среди поросят.
Управившись с делом, Мацко долго еще не находил покоя, хотя и не мог бы сказать, что его так расстроило: поросята или же исчезновение Ху. Дело в том, что за последнее время Мацко повадился ежедневно наведываться к филину, который, правда, каждый раз щелкал клювом, подтверждая, что он по-прежнему терпеть не может всю собачью породу, но как бы там ни было, а им удавалось поговорить на том скупом языке, какой только возможен между двумя существами столь различного образа жизни и восприятия мира.
Итак, Мацко недовольно побрел к хижине филина, где застал Ху спокойно дремлющим на крестовине.
— Так ты здесь? — вильнул хвостом пес, после чего Ху широко открыл глаза и снова захлопнул их, давая понять, что в мыслях он — далеко отсюда и что вообще днем филины спят.
— Но ведь тебя тут не было… — не унимался Мацко, на что филин сердито встопорщил перья.
— Полно злиться, — проворчал пес, — знаю, что ты терпеть не можешь собак, но я приходил сюда и не застал тебя в хижине, и это мне непонятно. Почему ты вернулся сюда?
— Мы охотились!
— И тебе не попало? Знаешь… — Мацко потянул носом, потом разглядел на полу хижины серых ворон. — Я только один раз ходил на охоту, меня заманил с собой соседский пес, и тогда, один-единственный раз, правда, но мне крепко досталось от хозяина…
— Почему бы мне досталось?! Будь я на воле, я только бы знал, что охоту. Но на этот раз мы охотились совершенно иначе: птицы меня ненавидят не меньше, чем я тебя, и слетались драться к месту, где я сидел. И тогда, не знаю уж как, — ты меня лучше об этом не спрашивай — человек издали убивал этих тварей из племени Кра. Хлопнет что-то, и ворона падает замертво. Да ты и сам видишь добычу… И филин, склонив голову набок, взглянул на валявшихся в хижине ворон, над которыми вилась большая блестящая муха. Время от времени муха садилась, чтоб отложить личинки в мертвую тушку вороны.
— Вижу, — кивнул Мацко, — вижу, Зум-Зум уже отыскала место для своих детенышей. А после нее добыча испорчена, даже собака ее не тронет… если уж только голод заставит…
— Неважно, — встряхнулся Ху, — на воле я тоже не ел бы дохлятину, но тут ведь нет выбора… и Кра сегодня совсем еще свежие, под вечер я в два счета с ними управлюсь. Неважно, будут ли там детеныши Зум или нет. Хотя муху Зум я тоже терпеть не могу: она так и норовит усесться мне на голову…
Зум промелькнула в воздухе.
— Зу-уу, — описала она дугу, — мы всегда, если можно, выбираем место повыше. И самые вкусные запахи тоже расходятся поверху и ведут нас туда, где лежит мясо. Впрочем, для кого мясо — добыча, а для моих детенышей — колыбель…
Ху спрыгнул с перекладины вниз и принялся за ворон.
— Мои детки! Мои детки! — жужжала муха, оплакивая только что отложенные личинки, и, как заведенная, кружила по хижине. Но Ху, расправляясь с воронами, помогал себе взмахами крыльев, и Зум, поняв, что к нему не подступиться, в отчаянии умчалась из хижины навстречу послеполуденному солнцу.
Мацко по-прежнему сидел возле хижины, благодушно наблюдая, как ел Ху. Но филины, как известно, терпеть не могут соглядатаев.
— Эй ты, — филин блеснул глазами на пса, — разве тебе по нраву, когда посторонний глядит тебе в пасть?
— Если на мою еду не зарятся, то по мне, пускай смотрят.
— У племени Кра вкусное мясо…
— Я сыт, — зевнул Мацко, — меня недавно кормили, а потом мы, собаки, почти отвыкли от сырого мяса. Мы совсем не охотимся, о чем я тебе говорил, и вообще держимся поближе к человеку…
— Позор! — прошипел Ху с набитым зобом.
— А ты сам, Ху, ешь добычу человека, значит, и ты ему принадлежишь.
Ху на миг перестал терзать ворону.
— Глупые твои слова, пес, потому что ты рассуждаешь умом человека… Распахни попробуй проволочную дверцу или сломай камышовую стенку, и ты увидишь, кому я принадлежу…
— Мне кажется, Ху, что если бы я даже мог это сделать, я бы все равно не открыл тебе дверцу, потому что моя задача — сторожить все, что принадлежит человеку. Наш собачий союз с человеком очень древний…
— Ну, тогда и убирайся к хозяину, надоело мне видеть возле хижины твою глупую морду… Клек-клек, терпеть тебя не могу! — филин защелкал клювом и отвернулся от Мацко. Пес понял, что сегодня на общительность филина надежды нет, и побрел во двор, а Ху вновь принялся терзать ворону. Затем после долгих размышлений Ху проковылял к корытцу с водой, где занялся купаньем. Приятная процедура не обошлась без шума и резного хлопанья крыльев, однако шум не привлек к хижине никого: сад обезлюдел, лишь старые деревья передвигали часовую стрелку теней, да непрестанно о чем-то своем шелестели высокие тополя, отделявшие сад от двора.
Как раз в этот день сосед, беря корм для скота, разворошил в стогу слежалые нижние пласты прошлогоднего сена, где ютилась крыса, и та поневоле вынуждена была искать новое убежище. Она незаметно выбежала из-под стога, проскользнула между перекладинами забора и укрылась в саду под листьями хрена.
— Только передохну немного, — сказала она им.
— Отдохни, — согласно кивали они друг другу. — Потому что надолго здесь тебе не жилье. Сюда и человек наведывается, и пес забегает… Ну да заботься сама о своей шкуре, — но вслух листья хрена не проронили ни слова, и крыса отсиживалась в зелени уже добрый час, когда в воздухе вдруг потянуло приятным запахом крови — пожива была где-то совсем рядом.
— Кто-то охотится, — принюхалась крыса, и ее острая злобная мордочка стала еще сердитее от горькой зависти. — Кто-то удачно охотится, я чую запах крови, — билось в ее сознании, и крыса повернула свой чуткий нос точно в сторону хижины, где филин Ху терзал остатки вороны.
Крыса не торопилась. По внешнему виду хижины трудно было судить, старая она или новая — камыш уже иссушило солнце и успело прибить дождями, — но с такого рода ловушками человека следует быть начеку… И плеск воды как будто бы доносился оттуда… Но плеск она слышала минуту назад, а вот запах свежего мяса и крови силен и устойчив, он манит ее внутрь камышовой хижины.
Крыса быстро скользнула к стене: «Под камышом удобно укрыться и высмотреть, что там внутри. Я чую, сюда приходил пес. Но запах его почти выветрился, значит, и собака давно ушла. Может, это она ела мясо?»
Крыса долго еще выжидала, принюхивалась и присматривалась с тем бесконечным терпением и выдержкой, которые и составляют жизненную основу ее поведения. Но поскольку ничего подозрительного не обнаруживалось, она молниеносно нырнула под стенку и заглянула внутрь хижины, где не приметила ни одного живого существа, лишь на полу валялись остатки вороны.
— Тихий вечер, приятный вечер, — шептали свое тополя, а крыса подумала, что собака может вернуться, так что лучше покончить с вороной, пока никого нет.
Она, конечно, ошибалась, но такое случается и с крысами.
Ху услышал еще тот почти неуловимый шорох, с которым крыса бежала и хижине, и сейчас, не спуская глаз, нацелился на острый принюхивающийся нос, единственное, что высовывалось из-под камыша.
Ху неотступно следил за крысой, но ему не давала покоя мысль: возможно ли охотиться в хижине? Инстинкт подсказывал ему, что крыса не взглянет наверх, и филин точно рассчитал, когда и где ее можно схватить.
Тишина. Успокоительная тишина, и крыса решает подобраться и вороне.
— Глупая крыса, — моргает Ху, — идет прямо в когти…
Крыса не подозревала об охотничьем азарте Ху, а остатки вороны валялись прямо под филином, у подножья дерева-насеста. Но все-таки она не утратила врожденной осторожности и прежде, чем подойти, со всех сторон обнюхала остатки кровавого пиршества, после чего двумя лапками обхватила голову вороны, и… в следующий момент забилась в страшных когтях филина.
— У своей добычи совсем другой вкус! — подумал Ху, и сердце пленника волной захлестнула радость. — Это настоящая охота! Добыча должна быть живой! Должна быть теплой… должна пищать, визжать, защищаться — как может!
Но в этот момент филин вздрогнул: в дверях хижины стоял человек и с радостным изумлением смотрел на подрагивающую в когтях у филина крысу.
— Ху! — воскликнул Ферко. — Так ты ее сам поймал?
Ху вздрогнул от звука человеческого голоса, но в следующий же момент его охватила ярость, глаза его гневно сверкнули.
— Моя! — шипел он. — Крыса моя добыча… — и филин взлетел вместе с жертвой на высокий насест и, сидя там, еще какое-то время угрожающе щелкал клювом на Ферко.
— Да не нужна мне твоя вонючая крыса, — наконец, Ферко понял, чем объяснялась воинственность филина, и, посмеиваясь, направился к дому, чтобы сообщить агроному новость.
— Наверное, человеку не нужна крыса, — подумал Ху; острый, как бритва, клюв его сомкнулся на затылке зверька, тот дернулся из последних сил и затих. А филин спокойно, как будто такая охота для него — повседневное дело, принялся уничтожать добычу.
— Вечереет, — шептали свое тополя, — наступает вечер, тихий, приятный вечер…
Агроном Иштван в это время сидел в конторе секретаря сельской управы и, даже если бы он узнал о храбром поступке Ху, все равно не мог бы ему порадоваться. Агроном был вне себя от ярости.
— Тут, несомненно, какая-то ошибка, — успокаивал его секретарь, — до людей твоего возраста еще не дошел призыв. А Ферко так еще старше тебя на год. Здесь какое-то недоразумение, и повестку я завтра же верну обратно. Ты в любом случае — как ценный специалист — все равно подлежишь освобождению. Но, по-моему, о войне еще и сами генералы не думают, просто они хотят, чтобы каждый новобранец прошел подготовку, после чего их распустят…
— Нельзя ли и Ферко получить броню?
— Пожалуй, и можно бы, будь он трактористом…
— Значит, он им станет!
— А нет ли у Ферко какой-нибудь специальной военной подготовки?
— Он был вместе со мной в одном пулеметном расчете, а еще раньше служил на минометной батарее…
— Возможно, поэтому его и призвали так скоро. А тебе советую, ступай домой и ни о чем не тревожься, считай, что дело улажено. Начальник призывного пункта — мой давний приятель…
— Спасибо, Карой, и, если заглянешь на призывной пункт, заодно можешь сказать, что у Ферко незаменимая профессия — тракторист.
Ферко уже задавал корм лошадям, когда агроном отыскал его. В конюшне было темно, изредка постукивали копыта лошадей.
— Ты здесь, Ферко?
— Здесь я, — отозвался конюх. — Бинтовал ногу Ветерку. Вчера подметил, жеребец как-то осторожно ступал на нее…
Агроном молчал, но Ферко, почувствовав, что его привело в конюшню что-то серьезное, вышел из стойла.
— Зажгу лампу, — пояснил он, и пока возился со старой керосиновой лампой, оба не проронили ни слова. Управившись с лампой, Ферко тщательно вытер руки о фартук и лишь после того взглянул на хозяина.
— Новость есть, — ответил агроном на молчаливый вопрос, — с завтрашнего дня сядешь на трактор и не слезешь, пока не обучишься…
Ферко еще раз обтер уже чистые руки.
— Это необходимо?
Вопрос прозвучал, как тяжелый вздох.
— Иначе тебя заберут в солдаты…
— Тогда, значит, необходимо, — расстроился Ферко. — А лошади как же?
— Все будет по-прежнему. Лошади, уход за ними, останутся на тебе. Я думаю назначить подсобным Помози… на то время, пока ты сдашь экзамен.
— Помози?
— А ты можешь предложить кого-нибудь лучше?
— Вы правы, господин агроном. Управляться с лошадьми он еще не обучен, но в остальном на парня положиться можно…
— Господин секретарь сельской управы вернет твою повестку на призывной пункт, скажет, что ты незаменим как тракторист… Но об этом, смотри, не проболтайся никому, ни слова даже собственной жене.
— Уж бабе-то никак нельзя говорить. Да ведь она станет допытываться…
— Скажешь, что это я хотел, чтобы у тебя была техническая специальность.
Оба помолчали, потом Ферко шагнул к агроному:
— Спасибо вам, господин Иштван!
— Не за что, Ферко. Я так думаю, мы свое отвоевали. Хотя и не верится, чтобы началась война. Однако хватает пока еще неженатых парней, а у тебя дети, стало быть, ты и есть самый незаменимый — и для своей семьи, и для меня. Вот и все дело. Спокойной ночи!
Агроном повернул было к выходу, когда Ферко вдруг спохватился:
— Да, чуть не забыл: Ху поймал крысу…
— Вот так штука!
— Я заглянул в хижину, а он как раз взлетел на насест. Крыса в когтях, еще живая, но еле дергалась…
— Если бы не от тебя это слышал, просто не поверил бы… ведь у нас нет крыс, по крайней мере, до сих пор ни одной не видели.
— Да у нас их и нет. А эта, должно быть, жила где-нибудь по соседству, пока не разворошили прошлогодний стог сена… Так я не дал филину вторую ворону.
— Правильно! Она понапрасну валялась бы там и тухла, а на запах сползалась бы всякая нечисть. Ну, так к рассвету пусть приходит Помози.
— Придет обязательно. Спокойной вам ночи!
Где-то за полночь прокричал первый петух, подождал, когда ему отзовутся все остальные деревенские петухи, после чего успокоенно и подслеповато заморгал в кромешной тьме, он свое дело сделал; предупредил ночь, что время ее убывает.
Крик петуха разбудил и Мацко, пес оглядел тонущий в сумраке двор, почесался, встал и сладко зевнул. У Мацко был точно установленный ночной маршрут, в который он в последнее время ввел и посещение хижины филина.
Ху ночами чувствовал себя очень бодро и обходился с Мацко гораздо приветливее, чем в дневное время. Глаза его отливали зеленым блеском, но в них не было гнева: просто они от природы так были устроены, что светились во тьме. И ночью филин никогда не говорил, что он терпеть не может Мацко…
Ху в это ночное время уходил в воспоминания и грезы и, похоже, совсем забывал человека и кольцо на ноге. Ночью Ху не желал признавать, что на свете существуют камышовые стены и дверца из проволоки, ведь темнота не знает границ, а филин Ху — дитя темноты. Днем же он спал и видел сны: о прошлом, о той свободе, что приносит филинам ночь.
Мацко, приблизившись к хижине, возбужденно потянул носом.
— Я чувствую запах крысы, противный запах. Крыса отвратительна…
Ху явно в хорошем настроении щелкнул клювом.
— Крысы уже нет. Она, глупая, сунулась в хижину, словно лучшего места найти не могла.
— Ты поймал ее? — вильнул хвостом Мацко.
— Голова еще осталась, угощайся, если хочешь…
— Тьфу, не буду я есть голову! Жил тут раньше здоровенный кот, самый храбрый кот, каких я видел, — так вот съел он однажды крысиную голову и сразу сдох…
— У кошек слабый желудок. Все, что глотаю я, попадает точно в огонь… а лишнее я выплевываю. И голову я не съел потому, что сыт, все равно пришлось бы ее отрыгнуть.
Мацко задумался, свесив голову набок.
— Сейчас, наверное, ты меня уже не ненавидишь?
— Еще чего! — задорно защелкал Ху. — Ты мне всегда противен, потому что племя собак — наши враги, как и кошки. Или ты забыл законы вражды?
Мацко присел.
— Ты много всего знаешь, Ху, — покачал пес крупной лохматой головой, — и, пожалуй, я вовсе тебе не противен… ты только так говоришь…
— Ты сам знаешь правду, пес. Если бы я был на свободе, ты бы напал на меня… и тогда я или спасался бы бегством или же выклевал бы тебе глаза, а ты за это убил бы меня…
— Это неправда! — от возбуждения Мацко даже вскочил на ноги. — Я ни на кого не нападаю, только на врагов человека. А человек — это мой друг… — Мацко с достоинством шевельнул хвостом. — Да, мой друг…
Ху ничего не ответил, так как снова прокричал петух, а вслед за ним вскоре ударил ранний колокол.
— Терпеть не могу эту штуку… От нее такой звон, что уши мои едва выдерживают. Ну, а теперь ступай в свою конуру, я хочу спать.
В селе задымили первые печи, и Мацко задумчиво побрел по двору.
«Много ума у этого Ху, — признал пес, — но человек умнее его, и я служу человеку».
Ночь посерела, на востоке забрезжила веселая полоска, она все ширилась и, наконец, достигла неба и погасила звезды.
Ферко вместе с Помози уже стояли возле конюшни, и Ферко обучал своего временного заместителя тонкой науке обхождения с лошадьми.
— Не забывай, Йошка: ломовая лошадь — это тебе не ровня выездной. Ломовая, она хоть и лошадь, а, по моим понятиям, ближе к буйволу, чем к ездовой лошади.
— Особый глаз нужен за коренником, — напутствовал Ферко уже после того, как они впрягли лошадей. — Конь, правда, добрый, но если не чувствует твердой руки, либо ползет себе, как кляча, либо готов понести… Доброе утро! — повернулся конюх к входившему агроному.
Ферко приготовился было занять свое место на козлах, когда вмешался агроном:
— Передай-ка поводья Помози, Ферко, хочу посмотреть, что скажут лошади!
Лошади, конечно, ничего не сказали, но тотчас почувствовали, что поводья в других рунах, и коренник немедля решил испробовать нового кучера.
По выезде из деревни надо было миновать железнодорожный переезд, дли коренного это был привычный, повторяемый изо дня в день маршрут, и все же на этот раз он «испугался», и повозка едва не остановилась на железнодорожном пути.
— Ну, начинает дурить, — улыбнулся старый конюх, но Помози не поддался, он даже рассердился, что конь испытывает его такой простой уловкой. Он хлестнул коня по наиболее чувствительному месту — под брюхо, — а вслед за тем, не давая кореннику опомниться, вытянул его между ушей, дернул удила и почти сразу ослабил поводья.
И снова пошел в дело кнут.
«Чтоб тебе пусто было! — должно быть, подумал коренник. — Видно, нового кучера так легко не проведешь!» И он резво взял с места, «испуга» как не бывало.
Помози принял на себя все заботы о хозяйстве Ферко, в том числе, конечно, и заботы о филине Ху. Помози стал теперь конюхом, а Ферко заделался трактористом. От Помози запахло лошадьми, конюшней, а одежда Ферко пропиталась запахом железа и машинного масла, но в остальном ничего не изменилось. С зарей Ферко уезжал в поле, к трактору, а по вечерам приезжал обратно, но было так не каждый день. В глазах остальных работников конюх считался впавшим в немилость, хотя все старались делать вид, что не замечают этого: ведь никогда не знаешь, как оно может обернуться… Зато авторитет Помози среди девушек заметно повысился; он иногда надевал для выездов обшитый шнуром кучерской доломан Ферко, и почти незаметно было, что одежда скроена не по нем…
— Побереги мой доломан, Йошка, — не без зависти говорил в таких случаях Ферко, не упуская возможности лишний раз напомнить о своих правах, — ведь он у меня один…
— Я не по своей воле, это господин агроном распорядился…
— Знаю, я ведь не к тому говорю…
Постепенно Ферко приохотился к новой профессии. И то сказать, силища в этом тракторе! Работает за двадцать волов и хоть бы что, знай себе прёт… машина, она и есть машина!
Ферко теперь не без гордости вставлял в разговор такие словечки, как «магнето», «аккумулятор», «свечи», «сопло», но каждый раз, как повозка агронома, вздымая пыль, проносилась к дальнему полю и Помози, точно заправский кучер, громоздился на облучке, сердце Ферко сжималось.
Из Помози и впрямь получился хороший кучер и гораздо скорее, чем предполагали агроном или Ферко. Он любил лошадей и, не жалея труда, обхаживал их, что, правда, не мешало ему у подножия Красного холма — был к тому повод или нет — на всякий случай награждать норовистого коренника ударом кнута.
— Пожалуй, теперь он запомнил урок, можно его и не бить для острастки, — предложил, наконец, агроном, и Помози согласился, что стоит попробовать…
На следующий день Помози не притронулся к хлысту.
И Ветерок не выкинул никаких фортелей.
Продержался коренник и еще два следующих дня, а на четвертый день его опять «заело» — на склоне холма конь осадил назад и попятился, — и снова пришлось всыпать ему горячих.
— Знаешь что, Йошка? — рассмеялся тогда агроном. — Видимо, порка ему необходима каждый четвертый день…
Постепенно привык к новому человеку и Ху, который вообще если и отличал одного человека от другого, то почти никак не показывал этого. Один Мацко по-прежнему был привязан к старому кучеру и даже по прошествии нескольких дней встречал Помози довольно холодно, тогда как возвращающегося вечером Ферко ждали самые бурные выражения собачьего восторга.
— Есть тут еще один человек, — пояснил Мацко филину, — он тоже приносит еду, но мой настоящий хозяин — другой, старый.
— Что один человек, что другой, — сердито захлопал глазами Ху, — раньше тот приносил еду, теперь этот, а еда все равно не та, что мы бы сами себе добыли на воле…
— А по мне все равно, еда есть еда, — вильнул хвостом Мацко, — лишь бы мясо было. Старые псы говорят, было время, когда мы питались одним только мясом, но это, наверное, было очень давно. Я же иной раз ем даже сечку, которой кормят свинью…
— Тьфу, — нахохлился филин Ху, — я бы скорее сдох. Хватит и того, что приходится есть добычу, которую не сам ловишь… Но последнее время люди нас мало тревожат…
— Да, — моргнул Мацко, — люди сейчас целыми днями на полях и собирают разный корм. А потом, когда ударят морозы, у них уже все будет припасено дома… Человек — самый умный из нас…
— Удивительно, — кивнул Ху, — теперь и мне человек уже не так противен. Ко мне он не прикасается, и сама охота с человеком была бы вполне приемлемой, не будь я привязан.
— Но тогда бы ты улетел…
— Ну, конечно!
— А с кем бы тогда охотился человек?
— Не знаю…
— Вот видишь! Затем и держат тебя здесь в хижине, что только с тобой можно охотиться…
— Возможно, — защелкал филин, — возможно, ты прав, но для меня это очень плохо! Лучше уходи-ка ты, пес, в такие моменты ты меня особенно раздражаешь…
— Я всего лишь сказал правду, но могу и уйти, и так уж слишком припекает Великий Свет, его больше, чем нужно, чтоб видеть.
И Мацко побрел к конуре, потому что жара нагнала на него сон.
Правдой было и то, что агроном в последнее время меньше охотился.
Сперва тянулась жатва, потом взревели молотилки, осыпая акации возле тока густой, пахнувшей хлебом пылью и мякиной. Но когда амбары были наполнены зерном, а на рыхлых верхушках свежесметанных стогов зачирикали молодые воробьи, агроном вызвал Ферко.
— Освоил трактор?
— Освоил…
— Сегодня суббота, в понедельник сдашь экзамен.
— Это можно, — ответил Ферко весьма уверенно.
— Да не забудь поставить магарыч старому Бицо, который тебя учил…
— Хорошо, господин Иштван…
— А завтра на рассвете отправимся на охоту. Завтра Йошка еще побудет при лошадях… Мне надо с ним поговорить.
— Слушаюсь.
Уже заметно смеркалось, когда Ферко с радостью приплясывавшим вокруг него Мацко прошел через двор.
— Так ты пришел, — уперся пес лапами в грудь Ферко, — все-таки ты пришел!
— Полно, полно, старый приятель, — Ферко отвел огромные лапы пса, — все снова пойдет по-прежнему.
Дверь захлопнулась за спиной Ферко, и наступил ничем не тревожимый вечер.
Мацко еще какое-то время смотрел на дверь, скрывшую человека, которого он любил, но когда шаги Ферко стали неразличимы для чуткого уха пса, хвост у Мацко обвис, и пес растянулся на брюхе поперек входа; каждому без слов было ясно: пес заступил на свой законный сторожевой пост.
— Поедем сегодня к Бане, — говорит агроном, и сам улыбается, видя, как озарились одинаковой радостью лица обоих спутников: и старого, и молодого. Люди знают, что пшеница уже в закромах, кукуруза уродилась на славу, дома все идет как положено и что сегодня им предстоит веселое, азартное воскресенье, потому что и агроном в такие моменты — не хозяин, не господин агроном, а такой же, как и они, охотник, попросту говоря — их приятель. Азарт охоты сметает социальную разницу между ними, и когда повозка трогается со двора, даже лошади и те, кажется, перебирают копытами веселее, словно и у них праздник.
Правит Помози, и у железнодорожного переезда Ферко невольно улыбается, видя, как тот по привычке достает кнут, крутит им над лошадьми, а через минуту заталкивает обратно под сиденье. Вот и вся кучерская уловка, но Ветерок краем глаза видит кнут, и повозка быстро проносится через рельсы.
Ферко одобрительно кивает и улыбается.
Агроном едва удерживается, чтобы не расхохотаться в голос.
Помози краснеет от гордости: он понимает, что, хотя вслух не было сказано ни слова, все — включая и коня — оценили его сноровку.
Когда лошади легко взлетают с повозкой вверх по крутому склону, Ферко оборачивается к агроному.
— Йошка сдал экзамен.
— Нет еще, — вполне серьезно возражает агроном и, когда они достигают вершины холма, агроном останавливает повозку и поясняет свою мысль. — Вот что я вам скажу! Ферко завтра сдаст экзамен на тракториста и снова примет на себя заботы о лошадях. А ты, Йошка (с тех пор, как Помози перешел к нему в кучера, агроном обращается к нему на «ты»), ты, Йошка, отправишься к старику Бицо и не слезешь с трактора, пока не изучишь его, как свои пять пальцев.
Выждав минуту, Помози решается заговорить.
— Я и сам давно уже собирался просить вас о том же, господин агроном…
Лицо агронома становится серьезным, а взгляд испытующе сверлит лицо парня.
— В чем дело? Или недоволен своим местом?
— Нет… только видите ли…
— Прослышал что-нибудь? Выкладывай все без утайки.
Голос агронома звучал строго, почти требовательно, и Помози тоже стал предельно серьезным.
— Дело в том… Мать побывала в Чолланёше, где мой дядя арендатором…
— Ну и что?
— Дядя сказал, что тамошнего тракториста освободили от воинской службы…
— Ну и?
— Ну так… мать говорит, отца моего убили в прошлую войну, и с нее хватит слез да горя… говорит, попроси господина агронома, чтоб поспособствовал… Двигатель у соломорезки всегда налаживаю я, в этом деле я разбираюсь и люблю его…
Нахмуренное лицо агронома разгладилось, он закурил сам и Ферко тоже угостил сигаретой.
Сделав одну-две затяжки, агроном обронил:
— Если обещаете держать язык за зубами, все у нас будет в порядке…
— Истинный крест! — чуть ли не разом воскликнули оба.
— А если проболтаетесь, вся затея пойдет насмарку. Ясно вам?
— Яснее некуда!
— Тогда поехали.
Повозка снова тронулась навстречу рассвету, и длинная, плоская тень потянулась следом.
Добравшись до Бани, путники оставили повозку возле ближайшего двора и пошли дальше пешком. Ферко тащил на спине клетку с филином, Помози нес рюкзак и крестовину-насест, агроном — ружье и сумку с провизией.
Баня была небольшим поселком вблизи заброшенного каменного карьера.
Но теперь здесь рос лес.
Под прикрытием одного из густых кустов боярышника, агроном соорудил первоклассный охотничий шалаш, где впору бы разместиться хоть пятерым, а уж наши-то трое могли бы там даже плясать; впрочем, охотники, как известно, прибыли не за тем.
Слева от шалаша стояла старая полузасохшая груша-дичок; дереву было, пожалуй, за добрую сотню лет, но в эту глушь никогда не забирался топор человека по той причине, что дрова отсюда почти невозможно было вывезти.
— Живее! — скомандовал агроном и нырнул в шалаш, а остальные двое наспех установили крестовину и, подхватив топор и переносную клетку, кинулись вслед за агрономом, так что минутой позже все выглядело так, будто человек здесь и не появлялся, лишь на траве топорщился большой филин, по-видимому, раздумывавший, а не взлететь ли ему на крестовину-насест.
Люди исчезли, и снова к филину подкралось заманчивое желание: улететь на волю. Но рядом была вбита знакомая ему палка с перекладиной, которая призывно манила Ху усесться на нее… Какое-то время филин пребывал в нерешительности: воля манила, но от лапки тянулась, вилась по траве бечевка…
Ху запустил клюв в перья и почесался, — похоже, он до сих пор еще не решил, как ему быть, — затем расправил крылья и встряхнулся всем телом. Эта процедура была частью утреннего туалета птицы, но глаза Ху при этом смотрели зорко, настороженно исследуя окрестности.
Среди людей бытует мнение, что днем филин совсем слеп. Но это неверно. Филин всегда видит прекрасно, но ночью особенно хорошо, потому что зрачки его расширяются, становятся яркими, блестящими, по существу, весь глаз превращается в один сплошной зрачок. Днем же зрачки сильно сужаются и в полдень, при самом ярком свете, становятся величиной с булавочную головку. Но видит филин, и притом превосходно, в любое время дня. Филин засекает приближение врага на расстоянии, когда человек не может разглядеть его даже в бинокль… он уже готов отразить нападение, когда охотнику кажется, что филин беспокоится понапрасну…
Итак, люди исчезли, они укрылись внутри густого куста боярышника, а Ху со все нарастающей тревогой озирался по сторонам. Обращенный к западу склон еще утопал во мгле, но Ху видел гнезда, видел ворон, видел охоту сарычей, видел, как в дальних кустах прошмыгнула лиса… Ху беспокойно переступал с ноги на ногу и все чаще поглядывал на крестовину: удобная позиция сулила филину не только лучший обзор — она обеспечивала и большую безопасность. И вот филин слегка присел, оттолкнулся от земли и взлетел на крестовину. Там он, устраиваясь, снова шумно зафыркал, враждебно защелкал клювом.
Карр-карр! Серая ворона пронеслась так близко от филина, что едва не задела его расправленное крыло.
К этому времени солнце поднялось над холмами, туманные предрассветные тени рассеялись, и утро залило золотистым светом всю местность.
Шум и гам, птичий грай вокруг филина все нарастал, все усиливался, а в темной глубине шалаша люди спокойно угощались палинкой, хотя руки Помози дрожали от волнения.
— А вдруг они улетят?
— Не бойся, Йошка, не улетят! Еще стаканчик?
— Благодарствую, — отказался парень, — да стреляйте же в них, не медлите!
— Ничего, пусть их слетится побольше, — сказал агроном и поднял ружье-автомат. Две вороны сидят на груше, а что в воздухе, какова карусель! Пожалуй, пора ударить.
Агроном слегка подался вперед, раздался выстрел, другой, третий… потом на короткое время воцарилась полная тишина, за ней снова — сумятица карканья.
Теперь над филином — иные повыше, иные чуть не у самой его головы — кружило не меньше сотни ворон, а когда Ху тоже попытался было взлететь, они ринулись на него, не смущаясь ни стрельбы, ни потери нескольких соплеменниц.
— Карр! Ка-аррр! Бейте его, бейте клювом и крыльями!.. Ночной убийца… Р-разбойник…
— Трах!.. Трах!.. Трах!.. — раз за разом прогремело вновь ружье, но вороны, похоже, совсем обезумели от вида филина-чужака, ночного грабителя, исконного врага всего их племени.
— Трах!.. Трах!..
У Помози глаза округлились от изумления, он кусал губы и, не помня себя, навалился на агронома; в конце концов тот вынужден был его одернуть:
— Слушай, Йошка, я ведь не могу стрелять, пока ты лежишь на мне.
Парень опомнился.
— Прошу прощения, — улыбнулся он, — но такого чуда я отродясь не видывал.
— Да и я тоже! — кивнул агроном. — Здесь в сосняке их гнездится не меньше двухсот-трехсот… Потому-то и перевелись у нас зайцы… куропаток не стало, да и фазанов раз-два и обчелся.
Ху сначала испуганно жался к земле, видя, что вороны всерьез готовы растерзать его, но, когда всполошенные выстрелами птицы стали кружить чуть выше, он снова уселся на крестовину, враждебно нахохлился и грозно защелкал клювом.
— Прочь от меня, отстаньте, серое племя! И без вас знаю, что ночь, а не день мое время, но я в неволе и не могу улететь…
Около сотни ворон со зловещим карканьем кружило высоко над крестовиной, но в воздухе нависла опасность, и теперь лишь один-два смельчака отваживались кинуться вниз на филина. Ружье какое-то время безмолвствовало.
— Пусть они пока покружат немного, забудут про выстрелы, — сказал агроном и отодвинулся в глубь куста, подальше от просвета-отверстия, проделанного для ружья; даже через этот просвет охотников мог приметить зоркий глаз ворон.
— Надо бы убрать убитых, — предложил Помози, как бы они не отпугнули стаю.
— Подожди! Впрочем, они считают, что и подбитые — жертвы филина…
Агроном выжидал, посматривая, как на сухую ветку дикой груши усаживается все больше ворон, чтобы с этой удобной позиции поносить на чем свет стоит все племя ночных разбойников.
— Карр… карр… Теперь он появляется даже днем, цельтесь в глаз, братья, выклюем его воровские глаза… — И некоторые особенно ярые вороны уж сорвались с веток, чтобы осуществить свои угрозы.
Ху дергал головой и защищался своими сильными расправленными крыльями, хотя вороны все еще держались на недостижимом для него расстоянии.
— Если так пойдет дальше, они и вправду растерзают филина, — тревожился Ферко, но агроном спокойно дождался момента, когда на сухую ветку уселись сразу четыре вороны, — и тогда один выстрел поразил всех четырех, второй выстрел сшиб еще двух из наседавшей на филина стаи.
Ферко в восторге хлопнул себя по коленям.
— Вот это дуплет! Сколько же их теперь у нас, подбитых?
— Штук десять-двенадцать, хотя я и не считал…
— Может, их все-таки подобрать?
— Ну что ж, давай, только быстро!
Йошка и Ферко поспешно выбрались через отверстие в дальней стенке шалаша и… оба растерянно заморгали глазами от яркого света, потому что внутри шалаша по сравнению с внешним миром было сумрачно.
Вороны испуганно разлетелись в стороны.
Через минуту Ферко и Помози снова нырнули в шалаш, лица обоих сияли.
— Ты сколько подобрал, Йошка?
— Шесть!
— А у меня семь! Всего, выходит, тринадцать…
— Тринадцать — счастливое число для меня, — заметил агроном, — свадьба была тоже тринадцатого…
— Господин агроном, — Ферко тихонько рассмеялся, потом взглянул на филина, Ху снова почуял кого-то. Ах, черт!
Над филином теперь кружил аист, явно заинтересованный редким гостем; с каждым кругом аист заметно снижался и, наконец, плавно опустился на землю шагах в двадцати от филина.
— А этому чего надобно? — спросил Помози.
— Любопытно ему…
Аист от удивления застыл на одной ноге, а какая-то из нахальных ворон до того растерялась, что клюнула сперва филина, а потом, войдя в раж, и аиста.
— Дрянной пожиратель лягушек, — прокричала ворона, — так, значит, и ты с ним заодно?
Тут аист не выдержал и полетел прочь, но ворона даже в воздухе пыталась наброситься на него, а потом повернула назад и снова атаковала филина.
— На одну ворону, конечно, не хотелось бы тратить заряд, но эта уж очень обнаглела…
И как это в таких случаях бывает, агроном промахнулся, ворона же, напуганная огнем и грохотом, метнулась в чащу, под защиту деревьев. Солнце стояло уже довольно высоко, прогретый воздух непрестанно вибрировал, и откуда-то издалека комариным писком донесся колокольный звон.
И в этот миг на филина серой молнией обрушился ястреб, завертелся вокруг него, взмыл вверх и вновь камнем упал чуть ли не до самой земли; даже выстрелить в него нельзя было улучить момента. Но затем ястреб спокойно уселся на дикую грушу. Раздался выстрел.
И следом тупой шлепок — это свалился подбитый ястреб, а на звук выстрела снова появилась назойливая ворона.
— Карр-карр, вот я тебе задам!..
Снова пальнуло ружье, и ворона штопором кувыркнулась вниз, но тут появились еще две ее товарки, одну из них агроном сшиб, а по второй промазал. Какое-то время господствовала глубокая тишина.
С ближайших сосен сотни ворон не спускали глаз с филина, но теперь к ним вернулось чувство врожденной осторожности. Что-то подозрителен этот филин; похоже, он в сговоре с человеком…
— Не приближайтесь к нему, — предостерегали самые опытные из ворон, но то одного, то другого птенца вдруг подхватывала с места и бросала к филину извечная ненависть.
В таких случаях, неизменно следовал выстрел, и вороненок либо возвращался обратно, либо падал замертво, но гибель его разжигала ненависть взрослых ворон, и теперь уже сами родители нападали на филина.
— Соберите, что настреляли, — распорядился агроном, а впрочем, и молодому Помози, и самому Ферко было интересно подержать в руках ястреба, которого до того они видели лишь в полете, часто с воробьем или синицей в когтях.
На этот раз добычей охотников стали девять ворон и ястреб, который величиною был едва крупнее дрозда, и все же именно он губил и дроздов, и дятлов. Когти у ястреба, как изогнутые иглы, а клюв и сейчас еще в крови последней жертвы…
— Самая вредная птица, — сказал агроном. — Лови этот ястреб только воробьев, на него бы ни один охотник не позарился, но ведь он губит и жаворонков, дроздов, синиц, овсянок, а самки ястреба — они сильные — хватают и чибисов, и голубей, и фазанов, да и домашней птице от них достается. Этот — самец… Как поглядеть, очень красивая птица… Положите ее к остальным.
Ферко разложил битых птиц рядком.
— Двадцать две вороны и один ястреб, — подсчитал он, теперь хорошо бы кого-нибудь покрупнее свалить…
— Ну это вряд ли, — усомнился агроном. В сарыча я не стреляю, коршуны почти что перевелись в здешних краях. Разве что ястреб-тетеревятник появится, но тот редко идет на филина. Плесни-ка, Ферко, еще из фляги.
Но глаза всех троих через просвет неотрывно следили за филином.
Меж тем вся округа притихла. Солнце теперь стояло намного выше и заглядывало в самые укромные уголки местности: тени стали отвеснее. Охотники начали уж подремывать, когда — для всех неожиданно — раздался резкий, шипящий звук, который, пожалуй, можно сравнить лишь с тем скрежетом, что издает неумело натачиваемый нож.
Охотники переглянулись: такого звука никому из троих не доводилось слышать.
Агроном чуть высунулся из куста и от удивления невольно улыбнулся.
— Да это же простая иволга… Только вот, кому она подражает, такого голоса у нее я никогда не слышал.
— Иволга? — усомнился Ферко. — Может, какая другая пичуга?
— Посмотри сам, — и агроном чуть отодвинулся в сторону. — Видно даже, как она точит клюв. Или уж очень удивлена или, бес ее знает… может, ругает филина.
Ферко выглянул.
— И впрямь иволга! — Ферко, казалось, не верил своим глазам: чтобы золотисто-желтая певунья, чей голос — чистая флейта, и вдруг могла скрежетать так противно!..
А иволга, должно быть, высказав свое мнение о филине и о людях, упорхнула вдаль.
И снова та же, все заполняющая предполуденная тишина.
Знойная, сонная и одуряющая.
Снаружи куста-схорона разлился затопленный солнцем мир, на крестовине все так же сидел нахохленный филин, а в шалаше не было слышно ни звука, разве что писк комаров, почуявших человека, и трое охотников клевали носом, как вдруг всполошился Помози:
— Филин спрыгнул на землю… Опрокинулся на спину…
Сон у всех троих как рукой сняло: странному поведению Ху сопутствовал какой-то шорох, свист, нараставшие все сильнее и сильнее, и вот на филина с шумом обрушилась огромная птица.
Агроном заспешил, и от волнения в первый раз промахнулся, но птица вернулась и с хриплым клекотом снова атаковала филина. Второй выстрел сразил ее на лету.
— Это что за невидаль?
И все трое выбежали из шалаша.
Филин уже оправился от испуга, снова взлетел на крестовину, надулся и защелкал клювом, говоря яснее ясного.
— Я бы и сам с ним справился…
— Что греха таить, струхнул ты, старина Ху! Ну ничего, сейчас посмотрим, что за добыча.
Убитая птица лежала, распластав крылья по траве, голова ее завернулась набок, перья поникли. Полет, борьба, привольная жизнь — всему этому пришел конец.
— Жаль, — сказал агроном, — рассмотри я раньше…
— А хорошо, что мы его сшибли, — возразил Ферко, — чучело из него получится — заглядение.
— Ты прав, Ферко, чучело можно сделать красивое, но все же жаль. Ведь мы орла-змееяда убили…
— В нем, пожалуй, метра полтора будет, как раскинет крылья, — изумлялся Помози.
— Может, и больше… да не следовало нам его убивать. Правда, сцепись они с филином…
— Полезная птица? — спросил Ферко.
— Очень! Здесь, в наших краях они не водятся, а только там, где много змей, гадюк…
— Что же, змеиный яд ему не вреден?
— Змееяд — на редкость проворная птица. Змею он хватает всегда за шею, возле затылка, и сразу дробит ей голову. С того и начинает охоту. А змеиный укус и для него так же опасен, как и для любой живой твари, но только змеи не успевают его ужалить. А в годы, когда много мышей, змееяд и их уничтожает. Да и мало этих птиц у нас… Жаль.
Три человека молча стояли над сраженным невзначай орлом, но жалел его только один агроном.
— Как ни смотри, а все-таки это орел, — вынес свое суждение Помози, — в наших краях такого еще никому не удавалось добыть.
Время близилось к полудню. Уложив добычу, охотники затолкали филина в клетку и двинулись к повозке.
— Значит, так: двадцать две вороны, один ястреб да еще орел, — подсчитывал вслух Ферко.
Охотники вышли из леса. На жнивье ласковым паром млел август, а отдохнувшие лошади едва дожидались, чтобы тронуться в путь, потому что под навесом пустой конюшни их донимали слепни.
— Можно трогать…
Повозка повернула со двора, и лошади, наконец-то избавленные от полчищ жалящих мух, легко, игривой трусцой припустили по полого наклонной дороге.
В поднебесье высоко над ними круг за кругом описывали два сарыча, изредка до людей долетал их приглушенный клекот; за повозкой стлалось облако пыли, далекий горизонт заволокло сизой дымкой, и приподнятое настроение всех троих — и агронома, и Ферко, и молодого Помози — подогревала мысль о ждущем их воскресном обеде и о том, как славно будет после обеда вздремнуть на сытый желудок.
На следующий день Ферко должен был держать экзамен на тракториста. По этому случаю он разоделся во все «городское», то есть натянул брюки и выпросил у дядюшки Бицо его кожаную фуражку: чтобы у экзаменаторов даже и мысли не мелькнуло, что кандидат в трактористы — всего-навсего выездной кучер. Агроном улыбнулся, а Помози, тот прямо оторопел от изумления при виде эдакого шика.
— Ни дать, ни взять, старший механик, — заметил он. — Когда придет мой черед экзаменоваться, то попрошу я у вас, дядя Ферко, всю эту амуницию…
Однако благодушное настроение у Помози продержалось недолго: неожиданно сзади взревела автомашина, Ветерок понес, и повозка едва не опрокинулась в канаву.
— Вот те и готов экзамен! — крякнул с досадой Ферко. — Ведь тысячу раз я тебе твердил, что Ветерка надо держать в узде…
— Шофер, скотина, должен бы посигналить сначала!
— Оба вы правы, — и агроном положил конец спору, — а сейчас, Ферко, на уме у тебя должно быть только одно: что такое диффузор и рабочий ход, какова мощность трактора и какие фазы у двигателя… Ну и тому подобное. А на машине ветеринар был из соседнего хозяйства, при случае я выложу ему все, что о нем думаю.
Ну, а главным событием дня было то, что Ферко успешно сдал экзамен на тракториста и даже удостоился похвалы, что и было удостоверено письменным документом, а Ветерок на следующее же утро получил возможность почувствовать, что повод вернулся в прежние руки.
Старый Бицо на этот раз лишь чуть улыбнулся, когда агроном привез и нему Йошку.
— Вот вам еще один ученик, дядя Бицо!
— Сколько ж их там?
— Обещаю, больше не будет…
Ху давно слышит, как человек расхаживает по двору, как он кличет собаку, но всем своим видом показывает, будто приход гостей разбудил его и что побеспокоили его совсем некстати. Он топорщит перья и грозно щелкает клювом.
— Когда же, наконец, мне дадут выспаться?
— Полно тебе сердиться, — и Ферко бросает филину ворон, — ты уже сутки не ел, и думаю, мясо этих разбойников придется тебе по вкусу. Я выбрал каких помоложе.
Мацко остановился у проволочной сетки и дружелюбно колотит хвостом.
— Сам убедишься, Ху, — означает это виляние в переводе со звериного, — человек заботится о тебе.
— Пустите меня на волю, — вновь щелкает клювом филин, — и я сам выберу добычу по вкусу!
— Сейчас тебе принесу и водички, — говорит заботливый Ферко, приметив, что Ху, купаясь, расплескал всю воду из цементного корытца. — Стоять здесь, Мацко!
И Мацко ждет, настолько-то он понимает: если человек говорит «стоять», значит, нельзя бежать вскачь за ним. Пес стоит у проволочной дверцы и знай себе почесывается.
— Там, в конюшне, целая гора этих крикливых птиц.
— Мы охотились, — надувается важностью Ху. — Правда, это не та охота, какую мы любим, но все же охота; очень многие из вороньего племени напали на меня, а человек из куста бил их грохочущей палкой.
— Человек умеет охотиться даже издалека, — почесывается Мацко. — Как-то в одного моего приятеля вошло бешенство, а человек только издали показал на него какой-то палкой, один раз громыхнул ею, и собаке пришел конец.
— Верю, верю, — захлопал глазищами Ху, — потому что сам видел… Человек просунул эту палку в просвет куста, и вороны так и попадали, пришел им конец. Точно так же человек поступил и с ястребом, и даже убил орла, а ведь орел в два раза крупнее меня…
Тут вернулся с ведерком Ферко и наполнил водой корытце.
— Вот тебе вода! — рассуждал вслух конюх. — Хочешь купайся, а хочешь пей. Чего же тебе еще не хватает?
Ферко осмотрелся по сторонам и, убедившись, что у филина есть теперь все необходимое, повернул к дому, — конечно же, в сопровождении Мацко, который считал своим долгом проводить Ферко до двери. Но только до двери, и ни шагу дальше. На прощание пес радушно махнул хвостом, а Ферко почесал ему за ухом.
— Ну, старина, твое дело следить за порядком во дворе!
Давать сторожевому псу такие распоряжения, конечно, излишне, но слышать голос человека Мацко приятно, потому что он понимает: голос обращен к нему и полон дружелюбия.
Пес ненадолго присел: и почесаться надо было, и Ката, старая наседка, как раз провела мимо своих цыплят.
— Куд-кудах, — окликнула Ката пса, — ведь правда, они на глазах подрастают?
— Славные малыши, — одобрительно вильнул хвостом Мацко. — С коварной Мяу я теперь глаз не спущу, но и ты смотри в оба, чтобы твои цыплята не уходили за ограду, потому что туда мне за ними не выбраться.
— Кок-кок, Мацко, а как уследишь? Малы еще, любая щель в заборе для них хороша, выкатятся наружу, а Мяу тут как тут. И человеку жаловаться бесполезно, не понимает он нашего языка…
— К сожалению, здесь ты права, — зевнул Мацко, — человек многого не понимает. Но и ты умей постоять за себя: поднимай шум погромче каждый раз, когда появляется Мяу! Тогда бы и человек сразу понял, что с Мяу у тебя не лады…
— Куд-кудах, — наседка повернула голову набок как обычно, когда ей приходилось усиленно думать. — Думаю, что ты прав. В прошлый раз ястреб унес одного цыпленка, понапрасну я квохтала и прыгала. Даже ты не пришел мне на помощь…
— Что толку! — потянулся Мацко. — Кто из нас совладает с ястребом, — разве что сам человек со своей молниебойной палкой. Один такой злодей и сейчас валяется в конюшне вместе с убитыми воронами…
— Пойду, взгляну на него! Страшно, но все равно я пойду…
— Ну, если хочешь сама себя напугать, посмотри… — и Мацко растянулся на теплой земле: разговаривать с глупой наседкой ему надоело, и, кроме того, инстинкт подсказывал Мацко, что ему обязательно надо проверить сад…
Мацко не понимал, откуда берется эта уверенность — да он и не задумывался над такими вещами, — но чувство было настойчивым, и пес только ждал, когда Ката уведет птенцов взглянуть на поверженного врага. Как только наседка и выводок скрылись за дверью конюшни, Мацко тотчас вскочил и бросился в сад, куда его гнало какое-то странное, подстегивающее чувство.
Среди грядок хрена он остановился, заслыша отчаянные крики славки:
— Ой… ой! Сии-сии…
Мацко взъерошился и зарычал, он терпеть не мог Си, змеи, и так брезгливо сторонился ее, что это уже походило на страх. Но сейчас все другие чувства в нем заглушил справедливый гнев, хотя как дворовый пес он и не должен был охранять вольную птаху.
Садовая славка свила гнездо в самой чаще куста смородины — Мацко знал это место, — и сейчас оттуда несся отчаянный вопль.
— Ой… ползет… ползет… Си… ненавистная…
Мацко припустился бежать по садовой дорожке.
— Где она, где? — рычал пес. — Тут Мацко увидел распластавшуюся на одной из толстых ветвей змею и, забыв об опасности, бросился на вредную тварь. Змея вильнула так быстро, что глаз не мог уловить ее движения, и исчезла в густой крапиве, лишь чуть заметное движение стеблей выдавало путь ее бегства.
Мацко бросился вслед за ней с воинственным рыком.
— Смерть тебе, смерть, гадина!
Ху насторожился, ловя звуки погони и без труда понял в чем дело. Через решетку он видел двор, человека нигде не видно… только рычание Мацко неудержимо приближалось, и слышен был шорох змеи, когда тело ее скользило по земле и траве; но шорох этот мог услышать только филин.
Человека нет! Вот это охота!
Змея ползла прямо к хижине Ху — наверное, она рассчитывала укрыться за камышовой стеной, — но Мацко не отставал от нее и остановился лишь у самой стены.
— Ху! — сердито прорычал он. — Ху!
Молчание.
— Ху! — рычал пес. — Си спряталась в твоем доме!
И снова молчание.
Струсил, — с презрением подумал Мацко и, обогнув хижину, подбежал и проволочной дверце, чтобы рассказать Ху о происшедшем, но так и присел на задние лапы, едва только сунул нос в домик своего приятеля.
В когтях у филина извивалась змея, и Ху с аппетитом пожирал ее.
Мацко от изумления замолотил хвостом по земле.
— Ты можешь есть змею, Ху?
— У Си очень вкусное мясо, — захлопал глазами филин, — и самое приятное, что она живая… Видишь, как дергается! Поэтому я и начал есть с хвоста…
Мацко тряхнул головой, точно сгонял надоевшую муху, и поплелся к калитке сада, потому что не мог спокойно смотреть на кровавое пиршество филина.
Вновь воцарился мир, и в сердце маленькой славки стих ужас. Малые птахи очень скоро забывают плохое, и когда приблизился вечер, они уже распевали песни о Мацко, храбром герое, спасшем гнездо от Си и страшной гибели.
Только бы она не приползла обратно…
Ху пренебрежительно почесывался.
— Ну, может, и приползет, только уже другая, — подумал он и с презрением уставился на мертвых ворон, мясо которых — так считал Ху — никак нельзя было даже сравнить с живой, нежной плотью змеи.
А время не ждало. Тени подле кустов сгустились и почернели, но на садовых дорожках еще догорал закат, и в густевшем сумраке между корней скользил какой-то темно-серый клубочек, от которого на первый взгляд никак нельзя было ожидать той ловкости, с какой он вдруг принимался катиться вперед.
Это охотился Су, еж. Люди нередко спорят между собой, вредное он животное или полезное. Верно, что Су убивает ядовитых змей, уничтожает немало вредителей-насекомых и даже ловит мышей, если тех иной год расплодится слишком много, но Су — охотник, и бывает, что уничтожает яйца и птенцов разных мелких птиц, которые гнездятся на земле, и — попадись ему — не пощадит и цыпленка.
Здесь же, вблизи человека, в саду, еж — полезное животное: птиц, гнездящихся на земле, тут не водится, а на деревья Су, как известно, не карабкается.
Маленькие садовые славки внимательно следят за охотой Су, но особого страха перед ним не испытывают, поскольку на памяти славок не было случая, чтобы Су тронул кого-нибудь из их племени. Су выходит на охоту в тот час, когда славки готовятся ко сну, а с первыми лучами солнца, когда они просыпаются, еж давно уже сидит в своем логове, которое он с поразительным знанием дела выбирает и укрывает от чужих глаз.
У ежа превосходный слух и обоняние, что для ночной охоты важнее, чем зрение.
Но вот и Су скрылся в ботве картофеля, уснули и славки. Теперь полумрак поднялся высоко, до крыш домов, у которых темнеют лишь трубы на тускло-голубом фоне неба.
Вечер, глаза Ху превратились в сплошные зрачки, поблескивающие чутко и настороженно. Это его время. Спит человек, кругом — никого, мир окутан спасительной темнотой, и живы лишь воспоминания, они запрятаны где-то глубоко, в самой крови, в душе филина Ху. В эту пору неволя воспринимается еще тяжелее, потому что в памяти филина ярче всплывают знакомая пещера в скале и большая река, в волнах которой постоянно дрожит луна и приплясывают звезды.
В такие минуты филин закрывает глаза, потому что сердце его сжимает тоска по воле, и далеко, на всю округу, разносятся его и плач, и вздохи, полные безысходной печали:
— Ху-хуу-хуууу!
На крики тотчас прибегает Мацко.
— Что с тобой, Ху? — пес в волнении колотит хвостом по земле.
Филин не отвечает ему и даже не смотрит на пса.
— Давно знаю, что ты меня терпеть не можешь, но вдруг я чем помогу тебе?..
Ху сидит неподвижно, сердито нахохлившись, будто бы ни собаки, ни проволочной сетки на дверце и не существует на свете.
Мацко осторожно обходит хижину, но и тогда не обнаруживает ничего подозрительного, разве что жабу, над ней пес привычным жестом задирает заднюю лапу. Но дальше этого не идет: он помнит, как однажды в своей ранней юности, будучи глупым щенком, он как-то схватил такую вот жабу зубами и навсегда запомнил отвратительный вкус выделения ее желез: ими обычно защищается жаба. Надолго запомнил пес ни с чем не сравнимую вонь и отвратительный привкус, горечь, связавшие рот и стиснувшие глотну в судороге, заставившей его изрыгнуть только что проглоченный вкусный обед… С тех пор Мацко испытывает омерзение при одном виде жабы, но, чтобы показать ей это свое презрение, — а продемонстрировать его необходимо — Мацко каждый раз поливает противную тварь, задирая вверх ногу.
Так поступил он и в этот раз и, обогнув хижину, опять уселся у проволочной дверцы, колотя хвостом по земле.
— Я не нашел никого, только противная жаба сидела у задней стенки. Жаба — вонючая тварь.
Ху шевельнулся.
— Случалось, птенцами мы ели лягушек, и не скажу, чтобы это было невкусно. Правда, мы заглатывали их целиком. Но сами мы никогда не бывали там, откуда родители приносили лягушек, потому что ловили их на болоте, за гребнем скалы, и из пещеры его не видать… А потом пришел человек.
Мацко слушал, навострив уши. Но Ху опять на долгое время замолк — ни единого знака, что можно было бы истолковать как продолженный разговор. Но вот филин тряхнул крыльями.
— Скажи, человек умеет летать?
Мацко долго скреб лапой шкуру, что означало у него напряженное размышление.
— Не знаю точно, я еще ни разу не видел, чтобы человек летал, правда, и летающих собак тоже не видал… а они мне знакомы лучше… вот Келе, аист, Чирик, воробей, Нерр, ястреб — те часто летают. Даже наседка Ката не умеет летать, разве что вскарабкается на забор, но это что за полет!
— А человек умеет! — кивнул филин. — Но, наверное, только в темноте. Иначе как бы он мог проникнуть в пещеру, где было наше гнездо?
Мацко уставился в землю.
— Не знаю…
— А теперь лучше тебе уйти, потому что мне надо подумать; если мне когда-нибудь да удастся вырваться на свободу, я устрою гнездо в таком месте, куда не залететь человеку.
Но Мацко не двинулся с места, и филин Ху понял, что пес к чему-то прислушивается.
— Ты тоже слышишь?
Где-то высоко в темном небе раздался гул самолета, звук приближался, и скоро из мерного рокота перешел в оглушительный грохот.
Ху встопорщил перья, а Мацко приник к земле. Гул самолета какое-то время отдавался эхом от стен домов, затем постепенно стал стихать, перешел в отдаленный шум и исчез совсем.
— Это был человек! — поднялся Мацко.
— Человек! — кивнул филин Ху, и перья его снова встопорщились. — Знай, с этой минуты страх проник в мое сердце: я понял — человек тоже умеет летать!
Йошка Помози еще до рассвета перекинул через плечо старую отцовскую суму.
— Ну, я пошел, мама…
Мать окинула сына заботливым взглядом.
— Береги себя, сынок… и передай Бицо поклон от меня.
В деревне, погруженной в предрассветный сумрак, царила давящая тишина, и шаги парня гулко отдавались от заборов. Он минул железнодорожный переезд, затем кирпичный завод, где давно уже не обжигали кирпич, а после того пошли поля.
Серой лентой дорога подбиралась к вершине холма, а между грядок свеклы трусил к дому заяц. Заяц был совсем близко от Йошки, но даже и ухом не повел в его сторону, хотя башмаки парня громко стучали по каменистой дороге.
— Ну и храбрец, этот заяц! — про себя улыбнулся Йошка, но эту мысль тотчас сменила другая, тревожная: пожалуй, старый Бицо встретит его не слишком радостно. — А впрочем, не все ли равно, как его встретит Бицо, хорошо или плохо!.. Поговаривают, что старик он придирчивый… Хотя далеко не все бывает так, как о том болтают люди. Моя забота — перенять, чему будут учить, а Бицо — что ж в конце концов он также подчиняется агроному.
Слева, с низины пастбища, полз легкий туман, и когда он достиг подножия холма, — того места, где приходилось «учить» Ветерка, — проглянуло солнце.
Другой склон холма был изрезан оврагами и порос нечастым леском, у опушки его, на крайнем дереве, сидел сарыч.
— Агроном никогда не трогал сарычей, — вспомнил Йошка, — он говорил, эта птица полезная…
Сразу за лесом стоял трактор, и возле него уже копошился человек.
— Вот-те на! Выходит, для начала я опоздал…
И Йошка заторопился к трактору.
— Доброе утро, дядя Бицо! Я опоздал?
Бицо протянул парню руку.
— Нет, пришел в самое время! Это мне не спится, не лежится… Сплю плохо, а раз проснулся, тут и встаю… Одежда твоя могла быть и поплоше, не на гулянку…
— Говорил я матери, а она сказала, для первого раза положено одеться во что поприличнее. Да еще просила она передать вам поклон, дядя Бицо.
— Благодарствую, — сказал старый механик и добавил задумчиво: — Эх, и красивой же девкой была твоя мать!.. Эти, нонешние… — И механик только махнул рукой. — Ну, теперь приглядывайся, сейчас мы заправим трактор. Отец твой еще на волах пахал, помню я его, он здесь батрачил… давно это было… Потом пришла война, — и разом все порешила…
— Говорят, больше войны не будет…
— Вот и ладно, простому люду от этой войны нет никакого проку. Порожний бидон отнеси в вагончик, и двинем с богом, только сперва прогреем мотор.
На краю леса виднелась фанерная будка, поставленная на колеса. Йошка поискал глазами, куда бы поставить бидон, и тут же увидел, что в вагончике все разложено по своим местам, что в нем — удивительные для такой тесноты чистота и порядок. Парень решил, что и он будет впредь блюсти такой же порядок, можно сказать, он обязан поддерживать порядок, иначе не миновать ему солдатчины.
Не то, чтобы Йошка боялся военной службы или даже фронта.
«И там тоже люди», — думал он, но тотчас вспоминал отца, погибшего на войне, и мать, как она, оставшись вдовой, своим потом и кровью растила двоих детей: старшую дочь, что теперь уже замужем, и его самого; и вот теперь он, Йошка — единственная опора матери, поэтому Йошка считал, что поступает умно и справедливо, стараясь не попасть в солдаты и учась для этого на тракториста.
Йошка захлопнул дверцу вагончика и замер, потому что в этот момент затарахтел мотор трактора.
«Старик мог бы и подождать меня, — подумал Йошка, — показал бы, как запускать мотор».
— Садись рядом, — прокричал Бицо, перекрывая шум мотора, — и приглядывайся, а к полудню уже и сам сможешь; о внутреннем устройстве мотора я расскажу тебе за обедом. Ну, держись, ученик!
С вершины холма, как на ладони, открывалось село, из труб над домами клонились к югу столбики дыма.
«Северный ветер, — определил Йошка, — а здесь, наверху, совсем и не чувствуется…»
Сарыч недвижно сидел все на том же дереве и, по-видимому, не обращал ни малейшего внимания на тарахтение трактора. Чабан гнал на водопой отару, и овцы, как крупные бурые комья, перекатывались по лугу, пока не сбились плотной серой лентой вокруг корыта.
— Теперь смотри, я глушу мотор! — крикнул Бицо. — Следи, как я действую рычагами и педалями. Запомнил? — спросил механик, когда трактор остановился.
— Вроде запомнил.
— А теперь смотри, как запускать. Это рычаг сцепления… у межи плуги всегда поднимают. Если толкнуть рычаг от себя, плуги поднимутся. Потянешь к себе, и плуги снова опустятся в борозду.
— Понятно.
— А после, в обед, я тебе покажу мотор, расскажу, как он устроен. Сейчас нет времени. С пахотой надо спешить, чтобы успеть, пока мороз землю не схватит.
Позднее к полю подъехал агроном. Ферко остановил повозку у межи, выжидая, пока трактор дотянет борозду. Все четверо сдержанно улыбались, как улыбаются друг другу сообщники в серьезном деле.
— Что, дядя Бицо, довольны своим новым учеником?
— Если станет плохо работать, огрею гаечным ключом…
— Так и надо! А нельзя поглубже брать плугом?
— Опасно, господин агроном. Правда, почва здесь не сплошь каменистая, но местами очень уж много камней. Так недолго и лемех сломать.
— Ну, тогда делать нечего. Не надо ли вам чего?
Старый Бицо ухмыльнулся, собираясь ответить, но агроном опередил его:
— Знаю, знаю, вина бы надо, девушек пригожих. А трактору надо чего?
— Ему ничего не надо, господин агроном.
— Ну, тогда мы поехали! — Агроном тронул Ферко за плечо, и повозка, громыхая, покатила прочь по дороге.
— Да, будь у меня годков поменьше, — вздохнул старый механик, провожал их взглядом, — да имей я таких коней, и я бы тоже шутил почаще.
— По-моему, агроном — очень справедливый человек, дядя Бицо!
— Вот дурень! А кто говорит, что он несправедливый? Просто хочу сказать, молод наш агроном, и кони у него добрые, а я так вот стар, и в хозяйстве у меня — одна единственная захудалая коровенка. Потому-то у него веселое настроение, а мне — так совсем невесело… Ну, запускай!
Между тем у агронома в то утро настроение было далеко не веселое. С утренней почтой пришло письмо, которое оказалось куда тяжелее тех двадцати граммов, которые весит обычное письмо.
Прислал его дядя агронома, аптекарь из того села, откуда привезли филинов, а на почту письмо отнес тот самый Янчи, который — хотя и не умел летать, — а смог-таки, как мы помним, вытащить птенцов из пещеры в отвесной скале.
«…За приглашение поохотиться благодарю, — говорилось в письме, — я было собрался поехать, не мешает и мне отдохнуть, только пойдет на пользу, да отлучиться сейчас никак не могу, дел в аптеке по горло. За селом у нас разбили военный лагерь, в палатках живет несколько сот солдат. Они строят в скале подземные бункеры для огромных нефтехранилищ. И на меня возложили обязанность снабжать солдат медикаментами. Как только стану чуть посвободнее, пожалуй, зимою, — объявлюсь к тебе сам».
Письмо это Янчи сдал на почту в соседнем селе, как его просил об этом аптекарь. Почему — Янчи не спрашивал: паренек он был смышленый и знал, что к чему. Впрочем, он лично не имел ничего против военного лагеря, хотя и понимал, что солдаты в самом скором времени из палаток переселятся в подземные бункера, и от палаточного лагеря не останется и следа.
Солдаты были парни веселые, потому что до них дошел слух, будто бы если разразится война, то тех, кто занят на такого рода строительстве, не возьмут на фронт. На фронте ведь можно и в плен попасть, а нельзя, чтобы к противнику в руки попал солдат, которому известно местонахождение огромных стратегических хранилищ горючего…
Янчи слышал разговоры о близкой войне, но его они пока мало трогали. А для отца Янчи — Киш-Мадьяра соседство военной части было очень даже выгодно. Он обзавелся новыми лошадьми, и даже повозка у него была новая, и он перевозил на ней не только мешки с цементом и другой груз, но — по воскресеньям — и компании подгулявших офицеров, которые называли старшего Киш-Мадьяра дядей Янчи и, помимо платы за перевозку, не скупились на чаевые.
Семейству Киш-Мадьяра война не нанесла никакого ущерба, во всяком случае до настоящего времени. Янчи неплохо подрабатывал, помогая в аптеке или в лаборатории, и в те дни там же и обедал. За это он был очень благодарен аптекарю и платил ему привязанностью. Была, однако, у Янчи своя мечта: на несколько дней выпросить у аптекаря сильный бинокль. Янчи по-прежнему беспокоило: остались ли взрослые филины жить в прежней пещере, а выяснить это можно было, только вооружившись биноклем и наблюдая за скалами на рассвете или в поздние сумерки.
И мечта Янчи сбылась: едва обратился он и аптекарю со своей просьбой, как тот снял со стены бинокль.
— Бери, только обращайся с ним осторожно!
— Я буду очень осторожен, — пообещал Янчи и в один из не слишком туманных рассветов углядел-таки сидящую у входа в пещеру самку филина.
— Значит, они тут, — прошептал мальчик, и его охватила радость при мысли о том, что когда-нибудь, может, снова удастся подбить отца на опасное дело — вытащить филинов, и тогда уж он точно оставит для себя одного птенца. Вырастит его, сам обучит, а потом они вместе с аптекарем станут ходить на охоту, ведь Янчи, когда подрастет, обязательно хочет стать лесником, а еще вернее того — охотником! Только не возчиком, как отец…
Своими планами, однако, он пока что ни с нем не делился и только помалкивал, когда отец принимался мечтать вслух — что происходило обычно после того, как офицеры щедро угощали его вином: как, мол, это будет здорово, когда они купят еще одну пару коней, и по утрам со двора покатят в извоз сразу два возчика.
— И землицы прикупим! — разглагольствовал старший Киш-Мадьяр, а Янчи позевывал.
— Не пора ли нам спать, отец?
Но бинокль аптекарю Янчи возвратил лишь после того, как однажды на зорьке в сильные окуляры вновь углядел сперва крупную самку-филина и потом как раз вернувшегося с охоты самца.
— Я их видел, обоих, — рассказывал Янчи аптекарю, — и, знаете, хотелось бы еще разок туда забраться. Конечно, потом, когда солдаты уйдут…
— Ладно, Янчи, повесь бинокль на место, да сходи-ка за почтой…
Потихоньку к пойме большой реки подобралась осень. На берегу с утра до вечера раздавались воинские команды, но Яноша Киш-Мадьяра это не тревожило, ему все равно было, что перевозить, кирпичи ли для строительства или людей на гулянку, лишь бы платили по совести. И он понемножку богател, потому что платили военные так, будто деньги они печатали сами. У него в хозяйстве теперь было все. За последнее время он даже одежду переменял: стал ходить в добротной военной шинели, хотя со старой своей меховой черной шапкой он не расстался и, если попадался Киш-Мадьяру на пути офицер, браво отдавал ему честь по всей форме.
Но осень словно бы и не замечала всех этих перемен в жизни людей. Над рекой в туманной дымке плыл ноябрь, вершина горы нередко совсем скрывалась из виду, а неприкрытая листвой пасть пещеры на противоположном берегу зияла так, точно зевала, проснувшись после страшных снов, которых лучше бы и вовсе ей не видеть, а спать спокойно, без сновидений.
Лес в хозяйстве, где управлял агроном Иштван, стоял настороженно, потому что в эту пору топоры всегда принимались за его рубку, но нынешней осенью никто к нему не притронулся, лишь трактор лениво ползал по противоположному склону холма, похожий на пропыленного, усталого жука, которому давно пора бы завалиться на зимнюю спячку, да, видно, борозды не пускают.
Около полудня трактор смолкал, останавливаясь на отдых, и тогда было слышно пересвистывание синиц и сытое карканье ворон: лемех трактора выворачивал пласты, выгоняя из норок сонных мышей, а один раз даже поднял суслика — любопытные вороны долго кружили над ним, но тронуть зверька так и не решились.
На тракторе теперь восседал Йожеф Помози, он уже сдал экзамен на тракториста и самостоятельно заканчивал озимую пахоту, так как старый Бицо часто прихварывал, и на верхней усадьбе тот же Помози чинил и смазывал, готовя к зиме, все полевые машины. Агроном убедился, что, избавив Помози от службы в армии, он в первую очередь выгадал сам — заполучил для хозяйства ценного специалиста, хотя, и помимо Помози, под рукой всегда оставался Ферко, которого, если понадобится, тоже можно посадить на трактор.
Ну а филин Ху в осеннюю пору отрастил себе настоящее брюхо: раз в неделю агроном с Ферко выезжали с ним охотиться, и даже малой доли подстреленных хищников было за глаза достаточно, чтобы позабыть о голоде.
Ферко по этому случаю завел свою бухгалтерию: не полагаясь на память, он точно записывал в тетрадку, когда и сколько пернатых вредителей было подстрелено. Получился у него не только охотничий дневник, но вместе с тем и запись прихода, потому что за отстрел хищников он получал премию. И вот, по этим записям пока что удалось им уничтожить 253 серые вороны, 27 сорок, 4 перепелятника, 2 ястреба, 1 коршуна, 5 бездомных собак и 8 кошек. Юлишке теперь лишь очень редко приходилось рыться в кармане нижней юбки, чтобы дать Ферко денег на сигареты. Поэтому увлечение мужчин охотой пришлось ей вполне по душе. И когда сигареты у мужа подходили к концу, Юлишка сама напоминала Ферко, что пора и на охоту.
Итак, Ферко радехонек, а что еще важнее, довольна и его жена, Юлишка… хотя Ферко не без тревоги думает о близящейся зиме, когда источник его дохода почти сойдет на нет и снова придется запускать руку в семейную кассу.
«Как-нибудь образуется», — машет конюх рукой и принимается готовить к зиме конуру Мацко. У Мацко — как и положено — есть своя конура, но летом его туда не загонишь, отчасти потому, что летом в будке адская жарища, а еще потому, что там уйма блох. Чем живы эти блохи в летнюю пору, остается загадкой, хотя возможно, что на лето они переселяются в соседний свинарник, где живет толстая свинья Чав и ее поросята. Недаром поросята постоянно скребутся, ну а Чав на такие мелкие укусы не обращает внимания. Бывает, правда, что иная блоха прыгнет на сапоги Ферко или штаны агронома.
И тогда уже принимаются чесаться дети агронома или ребятишки Ферко… но это ведь все полбеды. И так, Ферко для начала обливает конуру Мацко почти кипящим раствором щёлока, затем, когда конура обсохла, не скупясь, посыпает все углы и щели порошком от насекомых, бросает на пол старую овечью шкуру — подстилку для пса, — а затем утепляет конуру, обкладывая ее со всех сторон связками камыша: зимуй, Мацко, как в заправском доме.
Пес все это время не отходит от конюха, склонив голову набок, он следит за каждым действием Ферко.
— Такой мы тебе дворец отгрохаем, не хуже, чем у епископа!
Хвост Мацко метет землю — верный признак собачьей признательности и любви, поскольку псу хорошо известно, уж если Ферко за что берется, то делает это с умом, хотя, может, собаке и не сразу понятно, что к чему; знает Мацко и другую черту за своим хозяином: уж если тот что взялся делать, сработано все будет на совесть.
— Не желаете ли опробовать? — Ферко делает приглашающий жест в сторону конуры, но пес не двигается с места, давая понять, что в тепло забиваться пока еще рановато. — Ну, как знаешь, была бы честь предложена. Пойдем-ка тогда, проведаем Ху.
Мацко еще того чаще бьет хвостом, потому что слово «Ху» ему хорошо знакомо: так зовут филина.
— Ну, пошли что ли?
Ферко не забывает прихватить с собой метлу и ведро воды. Собака неторопливо трусит впереди хозяина.
— Поживей, Мацко, экий ты увалень, вот наступлю тебе на пятки!
Для Мацко всякая шутка хозяина по душе, в ответ он бредет еще медленнее, Ферко же лишь ворчит себе под нос, потому что знает: стоит ему лишний раз заговорить с Мацко, и пес остановится вовсе, чтобы послушать хозяина.
Так, не спеша, добираются они до хижины Ху; филин сыт, и сейчас ему самое время спать, если бы его не тревожили. Но спать ему не дают.
На Ферко иной раз будто накатывает: везде бы ему наводить чистоту и порядок; и в такие минуты Ху очень зол на конюха. Он взъерошивает перья, сердито шипит и щелкает клювом, а при виде Мацко, гнев его разгорается еще сильнее.
— Зачем ты водишь ко мне этого человека? — щелкает клюв. — Мог бы уж знать, что в это время я всегда сплю.
— Он принес тебе воды, попить… и заберет все, чего ты не ешь, иначе объедки протухнут, — укоризненно виляет хвостом Мацко.
— Ведь я говорил тебе, пес, что тухлятина мне не мешает, — мечут молнии глаза филина; он слетел на землю и забился в самый дальний угол хижины, а Ферко спокойно наполнил его корытце свежей водой и подмел пол.
— Ну, вот и все беспокойство, — говорит он, — спи себе снова. Да и пора бы уж тебе привыкнуть…
— Человек — очень добрый, — Мацко поскребся лапой, — сейчас я провожу его до дому, а потом снова вернусь к тебе…
— Пошли отсюда, Мацко, — зовет конюх, — ну его к лешему, раз он до сих пор на нас сердится. А ведь мог бы понять, только добро ему делают.
И они выходят.
И вот уже поздняя осень.
Самый воздух едва колышется, но стало заметно прохладнее. Листва с деревьев уже облетела, лишь на тополях еще кое-где трепещет один-другой желтый лист.
Филин Ху сидит с широко раскрытыми глазами и грезит. Съежившись в комок, он вглядывается в ночь. Но окружающий его мрак пуст для филина, ничего не говорит, не приоткрывает заманчивых далей. Все закрыли камышовые стенки, ничего не увидишь, а звуки, и близкие и далекие шорохи, давно знакомы и повторяются из ночи в ночь. Пес Мацко бесцельно слоняется по двору, свинья Чав громко храпит в своем закуте, лошади в конюшне сонно переступают с ноги на ногу, а ближе к рассвету поднимает крик Курри, петух, приветствуя новый день. Вот мимо дома протарахтела запоздалая повозка, и вновь воцаряется полная тишина, лишь ночной сторож иногда ударит в свою колотушку, да четкое ухо филина уловит в выси свист и шелест крыльев: это стаи птиц улетают к югу.
И тогда у филина вырывается щемяще-надрывное уханье: тоска по простору и утраченной свободе сжимает сердце, а крылья ноют от страстного желания взмыть над округой. Чувства филина вновь переносят его на волю, он снова в родной пещере, рядом — родители, внизу змеится лента реки, а на противоположном берегу сквозь туман проступают контуры дальнего леса — бескрайнего, уходящего до самого горизонта.
Иногда Ху вспоминает родителей; они уже давно бы разогнали своих птенцов, но тогда, когда Ху был с ними разлучен, до этого было еще далеко, потому теперь в памяти Ху родители предстают такими, какими он видел их в последний раз, когда каждое появление отца или матери у пещеры означало для малышей тепло и пищу. Но после в пещеру проник человек, который, видимо, иногда тоже умеет летать.
Ху спит и видит сны, но вот что-то нарушило его покой: на сук сливы около хижины уселась маленькая сычиха и, не в силах побороть врожденного любопытства, подглядывает за филином.
Ху открывает свои огромные сверкающие глазищи. В этот момент он страшен. В горящих глазах читается лишь презрение и желание проучить назойливую гостью, но маленькая сычиха знает, что властелин мрака — пленник.
Ху издает резкий крик, от которого мороз подирает по коже, на крик сломя голову мчится Мацко, и при виде собаки сычиха бесшумно срывается с ветки.
— Что, что случилось? — пыхтит Мацко.
— Терпеть не могу, когда подглядывают! — Ху гневно топочет по крестовине. — Сычиха уселась у самой хижины и принялась разглядывать меня. Если бы я мог отсюда выбраться…
— Неужели ты стал бы драться с такой мелкотой?
— Драться? У сычей очень вкусное мясо…
Мацко припал и земле, шерсть у него на загривке встала дыбом.
— Разве вы, филины, пожираете даже родственников?!
— Мясо есть мясо, — отозвался Ху. — И потом… Когда добыча в когтях, это уже не родственник, а всего лишь пища… В пещеру, где мы жили птенцами, старики нередко приносили таких вот родственников. Когда покрупнее, когда помельче… для нас безразлично. Важно, что было мясо и всегда еще теплое. Только мало, потому что у племени сов лишь перьев много, хотя и перья тоже необходимы для пищеварения…
Мацко задумчиво поводил хвостом.
— Наше племя лишь тогда притронется и мясу сородича, если ему грозит голодная смерть.
— Это все человек, он вас испортил… Те, что живут на воле и питаются мясом, конечно, предпочитают не нападать на себе подобных, но стоит только чуть зазеваться, как сам становишься жертвой… Добыча всегда есть добыча… Родители рассказывали, что когда-то и люди поступали так же.
Мацко вздрогнул всем телом, даже пасть его отвисла от изумления.
— Не слышал и не видел тех ужасов, о чем ты рассказываешь, Ху…
— В пыли пещеры валялись и человеческие кости… Родители говорили, — а они слышали о том от своих предков, — что когда-то очень давно люди тоже жили в пещерах и поедали друг друга…
Мацко уставился взглядом в пространство перед собой.
— Ты многое мне сказал, Ху, теперь я должен обдумать твои слова.
— Тогда полезай в свою будку, меняется погода. Разве ты сам не чувствуешь этого?
— Да, погода меняется. Вот уж и племя Торо, родичи Кра, вернулись в наши края. Человек называет этих птиц «воронами»…
— Знакомое племя! Вдоль большой реки тянутся их поселения. У них тоже вкусное мясо…
— Тебе безразлично, Ху, серые они или черные, но здесь гнездятся одни только серые. А черные прилетают всегда в эту пору, и вскоре, как они прилетят, вся округа становится белой. Все вокруг будет засыпано белым. Люди называют это белое «снег».
— Что?
— Снег. Он холодный и белый и надолго уляжется там, куда упадет.
— Ступай в свою конуру, пес, я не знаю, что это.
— Скоро увидишь, Ху. Я ухожу, пришло мое время спать. И в такую погоду лучше всего забиться в будку.
Мацко побрел в глубь двора, а Ху опять погрузился в грёзы, и вскоре вместе с холодным ветром подобрался рассвет.
С рассветом филин заснул по-настоящему, крепко, без сновидений, но и сон не мешал ему слышать, как северный ветер трогал камышовые стены, а что-то совсем незнакомое плавно падало сверху и мягко ложилось на крышу и землю у хижины.
Ветви деревьев вздрагивали на ветру, смородиновые кусты с трепетом гнулись и югу, а землю, с тихим шелестом, слышимым только филину, плотно засыпал снег.
И вот на следующее утро Ху увидел, что это такое снег — белый и чистый; холодное дыхание его ощущалось даже внутри хижины.
— Должно быть, невкусная пища — эта белая штука, — моргал Ху. Однако люди думали о снеге иначе.
— Этот снег надежно прикроет озимые, — сказал агроном.
— Хороший снег — хороший урожай, — добавил Бицо и великодушно отпустил Йошку домой — подъем зяби был закончен.
Неколебимый мир и покой воцарились в округе, ощущалась особая предрождественская тишина. Ветер дул редко, лишь снег продолжал валить. В лесу кружили мириады снежинок, путаясь в частом ельнике и в молодой дубраве, там кое-где на деревьях еще остались листья.
Ферко чистил и смазывал, готовя к зиме инвентарь, и думал при этом о своих нагулявших жир свиньях, когда в сарай заглянул агроном.
— Запрягай к десятичасовому скорому, Ферко. Дядя мой приезжает.
— Господин аптекарь?!
— Он самый.
— Полость взять?
— Для такой короткой поездки не стоит. Я думаю, раз-другой прогуляем и филина по лесу.
— А не замерзнет он?
— Думаешь, на воле филины надевают теплые подштанники? — рассмеялся агроном. — Да они и в тридцатиградусный мороз охотятся так же, как летом, а вот проволочную стенку у хижины заложи поплотнее камышовыми вязанками. Только дверцу оставь свободной. Словом, сделай все, чтобы хижину не продувало ветром, сквозняков даже птицы не любят.
— Слушаюсь, господин агроном. Вместе с Йошкой и сделаем.
— Да, скажи Помози, что и он с нами поедет, пока дядя у нас гостит, он будет сопровождать его при охоте. Так без четверти десять подъезжай к конторе.
Агроном ушел по делам, а Ферко снова принялся раскладывать инструменты по местам и довольно насвистывать под нос, потому как радовался гостю. Аптекарь не скупился на чаевые, а кроме того, держал в своей сумке такую палинку, какая, кроме этой сумки, имеется только в сказках, да в погребах монастырей.
Поезд прибыл без опоздания, и Помози с молодым задором подхватил объемистый багаж аптекаря. Паровоз с приглушенным тутуканием потянул вагоны дальше, в глубь мирно запорошенного снегом поля.
— Как тут вам живется? — спросил аптекарь, и агроном в ответ лишь махнул рукой, жестом давая понять, что, мол, живется неплохо, насколько хорошо вообще может житься человеку в нынешние тревожные, сумасбродные времена. Но вслух он сказал другое.
— Хорошо, что вы собрались к нам, дядя Лаци.
— Видишь ли, и мне эта поездка в радость, потому что дома только попусту терзаешь самого себя. Не раз думаю даже, что, пожалуй, к лучшему, что бедная тетка твоя не дожила до наших дней…
Повозка негромко и монотонно постукивала по дороге, а Ферко, сидящий на козлах, конечно же, ловил каждое слово собеседников.
— У конторы придержи лошадей, Ферко. А ты, Йошка, заскочи за патронами…
— Как прижился филин? — спросил аптекарь, и агроном обрадовался, что разговор перешел на охотничьи темы.
— Превосходно! Умен, как и все филины вообще, а теперь стал и более покладистым. Прогуляем его разок-другой. Помози умеет с ним обращаться, и Ферко тоже, да и с Мацко они волей-неволей сдружились.
— Филины не любят собак.
— Да, но Мацко по своему характеру такой рохля и до того незлоблив, что, наверное, даже филин почувствовал это…
Да, дело обстояло именно так, хотя, конечно, ни филин Ху, ни Мацко не анализировали своих чувств. Ху — когда брала верх натура — вдруг начинал зло пощелкивать клювом, давая понять Мацко, что терпеть не может все собачье племя, на что Мацко виновато вилял хвостом, но затем они как ни в чем не бывало вновь продолжали разговор на том неуловимейшем языке, который понимали только они: движением, позой, радостным сверканием или мрачным блеском глаз, почесыванием, вилянием хвоста, зевком можно выразить все необходимое. Собственно говоря, и филин, и пес оба были одиноки, но они никогда не скучали, потому что в любой момент могли уснуть. А когда они бодрствовали, то настороженно приглядывались к окружающему, наблюдали и ждали. Один скреб шкуру, другой поправлял клювом перья, но нередко у Мацко возникало желание проведать Ху, а филин — хоть сперва и хохлился недовольно, все же радовался приходу Мацко, он чувствовал безграничную доброту и дружелюбие дворового пса.
В то утро Мацко позднее обычного побрел в сад, чтобы наведаться к филину: когда падал снег, так и тянуло подольше поспать в уютной и относительно теплой конуре. Проснувшись, Мацко долго смотрел на покрывший всю землю снег; из надежного укрытия смотреть на сплошную белизну было даже приятно. Но Мацко не первый день жил на свете и знал, что снег, с виду такой пушистый и нежный, на ощупь — холодный, хотя и к холоду этому тоже можно притерпеться. Мацко посапывал у себя в конуре и выжидал, пока распогодится, тем более, что во дворе было тихо, повозка с хозяином уже вернулась и негромкие голоса людей еще больше усиливали мирный покой, что вместе со снегом наполнил и двор, и округу. Свинья Чав, по своему обыкновению, сыто храпела, а ее подросшие поросята, посапывая, спали в своем закуте и время от времени почесывались во сне, потому что блох в хлеву было полным-полно. У Мацко в будке блох не было, хотя он и не задумывался, почему это так. Правда, пес видел, как Ферко иногда посыпал у него в будке каким-то белым порошком, и Мацко одобрял это, потому как все, что делал человек, можно было только одобрять.
Но вот Мацко вспомнил про филина, встал и встряхнулся всем телом. В этом заключался для собаки весь утренний туалет; затем пес осторожно вышел наружу. Мягкое, холодящее прикосновение снега пробудило в нем прошлогодние воспоминания, что почти совпадало с понятием о времени: прошедшем времени.
Мацко понюхал снег, в нос ему набились снежинки, пес чихнул и поспешил к филину.
Ферко еще на рассвете расчистил дорожку в саду, вплоть до самой хижины филина, так что Мацко понял: никуда больше, кроме как к домику филина, лучше и не соваться.
По обыкновению, Ху сидел на своей крестовине, закрыв глаза, но Мацко знал, что филин не спит. Пес приветливо завилял хвостом, а затем и фыркнул, на что Ху сделал вид, будто зевает.
— Ну, теперь ты знаешь, что такое снег, — Мацко обвел взглядом заснеженный сад, — иногда я даже валяюсь в нем, потому что это полезно для шкуры…
— Этот снег навевает сны, — поправил перья Ху, — а спать приятно, потому что тогда я снова переношусь домой, хотя старики-филины меня не замечают. Но у себя в пещере я никогда не видел этого снега…
— Ты еще молод, Ху, и увидишь не раз, как ложится снег, и с каждым разом, как ты это увидишь, ты будешь становиться старше. Сперва цветут деревья, и тогда всевозможные запахи плавают в воздухе и щекочут нос, даже ночью, а потом приходит жара, и вместе с нею появляются комары, летучее племя Зум, назойливые твари, которых я терпеть не могу; еще позже все, что зреет на деревьях становится красным, желтым и синим, а затем, через некоторое время, приходит снег. А потом снова цветут деревья, приходит пора, которую люди называют весною и радуются ей. Я тоже появился на свет весной. Смотри-ка, к тебе прилетела Цитер!
На ветку у дверцы хижины уселась синичка и чуть ли не вся протиснулась сквозь ячейку проволочной сетки: уж очень ей любопытно было взглянуть на филина.
— Ой! — пискнула синичка. — Ой, до чего страшный!
— Лети сюда, — заморгал Ху, — здесь нет ветра…
Синичка оцепенела от ужаса, но когда Ху зашевелился, страх отпустил птаху, и она стрелою метнулась прочь и с бешено колотящимся сердечком уселась на ближайшем тополе.
— Дзень-тинь-тень! Что это? Кто это был?
В глазах синички застыл ужас.
— Такой громадный и страшный…
— Посмотрю-ка я сама, — сказала ее мать, которая, правда, теперь держалась особняком от своего подросшего потомства. Синица подлетела к дверце хижины, но тут же стрелой метнулась обратно.
— Дзень-тинь-тень! Это же грозный Ху, лесной филин! Я уже слыхала о нем, но бояться его не надо, ведь он пленник…
— Пленник он или нет, а все же разумнее держаться от него подальше, — вмешалась другая синица, — я знаю один хороший сад, — и, вспорхнув с ветки, она увлекла за собой остальных синиц.
Они летели над селом неровно, изящными дугами, которые всегда отличают синиц и выдают, что они не бог весть какие летуны. Но синицам и нет в этом нужды. Их скользящий полет рассчитан лишь на короткие расстояния, от дерева и дереву, от одного куста до другого, ближайшего, что одновременно служит им и защитой от ястреба-перепелятника, который не может охотиться в узких прогалинах между кустами. Но и у ястреба есть своя излюбленная тактика. Молнией проносится он над землей, и если какая-нибудь синица, овсянка или щегол от страха выскочат из куста, тут им приходит мгновенный конец.
Но сейчас не его сезон, ястреб-перепелятник теперь не залетает в эти края, и стайка синиц безо всяких тревог перебирается на другой край села, в заброшенный сад, где старые сливы и дуплистые яблони спали зимним сном, но синицы знали, что в их корявых стволах полным-полно всяких червяков и жучков.
— Вот это место, — дзенькала самая главная синица. — Старый сад, старые люди и старая собака, а если появится убийца-ястреб, сразу же прячьтесь в куст. Понятно? — поучала она молодых синиц. — Только в куст, а не вверх, в воздухе ждет погибель!
— В куст, в куст, — послушно вторили юные синички, хотя стоило мелькнуть только тени ястреба, как они моментально теряли голову.
Старый дом стоял на самой окраине села, казалось, он относится уже не и селу, а к тянущимся за ним полям. Когда поднимался ветер, ветхий дом первым принимал на себя его порывы, а когда наступала тишь, это были ничем не тревожимые тишина и покой полей. Сад сбегал к лугу и неприметно сливался с ним, потому что кустарник, образующий живую изгородь, в равной степени относился и к саду, и к лугу.
Через луг протекал ручеек. Он был невелик, воды в нем едва хватало, чтобы всколыхнуть кромку камыша, поведать прибрежному ивняку о дальних краях, откуда пришли отдельные его капли, и дать приют мелкой рыбешке, которой питался зимородок, самая красивая птица здешних краев, хотя он и не знал об этом. Именно потому зимородок не был спесивым зазнайкой, хотя летать умел так искусно, как редкая птица в этих местах. Иной молодой ястребок или ненасытный перепелятник пытался поймать его, но зимородок зеленой молнией выписывал круги над водой, и отогнать его от ручья было никак невозможно, а если опасность становилась уж слишком грозна, падал в ручей, на мгновение скрываясь под водой, и ястребу не оставалось ничего иного, как искать себе другую добычу. Зимородка не удавалось отвлечь в луга или заманить высоко в воздух, чтобы потом снизу отрезать ему путь к земле и стремительными наскоками сбить его с толку, как это легко можно проделывать с воробьями или синицами; зимородок считал ручей своим домом и никогда не бросал его. Возле него, в одной из темных прибрежных нор, в гнезде, выложенном из рыбьих косточек, появился он на свет, и там же кончал свою жизнь, хотя как и когда, оставалось неведомым. Летом, конечно, и многие другие птицы насиживают гнезда и кормятся в прибрежном ивняке или узкой полоске камыша, но зимует здесь лишь один зимородок, если не считать постоянными обитателями нескольких бродячих уток, стаек синиц, прячущихся по кустам, да редкого гостя — крапивника. Кроме них зимой у ручья летают лишь ветер, вороны и зимняк, ну и один-два фазана тоже наведываются сюда; эти находят что-то съедобное среди пожухлых стеблей камыша тогда, когда там казалось бы нет ни крохи.
Но сейчас луг кажется вымершим, пустым и безмолвным: выпавший на рассвете снег скрыл все следы. Под низким пасмурным небом собрался вроде бы легкий туман, но нет, не туман это, а всего лишь облачко пара, окутавшее лишь малую часть белого, безмолвного мира.
Над всей округой довлеют снег и мертвящая тишина, в ней глохнут и плеск ручья, и отдаленное карканье ворон, и шум села, где дымятся трубы; этот шум сплетен из множества разных звуков, но пока они дойдут до луга, они сливаются в невнятный гомон, в котором не различить ни радости, ни печали, ни забот, ни разгула свадьбы, а только дыхание будней. Но сейчас и его не слышно.
Вот и снег перестал валить. Ху продремал целый день в одиночестве, потому что Мацко пробыл у камышовой хижины очень недолго.
— В такую пору лучше всего спать, — пояснил пес, поскреб лапой шкуру и побрел обратно к себе в конуру, надежное тепло которой в непогоду обретало особую ценность.
Ху в ответ даже не шелохнулся, лишь коротким зевком показал, что согласен с мнением Мацко; потом он прикрыл глаза и почти в тот же миг погрузился в сон, а для филина это значило вырваться на волю. Ху не знал, что такое счастье, лишь сон делал его почти счастливым: исчезали камышовые стены, исчезала дверца хижины, и плененная птица могла лететь, куда ей угодно, в безграничье мечты и воли. Что чувствовал тогда филин, откуда приходили к нему эти сны, никому неведомо. Но сны Ху не всегда ограничивались впечатлениями его собственной жизни, инстинкт приводил в сон опыт его многочисленных предков, картины охоты и дальнего лета, дремля, Ху видел необозримые просторы, когда-то подвластные его родичам.
Но каждый сон обязательно начинался с пещеры в отвесной базальтовой стене, где их, птенцов, было трое; взрослые филины попеременно таскали им добычу, а птенцы ели, ели и, казалось, могли есть без конца.
Но потом вдруг Ху видел себя одиноким. Уже взрослым, а не птенцом. Будто сидит он на выступе пещеры и ждет, когда стемнеет, потому что солнце лишь только сейчас скрылось за дальней излучиной большой реки. Он ждет наступления темноты, когда станет властителем всей округи, единственным властелином, потому — и филин Ху это ясно чувствует, — что никто не видит и не слышит в ночи так, как он.
Ху не знает, что такое пространство и что такое время, оба эти понятия живут лишь в его подсознании, хотя они-то и определяют его существование. Жизнь там, на выступе скалы вполне по нему, он может исполнить все свои желания: отправиться на охоту в большой лес или на камышовый остров, к известняковым скалам или к вороньей колонии; вороны спят, кучно, словно черные шарики, обсев деревья, Ху может схватить любую, ведь среди ночи эти крикливые птицы слепы и беззащитны. Но мясо у них вкусное.
Теперь сон филина глубок, он всецело захвачен картинами воображаемой жизни. Обычно сон филина необыкновенно чуток, но сейчас он всеми своими чувствами ушел в тот другой мир наследственной памяти предков, и там он свободен в выборе, каким видом охоты заняться. После недолгих колебаний Ху выбирает дорогу к реке и там сворачивает в сторону вороньей колонии, однако он не торопится, потому что это охота, а охота требует обстоятельности. Ночь уже вступила в свои права, и можно выбирать себе добычу полакомей.
Напротив реки спит деревня, но у крайнего дома красным светом всматривается в темноту окно-глаз, и Ху сворачивает на огонек, потому что он от природы любопытен и у этого окна подсматривает не впервые. Он и сам не знает, чем притягивает его окно, свет, но филин чувствует, что должен туда слетать, потому что хотя человек — существо таинственное и страшное, но в темноте и человек не видит…
Полет филина нельзя сравнить с полетом ни одной другой птицы: он беззвучен, как стелющийся дым. Во дворе дома сложена большая поленница дров, с нее так удобно заглядывать внутрь жилья и видно, как человек то проходит мимо окна, то возвращается, разговаривает с другим человеком, и в его голосе и движениях скрыта пугающая сила.
Наглядевшись, Ху ощущает неодолимую потребность спешить за добычей, потому что инстинкт внушает ему, что в пещере его ждут подруга и птенцы. Это чувство торопит, и филин взмывает в воздух.
Сон есть сон. И Ху не смущает, что лишь часом раньше у него еще не было ни подруги, ни малышей. Во сне смешивается время и все реальное.
И кажется Ху, что он плавно скользит над рекой и готов уже повернуть к вороньей колонии, когда замечает в кочкарнике среди мелководья диких уток; утки, видимо, спят или притворяются спящими, что не меняет сути дела. Филин беззвучно снижается, всплеск, вот уже утка забилась в его мощных ногтях.
Вода здесь совсем мелкая. И филину это известно. Но вот утка больше не бьется в его лапах, и, с трудом подняв ее, он летит к пещере. Что за приятное чувство, возвращаться с добычей! Птенцы еще не умеют самостоятельно управляться с едой, но его подруга мигом распотрошит им тушку, и малыши будут сыты.
— У уток очень вкусное мясо, — Ху кладет птицу возле гнезда, — ешьте, а я наведаюсь к воронам.
На островке посреди реки стоят большие деревья, это стародавняя воронья колония, где чернеют одно подле другого несколько тысяч гнезд, и столь же давнее место охоты для филинов. Сколько Ху ни таскает отсюда ворон, колония их не уменьшается, а ведь напротив, в расщелине другой скалы, гнездится пара соколов и тоже питается воронами. Но не будь здесь филина и соколов, воронам, пожалуй, и не уместиться всем на одном острове, пришлось бы им тогда основывать еще одну колонию, или же не миновать бы им какой-нибудь из болезней, которые всегда возникают в местах, где чрезмерно скучились слишком расплодившиеся звери или птицы. Природа сохраняет равновесие, и филин Ху со своим семейством, хотя, конечно, он об этом даже не подозревает, есть орудие этого равновесия…
Но Ху всего лишь птица, о подобных вещах он не умеет думать.
На этот раз он даже не выбирает добычу, а просто подхватывает ближайший к нему темный комок и устремляется с ним к берегу и там поедает ворону, так как успел проголодаться.
(Спящий филин делает частые глотательные движения.)
Потом Ху летит обратно к вороньей колонии и подхватывает еще одну из черных птиц, но эту несет домой… После удачной охоты Ху усаживается на выступ скалы у пещеры и зорко всматривается во тьму, в ночи он чувствует себя хорошо и уверенно. Он любит ночь, хотя и не задумывается, что значит любить, но мир ночи — это его мир, в котором он может удовлетворять все свои желания и инстинкты, мир, знакомый, безграничный и вольный.
Ху сидит на выступе; позади, в пещере его семья, он чувствует свое неразрывное целое с нею и не задумывается даже, что ждало бы птенцов, если бы его вдруг не стало. Он есть! Этим исчерпано все… Здесь неожиданно возникает провал, почти боль.
Ху проснулся.
Вокруг него — камышовые стены, проволочная дверца, а около дверцы два человека.
— Послушай-ка, Пишта, говорит тот, что постарше, — а он не болен, твой филин?
— Не думаю…
— Присмотрись, какие у него глаза! Как у больных птиц…
— Вряд ли… Аппетит у него хороший. Наверное, просто спал…
— Завтра возьмем его на охоту?
— Нет, дядя Лаци. Давайте побродим завтра по лесным оврагам… Много лисиц развелось… а может, и кабан попадется…
Позже к хижине наведывается Ферко, со связкой воробьев, а с ним и Мацко, но филин Ху даже не взглянул в их сторону, он тосковал по другому миру, который наяву не хотел возвращаться, а силой его не вернешь.
Но все же филин проглотил двух воробьев прямо с перьями, не утруждая себя раздумьями, где и как их раздобыл Ферко. А ведь на свой способ охоты Ферко мог брать патент, хотя и требовались всего лишь курятник, дверь в курятник, двадцать метров веревки и он сам, Ферко.
Дверь курятника была постоянно открыта, а корыто — полно половы, чтобы куры клевали, когда им вздумается. Но полова с непросеянным зерном засыпалась вовсе не для того, чтобы ее клевали и воробьи тоже… Однако поминутно отгонять их ведь не поставишь специального работника, так что в курятник слетались воробьи со всей округи.
Но на охоту с Ху агроном с Ферко последнее время выбирались редко, и пришлось бы филину жить впроголодь, если бы Ферко не набрел на идею. Он как следует смазал дверь в курятник, к ручке ее привязал веревку и стал выжидать момента, пока к корытцу с кормом слетится побольше воробьев. Тогда он потянул за веревку, дверь захлопнулась, и воробьи оказались в курятнике точно в клетке.
Ферко, однако, был человек умеренный и дальновидный. Своей тяжелой видавшей виды меховой шапкой он прихлопнул штук пять, а остальных птах выпустил на свободу: ведь и завтра тоже понадобятся воробьи, и послезавтра, потому что, как говорит пословица, дней всегда больше, чем колбасы.
Воробьи, отпущенные на свободу, не извлекали для себя никакого урока.
Шапка Ферко хлопает уже вторую неделю, а воробьи все еще не набрались ума, число их не убывает, а Ху каждый день лакомится их мясом. Правда, филину куда больше нравятся те вороны, которых он ловит в снах-грезах.
Потом опустился туман. К рассвету он сгустился и стал припахивать дымом.
Затем тишину разогнал утренний колокольный звон.
— Доброе утро, дядя Ферко! Ну, что вы скажете, туман-то каков!
— Да что тут скажешь… Может распогодится.
— Оно, конечно… Может, на горе и нет тумана.
— Может, и так, — согласился Ферко. — А если не развиднеется, выедем чуть позже. Разведай-ка, парень, как там дела на кухне, если все готово, можно грузить припасы в дорогу.
Когда Помози — основательно нагруженный — показался из дома, на улице как будто бы прояснело, и даже можно было простым глазом приметить неуверенное колыхание тумана, неуклонно тянувшего к югу, но зато воздух стал вроде бы холоднее.
— Сегодня навряд ли потеплеет… — Ферко втянул в себя воздух. — Ветер держится, хотя и не очень сильный, но постоянный… Чем это от тебя попахивает, Йошка?
— Господин аптекарь поднес рюмочку.
Ферко задумался.
— А что, полость — укрыть гостя, ты прихватил?
— На то кучер есть, он хозяин… — ухмыльнулся Йошка.
Ферко зашел в дом, вынес оттуда полость, и теперь от него тоже попахивало, как и от Йошки.
— Тебе из зеленой бутылки досталось?
— Из нее. Такая пузатая…
— Крепка, — одобрительно кивнул Ферко, у господина аптекаря свой рецепт. Ну, укладывай снедь да и пора запрягать.
К тому времени посветлело еще заметнее, и видно было, как ветер гонит к югу клубы тумана. И когда повозка тарахтела вдоль улицы, уже ясно проступали трубы, но у железнодорожного переезда кони едва не наткнулись на опущенный шлагбаум.
Ферко растерялся от собственной неосмотрительности, хотя агроном и сказал-то всего:
— Не стоит спешить, Ферко…
— У земли туман пока еще очень плотный…
Затем дорога, вроде бы неприметно петляя, но неуклонно стала забирать вверх, с высотой видимость становилась все лучше. Седоки ехали молча, каждый словно бы нес в себе предутреннее безмолвие ночи.
Но вот туман постепенно рассеялся, и с неба ударило солнце.
— Поглядите-ка вниз, дядя Лаци! — обернулся назад агроном.
Села, скрытого густой белой завесой, совсем не было видно.
— Понять не могу, отчего это деревни всегда ютятся в долинах…
— На ровном месте человеку легче ходить, и строить удобнее, легче рыть колодцы, опять же за холмом — и затишье от ветра, да и сам человек, и скотина, и груженая повозка к дому легче бежит под уклон.
— Вон там, у лесного мыска, остановимся, Ферко.
— Хорошо. Да там никак дядюшка Райци.
Повозка остановилась. Из-за кустов к ней вышел невысокий седой человек с ружьем, он поднял шляпу, приветствуя всех прибывших, но сам при этом глаз не сводил с аптекаря, и во взгляде его светилась улыбка.
— Доброе утро, дядюшка Райци, — улыбнулся ему аптекарь. — Каждый раз сердце радуется, как вас завижу…
— А правда ведь, — подумал про себя агроном, — с той минуты, как дядя Лаци приехал, сейчас он первый раз от души улыбается.
Оба старика дружески обнялись.
Потом оглядели друг друга с теплой лукавой приязнью старых людей, с тем взаиморасположением, которое рождают лишь долгие, прожитые бок о бок годы, и для выражения которого слова не нужны.
— Дядя Райци, — не утерпел агроном, — на что нам можно рассчитывать?
— Ну что ж, — вспомнил старик о своих обязанностях, боюсь сглазить, но коль повезет, глядишь, и кабанчика удастся выгнать. Потому-то я и предупредил звонком, чтобы захватили трехстволку.
— Трехстволка с нами.
— Вижу. А зайцев на этом участке немного. Фазаны… может, кулики… но уж зато лисиц погоняем вдоволь. Правда, стрелков нас только трое, придется каждого ставить на верное место.
— А кабаны?
— Кабаны пришли уже сюда, но где залегли, не знаю. Ведь все чащобы одной парой ног не прочешешь. Но если здесь их не захватим, то уж на второй или третьей делянке обязательно на них наткнемся. Помози, проводи господина Ласло к большому буку. А вы, господин агроном, останетесь здесь, у поворота, так и Ферко легче будет вас отыскать после того, как распряжет лошадей. Я же пойду вдоль по склону и, как спущусь до низу, дуну в рог, тогда все разом и выступайте.
Ферко выложил из повозки все необходимое для охоты и погнал в сторону, агроном остался один. Пока люди займут места по разные стороны котловины, минует не меньше четверти часа.
Ферко вернулся красный и вспотевший.
— Что ты носишься как угорелый, неровен час, еще застудишься…
— Опоздать боялся…
— А стаканчики не забыл?
Ферко развязал шнурок сумки, достал бутылку палинки и подал хозяину стаканчик.
— Угостись и ты заодно!
— Благодарствую! Теперь-то уж я нипочем не простыну, — встрепенулся Ферко. Мужчины выпили, и каждый засунул стаканчик к себе в карман, чтобы тот был под рукой, когда понадобится.
И тут заиграл рожок загонщика.
— Ну, пошли! — сказал агроном, взял ружье на изготовку и углубился в дубовую рощу. За ним последовал Ферко.
Они не раз уже охотились вместе и договариваться друг с другом, что делать, было им ни и чему. У агронома был зоркий глаз, а у Ферко обостренный слух, и стоило ему уловить малейший шорох слева, как он касался левого плеча агронома, если же шорох шел справа — трогал правое плечо, все это безмолвно, дабы не спугнуть тишины. Так что, хотя Ферко шел без ружья, он имел все основания говорить «мы охотились», «мы стреляли», потому что зверя они действительно брали сообща.
Но пока что в лесу было пусто.
Загонщики шли еще далеко, но все равно приходилось держать ухо востро, ведь гон шел на лису, а лисы знают немало уловок, и не раз им удается перехитрить охотников.
Но вот тишину прервал звук рога, гулко и весело раскатился он далеко по округе, и агроном внезапно подумал, что испытывает дичь при этих чуждых и явно враждебных ей звуках? Боится, помышляет о бегстве? В роще с ветки на ветку перепархивала стайка синиц, а внизу, в долине, предательски заверещала сойка.
— Пожалуй, лиса идет, — прошептал Ферко. — Сойка определенно кого-то углядела…
Агроном только кивнул, молча соглашаясь с Ферко. Сойке, известное дело, стоит только приметить хищницу, как она начинает осыпать ее бранью…
Над лесом, на высоте достижимой дробью, пролетала какая-то длинноклювая птица, но агроном, все мысли которого занимала лиса, промазал, в ответ на выстрел в кустах послышался какой-то шум.
— Лиса кинулась в сторону, — прошептал Ферко. — А кулик летел слишком далеко…
Агроном сердито дернул плечами, потому что Ферко был прав: сойка наверняка давала знать о появлении лисы, а кулик — черт бы его побрал! — действительно шел слишком далеко…
И тут слева неторопливо, почти спокойно хлопнул выстрел.
— Уложил, — высказал Ферко общую с агрономом мысль. Он был уверен в этом: аптекарь был метким стрелком, да и второго выстрела не последовало.
Постепенно лес снова затопила тишина. Дичь, на которую велся гон, затаилась, сосредоточилась на одной цели: осторожно прошмыгнуть между охотниками, поскольку позади нее загонщики подняли шум.
На стрелков неожиданно выскочил заяц, присел и оглянулся, прислушиваясь к шуму и крикам загонщиков.
Ферко покосился на агронома, тот сделал знак: не стоит. Заяц им сейчас не нужен. Зайцев можно будет настрелять после или в другой раз.
Заяц сел и запрядал ушами, словно раскладывал по полочкам, сортируя звуки, идущие с разных сторон.
— Кумекает, что к чему, — прошептал Ферко и улыбнулся добродушно, потому что заяц теперь перестал быть дичью, которую надо выслеживать, стрелять…
Загонщиков все еще не было слышно: агроном приучил своих людей гнать дичь по возможности без лишнего шума, лишь изредка постукивая по стволам деревьев. При таком загоне дичь не пугается, не пускается наутек сломя голову и не взмывает в воздух, а столь же неспешно — в темпе загонщиков — отступает в сторону, куда ее теснят. Фазаны поднимаются на крыло в самый последний момент — уже на опушке леса, а лисы, охваченные кольцом людей, долго рыскают внутри круга, пытаясь как-нибудь прорваться, зайцы, те бегут наугад, не выбирая направления, а кабанов — если поднимут с лежки — слышно издали по вызываемому их тяжелыми телами треску и шуму.
Но пока стояла полная тишина, и лишь иногда доносилось легкое отдаленное постукивание по стволам. Мысли агронома текли вразнобой, и вдруг он подумал: сколь редкостный, благословенный покой господствует в этом припорошенном снегом лесу и какой, должно быть, душераздирающий стон и скрежет стоит на Западе, над полями сражений… едкий запах йода и человеческого пота близ перевязочных пунктов, и мертвые остекленелыми глазами уставились в небо, потому что живые не успевают хоронить их.
По тишине, царившей в лесу, можно было подумать, что нет в нем ни людей, ни дичи. Ветви деревьев по временам беззвучно роняли снег; небо, хотя тонкая пленка облаков и закрывала солнце, было светлым, в низинах недвижно лежал туман, и отдаленное карканье вороны столь полно вписывалось в общий покой, что не трогало слуха.
Но вдруг за кустами негромко хрустнул сучок и агроном почти непроизвольно повернул дуло ружья на звук. Ферко стоял, как камень. Кусты шевельнулись, сквозь ветки просунулась бурая морда крупного кабана.
Ружье медленно повернулось, замерло, и тишину разорвал резкий, сухой щелчок.
— Наповал, — прошептал Ферко, а агроном перезарядил ружье.
Приближаясь с долины, неумолчно трещала сойка, вновь пронеслись синицы, и следом из низины глухо ударил выстрел дядюшки Райци.
Но вот из лесу показались загонщики.
— Взгляни, Ферко, что там с кабаном, — сказал агроном.
— Уложили наповал, — уверенно кивнул Ферко и стал продираться сквозь кусты. — Да вот, извольте взглянуть сами!
Подошли загонщики.
— Есть что?
— Сейчас проверим! — скупо бросил им агроном, и, когда они всем скопом продрались сквозь кусты, загонщик постарше снял шапку.
— Разрази меня гром!.. Да ведь это секач, центнера полтора в нем будет… никак не меньше.
— С самой осени повадились они ходить в кукурузу…
— Эй, ребята, а ну, подсоби! — кликнул старший загонщик тех, что еще только подходили, — втроем нам его с места не сдвинуть!
— Ну и здоровяк!
Загонщики подняли секача; пуля угодила ему под самое ухо, и от выстрела тот даже не дернулся — пал, как подкошенный.
— Нагулял он жирка… — ахнул один парнишка.
— Вот бы тебе таким быть, Пишта…
— Кто знает, может любушке тогда нравиться не будет, — подхватил шутку другой загонщик.
Тут подошел аптекарь в сопровождении Йошки и почтительно приподнял шляпу, поздравляя удачливого охотника.
— Рад за вас! А мы подстрелили лису и еще видели кулика, но далеко.
— От меня он тоже шел далековато, — вот я и промахнулся, — признался агроном.
Подоспел запыхавшийся Райци.
— Вот это добыча! — одобрительно крякнул он, осмотрев секача. — Еще несколько кабанов было в загоне, теперь они перешли на Горелую вырубку. Но одного подсвинка я сшиб. Шандор, — обратился он к пареньку-загонщику, — дуй живо в усадьбу, пусть дядя Варга отрядит повозку. Мы сделаем еще один гон. Время еще есть. А после погрузим кабанов на повозку. — Райци присел на складной охотничий стул. — Загонщикам придется сделать изрядный крюк. Лайош, — окликнул он одного из загонщиков, — вот тебе рог, дашь нам знать, когда двинетесь.
Загонщики скрылись, охотники не спеша расселись в кружок и заговорили вполголоса.
— Помози, — давал указания Райци, — поставь господина аптекаря около старой груши. Гон направят как раз туда. А вы, господин агроном, останетесь здесь, на своем прежнем месте, а я тоже вернусь туда, где стоял. Думал я расставить всех по-другому, да ветер повернул.
Ферко послюнявил палец и поднял в воздух.
— Северный… значит, ждать снега…
— Ну, пора и расходиться по местам, — поднялся Райци; агроном с Ферко снова остались одни.
В воздухе замельтешил редкий снег. Вскоре вдалеке заслышался охотничий рог.
Агроном огляделся: теперь гон шел с другой стороны, и ветер дул тоже оттуда, прямо в лицо охотникам, под напором его шелестел, шептался лес.
— Не спуститься ли пониже?
— Все равно, — Ферко пожал плечами. — Двадцать шагов туда или сюда — невелика разница, но, пожалуй, ниже будет потише, вон у тех кустов можжевельника… Но уж если опять на нас выскочит заяц, сделайте милость, не упустите. Почтмейстер интересовался, правда ли, что мы собираемся на охоту… да и начальник станции любопытствовал…
Гон был длинный и охотники еще не ждали зверя, как вдруг за кустами можжевельника мелькнуло что-то пламенно-рыжеватое и исчезло.
Охотники на миг оцепенели.
Уж не померещилось ли? Вокруг — никого, только ветер свободно гулял по склону холма, да не переставая кричала сойка.
Потом ружье агронома плавно повернулось в ту сторону, где снова мелькнуло что-то рыжее и грянул выстрел.
— Чисто сработано! — шепнул Ферко. — А мясо можно отдать почтмейстеру.
— Попал я?
— Видел только, как белое мелькнуло брюхо, когда она кувыркнулась от выстрела. Точно, лиса, и не маленькая… Может, лис.
И снова — тишина! Только дубы своим неумолчным шелестом будто хотели загладить, заставить забыть резкий хлопок выстрела, и вдруг из кустов на поляну выбежал заяц и в то же мгновение, сраженный, покатился кубарем.
— А этот кому же пойдет? Начальнику станции или почтмейстеру? — ухмыльнулся Ферко.
В стороне за кустами послышался треск поднятого на крыло фазана.
— Курочка, — сказал Ферко и тотчас же перебил себя: — Заяц!
Заяц пересекал просеку, когда дробь достала его, а всполошенная фазанья курочка пронеслась над самыми головами людей, которые в любом случае не тронули бы ее.
— Заяц — кому?
— Ветеринару!
— Ну, тогда больше не посылайте меня на почту… — усмехнулся Ферко.
Оба рассмеялись, хоть и беззвучно, а там, где смех, туда напрашивается и удача.
Косой полет низко над кронами деревьев — и почти к ногам охотников на толстый слой жухлой листвы присел кулик.
Агроном и Ферко залюбовались птицей: блестящие капельки-глазки, дивные, густые, отливающие всеми оттенками коричневого перья.
Кулик, завидя рядом охотников, тоже уставился на людей.
Агроном опустил ружье и махнул рукой.
— Лети себе, птица…
И кулик послушно вспорхнул.
— С такой близи все равно нельзя стрелять: дробь разбила бы птицу вдребезги, — оправдываясь, обернулся агроном к Ферко…
— Конечно, — согласился тот коротко.
Затем прогремел дуплет с той стороны, где стоял Райци, и почти сразу вслед за ним разрядил оба ствола аптекарь.
— Заяц! — горячим шепотом обдал Ферко, и когда третий косой замер, уложенный метким выстрелом, добавил чуть ли не просительно: — Ну этого-то почтмейстеру, ладно?
— Ладно, улыбнулся агроном, — но теперь моли бога, чтоб и начальнику станции тоже перепало!
— Так ведь и другие тоже с добычей… — начал было Ферко, но вдруг разом замер и едва слышно выдохнул: — Кабаны… пока еще далеко…
Потекли минуты напряженного ожидания; кабаны, судя по всему, взяли в сторону. И тотчас же с места, где стоял аптекарь, донесся резкий хлопок выстрела.
— Свернули, куда надо…
Затем послышался треск сучьев: кабаны, проламывались через чащу, но стрелять в них от агронома было нельзя.
Зато торопливо, один за другим, дважды выстрелил Райци…
А вскоре из-за кустов показался и первый загонщик.
— Ну, как тут у вас?
— Три зайца и одна лиса, вон там, в кустах. А как остальные?
— Мы разбрелись. Такие чащобы в этой котловине…
Затем послышался скрип повозки, где-то близко переговаривались между собой загонщики, которые вышли на аптекаря; они принесли здорового подсвинка и лису.
Сам Райци нес двух зайцев.
— Ну, и слава богу, — сказал Ферко, — вот и господин аптекарь тоже с удачей… а то, по всем приметам, охотиться нам придется недолго.
— Может, еще распогодится… — взглянул на небо аптекарь.
Агроном задумался, присматриваясь к редким снежинкам.
— А вы как думаете, дядя Райци?
— По-моему, особенно далеко заходить не следует.
— Прочешем лес на Красном холме?
— Да, я тоже так думал. Постреляем еще и по дороге домой: зайцев да фазанов, но, если повезет, и на лису можем наскочить.
Охотники сложили добычу в повозку.
— У выезда на дорогу остановитесь, — распорядился агроном, — от верхнего поворота пойдем напрямик через пашню…
Повозка с тарахтением отъехала, а люди еще какое-то время бродили по лесу в надежде наткнуться на дичь.
Ветер все усиливался, редкие снежинки теперь неизменно тянулись и югу, и охотники, защищая лицо, подняли воротники.
— Снегопаду стоит только начать, — заметил кто-то, — а там уж не остановишь…
— Нужен снег для посевов.
— Нужен, да только в меру…
Когда вышли на дорогу вдоль пашни, агроном отослал Ферко.
— Запрягай, Ферко, и подожди нас возле второй повозки, что с дичью. Дядя Райци, загонщикам лучше спуститься в долину. Будет добычливее, если теснить зверя от низа. Вы встанете на повороте к усадьбе, дядя Лаци — в центре, Йошка укажет, где, а я выберу местечко по ту сторону.
Райци вынул из сумки небольшой охотничий рожок и передал его старому загонщику.
— Дадите знать, когда стронете зверя.
Загонщики заторопились вниз, к долине, а охотники прямиком через пашню направились и лесу.
— Это поле я сам пахал, — похвастался Помози, — правда, пахота неглубокая, не на полный лемех, камня уж больно много…
— Для ячменя в самый раз, — возразил агроном, — а после пойдет под клевер.
— Не плохая будет пашня после дождичка, — заметил Райци.
— Вот и напрасно, выходит, леса здесь повырубили, — буркнул лесничий, и агроном согласился с ним:
— Вы правы, дядя Райци. Во многих местах жаль было; но в старину люди жили, не заглядывая наперед. На вырубках год-другой земля родила и пшеницу, и кукурузу, а потом дожди вымывали из почвы перегной, и начинались охи да стоны. Земля под рукой, а удобрений нехватка, значит и урожая не получить. Искусственными удобрениями полностью не заменишь навоз из хлевов… Но и столько кормов запасти я не в силах, чтобы еще больше увеличить поголовье скота… Ну, тут я с вами расстанусь, — чуть позже сказал агроном. — Дядя Райци, поставьте нашего гостя в центре, у межевого столба.
— Я и сам так прикидывал. Когда отстреляемся, я уже не возвращусь сюда, а спущусь к нижней дороге, а оттуда прямым путем к дому. Пожалуй, пора поторапливаться…
— Да, самое время. Если добудем что, я потом сообщу. До свидания!
Агроном стал забирать влево, а аптекарь и лесничий взяли правее, но когда охотники добрались до места, ветер уже вовсю разгулялся по лесу, а снег засыпал ровный, мелкий и сухой, как крупа, прибивая траву и барабаня по побуревшим листьям дуба.
«Если и стронем какую дичь, то одна надежда, что удастся ее увидеть, — подумал агроном. — Услышать зверя за этим постоянным шорохом невозможно».
Но зверя не было. Наконец, долетел до охотников едва слышимый за порывами ветра звук рога.
«Если выскочит заяц и я его подстрелю, отдам Йошке, — думал агроном, — а то, может статься, до самого рождества и не выберешься больше на охоту. Ферко тоже надо чего-нибудь дать из добычи; как известно, Ферко не ест зайчатины, говорит, зайцы сродни крысам, и он ими брезгует. И он сам, и все его семейство…»
Ружье дернулось в руках агронома, но поздно: лиса уже заметила размечтавшегося охотника и была такова.
— А, черт, — выругался с досадой агроном. Но тут маленькая фазанья курочка опустилась возле самых ног охотника и, заметив человека, припала к земле, испуганно моргая.
— Лети себе, глупая, и живи сто лет! — но не успел агроном докончить напутствие, как в кустах мелькнул пестрый фазан-петух и мигом исчез. Теперь уже было слышно, как шли загонщики.
Из-за кустов хлопнул выстрел, с той стороны, где стоял аптекарь, и вскинув голову, агроном увидел, как из чащи выпорхнула крупная серая птица. Теперь агроном не зевал: меткий выстрел и птица, кувыркнувшись в воздухе, упала на присыпанную снегом пашню.
«Ястреб! — удовлетворенно кивнул агроном. — Лишний десяток фазанов останется жить на будущий год».
Снова послышались выстрелы — это стрелял аптекарь. И вдруг на пашню выскочил заяц и опрометью кинулся вниз, по холму, но меткая пуля агронома уложила его.
«Ну вот, и Йошке кое-что перепало».
Показались загонщики.
Из-за кустов, возле которых стоял агроном, вынырнул молодой паренек.
— Покричи остальным, сынок, кто выйдет на поле; пусть идут по домам. Дядюшка Варга выпишет поденную плату.
— Слушаюсь!
Паренек исчез, и вскоре у опушки леса послышался его крик: мальчишка сзывал остальных загонщиков. Агроном же двинулся и дороге. Он подобрал ястреба, зайца и, когда вышел на дорогу, услышал перестук колес: приближались повозки.
Ветер теперь завывал вовсю, а снег сыпал уже не крупой, а мокрыми большими хлопьями.
В селе ветер ощущался не так сильно.
— Дядя Лаци, я сойду у конторы. Узнаю только, что нового в хозяйстве, и мигом домой. Йошка, один заяц — твой. Остальным распорядится Ферко.
— Благодарю вас, все будет исполнено…
Агроном пошел в контору, где его встретила девушка-уборщица.
— Что нового, Маришка?
— Вам звонили, господин агроном, сначала с верхней усадьбы, а потом господин секретарь сельской управы.
— Что-нибудь срочное?
— Ничего не велели передать…
— Тогда вызови усадьбу…
— Что хотел господин секретарь сельской управы?
— Ничего не сказал, только просил позвонить.
Агроном перешел к другому аппарату.
— Слушаю.
В трубке послышалось дыхание секретаря.
— Я думал сначала зайти к тебе, но можно и по телефону, это уже не секрет: Йошку Помози забирают в армию.
— Но ведь он тракторист… есть льготы…
— К сожалению, сейчас им нужны именно трактористы и молодого возраста.
— Провались они…
— Я сказал то же самое, но наш приятель объяснил, что полковник выделил самых молодых.
— Неужели ничего нельзя сделать?!
— Ты сам знаешь, я бы сделал, если бы можно было…
— Ну, тогда до свидания!
Снег сыпал без перерыва двое суток. Затаилось, замерло все живое, придвинулось ближе к селу. С голых заснеженных полей к околице слетелись вороны, а синицы только что не барабанили клювами по стеклу, выпрашивая корм.
Придуманная Ферко западня действовала безотказно, так что Ху перешел на одних воробьев. Дорожки вокруг дома были расчищены — Ферко снова и снова лопатой отбрасывал снег, но куры осмеливались лишь из курятника обозревать эту пушистую белизну и предпочитали, сидя на насесте, терпеть суматошную охоту Ферко на воробьев, только бы не утопать по шею в снегу.
Йошку Помози проводили на военную службу. При этом парень отнюдь не выглядел удрученным.
— Ничего не поделаешь! — махнул он рукой. — На то и военная служба, чтобы кто-то служил. Не одного меня берут, не милуют и других. По крайней мере, никто не бросит упрека, что я уклоняюсь…
— Все это так, — улыбнулся Ферко, но только вблизи солдатчина тебе покажется совсем иной.
— Обязательно пиши, Йошка, сообщай, где ты находишься, — напутствовал его агроном. — Господин секретарь сельской управы сам был офицером, вдруг да изыщется возможность хоть что-то для тебя сделать.
— Спасибо, господин агроном, отовсюду буду писать.
И Йошка ушел — один среди многих тысяч парней, таких же, как он.
У Мацко от мокрого снега мерзли лапы, но он ежедневно наведывался к хижине филина и даже однажды притащил за собой другого пса, что крайне возмутило Ху.
Случилось так, что однажды соседский пес пролез во двор через щель в заборе, и Мацко — довольно необдуманно — тотчас повел его знакомиться с филином.
— Мой друг, — вильнул хвостом Мацко. — Время от времени заходит ко мне.
— Ненавижу всю вашу породу! — грозно защелкал Ху. — Теперь мне постоянно грезятся разные сны, и я терпеть не могу, когда меня будят. Так что уведи своего приятеля куда-нибудь подальше от хижины!
— Пошли, — махнул Мацко хвостом, и оба пса потрусили во двор.
— Такого здоровущего филина я и не видывал, — растерянно моргал соседский пес. — Как же ты с ним водишь компанию, если он тебя терпеть не может?
— Это он только так говорит, — почесался Мацко. — Ху очень много знает, и с ним интересно разговаривать.
В последнее время, когда снег глушил шумы, Ху чувствовал себя вроде бы свободнее, и как-то роднее ему стала хижина, камышовые стены которой, будто мягким шелком, плотно укутал снег.
Но ветер через проволочную дверцу заметал снег и в хижину.
Дома, в пещере, пол покрывала мягкая, тысячелетняя пыль, и после еды достаточно было проковылять всего лишь несколько шагов, чтобы укрыться в темном углу… Но здесь самым удобным местом для отдыха была высокая крестовина — вот и приходилось прыгать.
Ветер сбил тяжелые снежные тучи в сплошную пелену, отчего с неба нависли ранние сумерки, и в камышовой хижине стало совсем темно. Ху сжался в комок и закрыл глаза, все звуки стихли. Лишь камышовые стенки неустанно нашептывали что-то свое, но их шепот действовал усыпляюще, и у филина создалось ощущение, будто все люди и весь окружающий мир затерялись где-то в заснеженных бескрайних просторах, в убаюкивающем шепоте камыша.
Когти филина сильнее стиснули перекладину, он непроизвольно переменял положение на более удобное, погрузился в себя, и вдруг из неподдающейся отчету столь древней памяти предков в мозгу филина возникла картина лета.
Лето, предутренняя заря, когда лишь бледная полоска на восточном краю предвещает восход Великого сияния; за спиной филина Ху самка кормит птенцов, а внизу на реке люди тянут сеть.
Что такое сеть, Ху не знает, зато он знает, что такое рыба, так как филины, случается, ловят рыбу, после паводков застрявшую на мелководье, а сейчас Ху видит, как в сети, что подтаскивают к берегу, бьется рыба.
В дремотном отдыхе день быстро проходит, в вечерние сумерки филин карабкается на выступ пещеры и вникает в ночные звуки; он чистит клюв, прислушивается к журчанию реки, игриво перекатывающей на быстрине дрожащие отблески звезд.
Река живет в глубокой пропасти под пещерой, но удивительный слух филина отмечает каждую мелочь: как карп, то ли играя, то ли спасаясь от кого, «ставит свечку», выскакивая из воды, как скользнет по волне лысуха и как охотится выдра, которая проворнее щуки и кровожаднее хорька. Ху распознает эти звуки, но не интересуется ими: они не сулят ему добычи. Пожалуй, он мог бы подкараулить и схватить выдру, какая помоложе, понеопытнее, но чувствует, что за победу над проворным зверьком ему пришлось бы платить дорогой ценой… а Ху нужна не драка, а охота, он должен и сам скорее досыта поесть и накормить семью.
Ху всматривается в противоположный берег, потому что именно там он угадывает нечто, сулящее добычу, притом скорую. Где-то на краю села тоскливо мяукает кошка, видно, к луне обращая свои жалобы, но луна холодно и бесстрастно плывет по небу.
Кошка с горя забыла обо всем на свете и не замечает бесшумного полета ночного хищника. Ху падает сверху, вонзает когти ей в загривок, и жалобное мяуканье тотчас переходит в шипение и предсмертный хрип.
С добычей Ху летит медленнее, но вот, наконец, он опускается на выступ пещеры.
— Мяу — редкое лакомство, — хлопает филин глазищами, и самка, оставив птенцов, ковыляет к добыче.
В кошке тлеют еще последние искорки жизни, но с тем большим остервенением самка начинает терзать ее…
…Но тут Ху снова пробудился от грез, не зная еще, что именно вернуло его к реальности. Он просто открыл глаза, однако не сразу осознал, что сидит в камышовой хижине; ведь только что он был далеко отсюда, на выступе пещеры… и внизу текла большая река… а сейчас…
В стены хижины снова ударил ветер. Завыл и сбросил со старой яблони шапку снега.
Теперь филин Ху совсем проснулся и почувствовал, что в камышовой хижине витают не только сумерки, но и печаль. Филин не постигал умом, что такое печаль, но болезненно ощущал свое одиночество; он не знал, что такое утраченная вольная жизнь, но ощущал потерю ее острее, нежели человек.
Инстинктивно спасаясь от одиночества, филин Ху обращался внутрь себя, в смутной памяти рода, в сновидениях-грезах ища родителей, ища птенцов и пещеру, и большую реку, и крылья, которые уносят куда угодно. Ху снова прикрыл глаза, но сновидения не возвращались.
Ветер, пронзительно воя, трепал камышовые снопы и тонко свистел в ветвях старой яблони. Иногда порывы его бросали комья снега в проволочную дверцу хижины; где-то в доме, должно быть, забыли закрыть створку слухового оконца, и теперь шалый ветер попеременно, то распахивал ее широко, то захлопывал, и ржавые петли при этом скрипели противно и жалобно, точно кошка, которую тянули за хвост.
Ху напрасно пытался уйти в сновидения, к тому же возникла другая помеха: пришел Ферко и толстой бечевкой закрепил камышовые снопы, которыми была обложена хижина.
— А то, чего доброго, этот взбалмошный ветер все развалит, — бормотал Ферко; он вымел из хижины снег и самую дверцу тоже подпер камышом. — Теперь полный порядок! — заключил он удовлетворенно. — Спи, миляга, больше все равно делать нечего.
Зрачки филина Ху расширились и засверкали, потому что камышовые вязанки заслонили свет, проникавший внутрь через дверцу, потом Ху распушил перья, и это всегда было знаком, что он спокоен: он чувствовал, что теперь его никто и ничто не потревожит, и ему было уютно.
Перекладину крестовины так удобно было обхватить когтями, и ветер теперь тщетно пытался намести снегу в хижину — сквозь камышовые вязанки ему не пробиться — филин сытно поел, что же ему оставалось делать? Ху похлопал глазами, закрыл их, зевнул и почти мгновенно перенесся в другой мир, который так любил и которого так жаждал.
Ху нисколько не сбило с толку, что видимая им теперь картина была совершенно другой, чем в предыдущем сне, и эту, и прежнюю он воспринимал одинаково, как реальную действительность. Ему не мешало, что в прошлый свой сон он видел своих птенцов почти взрослыми, а сейчас самка — его подруга — еще только сидела на яйцах. Непоследовательность грез не путала общей картины вольной жизни.
Единственно важным было для птицы — почувствовать беспредельность пространства и времени, чем и влекли к себе филина Ху эти сны-воспоминания.
Во сне его была весна. Цепкий неприхотливый кустарник по обрыву скалы пестрит цветами, а из глубины расщелин мягко выползает бархатистый, зеленый мох.
Пора весны; кустарнику пришло время выбросить цвет, мху — зеленеть, а в пещере, в гнезде, филинихе пришла пора высиживать птенцов.
Вернулись и перелетные птицы — те, кто в дальних краях спасается от холодов и снега, но, когда солнце вновь прогреет камень и мошкара закружит над цветами, прилетает обратно. Одними из первых явились береговушки, которых в Венгрии называют еще безногими ласточками, потому что они никогда не садятся на землю, не ходят по ней, а лишь, когда надо, цепляются за выступы и расщелины в скалах, где и вьют свои гнезда. Прилетел важный сорокопут и обосновался на своем прежнем месте, в кустарнике; прилетели несколько славок, но появление их прочие птицы не заметили, так они были скромны и некрикливы.
Не опоздали к весне пустельги, свистом своим сразу же наполнившие всю округу и тревожно умолкнувшие, лишь когда среди зелени промелькнул стремительный сокол со своей подругой и придирчиво осмотрел прошлогоднее гнездо, которое и без того ни одна пичуга не отважилась бы занять.
Сокол обыкновенный — дневной властелин воздушных просторов, глава пернатого царства… и — признаем также — истребитель птиц. По счастью, он не охотится около своего гнезда, иначе поблизости не осталось бы в живых ни одной птицы, кроме филинов. Но соколу вовсе и не требовалось охотиться поблизости от гнезда. За мгновение переносился он через реку, еще один миг — и он уже исчезал за лесом на противоположном, пологом берегу реки, где и начинались его охотничьи угодья. Все птицы старались укрыться от него, потому что сокол был не слишком разборчив, в когти его рисковал попасть и простой воробей, и тяжеловатые дикие гуси…
Филин Ху со спокойным удовлетворением наблюдал за жизнью пернатого мира; все птицы были ему товарищами в пору кладки яиц, но в любой момент могли стать и его добычей. Не спастись бы от филина даже соколу, если бы Ху не придерживался общего правила — не охотиться поблизости от гнезда, — и это правило нарушалось разве что в самые голодные времена.
Но сейчас не было голода.
Тополя возле отмели почернели от тучи ворон, на старицах возле реки плескались стаи диких уток, в полях — то шмыгнет проворная ласка, то изогнется в прыжке хорек, а темные комочки фазанов на лесной опушке как будто нарочно ждали, чтобы проворный коготь снял их оттуда.
Филин вбирал в себя этот мир, он жил в нем и чувствовал удовлетворение природой. Ему было хорошо, и он не строил никаких планов. Все его поступки определялись моментом, а в данный момент еще не настала пора охоты.
Но вот уже близился вечер.
Черные стрижи угомонились, багровый лик Великого сияния наполовину погрузился в воду, маленькие славки уже пропели свою скромную вечернюю песню; с полей потянулись к отмели большие стаи ворон, а филин Ху проковылял в глубь пещеры к своей подруге, чтобы выразить ей смутное сочувствие, подать молчаливый знак дружбы:
— Я здесь, рядом…
Самка не обратила на филина никакого внимания, но это ничуть не задело Ху. Высиживание птенцов — дело не шуточное, и за пять недель — пока птенцы проклюнутся — сойдет жирок с брюшка самки.
— Я здесь, — несколько раз в день напоминал о себе Ху, но оставалось неясным, замечает ли самка эти проявления сочувствия и готовность услужить со стороны будущего отца семейства.
Перед сумерками самка несколько раз поднималась с кладки и в полном сознании важности своей миссии переворачивала яйца.
— Только я умею так бережно переворачивать яйца, — говорили ее плавные движения, а филин Ху, как и положено образцовым мужьям, следил за хлопотной процедурой и тоже был вполне уверен, что никто другой не сумел бы так ловко перевернуть яйца…
Закончив отработанные поколениями манипуляции, самка снова опускалась в гнездо, и взгляд ее, который она бросала на супруга, казалось, говорил:
— Так ты еще здесь, ты не занят охотой?
— Мать моих птенцов знает, что час охоты еще не пробил. Кому знать лучше закон охоты, как не тебе?
— Я голодна!
Голодный взгляд самки понукал, поэтому Ху, едва дождавшись сумерек, мягко вылетел из пещеры, зачерпнув крыльями дохнувший прохладой воздух.
На этот раз он полетел не к вороньему поселению, а повернул на запад. Веял западный ветер, и он облегчал полет: филину нужно было только подставить свои легкие крылья попутному ветру и восходящим потокам воздуха. Каждую весну, примерно в одну и ту же пору, наступал период, когда в заливных озерах и старицах прибывало добычи: вода в реке спадала, а рыба, заплывшая туда с половодьем, оставалась на отмелях. В таких озерцах днем охотились балобаны, цапли и аисты, а по ночам приходила за своей добычей выдра, и прилетал филин, которому были по вкусу мясистые рыбины, во всяком случае, он каждый раз сперва наедался сам, а потом уже вспоминал о своей подруге, отощавшей и облезлой от долгого сидения на яйцах.
Но едва лишь вспомнив пещеру, Ху сжал в когтях увесистого сома, тяжело поднялся с ним в воздух и повернул к скалам. Полет был нелегок, потому что и ветер теперь был навстречу, и желудок, до отказа набитый, тянул вниз, и сом извивался в когтях, но в конце концов филин все-таки добрался до гнезда и положил рыбу перед строгой самкой.
— Ешь!
Самка не переменила положения, всем своим видом подчеркивая, что, когда она занята важным делом — высиживает птенцов, — волнения по поводу рыбины ей кажутся неуместными.
Ху подождал немного, а потом отрыгнул перед самкой половину заглоченной им и размягченной в желудке рыбы, что было поистине самоотверженным поступком.
И самка оценила жертву! Она аккуратно подобрала размягченную рыбу, еще раз перевернула яйца и, успокоенная, уселась на кладку, как бы великодушно отпуская филина Ху порыскать и порезвиться в округе…
Филину это было приятно, но он не улетел тотчас же на поиски новых приключений, а уселся на выступе, всматриваясь в темноту, которая говорила ему много больше, чем любому другому существу на свете. Он раздумывал, куда сейчас отправиться. Ему хотелось обязательно пролететь через село, потому что Ху интересовало обитающее там грозное существо — человек, который в эту темную, самую приятную пору суток слепнет, и потому филинам можно без опаски подглядывать за ним.
(Ху так остро почувствовал во сне присутствие человека, что почти проснулся, но затем его снова одолел сон.)
И вот филин Ху (все это в грезах) оттолкнулся от выступа и сразу направил полет через реку к селу.
Стоял поздний вечер.
Ху не стал выписывать разведывательных кругов, да и не искал ничего определенного, а крылья несли его прямо к околице села, точно в этот сумеречный час иначе и нельзя было лететь. Похоже, филин знал, что во дворе крайнего дома стоит старая груша, с которой видна жизнь человека, что очень интересно, хотя и непонятно.
Вот и старая груша; филин опустился на нее бесшумно и плавно, точно сам был сотворен из тумана и мрака; мягкие перья его захватывали воздух столь осторожно, что полет его был тише комариного. Еще бы, ведь комар, когда летит, точно пиликает на скрипке; он как бы предупреждает свою жертву: спасайся, если можешь, тогда как бархатистые перья филина глушат малейший звук, и раньше, чем тонкий слух жертвы уловит движение воздуха, филин уже тут как тут. Филин Ху был прирожденным ночным охотником, а во тьме самый верный помощник — слух, ночью следует охотиться иначе, нежели днем. Перья сокола с пронзительным свистом рассекают воздух; скопа, охотясь за рыбой, хлопает по воде так, что кажется, будто выстрелили у тебя над ухом, крылья сарыча с шелестом забирают встречный воздух, но когда жертва слышит этот шорох, у нее уже не остается времени для спасения.
А полет филина бесшумен, как сама ночь, перья его мягки, как тишина, и о том, что филин охотится, узнают, лишь когда охота уже окончена и жертва бьется в когтях.
Итак, Ху опустился на грушу, потом перепорхнул на поленницу под окном, откуда был виден не только свет в окне, но и сама комната, показавшаяся ему странно знакомой, потому что в мозгу филина вновь причудливо переплелись сон и явь, потому что комнату эту он действительно уже однажды видел.
В комнате было двое людей. Один сидел у стола и ел, другой прислуживал ему: поставил на стол мясо, хлеб и бутылку вина. У Ху было чувство, будто он уже когда-то видел все это, но и тогда не понял, что происходит в доме, просто подумал, что человек ест. Причем, ест при помощи ног, потому что в понимании филина Ху пальцы человека были чем-то вроде ног. На мгновение филин проснулся, и ему вдруг представилось, будто и сам он вместе с сестрами заперт сейчас в этой комнате, — но нет: вокруг него царил мрак и спасительная тишина, перья его перебирал вольный ветер, и Ху успокоился. Сон продолжался.
Вот Ху отвернул голову от окна, снялся с поленницы и мягко прочертил крылом сумрак.
Полет его сначала не имел цели. Возвращаться в пещеру не хотелось, охотиться тоже не было необходимости, так как и филин, и самка его еще не успели проголодаться. Филин Ху кругами взмывал все выше и выше, и теперь его отовсюду окружала одна лишь вольная, бескрайняя и таинственная ночь.
Свет, отбрасываемый узкой полоской луны, был для Ху слишком даже ярок, поэтому он уверенно направил полет к горе, где молча вздымался темный лес, а между скал то бесшумно, то с легким журчанием пробивался к долине ручей.
Ху любил отдыхать на больших и высоких, точно колонны, камнях, потому что здесь он составлял единое целое со всем окружающим его миром и отчетливо сознавал, что в эти минуты он — царь и повелитель ночи, он один все видит во мраке.
Ху любил скалы, здесь можно было не спеша отдохнуть, подождать, пока уляжется пища, а все неудобоваримое — шерсть, перья, кости — безо всяких усилий он отрыгивал в виде маленьких шариков-погадок. Вытолкнутый шарик вызывал приятное чувство облегчения, и сразу появлялись мысли о новой охоте. Но филин не торопился. Ночь еще долга. Вороны вплоть до рассвета не тронутся с насиженных мест, в старицах полно рыбы, да и возле села всегда найдется чем поживиться…
Филину нравилось просто сидеть, ничего не делая.
В этот момент сна где-то вдалеке залаяла собака, и Ху вспомнились Мацко, хижина, Ферко и совместные их охоты. Он почувствовал петлю на ноге и крестовину, на которой сидел, и завывание ветра, совсем уже необычного для той теплой, весенней ночи, что грезилась ему. Реальная же ночь становилась все холоднее и холоднее. Что-то упало во дворе, загремело, послышался чей-то вскрик, а ветер с такою силой сотрясал камышовые стены и всю хижину, что Ху совсем проснулся.
Стоял обжигающе-холодный зимний день, и холод вернул Ху к реальной действительности. Глаза его сверкнули, он забыл, что мгновением раньше, во сне, собирался нести в пещеру добычу, потому что там его дожидалась строгая самка, у которой скоро должны были вылупиться птенцы.
Пришел Ферко с охапкой камышовых вязанок, обложил ими в еще один слой хижину, понадежнее закрепил их. Ху снова остался наедине с собой, но больше не смог заснуть и уйти в свои грезы, поскольку близились сумерки, время, когда филины бодрствуют: пора охоты.
Охота — для вольных птиц! — подумал Ху и снова закрыл глаза, но понапрасну, он все равно оставался в хижине: большая река и пещера отступили куда-то далеко, и никак не узнаешь заранее, когда они снова придут в его жизнь.
За стеной метался ветер, сумерки все сгущались. Дорожку к хижине опять завалило снегом, а так как Ферко не удосужился ее размести, пес Мацко тоже раздумал гулять и не наведывался к филину.
Весь двор и, казалось, весь мир обезлюдели.
В селе, правда, изредка можно было увидеть одинокого прохожего, но каждый раз человек торопился юркнуть под защиту домов, и снова одни только лампы в окнах да подвижные силуэты за стеклами говорили о жизни.
Лишь ветер мел снег по улицам, по задворкам садов и на отдаленных проселочных дорогах.
Относительное затишье стояло в лесу. Кроны высоких деревьев, правда, гудели от ветра, и над макушками елей ветер играл на органе, но по низу, в чаще, непогоды почти не чувствовалось: густые кусты и щетина ельника хранили тепло.
Пугливые косули тоже забились в ельник, они не любили ветра, он лишал их слуха, здесь, в лесу, в такую погоду им было спокойно. Забились в свои норы зайцы, им тепло в норе, и ветер напрасно надеется потрепать их пушистые шубки.
А куда же в пургу подевались птицы?
Фазаны нашли убежище под кустами, в густом переплетении корневищ, куропатки укрылись в бурьяне вдоль опушки леса, вороны расселись по старым тополям во дворе усадьбы, синички жались друг к другу в темных дуплах, не разбирая, свое это дупло или чужое, а воробьи — те забились поглубже в скирду соломы, и никакого им дела не было до бурных наскоков и возмущения ветра.
Следует признать, что воробьи оказались умнее других пернатых, в теплой скирде уютно и не надо было, подобно воронам, цепляться за ветки, они не дрожали от страха, как синицы, которых набивалось по пять, по шесть пичуг в каждое тесное заброшенное дупло, в которое к тому же еще задувает ветер. К воробьям злюке-ветру было не подступиться. Соломенная скирда стояла надежно, как гора, в ней таились сотни укромных местечек и было тепло, словно золотистая хрупкая солома сумела удержать в себе память о летнем зное.
Суслики и хомяки в эту студеную пору спят сладким сном в своих подземных квартирах с приятным сознанием того, что в соседнем зале находится их собственная кладовая; белки отсиживаются в хорошо утепленных дуплах, они ждут часа, когда уляжется непогода и можно будет подкормиться шишками. В такую погоду по лесу рыскает, пожалуй, лишь какая-нибудь озлобившаяся от голода лиса, в надежде застичь оглушенного буйным ветром зайца на месте его отсидки.
Дремлют запорошенные снегом дальние усадьбы, скотина целыми днями стоит в хлевах, пережевывая жвачку, овцы трогаются с места только к корыту у водопоя, но и то лишь тогда, когда их очень уж донимает жажда. Вот ведь как хорошо живется коровам, те пьют у себя в коровнике, а они, бедные овцы, должны ранить копытца о жесткий снег.
— Бее… бе-е… бе-едные мы…
Пастушечья собака из породы пули и теперь старается сбить овец в отару, и бойкое тявканье ее не умолкает, пока пастух не останавливает собаку.
— Не задирайся, не то пинка у меня схлопочешь! — и пули отходит в сторонку, потому что хорошо знает, что значит «пинка схлопочешь».
Стоит предрождественская пора, полевые работы закончены, и люди, особенно вечерами, все больше сидят по домам, мирно потягивают трубки да подремывают возле печек.
Дома для батраков, что стоят на усадьбе, построены очень давно, еще при крепостном праве, и некогда — в сравнении с другими лачугами бедняков — казались чуть ли не дворцами.
Центральную часть дома занимает кухня с огромнейшим очагом и широкой печью, а справа и слева от кухни расположены жилые помещения — точнее, по одной довольно просторной комнате. Одной общей кухней пользуются две семьи, и либо они живут в мире, либо ссорятся… а в конце концов привыкают друг к другу и сживаются.
Особенно в такую вот зимнюю пору или когда обрушиваются тревоги, люди стараются держаться сообща, собираются вокруг одного очага — перемолоть новости и убить время.
Ребятишки давно в постели, и четыре-пять семейств сходятся на огонек, потому что зимний день короток, а ночь долга.
Сидят, большей частью помалкивая, лишь изредка кто-либо обронит слово, и тогда встрепенется в доме чья-то надежда или боль.
— Спи, Мацко, будь мол воля, и я бы тоже сейчас завалился на боковую! — буркнул Ферко и, приладив корзину за спину, вышел во внешний двор.
К тому времени сумерки уже совсем отступили.
Село зажило своей обычной жизнью, наполнилось разноголосицей звуков; на жестяной кровле церкви сверкнуло солнце, на улице дробно позвякивали колокольца запряженных в сани лошадей, а из печных труб поднимался столбом и растворялся в морозном мареве дым.
Вот сани подкатили к крыльцу агрономова дома.
Стоял крепкий мороз, но зато санный путь был хорош, колея тверда и накатана.
Лошади нервно плясали на месте, пока агроном и аптекарь устраивались в санях, но затем легко тронулись в гору, точно хотели согреться.
Солнце поднялось еще выше, и все окрестности вдруг засияли; это было холодное, слепящее и все же прекрасное сияние. Деревья вдоль дороги стояли неподвижно, окаменело, и дальние леса стыли в синей дымке. Звон колокольчиков весело бежал впереди упряжки, плясал по обочинам и раздавался далеко в холодном, снежном поле.
Без остановки доехали до верхней усадьбы, где компанию уже поджидал старый Варга.
— Я тут прикинул, лучше всего охота у овчарни. Перед овчарней много навоза сложено, а на деревьях вокруг ворон этих — миллионы.
— Нам только серых бы чуть проредить.
— А я собирался просить вас, господин агроном, подстрелить для меня штуки четыре-пять черных, уж очень суп я из них люблю.
— Хорошо, будут вам и черные, дядя Варга!
Овечий хлев стоял на задах усадьбы. За осень перед ним скопилась огромная навозная куча, а на старых тополях вокруг овчарни расположилось хоть и не миллион, но во всяком случае много сотен ворон. В хлеву овцы жевали сено, а у загородок и окон порхали всполошенные воробьи.
Ферко притащил клетку с филином, воткнул на самый верх навозной кучи крестовину и выпустил Ху.
При виде ночного хищника вороны прямо-таки обезумели.
— Вот он, извечный наш враг! Бейте его!
— Кар-р… ка-ар-р… р-рвите, тер-рзайте его!
Темный смерч из тысяч разъяренных птиц кружил над филином, который отважно защищался в одиночку, так как ружье пока молчало.
И агроном, и аптекарь не стреляли, настолько захватило их это зрелище: сухой шелест крыльев, карканье, испуганный грай живой, темной тучи.
Им не пришлось даже подыскивать себе укрытия, потому что обезумевшие вороны не видели никого, кроме филина.
— Сначала серых, дядя Лаци!
И встав у ворот овчарни они начали стрелять. Овцы испуганно шарахнулись в угол, а Ферко каждый раз восторженно хлопал себя по коленям, когда одна за другой вороны, перекувыркнувшись, камнем падали наземь, оставляя плыть в воздухе цепочку выбитых перьев.
Но несмотря на испуг и потерю своих товарок вороны не ослабили натиска, Ху едва успевал вертеть головой и щелкать клювом из стороны в сторону, и все же он схлопотал несколько ударов крыльями, после чего слетел с крестовины и занял оборону внизу, прямо на навозной куче.
— Трах… тах-тах!.. — гремели ружья.
— Кар-р… кар-р… Не р-робей! Бей его! Бей!
Свистели, сшибаясь, крылья, сухие хлопки выстрелов рвали воронью тучу, много ворон — среди них были и черные, на суп дяде Варге — попадало на снег, но атака на филина длилась еще довольно долго, прежде чем вороны смекнули, что опасность, как видно, совсем не в филине… и расселись обратно по тополям.
Ферко с двумя подпасками собрали настрелянных птиц — их было штук тридцать — и быстро скрылись в овчарню. Затем филин опять взлетел на свою крестовину, что вызвало новую атаку ворон и, разумеется, новую ружейную атаку со стороны охотников.
— А вот и белая птица летит! — сказал один из подпасков.
— Кто?
— Да белая птица… Каждый день она куропаток шугает, ей-богу, своими глазами видел… Вон, сейчас налетит!
— Осторожно, дядя Лаци, не спугните — это болотный лунь!
Болотный лунь и не думал нападать на Ху, а просто с любопытством разглядывал филина, но аптекарь с первого выстрела уложил его.
— Ну что ж, поделом ему, больше не станет «шугать» куропаток. Подбери его, Янчи!
Подпасок стрелой выскочил из овчарни и возвратился с добычей.
— Красивая птица лунь. Может, сделаем чучело? — предложил Ферко.
Вороны теперь попритихли, словно гибель болотного луня образумила их и вернула им врожденную осторожность.
— Что, пожалуй, вороны уж больше не вернутся? — обратился агроном и дяде.
— Да, теперь они напугались и разлетелись по округе.
— Подождем еще с полчаса, дядя Лаци?
— Нет смысла. И так хорошо позабавились…
— Рад, что вам понравилось. Да и старый Варга теперь на всю неделю мясным супом обеспечен. Забери филина, Ферко, в клетку, а как будешь готов, можно ехать.
Время близилось и полудню, и по сравнению с утром потеплело, но все же было много ниже нуля.
— Пойдемте потихоньку, дядя Лаци. Ферко нас догонит.
— Слушаюсь, — поднял шляпу Варга, — доброго вам здоровья!
Агроном и аптекарь миновали усадьбу и не спеша побрели по свежепроторенной санной дороге.
— Смотри, какая крупная птица, — аптекарь указал чуть в сторону, где какая-то птица, часто взмахивала крыльями, точно повисла в воздухе над одной точкой.
— Зимняк. Красивая птица. Сейчас он охотится на мышей… И хотя иной раз ему удается поймать и куропатку, что послабже, но зимняков я никогда не трогаю. Старик Варга рассказывал, будто сам видел, как однажды зимняк схватил у стога молодую курицу. Я ему верю, старик, конечно, не врет, но зимняка я все равно не трогаю, потому что вред от него несравнимо меньше той пользы, которую он приносит. Если зима не слишком холодная, он промышляет только мышами. Одного я, помнится, как-то подстрелил, чтобы сделать чучело, да и то жалел после. Препаратор, когда вскрыл желудок, нашел там остатки одних только мышей… Один лишь человек способен убивать даже тех тварей, что приносят добро…
— И друг друга!
— Да, и друга друга тоже…
Ферко выпустил филина в камышовую хижину и вслед ему бросил двух ворон.
— Ешь! Тебе, я погляжу, живется лучше всех.
Ху сердито топтался по хижине и встретил своего друга Мацко яростным щелканьем.
— Что тебе надо?!
— Я каждый день прихожу к твоей хижине и вчера приходил, — вилял хвостом Мацко, — но тебя нельзя было даже видеть…
— Конечно, нельзя — тряхнул филин перьями, — ведь человек закрыл вязанками дверцу хижины, и очень правильно сделал. Отвратительный ветер дул ночью…
— Знаю, — Мацко присел было возле двери, но тотчас вскочил: смерзшийся снег жег безжалостно. — Знаю, я почти совсем не спал. Ветер глушит меня, я не знаю, что делается вокруг, а это очень неприятное ощущение.
— А мы охотились, — хохолки на макушке филина встопорщились, — и надо сказать, племя Кра заплатило нам щедрую дань…
— Я вижу добычу…
— Мне оставили каплю. Ворон попадало во много раз больше, но человек спрятал их.
— После он даст их тебе. Вспомни, с тех пор, как ты здесь, ты ведь еще не встречался с голодом…
— Нет, — щелкнул филин, — но сейчас я хочу есть.
Мацко понимающе вильнул хвостом.
— Ты честно охотился, добыча — твоя! А я совсем мало спал этой ночью… — И распрощавшись с другом, пес побрел и конуре, надеясь возместить то, что не доспал ночью.
Едва Мацко ушел, Ху тотчас вонзил когти в тушку серой вороны — только перья взметнулись, что, однако, не помешало филину добраться до мяса и мелких косточек. Через минуту-другую на полу хижины остались одни только лапки, голова да крылья, но их филин поклевывал уже с прохладцей, потому что насытился.
Кончив есть, Ху почистил клюв, тряхнул взъерошенной большой головой и проковылял в сторонку от груды перьев. Покосился было на перекладину, но садиться на нее пока еще не стал. Вперевалку он протопал несколько раз из угла в угол хижины, встряхиваясь и оправляя перья, — словом, вел себя как человек, который готовится ко сну. Иногда он останавливался и замирал, вслушиваясь, но все звуки, проникавшие в хижину снаружи, были привычными, наконец, филин одним махом взлетел на крестовину, где медленно и осторожно сложил свои мощные крылья; так человек перед сном заботливо укрывает себя одеялом. Потом он принял то покойное, устойчивое положение, которое необходимо для сна. Веки его сонно моргали, поднимаясь все медленнее, и, наконец, так и остались закрытыми.
Но это был пока еще полусон.
Ху снова чувствовал под собой утреннее скольжение саней, легкие толчки на ухабах, видел двор усадьбы, навозную кучу с воткнутой наверху крестовиной и кружащую стаю ворон, слышал одиночные выстрелы, хлопки которых постепенно стихали и отдалялись; вот уже до сознания птицы долетает лишь эхо выстрелов, раскаты его по окрестным холмам.
И Ху нисколько не удивился, когда сон перенес его снова в родную пещеру, где он увидел птенцов — своих детей. Правда, теперь они были уже большие, но сами добывать себе пищу еще не могли.
В медленно наступающих сумерках Ху раздумывал, в какие края податься ему на охоту. В мыслях его, точно на карте, возникло воронье поселение на берегу, остров в верховье реки, где жило племя Таш, диких уток, у которых было очень много родни; лес, во мраке которого только он, филин, мог углядеть подслеповатого зайца; кладбище больших камней, где так удобно было переваривать пищу; село, где можно было подглядывать за человеком, старицы на заливных лугах, полные угодившей в них, как в ловушку, рыбы. Все эти соблазнительные картины промелькнули перед мысленным взором филина, но решение, куда лететь, он примет лишь в тот момент, когда взмахнет крыльями.
Вот уже проглянули первые звезды. Даль тонула во мгле, сумерки делались гуще. Ху оттолкнулся одним взмахом крыльев, взмыл в воздух и повернул на запад, потому что дул западный ветер и помогал ему парить.
Хотя утиное племя еще бодрствует, — думал Ху, — но все равно, кого-нибудь из них да застану врасплох…
Филин Ху не знал, что такое абстрактное время, но инстинктивно чувствовал время суток и считался с ним.
У верхней излучины реки высился огромный сухой тополь, на котором любили отсиживаться, подстерегая добычу, и дневные хищные птицы, поскольку с тополя открывался широкий обзор для охоты, а в сумерки на этот тополь часто садился Ху: отсюда он подмечал каждую мелочь, которую дневные птицы не могли разглядеть.
Он видел, как лиса прошмыгнула в кустах, видел, как та мышкует: настороженно подстерегая зазевавшуюся мышь и прыжком настигая ее. Но Ху видел еще и другое: что лиса не прикончила грызуна, а бережно положила добычу на взгорке у берега, где уже лежало несколько придушенных ею мышей.
У лисы тоже детеныши, — смекнул филин Ху и тут вспомнил, что и ему пора приступать к охоте. Однако он ни единым движением не выдал себя, так как знал, что утиное племя Таш еще не угомонилось, и продолжал осматриваться. В грезах своих Ху не раз, сидя на старом тополе, наблюдал за жизнью ночи.
Видел он оленя-рогаля, как тот спит, откинув назад ветвистую корону, волчицу в чаще, кормившую детенышей, а однажды филин приметил медведицу, игравшую с медвежатами; он углядел даже дикую кошку, когда та расправлялась со слабым детенышем косули, и, более того, филин Ху подглядывал за жизнью людей. Люди плакали или смеялись, устраивали пиршество или голодали, обнимались или били друг друга, но никогда не удавалось филину Ху разобраться в их поступках столь же ясно, как он разбирался в жизни леса.
Итак, лиса скрылась в кустарнике, но Ху не скучал; зрение и слух говорили ему так много о жизни вокруг, что не было времени скучать. Вот на реке послышался легкий всплеск, и среди мелких волн показалась голова выдры.
Все чувства филина напряглись, мощные когти глубже вонзились в сухое дерево, но тотчас же чуть отпустили сук: извечная осторожность и неравенство сил велели ему замереть.
Ху сидел теперь совсем неподвижно, слился с деревом, сам стал похож на обломок сука — хотя бегающее по земле зверье все равно не взглянет наверх — и с любопытством следил за происходящим. Выдра была на редкость крупная, хотя и без капли лишнего жира. В воде она чувствовала себя, как филин в воздухе, челюсти ее сжимали какую-то рыбину, которая, норовя вырваться, все еще била хвостом.
Но вот выдра вылезла на берег и на мгновение оцепенела, настороженно прислушиваясь к окружающему; лишь убедившись, что вокруг все спокойно, она приступила к еде. Сначала она перегрызла рыбе хребет у головы, чем положила конец бесполезному трепыханию жертвы, потом, действуя с большой сноровкой, разорвала на куски и проглотила.
— Да, так и надо, — должно быть, подумал Ху, который и сам так расправлялся со своей добычей: вонзал в загривок свой крючковатый клюв; Ху подался было вперед, чтобы лететь к диким уткам, но инстинкт удержал его: закон жизни вольных зверей не велит обнаруживать себя, коли ты тайно подглядываешь за чужой трапезой.
Тем временем сумрак сгустился, отчего лишь ярче прежнего высыпали на небе звезды.
Выдра успела покончить с рыбкой, но все еще обнюхивала чешую и остатки хребта, Ху надоело ждать. Мощные крылья его раскрылись мягко и, как показалось бы человеку, совсем беззвучно, но выдра услыхала, одним движением она соскользнула обратно в реку и с легким всплеском ушла под воду. Но филина она больше уже не занимала, он повернул к камышам, потому что, если б подлетел со стороны реки, утки раньше могли бы его обнаружить. А так он сможет выбирать себе добычу…
— Кря-я! — испуганно вскрикнула дикая утка и забилась в сильных когтях, а стая шумно снялась и с отчаянным свистом крыльев ринулась в темноту. Ху, крепко держа жертву, из которой постепенно уходила жизнь, вновь поднялся в воздух. Лететь было тяжело: мешало болтающееся в воздухе крыло утки, и он даже подумал, не лучше ли будет на месте съесть часть добычи, но потом решил, что дотянет.
Устье пещеры находилось довольно высоко по склону. Ху потратил немало сил, пока добрался до дома и так устал, что даже не стал смотреть, как самка и птенцы расправляются с принесенной им добычей.
Но такой сильной птице на отдых не нужно много времени. И понукаемый никогда не оставляющей его заботой о пропитании, а быть может, и немного наскучившим однообразием пещеры он оттолкнулся от выступа и вылетел в ночь, направив свой полет через реку за людское поселение.
Пролетая над лугом он увидел ласку, которая тащила большую мышь. Ху плавно спикировал на нее, а ласка заметила опасность на мгновение позже, чем следовало…
Раздался скрипучий испуганный писк, и вот Ху уже подхватил ласку вместе с мышью, которую та по-прежнему сжимала в зубах.
Странная гроздь поднялась над лугом, хотя мертвой ласке был безразличен полет, и мышь она держала конвульсивно.
Ху опустился на самый большой камень, где быстро расправился с двойной добычей. Теперь он насытился и потому не спешил продолжать охоту.
Луна еще на подъеме, и, значит, долгая ночь впереди, а по дороге домой он что-нибудь да добудет для самки и для птенцов. Возможно, что Ху не думал так четко обо всех этих вещах, но действовал так, словно им руководили именно эти мысли, так подсказывал ему инстинкт, выработанный многими тысячами поколений филинов.
Ху спокойно сидел на камне, на добрые шесть метров выступавшем над лугом, и спокойно переваривал пищу.
Луна поднялась уже высоко, когда Ху решил снова заняться охотой: хотя сам он плотно закусил лаской, но птенцам и самке одной утки никак не могло хватить. Филин знал, что у отмели по ночам всегда полно спящих ворон, но на этот раз ему захотелось другой добычи.
Наконец, он взмыл в воздух и повернул к реке, но полетел не вдоль русла, а перемахнул на другой берег. Возвращаться в пещеру пока не хотелось, а если не попадется ничего другого, вороны от него никогда не уйдут…
Отлогий берег протянул в воду длинные песчаные языки, а противоположный крутой берег — от отвесной скалы книзу — порос кустарником и деревьями. Филину Ху нравилось кружить над кручей, хотя удачная охота здесь выдавалась редко.
Когда он пересекал реку, глаз его задержался на чем-то определенно живом, наполовину скрытом водой. Какая-то крупная рыбина, может быть, измученная паразитами, а может, ища спасения от более сильной хищницы, наполовину выбросилась на песок и теперь никак не могла уйти обратно в воду.
Ху, не теряя ни мгновения, камнем упал на рыбину, но тут же понял, что добыча ему не по силам. Из-под воды выступала лишь темная спинка рыбы, и, почувствовав на себе чужака, рыба резко изогнулась, а хвост ее с такой силой ударил филина, что тот едва успел вовремя подобрать вцепившиеся в рыбу когти. Перепуганный и взъерошенный Ху взмыл в воздух, но мокрые перья не держали его, и крыло чертило воздух над самой поверхностью мелководья. А рыбе повезло: движением, вызванным болью, она не только прогнала филина, но и соскользнула обратно в воду. А филин, перепуганный и мокрый, уселся на низкую ветку ивы, расправил крылья, распушил перья, чтобы обсохнуть.
«Ну, эта охота не удалась», — подумал филин, и в этой мысли уже сквозило решение вернуться к привычным местам, на старицы: подстерегать форель и промышлять мелкой рыбешкой.
Он несколько раз взъерошил и встряхнул перья, хотя обычно во время ночной охоты старался не выдать себя лишним звуком, однако намокшие тяжелые перья раздражали его, затрудняли полет. И все же вскоре Ху снялся с ветки: инстинкт подсказывал ему, что в воздухе он обсохнет быстрее.
Ху полетел вдоль полосы прибрежных кустов, летел вроде бы без всякой цели, но от взгляда его не укрывалась ни одна мелочь ночной жизни.
Влажные крылья делалось в полете все легче, но забота о них не настолько отвлекала филина, чтобы не заметить какое-то движение среди прибрежных камней. Однако движение это было столь расплывчатым и мгновенным, что Ху, при всей своей зоркости, не был уверен в его реальности; движение снова повторилось, и Ху узнал Киз, крысу, живущую среди камней, грозу всех птиц, вьющих гнезда на земле.
Ху резко описал полукруг и в следующий момент был уже над крысой, которая во время своих ночных вылазок теряла прирожденную осторожность, чувствуя себя в относительной безопасности.
Ху настиг ее, хотя крыса — почти одновременно с нападением ночного охотника — заметила опасность. Филин схватил ее не за шею, а за заднюю часть туши, крыса замерла от ужаса и боли, но затем обернулась и… укусила врага.
Ху — несмотря на боль от укуса — инстинктивно перехватил крысу ближе и загривку и запустил глубже когти, после чего крыса даже не пискнула. А филин, хотя из лапки его сочилась кровь, принялся за трапезу, он был совсем не согласен с теми, кто находил мясо крысы невкусным, а голову ее так и вовсе ядовитой. Вскоре от крысы не осталось и клочка шерсти. Ху насытился и ненадолго уселся тут же на камнях переварить свежую пищу. Он осмотрел кровоточащую лапку, но укус показался ему не опасным.
«Что делать, случается», — подумал Ху и снова взмыл над рекой, на этот раз с определенной целью: навестить воронье гнездовье, ведь надо же, наконец, принести пищу своей семье.
Но — случается такое и с человеком — он все же не полетел к броду, где легко мог бы выбрать себе добычу из тысячи сонных ворон, а повернул к зарослям камыша: двух ворон за раз филину не унести, а одной для голодных птенцов может оказаться мало. Правда, обитателей утиного племени Ху сегодня уже успел распугать, но сейчас они, наверное, об этом забыли, успокоились, и одной крупной кряквы хватит для птенцов и вечно голодной самки.
Но пойменные озерки оказались пустыми, видимо, утки подыскали себе для ночлега другое место, а может быть, укрылись в вязкой трясине среди камышей, где их не разглядеть даже филину. На берегу охотится Карак, старая лиса, но Ху и не помышляет о том, чтобы напасть на нее: у Карак сейчас детеныши, и схватка с голодной матерью решилась бы не в его пользу. Вот попадись ему лисенок…
Поэтому Ху летит дальше, взмахи сильных крыльев бархатно бесшумны, они несут филина к вороньему поселению, но по пути Ху замечает что-то… ну да, конечно, вот там, на дереве, спит фазан. Пушистый шар, от которого, словно длинная ручка, свисает хвост.
Ху спускается бесшумно, как паутина… и вот уже слышно: кто-то отчаянно забился в ветвях. Ху выжидает минуту, пока тишина и сумрак не поглотят звуков короткой схватки, потом он скользит вдоль берега к дому. Он доволен, сегодня ему досталась крупная добыча.
Теперь филин летит тяжело и с трудом поднимается к пасти пещеры.
Фазана он кладет к ногам самки, круглые глаза подруги Ху загораются, и она немедля вонзает когти в тушку фазана, но ее тотчас теснят птенцы: они жадно принимаются терзать добычу, точно взрослые филины.
— Подросли дети, — оправляя перья, замечает Ху, и для самки ясен намек: теперь и она могла бы вылетать на охоту, ведь до сих пор Ху один кормил всю семью…
На мгновение самка перестает терзать добычу и смотрит на самца. Во взгляде ее ответ: «Да, теперь я тоже могу летать за добычей».
— Тогда все в порядке, — трясет перьями Ху и вразвалку ковыляет к устью пещеры. Такова привычка главы семьи; на выступе около входа в пещеру он переваривает ужин и дремлет, но не спит по-настоящему, для глубокого сна время придет лишь на рассвете, когда, по своему обыкновению, Ху скроется в глубь пещеры — где всегда полумрак — на длительный дневной отдых.
Луна, Малый свет, побледнела, а на востоке небо стало чуть светлей, но заметить это может только Ху. Человеку кажется, что все еще стоит глубокая ночь, но рассвет уже недалек.
Солнце еще не появилось над горизонтом, но высоко в небе уже различимы одно-два облачка, и черная полоса леса на противоположном берегу на глазах зеленеет. Задымили первые трубы по дворам деревни. И вот уже запылал, засверкал край небес на востоке, еще немного и откуда-то сбоку пылающим обручем выкатилось солнце, и рассвет мягким пурпуром сбежал с гор и залил весь край.
— Си-и-и… си-и-и! — разнес свой клич черный стриж, будто он давно дожидался этого момента. — Си-и-и… си-и-и! — несется однообразно, хотя для стрижа в этих звуках — целый гимн радости и привет наступающему дню.
— Си-и-и! — подхватывают этот клич остальные стрижи, в ответ им натужно хрипит старый серый ворон и с карканьем тянет к противоположному берегу, где, он знает, его ждет добыча — падаль, оставленная четвероногими хищниками.
— Ка-р, ка-рр! — раздается предупреждающий клич другой вороны, — зр-ря дар-ром каркать возле добычи, и без того нас, ворон, слетится больше, чем нужно!
Затем наступает непривычная тишина. Разом оборвали свои крики серые вороны, стих неугомонно-пронзительный свист стрижей, потому что из своей крепости в скалах появился хозяин воздуха — сокол Шуо.
Смолкла даже легкомысленная славка, начавшая свою песню в кусте шиповника, потому что никто из пернатых не знает, в каком настроении вылетел Шуо из своего гнезда и что у него на уме.
Семья соколов облюбовала небольшую пещеру в той же отвесной скале, где было гнездо Ху, но выше и восточнее него. Пожалуй, Ху был единственным, кто не боялся сокола, но ведь и пути их в воздухе никогда не пересекались. Когда сокол начинал свою утреннюю охоту, Ху сонно моргал на выступе пещеры, а когда вылетал на охоту филин, оба сокола — и самец, и самка — уже сидели в гнезде и ждали наступления ночи. Конечно, Ху мог бы ночью убить сокола — особенно в голодное время, — но это была бы жестокая схватка, а в том краю филинам до сих пор всегда находилась более легкая добыча.
Филин и сокол знали о существовании друг друга и, кажется, оба остерегались встречи, но об этом никто не мог знать наверняка. Во всяком случае Ху отлично был виден торжественный взлет сокола над рекой и, пожалуй, в глубине души филин испытывал нечто похожее на одобрение: ведь в сравнении со стремительным полетом Шуо его полет был чем-то вроде шлепанья вразвалку.
Путь властелина воздуха Шуо был отмечен почтительным молчанием всего птичьего мира, хотя молчание это длилось недолго. Сокол стрелой перенесся на ту сторону реки и исчез в направлении леса.
— Си-и-и… си-и-и! — снова подали голос стрижи, но теперь они этим оповещали, что приметили птицу, которой никто не боялся. Потому что скопа была существом, для теплокровных животных безобидным. Даже лягушкой она перекусывает редко, только если уж очень голодна.
Скопа плавно спустилась из поднебесья к реке, полет ее так неслышен, как течение воды. Скопа описывала круг за кругом и то снижалась до самого водного зеркала, точно видела там что-то интересное, то снова взмывала ввысь, очерчивала новый широкий круг и, паря, застывала на одном месте. Но вдруг она замерла в воздухе, сложила крылья, выпустила когти и с головокружительной высоты камнем ринулась в воду.
На месте ее падения река взбилась белой пеной, и филин Ху подался вперед, — а вдруг птица погибла! — хотя он не раз наблюдал за охотой крылатого рыболова…
Но вот вода вновь забурлила, на поверхности показалась желто-белая головка птицы, последовало несколько тяжелых взмахов крыльев, и скопа, несмотря на мокрые перья, легко взмыла ввысь, держа в когтях большую рыбину. Еще один круг над рекой, и птица-рыболов повернула к гнезду.
— Да, эта знает свое дело, — подумал Ху, — судя по всему, у нее птенцы…
К тому часу вся прибрежная округа уже сияла так, что глазам было больно. Самка филина и птенцы дремали, Ху повернулся, чтобы уйти в глубь пещеры, но прежде чем скрыться, невольно взглянул на небо и отступил назад, чтобы сверкание воды не слепило глаз.
Ху любил подсматривать за жизнью дневных обитателей из глубины пещеры; из сумрака было лучше видно небо и противоположный холмистый склон, над которым сейчас в нетревожимой вышине появился стервятник.
В жизни филина не было случая, чтобы он нос к носу сталкивался с существами, которые питаются одной падалью и летают только днем, однако Ху знал, что встречаются среди стервятников разновидности совсем мелкие и покрупнее и что они всегда появляются там, где на земле чувствуется запах мертвечины и трупного тлена. Среди племени филинов бытовало поверье, будто у стервятников дурной глаз, но Ху все же некоторое время с любопытством следил за его полетом: он мог лететь долго-долго не шелохнув крыльями.
Наконец стервятник скрылся. Ху почесался, почистил перья и забился в самую глубь пещеры, где семья его уже давно спала сладким сном; он хотел последовать ее примеру. Но уснуть Ху не мог: что-то беспокоило его, давило ногу. И действительно, в реальной жизни, не в грезах, у филина отчего-то ослабло, сползло вниз стальное кольцо и больно жало ногу. От этой боли, как ни глубок был дневной сон, Ху проснулся и вернулся к печальной действительности.
Ненавидяще уставился Ху на отгораживающую его от вольного мира проволочную дверцу, сквозь которую он видит только пустой снежный день, клонящийся уже к вечеру. Ничего не видно, ничего не происходит, лишь за стеной хижины шуршат под свежим ветром сухие камышовые вязанки, да быстро, как всегда зимой, темнеет.
Затем пришел вечер, а с ним снова примчался ветер. Но не порывистый, резкий, что срывает крыши с домов, и не тот, что с воем и стоном тащит за собою тяжелые, набрякшие снегом или дождем тучи, а коварный, пронизывающий северный ветер, который не спешит, не несется грозно, но зато проникнет в каждую мелкую щелку, пройдет сквозь каждую неплотно прикрытую дверь, ощупает каждое незастегнутое пальто.
Ферко курил, сидя в конюшне на ларе с овсом. Возле него, связанные попарно, лежали вороньи лапки, что означало почти то же самое, что готовые денежки, а значит, и новые запасы сигарет.
— Запрягай завтра с зарей, Ферко, надо поспеть к скорому поезду.
— Что, разве господин аптекарь уже уезжает?
— Дела у него, Ферко, да и неспокойно всюду: и у нас, и там, у них.
— Оно понятно, — кивнул Ферко, хотя почему бы господину аптекарю не устроить так, чтобы господина агронома приставили к бензиновому складу? Господин аптекарь сам говорил, что людей на складе не тронут, даже если, не дай бог, война начнется…
— Нельзя, Ферко. На складе остались только специалисты-техники и шофер.
Ферко задумался.
— Ну, Йошку Помози по крайности можно было бы пристроить…
Агроном ничего не ответил, задумчиво глядя перед собой.
«Надо бы Йошке помочь, — думал он, — хотя, правда, он всего-то без году неделя как солдат». Но мысль эта не покидала агронома, и, встретившись на другой день с Лаци, секретарем сельской управы, он повернул разговор на ту же тему.
— Пожалуй, я мог бы кое в чем повлиять на судьбу парня. Фельдфебель Палинкаш пишет, что взял Йошку под свою опеку и что парень заслуживает того: самый старательный в роте. Кроме того, фельдфебель упоминает в письме о вещах куда более важных: что командиром роты у них капитан Хорват… А Хорват… когда-то был моим подчиненным. Если только от него зависит, кого из рядовых куда определить на службу, то можно считать — дело улажено. Это ты, Пишта, ловко придумал.
— Не я, это Ферко первым додумался.
— По душе мне этот Ферко: кто бы подумал, какие умные мысли приходят в голову человеку, который почти не слезает с ларя с овсом… Что, дядюшка Лаци уже уехал?
— Утренним скорым. Очень беспокоится, бедняга…
— Еще бы! Сейчас вся страна взбудоражена, и, к сожалению, причин для этого достаточно.
После отъезда аптекаря погода еще несколько дней оставалась холодной и ветреной. Лес шуршал, шелестел и изредка постанывал. На полях где накрутило заносы по грудь человеку, а где чернели рубцы окаменелых борозд, и даже зайцы побросали свои открытые ветру лежбища и укрылись в чащобе кустарника на опушке леса. Относительно спокойны были только те обитатели леса, на ногах которых имелись копыта: они помогали им добывать корм из-под снега. Холод и ветер придавали им чувство безопасности, потому что в такую погоду охоты никогда не бывает, а в густом черном ельнике ветер чувствовался только вблизи опушки, в глубине же чащобы подушка опавшей хвои хранила тепло и память о лете, а воздух был неподвижен.
Но непогода долго не выстояла, и через неделю проглянуло солнце. Нельзя сказать, чтобы оно пригревало, но и лишенный силы солнечный свет был лучше снега и ветра. В ласковом свете его вдруг зазвенел и запел весь живой мир, от шмыгающих носом ребятишек с салазками до вертких синиц, от возниц, неторопливо развозящих навоз по полям, до шаркающих метлами по дворам стариков — их тоже выманило наружу веселое солнце.
За санями с навозом, конечно же, увязались вороны, вдоль колеи, присвистывая, забегали хохлатые жаворонки, по обочинам дороги расселись на ветках и затрясли хвостами, застрекотали сороки, и ястреб Килли гонял над селом большую голубиную стаю, стараясь отбить от прочих какого-нибудь молодого голубя.
Голуби каждый раз заворачивали назад к колокольне, и тогда, при повороте, хорошо были различимы всплески их крыльев, но ястреб снова и снова отсекал им дорогу и заставлял стаю лететь и полям, где на просторе можно было без всяких помех расправиться с добычей. Дожидаться конца этой гонки было дело долгое, но несомненно, что ястреб — ловкий охотник и свирепый хищник — в конце концов заполучит свою жертву…
А через час те же голуби, лишь числом на одного меньше, мирно ворковали на крыше колокольни: видимо, они считали в порядке вещей, что время от времени один из них достается ястребу на завтрак или обед.
Голуби ворковали, и, хотя это не было призывно любовное воркование, звуки их будили в человеческих сердцах мечты о весне.
Голуби ворковали, забыв все на свете, а вот воробьев не было слышно. Крикливого писка птенцов, тянувших свои клювики в ожидании родителей, в эту пору еще не бывает, а старые воробьи предусмотрительно укрылись в гуще садового кустарника и оттуда стаями налетают на двор, когда там кормят домашнюю птицу или когда Ферко открывает дверь курятника, где в кормушке всегда есть чем поживиться.
Но Ферко махнул на воробьев рукой, сейчас у него нет никаких кровожадных намерений. В старой, заброшенной конюшне несколько десятков ворон дожидаются своей очереди, когда попадут на стол Ху, и попусту губить воробьев незачем. Правда, проку от них никакого, хотя в весеннюю пору они основательно трудятся, уничтожая гусениц и вредных насекомых, но зато осенью они не менее рьяно выклевывают и расхищают спелую пшеницу.
Ферко не жаль, что они подкармливаются рядом с гусями и курами: «Пусть клюют, дармоеды!» — думает он добродушно. Видно, также думают и хозяйки, что сыплют высевки курам, среди которых копошатся воробьи.
«Что с этим народом поделаешь, — думает крестьянка, запуская руку в корзиночку с кормом, — уж так и быть, ешьте, покуда есть что клевать!..»
Итак, воробьи замолкли в кустарнике, словно вымерли, потому как внимание ястреба привлекать не надо, явится он и без зова и уйдет не с пустыми лапами. А если ястреб голоден, то появится над округой не раз, и не два… И это бы еще не беда — не досчитаться одного воробья, — но ястреб хватает без разбора и синиц, и зябликов, и овсянок, и щеглов, а вылетит на охоту самка — та может справиться и с черным дроздом, и пестрым дятлом, и с чибисом или диким голубем. Ястреб — хищник самый вредный, да только посреди деревни стрелять не положено, да и людей не волнует, если ястреб погонится за воробьем. А, как правило, в деревне ястреб охотится именно на воробьев: их тут пропасть, да и крылья у них никудышные… Близ деревни на воробьев ястреб охотится по преимуществу в зимнее время, а летом он разбойничает в лесу, и там от него — погибель пернатым. А ведь охотник он ловкий, вполне мог бы охотиться на мышей, как пустельга или сарыч, но нет, мыши ястреба не привлекают, ему пташек подавай. Бывали случая, что он вытаскивал даже канареек из выставленных на подоконники клеток, с лета разбивая стекло. Конечно, на такое он пускается лишь зимой, когда голод делает его еще более дерзким.
Но сейчас во дворе покой, спокойно и во всем селе. Люди работают по хозяйству, чинят инвентарь, наводят порядок на чердаках, а кто возит навоз, радуясь погожему дню и хорошему санному пути. На сани можно накидать навоза в три раза больше, чем на телегу, а для лошадей или волов полозья легче колес.
В конуру к Мацко заглядывает солнце, и пес с радостью приветствует хозяина Ферко; правда, он не вылезает из будни, но хорошо слышно, как хвост его отбивает веселую дробь по полу конуры.
Так чередой проходят дни. На селе ничего не меняется, но все ждут вестей из «большого мира». Под «большим миром» здесь понимают близлежащий городок, где находятся казармы, а в них живут солдаты, которые ждут неизвестно чего. Помимо рядовых там есть, конечно, и унтер-офицеры и даже старшие офицеры иногда покажутся на плацу. Но из всех, что живут в казармах, лично Ферко, агронома и даже секретаря сельской управы и — признаемся — нас тоже интересует один только Йошка Помози.
Йошка здоровый и продубленный на солнце, как новый лапоть, от казарменной жизни разве что слегка похудел, но это среди новобранцев не редкость. Его любят товарищи, потому что благожелательная улыбка никогда не сходит с его лица, к тому же солдат он выносливый и смекалистый, а значит «свой парень».
Он «вхож» к фельдфебелю, это известно и господам офицерам… но все же фельдфебель был удивлен до крайности, когда его вызвали в канцелярию и подполковник обратился к нему с вопросом:
— У тебя под началом служит некий Йожеф Помози?
— Честь имею доложить, именно у меня…
— Хороший ли он солдат?
— Лучший в роте…
Подполковник вертел в руках какой-то конверт.
— Не путаешь ли?
— Никак нет! Извольте спросить хоть самого господина лейтенанта.
— Позови-ка его!
Лейтенант, совсем еще молодой, козырнув, стал навытяжку.
— По вашему приказанию явился, господин подполковник!
— Знаком тебе солдат по фамилии Помози?
— Я хорошо его знаю, господин подполковник.
— Ну, и какого ты о нем мнения?
— Исполнительный солдат.
— Я хочу знать, надежный ли он? Понимаешь, что я имею в виду?
— Надежный — на все сто процентов. И смекалистый: из батраков выучился на тракториста. Если бы все новобранцы такими были…
Подполковник посмотрел на фельдфебеля.
— Спасибо, Палинкаш, можете быть свободны.
Когда офицеры остались наедине, подполковник предложил лейтенанту сесть.
— Знаешь ты Кароя Лацаи?
— Нет, не довелось, господин подполковник.
— Впрочем, и я знаю его лишь понаслышке. Но говорят, хороший офицер и наград у него — не счесть. В свое время он уволился из армии, как и многие другие, а теперь секретарь управы в селе неподалеку. Помози тоже оттуда, из того же села. Так вот Лацаи пишет, что отец парня погиб при Добердо, и просит перевести солдата в техническую часть, что стоит в Доромбоше. Полная страховка, не так ли?
— Так точно, по теперешним временам безопаснее Доромбоша места нет… Туда просили только двоих…
— Что ты думаешь об этом? Ведь тебе известно, что за каждого человека, кого мы посылаем в Доромбош, я несу личную ответственность.
Лейтенант не ответил и принялся пристально изучать пол у себя под ногами. Подполковник насупился:
— Что, не подходит Помози?
— Никак нет, господин подполковник! За Помози я могу поручиться, но вот за того, второго, кого рекомендовал господин генерал…
— За него генерал и отвечает!
— Помози я бы спокойно рекомендовал.
— Тогда пошлем туда этих двоих. О втором новобранце тебе что-нибудь известно?
— Ничего определенного: изнеженный господский сын, но, кажется, вполне порядочный.
— Тогда нечего колебаться! Сделаем, как просил генерал, а там пусть делают с ним, что хотят. Им ведь тоже известно, что генерал рекомендует.
— Будут еще какие приказания? — поднялся лейтенант.
— Благодарю! У меня все. Так эти двое закончили свою службу в пехоте. Передай их на две недели в моточасть, а затем отправь по специальному назначению в Доромбош. Предупреди об их приезде, ведь это запретная зона.
— Слушаюсь!
Подполковник, оставшись один, достал бумагу и медленно принялся за письмо.
«Господину Карою Лацаи, капитану запаса, ныне секретарю сельской управы, лично:
Дорогой камарад!
Терпеть не могу оказывать протекции и сам никогда протекцией не пользовался, однако твое желание выполнил с радостью, потому что, в виде исключения, твой подопечный вполне того стоит. И не только из уважения к памяти его отца, погибшего на поле боя, но и сам по себе.
Сугубо конфиденциально!»
Секретаря сельской управы Лацаи письмо это очень обрадовало. Он долго прикидывал в уме, как ему понимать оговорку «конфиденциально», имеет ли он право рассказать об этом агроному, но в конце концов не устоял против соблазна поделиться с ним доброй вестью, поэтому он еще в тот же вечер отправился к нему.
Агроном, бывший в очень плохом настроении, — один из волов как раз в этот день сломал ногу — встретил его без обычной приветливости.
— Здравствуй, — обернулся он к появившемуся в дверях секретарю сельской управы. — Ну, заходи!
— И это называется вежливым обхождением, — рассмеялся секретарь. — Не осталось у тебя виноградной палинки? Помнится, прошлый раз она мне пришлась по вкусу.
— Нет.
— Ну тогда я подожду садиться, пока ты не прочитаешь одно письмецо, и тогда, готов спорить, еще и палинка найдется.
— Давай сюда твое письмо, — и агроном протянул руку.
Когда агроном прочел письмо и сообразил, что речь идет о Йошке Помози, он только руками всплеснул.
— Ну, ты и молодец! Господин секретарь… господин капитан… мой друг и повелитель, извольте сюда, на диван, тут помягче… Чем позволите вас угостить, какой палинки желаете?
— Вот это, я понимаю, прием, какой положено оказывать старому солдату!
— Так что же ты молчал до сих пор!
— Не хотел обнадеживать прежде времени. Ведь я этого Хетхати только понаслышке знаю… Зато фельдфебель Палинкаш когда-то служил под моим началом. Однако главное, что Йошке не нужна была никакая протекция, он сам умеет постоять за себя.
Агроном наполнил стопки, и приятели чокнулись.
— За твое здоровье, Карой! За здоровье Хетхати и фельдфебеля Палинкаша…
— За здоровье нашего Йошки и дядюшки Лаци! Старик плюхнется на свои склянки от удивления, когда увидит Йошку, да и Йошка не знает, что дядюшка Лаци-аптекарь в Доромбоше.
— Наконец-то хоть что-то хорошее, друг Карой, а то очень уж беспросветной стала жизнь…
— Что ж, надо спасать то, что можно еще спасти.
Друзья погрузились каждый в свои невеселые мысли.
А погода повернула к теплу. Гладкая прежде поверхность льда покрылась рубцами и трещинами, снег подтаивал, а в полдень — под голубиное воркование — с крыш падала капель. Даже у воробьев прорезался, пусть безыскусный, но радостный голос, и одновременно замолк жалобный посвист синиц, теперь они больше не страдали от холода, а промерзшая кора деревьев стала рыхлее, птицы теперь легче угадывали потаенные места, где укрылись жуки-древоточцы и другие насекомые, и уже не так голодали.
Мацко не часто теперь наведывался к Ху, не считая, конечно, тех случаев, когда пес сопровождал Ферко, бывал там, так сказать, по долгу службы. Дело в том, что Ху все меньше отличался приветливостью: он перестал видеть сны, а поскольку подлинной жизнью он считал ту, что приносили сновидения, — прекрасную и свободную жизнь ночного охотника, — то существование в неволе хижины представлялось филину тем ужаснее.
Но Ферко пес сопровождал повсюду, усматривая в этом свои собачьи обязанности, а за пренебрежение ими Ферко мог бы и упрекнуть при случае…
Конечно, не грубо, Ферко никогда не кричал на собаку, но Ферко вполне мог сказать: «Вот что, оказывается, старый пес бережет обувку…» — а это Мацко было бы очень неприятно. Конечно, в словаре Мацко не существовало таких выражений, как «беречь обувку», но укор в человеческом голосе он схватывал очень остро, и тогда его охватывало чувство вины: голова его поникала, а хвост ходил опахалом в знак того, что пес просит прощения.
Нет, Мацко недаром предан хозяину всей душой: вот и сегодня в доме у Ферко резали свинью, и Мацко мог объедаться в волю, что он и сделал. И хоть пиршество продолжалось недолго, Мацко наелся так, что его даже затошнило, и он убрался в свою конуру — переваривать.
Но под вечер Мацко захотелось поразмяться, и он отправился навестить филина, несмотря на то, что последнее время Ху пребывал в дурном настроении: с Мацко бесполезно было говорить о той, другой жизни, которую дарили ему сны и которая часто казалось ему более реальной, чем жизнь в неволе. Мацко в тех немногих случаях, когда Ху пытался рассказать ему об этой столь сладкой для него жизни помахивал хвостом в знак одобрения, — конечно же, его друг вправе пофантазировать, — но многого не понимал. Поэтому весь вид Мацко говорил филину: да, возможно все это когда-то и было, но сейчас Ху находится в хижине… а тот, другой мир… впрочем, с ним, Мацко, такое тоже бывает, иногда он во сне снова становится щенком, и мать кормит его… Но Мацко известно: та жизнь исчезает, как только откроешь глаза.
— Глупый ты пес, — недовольно нахохлился огромный филин, — дело не в том, что я сплю… а то важно, что я переношусь в лес, я живу там вместе со своей подругой и птенцами… иной раз приношу им ворону или другую добычу… вижу, на и другие птицы и звери живут в лесу…
Мацко в таких случаях понуро свешивает голову:
— Да, да… — всем своим видом отвечает он другу, — если ты видел, значит, все так… но согласись, мудрый Ху, сейчас ты находишься в большой конуре, которую построили для тебя люди…
В ответ филин плотно складывает крылья и закрывает глаза, что на языке всех вольных существ означает одно: «Ступай прочь, меня нет для тебя…»
Мацко в растерянности, какое-то время ждет, может быть филин перестанет сердиться, затем по-собачьи громко вздыхает, чувствуя, как внутри улеглись остатки пиршества, и не спеша бредет к своей конуре. Смеркается, но до ночного бдения можно еще урвать час-другой для сна.
Сумерки поначалу затаиваются в глубине оврага и по лесным чащобам, потом густой мрак разом затопляет всю окрестность, потому что луна еще не взошла, а холодно мерцающие звезды не дают света.
Ху чистит перья, в этот час между днем и ночью он по-настоящему один и чувствует себя свободнее. Стих ветер, и теперь филин ощущает себя почти вольной птицей: его удивительный слух раздвигает стены хижины, он слышит не только бой часов на башне, но и сонную возню поросенка в хлеву, частое дыхание соседской собаки, обегавшей все дворы, слышит, как ссорятся воробьи за место в копне соломы.
Слышит филин и как Ферко снует из дома во двор и обратно, постукивание лошадиных копыт в конюшне, гулкие шаги одиноких прохожих.
«Как глуп этот пес, — думает филин, — не может представить себе, что он, Ху, прикрыв глаза, по правде охотится в том, другом, вольном мире».
— Что есть, от того никуда не денешься, — думал Ху, — пес попросту глуп, потому что и он, и предки его с давних пор кормятся около человека, — и филин повернулся спиной к проволочной дверце клетки, словно хотел забыть о ее существовании. — Пройдет это, пройдет, — с тоской и надеждой подумал он и заухал:
— У-ху, у-ху-у-у!..
На подпорку старой сливы уселась домовая сычиха, восхищенная голосом Ху, и весело затараторила:
— Ку-у-вик-к, куу-викк… король ночи, а вот и я. Разве ты не можешь покинуть гнездо?
Ху слетел на пол хижины, к двери, встряхнулся и трижды прищелкнул клювом.
— Ку-викк, ты говоришь, что можешь выходить из хижины, когда пожелаешь? Не сердись, я не совсем тебя понимаю…
Ху вновь задорно защелкал клювом, и маленькая сычиха почтительно вслушивалась в его речь.
— Ку-вик, как я поняла, ты был дома? На воле? Тогда, пожалуй, ты мог бы убить нас…
Ху на это лишь зашипел, и сообразительная сычиха поняла, что филин смеется.
— Я отнес птенцам большую ворону, а потом закусил лаской… — щелкал Ху.
Сычиха внимательно слушала.
— Бесполезно рассказывать об этом собаке, она не способна понять… Но ты, ты ведь нашего племени…
— Да, — оправила перья сычиха, — я тебя понимаю. Но сейчас я должна торопиться, чтобы обо всем рассказать своему мужу. Ку-вик, до встречи.
И сычиха, взмыв к небу, скрылась во тьме, а филину Ху стало легче: вот ведь нашлась живая душа, выслушала его со вниманием и, мажется, всему поверила… Ну, а пес и все его племя не слишком понятливы… Неплохой народ, добрый, вот только глупый…
А на колокольне сычиха, даже не успев как следует сложить крылья, рассказывала мужу:
— Король, — торопливо трещала она, — король ночи Ху сам сказал мне, что он иногда бывает на воле… Странное такое рассказывал… Сдается мне, филин немного того… не в своем уме…
Сыч промолчал, затем изрек:
— Все возможно! На всякий случай надо следить за ним в оба.
Ху снова остался в одиночестве. Он взлетел на крестовину и принялся думать о сычихе, чье появление оживило наступающую ночь.
Село готовилось погрузиться в сон. Туманная мгла постепенно окутывала дом за домом.
Однако всяких звуков было еще достаточно. То скрипнет дверь, то послышатся чьи-то шаги на улице, то собачий лай.
Погода стояла безветренная, но бледный дым из труб и ясно уловимый запах акации, которой топили печи, относило к западу.
Но позже воздушный поток переменил направление и потянул с юга, и воздух в долине сразу стал заметно теплее и мягче. С веток деревьев сползли снежные шапки, высокий сугроб, навьюженный вдоль оврага, огруз и рухнул в ручей, осели холмики возле кротовых нор.
— Ветер с юга, ветер с юга! Уходят зима, вьюга!
— Ш-ш-ш! — вмешался осторожный ручей. — Напрасно вы вслух заговорили о зиме. Услышит она и назло повернет обратно.
— Я ведь только спросил, — испуганно шепнул камыш. — Нам, камышам, хорошо известно, что госпожа Зима всегда поступает так, как ей заблагорассудится.
— И на нее управа найдется, — проскрипела старая ива. — Пусть только южный ветер дует подольше, несладко тогда придется матушке Зиме! В сапогах у нее будет хлюпать от слякоти, знаменитую белую шубу в момент сдует южный ветер, как мальчишки сдувают пух с одуванчика. Правда, мальчишки эти режут мои молодые побеги и мастерят из них дудки, но я все равно радуюсь ребятне, потому что приметила: как они появятся, значит, пришла весна.
— Весна… — дружно вздохнули метелки камыша и склонили свои шелковистые султаны, как склоняют опаленные боем и обагренные кровью солдаты знамена перед победителем-полководцем.
— Весна! — фыркнула старая лисица на берегу. — Да вам что за дело до весны! Разве известно вам, что значит вырастить восемь, а то и десять детенышей!
— Как не знать! — тотчас всполошилась испуганная фазанья курочка, вовремя заметив опасность. — Как трудно уберечь от вас деток! Ах ты, блошиный рассадник, пожирательница птенцов! — Разгневанная курочка на лету прокричала еще что-то обидное извечному своему врагу, но брань ее подхватил и унес прочь ветер, а лиса — в ней, и правда, было полно блох — почесала шкуру и недовольно чихнула, потому что в нос ей попали разлетевшиеся метелки камыша.
Южный ветер разгулялся вовсю, он слизывал намокший снег, и тот, оседая, шипел от злости. Как известно, бывает еще северный ветер, всегда сухой и резкий, как поджарый и острозубый голодный волк, но ветер с юга дышал широко и свободно, как вздох удовлетворения, и еще он был теплый, теплее самой лучшей перины, которая, как ее ни проветривай, всегда хранит в глубине своей уют и тепло человеческого жилья. Южный ветер никогда не метался, как его одичалый северный сородич, норовя ударить то сверху, то снизу, не выворачивал с корнем деревьев и не рвал с крыш солому, не свистел и не пугал диким воем, не хлестал беспричинно все живое и не бил вслепую по лесу — нет, южный ветер мягко охватывал весь край, и чувствовалось упорство и основательность за его кажущейся неторопливостью, подобной неспешной поступи мирной овечьей отары, которой не требуется пастушьего окрика, она сама знает дорогу.
Но, наверное, и этим ветром тоже управлял какой-то невидимый пастырь, потому что движение его было целенаправленным, подобно движению воды, которая всегда знает, куда ей течь.
Ветер с юга не торопился, он по пути вникал во все мелочи. Этот ветер не завывал, а гудел мягко и гармонично, и было в этом гудении что-то доброе.
— Ау, мостик! — прогудел ветер, ныряя под переплеты и балки. — Как поживаешь, старый приятель? Давненько я к тебе не наведывался…
— И очень жаль! — заплескала под мостом вода, играя разбитыми льдинами. — Очень жаль! Без тебя мне было так тесно подо льдом!
— Ау, всему свое время, вода, — прогудел в ответ ветер. — И потом, я ведь не к тебе обращался! Ты прибываешь быстро и так же быстро спадаешь, и ничто тебе не по нраву. То тебя слишком много, и ты жалуешься на тесноту, а через неделю ты уже вся сбежала и плачешься, что мало тебя. Взбалмошный и шальной у тебя характер, водичка. Оттого я и заговорил не с тобой, а с давним своим приятелем. Он, старый мост, стоит неизменно в любую погоду и тебе указывает верный путь. А без него ты, не зная дороги, металась бы по лугу, как безумная. Э-ой, мостик, как поживаешь, приятель?
— Со мной все в порядке, друг ветер! — прогудели опоры моста. — Рад, что дождался тебя. А то устал уж я от северного ветра. Пора уж растопить лед, что сжимает меня. Одна только вода любит лед, ведь он ее хозяин…
— Скажет тоже, будто лед — мой хозяин! — Забурлила обиженная вода и с треском принялась крошить льдины, а лед, к своей досаде и злобе, все таял и превращался в воду, над которой совсем недавно стоял неумолимым и твердым властелином.
— Ну, мне пора! — прошелестел ветер. — Следи за водой, друг мостик, и не поддавайся ее напору: ты нужен людям, нужен дороге, и еще скажу, в тебе очень нуждается трясогузка, я обогнал ее по пути. Она уже держит путь в долину, чтобы у тебя под бревнышком, как и в прошлые годы, свить гнездо.
Воздух с юга шел и шел теплой плотной массой, и к рассвету белизну полей перечеркнули вкривь и вкось черные колеи дорог, закоричневела живой влагой кора деревьев, а в бороздах пашен посверкивали лужицы талого снега, который пила и пила земля — самая трезвая из всех пьющих.
— Шуму много… толку мало! — просвистела синичка, чего не стерпел старый ворон.
— Кар, кар, дур-рная птаха! — презрительно каркнул ворон. — Спозаранку начинать день с этакой глупости! Как это мало толку от южного ветра и тепла, что он принес? Чем плохо тебе, что сходит снег и природа открывает свои кладовки? Кричишь, растяпа, чтобы ястреб скорее разыскал тебя?
Синичка смущенно умолила, а вспомнив о ястребе, и вовсе перепугалась. Она забилась вглубь куста, потому что под ним проступала земля, но все же корм разыскать было еще трудно. Но южный ветер тянул теплом и окончательно путал все представления о времени года.
Заметно светало, и казалось, что и сам свет принес с собою ветер с юга. В журчании и гулах, медленно, но неотступно землю охватывала оттепель, и во влажном воздухе весь мир стал одурманенно-сонным.
Пес Мацко высунул из конуры свой любопытный нос и довольно фыркнул, потому что снег ему уже порядком успел надоесть за долгую зиму. Он сразу заметил, что на дорожках, с которых Ферко обычно сметал снег, сейчас не то что снега, но даже слякоти почти не осталось. Выйдя из конуры, пес глубоко, свободно вдохнул, набрав полные легкие свежего, влажного воздуха. А ветер, лениво покрутившись по двору, взмыл под самый шпиль колокольни, внутри которой тишину и мрак охраняли потрескавшиеся жалюзи.
Чета сычей, дремавших в своем углу, совсем не обрадовалась сквознякам.
Ветер на минуту замешкался, однако не устоял перед соблазном качнуть веревку колокола.
— Спите? Я всю ночь провел в дороге, и то мне не до сна…
— Это твое дело, ветер, твое дело, — сердито заморгала сычиха, — а наше дело — спать.
— А почему ты не сидишь на гнезде? Я вижу, яйца уже снесены.
— Только не учи нас, приятель! — нахохлился сыч. — У супруги будут еще яички. Вот когда соберем все, тогда моя сычиха и усядется их греть…
— Удачи вам! — снялся с места ветер, вспомнив о собственных многочисленных обязанностях, и, метнувшись через слуховое окно, спустился в сад, где стояла хижина Ху. Конечно, ветер заглянул и внутрь хижины и от удивления даже замер на миг.
— Никак это филин Ху… — прошептал он и, стихнув, прислонился к камышовой стенке.
Ху широко раскрыл глаза, но даже при всей зоркости, какой филинов наделила природа, увидел лишь серые клубы тумана.
— Зато я вижу тебя, Ху, — чуть слышно выдохнул ветер, — вижу и удивляюсь. Твои собратья сейчас далеко на востоке, я встречал их…
— Человек держит меня здесь… чтобы я помогал при охоте…
— В охоте я не очень-то смыслю, но, пожалуй, из этой хижины можно выбраться только мне…
— Ты прав: я в неволе и благодарю тебя, что ты так деликатно коснулся этой темы…
— Я — южный ветер и не люблю, насколько это в моих силах, оставлять после себя тоску или грусть… Мы, южные ветры, не буйствуем и не пытаемся сокрушать основы, да и, признаться, от природы мы несколько толстоваты…
— Вы благодушно медлительные, как медлительны бывают самые большие облака, — распушил перья Ху, — но зато вы много знаете, а кто много знает, тот мало говорит, не правда ли?
Могучий ветер гордо выпятил грудь и с такой силой приналег на камышовую стенку, что та испуганно затрещала.
— Куда ты клонишь, Ху? Я ведь догадываюсь, что ты окольными путями подбираешься к какому-то вопросу. Так говори прямо: что ты хочешь узнать?
— Ты мудр, о ветер, и можешь сказать мне, какой же мир настоящий: тот, в котором я сейчас нахожусь, или тот, куда я порою переношусь во сне?
Ветер стих и, вздохнув, ответил:
— Оба они настоящие, Ху. Оба мира существуют или существовали, но для тебя настоящий тот, где ты сейчас находишься…
— Но может случиться, что я снова увижу крутую скалу, пещеру и реку… не только в снах?
— Возможно, что ты увидишь родные места и наяву, но во сне обязательно, быть может еще сегодня.
Ху закрыл глаза, и то, что он испытывал, человек, пожалуй, назвал бы словом «счастье»; но филин не знал, как определить это блаженное чувство; он долго сидел, смежив веки, а когда снова окинул взглядом камышовую хижину, ветра там уже не было… Только южный ветер умеет так покидать собеседника — абсолютно бесшумно, — но все же после него никогда не остается ощущения пустоты.
Однако Ху не опечалился исчезновением ветра, слишком важны были для него слова ветра, что, быть может, он еще вернется в мир своих грез наяву.
Да и сами люди, по сути говоря, тоже не свободны. Взять, к примеру, рядового Йожефа Помози. Короткое время перед армией он был трактористом, до того — батраком, а еще раньше — полусиротой, батрацким сыном, существование которого определяли строгие рамки бедности и материнских наставлений. Ну а теперь жизнь Йошки Помози расписана по параграфам воинского устава. Параграфами его наказывают и параграфом же поощряют, но ни в коем случае не выходя за рамки воинской дисциплины и солдатского распорядка жизни.
Йошка прошел строевую подготовку и старательно изучил двигатели. Он выделился своими знаниями на экзамене, и из всех его сотоварищей Йошку аттестовали первым, благодаря чему он получил звездочку в петлицу, а это считалось высокой наградой: ведь отныне и впредь он больше не простой солдат Йожеф Помози, а «господин ефрейтор»! Об этом немаловажном факте надлежит помнить каждому рядовому и вытягиваться в струнку, если господин ефрейтор соблаговолит заговорить с подчиненным.
А кроме звездочек Йошка получил назначение в Доромбош и трехдневный отпуск. Узнав о переводе, осчастливленный парень заулыбался и продолжает улыбаться до сих пор, сидя в конторе, где прежде Йошке никогда не предлагали сесть.
Агроном хотел было угостить его палинкой, но Йошка поблагодарил и отказался, сейчас ему как служащему моточастей спиртное категорически запрещено. Так что к палинке ему лучше и не привыкать.
— Ну что ж, твоя правда, Йошка, — соглашается агроном и протягивает парню письмо к аптекарю; тот, конечно же, будет рад встретить Йошку.
— Глядишь, денек-другой и поохотитесь вместе…
Считалось, что огромные бензохранилища находятся в Доромбоше, хотя на самом деле они расположены в нескольких километрах от села.
— Рад, что попал туда?
— Очень рад, господин агроном. У нас в полку говорили, что если кого назначат в Доромбош, того оттуда уж никуда не переведут. Место там строго секретное… А потом, не хотелось бы оставлять мать совсем одну…
— Это верно. Отец твой погиб еще в ту войну, семье пришлось хлебнуть горя. А кроме того, и служба в Доромбоше более ответственная, важная, чем в полку.
— И я так думаю, господин агроном.
Агроном в задумчивости повертел карандаш, потом снова заговорил с Йошкой:
— Зайди к господину Лацаи, секретарю управы и поблагодари его: потому что, хоть ты парень старательный и в технике разбираешься, но это по его просьбе перевели тебя в Доромбош.
— Я так и думал, господин агроном, что кто-то из села замолвил за меня словечко, да и господин лейтенант намекал на чье-то письмо. Но, сказать откровенно, я полагал, что вы сами вмешались, господин агроном.
— Нет, брат, моей тут заслуги нет. Твой подполковник слыхал о господине секретаре, еще когда тот был военным, вот Лацаи и обратился к нему с письмом, но, конечно, и его просьба не решила бы дела, не отличись ты сам при строевой и в учебе на механика…
— Прямо от вас и пойду к господину секретарю, поблагодарю его, — поднялся Йошка.
— Ступай, Йошка, но перед отъездом обязательно зайди ко мне.
И вот Йошка с лицом, мокрым от материнских слез, очутился в поезде.
— Береги себя, сынок, береги, родимый!
— Да ведь говорил же вам, мама, что меня направляют в такое место, где я буду сидеть за баранкой и возить грузы, даже если война разразится, хотя в войну я и не слишком верю.
— Я понимаю, ты меня успокаиваешь…
— Да нет же, матушка, правду говорю!
— Ох, хоть бы так было!
— Могу еще сказать вам, что господин секретарь управы очень мне помог… Ну и я сам, понятное дело, старался…
— Благослови его бог, господина секретаря!
— Правда ваша, матушка. Ну, вот и трогаемся!.. Счастливо оставаться! Я каждую неделю писать буду! Ну, не плачьте, матушка!..
И вот Доромбош. У вокзала стучал мотором небольшой грузовик; как только солдаты побросали свои вещи в кузов и вскарабкались сами, грузовичок тронулся.
Превосходное асфальтовое шоссе сначала вилось среди холмов, незаметно взбираясь все выше.
Сержант занял место в кабине, рядом с шофером, а трое солдат — Йошка, Фери и Шандор — в кузове, где от борта к борту были перекинуты доски-скамьи.
— Я смотрю, шоссе совсем новое, — заметил Йошка.
— Да, его недавно проложили, — кивнул Фери.
— Откуда ты знаешь?
— Это все знают! Ребята в полку из кожи вон лезли, чтобы попасть сюда, но мой отец служил когда-то под началом нашего нынешнего полковника, а кроме того, я — классный шофер. Говорят, кого сюда определили, тут он и состарится…
— Почему? — удивился Шандор.
— А потому, бестолочь, чтобы не проболтался, где расположено бензохранилище… Тебе кто помог сюда перевестись?
— Никто! Просто я — опытный механик…
Грузовик, натужно урча, взбирался по серпантину дороги, то карабкаясь вверх, то огибая пологий склон, пока горы вдруг не расступились, и глубоко внизу, в долине, широкой серебристо-синей лентой заблестела река.
— Красота-то какая! — воскликнул Йошка.
— Летом есть где купаться, — подхватил Шандор.
Грузовик теперь все так же кругами и змейкой спускался в долину. Проскочили окраину небольшого села, затем машина прогрохотала через узкое ущелье и остановилась в какой-то глубокой расщелине, где не было никаких признаков наличия людей. Во всяком случае, так молодым солдатам показалось в первый момент, но, спрыгнув на землю и оглядевшись, они приметили около устья ущелья ворота и несколько небольших окованных железом дверей, ведущих прямо в глубь горы.
— Ждите меня здесь! — крикнул сержант.
Ворота раскрылись, и грузовик поглотила гора. Трое новых друзей остались ждать. Из долины тянуло теплым дыханием весны.
— Для начала недурно, — заметил Шандор, — я всегда говорил, что уж если служить, то только в частях особого назначения…
В отвесной скале открылась дверь, которую без этого даже заметить было невозможно.
— Каршаи!
— Здесь!
— Пройдите и господину полковнику!
— Подумаешь, — пошутил на ходу Шандор, — мне всегда нравилось иметь дело с полковниками, — и скрылся в узком дверном проеме.
— Видимо, нам устраивают нечто вроде проверки, — предположил Фери, — ведь служба тут — дело не простое. Здесь хранится, пожалуй, сто тысяч тонн бензина. Представляешь себе ответственность…
— Да, уж если он взорвется, вся гора на воздух взлетит…
На узкой площадке, где ждали оба наших приятеля, не было видно никакого движения; но вот опять открылась дверь.
— Ференц Хорват!
— Здесь!
— Пройдите!
Йошка остался один. И в обступившей его тишине парню как будто послышался отдаленный гул мотора, но не в воздухе, а глубоко под землей. И где-то очень далеко — приглушенный грохот.
— Взрывают там, что ли?
Йошке доводилось слышать взрывы в шахте; а этот подземный грохот походил на такой взрыв.
— Йожеф Помози! Сюда.
Узкий туннель с цепью тусклых электрических лампочек. Шли минут пять, пока не уперлись в какую-то дверь.
— Постучите и доложите господину полковнику.
— Слушаюсь!
Йошка постучал и на разрешение войти открыл дверь. У порога он вытянулся, щелкнул каблуками и отрапортовал:
— Господин полковник, ефрейтор Йожеф Помози по вашему приказанию прибыл!
Полковник медленно поднял голову, и Йошка подумал, что этот человек или болен или очень устал.
— Помози?
— Так точно, господин полковник.
— Твою солдатскую книжку прислали заранее, и там о тебе говорится только хорошее. Есть ли у тебя знакомые здесь, в округе?
— Господин аптекарь в селе.
— Господин Палоташ? — оживился полковник.
— Так точно. Несколько раз сопровождал его на охоте.
На лице полковника как будто мелькнула улыбка.
— Господин агроном Палоташ, у которого я работал до армии, — племянник господина аптекаря, и потом, — помедлив добавил Йошка, — пожалуй, будет лучше сказать: я привез письмо господину аптекарю. Чтобы не подумали, будто скрываю.
Полковник совсем оживился, он встал из-за стола и, подойдя к Йошке, положил руку на плечо.
— Ты неглупый и честный парень, Помози. Я знаю, что в твоем письме нет никаких секретов, но мне или цензуре приказом положено просматривать все письма, которые отправляют отсюда или посылают сюда.
Йошка развязал рюкзак, вынул оттуда письмо и передал полковнику.
— Пожалуйста.
— Я сам вручу его господину аптекарю.
Йошка промолчал. Раз обещал, значит передаст, даже наверняка передаст, но наверняка и прочтет, что в нем.
Полковник действительно прочитал письмо, правда, он после этого не затребовал сразу машину, чтобы мчать в село, а лишь под вечер поехал в деревню к аптекарю, с которым был в доброй дружбе.
— Заходи, рад тебя видеть, — приветствовал его аптекарь. — А у меня такая крепкая тминная палинка, что на ней хоть самолет взлетит…
— Я на службе, — сдержанно ответил полковник. — У меня к тебе дело, вернее, письмо, — и полковник извлек из кармана конверт.
— Письмо адресовано тебе, но я должен был его вскрыть.
— Почему?
— Его привез тебе один из моих солдат. У нас здесь введена строжайшая цензура.
— О цензуре мне известно, но я не знал, что этим занимаешься ты.
— Письмо привез один из моих солдат. Твой сын сразу бы понял…
— Да не томи ты, полковник, давай о сути!
— Получай… и в следующий раз пусть твой племянник посылает письма по почте; к сожалению, все, что привозят курьер или солдаты, мой долг — прочитать.
— Я вижу, письмо привез Йошка Помози. Но зачем он отдал его тебе?
— Потому что у парня есть ум! На таких, как этот Йошка Помози, держится вся наша армия. Он догадался, что тут действует цензура, а, может, побоялся, как бы я с него голову не снял, если узнаю, что он привез письмо в нашу зону. Вот он и отдал его мне. Кстати, что он за человек, этот Помози?
— Порядочный, неизбалованный малый. Племянник мой тоже к нему благоволит. Он-то и сделал из Помози тракториста. Йошка каждый раз сопровождал меня, когда я наезжал туда охотиться.
— Пожалуй, оставлю его при себе, а то моего егеря придется демобилизовать, зрение у него вконец испортилось.
— С молодым Помози не прогадаешь. Когда прилетят вальдшнепы, будь уверен, он и в незнакомом лесу на лучшее место тебя поведет.
— Мне показалось, кто-то говорил насчет тминной палинки?
— Сейчас принесу, дай только прикинуть, кого угощать, полковника или цензора.
Пес Мацко проводил агронома до садовой калитки, но вел себя сдержанно, обошелся без веселого помахивания хвостом, так как хозяин даже не заговорил с ним. Оставшись один у калитки, Мацко долго еще смотрел вслед агроному.
«Хозяин не в духе, может ему грозит какая-то опасность?»
И пес потянул носом и огляделся по сторонам, точно надеялся где-то поблизости обнаружить причину дурного настроения хозяина, однако сад в сгущающихся сумерках был спокоен. Где-то капало со старой камышовой крыши, слышалось негромкое квохтанье кур, усаживающихся на насест, да иногда — глухой перестук лошадиных копыт из конюшни.
Все эти звуки были для Мацко привычными, мирными и не сулили тревог. Ветер стих, а вместе с ним прекратили свой лепет и тополя у забора. В глубине сада неприметно и нерешительно сбивался туман, но без ветра и он не знал, как ему расстелиться. В соседней конюшне зажгли фонарь, но свет от слабой мигалки едва пробивался сквозь запыленное оконце.
Мацко убедился: жизнь двора идет своим установленным чередом; потом повернул от калитки к дому, но не залез в конуру, а потрусил дальше по садовой дорожке.
«Пойду филина проведаю…» — и пес направился к хижине Ху.
Брел Мацко медленно, выбирая, куда поставить лапу, потому что на садовой дорожке стояли лужи. Перед дверцей хижины пес замер, нерешительно виляя хвостом, потому что не знал, проснулся ли Ху. В хижине было темно, и далеко не сразу псу удалось различить опаловое мерцание глаз филина.
— Я думал, ты еще спишь…
— Нет, мне плохо спалось, тревожно, не знаю и сам, отчего…
— Снег сошел, вся природа меняется, и я тоже ощущаю в крови какое-то беспокойство. Не люблю я этой поры: все в мире течет, кругом лужи, капель, шуба моя отяжелела от влаги, и люди проходит мимо, не погладят и даже слова не бросят…
— Вздумай человек меня погладить, не уберечь бы ему своих глаз!
— Тогда человек убил бы тебя!
— Возможно, но гладить меня человек не будет, потому что боится. Я вижу страх в глазах человека…
— Жаль! Ты никогда не узнаешь, как это приятно, когда головы касается чуткая, теплая рука человека, и голос его тоже ласков, точно гладит тебя. И тогда по всему моему телу разливается тепло…
— Возможно, пес, что тебе это и приятно, ведь ты родился здесь, в конуре, а не в далекой пещере, откуда виден весь мир, и нет у тебя крыльев, что захватывают воздух и несут на простор, до конца которого никто еще не долетал. По законам тех мест, где я родился, ночью вся округа принадлежит нашему племени, для нас нет границ, каждый охотится, где хочет, бьет добычу и ест, когда чувствует голод.
— Я редко бываю голоден, еды мне дают достаточно, хотя вкусный кусок я всегда не прочь проглотить. Например, мясо! Правда, человек в юбке иногда приносит совсем непривычную для собаки еду, и тогда я только смотрю, но не ем. А человек принимается кричать: «Чёрт бы побрал твою привередливость, Мацко, тебе бы пойти в епископы!» Но тронуть меня не решается. Один раз, верно, попробовала стукнуть ручной метлы, но тут я показал ей клыки, и с тех пор она только кричит или выносит из дома кошку Мяу, чтобы позлить меня.
— Жаль, что сюда не приносит, — почесался Ху.
— Мяу может быть очень опасной. Я знал одну красивую и сильную суку, но кривую: Мяу выцарапала ей глаз…
— Все оттого, что вы разучились охотиться! Сперва надо запустить когти в загривок, потом сдавить хребет…
— И что потом? — заинтересовался Мацко, виляя хвостом.
— Потом? — удивился Ху. — А потом ничего не бывает. Кусаться она не может, царапаться тоже. Пока долетишь до гнезда, добыча уже чуть жива. А остальное — забота птенцов и их матери. Если достался щенок, то с ним возни немного…
Хвост у собаки замер, Мацко слегка отступил и заворчал.
— Неужели вы охотитесь даже на малых щенят?
— А почему бы нам не ловить их? У щенков очень вкусное мясо…
Мацко отпрыгнул в сторону, чтобы уйти, но на ходу огрызнулся:
— Противно говорить с тобой, Ху!
— Знаю, пес, но ведь я сказал только правду. Если бы ты обнаружил у дома одного из моих птенцов, что бы ты сделал с ним?
Мацко задумался.
— Не знаю…
— В тебе говорит человек, пес. Но сам ты прекрасно знаешь, что бы ты сделал с птенцом: разорвал в клочки.
— Но не съел бы!
В ответ филин Ху громко заухал — отрывисто, резко, — уханье это походило на жуткий смех, от которого шерсть на спине у Мацко встала дыбом.
— Какой ты добрый, пес! Почти как человек. Не съел бы птенца! Ху-ху-хууу! Только убил бы…
Мацко сел, свесив косматую голову, и наступила долгая пауза.
— Должно быть, поднимается ветер, — пес поскреб лапой шкуру.
— От горячей похлебки ты потерял и чутье, и слух, пес. Я, филин, давно чую: к нам идет Большой Ветер. Впереди слышен свист, ближе к середине свист переходит в вой, а конец Ветра так далеко, что даже мне не виден и не слышен. Большой Ветер несет с собой холод, застонут леса и запенятся воды… В такую пору хорошо забиться в пещеру, Большой Ветер очень редко заглядывает к нам, лишь когда дует прямо в устье пещеры с противоположного берега. Но и тогда он почти не тревожит нас, потому что там есть маленькая боковая камера, куда ветру уже не проникнуть.
— Да, теперь и я чую, скоро к нам придет ветер, — тряхнул головой Мацко, приметив, как редкий туман заколыхался возле кустов смородины и задрожали сухие листья хрена.
Еще минута, и всколыхнулись ветки у яблонь, а в вышине зашелестели верхушками тополя.
— Ветер, ве-е-етер, — пели высокие тополя, — надвигается самый холодный, ледяной ветер. Похоже, зима еще вернется в наши края…
— Земля над нами почти просохла, — шептали кусты смородины, — теперь нам не страшен холод.
— Глупые! — ужаснулась яблоня. — А если зима вернет снег? И ударит морозом? Уже набухают мои нежные почки, стоит зиме прихватить их заморозками, и я на все лето останусь бесплодной!
— Подумаешь, велика потеря, — трепетали смородиновые кусты, — десяток червивых яблок…
Здесь разговор прервался, потому что ветер в этот момент подцепил непрочно сидящую черепицу на крыше агрономова дома, черепица с грохотом заскользила по скату и, ударившись о землю, звонко раскололась на мелкие кусочки.
— Взгляну, что там происходит, — Мацко вильнул хвостом на прощание, но филин Ху ничего не ответил, только моргнул несколько раз подряд и стал думать о человеке, который хитро построил эту необычную пещеру — камышовую хижину: в нее совсем не залетали порывы ветра, самые яростные наскоки его отскакивали от плотных камышовых стен.
— Все равно одолею, все равно опрокину хижину!.. — завывал ветер, и никто ему не посмел возражать, только где-то вверху поскрипывало чердачное окошко, да время от времени пушечным выстрелом хлопала ставня. На стук ее Мацко, который вслушивался в нарастающую какофонию природы, уже сидя в теплой конуре, каждый раз тревожно вскидывал голову. Перед тем как забраться в конуру, Мацко обежал вверенную ему территорию и обнюхал все уголки, но ветер оглушил его, и пес верно решил, что ему все будет слышно и из конуры.
Над деревней сгустились сумерки. Ветер, набирая силу и скорость, носился по раскисшим дорогам.
На рассвете зловещий вой ветра разбудил агронома. Он прислушивался какое-то время, потом встал и направился к телефону.
— Дядя Варга?
— Он самый.
— Что нового?
— Нового? Слышите, какая погодка! Снегу лишь припорошило чуть-чуть, зато все сплошь под ледяной коркой. Совсем все кувырком идет. С вечера мы собирались в лес за дровами, но думаю подождать: ветер крутит, чисто сбесился!
— Совсем отложите поездку! Наведите порядок в конюшне и хлевах, покормите скотину и наносите впрок корма, а там видно будет. Отдохните!
— Будет сделано! Впрочем, ведь это зима день-другой хорохорится, напоследок. Сейчас и вправду не лишне отдохнуть и человеку, и скотине, а там работы подвалит — невпроворот!
— И я так думаю, дядя Варга.
Положив трубку, агроном накинул на плечи шубу, натянул сапоги и прошел на конюшню к Ферко, который уже по своему обыкновению курил, сидя на ларе с овсом. Лошади жевали овес, раздавалось смачное похрустывание.
— Сегодня никуда не поедем, Ферко! Как рассветет, обложи дверцу у хижины филина камышовыми вязанками.
— Уже сделано. И вязанки я привязал для надежности.
— Молодец! Даже если утихнут ветер и снег, сегодня все равно никуда не поедем. Впрочем, не думаю, что снег залежится надолго.
— День или два продержится.
В этот момент в неплотно прикрытую дверь конюшни сначала просунулась голова Мацко, следом протиснулось юркое туловище, и вот уже Мацко, весело блестя глазами и виляя хвостом, шагнул в помещение.
— Ах ты, умный пес, — погладил его агроном, — нерадивый хозяин не закрыл дверь, а ты уж тут как тут… Ну, пошли, а то я совсем продрог…
Ферко задул фонарь, а агроном вместе с Мацко бегом припустились к дому: у агронома под шубой была надета только пижама.
У двери Мацко отстал от хозяина, вернулся в конуру; во дворе ветер так и норовил сбить с ног.
Одним словом, погода была прескверная! Ветер выдувал из закоулков редкий снег, перебрасывал его с места на место, закручивал столбом и взметал под облака, потом снова обрушивал на землю, чтобы тут же снова подбросить вверх. Но снега от этого на земле не прибавлялось, можно было подумать, что снега у зимы больше совсем не осталось, и она в десятый раз перетряхивает одни и те же хлопья, чтобы все поверили, будто их у нее — полны сугробы.
Но мороз стоял крепкий.
Дороги промерзли и звенели, как кремень, у ручья по закраинам образовалась припорошенная снегом ледяная каемка, камыш, припадая к земле, роптал, что мерзнет, а клубы дыма над деревней, как в зимнюю вьюгу, метались то вверх, то вниз.
— Я вам покажу! — бесновался ветер и сбил с лада утренний благовест, будто язык у колокола отяжелел от мороза и стал вдруг заплетаться.
Но в хижину филина весь этот шум и вой почти не долетал.
Когда Ферко закрыл камышовыми вязанками даже узкую сетчатую дверцу, филин Ху щелкнул клювом: быть может, он выразил этим одобрение, так как после работы Ферко в хижине воцарилась тишина. Ху встряхнулся, оправил перья, уселся на свою крестовину и задремал.
Сегодня он не надеялся, что вместе со сном перед ним предстанут картины другого, свободного мира: Ху просто прислушивался к заглушенным шорохам ветра, который как будто бы удалялся…
…Но вдруг Ху увидел себя в своей старой пещере. Нахохлившись, сидел он возле самки в маленькой боковой нише, потому что снаружи было еще светло и очень холодно.
Солнце клонилось к закату.
Над домами деревни вился дымок, и всю округу окутывал редкий туман. Дальний лес белел под узорами инея, большую реку лед наглухо сковал немотой, перекинув от берега к берегу огромный сплошной щит. Вся природа пребывала в неподвижности и оцепенении от холода.
На единственной улице деревни изредка показывался кто-либо из людей, но и этот редкий прохожий спешил нырнуть поскорее в дом, и тишина над заснеженным краем стояла такая, какая бывает только ночью.
Ху почистил клюв, проковылял к выступу пещеры, встряхнулся и тотчас ощутил, как леденящий мороз пробирает сквозь перья. Он мог бы отправиться на охоту прямо сейчас: дневная жизнь уже замерла, нигде не слышно было ни звука, не видно ни малейшего движения — ни возле реки, ни в далеких завьюженных полях, лишь на восточной половине неба уже желтела тарелка полной луны. Ху раздумывал, что лучше: отправиться на охоту до наступления полной тьмы или выждать, когда луна бросит на землю тень, и решил ждать.
Тут из глубины пещеры на выступ приковыляла подруга Ху, зябко поежилась, и недовольные глаза ее сказали:
— Я голодна!
По мнению Ху, говорить это было совершенно излишне… и потому он ни единым движением не ответил; самка, оттолкнувшись от выступа, полетела к вороньему поселению на отмели.
Ху посмотрел ей вслед, но во взгляде его не теплилось ни надежды, ни подбадривания. Филины лишь по привычке наведывались туда каждую ночь, но воронье поселение опустело, только ветер раскачивал черные тени гнезд. В большие холода вороны улетели отсюда все до единой, а случайно заночевавшие в опустевших гнездах вороны-чужаки были ненадежной добычей. И даже удачная охота приносила небольшую поживу: ведь от ворон в это время остаются только перья, ножа да кости. Конечно, и такая ворона лучше, чем ничего, но голод ею удавалось заглушить лишь на короткое время, а ведь случалось, что чета филинов оставалась без добычи по нескольку дней. Такое бывает в суровые зимы, и ничего страшного в этом нет, так как в голодную зимнюю пору крупные филины могут обходиться без пищи по неделе, а то и больше.
Сумрак густел, луна светила все ярче, и в морозной выси одна за другой зажигались дрожащие звезды.
Защищаясь от холода, Ху сжался в плотный комочек и ринулся в морозный воздух, но чтобы не мешать охотиться самке, повернул в сторону, противоположную вороньим поселениям. Он полетел к пойменным озеркам, которые в эту пору были также скованы льдом, как и река. Ху и не надеялся на рыбную ловлю, но по краям стариц тянулись заросли камыша и невысокий кустарник, где любили скрываться и ласка, и горностай, и белка, и хорек. Часто прячется в камышах фазан и даже заяц, а уж лучше зайца в такую голодную пору добычи и нет.
По льду бежала четкая сверкающая лунная дорожка, но все окрестности по-прежнему были безжизненно неподвижными, вымершими. Филин Ху сел на высохший сук знакомой ивы и прислушался, но скованный морозом край был тих и недвижим, как сам лед.
Позднее из деревни донесся заливистый собачий лай, и филин повернул к человеческому жилью, хотя и знал, что в эту пору щенят в деревне не бывает, а со взрослыми суками и кобелями ему не сладить. Однако голод все больше донимал его и понукал испробовать все возможности достать пищу.
Ху пролетел до середины деревни и уселся на огромном старом дубе; сколько филин себя помнил, дуб всегда стоял на этом месте и всегда служил Ху наблюдательным постом.
Дерево росло в конце сада, и отсюда хорошо было слышно, как вздыхала скотина в хлевах, на конюшне постукивали копытами лошади, и если где-то открывалась дверь или кто-нибудь выходил на улицу, филин ловил эти звуки.
Но сегодня в деревне стихла даже обычная хозяйственная суета, и только где-то в хлеву недовольно похрюкивала старая свинья.
Ху беспокойно потеребил перья, чувствуя, что начинает мерзнуть.
Луна тем временем поднялась к зениту. Застывшие в морозном воздухе скалы отбрасывали короткую тень, а на редкой щетине травы холодной серебристой солью сверкал иней.
Обычно на охоте Ху замирал без движений, прислушиваясь и присматриваясь к окружающему, но сейчас он чувствовал, что подобная настороженность была излишней. Одиночество казалось почти осязаемым; все в природе погрузилось в тишь и окаменело, как сама земля или отливающий белизной огромный камень, где филин Ху в лучшие свои времена отдыхал, переваривая пищу. Но сейчас желудок его был пуст: вчера филину перепало совсем немного, а сегодня — ночь проходила, добычи же пока не предвиделось.
Где найти пищу?
Перед мысленным взором Ху вновь промелькнули камышовые заросли, воронье гнездовье, знакомые островки леса, и, наконец, он решил: единственное место, где ему могло что-нибудь перепасть, это все же деревня, хотя и там на многое надеяться было нечего.
Ху снялся с дуба и полетел вдоль деревни, но лишь до ближайшей, показавшейся ему удобной трубы на крыше. Дело в том, что сверху трубу прикрывал кирпичный свод, не дававший снизу залететь внутрь дымохода. От дыма этот свод прогревался и теперь был единственным местом, где Ху мог спокойно усесться и подумать без того, чтобы мерзли лапки.
Голод по-прежнему терзал филина, однако в тепле думалось легче, охотничий инстинкт спокойнее взвешивал, где вернее всего можно рассчитывать на добычу.
Согревшись, Ху ринулся к лесу, причем так стремительно, словно точно знал: там где-то под деревом его ждет накрытый стол — иными словами, верная пожива.
Но напрасно метался филин в поисках добычи. В звенящем морозном воздухе было пусто: ничего, кроме лунного света; лес — сплошное царство изморози; ручей онемел, будто его струи никогда не нашептывали удивительные журчащие сказки; скалы на склоне горы казались отлитыми изо льда, а ведь Ху хорошо помнил: летом скалы всегда хранили тепло, даже ночью.
Вконец расстроенный, Ху повернул к открытому месту на берегу ручья, где не было зарослей кустов, но нет, и там — ни малейших признаков живого существа, и филин уселся было на высоком ясене, откуда далеко проглядывалась местность. Но потом он решил, что стройный ясень — неудачное место для засады, и перелетел на низкую кряжистую иву, с ее невысокой ветки Ху легче было неожиданно упасть на добычу, только бы она появилась…
Филин слившись с веткой, ждал добычу, хотя сразу же почувствовал, что ветер здесь гуляет вовсю и что здесь немного холоднее, чем в деревне. Но вот… — тут в нем напрягся каждый нерв — среди деревьев мелькнула тень, и на поляну возле ручья высунулась серая морда, старая лиса замерла, обратившись в камень, и стала прислушиваться.
Ху, думай он, как человек, наверное, выругался бы: эта лиса, его давняя знакомая, могла быть поживой лишь для голодной зимней стаи волков, но и с волками она дралась бы до последнего издыхания.
Лиса пересекла поляну и приблизилась к иве, но даже не вздрогнула, когда филин слегка пошевелился.
Лиса преспокойно уселась под ивой.
— Я тебя вижу, Ху, — и она распластала по снегу свой всклокоченный хвост, — вижу тебя, и мне кажется, ты давно забыл вкус мяса.
— Верно подмечено, Карак, — и филин плотнее прижал к бокам мощные крылья, — но как я ни голоден, у меня и в мыслях не было, чтобы в тебе увидеть добычу…
— Приятно слышать умные речи, Ху, — почесала облезлую шкуру лиса, — напади ты на меня, вряд ли вернулся бы домой с добычей.
— Знаю, Карак… поэтому я и шевельнулся, чтобы ты обратила внимание…
— Спасибо тебе, — лиса растянула в улыбке свою узкую пасть, обнажив мощные клыки, — спасибо Ху. Но ты напрасно трудился: я видела, как ты летел сюда… Удачной охоты тебе, Ху! — И лиса метнулась по склону холма.
Голодный филин вновь поднялся в воздух, долетел до знакомого изгиба ручья, и там кругами стал набирать высоту, пока не открылись большие скалы, а за ними излучина реки, закованной в лед.
Скалы густо присыпал иней, и у филина не было ни малейшего желания садиться там. Оставалось лететь безо всякой цели, терзаясь жестоким голодом.
В безжизненной, оцепенелой пойме большой реки, казалось, было еще холоднее, чем в лесу. Ивы и кусты на том берегу выглядели окоченевшими, будто сами корни их превратились в лед, а дальше тянулись пашни и поля с невысокими стеблями несрезанной кукурузы, там в лучшую пору года обитало заячье племя — предмет вожделения голодного Ху. Филин поднялся повыше, чтобы видеть как можно дальше и даже замер в воздухе, часто взмахивая крыльями, подобно пустельге или сарычу. Но знакомая до горизонта округа напоминала вылизанную тарелку, в которой не завалялось ни крошки.
Ху был растерян и донельзя голоден. Теперь голод терзал не только желудок филина, — нет, он жил, вопил, требовал пищи каждой клеточкой птичьего тела.
К этому времени ночь прояснела. Луна стояла совсем высоко, и всю округу залило переливчатым ослепительным сиянием. Ночь подошла к своей самой глубокой точке, когда сильнее всего чувствуется одиночество, но уже угадывается близость рассвета.
Лютая стужа заставила филина вспомнить о пещере.
Отчаянное желание забиться в тепло, спастись овладело филином с такой силой, что он снялся с ветки старого дерева и принялся кружить высоко над деревней, потом спланировал к камышу и там плавно опустился на сухой сук склоненного над рекой старого ясеня.
Едва слышный шорох, вызванный появлением Ху, улегся в считанные секунды, и все вновь погрузилось в глухое безмолвие, тише, казалось, не может быть даже на луне.
Но вот по дворам на деревне запели петухи, возвещая рассвет, и филин Ху понял, что эта ночь прошла для него впустую, без добычи, и принесла лишь голод… И таилась в этой ночи еще одна, совсем особенная угроза: если подруга филина Ху охотилась так же безуспешно, как он, и если и она так отчаянно голодна, то она вполне способна прикончить супруга и съесть его; в истории рода филинов насчитывается немало таких случаев.
В этот момент как будто волна прошла по зарослям камыша, земля словно бы покачнулась, луна исчезла с небес, и настала тьма. Только ветер все так же стонал, метался и выл, он-то и оборвал шнур, которым были привязаны к дверце хижины вязании камыша. Вязанки распались, и филин Ху проснулся.
Не было ни реки, ни льда. Ху не чувствовал холода, а на полу лежали два воробья и ворона — пища для пленника.
И филин, впервые за долгое время своей неволи признал, что эта реальная ночь, пожалуй, лучше той, что во сне, а камышовая хижина теплее пещеры, и — совсем исключительный случай — сейчас ему приятнее было видеть Мацко, чем голодную самку. Мацко бегом промчался на шум развалившихся вязанок.
— Что случилось, Ху? — спросил пес, слегка припадая на лапы, потому что сидеть на снегу Мацко не любил.
Ху сначала проглотил воробьев, потому что голод, терзавший его во сне, странным образом сохранился и наяву, затем тихонько и весело заухал.
— Ничего… ничего… просто, когда я был сегодня в том, другом, мире, я очень мерз и очень голодал. А укрываться в пещере было еще опаснее… ты знаешь, у нас, филинов, иной раз случается, что самка, если она сильнее, убивает и поедает самца… Я и сейчас еще голоден, — и филин Ху рванул к себе тушку вороны, — никогда бы не поверил, но оказывается, в холод здесь лучше, чем там, на воле. И все-таки я когда-нибудь попаду домой… и, знаешь, — тут филин Ху на секунду бросил терзать ворону, — ты, пес, как будто мне уже и не противен…
Дни быстро летели один за другим, погода повернула на тепло, у забора уже пробивалась крапива, а ветер, который еще недавно выл и гнал все живое, грозный ветер теперь или спал где-нибудь в закоулке или гладил нежно, как опытный врачеватель, исцеляющий прикосновением.
От Йошки Помози часто шли домой весточки, а в последнем письме, отправленном только вчера, он сообщал матери, что полковник оставил его при штабе, где он выполняет, помимо прочего, обязанности почтальона: ежедневно ездит за почтой в соседнее село, а по пути обычно останавливается на минутку у аптеки поприветствовать старого знакомого — аптекаря.
Помимо мелких поручений по штабу, Йошка исполнял и обязанности шофера, когда у полковника случались дела в городе. Йошка полюбил машину джип (эта машина куда деликатнее трактора) и содержал ее в образцовом порядке, что полковником моментально было подмечено, хотя он и не проронил ни слова.
Полковник — вдовец и вообще человек неразговорчивый, а Йошка, если его не спрашивают, сам никогда не заговаривает, так что и с этой стороны между начальником и подчиненным — полное согласие.
Йошка время от времени пишет и агроному, после чего тот каждый раз останавливает на улице старую Помози: так, мол, и так, Йошка прислал письмо, и мать может быть спокойна за сына.
Со временем Йошка познакомился и с возчиком Киш-Мадьяром, который теперь щеголял в где-то раздобытой военной фуражке и даже в шинели; познакомился Йошка и с Янчи. Тот за год вымахал в долговязого подростка, но внешность совсем не выдавала кроющейся в нем отваги: никто бы не предположил, что этот мальчик трижды лазил в пещеру, чей зев устрашающе темнел в высокой отвесной стене на противоположном берегу реки, почти в сорока метрах над водой.
— Что, Янчи, — обычно заговаривал Йошка, — небось натерпелся тогда страху?
— Так точно, господин ефрейтор, — улыбался Янчи, — особенно когда веревка затрещала и чуть не оборвалась… Но денежки на дороге не валяются, а добрые кони да новые сапоги — и подавно…
— А голова у тебя не кружилась?
— Голова у меня никогда не кружится, господин ефрейтор. Вот и у моего дяди Пишты тоже никогда не кружится, а ведь он — колодцы роет. Лазает себе спокойно, как ящерица по стенке, будь под ним яма хоть на двадцать сажен…
Как-то раз Йошка зашел с поручением к отцу Янчи и с тех пор полюбил бывать у них.
Но Йошке больше нравится бывать у них, когда старшего Киш-Мадьяра нет дома, потому что с младшим, с Янчи, беседы получаются интереснее. Так от мальчика он узнал, что крупные филины обитают в пещере с незапамятных времен.
— Мне рассказывал об этом мой дедушка, а он жил до восьмидесяти лет.
— И всегда только одна пара?
— Господин аптекарь объяснил, что старые филины прогоняют своих птенцов, чтобы те селились в других краях.
— Возможно.
— Точно. Я всегда вижу только двоих, а ведь я наблюдал за ними даже в бинокль. На рассвете они частенько усаживаются на выступе около входа, наверное, погреться, тогда как раз туда светит солнце… Я часто жалел, что не оставил себе хотя бы одного…
— На кой тебе филин?
— Могли бы охотиться с господином аптекарем… Хотя последнее время господин аптекарь ничему не радуется.
— А полковник сказал, чтобы к завтрему я подготовил все для охоты на вальдшнепов. Хотите, я захвачу и вас.
Следующий день выдался облачным, но к вечеру небо очистилось, а чуть влажная погода лучше всего подходит для охоты на вальдшнепов. Полковник снаряжался к охоте весь день, был оживленным, и даже обычная неразговорчивость слетела с него. Старый служака самолично почистил свое ружье, отобрал патроны и с ребяческим нетерпением дожидался часа выезда.
— Как ты считаешь, Йошка, будут вальдшнепы?
— Должны быть, господин полковник, сейчас пора тяги… с пустыми руками не вернемся…
— Мне тоже кажется, будет удача.
— Янчи, парнишка, говорит, что они, бывало, за вечер настреливали штук восемь…
— Охотничьи байки…
— Не думаю, господин полковник, ведь Янчи знает, что нам легко проверить у господина аптекаря…
— Ну, может быть… Там посмотрим. Мне пока что больше двух за вечер ни разу не удавалось добыть.
И вот, позабыв обо всем на свете: о бункере, о службе, о нависшей угрозе войны, — полковник и Помози, чуть приблизился вечер, прихватили с собой старика аптекаря, Янчи — и в лес: насладиться красотой пробуждающейся весенней природы, отрешиться от всего чуждого человеку в этом бесчеловечном мире.
По лесу были проложены лишь узкие тропки для дровосеков, большей частью непроходимые для машины. Янчи сел рядом с шофером.
— Здесь налево!.. Теперь опять влево!.. Тут направо…
Машина выла и задыхалась.
— Пожалуй, на тот холм машине не взобраться? — спросил Янчи.
— На холм? Да мы заберемся хоть на крышу дома! — воскликнул Йошка, задетый в своем шоферском самолюбии.
И машина действительно, как живая, вскарабкалась по крутой тропе, которую на самой вершине холма пересекала другая дорожка.
— Ну вот, мы и прибыли, — заметил аптекарь. — А тебе, Йошка, хорошо бы спрятать машину за деревьями.
Охотники достали ружья, патроны и прочее снаряжение, а Йошка отогнал машину к молодому дубняку.
— Если уж ты здесь не настреляешь вальдшнепов, полковник, то не настреляешь нигде, — сказал аптекарь, — но пока еще есть время до тяги. Я встану левее или правее тебя, в сущности, все равно. Вальдшнепы есть, а вот куда они полетят, на тебя или возьмут в сторону, вопрос удачи. Но чтобы раз-другой птица не налетела на выстрел, это практически невозможно.
— Правда ли, что ты настреливал за зарю до восьми штук?
— Был такой случай. А ведь еще двух подранков нам так и не удалось отыскать.
— Мне больше двух птиц за вечер ни разу не удавалось добыть, — сказал полковник, — конечно, если не считать тех, в кого я не попал. Вообще, на птиц без собаки охотиться — пустое дело.
— Особенно на куропаток… — добавил аптекарь, провожая взглядом крупную рыжую птицу; птица летела вдоль опушки молодого леса прямо на охотников, но не приблизившись на выстрел дробью, резко повернула в сторону и по косой пересекла просеку.
— Ястреб, — пояснил аптекарь. — Иной раз, кажется, он лучше меня знает, как далеко берет мое ружье.
— С филином мы по три-четыре ястреба укладывали, — вмешался Йошка.
— Удачная охота, — согласился аптекарь, — но иногда он и на филина не идет. А в другой раз нападает отчаянно… Ну, а теперь, — аптекарь огляделся по сторонам, — лучше нам разойтись по своим местам. Янчи, ты пойдешь с господином полковником и встанешь вон у того большого пня. Оттуда вбок прогалина между вершин. А ты, Йошка, оставайся здесь…
Янчи с полковником ушли, а их место заняла тишина.
Такая, свойственная только лесу тишина, которая не исчезает, даже когда на дерево с боевым кличем взлетает фазаний петух или тревожно высвистывает заметивший лису черный дрозд.
Где-то вдалеке словно бы раздался паровозный гудок, а на подернутом туманной дымкой небе обозначилась полная луна, хотя солнце еще не успело совсем скрыться за горизонтом.
Прохладный ветерок перебирал ветви деревьев; рваной стаей пролетели вороны на ночной отдых к реке; неожиданно в зарослях кустарника треснул сучок.
— Косули… — прошептал Йошка.
Аптекарь молча кивнул.
Люди постепенно тонули в сгущающемся сумраке и тишине, и аптекарь не шелохнулся, когда слуха его достиг шепот Йошки:
— Справа… лисица…
Охотник плавно, как часовая стрелка, повернулся. Ружье медленно поднялось, раздался треск выстрела.
— Хорошо, — похвалил Йошка, — уложили наповал. Потом я схожу за ней… Вальдшнеп, — вдруг перебил себя Йошка. — Слышу, но не вижу его. Наверное, летит на полковника.
Через секунду-другую со стороны, где притаился полковник, громыхнул двойной выстрел, и вновь воцарилась тишина.
Но вот послышалось характерное цыканье вальдшнепа, однако разглядеть птицу было невозможно: вальдшнеп тянул так низко, что сливался с кронами деревьев.
— Никак не разгляжу, — вытянул шею аптекарь, и тут снова заговорило ружье полковника.
— Готов, — прошептал Йошка.
— Справа! — жарким шепотом обжег Йошка.
Аптекарь выстрелил тотчас, навскидку. Вальдшнеп как бы переломился в полете.
Йошка сходил за добычей, а заодно прихватил и лису.
— Самец.
— Вот это удача! Не люблю убивать мать от детенышей, хотя известны случаи, когда самец выхаживал лисят, конечно, если те уже могли питаться мясом.
На небе кое-где проглянули вечерние звезды, но тяжелый, насыщенный испарениями воздух не поднимался вверх, а тянул вдоль просек, разнося терпкий запах дубовой коры. Лунный свет чуть заметно обозначил тени, когда со стороны полковника снова раздался выстрел, а затем, как бы гонясь друг за другом, к охотникам метнулась пара вальдшнепов. Аптекарь ударил дуплетом.
— Вот это выстрел! — И восхищенный Йошка бросился подбирать птиц.
Вечер сменился ночью. На небе ярче замерцали звезды, ветер сник в ближайшем подлеске, и где-то совсем в отдалении словно бы прогромыхала телега. Светя перед собой электрическим фонариком, подошел полковник, за ним Янчи нес двух убитых вальдшнепов.
— Я этой добыче радуюсь больше, чем если бы завалили оленя. Ну, а у вас что?
— Три вальдшнепа и лиса.
— Поздравляю! Приведись мне жить еще раз, стал бы я лесником. Пойдемте не спеша, пусть легкие немного проветрятся, а то меня уж тошнит от воздуха в бункере.
И приятели побрели из леса.
Янчи и Йошка забежали вперед, потом подождали старших: полковник и аптекарь шли умышленно замедляя шаг, каждый был погружен в свои думы.
Наконец, аптекарь и вовсе остановился.
— Ну, что, известно что-нибудь о войне?
— Ничего… То есть, что я мог бы сказать, и без того каждому известно, а чего не вправе говорить, за то, друг, не взыщи.
— Я понимаю…
Приятели постояли, повздыхали молча и снова двинулись в путь, а навстречу им также молча шагнуло из мрака тягучее, тяжелое Время…
Утихомирилась погода и в селе, где жил агроном Иштван. Ветер перестал трепать хижину филина, едва колеблемый воздух позволил солнечным лучам прогреть себя, отчего стал ласковым, легким и поднялся вверх, уступив место холодным потокам, спустившимся погреться о землю.
Заросли камыша за околицей тоже притихли, не слыша ветра.
Зимородок о чем-то подолгу задумывался на сухой ветке ивы и изредка перепархивал от дерева к дереву, словно демонстрируя на ласковом, по-весеннему пригревающем солнышке, свои роскошные перья.
Ручей мягко плескался о берег, но не спешил: видно, и ему нравилось греться в весенних лучах. Земля отдавала пар и на глазах просыхала, а на сероватых бороздах пашен топтались грачи, голодные, но неторопливые: они знали, что теперь еды — червяков и букашек — будет им вдоволь. Грачи даже не удостаивали своим вниманием серых ворон, шумно негодовавших по поводу конкуренции.
Дороги просохли, и хотя для сева еще не время, но пастбища вдоль опушки леса уже рыхлят, мерно покачиваясь, бороны. Зубья разрывают плотно слежавшуюся корку, и земля тотчас начинает дышать полной грудью, а через неделю от ее дыхания зазеленеют дорожки, проложенные бороной вдоль склонов холма.
По северным, изрытым оврагами склонам леса земля уже не холодная, но в рощицах, обращенных к югу, зацвел кизил, и на дикой черешне почки набухли так сильно, что того и гляди брызнут соцветиями.
И где-то в чаще воркует лесной голубь.
Голубь прилетел не нынешней ночью, а неделю назад, не отпугнула его и ненастная погода, голубь знал точно: пришла весна… но во всеуслышание заявить о весне и о том, что он готов ее встретить, решился лишь сегодня. Он заворковал у своего прошлогоднего гнезда, и от этого воркования еще большим теплом повеяло на тихо гудящий мир леса.
Буки выпрямили и потянули к теплу и свету свои ветви; среди хвойного бора в аромате смолы купается первоцвет, а под укрытием колючего можжевельника выкармливает детенышей старая зайчиха. К подножию куста ветер бросил охапку желто-коричневой палой листвы, и заячье семейство столь надежно укрыто в ней, что не только человек, но и лиса прошла бы мимо, если бы, конечно, не предательский запах.
В поднебесье на струях теплого воздуха парят сарычи, и клекот их разносится далеко по округе; по небу тянут на север облака, похожие на опрокинутые галеры; под кустами, в прогретом затишье, обвилась вокруг солнечного луча полураспустившаяся фиалка.
По дороге вдоль поля неторопливо движется повозка агронома, и лошадям невдомек, к чему бессмысленное кружение по давно знакомым местам. И Ферко тоже задумался, словно забыл, куда править, хотя уж ему-то доподлинно известно, что этот объезд участка — отнюдь не праздная прогулка, а сплошные сложение и вычитание, взвешивание и прикидка — одним словом, определение, соответствует ли состояние почвы осенним расчетам агронома и когда начинать сев, ибо распорядок весенних сельскохозяйственных работ в конечном счете зависит от почвы: поспела она или еще не поспела к обработке.
Дорогу то и дело пересекают хохлатые жаворонки, но обычного их жалобного зимнего посвиста не слышно, должно быть, и жаворонки знают, что в этом ослепительном весеннем свете плакаться не положено.
В легкой повозке на этот раз не видно ружья, потому что в скором времени и у хищных птиц должны появиться детеныши — у некоторых, наверное, уже появились — и агроному претила мысль о гнездах, где по его вине в муках голода медленной смертью будут погибать птенцы. Агроном даже при излюбленной своей охоте с филином думал не об истреблении хищников, а лишь о некотором их разрежении, потому что всякого рода бегающие и летающие хищники охраняют природу от чрезмерного размножения полезных животных, уничтожая в первую очередь слабых, нежизнестойких и непригодных для продолжения рода зверей и птиц.
Когда ударил полуденный колокол, солнце над садом пекло по-летнему. Дорожка к дому агронома просохла и отвердела, а в глубине сада, залитая ослепительным сиянием, пробудилась даже старая яблоня. Набухающие почки приятно зудели, а под грубой корой и под нежной кожицей верхних веток стронулись соки, и старое дерево — от корней до макушки — вновь почувствовало себя возвращенным к жизни. Корешки хрена выбросили новые побеги, со временем они приобретут ядовито-зеленый цвет, но сейчас они светлые, чуть желтоватые, еще нежные. Крапива возле забора неожиданно поднялась чуть ли не на целую пядь, непонятно, когда успело вырасти — на радость новому поколению гусей — это жгучее растение.
Куры под навесом деревянной конюшни блаженно дремлют, купаясь в пыли, и лишь старая наседка, сердито квохча, расхаживает по двору: никто не считается с ее материнскими чувствами.
— Что случилось, Ката? — Мацко радушно виляет хвостом, хотя хвоста и не видно, ведь пес высунулся из своей конуры лишь наполовину, но старая наседка чует добрую душу.
— Как «что случилось», как «что случилось»? Опять похитили у меня яйца, а ведь я их надежно припрятала на чердаке…
И верно, все так и было! Злоумышленником оказался Ферко; это он выследил беспокойную курицу, еще на рассвете забрал все яйца — целую дюжину — и отдал агроному, который в этом году не хотел сажать старую клушу на яйца.
— Плохая из нее квочка, — сказал агроном, — не следит за цыплятами. В прошлом году высидела девятнадцать цыплят, а вырастила только семь. Если долго будет шуметь, ты окуни ее в бочку с водой, сразу перестанет кудахтать.
Но Ферко пока что обходится без таких крутых мер, он попросту выгоняет Кату в сад, где она никому не мозолит глаза, не докучает своим хриплым квохтаньем, а там, глядишь, и спадет лихорадка, распаляющая тело наседки до температуры высиживания.
Конечно, весенняя лихорадка — инстинкт продолжения рода — не только одних домашних птиц побуждает к самопожертвованию и всепоглощающему усердию ради блага будущих птенцов. Таковы веления самой природы для всего живого.
Обычно беспечные воробьи теперь целыми днями таскают все пригодное для гнездышка малышей, а годятся для этого, по воробьиным понятиям, клочки шерсти, перья, бумажки, тряпочки, соломинки — все, что помягче. Это добро они заботливо складывают за одной из балок старой конюшни.
Голуби устроили свое гнездо под крышей колокольни, если вообще можно назвать гнездом те несколько соломин, что они набросали как попало, и два яичка лежат без всякой подстилки: прямо на присыпанных землей и пылью кирпичах. Но если голубям так нравится, то другим не стоит в это дело вмешиваться.
Синички отремонтировали свои прошлогодние дупла. Правда, в зимние холода в них набивалось по пять-шесть синиц — вместе было теплее, но как только приходит весна, хозяева просят гостей добровольно покинуть дом, чему гости подчиняются не слишком охотно. Выходит, и у синиц есть квартировладельцы и временные жильцы, которых пускают на постой только от нужды. Кончаются эти жилищные перепалки обычно тем, что давний владелец гнезда силой выставляет зимних квартирантов за порог и те, побитые, но не утратившие бодрости, удаляются в соседний сад, а если необходимо, то и в соседний лес на поиски нового гнезда. Яички самка уже носит в себе, и потому раздумывать тут некогда: надо скорее найти новый дом для будущих птенцов — близко ли, далеко ли, в дупле или в водосточном желобе, а в крайнем случае в каком-нибудь почтовом ящике. В конце-концов синицы всегда находят себе подходящее место и обживают его.
Под крышей колокольни, в полнейшем мире и согласии с голубями, живут и сычи. Голуби не умножаются в числе, но этому виной не сыч, а ястреб или звонарь, который любит голубей не только на колокольне, но и на сковородке.
Сычей на колокольне тоже не прибывает, поскольку родители самым безжалостным образом выпроваживают прочь научившихся летать птенцов, внушая своим детям, что помимо колокольни на свете существует еще великое множество чердаков, амбаров, дуплистых деревьев и других укромных местечек, пригодных для жилья… Тем более, что обзаводиться собственными птенцами они в этом году не будут.
Ласточки еще не появились, но могут прилететь со дня на день. А прилетев, тотчас же примутся обновлять свои старые гнезда, если только… да, если только туда не вселилась какая-нибудь пронырливая и ленивая чета воробьев. В таких случаях начинается громкая перепалка, конец которой, как правило, кладет Ферко, выдворяя воробьев вместе со всем их имуществом и снесенными яичками.
Ястреб-перепелятник гнездится в лесу. О том, что и чета ястребов ждет потомства, нетрудно догадаться: на охоту вылетает только самец, а он меньше размером, чем самка. После ястребиной охоты чье-то гнездо остается пустым, и отложенные яички постепенно высыхают, но все же лучше, когда гибнут яички, а не уже вылупившиеся птенцы.
Ферко часто видел кружащего вблизи села ястреба-перепелятника, но пока тот ловил воробьев, не слишком беспокоился, когда же увидел, как ястреб подхватил синицу, возмутился страшно. Эта пара синиц вот уже несколько лет жила в саду в выдолбленном для них дупле. Ферко был свидетелем неустанного трудолюбия птичек и той пользы, что они приносили, собирая гусениц, а кроме того, он знал, что оставшемуся в живых родителю одному не под силу вырастить птенцов…
— Ну подожди, негодник!..
— Если бы вы, господин агроном, дали мне ружье, уж я подкараулил бы этого разбойника: не один раз видел, как он садился на тополь… А прилетает он обычно в полдень…
— Мало у тебя других дел, что ли?
— Когда я дома, то перед обедом мог бы улучить момент…
— Только смотри, не подстрели кого-нибудь ненароком!
Так Ферко получил мелкокалиберку, и, когда выпадала свободная минута, подкарауливал ястреба, притаившись в курятнике.
Ястреб, однако, если и прилетал, то не садился или садился где-то в другом месте.
Ферко сыпал ругательствами, но не сдавался.
И, как говорится, если повадился кувшин по воду ходить, так ему и голову сломить.
Так вышло и с ястребом. Правда, он не сел на ветку тополя, а сверху обрушился на воробьев, мирно чирикающих на навозной куче, но неудачно схватил добычу и вынужден был ненадолго присесть… а этих нескольких секунд вполне хватило для Ферко.
Ружье резко хлопнуло, и ястреб раскинул крылья, но воробья не выпустил. Хищник трепыхнулся еще несколько раз и замер. Но с воробьем не расставался даже мертвый.
— По мне и так сойдет! — буркнул довольный Ферко и понес птицу в дом показать агроному.
— Никогда бы не поверил! — засмеялся агроном. — Отдай его филину. А премия за истребление ястреба вдвое больше, чем за ворону.
Конечно, была у этого дела и оборотная сторона: теперь погибнут от голода не только птенцы синицы, но и ястреба…
А время бежит. Время хоронит и созидает… Вместо погибшего ястреба резвятся молодые ястребки, погибла синица — и народились новые синички. На месте темной пашни зеленеют весенние всходы, зазеленело и пастбище, и среди бурого овечьего стада заблеяли пушистые белые ягнята; отцвела дикая вишня, и лес при ветре теперь шумит молодой листвой; на берегу ручья ищет червей и букашек трясогузка. Наступает время, когда луговые пичуги на несколько недель стихают и редко показываются на глаза: высиживают птенцов; только дроздовидные камышовки не унимаются, то одна подает голос, то другая — такая уж у них привычна.
Деревня тоже притихла, потому что люди с рассветом торопятся на поля. Покой дворов оберегают только собаки, уж они-то при случае дадут понять забредшему трубочисту или другому чужаку, что в доме никого нет и потому входить туда не рекомендуется.
Мацко бессовестно дрыхнет целыми днями и просыпается, лишь чтобы поесть или когда вспоминает о филине; не мешало бы проведать Ху, хотя теперь их беседам, что велись при помощи знаков, не достает прежней живости: Мацко почти не видит птицы. А все агроном. Он распорядился не снимать камышовые вязанки с хижины филина — ведь и в родном гнезде филинов, на воле, тоже всегда царит полумрак, и туда не задувает ветер, что птицам пришлось бы совсем не по нраву. Ветер — извечная помеха пернатых, он мешает внимательно прислушиваться при полете и даже присматриваться, что особенно сильно сбивает с толку хищников, которые часто при охоте ориентируются не на слух, а на глаз.
В камышовой хижине Ху теперь полумрак, так что Мацко, стоящий снаружи, на ярком солнце, различает лишь контуры птицы и не видит ее мелких, но таких выразительных движений. И потому общение двух приятелей затруднено.
— Ты теперь постоянно сидишь в темноте, Ху, — виляет хвостом Мацко, — и я едва понимаю тебя.
— А я люблю сумрак, — трогает клювом перья Ху. — Дома, в пещере, тоже всегда стоял полумрак, но для наших глаз тьма — не помеха… Мы, филины — ночные охотники, не умей мы видеть в темноте, мы бы погибли с голоду.
— Конечно, конечно, — вежливо скалится Мацко, и поскольку больше ему нечего сказать, уходит к себе в конуру дремать. Во дворе тихо, ястреба нет и молчит петух, всегда громким криком предупреждающий об опасности; и ни воробьям, ни прочим птицам невдомек, что этим спокойствием они обязаны исключительно Ферко.
Тихо во дворе, тихо в саду. Прогретый воздух чуть дрожит и колышется, и филин Ху вспоминает родное гнездо, родителей, полумрак пещеры — такой же, как теперь в камышовой хижине; темные стены хижины напоминают каменные своды пещеры, и вот уже всеми чувствами филин переносится туда; он сидит в маленькой боковой нише, тесно прижавшись к своим братьям.
Ху-птенец испытывает смутное желание получить пищу, а еда ассоциировалась у птенца с родителями, пещерой, сменой дня и ночи — словом, ассоциировалась у маленького филиненка с самим его существованием, о чем, конечно, ни одна птица не задумывается, она просто живет и борется за эту жизнь и передает своим птенцам инстинкт — выжить среди неумолимых законов природы.
В грезах филина в пещере сейчас мало тепла, и птенцу приходится тесно жаться к своим братьям, особенно по ночам, когда с темнотою у филинов пробуждается желание двигаться.
Птенцы жмутся один к другому еще и потому, что родителей нет дома, а от широкого зева пещеры до звезд грозная и заманчивая ночь затопляет собой всю вселенную. Птенцы не знают, что нетерпеливая и голодная мать караулит филина на выступе пещеры.
Затем доносится шелест крыльев и возня: два сильных хищника рвут добычу, вонзая в нее ногти, и птенцы поднимают жалобный писк.
— Мы голодны… голодны, — не смолкает в пещере, и вот, наконец, мать вперевалку ковыляет к детенышам и отрыгивает в их разинутые клювы пищу, слегка размягченную, теплую, как живая плоть, и легко усваиваемую. Трудно определить, чем руководствуется мать, оделяя птенцов: то ли продолжительностью кормежки, то ли величиной порции, опущенной в жадный клюв, но факт, что пищи птенцы получают поровну, правда, и требовательны они почти в равной степени.
Но вот пищащие комочки насытились и замолкли, и мать, оправив перья, неторопливо поворачивает к устью пещеры доканчивать трапезу. Птенцы опять плотно прижались друг к другу: под вечер становится прохладно, а малыши еще не успели опериться, тела их покрыты лишь легким пухом. Но, по-видимому, о том же думала и самка филина: торопливо покончив с едой, она подобрала под крыло дрожащие от холода пушистые комочки и проделала это с еще большей заботливостью, чем прежде, когда насиживала яйца.
Однако птенцы недолго скрывались от холода под материнским шатром, на крыльях и на хвосте перья у них проклюнулись очень скоро, а следом за ними появились тонкие перышки и на всем теле. Через несколько недель нужда в тепле материнского крыла отпала. Да и сами ночи стали теплее, и птенцы больше не зябли, к тому же они так выросли, что теперь не укрыть их филинихе.
Наступили в жизни молодых филинов и другие перемены.
Раньше почти все время, кроме кормежки, птенцы спали, теперь же они дремали только днем, а по ночам прислушивались к плеску воды далеко внизу, к крикам разных ночных птиц — новым для них и все же смутно знакомым — и зорко высматривали, не возвращаются ли с добычей родители: теперь вылетала на охоту и самка, одному бы отцу не насытить вечно голодающую ораву. Иной раз родители приносили даже слишком много еды, точно старались как можно скорее покончить с заботами о потомстве и увидеть вылет птенцов из родного гнезда.
Кормежки становились все обильнее, пища грубее, а добывание ее все более утомительным для родителей, иной раз им приходилось оборачиваться трижды за ночь.
Пришел срок, когда подрастающие филины сами вонзили когти в добычу. Каждый тянул к себе, все трое дергали убитую птицу из стороны в сторону, неумело пытались ее разорвать, но безуспешно. Однако малыши не отступали, и в часы, когда родители рыскали в поисках новой жертвы, любимой забавой птенцов стало рвать добычу. Наградой служил кусочек мяса, который удавалось оторвать наиболее ловкому, и эта добыча, сноровка и сила, пущенные в ход, чтобы заполучить ее, навсегда оставались в памяти филинов.
Родители иногда наблюдали за неловкими ухватками птенцов, но не помогали им и не давали советов. Не показывали, как нужно браться за добычу, но зато и не твердили малышам, насколько проворнее они сами были в этом возрасте.
Словом, иной раз взрослые филины присматривались к неуклюжим или сноровистым наскокам птенцов, а иногда и вовсе не обращали внимания. Результат все равно предопределен природой: или заложена в птенце жизнестойкость вида или нет. Конечно, филины-родители не думали столь определенно о своем потомстве, но поступали так, словно их направляла именно эта мысль.
Прошло еще какое-то время, и теперь уже по ночам птенцы поджидали родителей, сидя на наружном выступе пещеры, они немного освоились с обстановкой и начинали понимать, что такое пространство и время. Молодые филины не испытывали головокружения, когда, пристроившись у самого края пропасти, смотрели вниз, но пока у них не окрепли крылья, их не манили простор и высь. Днем они никогда не показывались на наружном выступе, хотя никто им этого не запрещал, зато с наступлением сумерек обязательно выбирались из боковой ниши и усаживались у устья пещеры, откуда они могли видеть все, их же, кроме родителей и мелких сов, не видел никто.
И со дня на день стремительно росли и взрослели.
В сумерки, когда наступало время охоты, они иногда хлопали слабыми крыльями и подпрыгивали, стараясь взлететь, но пока что дальше попыток дело не шло. Маховые перья еще не держали тела, и молодые филины, подскочив, мягко падали на пыльный пол пещеры.
Иногда молодые филины ссорились из-за добычи, били друг друга крыльями, но никогда не дрались всерьез, потому что никогда по-настоящему не голодали.
Родители не докучали птенцам своей нежностью, да птенцы и не ждали ее, и точно так же впоследствии от них не дождутся особых нежностей их собственные детеныши.
Но вот птенцы стали карабкаться на выступ у входа в пещеру, откуда открывался простор до края небес и утром на рассвете, и в вечерние сумерки: воздушная ширь все больше манила филинов и становилась все доступнее для крепнущих крыльев.
Окрестность становилась им все более знакомой. Внизу играла на перекатах большая река, где люди иногда ловили рыбу; голоса людей долетали до самой пещеры, и тогда даже взрослые филины не показывались наружу. Человеческий голос — в своей четкой разделенности, изменчивый — был страшнее всех других голосов.
Знакомы стали птенцам река, лениво возвращающая солнцу отраженный луч, дальние холмы, поросшие лесом, в которых они чуяли свои будущие охотничьи угодья. И так было во всем: распахнутый мир связывался в представлении филинов с удачной охотой, с добычей, с едой…
Привычными стали звуки, связанные с жизнью отдаленной деревни, хотя шум от людского поселения по утрам был иным, чем в полдень, а в вечерние часы не походил на дневной; зато в ночную пору его не надо было бояться — взрослеющие птенцы чувствовали, что в темноте их могут видеть только другие филины, которые были такой же добычей, как и прочие живые существа, хотя тоже охотились ночью.
И чем ближе подступали птенцы к краю пропасти, тем привычнее и роднее казалась им высокая отвесная скала с обжитым выступом, кусты, расщелины и другие пещеры, также служившие гнездовьем птицам, однако их обитателей можно было рассматривать как добычу только в пору великого голода.
Кто знает какие причины удерживали филинов от охоты вблизи пещеры, но птенцам никогда не случалось видеть, чтобы родители били добычу рядом с гнездом. Впрочем, подобная охота и не имела бы смысла, так как черные стрижи, одна-две славки, пустельга и даже семейство соколов не надолго смогли бы насытить двух взрослых филинов и трех птенцов.
Но ведь совсем близко от скалы раскинулись заливные луга с озерцами, где билась отрезанная от реки рыба, там же, в прибрежных ивах, обосновались тысячи ворон, и совсем недалеко была деревня, а в деревне по ночам разбойничали кошки, крысы, ласка и хорек — добыча очень вкусная; еще чуть дальше тянулся лес, где от заката и до восхода филины оставались безраздельными властелинами и где любое пернатое существо становилось их добычей, включая тетеревов, хищных птиц и даже сородичей — сов. Иногда, правда, филину случалось одолеть слабого, неокрепшего олененка или детеныша косули, не нападали они лишь на взрослых лисиц, ну и, конечно, остерегались волка и выдры.
Таким образом, нельзя сказать, что от филинов нет никакого вреда, но и польза от них тоже есть, потому что истребляют они немало злостных хищников и грызунов. А из последних животных в первую очередь «выбраковывают» нежизнеспособных, которых и без того рано или поздно прикончили бы дневные хищники.
Но самое главное, филинов осталось так мало в природе, что их следует оберегать, как оберегают многих других редких представителей животного мира.
Однако птенцам неведомо, что думает о них двуногое существо — человек; правда, не знают того и родители, которые, подчиняясь исконным инстинктам продолжают жизнь рода и ведут, насколько возможно, первозданный образ жизни. И естественно, филины далеки от подозрений, что все более разрастающиеся человеческие поселения когда-нибудь займут всю Землю, и для диких животных, для птиц не останется иного места, кроме спасительных зоопарков — последнего убежища пернатой и четвероногой вольницы.
По счастью, юных филинов не занимают подобные проблемы. Крылья у них подрастают, изогнутый клюв твердеет, захват крючковатых когтей с каждым днем становится крепче, и теперь они почти без помощи родителей расправляются с добычей. Однако забот родителям все прибывает, так как птенцы становятся не только все крупнее и — по мнению родителей — красивее, но и прожорливее.
Наконец, молодые филины отрываются от земли, хотя начальный «полет» их недолог: от боковой ниши до выхода из пещеры, где они испуганно останавливаются, каждой своей клеточкой точно чувствуя границу безопасной зоны.
Взрослые филины теперь уже подумывают о том, что минует еще несколько зорь, и птенцы уверенно станут на крыло, но вместо этого наступит вечер и ночь, такие же, казалось бы, как и все предыдущие, но на сменившем их рассвете родителей по возвращении в пещеру встретят пустота и одиночество. Чужой мог бы подумать, что птенцы сами покинули пещеру, потому что им так захотелось, но родители-филины знают, что это не так, что без их многодневной выучки птенцам не подняться в воздух. Вот почему так тревожно ведет себя самка, до рассвета занятая поисками исчезнувших птенцов, и в тоскливом ее уханье повторяется одно слово, одно объяснение случившемуся: человек!.. Без вмешательства человека не исчезли бы птенцы!..
А поначалу вечер обещал быть очень добычливым и, значит, хорошим. Сперва филин-отец принес домой дикую утку, с которой птенцы в два счета расправились; потом к гнезду возвратилась мать с большой водяной крысой, застигнутой среди прибрежных камней, и видя, как жадно молодые филины запустили когти в жирную тушку, почти сразу же снова улетела на охоту.
Теперь она решила позаботиться сперва о себе. Впереди была целая ночь, но в затонах почти не осталось рыбы, и филинихе, чтобы насытиться на целый день, пришлось отправиться к вороньему гнездовью. Плотно поев, она направилась к дому; к тому времени луна уже клонилась к горизонту.
В пещере филиниха застала одних птенцов, все трое дремали в углу, а перед ними валялись перья съеденной утки.
Самка подумала о филине, который скоро должен вернуться в гнездо, и спокойно уселась, поджидая его.
Чуть позднее ее внимание привлек какой-то шум на противоположном берегу, но она не придала этому значения, она привыкла, что рыбаки рано отправляются на рыбную ловлю, и слыхала не раз, как в лодке вдруг стукнет весло, хотя и не знала, что значит лодка и что такое весло.
Людской речи не было слышно, хотя по реке что-то передвигалось, что-то связанное с людьми. Однако для филинов и их пещеры суматоха внизу не имела значения. Потом на реке все стихло, зато на берегу захрустела галька под тяжелыми шагами, и самка впервые ощутила если и не страх, то настороженность…
Она уставилась в темноту, жизнь которой по-настоящему знали лишь филины, но и темнота сказала самке только одно: человек ходит по вершине горы над пещерой, вот шаги его стихли, но вслед за тем послышался треск среди мелкого кустарника, цепляющегося за расщелины в отвесной скале… и этот треск и царапины о камни все приближались. Опасность!
«Птенцы!» — успела еще подумать самка, но грозный враг неумолимо приближался, и филиниха вся прониклась ожиданием этой опасности и больше не могла ни о чем думать, кроме как о человеке и о том, как спастись от него…
В это время на выступе пещеры показалась тень и закрыла собой все устье. Последней надеждой отчаявшейся матери было, что человек не увидит их в темноте, но когда в руках человека вдруг вспыхнул яркий луч света, этот свет точно вытолкнул филиниху из пещеры. Два взмаха крыльев, и вот она уже на воле, не заметив в панике, что правым крылом сильно задела страшилище, которое среди людей было известно под именем Яноша Киш-Мадьяра.
(Погруженный в воспоминания филин Ху в этот момент с такой силой вонзил когти в жердочку, на которой дремал, что почти проснулся… и ему стало страшно так же, как в ту ночь в пещере…)
Страшилище подошло совсем близко к птенцам — впереди него плясал слепящий свет — и затолкало перепуганных филинов в широкое жерло мешка. Крылья и лапки птенцов в мешке перепутались, подмялись, и филины, должно быть, подумали, что настал их конец. Во всяком случае, у одного из них — Ху — было именно такое ощущение, потому что он оказался на самом дне мешка и стал уже задыхаться… От страшных воспоминаний филин Ху проснулся.
«Так все и было!» — подумал Ху. Стало быть, и тот, другой мир тоже доподлинный, а может, он-то и есть самый настоящий. Ху ни минуты не сомневался в том, что родители и сейчас живут в пещере, но когда он представлял себе, что вернется домой, Ху прежде всего думал не о тесной пещере, а о долгих ночах на свободе и вольной охоте.
Совсем проснувшись, Ху чистит перья, затем спускается на пол, чтобы поесть, когда у проволочной дверцы неожиданно появляется Ката, старая наседка, и подслеповато вглядывается в полумрак хижины.
«Пожалуй, здесь никто не найдет яйца», — решает наседка и старается просунуть голову сквозь проволочную сетку, чтобы оглядеться, как вдруг в глубине хижины замечает филина и с отчаянным кудахтаньем бросается обратно во двор. Паника охватывает и других кур, поднимается невообразимый переполох, к которому присоединяется, наконец, сам петух, так и не разобрав, откуда грозит опасность, и издает боевой клич, смысл которого можно истолковать приблизительно так: пока я с вами, вам нечего бояться. Куры, конечно, довольны своим заступником: как геройски он защищает несушек, но утки поднимают их на смех.
— Кря-кря-кря, — и черные глазки уток ехидно поблескивают, — полюбуйтесь только на этого хвастуна с такой смешной штукой на голове… какой он храбрый, когда нет опасности… кря-кря-кря…
Ху, проголодавшийся да к тому же, признаться, и порядком струхнувший во сне, успел заглотить второго воробья и теперь прислушивается, стараясь понять, чем вызван этот переполох среди кур.
Шло время, и Йошка Помози свыкался с солдатской жизнью, которая и не была настоящей солдатской. Дома Йошке жилось совсем несладко, и, если сравнить с деревней, теперешняя его служба казалась чуть ли не отдыхом. Батрацкий сын, он привык вставать до солнца и работать, не разгибая спины от зари до зари то на соломорезке, а то и на тракторе. Теперь же, как и все прочие солдаты, он вставал на часок-другой позже, чем раньше. Летом труба поднимала солдат только в пять, а зимой — не раньше шести.
Йошка не был настолько избалован жизнью, чтобы не видеть приятных сторон солдатской жизни, о чем и написал агроному и попросил его пересказать матери содержание письма.
С утра пораньше он первым делом убирал канцелярию, хотя, по чести сказать, особого беспорядка там и не было: затем Йошка шел проведать своих приятелей, которые, похоже, тоже не надрывались на работе. Чуть позже он заводил мотор автомобиля и в облаках пыли мчал в село, где ненадолго заворачивал к аптекарю обсудить с ним «мировые проблемы», затем ехал к почте, где забирал все, что приходило для воинской части и отдавал то, что нужно было отослать.
Полковник приходил в подземный бункер-канцелярию точно к девяти часам, принимал у Йошки закрытую сумку с почтой, а затем выслушивал донесения офицеров. Йошку при этом на первых порах отсылали вон, но потом его перестали выпроваживать, так как полковник доверял Йошке, да и другие офицеры тоже доверяли; большинство из них до призыва на военную службу были инженерами, и разные их поручения Йошка выполнял с такой же точностью, как и поручения полковника.
И очень скоро Йошка сделался прямо-таки незаменимым человеком, кому спокойно можно было давать и самые деликатные поручения в полной уверенности, что Йошка не проболтается. Поэтому никого не удивило, что Йошку вне очереди произвели в капралы, хотя этот чин не внес никаких изменений в жизнь самого Йошки и не изменил его отношений с товарищами по части. Строевой службы здесь, за исключением далеко вперед вынесенных сторожевых постов, никто не нес, и в общем-то получалось так, что те, кто до призыва был мотористом, сварщиком, строителем, плотником, слесарем или инженером, и сейчас занимались своим прежним делом с той только разницей, что на них надели военную форму. Единственным исключением был сам полковник, который окончил военно-техническую академию, но и он, находясь постоянно среди некадровых военных, не так следил за своей выправкой.
Однако на берегу реки не было заметно даже следов военного строительства, которое, впрочем, большей частью велось под землей. После одной-двух учебных тревог полковник остался весьма доволен увиденным, вернее тем, что не увидел ни малейшего признака, который демаскировал бы большие подземные работы. Но даже если бы занимаемый район подвергся прямому воздушному налету, он не причинил бы большой беды: бомбы могли нанести ущерб лишь подъездным путям, а сами цистерны, укрытые в подземных хранилищах, в любом случае оставались недосягаемыми.
Поэтому полковник лишь пренебрежительно пожал плечами, когда получил сообщение, что поблизости собираются проводить артиллерийские учебные стрельбы. Орудия будут установлены так, чтобы снаряды, пройдя над горой, разорвались где-то на противоположном берегу реки, на обширных заброшенных пастбищах с частым кустарником. Наблюдатели-корректировщики займут посты на склоне горы, обращенном к берегу реки, и будут поддерживать с батареями телефонную связь.
Если полковник изъявит желание понаблюдать за учениями, ему будут рады. Конечно, он может прихватить с собой и спутников.
Полковник вспомнил о своем друге аптекаре и предложил тому, если покажется интересным, отправиться вместе взглянуть на учения… хотя сам он минувшей войной предостаточно нагляделся и испытал на себе «работу» неприятельской артиллерии.
— Охотно поеду! — ухватился за предложение аптекарь, которому надоело торчать за прилавком. — Сын утверждал, будто современная артиллерия способна с точностью до сантиметра рассчитать попадание.
— Тогда мы заедем за тобой, — на прощание сказал полковник, — а если надумаешь пригласить еще кого-то, кому нравятся хлопки и взрывы, то могу взять и его. И полевой бинокль предоставлю в ваше распоряжение.
Аптекарь замялся.
— Можно взять Янчи?
— Конечно. Учения намечены на воскресенье. По окрестным селам уже объявили, куда не следует ходить, — опасно! — и кроме того повсюду будут расставлены дозорные, чтобы не случилось беды.
Вот почему в ближайшее воскресенье задолго до рассвета Янчи вышел во двор взглянуть на небо: только бы обошлось без дождя! Новехонькая охотничья шляпа цвета ярко-зеленой люцерны говорила всем и каждому о безграничной любви мальчика и лесу. Янчи долго раздумывал, не надеть ли ему и галстук, чтобы во всем походить на егеря, но потом решил, что не стоит, ни к чему обращать на себя излишнее внимание… и утешился тем, что недолго ему осталось ждать, вот подрастет немного, и все увидят в нем заправского охотника…
Йошка наказал юноше выйти и воротам ровно в половине седьмого, но Янчи был «готов к отправлению» уже в половине шестого. Он вышел к воротам послушать, не гудит ли машина, ждать которую оставалось еще с добрый час.
Но вот и машина.
— Ну, Янчи, живей садись! — поторопил его полковник; Янчи в знак приветствия поднял свою злополучную шляпу и вскочил в машину.
Затем полковник забрал и аптекаря, и машина затряслась по выбоинам и ухабам, потому что мощеной дороги здесь не было, а земляную всю разбили тяжелые грузовики с лесом, когда в конце зимы свозили бревна в долину, к шоссе.
Мотор надсадно хрипит и взвывает, автомобиль норовит завалиться то на один бок, то на другой, точь-в-точь как простая крестьянская телега на ухабах, и Йошке потребовалась вся его сноровка, чтобы не засесть в какой-нибудь выбоине.
Полковник на чем свет стоит честил лесорубов, аптекарь напрягал все свои силы, чтобы не съехать с сидения, и только Янчи наслаждался поездной; что же касается Йошки, то ему было не до красот природы: только бы не застрять. К слову заметим, что Йошка облачился в новый мундир, а шинель не надел, иначе не были бы видны его ослепительно сверкающие новые капральские звездочки…
Наконец, на самой высокой точке одной из просек они приметили артиллерийских наблюдателей, те оставили свою машину ниже по склону: видимо, не рискнули взбираться на ней по такой крутизне.
Йошка чуть поворачивает голову к своему командиру, не будет ли у того каких приказаний, но поскольку полковник молчит, Йошка выжимает педаль до отказа, и отчаянно взвывший мотор тащит их на вершину.
Артиллерийские офицеры одобрительно улыбаются смелому маневру полковника; тот, не скрывая торжества, пожимает всем руки и представляет им своего друга аптекаря, Йошка тем временем отводит машину к опушке леса, чтобы не торчала на просеке.
С горы открывалась вся округа: сверкающая лента реки, угрюмая крутая скала, за нею обширное, пустое пастбище и уж совсем далеко, возле самого горизонта, небольшая, в несколько домов деревенька.
Над рекой висит легкий туман, и его чуть относит к востоку, словно туман тоже движется вместе с потоком, но, чтобы заметить это, следует приглядеться, потому что отсюда, сверху, и туман, и сама река кажутся неподвижными. Леса на дальних холмах подернуты зеленовато-желтой дымкой, а густая зелень вкрапленных кое-где сосен отсюда кажется почти черной. Весь пейзаж дышал нерушимым покоем и миром.
— Начинается! — воскликнул старший по чину артиллерийский офицер, который до того, прижимая к уху телефонную трубку, молча выслушивал какие-то сообщения. — Прошу наблюдать за правым сектором обстрела. Задача батареи: постепенно менять прицел, приближаясь к реке, и методично прочесать огнем весь квадрат пастбища вплоть до реки.
Наблюдающие напряженно застыли. Все бинокли были направлены в дальний правый угол пастбища, когда позади за горой приглушенно ухнули пушки, мгновение спустя над лесом просвистели снаряды, и почти сразу же поднялись облачка взрывов, а чуть позже долетел и их гул.
— Фу ты, дьявольщина! — с невольным восхищением вырвалось у Янчи. — Не хотел бы я там находиться! — и бинокль дрогнул в его руке.
Пушки на время смолкли, и офицер полевого телефона сообщил на батарею о результатах стрельбы, затем обернулся к зрителям.
— Через десять минут накроют шрапнелью центральную часть территории: теперь имитируем ситуацию, как если бы противник отступал.
— Во сколько обходится производство одного такого снаряда? — спросил аптекарь полковника, но тот лишь пожал плечами.
— Кто его знает… Сколько стоит такой шрапнельный снаряд? — обратился он к одному из офицеров.
— Что-то семьдесят-восемьдесят пенгё… — Но теперь снаряд усовершенствовали, а пенгё все обесценивается, так что… А впрочем, в министерстве уж наверняка подсчитали…
— И сколько снарядов расстреляют сегодня?
— Сто пятьдесят-двести. Зависит от попаданий… До сих пор стреляли довольно метко. Смотрите, смотрите, сейчас последует новый залп.
Несколько мгновений спустя позади наблюдавших вновь загремели пушки, словно по земле прокатилось отдаленное эхо землетрясения, над головами зрителей с воем пронеслись снаряды, над полем снова вспорхнули облачка взрывов, а затем донесся гул.
Разрывы очень точно накрыли всю намеченную территорию. Последовал очередной сеанс телефонных переговоров, а через четверть часа — обстрел третьего участка, в непосредственной близости от крутой прибрежной скалы.
— Это снаряды новейшей конструкции, очень большой взрывчатой силы, — заметил один из артиллеристов. — Ими можно расколошматить даже железобетонные укрепления.
Прошло еще четверть часа, но Янчи сросся с биноклем, он все думал, каково-то сейчас в пещере бедным филинам! Наверное, птицам очень страшно, ведь вся земля вокруг непрестанно содрогается, а филины улавливают звуки гораздо тоньше, чем люди.
Поэтому Янчи не сводил глаз с темного жерла пещеры, где в одну из темных ночей ему довелось пережить столько трудных минут, с того самого выступа пещеры, где один из взрослых филинов с силой ударил его крылом; юноша по-прежнему смотрел только на пещеру, когда снова заговорили пушки.
Быть может, филины покинут пещеру? Спасутся от гибели? Правда, никто еще не видел, чтобы большие филины среди бела дня вылетали из пещеры, хотя иногда можно было подсмотреть, как на заре, перед восходом солнца, то один, то другой ночной хищник спешит с охоты домой, а в бинокль удавалось даже увидеть, как старый филин или какой-нибудь из птенцов перед началом дня вперевалку выбирается посидеть на выступе.
Новый залп, снаряды легли ближе к реке, грохот поднялся еще более страшный, теперь разрывы все больше приближались к реке.
Янчи пристально следил за пещерой, но возле нее не улавливалось никакого движения… И вдруг сердце его больно екнуло. Последний снаряд угодил прямо в устье пещеры, и взрывная волна, взметнув огромную тучу камней и пыли, за многие века накопившиеся в пещере, обрушила их в реку. В этом облаке мелькнули изуродованные, растерзанные тела филинов… Пушки смолкли.
— Последний выстрел, пожалуй, можно квалифицировать как недолет, — высказал свое мнение один из офицеров, — но в общем и целом учения прошли блестяще, и пристрелка очень точная. Результаты зафиксированы на карте, подробный анализ мы проведем по возвращении с учений.
Телефонист повторил донесение, дождался ответа, а затем передал порученное указание:
— Приказано дать отбой, учения окончены…
По дороге домой спутники примолкли, даже встряхивание на ухабах, казалось, не трогало их.
— За этот последний выстрел под суд бы отдать кого следует, — первым не выдержал полковник. — Еще метров триста недолета, и снаряд угодил бы прямо в деревню.
— И я бы тоже отдал под суд, — отозвался аптекарь. — Снаряд попал прямо в пещеру, к филинам, и, если птицы сидели дома, им конец. На всю округу это была последняя пара… я уж теперь жалею, что прошлым летом мы забрали у них птенцов. Верно, Янчи?
— Верно, господин аптекарь… — обернулся к заднему сидению явно погрустневший Янчи.
— Что стряслось, парень?
— Взрослых филинов накрыло в пещере, обоих! Я видел в бинокль: после взрыва птицы упали в воду… и птенцам тоже наверняка крышка. Тех я не разглядел… должно быть, малы еще были. Но как-то на днях я заметил, что взрослый филин носит в пещеру добычу…
— Черт бы побрал этого олуха! — рассвирепел полковник.
Полковник хотел добавить еще что-то, но лишь махнул рукой, — машину так тряхнуло, что приятелей чуть не вывалило на обочину.
— Йошка, что-то эта дорога еще хуже, чем та, по которой поднимались…
— Сейчас колдобины кончатся, господин полковник.
Прошла неделя-другая; просохли и зазеленели дороги; безжизненные поляны, где раньше копились лужицы талого снега, и осыпи берегов затянуло ровным зеленым ковром, а скромные цветики пробились даже там, где зимой, казалось, и былинке не вырасти.
На подсохших обочинах дорог маленькие ящерки выслеживали букашек. В кустах среди не расправившейся еще листвы стайка сорокопутов подкарауливала разомлевших от солнца бабочек, по лесу отовсюду неслись звонкие трели зябликов, а в строевом лесу неумолчно и самозабвенно ворковал серо-голубой витютень.
Ветки деревьев уже подернулись светлой зеленью, но тени лес давал мало: сквозь еще мелкие листочки свобод но проникали лучи солнца. Прошлогодние палые листья, проглянувшие из-под снега, быстро просохли и завернулись трубочкой, будто тонкая кожица сала на раскаленных углях. Шалый ветер метался вверх-вниз по горным склонам, щедро разнося тысячи ароматов греющегося леса, и, наконец, угомонился, прилег в долине, где ручей по весне вытанцовывал свой ритуальный танец, стремясь к широкой реке, спокойное течение которой мягко лизало корни прибрежных ив.
У отвесной скалы было тихо, так как черные стрижи еще не вернулись с юга, а остальные птицы уже замолкли, высиживая своих птенцов, только пустельга иногда скрипнет что-то, попятное только ей самой, да неумолчно болтали галки, оглушая округу своими гортанными выкриками, но на этот народец никто не обращал внимания, хотя галки — две пары — в новом году впервые гнездились у скалы.
Однако близкие разрывы снарядов всполошили весь птичий мир, потому что скала каждый раз слегка содрогалась. Даже самки, насиживающие птенцов, испуганно взмыли в воздух: слишком уж устрашающе и непонятно грохотал этот гром среди ясного, спокойного дня, но еще страшнее был взрыв пещеры, низвергнувший в реку тучу пыли и камней.
Камни, кости, тела мертвых филинов рухнули в воду, тысячелетняя пыль невесомым облаком поплыла над рекой и через считанные минуты, будто вовсе и не было катастрофы, растаяла в воздухе. И тишина — царица долины — вскоре тоже оправилась от потрясения. Уняла волну испуганно дрожащего воздуха, ласково обняла огромный скалистый утес и даже сумела снова пробраться в пещеру, где уже никто и ничто не напоминало о филинах: внутри пещеры остались только выщербленные осколками стены да безмолвный мрак, который лишь на мгновение удалось разорвать пламени взрыва.
Вскоре угомонились и птицы, и снова расселись по гнездам: будь там хоть гром, хоть полыхание молний, а высиживание птенцов — наипервейшее и самое важное дело на свете.
И только два старых филина и двое птенцов, мерно покачиваясь на воде, плыли вниз но течению. В их глазах, в их удивительно зорких глазах потух свет, они не успели услышать даже грохота, оборвавшего их существование. А теперь ими своенравно играет течение.
Большинство обитателей расщелин и пещер в скале совсем не жалели о гибели соседей, даже больше того, они почувствовали своего рода облегчение, хотя и необоснованное: ведь филины никогда не охотились возле своего гнезда. Но само их появление в вечерние сумерки или на рассвете всегда наводило страх на округу.
И воронья колония на огромных тополях у отмели тоже испытывает облегчение, избавившись от своих постоянных врагов. Теперь воронью будет спокойно в ночную пору, и только днем этот крикливый народец по временам станет поднимать невообразимый галдеж; это появился грозный сокол, который взял в привычку подкармливать своих птенцов мясом ворон. Но властитель воздуха — сокол — никогда не таился и не ждал темноты. Он налетал на воронье становище, не замедляя, но и не убыстряя маха стремительных крыльев, иной раз ему совсем и не требовалась добыча, просто путь его в воздухе пролегал над вороньим гнездовьем. Но вороны намерений сокола знать не могли, и поэтому, приметив его, они каждый раз всей колонией заранее сокрушались об очередной жертве, проклинали сокола и возмущенно метались в воздухе, еще и тогда, когда сокол уже был далеко.
Стоило, однако, у сокола появиться птенцам, как он становился для вороньей колонии по-настоящему опасным: что ни день он уносил очередную добычу.
А вороны и сами еще помогали хищнику тем, что с возмущенным карканьем поднимались в воздух. Ведь грозный сокол не хватает добычу ни на земле, ни с дерева — стремительно бросаясь вниз с головокружительной высоты, он мог бы легко разбиться. Сокол или хватает добычу в воздухе, или «подсекает» ее, сильно бьет ее в воздухе, и птица замертво, с переломанным хребтом падает на землю, а если добыча слишком велика для него, например, дикий гусь, сокол прижимает его и земле и бьет своим железным клювом, пока не прикончит.
На зиму соколы улетают в Африку, но один-два старых самца иногда и зимуют в Венгрии; эти не столь взыскательны: случается, что они хватают прямо с земли суетливых серых куропаток, а зимой не побрезгают даже сусликом.
А впрочем, толковать об этом сейчас не время! Ведь до грядущей зимы еще ой как далеко, а прошлая едва миновала… уместно ли вспоминать о зиме, когда по горам и долам, над лесами и пашнями всюду звенит неумолчная песнь природы, и у весны уже наготове ее цветастый покров!
Филин Ху в эту пору спал мало и беспокойно. Дни стали много длиннее, и света в хижине прибавилось, потому что Ферко убрал от дверцы камышовые вязанки, полагая, что филин тоже обрадуется свету и мягкому весеннему теплу. Тут Ферко, конечно, ошибался, а агроном не поправил его, потому что весенней страдой все его время, можно сказать, по минутам было расписано. О праздной забаве — такой, как охота с филином, и речи быть не могло.
Весенние токи будили в филине смутное желание обзавестись подругой и воспроизвести себя в потомстве. Томимый им, филин вел себя по ночам беспокойно и часто призывно ухал; окажись где поблизости в той округе другой филин, он уловил бы в однообразных для человека криках узника тоску, страстное тяготение к себе подобным и жалобу на одиночество. Но на уханье филина Ху не отзывался никто, даже сычихи: те были поглощены заботами о птенцах: ведь птенцы в эту пору — важнее всего!
Один только Мацко, заслыша тоскливое уханье филина, трусил к его хижине, хотя наградой ему служило полнейшее пренебрежение, а то и враждебность Ху. Но Мацко сносил необщительность филина, он понимал тяжесть его положения и грызущую его тоску и по-своему пытался его утешить.
— В прежние годы, бывало, и меня в эту пору охватывало беспокойство, — виляет пес хвостом, — надо перетерпеть!
Ху не удостоил приятеля даже щелканьем клюва, но глаза его при этом смотрели так, что Мацко отвернулся.
— Ну, за что ты меня ненавидишь? — кротко виляет он хвостом. — Не стоит, парень. Сойдет с тебя злое беспокойство, и опять тебе будет нравиться сытная еда и удобная клетка…
В ответ Ху снова принимается ухать.
— Все наше племя сейчас в заботах — поджидает птенцов, — говорило его уханье, — и по ночам на охоту вылетают только самцы, а матери ни на минуту не покидают гнезда… Внизу, я знаю, течет большая вода, а за ней стоит лес… хочу на волю, хочу полететь туда!
Мацко сидит, свесив голову набок, и вежливо слушает, хотя уши его резко царапает горькое, дикое уханье.
В это время скрипнула калитка с улицы, вошел агроном и остановился, заслыша тоску в тревожном уханье филина.
— Ну, в чем дело, дружище? — проговорил он ласково и спокойно, вглядываясь в глубину хижины, но Ху не ответил, нахохлился и закрыл глаза. — Скоро тебя возьмем на охоту, — ровным голосом продолжал человек, тогда и Ху открыл глаза, но взгляд его устремился куда-то за человека, в такую несказанную даль, которой и предела нет.
Видимо, человек в тот момент как-то сумел угадать тоску филина, потому что отвел глаза и подумал о широкой реке, о вольной воле, о которой люди любят порассуждать, а дикие птицы и звери живут ею — в неволе же рано или поздно гибнут.
— Не будь так далеко тот край и река, возле которой ты родился, пожалуй, я отпустил бы тебя на волю… Но ведь тебя подстрелят в пути, почти наверняка…
Ху ничего не понял из того, что говорил человек, но звук его голоса был спокоен и мягок, и Ху снова прикрыл глаза, будто его укачивала дрема.
Человек ушел, а вместе с ним убрался и Мацко. Филин словно бы чуть успокоился, позабыл о снедающей его тоске, когда подле его хижины появился другой человек и снова приставил к дверце три камышовые вязанки.
— Ну что, так тебе лучше? — добродушно заговорил человек. — Одного только в толк не возьму: если уж и ты решил распоряжаться, то сделай милость, открой секрет, как ты сказал о своем желании хозяину…
Шаги Ферко стихли во дворе. Камыш глушил шум, свет, и теперь в камышовой хижине опять царил полумрак.
«Человек понял меня!» — размышлял Ху и, распустив перья, взгромоздился на жердочку.
«Человек иногда бывает добрым…» — подумал Ху, но и так и не успев додумать, задремал и во сне опять перенесся в прошлое.
Йошка Помози в тот вечер приятно проводил время в гостях у Янчи.
— Ваши часы случайно не отстают? — взглянул он на громко тикающие ходики. — Мне велено быть у аптекаря к одиннадцати…
— Часы точные, — успокоил его Янчи, — да и отец предупредил, что вернется к одиннадцати. Пошел сторговать пару лошадей, чтобы и я занялся извозом, да только мне страсть как неохота…
— Видишь ли, Янчи, не всегда-то бывает возможность заниматься тем, к чему есть охота…
— Я понимаю, но все-таки… Ты знаешь, я хочу стать лесничим. И господин аптекарь сказал, что поможет мне в этом, как войду в годы. Да и войне этой не век же тянуться: рано ли, поздно ли кончится…
— Только бы Венгрию в нее не втравили! — покачал головой Йошка. — Мой начальник, по-видимому, того же опасается, хотя и не говорит прямо.
— Господин полковник?
— Он самый. Только болтать об этом не следует. А он, то есть господин полковник, иногда говорит такие вещи, что их по-другому и не перетолкуешь… Ты правильно сделаешь, если пойдешь в лесничии. Дело это интересное. Да только подождать надо еще пару годков, сейчас ты еще молод…
— Конечно, — согласно кивнул Янчи, — и тут прав отец: он говорит, что лошадь она лошадью и останется, а деньги, если так пойдет и дальше, скоро превратится в бумажки.
Йошка одобрительно тряхнул головой, и разговор на минуту прервался, в тишине лишь размеренно тикали ходики, и маятник ронял секунды в полумрак комнаты.
Но оба приятеля думали об одном и том же.
— Поглядываешь иногда на пещеру?
— Даже выпросил у господина аптекаря бинокль. Но все попусту! Ведь я же своими глазами видел… Не скажу, что и птенцов тоже видел, как падали. Может, тогда они еще и не вылупились… а может, так малы были, что и не углядел их в пыли и обломках. Но старых филинов видел точно… вот как вас сейчас вижу, дядя Йошка. И в реку они попадали уже мертвыми, можете мне поверить…
Пробудившись, Ху почувствовал себя затерянным и одиноким, как бы отрешенным от мира, и очень голодным, ибо что проку от удачной охоты в том, другом, мире, мире грез, куда его столь неудержимо тянуло. Но, видимо, время настоящей охоты и пробуждения на воле еще не пришло. Но вот появился Ферко, приход которого всегда означал, что голод филина будет утолен, и, конечно же, за ним по пятам прибежал Мацко, но человек тотчас удалился.
— Получай свой ужин, Ху, — сказал Ферко. — Пошли Мацко, не будем мешать филину…
Мацко согласно вильнул хвостом, что на собачьем языке означало: «Приказ есть приказ»… И филин снова остался один, а перед ним на полу — тушки четырех воробьев, таких аппетитных, что перед ними поблекли все остальные картины, и он почти позабыл и выступ скалы, и реку, и звездное небо, и волю…
Ху больше не размышляет о том, отчего он так голоден после самой добычливой охоты в своих ночных грезах… Филин подхватывает ближайшего воробья и ловко перекидывает его, чтобы удобнее было, и глотает.
Затем второго.
Потом следует небольшая передышка, необходимая филину, чтобы насладиться добычей, он чувствует, как удобно ложится внутри вкусная пища и начинают свою работу желудочные соки. Так проходит минут десять, филин дважды принимается ворошить клювом перья, почесываться, чтобы скоротать время, хотя возможно, что под нежным пухом укрылось насекомое. Много их быть не может, потому что когда Ху привезли, агроном посыпал его каким-то порошком, уничтожающим паразитов. Но филин мог их набраться потом, например, подцепить от подстреленных птиц, ведь пернатые только в редких случаях уберегаются от паразитов.
У третьего воробья Ху тщательно выщипал крупные перья хвоста и крыльев: первые два воробья снабдили его достаточным для хорошего пищеварения количеством костей и перьев, а четвертого Ху ощипал дочиста и даже голову ему оторвал и отбросил.
Покончив с едой, филин Ху сидел, ощущая приятную сытость, взлететь на жердочку ему было лень, он лишь вспрыгнул на низкий камень, для чего почти не понадобилась помощь крыльев. От еды по телу его разлилось живительное тепло. Если б сейчас близился день, а не ночь, Ху спокойно захлопнул бы свои огромные глазищи, готовясь но сну. Но вступала в свои права ночь, что странно, правда… но — если уж Ху насытился — можно перенестись в другой мир с его вольной ночью. Человеку не дано знать, как сливались и сменяли друг друга в крохотном мозгу филина сон и реальность, но, очевидно, что для того чтобы разум и чувства филина обрели гармонию, ему надо было бы однажды пробудиться в знакомой пещере, чтобы после сладостных грез ощутимой реальностью оказались бы не камышовая хижина и неволя, а место, где он родился.
Потом прошло много скучных дней: филину не снились сны, его не брали на охоту, больше того, бывали дни, когда и еды выпадало совсем мало.
Весна летела на крыльях, так что в работе никак за ней не поспеть, и агроном совершенно забыл о филине, забыл о нем и Ферко, успокоенный мыслью, что «филин даже не заметит, если не кормить его несколько дней…»
Мнение его — в такой упрощенной форме — неверно.
Подобно любому живому существу, филин тоже порой очень даже хочет есть. И, когда выпадает удача, ест сколько влезет, ибо верна пословица, что «кругов колбасы никогда не бывает так много, как дней в году», или, говоря иными словами, добыча — дело ненадежное. Но, действительно, дикие птицы какое-то время могут обходиться без пищи и это не сказывается на них, потому что сама природа о том позаботилась, чтобы их организм мог выносить голодные времена.
Способностью терпеть голод больше других наделены птицы-хищники, и в особенности хищники ночные. Так что филин действительно может обойтись без пищи с неделю, а то и больше, но при этом, конечно, страдает от голода, хотя «по нему и не видно».
Вот так и филину Ху приходилось иногда поститься, но, правда, эти голодовки были не опасны для жизни. Просто агроном не проверял Ферко, а тому некогда было охотиться на воробьев; а в хозяйстве то один ягненок подохнет, то другой, так что — решил Ферко — пусть филин довольствуется бараниной. Однако Ху притрагивался к баранине, да и тогда отщипывал лишь небольшие кусочки.
Об охоте с филином не заходило и речи, а дни шли себе своим чередом, и хищные птицы тем временем вывели птенцов, а те уже готовились вылететь из гнезда.
Однако вчерашний день пришелся на воскресенье, и Ферко, увидя нетронутой баранью ногу, которую он бросил Ху четыре дня назад, подозрительно и с немалой тревогой уставился на филина.
— Тьфу, черт косматый! Мало нам своих забот, того гляди, это чучело сдохнет на мою голову!.. А все-таки жалко было бы…
Ферко выбросил из хижины баранью ногу, от которой уже крепко попахивало, и раз начав, навел в жилище Ху порядок, налил ему свежей воды, и после прибег к проверенному методу: устроил засаду в курятнике. За час с небольшим он набил более двух десятков воробьев. Почти все он положил на лед, про запас, а четырех бросил филину. Затаившись у садовой калитки, Ферко видел, с какой жадностью набросился Ху на птиц. Это успокоило его: видно, филин не болен, и он поплелся к дому. По будням Ферко был очень занят, зато в воскресенье он отдыхал, тщательно мылся, после чего долго брился, обстоятельно и неторопливо.
Примерно такой же был распорядок воскресного дня и у агронома, который не меньше Ферко выматывался за неделю.
Так спокойно, с баней, долгим бритьем и завтраком, началось и это воскресенье.
К полудню улица деревни совсем обезлюдела. Неторопливый ветер с полей нес прогретую солнцем тишь, ароматы трав в весеннем цвету и дыхание далеких дубрав, а в селении его встречали дразнящие запахи воскресного жаркого и пряное благоухание садовых цветов.
Стояла пора предобеденного отдыха; над деревней плыло громкое в тишине и нежное воркование голубя, изредка нарушаемое коротким ворчанием собаки, когда озорной малец проводил палкой по доскам забора.
Из труб легко и прямо вздымался голубоватый дымок и, чуть набрав высоты, остывал, стлался к лугу, где уже расцвели кукушкины слезки. Воды ручья лениво ласкали исхлестанный лютыми зимними ветрами берег.
Камыш расправил первые зеленые стрелы молодых побегов, лягушки, рассевшись по кочкам, пригрелись на солнышке, и без удержу трещит дроздовидная камышовка, повторяя свое: «чек-чек-чек… чак-чак-чак… чирик-чирик-чирик…» — а что она этим хочет сказать, могла бы нам пояснить разве что другая камышовка, если б только она на минуту замолкла, не твердила бы то же самое.
Даже под мост заглядывает несколько солнечных лучей, а там в золотистой струе мелькают рыбешки; в углу у балок опоры набираются сил птенцы трясогузки, минует несколько дней, и они покинут гнездо, освободив место следующей кладке. Когда это в точности произойдет, нельзя знать заранее, однако птенцы время от времени уже взмахивают крылышками, проверяя достаточно ли они захватывают воздуха, а взрослые трясогузки одобрительно наблюдают за своим потомством.
Трясогузки забили тревогу, когда однажды утром по балке моста к гнезду начала подбираться Си, змея, глаза которой всегда холодны и не знают жалости, и которая пожирает птенцов. И понапрасну охваченные ужасом родители носились бы в страхе возле самой змеи, оглашая воздух паническими криками, Си этим не остановишь, змея все равно ползла бы медленно и упорно, как злой рок… если бы у моста не ловили рыбу два мальчугана, которым бросилось в глаза необычное поведение птиц, и они заглянули под мост, чтобы узнать, в чем дело.
Трясогузкам повезло, что у ребятишек не было дорогих рыболовных снастей, спиннингов с катушкой и тому подобного: дорогой удочкой не очень-то размахнешься, чтобы стукнуть змею, а вот обыкновенное удилище из лещины для этого очень даже хорошо.
Когда змея была уже совсем близко от гнездышка, и она, наверное, уже облюбовала себе ближайшего оцепеневшего от страха птенца, на нее обрушилась именно такая славная ореховая удочка, после чего Си уже не надо было заботиться о собственном пропитании.
Зато трясогузки смогли и дальше спокойно растить птенцов, а для родителей нет большего счастья… хотя они ничего не имели бы против, если бы окрепшие малыши поскорее освободили гнездо. Но поскольку птенцы не умом, а инстинктом чувствуют, что должны оставить родительский кров, что так велит им извечный закон природы, то взрослые трясогузки — и мы вместе с ними — можем быть спокойны: через несколько дней гнездо опустеет.
Но пока что вся семья еще вместе. И родители без конца снуют взад-вперед: один — под мост, другой — к ручью, и попеременно кормят птенцов. Трясогузки-родители прилетают к гнезду поодиночке и через разные интервалы, но никогда не нарушают строгой очередности кормежки, хотя птенцы всегда одинаково и все разом поднимают головы и одинаково широко разевают клювики, независимо от того, кто должен сейчас получить поживу.
И когда очередной счастливчик заглотит вкусного кузнечика или муху, все пятеро птенцов одинаково — как по команде — закрывают клювики и втягивают головы.
А ручеек той порою мирно журчит и качает тень большой ивы, колеблет ее на волнах, но унести с собой — как ни тщится — не может.
Солнце оказывается почти в зените, когда к мосту через ручей прилетает голенастый аист и опускается на песчаную отмель, а все окрестные лягушки, завидя его и в страхе кувыркаясь через голову, скрываются под водой. Но аисту сейчас нет дела до лягушек, он только что поймал крота и сытно пообедал им. Крот вел себя неосмотрительно. Он рыл землю, подбираясь из глубины все ближе к поверхности, и со стороны казалось, будто бы под зеленым деревом начал действовать крошка-вулкан. Аист сразу заметил место, где земля шевелилась, и в два шага был тут как тут. Теперь оставалось только дождаться, когда крот подберется к самой поверхности и попросту «выдернуть» его из земли. Но зато проглотить добычу оказалось для аиста куда сложнее. Даже первый глоток потребовал напряжения его глотательных мышц, и со стороны казалось, будто аист силится проглотить собственный зоб.
Он переступал с ноги на ногу, дергался, пританцовывал и глотал, глотал и глотал… Но в конце концов ему все же удалось протолкнуть крота в желудок. Правда, брюшко аиста здорово выступало вперед, но это не беда, желудок его способен растягиваться намного легче, чем зоб…
Передохнув, аист отважился на небольшой перелет и опустился здесь, возле моста, чтобы переварить крота. Поэтому лягушки могут быть спокойны: сейчас они его не интересуют.
Вода в камышах стоит невысоко, однако достаточно близко от зарослей, чтобы одна-две заботливых кряквы могли вывести тут птенцов. Конечно, есть и такие кряквы, которые кочки, укрытые высокой травой, не считают надежным убежищем и устраивают себе жилье на деревьях, в старых дуплах или в заброшенных гнездах каких-либо крупных птиц, заботливо выстлав их пухом, но как только птенцы вылупятся и обсохнут так, что могут стоять на лапках, кряква-мать в клюве переносит их ближе к берегу. Однако нередко случается, что малыши выскакивают из гнезда или мать раньше времени стронет выводок, и тогда многие птенцы погибают…
Перенеся птенцов к воде, кряква сперва укладывает их возле берега, кверху лапками, чтобы малыши не разбежались, пока вся семья не будет в сборе. Потом легким толчком ставит беспомощно барахтающихся птенцов на ноги и ведет всю компанию к воде.
И конечно же, здесь вопрос чистой случайности и удачи, не заметит ли сорока, серая ворона или вороватая сойка — не говоря уж о четвероногих хищниках — барахтающихся на берегу птенцов. А если заметит — то одного-двух наверняка унесет. Кряква-мать никогда не узнает этого, хотя, может, у нее и зародятся смутные подозрения. Но ни на размышления, ни на пересчитывание птенцов у кряквы времени нет.
И вот, наконец, вся утиная семья на воде, и маленькие пушистые комочки плавают так уверенно, словно они практиковались в этом неделями…
Сейчас, однако, мелкие водные заводи средь камышовых прогалин пусты: полдень, солнышко парит, и все живое пережидает зной; малыши кряквы тоже, по всей вероятности, сбившись в кучу, дремлют на какой-нибудь укромной кочке под крылышком матери.
Потому что не жди добра от этого слепящего света.
Бурый коршун непрестанно кружит над камышами, и беда, коль заметит посреди чистой заводи промышляющую жучками мирную семейку крякв. Именно потому кряква-мать держит птенцов при кормежке как можно ближе и спасательным камышам, на первый взгляд как будто бы просто водит их от протоки и протоке, а на самом деле преподает малышам великую науку жизни.
В пыли, на проплешине среди трав, купается фазанья курочка со всем своим выводном. И откуда только известно курочке, что пылевые ванны очищают птицу от паразитов? Но как ни приятно барахтаться в пыли, курочка не забывает, что жизнь полна смертельной опасности: по временам она замирает, вытягивает шейку и настороженно прислушивается. Тотчас же замирают и малыши. И после одной такой стойки курочка вдруг подскакивает в воздух и одним движением сметает в траву птенцов… а в следующий миг на проплешину в пыль грузно хлопается серый ястреб.
Ястреб с высокого бука обозревал окрестность и заметил какое-то шевеление на островке пыли. «Проверим, что там!» — решил ястреб и кинулся с дерева, но секундная его заминка позволила курочке вовремя заметить опасность… и когда ястреб пал на место, где, он видел, мгновением раньше что-то шевелилось, хищник поднял лишь облачко пыли.
Ястреб, однако, не сразу смирился с неудачей, на бреющем полете он сделал еще один круг и улетел прочь, лишь когда убедился, что добыча действительно ускользнула.
Искать затаившийся в черном ельнике выводок — занятие совершенно бесплодное. Деревья стоят часто, и между ними не развернуть ястребу своих крыльев. А мелкие птицы тоже неглупы, понимают, как поступать в таких случаях: не лететь, ни в коем случае не подниматься в воздух, а нырять прямо в ельник и прятаться там, в его глубине!
Ястреб взмыл ввысь, тут же снова спикировал вниз и низко, над самой землей, со свистом пронесся вдоль просеки. Но поскольку никто нигде не шелохнулся и не выскочил, ястреб взмыл над ельником и бросился на беспечную горлинку. Расстояние между ними оставалось еще довольно значительным, и горлинка успела заметить опасность, а горлинки, когда надо, тоже умеют летать… Чем закончилась эта гонка, узнать невозможно, но горлинке, можно считать, очень и очень повезло, если она осталась цела.
Через мгновение-другое край снова замер в покое. Лишь нагретый воздух дрожал над просекой, да тянуло размягченной смолой, ароматами хвойного бора.
Погода установилась, как по заказу: порой по ночам землю поливали весенние дожди, а на утро опять светило солнце, и на лугу, в низинке, так звонко, радостно заливался перепел, словно его торжествующий клич возносил хвалу весне, сулившей в этом году одни только блага; ни разу не было ни града, ни буйного ветра, и ничто не мешало перепелкам. Ведь в перепелиной семье постройка гнезда, высиживание птенцов и уход за ними — все хлопоты выпадают на долю самочек.
А бравый перепел в одиночку бродит по таинственным травяным зарослям покосного луга, и деток своих он просто и не узнал бы, вздумай он разделить с перепелкой-матерью заботы о потомстве. Первый выводок вылупился из яиц несколько дней назад, и крохотные, величиной с орех, птенчики, чуть обсохнув, тотчас подтвердили законы естествознания, которые предписывают всем членам семейства куриных покидать гнездо сразу же, как только появятся на свет.
Невероятно крохотные — много меньше игрушечных — цыплята уже через несколько часов после того, как вылупятся из яйца, снуют, как шарики ртути, отыскивая корм в траве, не доходящей человеку и до колен, но встающей вокруг малышей густой чащобой. Трогательно наблюдать за маленькой, размером едва с кулак, перепелкой-матерью, когда она вечером прячет к себе под крыло десять-пятнадцать крохотных пушистых комочков.
А сколько с ними забот, сколько опасностей подстерегает юных перепелят на каждом шагу! Ведь поначалу они так малы, что ими может полакомиться, вместо жучка, даже невеличка-сорокопут. Что уж тогда говорить о других хищных птицах: сарыче, пустельге, воронах… Опасность не только летает, она может ходить или ползать по земле. Перепелятам опасны змеи, крысы, ласки, бездомные собаки и кошки, ну и, конечно, человек. Было время, когда этот «венец творения» всеми доступными ему средствами ловил перепелок, чтобы полакомиться ими в жареном виде. А ведь они — необычайно полезные птицы! Так длилось, пока было что истреблять.
Но теперь перепелок почти не осталось, потому что, если измученным долгим перелетом птицам при полете над Балканами и в Италии и удавалось избежать гибели от ружья, ножа или сети, то, когда они достигали Африки, местные жители нередко сметали в кучу смертельно измученных и бессильно падавших на берег птиц, как мы сметаем мусор.
Затем перепелок собирали и отправляли обратно в Европу, сотнями тысяч, но уже замороженными в холодильных камерах гигантских пароходов. Они поступали на рынки европейских столиц, в рестораны роскошных отелей… Но крохотные птенцы всего этого не знают, сейчас они беспечно прыгают в траве и ищут себе букашек.
Солнце радует все живое, хлеба поднимаются дружные, овцематки принесли богатый приплод, овощные культуры уже окучены, скошено первое сено, и непонятно чем, собственно, озабочен агроном, когда все в хозяйстве идет так ладно, так гладко, как случается, может, раз в десять лет.
И даже Ферко, который, сидя на козлах, ждет хозяина у конторы, не знает, что в кармане у агронома лежит письмо от аптекаря, в конце которого он пишет племяннику:
«Я получил письмо от Пали, он пишет: «Мы переживаем сейчас решающие дни и с большим воодушевлением думаем о событиях самого ближайшего времени…»
Агроном бросал хмурые взгляды по сторонам. Посевы уже ходили волнами под легким ветром; цвел клевер, и над ним целые рои пчел возносили гимн теплу, мирному покою и труду; покоем дышала и долина, где ручеек перепрыгивал с камня на камень и на подвижном зеркале его колыхались облака.
И для филина Ху это была пора беспокойных ночей и дней без сна.
Несколько дней в саду стоял звон женских голосов, что филину было совсем не по нраву, он нервничал и перестал спать, хотя голоса звучали нерезко, певуче — женщины занимались приятным и спокойным занятием: сажали семена и рассаду.
Среди кустов смородины ребятишки затеяли задорную и веселую игру, в ушах трещало от их крика и смеха, пока жена агронома не одернула сорванцов, либо шалуны угомонятся, сказала она, либо в наказание их посадят в хижину к филину, — и «вот тогда будете знать!..»
Среди пострелят двое — дети агронома, а третий — Лайчи — сынишка Ферко, он-то и есть заводила самых разбойных игр и проказ. Мальчугану никак не откажешь в храбрости, даже угроза попасть в хижину филина не страшит Лайчи.
— А я его как схвачу за глотку, этого филина, — хорохорится мальчуган и вытаскивает из кармана складной ножичек. — Вот, у меня даже нож есть…
Но ребятишки все же поутихли, и стало слышно, как лопаты вонзаются в чернозем и взад-вперед ходят грабли, укрывая мягким тонким пластом земли готовые прорасти семена.
За работами в огороде присматривает Мацко, заранее и безоговорочно одобряя все действия женщин, пес крутится под ногами, дружески виляя хвостом, пока жена агронома не наступает ему на лапу. Пес обиженно воет от боли, а хозяйка ласково успокаивает:
— И поделом тебе, дурачок! Ну чего ты все время путаешься меж людьми…
— Не велика беда, — машет хвостом Мацко и ухитряется лизнуть хозяйке руку, — лапе совсем не больно, — и пес самозабвенно подставляет хозяйке голову, чтобы та почесала за ухом.
Хозяйка хочет загладить вину, она ласково почесывает Мацко и шею, и за ухом.
— Ну, теперь доволен! — говорит женщина. — Помирились с тобой? Но все же впредь не вертись под ногами, проведай-ка лучше Ху, нашего филина, а то он, наверное, скучает…
Из всей этой речи Мацко уловил лишь знакомое имя филина и, немного подумав, смекнул, что ему и впрямь следует проведать филина, ведь сегодня он еще не был у него.
Мацко любит наведываться к филину. Если бы только было у него чуть посветлее, а то стены хижины, как и зимой, по-прежнему обложены со всех сторон камышовыми вязанками, и после яркого весеннего солнца Мацко едва различает филина, хотя и прижимает нос вплотную к проволочной сетке.
Ху бодрствует, хотя сейчас для него время сна: но весна подступила к хижине, и вместе с нею пришло беспокойство. Для вольных птиц — это пора разбивки на пары и дружной, совместной жизни, пора выведения птенцов; а Ху одинок, и смутное ощущение, что ему чего-то не хватает, постоянно тревожит филина, и ощущение это почти так же остро, как чувство голода.
Иногда, правда, ему удается ненадолго забыться в дреме, и тогда грезы переносят его в другой мир, мир вольной жизни, но тотчас же лязгает мотыга в саду или ударит полуденный колокол, или раздастся чей-нибудь громкий оклик из соседнего сада, а то припожалует Мацко — и прощай, сладкий сон.
— Мне тебя почти не видно, Ху, — приветливо машет хвостом пес, — зато я вижу на полу воробьев. Видно, ты не слишком голоден…
— Совсем я не голоден, — почесался Ху. — Человек, как я вижу, понял, что филины не могут питаться освежеванным мясом. Ни перьев на нем, ни шерсти… От него недолго и погибнуть…
— Человек не хочет, чтобы ты погиб…
— Возможно. Но тогда почему он не отпускает меня на свободу?
— Этого я не знаю, Ху… хотя помнится, ты рассказывал, что иногда уходил в тот, вольный мир…
— Да, но с первым теплом во мне народилась какая-то тревога, я почти не сплю, и тот, другой мир не приходит ко мне… В хижине душно, а вокруг нее слишком уж много разного шума и суматохи: воробьи стали чрезмерно крикливы, а надоедливых мух развелись целые тучи, и нет от них ни сна, ни покоя.
Мацко хотел было утешить приятеля, как вдруг где-то совсем близко ударил колокол. Женщины-работницы принялись собирать лопаты и грабли, а потом, весело переговариваясь, двинулись к дому.
— Пойду, провожу их, — тотчас решил Мацко и, размахивая, точно флагом, хвостом, пустился от хижины; впрочем, приятелям больше не о чем было разговаривать. Ху даже не взглянул вслед Мацко. Звон колокола вскоре смолк, и в теплом колыхании воздуха, над рядами свежевскопанных грядок установилась тишина.
Тогда Ху расправил крылья и поудобнее уселся на перекладине; в полуденном покое потонули все шумы; куры дремали в тени сарая; Мацко свернулся у себя в конуре; мелкие птахи прилепились подле гнезда и смолкли, измученные добыванием корма для ненасытных птенцов.
«Если бы только мне уснуть и увидеть другой, вольный мир», — подумал Ху, и тут на садовой дорожке показался агроном. Он подошел к хижине и отворил дверцу. Удивительно, что Ху на этот раз не встревожился и не испугался, хотя человек набросил на него пиджак, затем выпростал из-под пиджака лапку филина с нагавкой и ловким движением острого ножа срезал кожаный ремешок. Затем снял с филина пиджак, накинул его на плечи и вышел из хижины, а дверцу оставил открытой:
— Лети себе на волю, птица! — агроном широко взмахнул рукой, и глаза у него при этом взволновано блестели. — Лети, птица! — повторил он еще раз и, опустив голову, побрел к дому.
Ху какое-то время сидел тихо, охваченный странным, ему самому непонятным чувством, потом через открытую дверцу проковылял наружу и подозрительно огляделся по сторонам. Отныне филин был предоставлен самому себе, никто его не сторожил, больше не довлела над ним чужая сила, стены хижины не ограждали от просторного мира, но в этот первый миг свободы Ху чувствовал себя беззащитным, а саму свободу — устрашающей.
Наступил вечер, звезды едва высвечивали, тьма стояла почти полная.
Филин Ху сейчас впервые вспомнил о необходимых предосторожностях, он легко взлетел на ближайший забор, оттуда — на нижнюю ветку тополя и замер, сжавшись в комок. И только сейчас во всей полноте ощутил громаду надвинувшегося на него свободного пространства. В чувствах, в памяти ли Ху возник путь, который должен был привести его к большой реке и родительской пещере. И едва дорога вырисовалась в глубине его подсознания, как филина охватило жгучее, подстегивающее желание: скорее, скорее домой!
Ху снялся с ветки тополя и, описав медленный круг, чтобы лучше сориентироваться, плавно взмыл ввысь, до самого верха колокольни, а затем устремился прямо к востоку.
Он не торопился, голос предков подсказывал ему, что до пещеры неблизко, и надо соразмерять силу своих крыльев и свою выносливость с расстоянием, иначе, он это чувствовал, ему не преодолеть дальний путь. Давно потонули во мраке камышовая хижина и село с его суматохой, с людьми, будто и не было их в ночи, а Ху, подчиняясь врожденному инстинкту самосохранения, забирал все выше и выше. Инстинкт безошибочно указывал ему дорогу. Он летел не оглядываясь, не колеблясь, все вперед и вперед и смотрел он тоже только вперед. Вечером он досыта наелся и сейчас, в благословенное время, когда лишь начало ночи коснулось земли, филин летел и вкладывал в полет все силы, пока крылья не подсказали ему: хватит, больше не выдержать!
Тогда Ху опустился на высокий, отдельно стоявший дуб и облегченно сложил свои крылья, чтобы отдохнули. Ху давно не был птенцом, он вырос и превратился в красивую взрослую птицу, но крыльям его недоставало опыта и выносливости, присущих диким сородичам. Ху чувствовал это и потому экономно расходовал силы.
Ночь окончательно вступила в свои права, и филин снова пустился в путь, хотя в натруженных крыльях засела боль. Но это не остановило умную птицу, а после нескольких километров лета боль в крыльях стихла, и мускулы обрели упругость. Лес внизу то шел сплошными массивами, то островками, и Ху предпочитал иногда чуть отклониться от нужного направления, лишь бы лететь над лесом, потому что ночь подходила к концу, и в безлесном краю ему трудно было бы отыскать прибежище на день… Солнце все зальет беспощадным светом и в открытом поле не найти спасительного уголка.
Следующую передышку филин Ху сделал на перевале в горах, где рос молодой невысокий лесок, среди которого тут и там поднимались старые деревья-великаны, демонстрируя, какой могучий лес стоял здесь прежде и какой очевидно будет лет через сто.
Филин Ху облюбовал для отдыха одно из таких старых деревьев и против воли задержался там дольше, чем ему того хотелось бы: в небе ежеминутно прочерчивали грохочущие линии самолеты, а внизу, по дальней дороге, бесконечным караваном тянулись к востоку автомашины.
«Человек!» — подумал филин и, терпеливо выждав, когда пройдут машины и затянутся раны, вырванные в ночи столбами фар и ревом моторов, вновь пустился в путь, с трудом набирая высоту: он чувствовал близость рассвета, а это значило, что пора заботиться о пристанище на день.
Теперь полет его не отличался той легкостью, как в начале, и был недолог, потому что на самом дальнем крае небес, на востоке, уже забрезжила кромка горизонта, звезды померкли, и филин чувствовал, что силы его на исходе. Прямо под ним простирался густой темный ельник, невысокий, но частый: он сулил ночной птице надежное укрытие, и филин Ху не ошибся в выборе.
Правда, кроны деревьев смыкались так плотно, что ему с трудом удалось отыскать щель, чтобы проникнуть в чащобу, но зато потом он удобно пристроился на суку старой разлапистой ели, поближе к ее стволу. Здесь он был недосягаем для врагов. Охотиться в ельнике, правда, нельзя, но филин и не помышлял об охоте. Ему нужен был сон, потому что не голод терзал его, а усталость, она засела в каждой клеточке тела. Но вместе с тем филин чувствовал, что каждый взмах крыльев приближал его к родной пещере. Взошло солнце, но лучи его не развеяли царивший в ельнике густой полумрак, который оберегали, убаюкивающе качая кронами, тысячи елей. И эта мерная мелодия леса тоже несла покой.
Усталый филин погрузился в глубокий сон, но слух его продолжал ловить тончайшие отзвуки, потому что уши филина бодрствуют, даже когда обладатель их спит, и каждый подозрительный шорох моментально передают инстинкту самосохранения.
Но день проходил без тревог. Однажды из поднебесья донесся клекот сарыча, и Ху даже сквозь сон совершенно точно определил, в какой стороне и как далеко тот парит. Ближе к полудню у подножия ели, где дремал филин, прошмыгнула старая лисица с мышью в зубах, чуть позже издалека долетела перебранка синиц, но скоро и синицы куда-то исчезли, и теперь только ели шумели вершинами, настойчиво, мягко и не умолкая.
Но вот своим чередом пришли сумерки. Ху попробовал пошевелить крыльями, но усталость сковала их. За день крылья не смогли забыть проделанного ночью пути, и Ху чувствовал, что новой ночью такого же напряжения ему не выдержать.
В нем как будто проснулся и голод, но сейчас филину было не до того. Инстинктом он знал, что сейчас охотиться нельзя: на голодный желудок легче лететь.
На затянутом легкой дымной небе уже вновь рассыпались звезды, когда Ху продрался сквозь чащобу и, как только крылья подняли его на простор, тотчас повернул к востоку. На его счастье, дул легкий попутный ветер, и наш путешественник — хотя и не так проворно, как привычные к перелетам птицы — но плавно, время от времени паря, двигался в нужном ему направлении.
Города с их буйным заревом огней, филин облетал стороной, но на села не обращал внимания. К полуночи он достиг какой-то широкой реки, прорезавшей леса.
Здесь Ху, прежде чем перелететь на противоположный берег, решил отдохнуть. Он по-прежнему был доволен и спокоен, так как все острее чувствовал приближение к родной пещере, хотя еще не думал о том мгновении, когда туда прилетит и усядется на выступе. Но пока что с переправой следовало повременить, по реке, пересекая филину дорогу, плыло нечто похожее на большой человеческий дом, этот дом непонятным образом держался на воде, был освещен огнями и пыхтел, как живое существо; филин настороженно сжался и замер. Ему было страшно, однако повернуть обратно он не мог, все существо его восставало против, потому что родная пещера была где-то впереди, а позади он не оставлял ничего, кроме печальных дней неволи.
Но вот пыхтящее, сверкающее огнями чудовище скрылось за поворотом реки, и Ху перемахнул на противоположный берег. Там в неглубоких заводях вода была полна мелкой рыбы. Грех было отказываться от легкой добычи, охота на которую не грозила никакой опасностью. На ловлю и трапезу ушли минуты, и через каких-нибудь четверть часа филин снова держал путь к востоку и был уверен, что теперь, пожалуй, до самого дома может не заботиться о пище.
Попутный ветер, несущий птицу, был сейчас как нельзя кстати, хотя полоса лесов неожиданно кончилась, а голая степь до самого горизонта не сулила филину ни укрытия на день, ни прибежища для отдыха.
Ху напрягал все силы, но равнине не видно было конца. Правда, иногда попадались человеческие жилища, с виду совершенно заброшенные, но Ху настолько чурался человека, означавшего для него неволю, что, минуя селения, он летел и летел до полного изнеможения, пока, наконец, на горизонте не забрезжил рассвет. Дальше Ху лететь не мог. Ему не оставалось ничего другого, как выбрать для дневки заброшенный, стоявший на отшибе — чуть ли не в поле — домишко с распахнутой настежь чердачной дверцей.
Замерев на крыше, усталый филин долго прислушивался к разным звукам и шорохам, однако лучшего места для отдыха он не видел, и тогда филин Ху перелетел на чердак заброшенной старой давильни, где царил полумрак и не было ничего, кроме обломанных стеблей камыша. Вокруг давильни полукольцом лежал совершенно запущенный виноградник с торчавшими кое-где покосившимися подпорками и стояла тишина, какая бывает лишь в домах, где не живут люди. Правда, тонкий слух филина уловил звуки человеческих голосов, но доносились они откуда-то очень издалека.
Готовясь ко сну, Ху сложил крылья, потом прикрыл и глаза, и только слух его бодрствовал, чтобы в любую секунду известить об опасности, пока хозяин спит и крылья его отдыхают.
Солнце подходило к зениту, когда на крышу уселась сорока, негромко переговариваясь со своей приятельницей, примостившейся тоже где-то неподалеку. Филина их болтовня не тревожила, напротив, он понимал, что сороки усилившейся трескотней дадут ему знать о приближении человека.
Потом и сороки улетели. У старой давильни все пребывало в покое, только зной заметно усилился, и над виноградными лозами легким маревом задрожал разогретый воздух. Потрескивал изредка старый камыш на крыше, да после полудня к востоку с воем пронеслись самолеты.
«Человек!» — с неприязнью подумал филин, но страха он не почувствовал, потому что гул самолетов почти мгновенно смолк, и вновь над равниной воцарилась привычная тишина.
Глубокий сон филина теперь сменился полудремой, хотя крылья его покоились неподвижно, они отдыхали, готовясь и полету. Но независимо от того, спал он или просто сидел, отдыхая, где-то внутри — головой, сердцем, всем существом своим — филин Ху ощущал то расстояние, что отделяло его от пещеры, то направление, куда надо лететь. Да, скоро он окажется за широкой рекой, у скалы с пещерой. Опустится и сядет на выступ, и тогда все его желания и стремления сольются с реальным миром, о котором он столько мечтал, и наступит конец изнурительным и опасным странствиям.
Но вот полуденные тени размыл предвечерний сумрак, ветер окреп и повернул и востоку, и вслед ему зашептались виноградные листья. К вечеру ветер усилился. Это был уже не тот легкий попутный ветерок, что до сих пор сопровождал Ху, и хотя и облегчал полет, но не очень-то убыстрял его. Резкий ветер, что дул теперь с запада на восток, сперва едва не сорвал Ху с крыши, куда тот выбрался, чтобы оглядеться, а когда филин расправил крылья, подхватил его и понес все дальше и дальше к востоку.
Ху нравилась быстрота, с которой он летел, не прилагая к тому лишних усилий, но все же ему приходилось быть начеку: ветер метался то вверх, то вниз, филин же не хотел ни подниматься в заоблачье, ни прибиваться к земле. И он лавировал, словно парусник на море, хотя и не знал, конечно, что такое парус и что такое яхта. Ху унаследовал навигационные способности от предков и теперь использовал их, когда ветер временно менял направление, отклоняясь к северу или югу.
Настала ночь. Сквозь влажный, бьющий в крылья поток Ху видел мерцание звезд; и видел могучий дуб, охваченный трепетом; над кроной дуба вился столб пыли; еще дальше растянулись цепочкой придорожные деревья, покорно простирая ветви вслед ветру. Филин разглядел даже мчащуюся по дороге повозку, хвосты лошадей развевались, как знамя…
Ху отмечал все, что делается на земле, не отвлекаясь от главной заботы — справляться с ветром, который при умелом маневрировании был ему важным помощником.
Подходящего места для отдыха долго не попадалось. Правда, встречались изредка отдельные группы деревьев, но все близ хуторов, а большого укромного леса филин не видел. Позднее, правда, он приметил тусклое зеркало какой-то реки с поросшими деревьями и кустарником берегами, но прежде чем филин успел решить приземляться ему или нет, ветер рванул и в мгновение ока унес усталую птицу прочь, бороться с ним у филина Ху не достало бы сил.
Филин поднялся чуть выше, потом еще выше и теперь летел на такой большой высоте, куда филины обычно не забираются, но зато порывы ветра здесь были не столь ощутимы, и ночная трасса пред ним пролегла свободно, без всяких помех. Филин очень устал, и сейчас, попадись ему лес, он засел бы там до следующей ночи, но, казалось, равнине внизу не будет конца, а ведь на востоке уже засветлела заря.
Нет, это еще не был рассвет, и менее зоркий глаз попросту не заметил бы побледневшей кромки неба, но Ху знал, что скоро свет зари станет заметен всем пернатым, а тогда ему не спастись от предательского нападения дневных птиц.
Вот под ним показались заросли камыша, огромные, бесконечные, лишь изредка камыш расступался, и в проеме мелькало то крошечное, то побольше, подернутое мелкой рябью, зеркало воды.
Теперь на востоке уже ясно виднелась алая полоса, Ху не оставалось больше времени для раздумий. И хотя буйный ветер норовил смять, опрокинуть птицу и умчать с собой, филин упорно шел вниз и, наконец, с лета шлепнулся на большущую кочку посреди мелководья так, что чуть не свалился в воду.
Только сейчас филин почувствовал, как он измучен, но зато сюда, в заросли, ветер почти не проникал: податливый камыш клонился с покорным шелестом, но не пропускал его. Смекнув, что ветер ему теперь не страшен, филин огляделся, перелетел на другую кочку, а оттуда на следующую, совсем близко от густой чащи стелющегося волнами камыша.
Заря занималась все ярче.
Пора было прятаться. Перескакивая с кочки на кочку, филин добрался до места, где было почти полное затишье, и нырнул в мрак камышовых зарослей.
Долгое время филин сидел, никем и ничем не тревожимый; над кочкарником и мелководьем все ярче разгорался восход; потеплело, и, должно быть, от этого тепла ветер потерял направление, захлебнулся и принялся ходить кругами, все замедляя свой бег. Камыш почуял его слабину и перестал кланяться, и сам ветер теперь уже не гудел, а лишь вздыхал, будто и его тоже одолевала дрема, и он готов был улечься на покой.
Филин Ху опустил крылья, расправил перья и удобно расположился на кочке.
Его клонило ко сну, крыльям хотелось отдохнуть после длительного полета. Зная, что сейчас заснет, филин до предела насторожил свой слух, приподнял уши да так и оставил их.
К полудню ветер совсем улегся, камыш распрямился, а птичье царство делалось все голосистее. Каркали вороны, чуть с отдаления им откликались поганки, должно быть, там было чистое зеркало вод, а дроздовидные камышовки, не умолкая, трещали отовсюду. Над небольшой лужайкой взад-вперед металась карликовая цапля, а чуть позднее кряква повела к воде свой выводок, стараясь держаться в тени камыша.
Ху был голоден, но день — не время охоты для филина, поэтому он едва взглянул на толстую мускусную крысу, тяжело плывшую среди камышей.
День выдался знойный. Филин Ху как мог распушил свои перья и до самого вечера дремал в своем надежном убежище. Окончательно он проснулся лишь перед сумерками.
Пора было трогаться в путь, но филина беспокоило, как-то ему удастся набрать высоту: усталые и непривычные к долгим перелетам крылья почти не слушались его.
Он все медлил с отлетом, хотя успел уже перебраться на ту высокую кочку, куда приземлился утром, и теперь, неуклюже топчась, поворачивался из стороны в сторону, стараясь уловить ветер, который хоть немного мог бы помочь ему. Камыши, однако, совсем заглушили ветер, и Ху, отчаянными взмахами набрав высоту, тогда же решил, что впредь он будет выбирать для дневки только деревья или какие-либо другие возвышенные места. Та же мысль снова пришла ему в голову чуть позднее, когда он пролетал над огромным тополем: покойнее и надежнее места для отдыха не сыскать.
На небе проглянули первые звезды, мелькнул тусклый серп молодого месяца.
Поначалу каждый взмах крыльев вызывал боль, — мускулы филина помнили о вчерашнем напряжении — но постепенно боль отступала, а скоро и вовсе исчезла. Сильные крылья вновь испытали успокоительное чувство свободы и наслаждения полетом…
Через некоторое время низинные озера и болота остались позади, хотя мелкие, тусклые стеклышки водной глади долго еще кое-где мелькали, но местность опять становилась лесистее, а справа и слева подслеповато мерцали огни деревушек.
Родной край манил филина все сильнее, потому что он чувствовал все ближе родную реку и отвесную скалу на ее берегу, а в скале — пещеру с гнездом, где он появился на свет.
Филин Ху летел, больше не ощущая усталости, и все сильнее гнало его желание этой же ночью добраться до дома. А внизу под ним показались уже поросшие лесом холмы, постепенно переходящие в горы.
Но ночь подходила к концу, а вместе с ней таяли и силы филина. Ху пролетал над каким-то селом, когда решил, что дальше не полетит, а остановится на дневку за селом, на вершине горы. Напрягая последние силы, филин стал забирать все выше, пока, наконец, не добрался до лесистой вершины и опустился на сук старого ясеня.
За последние месяцы работы у Йошки прибавилось. Теперь уже ему приходилось не только ездить на почту — иной день трижды, но редкие сутки обходились без того, чтобы на станции не ждали кого-либо из высших чинов, нередко и среди ночи, а дорога до станции и обратно — это добрые три часа. Вдобавок ко всему и полковника точно подменили. Теперь он постоянно ходил расстроенный, нервный и, случалось, круто обращался с подчиненными. Йошке больше не разрешалось присутствовать на совещаниях, и нередко верному ординарцу доставалось от полковника по первое число.
А дело было так. Однажды после совещания из бункера вышел какой-то офицер в чине старшего лейтенанта и без лишних слов уселся в полковничий автомобиль.
— На почту! — коротко приказал офицер; но, судя по всему, работы у него на почте было много, и из поездки, занимавшей обычно минут тридцать, они возвратились через добрых два часа, а за это время — вполне вероятно — полковнику могла понадобиться машина.
Возвратившись, старший лейтенант перескочил в другой джип — который и отвез его на станцию вместе с остальными офицерами — а Йошка, не чувствуя за собой никакой вины, принялся мыть свою машину.
— Ты где пропадал? — обрушился полковник на Йошку.
— На почте, по распоряжению господина старшего лейтенанта, — вытянулся в струнку шофер.
— Кто смеет отдавать тебе распоряжения без моего ведома?!
— Осмелюсь доложить, господин полковник, мною распоряжается каждый вышестоящий чин, пока нет у меня другого приказа от господина полковника.
Полковник свирепо посмотрел на подчиненного, а затем повернул кругом и с такой силой грохнул стальной дверью бункера, что, наверное, даже в селе было слышно.
Йошка оторопело смотрел ему вслед.
— Ничего, отойдет через какое-то время, — решил он и с тем отправился к себе в бункер-казарму.
Встретился он с полковником лишь на следующий день, когда Йошка уже успел навести порядок в неуютном помещении комендатуры. Полковник был по-прежнему мрачен. Он сел за стол, вынул из ящика стола какую-то бумагу.
— Вот тебе приказ: без моего письменного или устного распоряжения запрещаю кому бы то ни было пользоваться машиной.
— Слушаюсь, господин полковник! — откозырял Йошка и спрятал приказ в бумажник. На том первое и последнее столкновение полковника с подчиненным Йошкой закончилось. Однако заметно было, что полковника что-то тревожит, он уже был не тот, что прежде, и Йошка не раз заставал своего командира мрачным и задумчивым, и, если звонил телефон, он, как правило, отсылал Йошку из комнаты.
Однажды знакомый уже Помози старший лейтенант снова появился во дворе и, не говоря ни слова, уселся в машину.
— На почту! — строго распорядился он.
Йошка вынул ключ зажигания и отрапортовал:
— Разрешите доложить, господин старший лейтенант, я не имею права везти вас без письменного распоряжения господина полковника.
Старший лейтенант изменился в лице.
— Это ты ему накляузничал?!
— Никак нет. Однако, в прошлый раз мы отсутствовали два часа, а в это время господину полковнику понадобилась машина…
— Заткнись!
В армии не в диковину подобный тон, хотя лично с Йошкой еще никто так не разговаривал ни дома, ни на военной службе. Агроном, когда сердился, делался замкнутым, не говорил ни слова, и в такие моменты его особенно боялись, а от полковника Йошка до сих пор слышал одни похвалы.
И вот теперь, как пощечина, это «заткнись!». И ведь нельзя возразить. Йошка побагровел от унижения, а старший лейтенант выскочил из машины и так хлопнул дверцей, что стекла едва не вылетели.
— Ты у меня еще это попомнишь, серая скотина!
И Йошке опять пришлось смолчать. Уставившись перед собой в одну точку, парень думал, что он и правда ведь батрацкий сын, почти «скотина». А-а, все едино! — Горький, тошноватый комок подступил к горлу, но что поделаешь… Он подумал, что надо бы заправить машину… сел за руль и включил мотор.
Старший лейтенант по-прежнему околачивался у входа в бункер, когда Йошка, запустив мотор, отогнал машину шагов на сто. На другом конце двора в отвесной скале была еще одна дверь, откуда вышел фельдфебель.
— В чем дело, Йошка?
— Бензину не помешало бы залить, дядя Пали.
Фельдфебель пристально взглянул на шофера.
— Бледен ты что-то…
— Бывает…
— Получил нагоняй?
— Без этого на службе не обойтись…
— Уж не от «старика» ли?
— Нет, от старшего лейтенанта, вот, что стоит у бункера. Вези, говорит, меня на почту. А я прошлый раз его уже возил, ну и проторчали мы там часа два, а полковник это время был без машины, ну и попало мне как за самовольную отлучку. После того господин полковник выдал мне бумагу, что без его письменного или устного разрешения никто не имеет права пользоваться машиной… Да только, когда я сказал об этом старшему лейтенанту, сразу схлопотал от него «заткнись» и «скотину».
— Плюнь, сынок! Не принимай близко к сердцу…
— Правда ваша, дядя Пали. У меня просьба: заправляйте машину помедленнее, никак неохота мне возвращаться к бункеру, а то он опять прицепится…
— Умно! — кивнул фельдфебель. — Что-то мне показалось, будто зажигание у тебя барахлит… давай-ка покопаемся для виду, но так, чтобы после можно было в два счета собрать…
Когда офицеры — майор и какой-то незнакомый полковник — закончили совещание, Йошка повез их вместе со старшим лейтенантом на станцию. «Должно быть, — подумал Йошка, — на этот раз совещались о чем-то особо секретном, если уж старшего лейтенанта туда не допустили» — и здесь смекалистый парень оказался прав.
— Не опоздать бы к поезду, — тревожился незнакомый полковник.
Йошка взглянул на часы.
— Придется мчать во всю, господин полковник.
— Ну так жми, как только можешь…
Йошка не был злопамятным по натуре, но сейчас просто сам бог велел показать старшему лейтенанту, что он всецело зависит от умения и ловкости «серой скотины». Старший лейтенант всю дорогу сидел, мрачно уставясь перед собой, и при каждом резком повороте лицо его дергалось, будто ему наступили на мозоль. И когда автомобиль развернулся у станции, он вздохнул с нескрываемым облегчением.
— Ну, прокатил ты нас с ветерком, приятель.
— Как раз к поезду, господин полковник, но теперь можно не спешить; начальник станции нас приметил…
— Ну, спасибо тебе. — Йошка в ответ лихо козырнул полковнику и так браво прищелкнул каблуками, как редко кому удается… А на старшего лейтенанта Йошка даже не взглянул.
Оставшись один, Йошка по-хозяйски обошел вокруг машины, не спеша проверил баллоны, выкурил сигарету и стал дожидаться встречного поезда: а вдруг кто-нибудь еще направляется к ним в часть, но никто не приехал. Он сел в машину и двинулся к расположению части.
Погода была чудесная, лес по краям дороги стоял такой свежезеленый и родной, что расставаться с ним не хотелось. Мысли парня то уходили к далекому дому, то вновь возвращались к теперешней его военной жизни.
Ему вспомнилась мать и Ферко, и агроном, и старый тракторист… А ведь кукуруза требует сил — сможет ли мать в одиночку управиться с полем… Еще вспомнил Йошка кое-кого из девушек и парней — своих приятелей, и после, само собой, возникла главная мысль: неужели и в правду быть войне.
Молодой солдат призадумался, но ненадолго: в такой залитый солнцем, напоенный ароматами цветов весенний день почти немыслимо было представить себе то страшное, что означала война.
Доехав до вершины горы, Йошка замедлил ход, перед ним открылась река со светло-зеленой каймой ивняка на ближнем берегу и крутой скалой на дальнем.
«Интересно взглянуть, как там пещера филинов», — подумал Йошка; он остановил машину и вытащил из чехла, прикрепленного к дверце, военный бинокль. Устье пещеры сразу придвинулось, но ни единого признака жизни нельзя было заметить ни внутри пещеры, ни около выступа.
«Значит, Янчи хорошо видел, что погибли филины, — подумал Йошка. — Придет время, и, глядишь, какие-нибудь другие птицы поселятся в пещере, а может, залетит откуда-нибудь другой бездомный филин». Такого же мнения был и аптекарь, который знал, что, кроме убитой пары, других филинов не встречалось в округе.
Он снова направил бинокль на пещеру, но ничего там не увидел.
Река по-прежнему казалась неподвижной.
Она походила на старинное серебро, края серебряной ленты тускнели и исчезали у горизонта.
«Ну, пора ехать!» — напомнил себе Йошка, и через полчаса он уже докладывал в бункере о своем прибытии.
— Как вижу, к поезду вы успели, — встретил его полковник. — Что, здорово пришлось гнать?
— Да, господин полковник, пришлось поднажать, но поспели в самый раз…
Полковник молча смотрел на парня.
— Больше тебе нечего мне доложить?
В голове Йошки пронеслась мысль о старшем лейтенанте, о «серой скотине», вспыхнуло недоброе чувство к унизившему его офицеру, но парень сдержал себя.
— Никак нет, господин полковник…
Полковник испытующе посмотрел на подчиненного, и нахмуренный лоб его чуть разгладился.
— Хорошо. Иди поешь и отдыхай, я позову, когда понадобишься.
— Слушаюсь! — отдал честь Йошка.
Стояла мягкая, ясная весенняя погода. Но люди, те, кто привык думать, те, кому довелось хлебнуть горя в первую мировую войну, следовали не за цветущими деревьями, а за газетными листами, полными лихих призывов, чтобы и Венгрия вступила в начатую Германией войну, обещаний побед и выгод от новой войны.
Правда, агроном не проявлял никакого энтузиазма, и его друг секретарь управы и Ферко тоже не приходили в восторг от такого оборота событий.
Каждый без лишних слов делал свое дело; в этом году посевы поднимались дружные, скотина дала хороший приплод, однако село притихло, и это была не только усталая тишина нелегкой весенней страды, но и то затишье, что бывает перед грозой. Повестки парням приходили все чаще, значит, все больше работы наваливалось на тех, кто остался на месте. Ходили слухи, будто скоро введут карточную систему, будто и карточки на хлеб, сахар, смалец и мясо уже лежат в сельской управе, только секретарь не решается объявить о них населению.
Это, конечно, была неправда; в то, что карточки у секретаря, сами те, кто говорил, не верили всерьез, но возможность такого рода мер была вполне реальной, и крестьяне, сознавая это, старались запастись всем необходимым на год вперед. У кого хватало средств, тот вместо одной свиньи откармливал двух, и хозяйки не бегали этим летом на рынок, чтобы продать нагулявших вес гусей, приберегали их. Ведь гусь — это мясо и жир, а деньги — всего лишь деньги, то есть просто бумажки.
Секретарь управы свободными вечерами часто заходил к агроному, но говорили приятели мало, поскольку оба придерживались одинакового мнения о войне и политике. Прослушав последние известия, мужчины обменивались скупыми репликами:
— Стало быть, не миновать…
— К тому идет…
— С ума, что ли, они все посходили!
— Похоже на то.
— Расхлебывать-то нам…
— А то кому же еще?
За глубокой подавленностью, страхом перед будущим в глубине души у многих людей таилась надежда, что теперешние правители в последний момент опомнятся, и стране, несмотря ни на что, удастся избежать катастрофы… пока, наконец, в один прекрасный апрельский день…
Свершилось!
Свершилась трагедия, которой одни ждали в безрассудной надежде на возможность легкой наживы, но большинство боялось, как самого страшного зла.
Агроном сидел в конторе и думал, что не мешало бы наведаться в верхнюю усадьбу — посмотреть озимые.
Он протянул уже руку, чтобы снять с вешалки шляпу, как вдруг коротко звякнул телефон.
— Слушаю…
— Слыхал новости? — Голос секретаря звучал глухо, как из-под земли.
— Какие новости?
— Значит, не слыхал… Только что сообщили по радио. Война!..
Агроном машинально сжимал в руке трубку, на душе у него стало так, как перед атакой у Добердо, когда, казалось, плоть человеческая под грязной шинелью давно распалась бы прахом, не удерживай ее живая мысль. И еще казалось, будто не сам он, а кто-то чужой говорит его голосом.
— Ничего не знал, спасибо, что позвонил… попозже зайду к тебе…
Агроном положил трубку и долго стоял, уставившись на аппарат. Потом вернулся к письменному столу и сел.
«Господи, что же это будет с нами!»
Время близилось к полудню, когда до его сознания дошло, что Ферко уже давно стоит у конторы, дожидаясь его.
«Что ж, надо ехать! — агроном поднялся. — До обеда обернемся. Надо проверить, как там посевы».
Повозка прогрохотала по селу; ощущение, будто вместо него действует другой человек, не проходило, и ему, этому другому человеку, кажутся неузнаваемо изменившимися и чужими знакомые дома и люди.
У поворота к акациевой роще ветер усилился, он точно подталкивал вперед повозку и гнал впереди лошадей облако пыли.
Тут повозка вдруг остановилась так резко, что агронома едва не выбросило с сидения.
— Ты что, рехнулся?
— Да вы только гляньте! — И Ферко кнутом ткнул в сторону холма, где начиналась верхняя усадьба. Ветер взметал к небу густые клубы дыма, и среди деревьев тут и там вспыхивали красные языки пламени.
— Боже правый! Гони во всю мочь, Ферко!..
У средней усадьбы на дороге стоял какой-то человек и лихорадочно махал им руками.
— Верхняя усадьба горит!
Ферко придержал лошадей, а агроном стряхнул охватившую его прежде апатию и снова стал прежним рассудительным человеком. Пришла беда, надо было действовать!
— Позвоните в нижнюю усадьбу: все люди, упряжки пусть выезжают немедленно, пусть соберут все бочки и пожарные насосы! Всем до единого быть в верхней усадьбе! Потом позвоните в контору, чтобы известили о пожаре секретаря сельской управы. Да поживее!
Человек кинулся выполнять поручение, а повозка помчалась дальше.
— Загон горит, если хорошо вижу, — сказал агроном.
— Беда, что поднялся этот шалый ветер, — Ферко полуобернулся боком, чтобы агроном мог расслышать его сквозь грохот повозки, — ведь позади-то загона — стога сена, соломы…
К трем часам пополудни народ убедился, что огонь не сбить. К тому времени на месте происшествия орудовала вся деревенская пожарная охрана во главе с секретарем сельской управы. Но ветер стал ураганным, он снова и снова раздувал уже залитые головешки, а горячую золу подхватывал высоко в воздух и разбрасывал зарядами.
Сначала загорелся один стог, за ним другой, третий. К горящим стогам невозможно было даже приблизиться, не то что тушить их.
По счастью, людскому жилью огонь не грозил, поскольку дома стояли с наветренной стороны, но агроном велел и дома на всякий случай полить водой.
Кошара, крытый загон для волов и амбары с кормами сгорели дотла.
Пожар — от случайной искры, вылетевшей из трубы, — занялся от крыши загона, и через несколько минут огонь полыхал уже вовсю. Волов в это время в стойлах не было, но несколько штук охромевших овец и десятка полтора ягнят, оставленных на день в хлеву, спасти не удалось: рядом со службами было несколько человек, но пока те спохватились да сообразили, что делать, было уже поздно.
— Когда загорелось, пастух пытался было спасти овец, — рассказывал старый Варга, — да сам насилу выбрался оттуда… одна рука у него в ожогах…
— Ну, как думаешь, — спросил агроном секретаря управы, когда они остались одни, — может, кому и выгоден был этот пожар?
Секретарь, правда, не слишком убежденно возразил, что, во-первых, старший пастух давно работает в хозяйстве, а кроме того, ведь у людей и совесть есть…
— Как знать, — проворчал агроном. — Надеюсь, те беды, что придут вместе с войной, кое-чему научат людей… Но думаю, что это будет очень жестокий урок…
— Может… все может быть… — пожал плечами секретарь. Агроном отдал последние распоряжения: кому из работников оставаться в усадьбе, чтобы тушить пожар и следить, как бы огонь не перебросился на дома.
— Дядя Варга, чабана я видел тут неподалеку от дороги. Велите ему зарезать двух овец, чтобы накормить людей. Лишние могут расходиться по домам, а женщины пусть дадут людям хлеба, но приглядите, чтобы потом им вернули долг.
— Слушаюсь.
— Повозки и лошади пусть остаются, пока не отпадет в них надобность. И если что потребуется, ищите меня в конторе или дома…
О чем они с секретарем управы разговаривали по дороге домой, агроном не мог бы припомнить. Он смотрел на дружные всходы, на отары тучных овец, пасущихся близ дороги, на стаи сизоворонок, обсевших телефонные провода, смотрел на дальние леса и деревушки, укрытые среди холмов, и чувствовал при этом резкий запах карболки, спертый воздух пристанционных залов ожидания, клозетную вонь, всепроникающий запах гари — и от омерзения к горлу подкатывала тошнота.
«Неужели я заделался трусом?» — спросил он себя, но понял, что это не трусость, а совсем иное чувство. Может быть, брезгливость и отвращение? Он вспомнил, как в прошлую войну его буквально выворачивало наизнанку перед каждым боем. И дело не в том, что он не был героем, — сильнее страха в нем было чувство стыда перед подчиненными ему солдатами, которые могли бы заметить, что он боится. Но это неприятное состояние в прошлую войну всегда исчезало, когда сражение уже начиналось. У конторы агроном сошел с повозки и протянул руку секретарю.
— Спасибо тебе, Карой, за помощь. Ферко свезет тебя домой. А у меня еще дела в конторе…
Повозка затарахтела дальше.
Старый устойчивый запах конторских бумаг сейчас показался вошедшему резче обычного, и вереница навязчивых мыслей тоже представилась агроному более глубокой и яркой. Он долго сидел, погруженный в думы, затем провел рукой по лицу.
«А имеет ли смысл задумываться над такими вещами?»
Громко зазвонил телефон: агронома ждала жена.
— Когда же ты придешь домой? Обед перепрел-пережарился… Ферко давно уже распряг лошадей…
— Сейчас иду, дорогая.
После обеда он прилег, но так и не смог уснуть. Просто лежал с открытыми глазами, словно ждал чего-то… Жена входила в комнату, выходила, но не заговаривала и ни о чем не расспрашивала. Детей она тоже спровадила подальше от отца.
«Сколько душевной силы в ней, да и вообще в женщинах!» — подумал агроном, и от этой мысли потеплело на сердце.
— Съезжу еще раз на верхнюю усадьбу, — решил он. — Ферко пусть подает к конторе.
— Что же теперь будет? — вздохнула жена.
— А что может быть… Огонь там уже все что можно пожег, а на деревню не перебросится, потому что ветер стих, но я хочу все же посмотреть, как там и что… — Он обнял жену и тотчас отвернулся, чтобы скрыть лицо. — Я ненадолго!
День клонился к вечеру, когда повозка опять подкатила к конторе.
— На верхнюю усадьбу, Ферко!
И повозка под размеренный перестук крепко сбитых, ладных колес вновь пронеслась по селу. Но в этот день агроному все казалось чужим: каждый дом, забор, столб, каждый встреченный им человек. Шлагбаум у железнодорожного переезда был опущен. Пришлось выжидать, пока мимо не прогрохочет поезд, забитый горланящими песни солдатами.
Шлагбаум подняли, и повозка двинулась по дороге, неуклонно забирающей вверх. У верхней усадьбы агроном попросил:
— Не гони, Ферко.
Конюх перевел лошадей на шаг.
— Ну, слышал новость?
— Слышал, господин агроном, — конюх полуобернулся с козел.
— И что скажешь?
Ферко повел плечами.
— Лучше бы нам не ввязываться, господин агроном.
— Видимо, нельзя было иначе.
— Не знаю…
— Уж очень невыгодно расположена наша страна.
— Истинная правда, господин агроном. Уж и я не один раз думал: проскочи наш прадед Арпад чуть стороной, и мы бы сейчас мастерили часы в Швейцарии…
— Наши предки были конниками, верховым народом. А лошадям требовались пастбища.
— Ну, с тех пор нас, похоже, выбили из седла, господин агроном…
Агроном горько улыбнулся.
— Это я и сам знаю, Ферко.
— Обойдется все, господин агроном!
— Ну, тогда поехали, Ферко!
Ферко чуть подобрал поводья, и лошади пошли бойчее, повозка двинулась в путь, который был лишь началом другого, бесконечно длинного и тяжелого пути, который венграм предстояло пройти до конца.
На верхней усадьбе кое-где еще взметывались клубы, но это был не дым, а пар от обильно политых водой головешек.
Усадьба как будто успокоилась.
Женщины деловито сновали взад-вперед, будто и не было недавней паники. Дымок печных труб напоминал о скором ужине, и мирный, такой естественный запах его спорил с горьковатым, пугающим, мертвым смрадом пожарища.
Агроном слез с повозки и выжидал, когда к нему подойдет старшой по усадьбе; пожар уже не так волновал агронома: малая искра, которая не стоит внимания, горьковатый дымок, ничто в сравнении с бедой, обрушившейся на всю страну.
— Пожарников от сельской управы я распустил по домам, — доложил управляющий.
— Правильно. А что с овцами и ягнятами?
Старый Варга удивленно взглянул на агронома.
— Перегнали в нижнюю усадьбу, как вы распорядились, господин агроном…
— Ах, да… конечно…
— Воды в колодцах хватает, людей на ночное дежурство я уже расставил…
— Хорошо, дядя Варга. Потом прикиньте, сколько понадобится материала, чтобы отстроить все заново, и пошлите перечень Райци, да скажите, чтобы лес выбрал, по возможности из черного ельника.
— Будет исполнено…
Старый Варга и агроном обменялись молчаливыми взглядами.
Все эти распоряжения были естественны и необходимы, но сейчас как-то… совсем не важны. Разве кому придет на ум подметать пол в сенях, если в доме мать лежит при смерти… и кому вздумается латать крышу, когда стены того гляди рухнут!
В сумерках, пропитанных горьким запахом гари, оба чувствовали себя беспомощными и беззащитными перед бедой неизмеримо большей, чем этот сегодняшний пожар.
— Что же теперь будет, господин агроном?!
Старый работник, потерявший обоих братьев в минувшую войну, он задал вопрос, будучи не в силах подавить мучившую его тревогу.
Агроном сокрушенно покачал головой.
— Хорошего ждать не приходится, дядя Варга…
Собеседники незаметно для себя повернули к дому управляющего, где стояла повозка, и кони нервно всхрапывали, отворачивая ноздри от тяжелого противного запаха гари.
Агроном собирался уже сесть в повозку, когда его окликнули из дома:
— Господин агроном, вас просят к телефону.
— Кто?
— Как будто господин секретарь сельской управы.
«Видно, Кароя больше, чем меня, расстроил этот пожар и ущерб…» — подумал агроном.
— Благодарю, Карой, что беспокоишься, — с этого и начал он разговор, — благодарю за помощь. Скотину пока есть, где поставить, а там построим новые сараи, к тому же страховку выплатят!
— Я подожду тебя в конторе!
Агроном невольно взглянул на черный зев телефонной трубки.
— Что-нибудь важное?
— Да.
— Сейчас выезжаю, Карой…
Застоявшиеся кони, пофыркивая, вывернули на дорогу, и повозка, тарахтя и постукивая, полетела в сгустившихся дотемна сумерках.
— Ты поезжай домой, Ферко, — махнул он конюху, — и передай моей жене, что у меня кое-какие дела с господином секретарем. Ужинать приду в обычное время…
Лошади подхватили, и повозка умчалась.
«Что это за важное дело у Кароя? А вдруг у него добрые вести? В сельской управе прекрасный приемник, ловит английские, французские станции…»
— Добрый вечер, Карой, спасибо, что дождался меня. Надеюсь, у тебя добрые вести!..
Секретарь, желая как можно скорее покончить с неприятным, выпалил, глядя прямо перед собой:
— Тебе пришла срочная повестка!..
— Что за чертовщина! — удивился агроном. — Ведь я же освобожден.
— Все прежние брони недействительны! Я с полдня по твоему делу хлопочу, обзвонил всех, кого можно: и с районным, и с комитатским призывным пунктом разговаривал и даже с командованием батальона запаса. Мобилизационные повестки офицерам оформляют где-то выше. К сожалению, ты прошел самую разностороннюю подготовку: знаешь пулемет, миномет и так далее. Послезавтра ты должен принять под свое командование полубатальон специальной подготовки. По всей вероятности, вас отправят в Хаймашкер. Должен сказать, что для старшего лейтенанта запаса такое назначение — большая «честь»…
— Уж это точно… Да только мне бы поменьше такой чести.
В военной части, где служил Йошка, в потайных бункерах над большой рекой открытое вступление Венгрии в войну не явилось неожиданностью: даже при полной своей изолированности солдаты всегда узнавали новости, правдивость которых подтверждалась характером их работы и усилением строгостей.
Всем отпускам и увольнительным вдруг сразу пришел конец, отчего пострадал и наш Йошка: ведь у него в кармане лежало уже оформленное отпускное удостоверение, а теперь из этой бумажки хоть кораблики делай да пускай по реке.
Пришлось Йошке писать домой, чтобы не ждали, он не приедет, а ведь он успел уже сообщить матери точный день и час, когда прибудет. С тем Йошка и улегся спать средь бела дня, потому что его часть работала теперь по ночам, от вечерней зари до утренней, а днем вся жизнь в округе замирала, все становилось недвижным, как скалы, в глубине которых и под их надежной защитой по трубам тек бензин, и каждый вечер к маленькой станции подкатывало по сорок-пятьдесят цистерн, развозивших горючее по всей стране.
В соединение, где служил Йошка, начальство наведывалось не часто. С территории перед бункерами подчистую убрали все инструменты и материалы, которые могли бы навести на подозрения, что в скале что-то скрыто, подъездную железнодорожную ветку разобрали, сами входы в бункеры тщательно замаскировали, а дорогу, ведущую к ним, вспахали и пробороновали. Прошло несколько недель, и после обильных дождей на дороге и перед въездом снова пробилась трава, пошла в рост крапива, и теперь уже вовсе нельзя было подметить — а тем более с самолета, — что здесь расположено огромное бензохранилище.
Часовые — по двое — сменялись каждые четыре часа. Посты были расставлены под деревьями или кустами и замаскированы.
Скалы стояли теперь безмолвными, и весь край казался пустынным; ничто не выдавало присутствия людей, и даже птицы вновь обосновались на тех же старых ивах, где жили до появления на берегу человека; разве что изредка проплывут по реке рыбаки, да пройдет из деревни в деревню крестьянин, — и после снова безлюдно.
Машина полковника стояла укрытой под навесом во дворе дома Киш-Мадьяров, но днем полковник почти никогда не выезжал, соблюдая конспирацию.
Йошка Помози теперь много времени проводил у Киш-Мадьяров: там он приводил в порядок машину, и туда же, если нужно было куда поехать, заходил полковник.
Война пока что не затронула обитателей бункера, все служащие части знали: отсюда на фронт никого не погонят.
Аптекаря, однако же — хотя он и был большим патриотом — мысль, что его сын одним из первых отправится на фронт, очень угнетала.
Правда, перед полковником, аптекарь этого не показывал, хотя полковник избегал высказываться за или против войны.
— Да, дела, — только и говорил полковник. — Надеюсь, мы поставили не на темную лошадку…
— Что ты этим хочешь сказать?
— Только одно: что от нас ничего не зависит. А точнее, что это поистине мировая война, и в мире мы занимаем очень малое место…
— Уж не думаешь ли ты…
— Нет! — перебил его полковник. — Ничего я не думаю! Я солдат, инженер, а не гадалка. Я выполняю свой долг, как мне велят присяга и честь, но от политики я далек, потому что это не мое дело. Начатую войну можно выиграть, а можно и проиграть, но мое мнение: что не мы ее выиграем, и проиграем тоже не мы…
— Что-то я не понимаю обстановки, — раздосадованно пожимал плечами аптекарь, — а ведь я, как ты знаешь, лицо заинтересованное, вообще и в частности…
— Знаю, и это вполне естественно. Мы сделаем все, чтобы уцелеть и пережить катастрофу. Большего мы сделать не в силах. А от сына ты будешь получать письма, потом, глядишь, он и в отпуск приедет…
— Ты так считаешь?
— Я в этом убежден. Ведь человек не может жить в постоянном страхе. Первые дни, конечно, самые ужасные, и нервы напряжены до предела. А потом все проходит. Я наблюдал это в первую мировую войну. Люди, которые поначалу тряслись, как студень, так что челюсти у них плясали и зуб на зуб не попадал, позднее под ураганным обстрелом резались в карты, точно у себя дома в кабачке.
Аптекарь как будто немного успокоился, представив себе, как солдаты под артиллерийским обстрелом режутся в карты, сидя в окопе… Что же, возможно… Но стоит ведь в окоп угодить снаряду, что весьма вероятно, и эти люди никогда уже не сядут за карты…
— Говорят, что бензин отсюда вывозят… — аптекарь испытующе взглянул на полковника.
— Кто говорит?
— На селе поговаривают.
— Может, Йошка распространяется на этот счет? Скажем, в разговорах с Янчи?
— Йошка в разговорах с Янчи? — улыбнулся аптекарь. — Послушал бы ты эти разговоры. Один из них — солдат, другой — нечто вроде лаборанта, но говорят они оба только о лесе, да о разном зверье. Янчи мечтает стать лесничим, а Йошка — помощником агронома, когда кончится эта волынка…
— Да, — сказал он, — командование приказало распределить бензин по другим хранилищам. И хорошо, что на селе об этом знают, ведь слух потом пойдет гулять дальше… Шпионов везде хватает, и так лучше: не попадать же селу под бомбежку, если противник вздумает прощупать ночью окрестность…
— Очень умная мысль, — одобрил аптекарь. — Знаешь ведь, как бывает, люди на месте не сидят, и говорят они, о чем вздумается… так что хорошо, если все будут знать: бензин был, да сплыл… Только и не хватало нашему селу, что попасть под бомбы!
Полковник снова едва сдержал улыбку, потому что у аптекаря готова была сорваться фраза: «И жаль было бы лишиться так хорошо налаженной аптеки…»
Промолчал полковник и о другом: что не далее как сегодня утром получил строго засекреченное предписание — его доставил офицер связи — половину всех запасов горючего сохранить в бункерах…
И вот одним утром он не спеша, прогулочным шагом дошел до дома Киш-Мадьяров, где первым встретил его Мишка, дворовый пес неопознаваемой породы. Несмотря на смешение кровей и неблагородных предков, Мишка был псом на редкость умным и строгим, он вмиг решал, кому какой прием полагается: кому укусы, а кому — самое преданное почтение.
Полковника пес встретил с нескрываемым восторгом и проводил его до навеса, где Йошка, сняв гимнастерку, возился с машиной.
— Что-нибудь не ладится?
— Никак нет, господин полковник, разрешите доложить: просто профилактика… Через пять минут машина будет готова…
— Не нужно. До аптеки я дойду пешком. А ты подъезжай туда в десять ноль-ноль.
— Слушаюсь!
И полковник покинул двор, почтительно сопровождаемый дворовым псом. Мишка, естественно, смог проводить гостя только до калитки, а там замер, повиляв хвостом на прощание. Прежде, случалось, Мишка провожал гостей до середины села, где всегда встретишь знакомых собак и где можно было приятно провести время, а при случае ввязаться в хорошую драку, но с тех пор, как Янчи приладил к калитке тугую пружину, каждый раз приходилось крепко подумать, прежде чем отважиться покинуть двор. Дело в том, что калитка, сразу после того, как и ней приделали эту вредную пружину, здорово стукнула Мишку по носу, а нос у Мишки был очень чувствительным, и вообще пес не любил, когда вещи ведут себя неожиданно… Это была одна неприятность. Другая же заключалась в том, что, конечно, можно было ухитриться выскочить со двора вслед за уходящим гостем, но как вернуться при закрытой калитке? Если на лай его выйдет хозяин, то не избежать псу взбучки. После нескольких таких походов Мишка больше не пытался улизнуть. Поэтому и сейчас пес остановился за шаг до калитки и прощально повилял хвостом: извините, но дальше провожать никак не могу.
От дома Янчи до аптеки было километра три с лишним. Полковник шел не торопясь, радуясь нечастой возможности поразмяться. В горном, раскиданном среди леса селении, собственно говоря, не было улицы в обычном понимании этого слова, кучки домов стояли причудливо разбросанные вдоль извилистой дороги, теперь уже, силами военных, мощенной.
Но время пути полковник пытался представить себе картину возможного воздушного налета; такой налет, вероятнее всего, мог осуществиться не днем, а ночью, и никакой важной цели бомбардировщики поразить не могли бы. Бункеры неуязвимы, а село бомбить не имеет смысла. Вторжение неприятельских самолетов было бы засечено еще на границе, радио теперь есть почти в каждом доме, и, кто боится, может укрыться в пустующем бункере… (Весь обслуживающий персонал хранилища обучен должным образом, и на селе знают, что бензин вывезен…) А бункер свободно вместит несколько сот человек…
Эта утешительная мысль снова привела полковника в хорошее расположение духа, но, зная натуру крестьянина, он понимал, что почти никто из жителей села не пожелает воспользоваться этой возможностью, во всяком случае, при первом налете, вот после него, при последующих, если они будут, положение изменится.
Однако этими своими мыслями полковник не поделился даже с аптекарем: к чему накликать беду раньше времени. Он сказал лишь, что к десяти часам велел Йошке подать машину к аптеке, хочется побывать в лесу на том склоне, откуда они в свое время наблюдали за учебными стрельбами.
— Отпусти со мной Янчи на часок-другой. Паренек хорошо знает лес…
— Отчего не отпустить! Янчи это в радость…
Примерно через час езды по бездорожью, где мотор отчаянно хрипел, а колеса стукались о торчавшие повсюду пни, машина добралась почти до вершины горы. Йошка притормозил.
— Господин полковник, прибыли. Как раз на том месте стоим, где прошлый раз, при учебной стрельбе.
Все вышли из автомобиля.
— Ты, Йошка, останься здесь, стереги машину и отгони ее от этой проклятой дороги. А мы с Янчи пойдем.
Полковник расстегнул китель, переложил бумажник в задний карман брюк, затем обернулся к Янчи и предостерегающе прижал палец к губам, на что паренек понимающе кивнул головой, после чего оба исчезли в чаще. В такие минуты было не до разговоров. Если Янчи увидит чего или услышит подозрительный шорох слева, он молча коснется левого плеча охотника, если с правой стороны — то правого.
Кругом все было спокойно. Лишь горлицы ворковали, радуясь благостному сиянию дня, да невидимый отсюда сарыч клекотал где-то по ту сторону вершины. Ветер едва колыхал нагретый воздух, и на открытых местах стоял терпкий аромат шалфея и чабреца.
Просека спускалась книзу, и Янчи коснулся спины полковника.
— Господин полковник, я постою здесь, дальше ступайте один, — прошептал он. — Идите до старого бука. Там увидите другую просеку. По ней надо свернуть направо, а потом левой стороной забрать еще шагов триста. Там и будет лежка горного козла. Только подходить следует очень осторожно и медленно! В иных местах кустарник просвечивает, а старые козлы, бывает, и до полудня не ложатся, пощипывают себе зелень. Так что вы очень тихонько идите. Козел здесь хитрющий, его не проведешь…
Полковник молча кивнул, потом послюнявил палец и поднял его вверх.
Ветер дул на охотников, но еле уловимый.
«Хорошо, — подумал полковник, — с подветренной стороны идем».
За кустами просека мягко спускалась, и по обе стороны ее можно было рассмотреть пологое дно долины.
Лес шел неровный, потому что сама почва здесь была каменистой, и, судя по всему, участок давно не прорежали: смешанные островки граба, бука и дуба сплошь затянуло диким кустарником.
Полковник порадовался этому густому зеленому заслону, но подумал, что причина неухоженности, помимо плохой почвы, видно, и в том, что лес отсюда в долину можно было вывозить только по горным тропам, ценой неимоверного труда.
Пригревало солнце, и охотник рукой смахнул пот со лба, белый носовой платок он предпочел не вытаскивать, боясь, что это выдаст его. У старых горных козлов удивительно зоркий глаз… Хотя, вероятно, что козел сейчас спокойно подремывает где-нибудь в непроглядной чащобе. Только уши стригут, да вечно влажный нос сторожит сны своего хозяина, если тому вообще что-нибудь снится…
Далеко вокруг стоит пронизанная солнцем тишина.
Одни только дикие пчелы жужжат над цветами, их не видно, но жужжанием их полнятся поляны и просека; воркование горлинок то подступает ближе, то отдаляется, и сорокопут взволнованно, хрипло кричит в кустах; неплохо бы знать, что растревожило птаху: может, он заметил змею, а, может, ласку?
Полковник остановился: а вдруг сорокопут приметил козла, ведь по голосу его не определишь, напуган он или просто удивлен… да и вообще кто знает, как ведет себя сорокопут, завидя козла. Пока полковник раздумывал, птица смолкла, и он пошел дальше.
Полковник почти достиг отлогого дна долины, где виднелось русло ручья, но воды в ручье не было, и лишь дочиста вылизанные камни показывали, что в половодье вода здесь была в рост человека.
Но сейчас ручей можно без труда перейти.
Осторожно выбирая каждый шаг, полковник вскарабкался на противоположный берег. Со старого бука за ним настороженно следил сарыч, завидя его, полковник остановился и замер, выжидая, пока сарыч не улетит по своей воле: ведь если в конце просеки прячется какой-нибудь зверь, то хлопки сарычевых крыльев наверняка вспугнут его.
Сарыч, словно узнав мысли полковника, плавно снялся с дерева и, выписывая круги, ушел в поднебесье.
«Вот и отлично», — удовлетворенно кивнул полковник и все так же медленно и осторожно добрался до места, где пересекались две просеки. Здесь, неподалеку от открытого любым ветрам, потрепанного непогодой кряжистого старого бука он остановился.
«Если бы это старое дерево могло говорить…» — подумал полковник, а взгляд его меж тем скользнул вниз, на плоский камень, где грелась на солнце змея. Змея заметила охотника и выжидательно подняла голову. — Гадюка! — Полковник брезгливо передернулся. Когда-то он служил в Боснии и еще с тех времен помнил встречи с этими опасными тварями.
— Убирайся к дьяволу! — И полковник пытается отшвырнуть змею сапогом, но та, хоть и невелика собой, но переходит в наступление: с шипением поднимает плоскую голову. — Ах, чтоб ты сдохла! — злится охотник, ему не терпится продолжить путь, но змея не уступает дороги. Голова ее мерно покачивается из стороны в сторону, а в глазах — заледенела ненависть. Приходится обойти ее стороной, сердясь полковник наступает на камень, который выворачивается у него из-под ноги и издает негромкий стук.
Полковник делает еще несколько шагов вперед и оказывается на перекрестке двух просек. И тут ему словно скомандовали «нале-во!», полковник резко поворачивает голову влево и… застывает на месте.
Шагах в семидесяти от него стоит козел — да какой! — и настороженно прислушивается.
«Чертова гадюка… — думает полковник, — и еще этот камень стукнул, а козел услышал… он теперь начеку»… Полковник застыл неподвижно и даже глаза чуть прикрыл, но старого козла не проведешь.
— Бе-е! — тревожно блеет он и одним прыжком переносится за кусты.
— Можно поворачивать обратно! — теперь уже говорит вслух расстроенный полковник, и тут ему приходит на ум, что примета была верная: встретил змею, не жди удачи.
Змея лежит на прежнем месте. Правда, агрессивную позу она сменила на более спокойную, свернулась в кольцо, но не спускает глаз с человека, который, судя по всему, уходит…
Полковник, однако, доходит лишь до противоположного угла просеки, там он вешает ружье на шею, достает складной нож и срезает с орехового куста толстый прут метра в два длиною.
— Ну погоди у меня, гадина!
Змея даже и не пыталась скрыться, она неотрывно следила за человеком, хотя следить ей оставалось недолго. Ореховый прут поднялся и резко хлестнул, и у полковника возникло ощущение, будто он хоть в какой-то мере расплатился за грязные делишки, содеянные змеей в библейском раю…
— На том и кончились мои приключения… — так завершил свой рассказ полковник, когда часом позже отчитывался перед аптекарем о результатах охоты. — Не церемонься я с этой проклятой гадюкой — ведь ей все равно бы не прокусить мои брюки — и не вздумай я обходить ее стороной, мне бы и камень под ногу не подвернулся, и тогда я бы наверняка добыл козла…
— Не расстраивайся! — утешил его аптекарь. — Лучше сходи туда завтра на рассвете. Только если снова поедете на машине, остановитесь пониже; на этакую крутизну вам в темноте не подняться — пней много, да и бензином несет за версту, так распугаете всю дичь в округе.
Вскоре к аптеке подъехал Йошка и доложил, что доставил почту.
— Если не возражаешь, я прогляжу, — сказал полковник, — вдруг что-либо срочное…
— Конечно! А я пока сварю кофе.
— Очень кстати.
Аптекарь уже зажег спиртовку и поставил воду, когда полковник обратился к нему:
— Тут и для тебя есть письмо.
Аптекарь кинул взгляд на конверт.
— А-а, от племянника, — протянул он. — Это успеется. Я-то думал, от сына… — И снова принялся колдовать над спиртовкой. — Позавидуешь нашему Пиште, уж он-то с войной разделался!.. Хотя, если быть справедливым, в прошлую и ему досталось немало: два раза ранили…
Полковник просмотрел почту, и к тому времени, как он кончил, закипел кофе.
— Ничего интересного, — сказал полковник и сунул всю пачку обратно в почтовую сумку. — Ну, а что пишет твой племянник?
— Сначала кофе, потом хорошая сигарета, — заявил аптекарь. — А там и письмо прочтем.
Когда собеседники закурили, аптекарь взялся за письмо, но дойдя до середины остановился и встревоженно взглянул на полковника.
— Ну, вот уж не думал…
— Что такое?
— Призвали племянника. Ну, это уж свинство! Ведь Иштван и в первую мировую протрубил три года. Дважды ранен… Вся грудь в наградах… Да и годы у него уже не те. Где же, спрашивается, справедливость?
— Наверное, у него какая-нибудь специальная подготовка?
— Откуда мне знать… служил он в пулеметном расчете, потом минометчиком…
— Вот потому его и призвали!
Аптекарь стал читать дальше, кратко пересказывая прочитанное полковнику.
— Пишет, когда я получу это письмо, он будет уже в Хаймашкере, командиром полубатальона.
— Что ж, чин немалый, но и ответственность тоже немалая…
— Чёрт бы побрал все чины! Жена осталась с двумя детишками… хозяйство большое, все сам поднимал, сам ставил на ноги… — Аптекарь опять уткнулся в письмо и расстроился еще того больше. — Послушай только: «Не скрою, такого удара судьбы я не ожидал, но что поделаешь! Жену, бедняжку, только тем и успокаиваю, что Хаймашкер недалеко от дома, и, может быть, меня назначат инструктором боевой подготовки, а жена делает вид, будто верит и спокойна… Но я-то знаю, что у нее на душе и как она мучается… Во всяком случае первое, что я сделал в сердцах, так это выпустил на волю филина… пусть хоть кто-нибудь да станет свободным в этой стране среди рабства и глупости…»
Аптекарь сложил письмо и влажными глазами взглянул на полковника.
— Это останется между нами, не правда ли? Человек сгоряча написал, в расстроенных чувствах… оно и понятно.
Полковник поднялся и, не тратя слов, молча пожал ему руку.
— Одному богу известно, насколько прав твой племянник…
Когда секретарь управы ушел, агроном Иштван долго еще сидел в конторе, вслушиваясь в тишину, потом осмотрелся по сторонам: так оглядывается вокруг человек, который перед важным жизненным рубежом хочет привести в порядок все свои дела. Надо сообщить в центральное управление, сказать о повестке, ведь хозяйство не бросишь без управляющего. Что же, найдут другого на его место.
Он позвонил на почту и передал телеграмму в центральное управление.
Затем вызвал к себе конторскую служащую:
— Илонка, слушай внимательно. Я ухожу домой, а ты обзвони усадьбы и передай, чтобы все управляющие отделениями, старшие пастухи, лесники, заведующие машиноремонтными мастерскими ровно к пяти утра собрались в конторе. За дядюшкой Райци старый Варга пусть пошлет упряжку. Поняла?
Смышленая девчушка стрельнула глазами и повторила распоряжение слово в слово, точно магнитофон.
— Молодец! Ну, тогда спокойной ночи!
— Спокойной ночи вам, господин агроном!
На улице уже темнело. Агроном, не заходя домой, свернул к конюшне: сказать о «сюрпризе» своему старому другу Ферко.
Ферко, сидя на ларе с овсом, курил сигарету и хотел было вскочить при виде агронома, но тот устало махнул рукой.
— Сиди, Ферко! По крайней мере, не шлепнешься, заслыша новость. Словом, призвали меня. И отправляться немедля! Таков приказ, что тут поделаешь…
Ферко, побагровев от ярости, выругался, но агроном остановил его:
— Что толку, Ферко. И кроме того, ты знаешь, не люблю я до ругани опускаться. Перед отъездом хочу тебя попросить: утром и вечером заглядывай к моей жене и помогай ей, чем можешь.
— Все сделаю, господин агроном, можете быть спокойны!
— Верю. Вместо меня приедет другой агроном; мне с ним поговорить уже не удастся, но в письме я его попрошу о том же. Надеюсь, окажется порядочный человек. Адрес мой ты скоро узнаешь, и тогда раз в неделю извещай меня вкратце, как у вас тут дела.
— Будет сделано, господин агроном, хотя, разрази меня гром, не понимаю я этого приказа.
— Я тоже, Ферко, но со временем выяснится. Завтра соберусь в дорогу, а послезавтра отвезешь меня к утреннему поезду.
Ферко по обыкновению хотел проводить хозяина, но агроном остановил его:
— Не стоит, Ферко! Иной раз человеку необходимо побыть одному…
И повернул вглубь двора.
Во дворе, радостно метя хвостом, его встретил Мацко Пес, естественно, ничего не знал о беде, но тотчас почувствовал неладное, когда хозяин погладил его и надолго задержал руку на голове собаки.
— Да… вот такие-то дела, старина!
Пес взглянул на хозяина, но в темноте выражения собачьих глаз было не разглядеть. Однако агроном и без того знал, чувствовал, что отражается в глазах верного пса, и глубоко растрогался. Он нагнулся и прижал к себе голову Мацко.
— Такие-то вот дела… Добрый мой, старый пес… И верь мне: ты — свободнее нас, людей…
Мацко лишь посапывал у груди хозяина, и неизвестно было, что думал он и что чувствовал, только хвост его вдруг повис уныло, и пес нежно лизнул хозяина в лицо.
После утомительного ночного перелета Ху спокойно проспал весь день вплоть до сумерек. Молодой лес ровно шумел вершинами, поднимали гомон крупные птицы, и малые птахи тоже заливались на разные голоса, в полдень с высоты донесся клекот сарычей, но все это были звуки мирные, и они лишь сильнее убаюкивали филина.
Но в сумерки филин проснулся, широко раскрыл глаза, встряхнулся и оправил перья. Он испытывал легкое нетерпение: ему хотелось бы сняться сейчас же, чтобы лететь к пещере, но свет вечерней зари приказывал таиться, для филинов еще не пришла пора.
Законам природы Ху не мог перечить, все его поступки направлялись инстинктом, который говорил: не время!
Мрак, постепенно сгущался, и хотя в лесу стало почти совсем темно, филин Ху все еще не трогался в путь. Лишь когда на небе высыпали звезды, он выбрался на середину ветки, откуда удобнее было взлететь.
Ху оттолкнулся от ветки и, часто взмахивая крыльями, начал вздыматься в темное небо. Этот крутой подъем — словно топтание в воздухе — показался филину необычайно трудным. В крылья словно вонзались горячие иглы, натруженные мускулы отчаянно сопротивлялись каждому маху, но филин чувствовал, что этот полет для него — сама жизнь: он перенесет его в родные края, в пещеру, где со временем будут птенцы, — значит, крылья должны терпеть; и, действительно, боль постепенно утихла.
Начатый филином подъем был и вправду очень тяжелым, хребет, который Ху предстояло перевалить, оказался гораздо выше всех предыдущих, но миновав его, филин вздохнул свободнее, потому что дальше гор уже не было видно. У спуска в долину стоял высокий полузасохший бук, и Ху он сразу понравился, на таком дереве неплохо было бы несколько минут посидеть, отдохнуть и оглядеться. Не попадись ему старый бук, филин Ху, пожалуй, и не подумал бы садиться, но одинокое дерево — уж очень удобное место для обзора.
Нет, Ху совсем не требовалось искать дороги к пещере, определять направление. И дорога, и сама пещера были совершенно точно обозначены в родовой памяти филина, словно на карте, но Ху хотелось убедиться, что на пути его нет никаких помех.
Нет, ничего… однако в направлении другого стоящего в отдалении большого дерева… слева — почти на его трассе — виднелись захватившие полнеба огни большого города. Их придется облететь стороной! Филин Ху, понятно, не знал, что такое город, но огни его не были светом, какой разливает природа, — значит, за этим ночным заревом скрывается человек, а от него следует держаться подальше. Человека неизменно следует остерегаться, и тогда филину не страшна никакая беда.
Ху еще немного помедлил и, наконец, мягко отделился от дерева и устремился к равнине, которая даже для острого глаза ночной птицы казалась бесконечной. Позже, когда огни города останутся позади, Ху снова изменит полет и возьмет единственно верное направление, что ведет в родные края.
В дороге филин Ху не думал о том, что старые филины могут турнуть его из пещеры, едва только он туда сунется; не мог он думать и о том, что не вмешайся человек, останься птенцы с родителями, все равно вскоре им — волей или неволей — пришлось бы покинуть пещеру и зажить самостоятельной жизнью. У Ху, похищенного человеком, не было подобных воспоминаний, а значит, не возникало и опасений…
Перевалив через вершину горы, Ху почувствовал, что леса пошли вниз и что глубина под ним все растет, а поскольку филины вообще не любят летать высоко, он начал плавно скользить вниз, давая отдых нетренированным крыльям.
Не прошло и получаса, как огни города оказались уже позади, и тогда филин изменил направление и устремился прямо к родной пещере. Медленными, размеренными взмахами крылья его черпали ночной воздух, и филин ничуть не удивился, когда вдалеке увидел тускло поблескивающую ленту широкой реки. Он лишь испытал удовлетворение, что ни воспоминания, ни сны не обманули его. А одновременно и уверенность в себе, и успокоенность.
Река все приближалась. Филин Ху не колеблясь выбрал местом обзора ближайший берег, потому что на той стороне реки — сплошь шел невысокий лес, похожий в темноте на кустарник.
Он опустился на выступающую ветку огромного тополя, издали выделявшуюся в темноте белыми подтеками — признаком, что на ней любят ночевать цапли. Их жидкие выделения настолько обильны и едки, что если несколько цапель или бакланов облюбуют для ночевки и отдыха одно определенное дерево, то через несколько лет это дерево погибнет.
В здешних краях, однако, цапель было не так уж много, и расселялись они не в одном месте, а врозь. Едва филин уселся на тополь, как одна такая цапля, дремавшая в нижних ветвях, не помня себя от страха, сорвалась с дерева и со скрипучим пронзительным криком пустилась наутек…
Ху испугался этого хриплого крика и хотел уж было улететь прочь, но взволнованная трескотня цапли быстро отдалилась и, наконец, совсем замерла вдали. Тогда Ху медленно расслабил крылья, в нем крепла уверенность, что страх здесь внушает он, что цапля не враг, а добыча, и кроме того… этот крик он как будто уже слышал когда-то.
Ночь была всепоглощающей, плотной и надежной. Филин Ху, отдохнув немного, поднял голову, прислушался, и — кто знает — быть может, сама ночь заговорила со своим любимцем на тысячу голосов.
Во всяком случае, по поведению филина можно было предположить, будто он слышал что-то; вдруг, словно почувствовав прилив свежих сил, Ху взмыл над водой и, легко паря, повернул в ту сторону, где через несколько часов далеко-далеко за сумрачным горизонтом поползет вверх по небу первый проблеск зари — на восток, к пещере.
Большая река осталась позади. На смену прибрежным лесам потянулись безмолвные пастбища — раздолье для вольного ветра; возле крытого воловьего загона мелькнул старый колодец с журавлем, зазывно подставлявший птице для отдыха свои раскинутые вкось руки.
Однако для филина Ху сейчас самым важным было лететь, лететь, проделать как можно больший путь… все остальное: отдых, еда придут потом, когда он достигнет цели.
Ночь стояла на редкость спокойная, лучшей и не пожелаешь для большой дороги, а заветная пещера — хотя до нее еще было далеко — с каждым взмахом крыльев становилась все ближе и ближе, а значит, об остановке не могло быть и речи.
Лететь было однообразно, но поначалу не слишком утомительно. Разбросанные далеко друг от друга проплывали внизу акациевые рощи и хутора с закрытыми глазницами окон. Кое-где от скуки залает собака, и удивительный слух филина уже ловит на большом отдалении лай другой собаки, хотя и не понимает смысла этой переклички.
Филин Ху чувствует, как истекает ночь, что он отмахал уже немалое расстояние. Издалека до него доносится гром и грохот, и этот грохот тащит за собою длинную цепочку огней. Чудище проносится стороной и уползает за холм, а поскольку филину Ху никогда раньше ничего похожего на это страшилище не встречалось, он только думает: «Это человек»…
Пролетая над блестящими рельсами, филин берет чуть повыше: вдоль рельсов таинственно гудят на столбах телефонные провода.
«Человек!» — снова думает филин, хотя он скорее чувствует это, чем думает.
Филин чаще взмахивает крыльями и выравнивает лет, лишь когда таинственное гудение тонет в ночных просторах.
Но вот путешественник начинает чувствовать усталость, правда, пока с нею можно совладать, это, скорее, предостережение, что пора позаботиться об отдыхе.
В разных местах долины вспыхивают крохотные огоньки, что говорит о близости человека, которого надо остерегаться.
И инстинкт говорит ему: вперед, пока еще не рассеялась тьма, вперед и только вперед!..
Теперь филин уже очень устал, и, подуй хоть слабый встречный ветер, птице просто не одолеть бы его. А сесть негде: под ним тянется кочковатый луг, кое-где поросший камышом; но вот вдали показалась тускло мерцающая узкая лента, она перерезает заболоченный луг и обступившие его темные холмы.
С каждым взмахом крыльев сверкающая лента становится все шире, и возле нее из низкого кустарника тут и там поднимаются высокие деревья.
Филин летит из последних сил, воздух давит и тянет его к земле. Филин теперь уже не обозревает свободно и вольно окрестности, а судорожно взмахивает крыльями, лишь бы не упасть и сохранить высоту.
И когда филин чувствует, что больше он не может, вдруг приходит конец его мукам! Прямо перед ним высится огромный тополь, а на вершине его, в развилке ветвей Ху замечает большое гнездо.
И если миру пернатых также свойственно ощущение счастья, то сейчас филин Ху самый счастливый; он тотчас спланировал вниз, сразу было видно: гнездо это никем не занято. Внутри него валялись прошлогодние опавшие листья, прибитые дождем и снегом, и вокруг не было белых следов птичьих выделений: самый верный признак, что гнездо необитаемо.
И сделав круг, диктуемый осторожностью, филин снизился и буквально упал в гнездо.
Однако даже после полета филин Ху дышал не тяжелее обычного, пожалуй, только чуть чаще, и усталость в крыльях скоро стала сменяться чувством удивительного облегчения.
Филин стоял в гнезде, и постепенно в его сознание проникали и шелест листвы гигантского тополя, и загадочные шорохи, и приглушенный шум в кустарнике у его подножья, потому что само дерево было очень высокое.
Гнездо когда-то принадлежало какой-то крупной хищной птице. Кто знает, почему она покинула это удобное и недоступное для других укрытие. Правда, филины предпочитают селиться в пещерах, дуплах больших деревьев или в расщелинах высоких прибрежных скал, но иногда занимают и гнезда, оставленные какой-нибудь хищной птицей, или, скажем, черным аистом.
Гнездо было в поперечнике почти с метр, и раньше, вероятно, очень глубокое, но теперь его почти доверху засыпало листьями с тополя. Но в нем все еще оставалось достаточно места, чтобы филин мог надежно укрыться внутри, а главное — крона тополя плотно смыкалась над ним.
Филин Ху был рад столь надежному убежищу. Всем телом чувствовал он свою защищенность, недоступность для любой опасности, потому что синички и другие мелкие птахи, которые могли бы выдать его присутствие, на такую высоту не залетали, а от высоко парящих хищников его скрывала густая крона огромного тополя.
Оценив достоинства гнезда, филин Ху опустился на листья и сложил натруженные крылья. У него еще не было своего опыта, филин Ху не знал, что крылья лучше всего отдыхают именно в таком положении, и, казалось бы, откуда неопытному филину знать, что без отдохнувших крыльев не видать ему дома-пещеры и удачной охоты, и вообще жизнь его будет незавидной, но все действия филина были такими, как будто он это ясно понимал или познал на собственном опыте. И сел филин вовсе не потому, что лапы его устали — да им и не от чего было уставать, — а чтобы его взъерошенная голова не выступала над краем гнезда. Правда, такая высота — не для мелких пичужек, но мимо могли пролетать галки, вороны или пронестись случайно дневной хищник, а все они, завидя ночного охотника, готовы тотчас забыть свои дела и — в извечной своей ненависти — напасть на филина; а кончается поединок, как правило, тем, что привлеченный истошными криками птичьей стаи, появляется древнейший и опаснейший враг — человек…
Итак, филин свободно сложил чуть онемевшие и затекшие крылья — боль в них уже стала проходить — и задремал, потому что не было у него сейчас дела важнее, чем набираться сил, а для этого надо спать, спать!
Филин Ху очень устал. Поэтому дремота его быстро перешла в крепкий сон, тем более спокойный, что в нем, филине, жила непоколебимая уверенность, что до пещеры теперь не так уж далеко.
Это удивительное чувство близости и родным краям настолько успокоило Ху, что он слегка вытянул шею и положил клюв на край гнезда, поза для филинов очень редкая. Правда, еще большая редкость, чтобы нетренированный филин совершил такой перелет. Конечно, бывает, что филины осенью, весной или даже в период зимней миграции проделывают путь гораздо больший, чем наш Ху, но летят они короткими отрезками, не напрягаясь и останавливаясь отдохнуть и поохотиться, — иными словами, свои перелеты всегда соразмеряют с запасом сил и возможностей.
Так, известен, к примеру, случай, когда в Венгрии подстрелили полярную сову, более крупную, чем те, что водятся у нас и почти совсем белую. Родина полярной совы — северная тундра, и для того, чтобы попасть в долину Дуная, она проделала путь в несколько тысяч километров, по сравнению с которыми совсем ничто те несколько сотен километров, которые пролетел Ху.
Однако не следует забывать, что Ху еще нет и года, и крылья его не закалила вольная жизнь.
Итак, филину Ху не достает опыта перелетов, зато природа не отказала ему в осторожности: филин чувствует, даже знает наверное, что сейчас для него не так важна скорость, как важно не растерять силы.
И эта врожденная осторожность заговорила в нем — в натруженных крыльях, в каждой клеточке тела, — когда вечером филин снялся с тополя и взял направление к пещере в скале. Уже на взлете каждый взмах отзывался режущей болью, а когда Ху достиг реки, он почувствовал: не выдержит и повернул обратно. Пещера не потеряла своей притягательной силы, но дальность перелета отпугивала; против нового изнурительного пути восставало все его тело, каждая его клеточка кричала: нет!
Как только филин решил вернуться к тополю, он перестал думать о пути, отделяющем его от пещеры, его внезапно охватил острый, настойчивый голод.
Вдоль реки тянулись песчаные отмели, окаймленные ивами.
Темнота и неподвижность окружающего мира, но пуще того чувство голода, побуждали филина к охоте; хотя Ху еще никогда не охотился на воле — ни возле реки, ни в других местах — он чувствовал, что и время, и место для охоты подходящие.
Инстинкт точно подсказывал ему, какое из живых существ может стать его добычей, а чьи зубы и когти для него опасны.
Крылья отказывались нести филина, чтобы совершить обычный охотничий облет, поэтому Ху опустился на сухую ветку ивы, склоненную над водой, и замер, всматриваясь во тьму. Долгое время берег казался безжизненным, лишь в реке, мягко колышимые, плясали отражения звезд. По временам из воды на мгновение выскакивала рыба, но филин Ху чувствовал, что это — добыча не для него. Позднее филин подметил робкое движение у самой кромки воды: будто чуть стронулся с места какой-то комочек, и с того момента глаза филина следили за «комочком» неотрывно; однако Ху не торопился: он словно знал, что добыча должна отдалиться от берега, чтобы не осталось у нее спасительной возможности скрыться в воде.
У филина мелькнуло неясное воспоминание, будто родители изредка приносили такую добычу и что она оказывалась вполне съедобной, хотя и была мала для птенцов; и еще помнил филин, что добыча была лишена шерсти и перьев и потому была холодной.
Лягушка — а именно ее увидел филин Ху — уже достаточно отдалилась от воды, и тогда филин мягко распустил крылья, бесшумно скользнул вниз и плавно спикировал на добычу. Родители никогда не учили птенца приемам охоты, но вел себя филин Ху, как заправский охотник, как если бы точно знал, что иначе этого делать нельзя… а, впрочем, так оно и было в действительности.
Лягушка не успела издать ни звука: ни характерного «бре-ке-ке», ни долгого жалобного писка, когда она цепенеет от ужаса перед пастью змеи. Когти филина убили ее мгновенно.
Филин глотнул несколько раз, потом встряхнулся и вновь взлетел на сухой сук.
Долгое время после того Ху сидел в засаде безрезультатно. Над прибрежными деревьями показалась луна, но чахлый свет ее не мешал филину.
Проглоченная лягушка слегка притупила чувство голода, и потому филин не торопился; он долго вслушивался в ночь, но напрасно, прошла целая вечность, прежде чем до него донесся какой-то сильный всплеск у реки, который время от времени повторялся… Иногда кто-то бился, часто и судорожно, а потом на время снова все утихало. Шум и всплески воды раздавались где-то внизу по течению, но, судя по звукам, на мелководье, и филин Ху решил самолично выяснить, что там такое.
Добыча — если только это была добыча — находилась в воде, а филин не рискнул бы сейчас даже просто парить над водой, не говоря уж о том, чтобы выхватить добычу из глубины: смочить свои перетруженные крылья было бы для него ужасно. Но подлетев к месту, откуда доносились всплески, филин увидел довольно крупного карпа, больше чем наполовину выброшенного на песок. Здесь уже нельзя было терять ни секунды!
Ху медленно спланировал на рыбу, не обращая внимания на то, что брызги от всплесков ее хвоста летели ему на подбрюшье. Работая не только лапами, но помогая себе крыльями, Ху вытащил карпа, который к тому времени уже перестал биться, на берег.
Ху с наслаждением принялся рвать карпа, не смущаясь тем, что бока и все его брюхо были покрыты рыбными вшами. Вошь или другой паразит — филина это не трогало. Главное, это была еда, и притом им самим добытая. А ведь именно благодаря рыбным вшам Ху удалось завладеть карпом. Точнее говоря, это были не вши, а особые рачки, очень маленькие рачки-кровососы, но если их скопится много, они способны замучить даже крупную рыбу до такой степени, что несчастная — в надежде содрать с себя кровопийц — иногда выскакивает на прибрежный песок, откуда ей потом уже не достать до воды. И вот — рыба мучается, задыхается, пока не погибнет или — как в нашем случае — пока кто-нибудь из хищников: лиса, выдра или филин не «сжалится» над ней.
Карп был крупный, и трапеза филина — ел он не спеша, сосредоточенно раздирая мякоть — длилась около часа.
Серп молодого месяца теперь висел высоко в небе и давал тусклый отсвет, а Ху все лениво сидел на песке и переваривал пищу. Однако он помнил, что земля для филинов — далеко не безопасное место, поэтому перелетел на сухую ветку ивы, где сидел прежде, и, удачно устроившись на ней, всматривался в ночь; но долго оставаться здесь было не безопасно, поэтому он снялся с ветки и полетел к тополю с гнездом. Полет давался ему легко, крылья почти не ныли. Описав над тополем большой круг, Ху мягко опустился на край гнезда. Какое-то время он прислушивался и приглядывался к окружению, вертя во все стороны головой, но не видя ничего подозрительного, шагнул в уютную плетенку гнезда. Уселся, свободно сложил крылья, а короткие перья распушил, поставил торчком, почувствовал — хотя и не ведал названия этому чувству — спокойную сытость и довольство жизнью.
Днем филин несколько раз просыпался, чтобы переменить положение и заодно лишний раз убедиться в своей безопасности. Пробуждения эти были всегда короткими: филину одного взгляда было достаточно, чтобы подметить перемены в окружении. Но перемен никаких не было. Солнечный луч, пронзивший густую крону тополя, — часовая стрелка природы — медленно передвигался, и вот уже он прополз по гнезду, коснулся лохматой головы филина. Верный инстинкт птицы точно отсчитывал время до вечера, хотя филин и не знал, что такое отсчет и что такое само время.
Вечерело.
Глаза филина широко раскрылись; медленно переваливаясь, он взгромоздился на край гнезда. Шевельнул крыльями, но не снялся с места, потому что небо было еще слишком светлым, и появление на его фоне крупной птицы не осталось бы незамеченным.
От реки уже поднимался легкий пар и тут же, курясь, оседал над водою, потому что воздух был неподвижен, и на западном крае небес уже загорелся глаз первой вечерней звезды.
Ху внимательно осмотрелся по сторонам, неуклюже вскарабкался на толстый сук, выступающий из кроны, оттуда еще раз окинул взглядом округу и взмыл в воздух.
Он чувствовал тяжесть собственных крыльев, что заставляло его быть осторожным, хотя крылья и не болели. Восходящие теплые потоки воздуха над разогретым прибрежным песком сами вздымали филина. Эти легкость и свобода полета радовали его, потому что вдали он видел поросшие лесом отроги гор, и чтобы перевалить через их вершины, ему нужно будет набрать высоту.
Воздух был еще светел, но землю уже окутал плотный мрак. Птица летела и чем дальше, тем свободнее становились ее крылья, тем шире их взмахи.
Ху облетел стороной светящиеся огни селений, и так же он огибал стороной костры, хотя в другое время, пожалуй, охотно пристроился бы где-нибудь в темноте подсматривать за людьми. Но сейчас было не до праздного любопытства. Черные силуэты гор, приближаясь, становились все выше — филин летел уже несколько часов, — но все еще оставались достаточно далеко, и филин предчувствовал, что крылья его устанут, прежде чем он до них долетит.
Ху миновал густые заросли осоки, потом внизу замигали звезды, отраженные в зеркальцах болот среди камыша. Лететь стало труднее: холодные испарения стлались низко над застойной водой, и потоки воздуха не поднимали филина, а напротив, тянули его вниз.
На мгновение Ху испугался: полет в нисходящих струях опасен! — но это чувство быстро прошло: заболоченные озера остались позади, начались песчаные холмы, прогретые за день, и теплое дыхание их снова легко подтолкнуло филина вверх.
Горная цепь приближалась, и нашему путешественнику пришлось забрать выше, чтобы не карабкаться по горному склону, перепрыгивая с дерева на дерево.
Хоть и не любит филин летать высоко, но, что было делать, пришлось подняться.
И вновь Ху стремился вперед, хотя лететь становилось все труднее.
Еще полчаса — и под ним потянулась лесная чаща, но путь его вел дальше в гору, ведь он еще не достиг вершины хребта, а именно там, на перевале, на каком-нибудь одиноко стоящем старом дереве Ху собирался отдохнуть. Ночи, этой поры, отведенной филину для охоты, не прошла и половина, значит на вершине горы он сможет и поохотиться, и отдохнуть…
Но достигнув, наконец, вершины, он так устал, что ему было не до выбора. Он просто упал на ближайшее дерево; к счастью, подвернулся толстый сук высохшего, разбитого молнией дуба.
Филин впился когтями в грубую кору, смежил веки и забыл обо всем на свете. Но забытье это длилось недолго. Вскоре филин вновь открыл глаза и осмотрелся по сторонам, потому что даже самая тяжелая усталость не могла заглушить инстинкта самосохранения, который постоянно напоминал ему об опасности.
Однако в густых зарослях чернильного дуба царила глубокая тишина, ничто не давало повода для беспокойства, и тогда в филине заговорило другое, более сильное чувство — непостижимая, счастливая уверенность, что пещера его близка.
Расстояние теперь уже для него ничего не значило.
Над поднимающейся грядой холмов стлался клочковатый туман и мешал видеть дали… Ху, конечно, хотелось большего обзора. Поэтому он осмотрелся и в стороне увидел до сих пор не замеченный гигантский, с обломанными бурей ветвями, полузасохший бук. Филин устал, ему не хотелось трогаться с места, но начавшийся мягким шелестом восточный ветер все усиливался и грозил наполнить свистом и воем весь лес. Так что медлить не стоило. Филин распластал свои крылья, ветер подхватил его, и Ху, мягко планируя, но не упуская возможности с каждым поворотом набирать высоту, кругами, будто по ступенькам, начал уходить ввысь, а когда поравнялся с гигантским, точно крепостная башня буком, мягко опустился на его сук.
Восточный ветер уже набрал силу, но филина это теперь не беспокоило.
Когти его глубоко впились в кору бука, а все чувства сосредоточились на одном: он вглядывался в горизонт, потому что ветер разогнал неплотный предрассветный туман с лесистых гребней холмов, и за холмами — загадочно и расплывчато, — но все же различимо, в слабом мерцании молодого месяца тускло блестела река, а за нею виднелась отвесная скала с пещерой.
При виде пещеры Ху забыл про усталость, осторожность, он свободно раскинул крылья — и понесся к родному дому!
Когда полковник еще до рассвета — едва только пробило два часа — подошел к дому Киш-Мадьяров, Янчи и Йошка уже были на ногах и курили.
На дворе было темно, но на узкой лесной дороге, кажется, стало еще темнее.
— Ну, Янчи, — нарушил молчание полковник, — ступай первым, глаза у тебя помоложе.
Охотники медленно пошагали вверх по извилистой лесной тропе и вскоре дошли до просеки, неподалеку от которой полковник вчера видел горного козла.
— Я здесь останусь, господин полковник, — шепнул Янчи, — но и вам советую, пока не развиднеется, дальше русла ручья не ходите, там камней полно…
Полковник молча кивнул, а Янчи присел у куста, разглядывая через сильный полевой бинокль низко висящую луну и все более сонно мерцающие звезды.
Звезды начали гаснуть, пропадать с небосклона, по лесу пронесся предрассветный ветер, и тут сердце Янчи дрогнуло.
Перед стеклами бинокля, направленными на звезды, что-то мелькнуло, пролетела какая-то большая птица.
Сердце Янчи бешено заколотилось, паренек лихорадочно вертел бинокль, стараясь вновь поймать в окуляры загадочную птицу, и на одно мгновение это ему удалось, но потом птицу поглотила темная даль. Ноги и руки Янчи вдруг стали как ватные, дрожащие пальцы едва не выронили бинокль, и паренек прошептал:
— Филин!
Да, он видел птицу, и сомневаться тут не приходится.
Аптекарь сразу же рассказал Янчи, что агроном выпустил Ху на свободу, и Янчи тогда очень обрадовался: чем ближе его сердцу становились лес и его обитатели, тем яснее сознавал он (да и в книгах читал об этом), что похищение птенцов и происшедшее позже убийство старых филинов были, пожалуй, непоправимым проступком, своего рода преступлением.
Но птица, сейчас пролетевшая, была филином. И, может быть, тот самый филин, которого агроном выпустил на свободу…
Возможно такое?
Письмо пришло только вчера… Но когда его отправили? Сколько же времени летел филин? И возможно ли, чтобы он сумел отыскать дорогу к пещере?
Хорошо бы порасспросить кого-нибудь из взрослых о филине, но эту мысль Янчи тотчас же выбросил из головы.
Нет!
О том, что он видел филина, никто не узнает: ни его отец, ни аптекарь. Никто!
Дайте время, и он станет учиться, закончит лесотехническое училище, и в этом самом лесу станет сперва помощником лесничего… а там и лесничим…
— Филин летел точно к пещере, — шептал Янчи. — Возможно ли это? Чтобы из этакой дали! — Паренек посмотрел на небо и только теперь заметил, что время не стояло на месте: звезды пропали, а по другую сторону горы уже поднимается солнце…
Здесь Янчи стал вглядываться в другую сторону леса, туда, куда ушел полковник, потому что за собственными треволнениями начисто позабыл о нем.
И в этот момент ударил и прокатился по лесу резкий, сухой щелчок выстрела.
Янчи вскочил. Придерживая бинокль, чтобы не болтался на шее, он прямиком припустился бежать к высохшему руслу ручья, вскарабкался вверх по противоположному склону и, запыхавшись, выскочил к самой просеке.
В просвете слева Янчи увидел полковника, тот стоял метрах в шестидесяти от него и, завидев паренька, с таким жаром принялся махать ему руками, будто выиграл сражение.
— Сюда, Янчи, скорее!
Янчи, по-прежнему не выпуская из рук бинокль, подбежал к охотнику и замер от изумления: подстреленный козел был на редкость красив.
— Господин полковник! — И Янчи, поздравляя, приподнял свою потертую шляпу.
Рука у полковника дрожала, когда он протянул ее пареньку:
— Спасибо, Янчи!
Янчи вытащил из кармана толстую бечевку и, довольный собой, показал ее полковнику.
— Я верю сычам, господин полковник! Вот и бечевку заранее прихватил, чтобы связать козлу ноги…
Он просунул палку под связанные ноги козла и взвалил добычу на плечо.
— Если устанешь, скажи, я понесу…
— Чего там, — пожал плечами Янчи, — идти-то вниз, не в гору…
Йошка, как только вдали показались охотники, кузнечиком выскочил из машины и побежал им навстречу.
— Хорош красавец! — Восхищенно потрогал он рога. — Такого великана не видывал… А ведь и господину агроному тоже случалось иной раз подстрелить козла…
Машина, весело урча мотором, повезла охотников назад, в деревню. Когда поравнялись с домом Янчи, паренек попросил остановить.
— Передайте, пожалуйста, господину аптекарю, что я сразу приду, как только освобожусь. У меня кое-какие дела по дому… а отец в отъезде.
Мотор снова взвыл, и машина помчалась дальше.
Янчи аккуратно запер калитку, потом обошел вокруг дома — отца действительно нигде не было — и крадучись взобрался на чердак.
Филин летел точно по направлению к скале, и Янчи хотел проверить, там ли он, в пещере. Ведь если там, тогда это может быть только Ху.
Слуховое оконце чердака было расположено выше макушек прибрежных деревьев. Янчи придвинул к нему старый стул, взобрался на него, приставил бинокль к глазам и локтем уперся в деревянный скос. Потом навел бинокль на пещеру в серой отвесной скале…
Янчи смотрел, смотрел… и глаз не мог отвести от увиденного. Сильные линзы приблизили скалу так, что можно было разглядеть чуть ли не каждую трещину на ее поверхности.
У выступа пещеры — как в этот час на рассвете поступали и все его предки с незапамятных времен — сидел Ху, он сидел устало и неподвижно, и на правой цевке его, над когтями, ясно был виден след кольца.
«Да, — подумал паренек, — филин вернулся. Вернулся в родные края, в свой дом…»