Народный писатель Туркменской республики Чары Аширов многостосторонне и плодотворно работает в советской художественной литературе.

Он не только один из наиболее популярных оригинальных поэтов республики. Ашировым переведены на туркменский язык многие классические произведения русской поэзии и прозы. Благодаря его творческому энтузиазму и художественному уменью впервые на туркменском языке появились лучшие стихи и поэмы Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Шевченко, Маяковского. Проза Гоголя, Толстого, Чехова. Произведения современных русских поэтов и прозаиков.

Но, конечно же, переводы — это всего лишь одна из творческих граней выдающегося туркменского художника слова.

Сорок пять лет тому назад в республиканской печати Чара Аширов выступил с первыми своими стихами и поэмами. С тех пор им опубликованы сотни стихотворений, более десятка поэм, несколько прозаических книг.

Самое крупное произведение, над которым автор работал четверть века, роман в стихах, состоящи́й их грех следующих книг: «Кровавый водораздел». «Сын Ялкаба», «Гокялинские джигиты».

Первые две книги трилогии переведены на русский язык такими известными поэтами и переводчиками, как В. Бугаевский и А. Адалис. Книги изданы в «Советском писателе».

Поэзия Чары Аширова прочно связана со своим временем. Почти каждый исторический этап нашего государства и народа нашел существенное отражение в поэзии Аширова: и революционные события, и колхозное строительство, и подвиг народа в Великую Отечественную войну.

Достаточно упомянуть хотя бы тот факт, что автор в годы войны будучи на фронте, написал и выпустил книгу военных стихов, поэмы: «В тылу врага», «В городе Н».

В послевоенные годы Чары Аширов опубликовал трилогию в стихах, начатую еще до войны, поэмы «Ошибка молодого мельника», «Кадыр», много стихотворений лирического, сатирического и героического характера. Выпустил сборник рассказов «Дорогу одолеет идущий» и роман «Следопыт».

Трудно было бы даже просто перечислить все то, что автором создано за сорок пять лет творческой деятельности.

В эту многогранную деятельность, само собой разумеется, входила и активная общественная и многолетняя служебная работа Чары Аширова. К примеру, два с лишним десятка лет писатель проработал в Туркмениздате и в качестве рядового сотрудника, и в должности главного редактора.

Пятнадцать лет Чары Аширов редактировал сатирический журнал республики «Токмак».

За литературную и общественную деятельность награжден рядом орденов и медалей, четырьмя грамотами Верховного Совета Туркменской ССР. Он, как уже говорилось, удостоен звания Народного писателя республики.

После земельно-водной реформы отец и его сыновья вернулись к родному крову с тем, что заработали у бая. У них появилось небольшое стадо овец.

Реформа оказалась не просто трудным для выговора иноязычным словом. Впервые извечный туркменский батрак получил от народной власти то, без чего здесь и жизнь не в жизнь — воду и землю.

Мерген постоянно брал на пастбище меньшего сына. Без устали учил его искусству следопыта, говорил ему: «Ты сын чабана, когда вырастешь, может, сам станешь чабаном. Нужно научиться читать следы. Вдруг затеряется овца или верблюд, что тогда делать? Искать следопыта? Но его можешь не найти во всей округе. А если найдешь, то ему придется платить, пли он может просто и не захотеть искать твою пропажу. И тут не скажешь: подумаешь, потерялась овца, ну и шут с ней. В наше время трудно обзавестись и овцами, и ослом. Поэтому неважным ты будешь чабаном, если не сможешь идти по следу, — наставлял сына Мерген и однажды рассказал ему за чаем такую притчу.

Когда-то давно один путник сильно устал и, не дойдя до села, сел отдохнуть в тени ивы возле дороги. Собираясь уже продолжить путь, он увидел на дороге двух человек. Вид у них был расстерянный. Судя по тому, как они оглядываются по сторонам, он понял, что эти люди что-то ищут. И тут же один из них спросил отдыхавшего:

— Добрый джигит, не видел ли ты нашего верблюда?

— Ваш верблюд был слеп на левый глаз? — спросил путник в свою очередь.

— Да, левый глаз его не видит, — обрадовался искатель верблюда.

— А на заднюю ногу он хромал? — допытывался путник.

— Правильно, хромал.

— А нагружен он был ячменем?

— Да, ячменем.

— А ячмень был в синих мешках?

— Совершенно верно! — просиял путник, полагая, что верблюд его уже почти найден.

— Тогда я вашего верблюда не видел, — ответил джигит.

— Ты называешь точные приметы верблюда, груз, а потом говоришь, что нашего верблюда не видел? Мы заставим тебя найти его, — в один голос крикнули двое и, схватив путника, отвели его к сельскому казию.

— Ты назвал все приметы потерявшегося верблюда, почему же ты после этого отвечаешь людям, что его не видел? — спросил судья у джигита.

— Правда, мой казий, я не видел того верблюда, — ответил ему путник.

— Тогда откуда ты знаешь, что верблюд был слеп на левый глаз?

— Верблюд все время покусывал колючку с правой стороны дороги, поэтому я и понял, что левый глаз его незряч, — ответил путник.

— А как ты узнал, что верблюд хромает на заднюю ногу?

— Левая задняя нога оставляет еле заметный след на песке, и для меня стало ясно, что он хромой.

— А откуда узнал, что верблюд вез ячмень и что ячмень был в синих мешках?

— Возле дороги верблюд потерся об дерево. Мешок задел за сучок и на дереве остался кусочек синей мешковины. А из прорванного места высыпалась горстка ячменя. Вот, мой казий, что я видел.

Казий посидел в раздумье и сказал:

— Ты, сын мой, продолжай свой путь. А вы, джигиты, — обратился он к хозяевам верблюда, — ищите вора в другом месте…

— Вот, видишь, Баллы-джан, каким искусным наблюдателем оказался путник.

Мерген то и дело рассказывал сыну подобные истории, давал ему разные житейские советы…

В ту пору они жили на восточной стороне старой крепости среди своих сородичей гагшалов. Мурадгельды одного за другим женил всех старших сыновей. Ухлопал на калым и той весь свой скот. Остался один золотистого цвета верблюд, да белый, словно поседевший, осел.

Мурадгельды вспомнил, как однажды уже подросший Баллы снова обул чепеки[3], которые носил, когда еще пас овец. Опоясался ситцевым платком. Повесил на шею бутылку с водой. Надел на голову желтую мехом внутрь шапку. Не захотел он ставить верблюда на колени, чтобы забраться на него. Просто потянул его за недоуздок, заставляя животное согнуть шею. А по ней уже легко было влезть на спину. Мальчик отправился в северную сторону, где больше корма для верблюда. А сам Мерген, взобравшись на своего белого осла, поехал поохотиться на юг в горы.

Возле зарослей колючек, невдалеке от песков, Баллы увидел двух чабанов, сидящих в тени наскоро сделанного и чем-то похожего на гнездо горляшек шалашика. Мальчик соскользнул со своего верблюда, стреножил его и подошел к сидящим. Как позже выяснилось, оба чабана были из того же села, что и он. Один из них небольшого роста, чернявый мужчина, другой — не по годам полный, молодой парень. Баллы поздоровался. Чабаны, не поднимаясь с мест, ответили на приветствие. Чернявый поглядел на него острыми глазками и спросил:

— Ты, малый, не из гагшалов будешь?

— Да.

— Сын Мурадгельды?

— Верно, его сын, — подтвердил в недоумении мальчик. — Я вас, ага, что-то не припоминаю.

— И неудивительно…

Но тут в разговор вступил молодой парень.

— Вы, Караджа-ага, наверно, давно видели этого мальчика?

— Когда он был еще совсем ребенком.

— А как же вы его узнали?

— Парень очень уж похож на отца, с которым мы некогда батрачили у одного бая-гагшала. Он так же, как и его отец, смугл, у него такое же продолговатое лицо, тонкий прямой нос, и лоб широкий отцовский, густые брови, темные глаза. Очень похож. Может, у отца лишь чуточку полнее щеки. Ты, сынок, учишься?

— Учусь.

— Ты, значит, и есть тот самый маленький следопыт?.. Люди утверждают, что ты помнишь следы всех своих овец.

Баллы промолчал. Молодой чабан с любопытством посмотрел на паренька. «Маленький, а, смотри-ка, следы всех овец помнит».

— А где же твой отец? — спросил он.

— Ушел в горы на охоту.

— Тоже дело. Власть дала землю, воду, сыновья выросли, можно и поохотиться.

— Отец Баллы умный и славный человек, — заметил Караджа, начиная свой рассказ о совместных похождениях с Мурадгельды.

— В то время и я, и он были чабанами у Чорлн-бая — богача из песков. Однажды из стада, которое мы пасли, пропали три верблюда. Что делать? Нам за них с богачом не рассчитаться. Целый день проискали. Наконец Мурадгельды оставил меня при стаде, а сам вернулся к месту пропажи верблюдов. Разыскал следы, где они смешались со следами другого стада. Наверное, слышали, время было тогда беспокойное, иные хозяева, улучив момент, просто воровали животных и присоединяли их к своим стадам. Когда ворованных верблюдов набиралось изрядно, их пригоняли в Ахал и сдавали Курбанлы-хану. А тот составлял из таких животных крупное стадо и потаенно пас его в горах. Потерпевшие жители песков очень хорошо знали повадки Курбанлы — и сразу шли к нему, просили помочь найти своих верблюдов. Но он отвечал: «Дадите по десятке или по две за каждого, — попробуем поискать». Если хозяева соглашались, то Курбанлы находил их пропажу. Если же не соглашались, то он всех животных передавал Таймаз-котуру. А тот переправлял их через горы в чужие края.

— Ну и как же? — допытывался Ата. — Нашел Мурадгельды верблюдов?

— О, Мерген мастер своего дела. Он разведал, что около двадцати верблюдов были уведены в Ахал, а среди них и наши.

Помнится, вернулся он в тот вечер усталый, голодный, с пересохшим от жажды ртом. Я накормил его, напоил чаем. После отдыха стали советоваться — как быть. Решили сообщить баю о пропаже.

Вечером мы вернулись к стойлу, напоили стадо. Придти к решению легко, а к дому хозяина шагается все труднее. Как скажешь баю: «Украли трех твоих верблюдов».

— У какого колодца жил тогда бай? — спросил Ата.

— В низине Гибнк, — ответил Караджа и продолжил рассказ. — Хозяин наш был богатым человеком, имел три жены. Старшая родила ему пять сыновей, трех он к тому времени женил. От второй жены, невольницы, было у бая два сына. Оба уже взрослые. Но еще неженатые. Это были очень хорошие ребята. Они часто объезжали пастбища и участливо беседовали с чабанами. А иногда даже ночевали в чабанских кошах. Невольница пекла чуреки, готовила еду для байского двора. Третья жена де-тей баю не родила. Она вечно таскала на спине хворост, затапливала тандыр, сушила скатанный в шарики соленый творог, сбивала масло в бурдюке. Невольница была добра к чабанам. «Может, ее сыновья нам помогут?» — спрашивали мы один у другого.

— Давай сходим в кибитку второй жены бая? — предложил я Мурадгельды.

Но он не согласился.

— Пойдем, Караджа, прямо к хозяину. Рано или поздно нам придется к нему идти. Из-за трех верблюдов бай нас не повесит. К тому же он тоже из рода гагшалов. Возможно, всего лишь хорошенько отругает.

Я же очень боялся бая. Просил напарника не идти к хозяину. Услышит он такую скверную весть, нам не сдобровать. Напомнил, как он обошелся с чабаном, у которого в стаде волк похозяйничал! Бай долго над чабаном издевался, приговаривая: «Ты нарочно дал волку пробраться в стадо…» — Он и нас выпорет, привязав к дереву, как того чабана, и скажет: «Вы, наверно, сами украли верблюдов и продали их».

— Нет, — возражал Мурадгельды. — Так он скажет лишь тогда, когда мы скроем от него пропажу верблюдов, не расскажем ему, как все это было. — И отец Баллы почти силком потащил меня к хозяину.

Подошли к кибитке бая и замерли в нерешительности. Он что-то громко рассказывал. Мы осторожно переступили порог. Чуть слышно поздоровались, сели прямо у двери. Кибитка полна гостей. Хозяин не обратил на нас внимания, то ли он нас не заметил, то ли просто не придал значения нашему приходу. Горела керосиновая лампа. Среди гостей был один джигит в узких европейских брюках. Все пили зеленый чай. А бай продолжал:

— Если взобраться на высотку, что возле нашей кибитки, то на восточной стороне можно увидеть «белый" курган. Его еще называют «Джиновым курганом». Ни чабану, ни путнику не удалось пройти мимо него благополучно.

Однажды, на исходе дня, я искал своего верблюда и, представьте себе, взял да и забрел к тому кургану. Совсем упустил из виду, что его называли «Джинлы депе». Посмотрел по сторонам в надежде увидеть верблюда. Но с кургана никого и ничего не было видно. «Ай, — думаю, — отдохну-ка я малость». И здесь же на вершине присел. Не помню, сколько я сидел. Но вижу, прямо на меня идет маленький, словно куколка, человечек. Волосы у него какого-то белесого цвета. Подошел ко мне вплотную, остановился и смотрит куда-то в небо. Сначала я решил, что мальчик просто заблудился. И вдруг он зло спросил:

— Ты почему так долго задерживаешься на моем кургане? Вставай и убирайся отсюда.

Но даже после этого я ни о чем опасном не подумал. Вокруг — ни души. И вдруг вспомнилось, что в местах этих хозяйничает джин. У меня язык от страха отнялся. Глаза оторвать от мальчика не могу. А он вытащил из-за пазухи веревочку и накинул ее мне на шею. Пото́м немного отступил назад и с силой дернул. Больше я ничего не видел и не слышал. Лишь вечером, когда уже смеркалось, очнулся. Я лежал у подножья этого проклятого кургана. Торопливо вскочил на ноги и бросился наутек.

Люди с удивлением слушали рассказ бая. А молодой джигит в узких штанах глядел на него вытаращенными глазами. Но сидевшая в углу жена бая, толстушка с круглым жирным лицом, видно, много раз слышавшая это, была совершенно спокойна.

— Отец, отец, — позвала она мужа. — Похоже, что эти чабаны пришли к тебе по делу. Выслушай их, пожалуйста.

— Какие чабаны? — стал шарить глазами по комнате бай. И вдруг увидел нас, удивился. — Ну, что вам нужно?

Я не торопился с ответом и промямлил:

— Ай, ничего, кормилец…

— Если ничего, то отправляйтесь к верблюдам, — указал хозяин на дверь.

Я хотел было уже подняться, но Мурадгельды заговорил виновато:

— Бай-ага, это…

— Ну, что «это»?

— Бай-ага, у нас того, украли трех верблюдов. Я проследил их путь до большой дороги. А потом мы вернулись, чтобы отпроситься у вас и хорошенько поискать их.

Бай оборвал его:

— Моих животных вор угнать не может. Вы не узнали, кто это сделал?

— Там следы двух десятков других верблюдов, гнали их двое всадников.

— Это проделки Курбанлы. Верблюдов никто, кроме Таймаз-котура, не тронет. Вы сейчас хотите за ними идти?

— Если бы вы кому-либо поручили присмотреть за остальными, мы бы сейчас и отправились.

— Сходите к невольнице, пусть до вашего возвращения за стадом посмотрят ее сыновья. Один из вас пусть наденет тельпек и халат Аллаберды, другой — Худайберды и идите прямо к Курбанлы. Назовитесь моими сыновьями и скажите, что отец просит вернуть его верблюдов, Не может он не выполнить моей просьбы, идите.

И стал дальше бахвалиться перед сидящими в кибитке гостями. Глядя им поочередно в лица, он как бы хотел сказать: видали, как Курбанлы меня уважает? Видите, как я люблю своих чабанов?

Особенно долго и заискивающе он смотрел в лицо человека в узких штанах. Тот пошевелил губами, словно собираясь о чем-то спросить, по не успел. Послышалось снова хозяйское красноречие.

А мы поспешили к кибитке его жены-невольницы. Это была средних лет высокая смуглолицая женщина. Она нас хорошенько накормила, обрядила в одежду своих сыновей. Правда, мне халат сына невольницы был явно не по плечу, болтался… «Да уж ладно, — решили мы, — может тот, к кому идем, не обратит на это внимания». Взяли мы с собой сухой чурек. Ровно к полночи добрались до большой дороги и легли отдохнуть недалеко от ее обочины. Проснулись, когда уже стало всходить солнце, и пошли по следам.

Оба мы хорошо знали тех, к кому направлялись. Таймаз-котур, двоюродный брат Курбанлы, очень жестокий человек. Число убитых им людей, наверно, трудно подсчитать. Ворованный скот он ухитрялся переправлять за границу и там продавать его. А на обратном пути прихватывал скот иранцев. Но должен же когда-то наступить конец их похождениям!

Чем ближе подходили к цели, тем тревожнее становилось на душе. Если мы попадем в руки Таймаза, он с обоих шкуру спустит. Утешали себя лишь тем, что, может, нас и не тронут, если скажем, что мы сыновья бая!

Следы верблюдов привели к последнему песчаному бархану. За ним виднелись острые вершины гор. Мы сели отдохнуть.

— Эх, как бы нам не найти там свою кончину, — с тревогой посмотрел я на далекие горы.

— Не бойся, аллах защитит нас, — ответил друг.

Мы уже спокойнее пустились в дорогу. Мурадгельды смотрел под ноги. Он хорошо различал на песке следы своих верблюдов. Для меня же все они были одинаковыми. Мурадгельды молчит. Мне кажется, что его все больше и больше одолевает тревога.

Пески кончились неожиданно. Открылись знакомые места, где прошло мое не очень-то и радостное детство.

Стало вроде прохладнее. Хорошо видны люди, работающие на поле. Но нам ни на что не хотелось глядеть. Шли с печальными лицами, будто похоронили кого-то близкого. Миновали пастбища — Гагшал, Тильки, Ганджик. Прошли часовню Курбанмурада-ишана. Поравнялись со старой крепостью. Слева показалось наше село и Мурадгельды тихо сказал:

— Караджа, завернем-ка домой, повидаем детей.

Зашли к Мурадгельды. Попили чаю, отдохнули.

Караджа прервал свои воспоминания, глубоко вздохнул и посмотрел на внимательно слушавшего Баллы:

— Тогда-то, братец, я с тобой и познакомился.

— Ну, Караджа-ага, говорите дальше, видали ли вы Курбанлы? Встречались ли с Таймаз-котуром? — спросил нетерпеливо Ата, пододвигаясь ближе к рассказчику.

— Мурадгельды тогда даже жене не сообщил, что на нашу долю выпало такое несчастье. Поднял ребенка на руки, посмотрел на него невеселым взглядом, и, бросив вскользь жене «мы скоро вернемся», — опустил сына на землю.

Дом Курбанлы стоял на краю села у подножья горы. Мы пришли к нему перед вечерним намазом, еще до наступления темноты. Едва открыли калитку широкого двора, окруженного низким забором, нам навстречу выбежал черноглазый молодой парень. Поздоровались. По несколько ломаному акценту определили, что он, вероятно, курд, живущий среди туркмен. Парень встретил нас радушно, пригласил в один из низеньких домиков, расположенных напротив большой кибитки. Там уже сидели два хорошо одетых джигита и пили чай. Поклонились и им с почтением. Обменялись взаимными словами о здоровье. Поудобнее разместились в почетном углу.

Один из сидящих был полный, с густой бородой, другой — немного сухощавый, высокий, с редкой бороденкой и выпирающими передними зубами. Оба были немкого моложе нас. Гла́за у редкобородого — голубые, как у дикой кошки. Я впервые в жизни видел человека с такими глазами. Голубоглазый, хотя и не стар, но, вероятно, житейски опытный человек. Он своим Неробким взглядом, казалось, пронизывал тебя насквозь.

Курд принес чайник. Бросил перед нами платок, наполненный желтым кишмишом. Мы. принялись пить чай.

— А вы, видать, из песков, — проговорил редкобородый.

— Да, — коротко ответил Мерген.

— Наверно, долго шли, вид у вас усталый, — заметил он же каким-то резким, скрипучим голосом.

— Верно, устали, — бросил мой спутник.

— И глаза у вас грустные. Может, оттого, что не состоялась сделка? А вот будете иметь дело с Курбанлы-ханом, всегда и все у вас будет в порядке.

— Пока что, к сожалению, не все в порядке, — неохотно произнес Мурадгельды.

Косе видно понял, что разговора здесь не получится и перестал приставать к нам с расспросами. Дождавшись, когда мы опустошим чайники, молодой курд моментально убрал их. Тут же принес большой шерстяной дастархан, ложки и полную миску дымящегося чектырме.

Мурадгельды первым попробовал еду. Потом мы быстро заработали ложками. Редкобородый оказался привередливым. Держа в руке ребро, он вяло шевелил челюстью и краем глаза наблюдал, как едим мы. Плохо ел и чернобородый. Эх, жизнь, когда это нам приходилось видеть мягкий, только что из тамдыра чурек и жирное чектырме?

Когда пришел парень-курд и начал убирать дастархан, Мурадгельды сказал ему:

— Мы сыновья Чорли-бая, если Курбанлы-ага дома, нужно бы ему передать кое-что от отца.

Курд удивленно на нас взглянул:

— Байские сыновья, а не знаете привычек хана. Он, на ночь глядя, не спрашивает у гостей — с чем они к нему пришли. Ведь говорят же: «Лучше утреннее зло, чем вечернее добро». Переночуйте, а завтра после чая он выслушает вас, — ответил курд и, схватив в охапку дастархан, вышел из помещения.

Приближалось время вечернего намаза, гости взяли по кумгану для омовения. Мы пошли без кумганов. Пришлось побродить по улице, пока другие справляли намаз. Было светло, лунно, звезды ярко усыпали небо.

Мурадгельды доволен был сытной едой и, смеясь, проговорил:

— Караджа, если нас так будут угощать и дальше, — давай не уезжать отсюда до тех пор, пока не прогонят.

— Только бы не выдать себя, а то действительно как последних собак прогонят.

— Если завтра встретимся с Курбанлы, что ему скажем, с какого конца начнем разговор? — спросил я.

Неожиданно мы увидели, что из других дверей приземистого длинного дома беспрерывно выходят люди. Показывая на них пальцем, Мурадгельды сказал:

— Смотри, Караджа, сколько людей! У Курбанлы, видать, и других гостей много. Дойдет ли завтра очередь до нас? Встретимся ли мы с ханом? А с чего начинать разговор с ним, для меня ясно…

Когда мы вернулись с улицы, отправление намаза закончилось, и гости пили чай. Мы тоже пододвинули к себе чайники. Напившись чаю со сладким кишмишом, легли на приготовленную для нас постель. А два молодых джигита еще не ложились, их приглушенные голоса доносились до наших ушей. Чернобородый рокотал:

— Если хан-ага завтра даст в рассрочку, я думаю побольше взять товару.

— Конечно, даст, что он не знает нас, что ли? — отвечал ему тонкий голос косе.

Не называя вслух самого товара, они долго о нем перешептывались.

Утром, когда мы вдоволь насытились, в комнату, приветствуя гостей, вошел Курбанлы-хан. Мы видели этого человека впервые. Высокого роста, худой, большой горбатый нос, глаза так вытаращены, что казалось вот-вот выскочат из орбит, лоб немного выдвинут вперед. На нем новая белая рубашка из миткаля, белые штаны, а на плечи накинут домотканный полушелковый халат. Сел рядом с нами, а горбом согнутая спина осталась висеть где-то сзади. После долгих расспросов о жизни, о здоровье, он, наконец, сказал, обращаясь к косе и его товарищу:

— Вас я хорошо знаю, догадываюсь даже зачем вы пожаловали. А вот этих гостей вижу впервые. Поэтому я выслушаю сначала их.

— Хорошо, хан-ага, воля ваша, гость, как завещали деды, слуга хозяина дома, — быстро согласился Косе.

Не обращая внимания на слова косе, хан спросил у нас:

— Откуда приехали?

— Из песков, мы сыновья Чорли-бая, — ответил Мурадгельды.

Курбанлы, не задавая больше вопросов, кивал головой, как бы говоря: «Ну-ну, рассказывай дальше».

— Нас послал отец. Трое наших верблюдов ушли в эти места… — продолжал Мурадгельды.

Курбанлы сразу понял, что нас сюда привело. Он, то ли не слыша последних слов Мурадгельды, то ли не придавая им значения, повернулся к другим гостям. Под черным тельпеком с длинными завитушками щеки его казались сильно вытянутыми и плоскими.

— Найти верблюдов нам нетрудно, дайте, джигиты, за каждого из них по червонцу и все будет быстро сделано.

Эти деньги только поступали в обращение. Мы их и не видели и названия такого не слышали — червонец…

— Хорошо, хан-ага. Мы так и сообщим отцу. Если он согласится, привезем деньги, — вежливо ответил мой напарник.

Затем мы попросили разрешения и вышли. Сделали вид, что направились к пескам, а сами свернули в другую сторону. Возле арыка, протекающего посреди села, под тенистым тополем сели, чтобы обдумать, как быть дальше.

Хозяин говорил нам: «Скажите, что вы мои сыновья, и Курбанлы вернет вам верблюдов…» — И если этот человек нас выгнал, что нам скажет свирепый Таймаз-котур, когда встретимся на его пути, — тревожно раздумывал вслух Мурадгельды.

— Впрочем, Таймаз-котур не убьет нас из-за трех верблюдов, а без них возвращаться никак нельзя.

— Не убьет нас, говоришь? — переспросил я друга. — Да если Таймаз будет уверен, что никто не узнает, или пусть даже узнает, но не будет ему за это мстить, он не остановится даже перед тем. чтобы убить десятерых человек за одного верблюда. Но ты прав, без верблюдов вам возвращаться невозможно. Так что же делать? — спрашивал я то ли у себя, то ли у друга.

— Во всяком случае, сидеть сложа руки и строить различные догадки — малополезное дело, посмотрим, что уготовила нам судьба. Пошли, дружище, — сказал Мурадгельды и первым поднялся.

Мы направились в сторону гор. Только сперва решили обшарить всю окраину селения. Увидев в одном месте примятый песок, мой товарищ задержался:

— Караджа, вот они следы наших верблюдов, — обрадованно выкрикнул он, будто обнаружил клад.

Мы пошли по этому следу дальше. Но горы не песок, на камнях следов вроде и не видно, а поди ж ты, до чего искусным следопытом оказался Мурадгельды! Даже в горах не теряет важный след и идет по нему без устали.

Мы уже были далеко от села. Миновали одну вершину, другую. Наконец, в горной долине увидели пасущихся верблюдов. Подошли и по меткам отобрали́ своих.

Поблизости не оказалось ни одного человека и мы спокойно отвели в сторону верблюдов. Я только подумал: «Не дай бог встретиться в этой глуши с Таймаз-котуром». И тут же из-за откоса показались три всадника. Двое крайних сняли с плеч, ружья, я от испуга так и присел. Ох, и страшны же дула ружей, когда они направлены прямо на тебя.

Молодой джигит, сидевший на сером скакуне, поднял кнутовище и подал какой-то знак своим спутникам, те сразу же убрали ружья и стремительно понеслись нам навстречу. По моим ребрам так сильно резанул кнут, что я быстро понял чего от меня хотят эти двое, и затрусил рысцой к третьему всаднику. Крепко сложенный, с почти круглым лицом, молодой джигит, удобно сидя в седле, неторопливо заговорил.

— Что, негодяи, верблюдов воруете? Вы, видать, не знаете кто такой Таймаз-котур? Но ничего, сейчас вы меня узнаете, — сказал он с угрозой и достал из висевшей на боку кобуры маузер.

Я даже глаза закрыл с перепугу. Но в эту минуту услышал спокойный голос Мурадгельды:

— Погоди-ка, джигит. Мы сыновья Чорли-бая и вчера ночью были гостями Курбанлы-хана, а сегодня нашли своих верблюдов и во́звращаемся домой.

— Выходит, вы племянники Курбанлы-хана? — замялся Таймаз.

— Да! — еле слышно подтвердил я.

Таймаз-котур поочередно посмотрел на нас своими немного раскосыми глазами. Положил маузер в кобуру, огрел коня кнутом и во весь опор поскакал туда, где паслось стадо. За ним последовали и его товарищи.

Мы продолжили путь, но за первым же поворотом изо всех сил пустились бежать, погоняя животных.

Когда привели их в пески, хозяин сильно отругал нас.

— Вы хотели меня опозорить перед гостями? Если потеряли верблюдов, разве не могли придти ко мне после их ухода? — бранился до хрипоты этот благодетель и в заключение вытолкал нас в шею.

Лишь потом, когда Мурадгельды и его старшие дети получили от Советской власти и землю, и воду, они перестали батрачить у богатеев.

Караджа закончил рассказ, и вскоре Баллы на своем верблюде отправился домой.

Двенадцатилетний Баллы часто ездил на северные пастбища. И нередко встречался со старым другом отца — Караджа, который пас верблюдов односельчан. Они вместе соорудили шалаш, чтобы прятаться в нем от зноя.

И в тот день стреноженные верблюды спокойно паслись, а Караджа рассказывал Баллы еще одну длинную житейскую историю.

Как обычно, перед вечером, Баллы отправился за верблюдами, но их не оказалось на месте. Мальчик огляделся и заметил следы, которые тянулись в пески. Рядом с верблюжьими проступали и лошадиные отпечатки. Вот здесь всадник спешился, остановил первого верблюда, развязал веревку на его ноге… Баллы встревожился — украли! Взобрался на возвышавшийся невдалеке бархан. Вокруг — никого и ничего. Там позади, где их шалаш, неподвижно стоит Караджа. Видно, предчувствие беды овладело и им. Мальчик снял щапчонку и помахал ею над головой. Старик заторопился к Баллы.

Не дожидаясь Караджа, парнишка пошел по следу. Вот здесь еще одного верблюда освободили от веревки. А тут развязали ноги третьему и всем остальным… Освобожденные от веревок верблюды, видимо, испуганно шарахнулись в разные стороны. Баллы высказал Карадже свои предположения, когда тот, запыхавшись, догнал его.

— Украли определенно! Увели! И сильно торопились, гнали вовсю верблюдов! — схватился за голову Караджа.

— Караджа-ага, посмотрите на след этого вора. Широко шагал. Видно, очень высокого роста. Носки его чуть скошены внутрь. А вот тут даже земля вдавлена. Видите? Наверно, крупный человек…

— А чабан сокрушался:

— Худо нам, дружище. Что я теперь людям скажу, к которым нанимался? Ведь сам же виноват, надо было находиться возле верблюдов. Будь он неладен этот день!

Баллы впервые в жизни видел, как взрослый человек впадал в отчаяние. Широко раскрыв глаза, он смотрел на Караджа, — действительно, как же он расплатится с хозяевами за восемь пропавших верблюдов. Мальчик осторожно подошел к чабану.

— Караджа-ага, — тихо потянул он его за рукав, — не убивайтесь, мы найдем верблюдов по следам, если их загнали даже под землю, и там отыщем!.. Караджа-ага, не сокрушайтесь так сильно. Пойдемте.

Караджа взглянул на Баллы:

— Пошли, сынок! — проговорил он и благодарно коснулся мальчишеского плеча.

Баллы, пригибаясь, терпеливо шел по следу верблюдов сквозь заросли бурьяна и колючки. Вот он немного задержался:

— Караджа-ага, еще один след лошадиных копыт, верблюдов увели двое всадников.

Старый чабан не мог так быстро идти, он часто останавливался, а то и присаживался отдохнуть. Снова спешил и снова отдыхал. Баллы ждал его, а иногда вместе с ним отдыхал. Караджа то и дело снимал с головы тельпек, вытирал им струящийся по лицу пот. Оба выбились из сил. Одежда на них намокла, хоть выжимай.

Когда они приблизились к Яндаклыагызу, стало темнеть. Следов теперь не различить. Не зная что делать, завернули к одиноко видневшейся кибитке. Она была окружена низеньким забором. Здесь уже Баллы шёл следом за Караджа.

Перед черной кибиткой низенький домик, у порога полно людей. Приблизившись к кибитке, Караджа подумал: «Неужели мы пришли не вовремя, к трауру?» — И замедлил шаги. — Нет, плача не слышно. Может, там жертвоприношение?»

Во дворе их встретил коренастый молодой человек. Обменялись расспросами о здоровье, жизни. Затем он раскинул им в сторонке кошму, поставил перед каждым по чайнику. Расстелил дастархан и сам сел рядом.

— У вас какое-то срочное дело, что-то оба вы очень уж тревожны и рассеяны?

— Да вот пасли мы верблюдов…

— Л, понятно, Ходжам-ага сейчас же вас примет. Вейте спокойно чай, — проговорил он и, торопливо поднявшись, исчез в кибитке, где горел свет.

Вскоре из той кибитки, ведя за руку какую-то девушку, вышла сгорбившаяся старушка. И сразу туда направился, поддерживая на плечах хурджун, высокий джигит, видимо, со своей женой. Коренастый, высунув голову из кибитки, сказал:

— Немного подождите. Я сам вас позову.

Молодой джигит с женой вернулись во двор на расстеленную кошму. Недолго пришлось ему ожидать, Коренастый подал знак, что, мол, можно входить. Они скрылись за порогом. Что там говорилось, — не было слышно. Вышел коренастый, подхватил возле очага большой чанак[4], принес и поставил его перед гостями.

— Это дограма-чорба[5] из свежего мяса, не мешкайте, ешьте, — бросил он и снова скрылся в кибитке.

Караджа и Баллы не ели с самого утра. Они торопливо принялись за еду. С пальцев текло масло, а они ели быстро, жадно набивая рот мясом и чуреком. Шурпы в чанаке было много, движение их рук постепенно замедлялось. Они ели и посматривали по сторонам, пытаясь понять, куда же мы все-таки попали?

Наконец Караджа догадался, что они забрели в дом знаменитого Кара-ходжа. И испугался этой догадки.

Из кибитки вышли джигит с женой. Но его хурджун теперь уже не висел на плечах, а опустошенный легко покоился на руках. Едва дождавшись, когда они выйдут, в кибитку устремился высокий, старый человек. В освещенном проеме двери оказался заметен коврик у него в руках…

Караджа и Баллы покончили с шурпой. Вытерли замасленные руки об дастархан.

Вскоре появился опять высокий старик, но уже с пустыми руками. Затем все, посетившие кибитку, нырнули в темноту. Их проводил все тот же коренастый человек.

— Сперва аллах, а потом Ходжам-ага вам помогут. И пусть все ваши болезни исчезнут навсегда, — донесся голос провожатого. Затем он подошел к Караджа и Баллы:

— Поели, попили?

— Да, да, возблагодарит вас аллах!..

Коренастый нагнулся, поднял чанак и дастархан!

— Ходжам-ага ждет вас, идите, — сказал он и отправился по своим делам.

Если бы тот так быстро не ушел, Караджа бы ему ответил: «У нас нет дел до Ходжам-ага. Мы сюда случайно попали». Но что же делать теперь, их ведь Ходжам-ага ожидает. Только как пойдешь в убогом чабанском наряде к такому уважаемому человеку? Да и отблагодарить его нечем. Караджа прикидывал так и этак. Но выхода не видел.

— Пойдем, сынок! — сказал он, наконец, и направился к кибитке, где горел свет.

Переступили порог. Почтительно поздоровались. Посреди комнаты на богатом ковре, поджав под себя ноги, сидел сухощавый человек. На голове его — желтый тель-пек с короткой шерстью. Накинутый поверх белой одежды полосатый шелковый халат свисал с плеч. Полы халата прикрывали ему колени. Под правым коленом небольшая подушечка. Возле него на деревянной шкатулке в вышитой сумочке лежала толстая книга. Со стены свисали ковровые торбы с длинной бахромой.

Хозяин кибитки еле заметным наклоном головы ответил на приветствие вошедших. Справа от себя, возле очага, указал им место. Когда смущенный всем этим Караджа попытался сесть подальше, Ходжам подал ему знак придвинуться ближе к лампе. Баллы опустился рядом с чабаном. Теперь на них обоих падал яркий свет.

Не произнося ни слова, он внимательно оглядел их своими черными, почти круглыми глазами. Вошедшие сидели, низко опустив головы. Когда Ходжам почтительно справился о их здоровье, Караджа еле слышно ответил:

— Слава аллаху.

— Откуда идете?

— С пастбища Гагшал.

— Это твой сын?

— Нет, следопыта Мурадгельды.

— Как зовут?

— Баллы.

— А как тебя зовут?

— Караджа.

— Пока аллах с нами, дела наши будут со временем улажены. Как говорится: «Поспешность от шайтана, терпеливость — от аллаха». Не спешите, проявите терпение! Караджа, вам нельзя так быстро ходить. В вашем сердце изъян. А жить с таким изъяном нелегко. Ходите медленнее, не поднимайте тяжести…

— Пришлось спешить, Ходжам-ага.

— Мы все знаем. Когда мы говорим, вы должны сидеть молча. Баллы, хвала аллаху, умный мальчик. В будущем он станет хорошим следопытом, даже искуснее своего отца. Не печальтесь, вы найдете пропавших верблюдов.

Ходжам прервал свою речь. Пораженный его осведомленностью, старый чабан не сводил с него глаз. Ходжам неторопливо достал из сумочки толстую книгу в кожаном переплете, поднял кверху, дотронулся ею до широкого блестящего лба, а потом и до толстых темных губ. Затем положил книгу на шкатулку и раскрыл на середине. Долго и внимательно вглядывался в ее страницы. Потом заговорил:

— Девять верблюдов. Два верблюжонка. Всего получается одиннадцать. Да золотистая верблюдица скоро должна принести приплод. С трудом передвигается… Они и сейчас идут. Их ведут два всадника. В книге видно — один конь крупный, серой масти, а другой — гнедой. Серого коня вы должны знать. Правда, Караджа?

Караджа вспомнил серого коня Таймаз-котура и поспешно подтвердил:

— Правда, Ходжам-ага, все, что вы говорите, правда.

Ходжам закрыл книгу. Вложил ее обратно в сумку и водворил на прежнее место. Затем он протянул правую руку к двери и, словно пытаясь что-то изловить, трижды махнул кистью. В дверях появился коренастый человек.

— Наши гости сильно устали. Укажите им место для ночлега. Завтра до рассвета накормите их и проводите в дорогу. У Караджа больное сердце, подыщите ему осла.

И потом добавил, обращаясь уже к посетителям:

— Идите, да поможет вам создатель, да будут вам добрые ангелы спутниками.

Он опустил голову и стал читать молитву. Взгляд Баллы упал на гору ковров, халатов, узлов, которые лежали позади Ходжам а. В это мгновение тот поднял голову и произнес: «Оминь!».

Все вслед за Ходжамом провели руками по лицу.

— Ходжам-ага, да возблагодарит вас аллах, сейчас у нас ничего нет, но будем живы, найдем верблюдов, и я в долгу не останусь, — низко кланяясь и пятясь, Караджа добрался до двери.

Коренастый человек, видимо, обозлился на них за что-то: ни постели им не дал, ни подушки. Караджа и Баллы, подложив под головы свои тельпеки, улеглись спать на той кошме, где ужинали. Мысли блуждали и путались в голове. «Человек на сером коне, это, наверно, тот, кто и у вас с папой украл верблюдов», — шепнул мальчик.

— Ну, да. Конечно, Таймаз-котур. Ведь Ходжам-ага сказал, что и ты его тоже знаешь.

Усталый Баллы тихо отозвался на слова чабана: «удивительно!». — И тут же смолк. Быстро заснул и Караджа. Парнишке приснился сон.

Накинув на плечи длинный шелковый халат, Ходжа идет вперед. И вдруг, превратив свой полосатый халат в крылья и подхватив Баллы, он взлетает. Сверху они замечают цепочку верблю́дов, движущихся по широкому ущелью Черной горы. Впереди всех шагает верблюдица Баллы. Ведущий верблюдов Таймаз-котур, увидев летящего Ходжа, бросается наутек, хлестал кнутом своего серого коня. Ходжа с высоты бросает мальчика на золотистую верблюдицу. Падая и переворачиваясь в воздухе, Баллы просыпается.

Только начало светать. Он видит, как мучается, наверно, тоже от сновидений Караджа: что-то бормочет несвязное, и вдруг, испуганно вскочив, широко раскрывает глаза. Увидев Баллы, он облегченно вздыхает. В это время коренастый приносит им чай и чурек.

Караджа и Баллы, примостившись вдвоем на белюм ишаке, пустились в путь. Вокруг посветлело. Баллы спрыгнул с ишака и быстро пошел по следам верблюдов. Узенькая тропинка, по которой они прошли, вела к железной дороге. А Караджа долго молчал, видимо, о чем-то раздумывая. Потом заговорил вслух:

— Эх, да буду я его жертвой, до чего же сильный человек Ходжам-ага! Назвал приметы всех наших верблюдов. Можно сказать, указал на вора. Да что там верблюды и вор! Знает даже, что у меня больное сердце. Видал, Баллы, какие есть на земле большие люди?. Этот ученый человек знает обо всем на свете! Даже рассказывают, что однажды он утром совершил намаз в Яндаклыагызе, а предвечерний прочитал уже в селе Баба-Дайхан возле Теджепа. Говорят, он перелетел через пески над Кыр-Кую, Букуреленом. Аллах поистине всемогущ. Люди на ишаках и верблюдах с трудом добираются до Теджена за шесть или семь дней.

Караджа умолк и снова задумался. Баллы вспомнил ночной сон.

— Караджа-ага, я во сне видел, как летает Ходжам-ага.

— Ну-ка, сынок, расскажи свой сон, да провозвестят пророки твоими устами!

Парнишка поведал сон со всеми подробностями. Чабан внимательно его выслушал:

— Сынок, твой сон прекрасен. Ходжам-ага поможет нам. Мы найдем своих верблюдов. Тогда я приеду, чтобы вернуть Ходжам-ага ишака и отблагодарить его.

Вот следы пересекли железнодорожную колею. Поперек песчаной дороги, идущей параллельно железной, были хорошо видны отпечатки ступней. Верблюдов, наверно, погнали в горы.

Прозорливость Кара-ходжа произвела на мальчика сильное впечатление. «Стать бы таким всезнающим, как он. Смотреть бы в книгу и узнавать, кто верблюда, а кто осла потерял! И кто вор — можно узнать. Здорово! Диву даешься, неужели на страницах книги видно, как верблюды, словно мураши, движутся цепочкой? А как он здорово узнает про болезни. Стать бы таким ученым и сильным человеком, как Ходжам-ага. Где интересно он учился и где достал эту книгу?..»

А Караджа тоже вспомнил свой вчерашний сон. Он также был связан с Таймаз-котуром, который не убегал, как во сне Баллы, а размахивал смертоносным оружием. «Разве можно идти к нему за своими верблюдами с малым ребенком? Выхратит саблю, набросится, и вчерашний сои сбудется. Впрочем, может он и не станет нас убивать, заставит вести собственных же верблюдов за границу, а там продаст нас вместе со скотиной. Скорее бы разведать, где верблюды, а затем послать Баллы в село: пусть Мурадгельды-ага сам придет. Он получше нас знает, что делать».

Старый чабан сокрушенно качал головой. «Как я покажусь Курбанлы или Таймазу. Они сразу же узнают меня и, схватив за ворот, крикнут: «Ты и раньше приходил к нам, и, назвавшись сыном Чорли-бая, увел трех верблюдов. Что я отвечу, если они обзовут меня обманщиком, вором и потребуют заплатить за животных, которых мы тогда увели? Но, может быть, они меня и не узнают? В прошлый раз я ведь был в одежде байского сына. Красный халат путался у меня в ногах. Черный большой тельпек закрывал лицо, еле глаза были видны, А сейчас я в одежде чабана. К тому же Курбанлы тогда, кажется, не очень-то и приглядывался к нам. Пожалуй, они меня не узнают, нет, не-ет..»

Вскоре они добрались до села Тязекала. Караджа заметил покосившуюся кибитку на окраине.

— Сынок, давай зайдем в эту кибитку, выпьем воды да спросим хозяев: не видели ли они наших верблюдов, — сказал Караджа.

Баллы согласился. Они подошли к кибитке. Хозяин ее, видимо, был беден. Вся кибитка — в заплатах. Да и заплаты из мешковины, а не из кошмы. Перед ней увидели низенький глинобитный домик. Сидевший на постеленной в тени дерева кошме джигит, заметив идущих, отложил газету, быстро поднялся и шагнул им навстречу. Обменялся с Караджа приветственными словами.

— Ну, гуляка, устал? — спросил он, улыбаясь и похлопывая Баллы по спине. Помог Караджа сойти с ишака. — Проходите на кошму, проходите! — пригласил он.

Затем отвел ишака к привязи и бросил ему травы. Подошел к кибитке, негромко крикнул:

— Приготовьте чай для гостей и все, что найдется из еды!

Караджа сел на кошму.

— У нас, братишка, нет времени распивать чаи, мы очень спешим. Дайте нам просто воды напиться.

— Куда же это караван ваш следует? — улыбнулся джигит, показывая крупные передние зубы.

— Мы пасли сельских верблюдов. Вчера перед вечером их у нас украли. Вот мы и спешим по следу, что проходит мимо вашего дома.

— А в каких местах это случилось?

— На пастбище Гагшал.

— И кого же вы подозреваете?

— Украли двое всадников, мы по их следу идем. Один на сером коне, другой на гнедой лошади.

— Выходит, по следам лошадей вы сумели определить и их масть?

— Вчера нам пришлось случайно переночевать в доме Ходжам-ага. Да буду я жертвой его, если не так говорю, он раскрыл книгу и все ему стало ясным.

— Этот ясновидец вам, наверно, сказал: «Девжь верблюдов и двух верблюжат ведут два всадника, один на серой, другой на гнедой лошади». Говорил и о золотистой верблюдице?

И Караджа, и Баллы с изумлением смотрели на джигита, который продолжал:

— У Кара-ходжа коренастый слуга?

— Да.

— Тогда все понятно…

— Неужто и он такой же сильный человек, — пробормотал Караджа. — Истину говорят: «Не считай простой даже собаку святого».

Хозяин дома криво усмехнулся и неодобрительно заметил:

— Верно, верно говорите насчет собаки святого.

— Джигит, не кощунствуй, сомневаясь в святости Кара-ходжа! — сердито надувшись, проговорил Караджа.

— Хорошо, ага, если вы обижаетесь, даже имени этого Ходжа произносить не будем. Кто вы думаете украл ваших верблюдов?

— Ходжам-ага назвал имя Таймаз-котура.

— И к Таймаз-котуру вы идете вдвоем с ним? Неужели вам не жалко этого маленького гуляку? Этот человек и верблюдов, и вас уведет туда, где и следов ваших не отыскать. И никогда ни в чем не признается. И получится, как в поговорке; «Взял вор, видел аллах».

— Что же нам тогда делать? — растерянно спросил Караджа. Его охватывал страх при одном упоминании имени Таймаз-котура.

Высокая, белолицая женщина, одетая в красное бязевое платье, принесла чай, чурек и поставила на кошму. Хозяин расстелил дастархан. Протянул гостям по чайнику чая.

— Я подумаю, как отобрать верблюдов у Таймаз-котура, а вы наливайте пока чай, — проговорил он и исчез в черной кибитке.

Когда он в красноватом халате и в белом с бархатным верхом тельпеке вышел из кибитки, Караджа показалось, что их гостеприимный хозяин стал даже выше ростом.

Вскоре они вместе отправились в путь. Караджа забрался на ишака, а джигит и Баллы пошли по следам верблюдов. Хотя на пересохшей ровной земле следы были почти незаметны, мальчик хорошо различал их и шел, не сбавляя шага. Это удивило джигита и он обратился к Караджа:

— Ну и гуляка, собой вроде не велик, а по следу-то идет здорово. Как его зовут?

— Баллы-следопыт, сын Мурадгельды-ага.

— Ну, как же, слыхал, слыхал. Оказывается, люди не врут, все так и есть.

Баллы шел быстро, и Ходжамурад — так звали спутника — вынужден был шагать широко, чтобы за ним поспеть. Он все время с доброй улыбкой поглядывал на мальчика. Караджа следовал за ними, погоняя своего ослика.

Когда они по следам верблюдов стали карабкаться на гору, Караджа пришпорил осла и догнал их. Рассказал джигиту, как когда-то они с Мурадгельды приходили сюда и, обманув Таймаз-котура, забрали трех своих верблюдов.

— Ого, Караджа-ага, вы оказывается смелый человек. Еще тогда не испугались придти в глухие горные места, к самому Таймаз-котуру! — шутливо заметил тот.

— Какое там не испугались, сердце в пятки ушло. Он бы убил нас, как собак, но когда услышал, что мы сыновья Чорли-бая, успокоился, даже притих.

— А если сейчас Таймаз-котур узнает тебя, что ты станешь делать? — с улыбкой спросил Ходжамурад.

— Я не знаю. С самого утра боюсь, что так оно и получится.

Джигит рассмеялся:

— Теперь ясно, куда делись ваши верблюды. Давайте свернем в эту сторону и пожалуем в гости к самому Курбанлы. Может и я не хуже Мурадгельды сумею обмануть его?

Втроем они вошли во двор Курбанлы. Черноглазый мужчина, прохаживавшийся во дворе, увидев таких гостей, нарочито кашлянул и пошел им навстречу. Поздоровался, чуть картавя, расспросил о жизни. В этот миг из дома вышел и сам Курбанлы.

— А, Ходжамурад, это ты, жив ли, здоров ли? Проходи, Ходжамурад-джан, хорошо, что приехал! Что-то давно не видать тебя? Пойдем-ка лучше в дом. За обедом спокойнее беседуется. В первый же день организации колхоза я послал на работу жену и сына. И сам, насколько позволяет здоровье, работаю в колхозе. Но я уже староват, тяжелая работа мне не по плечу. Тайм аз тоже вступил в колхоз. Слава богу, дела в нем идут в гору.

Караджа и Баллы крайне удивились тому, как знаменитый Курбанлы заискивает перед их спутником. Все время улыбавшийся и ласково шутивший в пути, здесь он говорил сердито:

— Курбанлы, ну-ка позови своего брата.

Хозяин дома обернулся к черноглазому джигиту, который первым встретил их во дворе, и приказал:

— Иди и скажи. Таймазу: «Тебя зовет Ходжамурад». Пусть не мешкает.

Смуглолицый курд мгновенно исчез в дверях.

"Не узнал бы меня этот Таймаз», — тревожно подумал Караджа.

А Ходжамурад строго посмотрел на Курбанлы.

— Что, Курбанлы, до сих пор не прекратил своих связей с той стороной?

— Нет, Ходжамурад-джан, будь спокоен, да покарает меня аллах, я никогда не имел отношений с той стороной! — ответил он.

В это время из дверей комнаты вышли Таймаз и смуглолицый курд. И, словно увидев самого дорогого родственника, рябой издали закричал:

— Ай, Ходжамурад, салам алейкум! Жив ли, здоров? Опять, наверно, оклеветал меня какой-нибудь стервец. Я знаю, ты бы не приехал сюда для того, чтобы повидаться со мной.

— Верно, рябой. Ты угадал. Тебя обвиняет вон тотмальчик, не узнаешь его? Это Баллы — следопыт, сын Мурадгельды. Приметил твой след с пастбища Гагшал и привел нас сюда. Девять взрослых, два верблюжонка…

Таймаз исподлобья посмотрел на Баллы. Мальчику казалось, что его грозный взгляд говорил: «Ничего, скоро и вы попадетесь ко мне в лапы и уж я с вами разделаюсь так, что никогда больше с отцом не будете ходить по следу!» Баллы сжался, точно в него направили стрелу. И в тот же миг Таймаз, будто и не сердился вовсе, заискивающе улыбнулся Ходжамураду:

— Ходжамурад, ей-богу, пусть повержен буду святым пророком, не я привел этих верблюдов, а Мяткерим по ошибке, думал, что наши. Клянусь богом, поверь. У нас теперь и верблюдов нет, всех сдали в колхоз.

— Рябой, найди быстро Мяткерима!

— Он здесь близко. Сейчас придет, — затараторил Таймаз и окликнул Мяткерима.

Из дома вышел здоровенный курд и быстро зашагал к ним. Караджа сразу узнал в нем того, кто некогда, в горах, стегал их с Мурадгельды кнутом и под прицелом винтовки привел к Тайм азу.

«Курд может узнать меня», — забеспокоился чабан. Но тот и не взглянул на Караджа. Подошел и тихо поздоровался.

— Да, Таймаз-ага, я пришел, — сказал он и опустил голову.

Курбанлы рассердился:

— Немедленно приведи верблюдов, которых ты по ошибке пригнал из Гагшала!

— Хорошо, Курбанлы-ага, сию минуту! — ответил он и пошел к стоявшей на привязи гнедой лошади. В ту же минуту послышался удаляющийся стук копыт.

Баллы отступил немного назад и присмотрелся к следу Таймаза. Мальчик без труда узнал этот след. Его только дивило, что такой взрослый человек бессовестно врет.

Ходжамурад хмуро взглянул на Таймаза:

— Если еще раз услышу, что занимаешься таким делом, — сошлю!

— Валла, Ходжамурад, я никогда не крал! Говорят же: «Жрал волк или нет, все равно его пасть в крови». Как пропадет у кого скотина, так сразу меня подозревают. Я теперь колхозник. Спроси у председателя, ни одного дня не было, чтобы не выходил на работу. Раньше всех являюсь.

Курбанлы перебил его:

— Дорогой Ходжамурад, зачем мы здесь топчемся. Зайдемте в дом. Поговорим за чаем и едой. Да и следопыт ваш пришел издалека, небось, проголодался.

Все посмотрели на Баллы, который стоял в сторонке и, раскрыв рот, слушал их разговоры. Таймаз опять метнул на него озлобленный взгляд.

— Значит, этот мальчик сын Мурадгельды. Я слышал, что его отец охотится в горах, это верно? — спросил он уже почти ласково.

Но ему никто не ответил, может, потому, что в это время во двор въехали двое всадников и отвлекли внимание. Курд Барат подбежал и схватил повод их коней.

Один из приехавших был высокого роста, бледнолицый, редкобородый человек, глаза у него голубые-голубые. Другой — полный, с черной густой бородой на пухлом лице. При виде их Курбанлы сильно встревожился, а Караджа признал в них тех самых людей, с которыми он и Мурадгельды когда-то ночевали в этом доме.

Гости долго и вежливо справлялись о жизни и здоровье родственников. Редкобородый несколько раз посмотрел на Караджа, подумав: «Где-то я видел этого человека? Лицо знакомое. Но где, сразу не припомню».

Караджа сильно напугал пристальный взгляд голубоглазого. А вдруг редкобородый черт меня узнает и спросит: «Ну, байский сын, помнишь, как в прошлую нашу встречу ты искал своих верблюдов. Нашел ли их?» И Курбанлы догадается, что я не байский сын, и Таймаз смекнет, что я не родня Курбанлы. Все откроется…»

Ходжамурад понял, что Караджа встревожен появлением новых гостей.

— Вы, видать по всему, из духовного сословия, — стал наступать на редкобородого Ходжамурад. — Из какого же вы будете села?

Хозяин дома сильно забеспокоился, боясь, что гость скажет что-нибудь невпопад. Он торопливо повторил:

— Да что же это мы, Ходжамурад-джан, стоим во дворе, не заходим в дом? За чаем и расспросим, кто из какого села, — отвел он вопрос, на который редкобородому трудно было ответить.

— От хлеба, соли отказываться нельзя. Ну-ка, следопыт, пошли. — Ходжамурад, кивнув в сторону мальчика, первым направился в дом.

За ним — и все остальные вошли в низенькую глинобитную комнату, убранную ковровыми подстилками. Курд принес и поставил перед ними чай, пиалы. Он внимательно поглядел на Караджа, улыбнулся ему и вышел.

«Подлый курд, кажется, узнал», — снова стал тревожиться старый чабан. В это время послышался стук копыт удалявшихся со двора всадников. Лицо Курбанлы просветлело и, пододвигая свой чайник, он с явным удовольствием обратился к гостям:

— Ну, чего же вы, пейте на здоровье.

— Наверно, у рябого был секретный разговор с этим редкобородым, — заметил Ходжамурад, — что-то он со своим товарищем быстро ускакал.

Но тут вошел сам Таймаз и стал сетовать:

— До чего же упрямые люди. Так умолял их зайти попить чаю, отказались. Пришлось проводить…

— Такой подозрительный человек смирно сидеть не станет. Откуда этот человек? Как его зовут? — пытался разузнать Ходжамурад.

— Разве приличествует сразу же справляться об имени того, кто случайно зашел к тебе в дом? Первый раз его вижу, — не моргнув, ответил Курбанлы.

Однако Караджа подозревал, что редкобородый — частый гость Курбанлы. Но из страха, что ему припомнят прошлый обман, он не решался заговорить обо всем этом…

Во время обеда Мяткерим пригнал пропавших верблюдов. Когда Караджа и Баллы стали угонять их, Ходжамурад тоже поднялся. Сколько ни просил его хозяин переночевать, он не согласился и отправился вместе со своими спутниками.

Тяжело нагруженный осел, семенивший по кривой тесной, улочке, свернул в проем забора и, поравнявшись с домом Мурадгельды, остановился. Вокруг него собрались невестки Мурадгельды и жена, уже почтенных лет женщина. Они бы, наверно, продолжали суетиться возле груза, если бы не раздался окрик Мурадгельды:

— Оставьте в покое осла, займитесь своими делами.

Женщины разошлись. Мерген сиял с осла груз, состоящий из горного козла и десятка куропаток, затем вошел в дом, где ему невестки уже приготовили чай.

Мурадгельды сидел в левом углу кибитки и неторопливо попивал зеленый чай. Поглядывая на него, жена озабоченно думала: «Баллы ушел на пастбище еще вчера утром, а сейчас уже подходит к концу второй день. Бедное дитя… С ним, наверно, случилась беда… Старшие три сына еще перед рассветом отправились на поиски мальчика. А утром ушли и соседи. Но ни от кого нет вестей… Мерген очень любит своего младшего сына. Если он узнает, что Баллы не вернулся, у него сердце не выдержит…»

Мерген поглядел на бледное лицо жены и понял, что она чем-то встревожена.

— Дурджемал, что-то сыновей не видно? Обычно, когда я возвращался с такой добычей, все вокруг радовались. И невестки сегодня грустны. Не случилось ли чего? Все ли благополучно? — спросил он. — Я голоден с самого утра, — добавил он, глядя на жену.

— Доченьки, пойдите и приготовьте отцу что-нибудь поесть. С нами аллах. И от того, что все мы будем вот так печально сидеть, пользы мало, — проговорила она, вытирая кончиком платка глаза.

Мерген поднялся. Накинул на плечи халат и, взяв ружье, глянул на жену, словно спрашивая: «Ну-ка, объясни, что тут у вас происходит». А невестки по-прежнему оставались на местах.

Голос Дурджемал задрожал:

— Баллы-джан еще вчера ушел на пастбище, — тихо заплакала она, — где бы это он мог столько находиться? С ним, наверное, случилась беда.

— Кто-нибудь пошел искать?

— Ребята ушли, соседи тоже отправились, по пока никаких вестей.

Мерген после этих слов молча вышел. Широко шагая, дошел до улицы и увидел приближающееся стадо верблюдов. «Ага, верблюдица здесь, значит и мальчик должен быть где-то недалеко», — подумал он, и лицо его просветлело. Верблюдица узнала хозяина и подошла к нему. Мерген погладил ее по мягкой шерсти, пропуская во двор.

Караджа и Баллы, приблизившись к Мергену, поздоровались.

— Где это вы так задержались? — спросил Мурадгельды.

— Да вот пришлось побывать у нашего «дяди» Курбанлы, — бросил Караджа. А затем со всеми подробностями рассказал обо всем, что с ними приключилось.

— А кто этот Ходжамурад, не узнавали? — поинтересовался Мерген.

— Как-то не решились спросить, а сам он тоже не сказал.

— Тот, кого зовут Ходжамурадом, работает в исполкоме, — вмешался старший сын Мергена.

Под вечер, собра́в вокруг себя сыновей, Мерген сидел возле кибитки на кошме и ел чектырме, приготовленное из джейраньего мяса. Дурджемал поодаль сидела с невестками. До конца ужина никто ни слова не проронил. Когда убрали опустевшие миски и свернули дастархан, все посмотрели на хозяина. Он прочитал молитву.

Ни Мерген, ни его сыновья не были большими любителями чая. Обычно после молитвы сыновья расходились по своим делам. Но сегодня они не спешили уходить. Переглядывались между собой с улыбкой. Мерген понял, что у них есть какой-то разговор к нему.

— Что там у вас, ребята, говорите!

— Папа, ты уходишь на охоту, задерживаешься там порою по несколько дней и не знаешь, что в селе происходит, — начал было старший сын Ораз, но запнулся, не решаясь продолжать.

— Ну, ну, говори, сынок! — улыбнулся Мерген. — Вы что же думаете, раз отец бродит в горах, так он и не ведает, что вокруг происходит?

Дети засмеялись.

— А кто ж его знает, — снова начал было ста́рший.

Но отец пристально посмотрел в глаза Оразу:

— Не думайте, что я из-за одного лишь джейрана остаюсь по два-три дня в горах. Недавно я там познакомился с начальником заставы. Он хоть и молодой, но знающий человек. Поведал мне, что в селах создаются колхозы, разъяснил, что это такое. Если вы, дети, хотите в него вступить, пожалуйста, ведь другие это уже сделали. Говорят же, всем народом можно горы свернуть. Вон есть у нас верблюдица, ведите ее в общий гурт, работайте, где угодно, лишь бы ваши детишки не испытыва́ли нужды в хлебе и мясе.

Братья последовали совету отца и на следующий день подали в колхоз заявления. А Мурадгельды снова отправился в горы, взяв с собой младшего сына.

В этот день, когда начальник заставы Сухов сказал, что они потеряли следы нарушителей границы, и увел с собой Мурадгельды и его сына, Караджа ходил за продуктами в село. Мерген и Баллы теперь туда не весьма охотно заглядывали. Когда Баллы учился в школе, отец раз в неделю навещал его, а со стадом оставался Караджа. По субботам же парнишка сам являлся на пастбище к отцу. Но с тех пор, как наступило лето и у него начались каникулы, отец с сыном еще ни разу не были в селе.

В прежние годы пограничники не часто обращались за помощью к местным следопытам. Тогда контрабандисты нарушали границу обычно на лошадях. Нередко происходили открытые бои между ними и пограничниками. Теперь граница закрыта прочно. Нарушители переходят ее пешком, тайно. Но порою не избегают и открытых стычек.

Таймаз-котур и Курбанлы внешне живут вроде бы тихо. Не похоже, чтобы они занимались контрабандой. Работают в колхозе. Однако по обе стороны границы немало у них друзей, таких как Мяткерим. Никто не видел, чтобы они сами переходили границу. Люди утверждают, что Таймаз-котур — злодей, бандит. Ни за границей, ни здесь никому не дает он посягнуть на свое ворованное добро.

Были, наверное, веские причины и для теперешнего его путешествия за границу. Может, на той стороне кто-либо присвоил «его добро», возможно, он ездил туда, чтобы кому-то отомстить, пролить чью-то кровь. Но и в той стороне ненавидят таких людей, как Таймаз-котур.

Баллы шел по следам нарушителей границы, опережая Сухова и других.

Моля бога о скорейшем и благополучном возвращении младшего сына, Мурадгельды возвращался к стаду. Он шел в глубоком раздумьи, не замечая вокруг ничего. Мысленно представил все годы, прожитые с сыном, от самого рождения и до нынешнего дня.

Миновав еще одну высотку, Мурадгельды увидел греющихся на склоне овец. К нему бросился стороживший их и уже успевший соскучиться по хозяину Акбай. Он начал было подпрыгивать и метаться вокруг Мерген на. Но то ли потому, что не увидел маленького хозяина, то ли учуяв что-то недоброе, вдруг замер, осмотрелся вокруг и заскулил. А затем молча и вяло пошел рядом о Мурадгельды.

Мерген сидел перед входом в пещеру с поникшей головою. Невольно вспомнились слова Дурджемал, сказанные ею перед смертью: «Береги младшего сына, пусть он не знает лишений». Подумал также, что Сухов смелый, находчивый человек, и не даст себя перехитрить. Он ведь сказал Мурадгельды: «За сына будь спокоен, я не дам его в обиду». Долго еще сидел Мерген, перебирая в памяти прошедшие события.

А в это время юный Баллы вел пограничников все дальше по следу. Ему очень хотелось помочь пограничникам. И в то же время он думал и об отце, который, наверно, дошел до своей отары овец.

Солнце, завершившее свой дневной путь, стало припекать вроде бы еще сильнее. Гимнастерки на спинах пограничников взмокли. Тело обжигало предвечерним зноем. Лица и руки преследователей покраснели от загара.

Трава, зеленым бархатом покрывавшая холмы весною, сейчас была выжжена. Лишь кое-где крепкие стебли трав еще жалобно покачивались на ветру.

Сухов и его люди проходили то сквозь заросли поникшей полыни, то через лощины, посеревшие от сыркына[7].

Чем ближе подходили к накаленной солнцем голой скале Гуручай, тем явственнее казалось, что она повисает над твоей головою. Следы нарушителей заставили группу Сухова у ее южного края снова спуститься в ущелье.

Когда-то по дну ущелья, видимо, протекала горная речка. Потом она пересохла, оставив в память о себе груду валунов, похожую на остановившийся передохнуть караван верблюдов. Перейдя сухое русло, преследователи на мгновенье остановились, разглядывая скалу, подпирающую небо своей высокой вершиной.

Лучи зашедшего солнца ярко отражались от огромных гранитных пролысин на скале. Если бы сейчас на одну из них встать босыми ногами, то наступившему бы не сдобровать. И все же во многих местах скалы виднеются вечнозеленые арча и керкав. Удивительно, откуда только они добывали себе влагу?

Все понимали, что опасный враг теперь уже недалеко. Может, поэтому колхозники молча переглядывались, замедляя шаги. Кое-кто даже начал отставать. Особенно неторопливо шел Атамурт-усач. Сухов хорошо это видел и боялся, что поведение Атамурта может как-то повлиять и на других сельчан. Он решил при удобном случае оставить его, послав вниз по какому-нибудь делу.

Следы контрабандистов привели к подножью скалы, но беглецы, видимо, не сразу стали на нее взбираться. Баллы быстро понял это.

— Товарищ Сухов, посмотрите, нарушители вот здесь делали привал. Двое вот тут, на бугорочках сидели, трений — возле камня, а остальные — чуть поодаль.

Сухов и пограничники внимательно глядели туда, куда показывал юный следопыт.

— У них, вероятно, и груз имеется. Вот тут сидел сам нарушитель, а здесь лежал его груз… — показал Баллы на сухую траву, вроде бы придавленную чем-то тяжелым.

И слова Баллы, и приметы, которые он называл, были весьма убедительны. Люди с уважением глядели на этого зоркого и умного мальчика.

— Давайте-ка, ребята, и мы отдохнем, — и Иван Павлович объявил десятиминутный привал.

Баллы всматривался в то место, где сидели нарушители, словно приглядывался к живым людям.

— Товарищ Сухов, лупа в эти дни всходит поздно, скала от нее светлеет тоже за полночь. Но они не рискнули идти по скале даже при луне, видимо, боялись сорваться, поэтому и оставались здесь до рассвета.

— Ночью преспокойно отоспались, — добавил светловолосый старшина и посмотрел на Баллы. Но мальчик отрицательно покачал головой.

— Нет. Как вас зовут? — несмело спросил он говорившего.

— Старшина Василий Петрович Иванов.

— Нет, старшина Иванов, спали они не так уж спокойно. Вот, смотрите, один из них, кажется, все время сидел, — лишь в одном месте примята трава. И горелых спичек много, видимо, от волнения часто курил.

— Если он курил, то где-нибудь поблизости могут оказаться и окурки, — заметил старшина и стал внимательно осматриваться.

— Да нет же, такие никогда не бросают окурков куда попало, — вступил в разговор Сухов.

Баллы присел на корточки:

— Смотрите, пепел от папиросы…

Начальник заставы осторожно собрал папиросный пепел на ладонь.

— Кажется, вот это передвигалось, — заметил мальчик, приподнимая небольшой плоский камень. Под ним лежало пять расплющенных папиросных окурков.

Сухов поднял их:

— Папиросы не советские, видите марку… Да, если выкурено пять папирос, значит, они сидели здесь, по крайней мере, час, — предположил он и опустил окурок в карман.

Затем все разом поднялись и пошли дальше по следу нарушителей.

— Товарищ Сухов, — обратился к нему Баллы, — смотрите, следы изменились, пошли ступня в ступню, на травяные и песчаные покровы не наступают, об камни не спотыкаются.

— Верно, Баллы, верно.

— А почему? — рассуждал дальше юный следопыт, — они, видимо, отдыхали тут до самого рассвета. А утром решили идти след в след, как будто один человек.

Этот «один» след привел к самой скале. Не сводя глаз с еле заметных следов, Баллы начал взбираться по ее уступам. Все остальные осторожно, но быстро следовали за ним. Вот они взошли на узкий выступ горы, извиваясь, он вел преследователей все выше и выше.

Для того, кто вырос не в горах, горные выступы могут показаться страшными. Без основательной тренировки лазить по ним трудно. Вот и старшине Василию Петровичу Иванову было нелегко поспевать за другими. С непривычки у него кружилась голова от такой высоты. А Сухов, живущий здесь уже давно, быстро и ловко научился лазить по этим горам. Он и сейчас не отставал от мальчика. Иногда, оглядываясь на своих бойцов, учил их, как взбираться по такой крутизне:

— Вниз, в бездну, не глядите — голова закружится, смотрите под ноги и шагайте как можно спокойнее и увереннее.

Да разве же получится так, как советует начальник?

Человек чувствует, что он забрался высоко, знает, сбоку пропасть такая, что и взгляда не хватает. Некоторые места выступа очень узки, чуть поскользнется нога и не знаешь, сколько десятков метров будешь лететь вниз, и ухватиться не за что: по бокам и ниже почти отвесная гладкая стена. Если бы еще на ногах были новенькие ботинки с шипами, то идти было бы легче. А местами выступ становился таким незначительным, что приходилось всем телом прижиматься к прямой горной стене. Правда, в таких местах настораживались не только пограничники, но даже и Сухов, и следопыт Баллы.

Самым последним шел Атамурт. Впереди него два колхозника, а потом пограничники, видимо, выросшие в горах. Они спокойно передвигались даже в самых опасных местах. Но Иванов, шедший перед ними, в трудных местах выступа перемещался с великой осторожностью. Впереди Иванова шел Сухов, а самым первым — Баллы. Журавлиной цепочкой преследователи взбирались все выше и выше. Если бы они шли весной или осенью, то, возможно, давно бы нырнули в облака. Но сейчас лето, сверху было видно чистое небо, а внизу почти на таком же расстоянии виднелась земля.

Когда проходили очередное трудное место, послышался тревожный вскрик Иванова. Шедший последним Атамурт сразу же присел. Сухов быстро оглянулся и, ухватившись левой рукой за выступ камня, успел протянуть правую Иванову, еле державшемуся за небольшой камень. Старшина испугался, обессилел.

Контрабандисты бывают хитрыми, не идут по низу, особенно днем, когда их можно было бы настигнуть здесь и на лошадях. В эту пору они движутся по высоким, труднопроходимым скалам. Тут за ними не погонишься. Легко ли вот так взбираться по скалистой тропе.

Преследователи вконец устали. Каждый присел на отдых там, где стоял. Голова кружилась от одного взгляд да вниз. Там далеко, у нижней черты горизонта, остались небольшие холмы, покрытые весной красно-зеленым бархатом цветов, а летом их выжженными стеблями. Одна только полынь здесь порою выдерживала летний палящий зной. А справа вдали виднеется тугай под зеленым шатром ореховой листвы. Еще дальше зеленеющей полоской тянется ущелье с прохладным источником. Растущие возле него высокие чинары и ореховые деревья прикрывали землю широкой прохладной тенью. Берега источника обильно поросли мелким кустарником: ыргаем, инжиром, ежевикой. Когда-то в этом ущелье водились тигры, дикие кабаны. А сейчас здесь можно встретить шакала, гиену и лису.

Как ни жарко летом в здешних краях, но в горах всегда прохладнее. Сидящие на скале люди отдохнули, пот с них уже не струится, жара чувствуется меньше.

Только много сидеть нельзя, надо продолжать погоню. Если не догнать нарушителей днем, то с наступлением темноты их преследовать уже невозможно.

До захода солнца оставалось немного. Плохо, если оно закатится. Придется всю ночь провести в этом опасном месте. И не то, чтобы заснуть, но даже вздремнуть не удастся. А люди усталые, их обязательно будет клонить ко сну.

Сердце Атамурта все больше холодело от страха. Он с опаской смотрел вперед, словно лиса, учуявшая капкан. И все время раздумывал, предполагал: «Уставшие контрабандисты в дневное время отдыхают где-нибудь у поворота. Мы этих поворотов уже много миновали. Теперь преследуемые, наверно, близко. Они возможно видят, как мы идем по их следу. Могут выйти нам наперерез и открыть стрельбу. Те, кто идут впереди, будут сражены пулями и угодят в пропасть». Он то и дело судорожно глотал воздух.

Сухов давно заметил, что замыкающий трусит, и пытался оградить от него остальных.

— Ата, вернитесь на заставу, сообщите о нашем местонахождении и приведите к подножью горы повозку с продовольствием, — сказал он.

Лицо Атамурта от радости просветлело. Несколько выше начинался новый, наиболее опасный поворот. Он очень его боялся. Ата не без оснований казалось, что именно за этим поворотом притаились контрабандисты и ждут приближения цепочки преследователей. Тот, кто первым подойдет к засаде, должен стать мишенью для контрабандистов, а потом и последнему не сдобровать. Он посмотрел на товарищей так, как будто видел их в последний раз, затем повернулся и стал торопливо спускаться по узкому выступу.

Начальник заставы и его спутники, не нарушая прежнего строя, двинулись вперед. Быстро спускаясь к подножью, Ата обернулся и увидел, что Баллы подходит к тому страшному месту. И правда, когда мальчик достиг поворота, он заметил среди камней в заходящих лучах дуло винтовки. Но было поздно. Следопыт не успел отпрянуть назад, как прогремел выстрел, и он упал на гранитный «пятачок». Сухов рванулся к нему и не дал парню сползти с выступа. В это время прозвучал второй выстрел и пуля сшибла с его головы зеленую фуражку. Иван Павлович пригнулся к земле и немного отполз назад.

Началась перестрелка. Атамурт услышал ее и почти бегом пустился выполнять приказ.

Обе стороны не видели друг друга. Когда с этой стороны пытались приблизиться к Баллы, с той открывали усиленный огонь. А Баллы как упал, так и лежал неподвижно. Неизвестно, жив он или мертв. До самой темноты обеим сторонам ничего не оставалось иного, как настороженно лежать, не отрывая взглядов от неподвижно распластанного мальчика.

А Мурадгельды продолжал сидеть в той же печальной позе. Не зная, сколько про́шло времени, не замечая, что давно уже наступил вечер и овцы сами ушли на пастбище.

Вскоре, погоняя груженого верблюда, приехал Караджа. Увидев его, Мурадгельды словно пробудился от сна и поднялся другу навстречу.

— А, Караджа, ты уже возвратился? Как там в селе, все ли хорошо? — вяло спросил он.

— Заходил к вам домой. Все ваши живы и здоровы. Внуки по тебе очень соскучились. Окружили меня и засыпали вопросами: «Когда же привезешь дедушку я Баллы?». А где это он сам? Что-то не вижу, — оглядываясь, заметил Караджа.

Мурадгельды еще не пришел в себя, стоял в растерянности, а тот все допытывался:

— Ты случайно, Мерген, не слышал выстрелов?

— Откуда они доносились, — тревожно спросил Мурадгельды.

— Видимо, пограничники обнаружили то ли басмачей, то ли контрабандистов, и между ними была перестрелка.

— Где, когда? — беспокойно оживился Мерген.

— Неужели совсем не слышал? Мне в пути было хорошо слышно. А ты что задремал, небось?

— Откуда, спрашиваю, доносились выстрелы? — подошел к Караджа Мурадгельды. — Откуда?

— Кажется со скалы Гуручай.

— Караджа, посмотри за овцами, — попросил Мурадгельды, хватаясь за ружье, и тут же заметил, что кто-то бежит в их сторону:

— Мурадгельды-ага, несчастье! Таймаз-котур. перебил всех наших. Я вернулся, чтобы сообщить на заставу. Мерген-ага, горе нам!

Они узнали Атамурта, продолжавшего твердить:

— Мерген-ага, горе нам! Таймаз-котур перестрелял всех.

Мурадгельды, не дослушав последних слов Ата, устремился к Гуручаю. В одной руке у него кремневое ружье на подставках, в другой — тельпек с распустившимися завитками, а на языке — имя сына. Время от времени Мурадгельды вытирал тельпеком пот. От быстрого подъема задыхался, болели ноги, ныла поясница. Иногда считанные секунды отдыхал и снова торопился. Наконец, достигнув скалы Гуручай, по хорошо известным ему выступам карабкается вверх. Он прекрасно знал эти места. Знал, что чем выше, тем труднее тропа. До восхода луны еще далеко, а темнота успела уже полностью накрыть окрестность. Ощупывая рукой выступы, Мерген продолжал свой опасный путь. Поспешишь и чуть ошибешься, неминуемо полетишь в пропасть. И все же надо спешить.

Спина Мергена взмокла. Усталые ноги дрожат. Сквозь прерывистое частое дыхание слышится его голос: «Жив ли ты еще мальчик?..»

И вот впереди раздался строгий окрик: «Кто идет? Стой, стрелять буду!» Этот резкий окрик из темноты был для Мергена милее, чем колыбельная песня матери. «Слава богу, Сухов жив, значит, жив и мой сын», — затеплилась в его душе надежда.

— Это я, Мурадгельды Мерген, — крикнул он еще незримому пограничнику уставшим голосом.

Сухов говорил ему какие-то слова, но Мерген почти не понимал их смысла и еще быстрее шел на знакомый голос.

Луна еще не выбралась из-за гор, но холодный свет ее уже озарил макушки и даже бока наиболее высоких скал. Мерген уже стал различать и дорогу, и людей. «Если бы Баллы был жив, — подумалось ему, — он бы услышал мой голос и бросился бы ко мне навстречу».

В голову лезли недобрые мысли. Он не заметил даже слез, которые невольно катились по щекам. "Вах, почему я сам не пошел по следу? Дитя мое, следопыт мой маленький, зачем не я попал под пули?»

Как только руки его коснулись Сухова, Мерген присел, положив у ног ружье и тельпек.

— Где он, жив ли, дорогой мой мальчик?

Сухов не спешил с ответом. Постарался успокоить Мурадгельды:

— Потеряно много крови, но рана, кажется, не опасная.

Мерген подполз к лежавшему мальчику, которого с наступлением темноты удалось перетащить в безопасное место. Руки его были горячими. Послышался слабый голос Баллы:

— Это ты, папочка? Дай мне воды.

Иван Павлович быстро открыл флягу и поднес ее ко рту Баллы. Однако дал мальчику выпить лишь несколько глотков. Промочив горло. Баллы вроде бы уснул. Было прохладно. Мерген снял с себя халат и укрыл им сына.

Среди сидящих никто не мог вздремнуть. Это было бы опасно. Чуть шевельнешься во сне и прости, прощай… Можно до рассвета и пободрствовать, да гляди еще и раненый начнет метаться от боли. Нужно и за ним присмотреть.

Начинало светать. Лица людей стали ясно различимы. Они были печальны. Мерген, горестно вздыхая, взглянул на пограничника Иванова. Этот симпатичный парень был тоже сильно расстроен…

Стало совсем светло, и тропа стала хорошо видна. Сухов поднялся.

— Ну, товарищи, тронемся. А вы, старшина Иванов, — сказал он негромко, — останьтесь с Мергеном. И когда проснется раненый, подумайте, каким образом его в полнейшей сохранности доставить вниз. А там должна быть уже повозка. — Затем Сухов обратился к Мурадгельды:

— Мерген-ага, думаю, что опасности для жизни вашего сына нет никакой, отвезете его вместе со старшиной в больницу, а мы продолжим преследование.

И он с людьми отправился к тому месту, откуда стреляли контрабандисты. Пробирались осторожно. Миновали поворот. Баллы, оказывается, упал в небольшую, похожую на чашу, ямку у самого поворота. Когда сейчас, уже засветло, они перешагивали через спасительную чашу, увидели на дне ее запекшуюся кровь.

Сухов остановился и осторожно посмотрел за поворот. Но сколько он ни вглядывался в то место, откуда вчера стреляли, опытный глаз пограничника не отметил там никаких признаков опасности, видимо, нарушители отправились дальше.

После этого поворота и несколько выше него выступ становился шире. Чуть подальше на нем уместилось несколько крупных, оглаженных временем, камней. Наверно, из-за них и был подстрелян Баллы. Если бы бандиты пропустили мальчика за поворот, то пули попали бы в Сухова, а следопыта могли бы взять живым.

Иван Павлович сокрушенно покачал головой и не заметил, как сказал вслух: «Чуть не отдал ребенка в руки извергов». Он понял, что враги были в более выгодном положении, и подумал: «Да, правду говорят: тому легче бывает в схватке, кто лучше знает местность».

В каменной стене́ виднелась пещера. Сухов подошел к ней с револьвером. Вход в нее узок, а внутри она более обширна. Можно встать во весь рост и даже пройтись по пещере. В ней было смрадно Контрабандисты, видимо, приняли изрядную долю опиума, теперь их догнать нелегко. В одном углу валялись дрова. В другом беглецы, наверно, разводили огонь и кипятили чай. На потухшей золе заметен след кумгана.

Пограничники молча осматривали пещеру. Вдруг послышались приближающиеся шаги. Люди в удивлении переглянулись. Сухов осторожно выглянул наружу. Увидел, как из-за поворота показался Баллы, а за ним Мерген-ага и Иванов. Мальчик, медленно ступая, шел сам. Сухов забеспокоился. И все же, не скрывая радости, шагнул им навстречу:

— Мерген-ага, да что же это вы делаете, почему не спустились вниз?

— Нести раненого вниз по узким выступам нелегко, да и опасно. К тому же мальчику стало лучше. Рана, возможно, и вправду не из опасных. Мало того, что са́м пошел, так еще и непременно хотел знать: как тут у вас. А я прикинул: до вершины недалеко, с нее же легче спускаться вниз. Правда, там, где кончается выступ, будет почти отвесная стена и взобраться по ней нелегко, но как-нибудь и ее одолеем…

Мурадгельды хорошо знал горы. Как он и говорил, выступ уперся в каменную стену, вышиною в человеческий рост. Было нелегко поднять туда ослабевшего мальчика. Взбираясь по неглубоким ступенькам, кем-то выдолбленным в стене, Сухов и Иванов первыми одолели этот подъем Баллы уверял, что и сам взберется наверх. Но снизу Мерген, а сверху Иванов помогли ему подняться на вершину кручи. Остальные тоже поднялись. Немного отдохнули. Теперь они должны расстаться: Иван Павлович с пограничниками отправится в одну сторону, а Мурадгельды с сыном — в другую, туда, где легче спускаться мальчику.

Мурадгельды пристально поглядел на Сухова, видимо, хотел что-то сказать ему, но, заметив на лице пограничника смущение, сдержался.

— Мерген-ага, вы что-то хотели мне сказать? — несмело спросил Сухов.

— Действительно, хотел сказать, но сейчас этого не стану делать, — отмахнулся Мурадгельды.

— Почему же не станете? Возможно то, что вы скажете, пойдет мне на пользу.

— Ну, если так, — помедлил Мерген. — У нас, туркмен, говорят: «Кто не послушается старшего, того постигнет неудача».

— Верно говорите, Мерген-ага. Я должен был прислушаться к вашим словам, — подтвердил пограничник.

А Мерген продолжал свои горькие рассуждения:

— Это верно, что Баллы стал хорошим следопытом, но ведь он еще мал, а горы здесь коварные и враг не из простых… Не послушавшись меня, вот вы со всей этой горной сложностью да вражеской хитростью и повстречались. А поступи вы более хитро, наверняка, поймали бы контрабандистов в сети, которые они расставили для нас…

Мерген умолк и посмотрел на приунывшего Сухова. И тут же добавил:

— Ну, ничего, не огорчайтесь. Значит, Баллы было суждено это несчастье, а сама рана, кажется, и вправду не тяжелая, быстро заживет. Но в следующий раз постараемся быть более вдумчивыми и осторожными.

— Да, конечно, мы малость сплоховали, могли бы захлопнуть контрабандистов в их собственном капкане, — огорченно проговорил Сухов. — Он помолчал в раздумье и тяжело вздохнул: — Верно, говоришь, Мерген-ага, чтобы быть хорошим пограничником, нужно отлично знать горы и уловки тех, кто в них шатается.

В это время к подножью горы с ее более покатой стороны подкатила повозка и стоящие там люди отсюда, сверху, казались муравьями. Сухов и Мерген простились. Мурадгельды и Иванов, помогая Баллы, стали осторожно спускаться вниз.

Сухов понимал, что ему легче было настигнуть контрабандистов, если бы с ним остался Мерген, но нелегко было сказать отцу: «Поручи раненого сына Иванову, а сам помоги нам преследовать нарушителей». Не смог сказать так еще и потому, что считал себя в мере виновным в том, что произошло с Баллы.

Солнечные лучи лишь коснулись вершины черной горы, глубоко врезавшейся в небо. Но по ее пологой стороне уже поднимались всадники. Впереди ехал комендант участка Петр Андреевич Метелин. Сухов пошел ему навстречу, коротко доложил обстановку.

Все немного отдохнули, позавтракали, и — снова в путь. Иван Павлович надел привезенную ему фуражку, взамен той, что сбита вражеской пулей, сел на коня. Дорога стала настолько ровной, что можно было уже по ней двигаться не только на лошади, но я на повозке. Пешие не отставали от всадников.

Когда они шли по неглубокой лощине, солнце было высоко и немилосердно палило. Пешие частенько вытирали пот со лба.

Во время очередного отдыха Метелин и Сухов внимательно осмотрели следы. Они как раз пересекли то место, где, видимо, давно прошло стадо, и поэтому новые следы были отчетливей старых.

— Смотрите, один след, как и говорил Баллы, намного крупнее других. Носки здесь немного внутрь, этот человек, видимо, больше и тяжелее своих товарищей, так как вмятины на земле более заметны.

Внимательно всматриваясь в них, Метелин заметил:

— Мальчик, по всему видимому, толковый. Это, вероятно, все-таки шел Таймаз-котур. Значит, по мнению Баллы, эти люди прошли здесь ночью?

— Ну да, завели нас на тесный и скользкий выступ, в горную ловушку, а сами ушли оттуда. Если бы мы совсем не знали эту тропу, вряд ли удалось бы на ней удер жаться ночью. Да и днем там опасность за опасностью подстерегает.

— Та-ак. Если контрабандисты ушли из пещеры примерно в 8 часов вечера, то за сколько часов они могут дойти до этих мест?

— По-моему, шли они очень быстро, зная, что за ними гонятся. Жизнь дорога. Часа через два, примерно в десятом часу вечера, они могли быть уже здесь.

— Следовательно, они еще до рассвета должны добраться до села. Весь вопрос в том, куда нарушители отправились, в какое село пожаловали?

— По моим расчетам, товарищ комендант, контрабандисты должны были придти в село около пяти часов. До того, как проснулись те, кто совершает намаз. Быстрее пешим, да еще с грузом, подобного расстояния не одолеть. До рассвета им не добраться ни до одного села.

— Если их возглавляет Таймаз-котур, то он, по-моему, должен направиться в село Тязекала. Хотя не исключено, что завернет и в какое-то другое близлежащее селение. Он один из самых известных людей в этом районе. В каждом здешнем селе у него есть знакомые. У многих он может оставить свой груз. Но вы верно говорите, контрабандисты целой гурьбой войти в одно село незаметно не смогут.

Метелин снял фуражку, вытер платком широкий лоб. Несмотря на невысокий рост, он ловко вскочил на коня. Усатому высокому пограничнику приказал идти по следам, а сам погнал коня так быстро, что Сухов со своим коноводом еле успевал за ним. Метелин не собирался идти по следу контрабандистов. Он молча скакал к селу Тязекала.

После полудня по широкой фургонной дороге молокан он и его спутники начали спускаться с горы. Село Тязекала находилось внизу, а чуть восточнее были едва различимы контуры районного центра, часовни Курбан-мурада, села Тальки, Ганджик, Гагшал, а уже совсем дальше желтели необозримые пески.

— Товарищ майор, контрабандисты прошли здесь, видимо, ночью, — предположил Сухов. — Днем они по этой заметной дороге спускаться, пожалуй, не посмели бы.

— Наверно, так оно и есть, — ответил Метелин и, натянув поводья, приставил к глазам бинокль. Стал молча вглядываться в очертания села Тязекала. — До захода солнца надо до него добраться, — проговорил он и снова опустил поводья.

Рысью уже перед вечером они пересекли русло Акяба.

Колхозники Тязекала пришли на собрание. Перед людьми, сидящими полукругом возле старенького домика, стоял покрытый красной материей стол. Один из сидящих за столом поднялся и заговорил. По левую сторону от него находился Ораз Мамедниязов. Остро отточенным карандашом он что-то отмечал в тетради. Обводил взглядом собравшихся, как будто отыскивая кого-то.

Все сидели на земле. Большинство одето в халаты, На головах тельпеки. Молодежь была в рубашках, тюбетейках-тахья. Кто сидел, поджав под себя ноги, кто на одном колене. А в сторонке некоторые даже прилегли, опершись на локоть.

Еще одного, сидевшего за столом, звали Самед Овезов. Он был низкого роста, усатый. До прихода в это село Овезов служил в Туркменском кавалерийском полку. И сейчас он, словно на военной службе, ходил в сапогах, опоясанный ремнем. Маленький тельпек носил почти набекрень. Если кто-нибудь из сидящих заговаривал хотя бы тихо, он предупреждал: «Перестаньте говорить!».

Колхозники слушали Ходжамурада.

— Совершенно правильно, — кричали они, то и дело прерывая выступление.

А Самед все время утихомиривал сидящих: «Да не шумите же!».

— Звенья, составленные в начале весны, распадаются. Колхозники переходят из звена в звено. Звеньевые не знают своих людей.

— Верно говоришь! — снова раздало́сь несколько голосов.

И Самед опять быстро поднялся, забарабанил кулаками по столу: «Прекратите же наконец кричать!».

— Почти треть колхозников не выходит на работу. А те, кто выходит, работают не больше пяти-шести часов. Есть даже такие, кто по десять дней не показывается в поле. Скоро уже начнется сбор хлопка. До этого времени просто необходимо наладить трудовую дисциплину.

Нужно строго наказывать лодырей. Штрафовать, порицать, а если и это не поможет, ставить вопрос на собрании об исключении из колхоза. Фамилии лучших вывешивать на красные доски, а лодырей — на черные. О передовиках писать в районной газете «Колхозчы сеси» («Голос колхозника»), чтобы их имена знал весь район. Слышишь, Бяшим Полаев! — спросил Ходжамурад, глядя на узкоглазого человека с немного вытянутым лицом.

— Да, слышу! — торопливо ответил редактор районной газеты. — Обязательно будем писать.

Только Бяшим сел на место, как послышался стук конских копыт.

Ходжамурад прочитал все пункты своего проекта. Когда проходило голосование по решению, подъехали Метелин, Сухов и, не слезая с коней, остановились в сторонке. Тут же сидящий в первом ряду здоровенный человек резко поднялся и, словно стараясь показать приехавшим, какой он рачительный, громко заговорил:

— Товарищи! Очень правильно сказал Ходжамурад. надо все записать в протокол. И если все это мы будем выполнять, дела в нашем колхозе пойдут хорошо.

— Таймаз говорит правильно! — выкрикнули несколько голосов.

Выступивший обратился к недавнему докладчику:

— Товарищ Ходжамурад, командиры приехали, нужно встретить их, — и вместе с колхозником, сидевшим рядом, направился к всадникам. Подошел к Сухову, чтобы принять у него поводья и пригласить на собрание.

Сухов в подошедшем человеке узнал Таймаз-котура. Он не предполагал, что встретит его на колхозном собрании, и удивился.

— Таймаз? Когда же вы сюда пришли?

— Зря, товарищ командир, удивляетесь, я же член этого колхоза, в нем посильно и работаю. Слезайте с коня и пойдемте лучше на собрание.

— Странно… На ногах у вас сапоги.

— Товарищ командир, вы сами как-то странно говорите. Я всегда хожу в сапогах.

— А чарыки совсем не носите?

— Иногда, конечно, ношу и чарыки.

— Не иногда, а вот, например, этой ночью вы были в чарыках…

Таймаз сделал вид, что не понял слов Сухова:

— Ночью я спал в постели без чарыков, босиком, обняв свою жену.

— Ты и сегодня выходил в поле?

— Раньше всех, да и лучше всех работал. Товарищ Ходхамурад говорил сейчас на собрании, что имена хорошо работающих колхозников, таких скажем, как я, будут вывешиваться на красную доску.

— Но когда именно вы вышли на работу?

— Как раз во время восхода солнца.

— Два дня и три ночи вы были в горах, а сегодня успели еще и поработать?

— Уже около года мне не доводилось быть в горах. Два дня, действительно, не выходил на работу, жена болела и меня отпустил звеньевой. Эти дни я провел дома, у постели больной. Если нужны свидетели, найду их сколько угодно.

Собрание уже подходило к концу. Колхозники начинали расходиться по домам. Сухов и Метелин сошли с коней. Ходжамурад, председатель колхоза, молла Мухамеднияз, Баба Гарабек, секретарь партячейки Джаны Мамед и Самед Овез подтвердили, что они видели, как Таймаз с рассвета работал на колхозном поле.

Сколько ни расспрашивали Метелин и Сухов Таймаза, он повторял одно и то же. Наконец, майор подумал про себя: «Так как люди бывают похожими и следы их ног могут быть сходными, может, границу нарушил вовсе и не Таймаз».

Три дня они искали и сопоставляли следы, но ничего определенного не установили. «Контрабандисты в конце концов попадутся», — решили они и стали еще больше укреплять свой участок границы. В это время невдалеке от Тязекала была поймана группа нарушителей и тревогу отменили.

Через несколько дней Сухов и Метелин пришли в больницу справиться о здоровье Баллы. Врач сообщил нм, что мальчик уже поправился, рана почти зажила и сегодня, завтра его выпишут. Они долго и серьезно беседовали с Баллы Комендант дивился смышленности мальчика. Тот в свою очередь удивился тому, что они у большой дороги, спускающейся к Тязекала, потеряли след, не смогли доказать, что именно Таймаз нарушил границу, и упустили возможность наказать этого отъявленного контрабандиста.

Вернувшись из больницы в родное село, Баллы стал ходить в школу. Его любили и ученики, и учителя. Взрослые тоже с почтением относились к юному следопыту.

В летние каникулы мальчик решил надолго уехать в горы помогать отцу пасти овец. С этими добрыми намерениями он подошел к дому старшего брата Ораза. Оттуда слышались голоса:

— Пойми же, сынок, я без него скучаю.

— Понимаю, папа, но все равно на этот раз не бери его с собой в горы. Помнишь, что он там пережил в прошлом году. Пусть этим летом поживет у дяди, привыкнет к Дурсун.

— Боюсь, сынок, что он без меня нигде не усидит.

Узнав голоса отца и брата, Баллы вбежал в дом. Обычно мальчик после длительной разлуки сразу бросался к отцу и повисал у него на шее. Сейчас он же этого не сделал. Лишь поздоровался, как взрослый, протянул обе руки.

— Жив-здоров, Баллы-джан?

— Благодарно, папа, жив-здоров.

— Не напоминает ли о себе рана?

— Рана, папочка, спасибо докторам, давно зажила. А как там Караджа-ага?

— И он жив, здоров, слава аллаху, — ответил Мурадгельды, любуясь сыном.

Баллы повзрослел за зиму стал выше ростом и вроде бы стройнее, голос немного погрубел. Но все же он еще оставался мальчишкой. Ночью сын тихо рассказывал Мергену: «Я, папа, научился стрелять. Прямо в мишень никто из моих товарищей так точно не попадает. Теперь, наверно, и твое ружье не будет для меня тяжелым».

— Нет, сынок, этим летом тебя я в горы не возьму. Лучше поезжай к дяде, хорошенько отдохни.

— Если ты так хочешь, послу, побуду у него несколько дней. Но все три месяца я там не проживу. Буду по тебе скучать, по горам.

Рано утром Мурадгельды отправился в горы, а Баллы в село «Ашхабад» — к дяде. Но не вернулся оттуда ни через три, ни через пять дней. Видно, Ораз был прав. Наверно, заигрался с Дурсун. Что-то долго задерживается. «Ну, да ладно», — успокаивал себя Мерген.

Только за пять дней до начала учебного года он приехал в горы к отцу. Но это был уже не прежний Баллы. Парень стал любить одиночество. То вдруг тихо и грустно запоет, то сидит и глубоко вздыхает, может, даже сам не ведая о чем.

Мурадгельды — человек наблюдательный. Улыбается и думает про себя: «Ладно, погоди немного, кончишь школу и, если будем здоровы, то сделаем так, чтобы ты не вздыхал».

Снова потянулись учебные дни. Но раньше перед выходными Баллы приезжал в горы, помогал отцу, играл с Акбаем. Теперь же, чуть выпадет свободное время, парень мчался прямо в село, к дяде.

Правильно говорится: «В народе не без воров, в горах не без волков». В один из осенних дней, возвратясь из школы. Баллы застал у брата Ораза гостя. Поздоровались. Седобородый человек пристально вглядывался в облик парня, словно что-то изучая в нем. Возможно, Баллы показался ему мальчишкой, и гость вроде бы даже с сожалением вздохнул. Но тут заговорил Ораз:

— Баллы, быстрее кушай и в путь. За тобой приехал Курбан-ага. У него украли верблюда с верблюжонком. Надо будет помочь их найти.

Баллы вымыл руки, сел к дастархану, пригласил гостя. Но тот поблагодарил, торопливо пробормотав:

— Мы только что поели, а теперь вот спешим.

— Яшули, откуда вы? — спросил он во время еды.

— Из Ак-Кала.

— А где потеряли верблюдов?

— Мы пустили их в поле на западной стороне села, где много колючки. Всегда так делали и они сами с пастбища возвращались домой. А вот вчера не вернулись. Всю окрестность обшарил — никаких следов.

Баллы поел и, чтобы расположить к себе яшули, попросил:

— Курбан-ага, прочитайте молитву.

Это понравилось старику. Едва прочитав молитву, он сказал:

— Ну, Баллы-джан, поедем. Не будем мешкать. Ты уж помоги нам разыскать верблюдов. Без них наши дела плохи. Собирались мы саксаула привезти из песков — не успели. Детишкам тоже плохо без верблюжьего молока. Да и верблюжонок уже подрос.

— Курбан-ага, не печальтесь, найдем ваших верблюдов, — подбодрил старика Баллы. И в эту минуту он показался яшули совсем взрослым парнем.

Баллы с Курбан-ага отправились в путь. Перед заходом солнца они достигли того самого поля возле Ак-Кала, которое поросло колючкой и красными цветами.

Баллы внимательно всматривался в песок, примятый верблюжьими ногами. Каждую ступню он изучал так, словно расшифровывал древнюю печать с витиеватой арабской вязью. Запоминал их очертания. Заметив овально вытянутые отпечатки, ямочки, бугорки, черточки, оставленные на песке, он закрывал глаза и старался повторить все эти приметы в памяти. Наконец, видимо, крепко запомнил все и пошел по следам верблюдов.

— Курбан-ага, а верблюдица ваша не в перевалку ли передвигалась? И у верблюжонка это немного заметно.

Курбан-ага внимательно следил за действиями мальчика и после этих слов лицо его просветлело.

— Ну и молодец же ты, парень, — сказал он, похлопывая следопыта по спине. — У верблюдицы действительно неровная походка. Но это было заметно лишь для очень внимательного глаза. При каждом шаге она задние ноги чуток отводила в сторону, и верблюжонок унаследовал от матери такую походку. Но как ты, парень, об этом догадался?

— Вот, смотрите, как шла ваша верблюдица: задними ногами едва касалась крайних колючек. А глядите, как она их ставит. Основная тяжесть приходится на наружную часть ступни. Пойдемте, Курбан-ага. Теперь уже нечего медлить, — проговорил Баллы и стал убыстрять шаги, порою даже переходя на бег.

«Неужели и верблюдов Курбан-ага тоже увел Таймаз-котур?» — подумал он, останавливаясь. Стал искать какие-либо характерные признаки своего предположения. Но их не было. «Слава богу. Это, видимо, не Таймаз-котур, — успокоился он, но тут же невдалеке приметил крупные следы от туркменских калош.

След глубоко врезался в песок. Увидев эти приметы. Баллы сначала было решил: вор или же высокий, или низенький, но очень толстый человек. Правда, у маленького толстого человека нога обычно не бывает такого большого размера. Но, возможно, вор натянул на ноги шерстяные туркменские носки?..

Верблюдов погнали на север. Животные, видимо, пытались повернуть направо, домой, и вор все время шел и подхлестывал их с правой стороны. Шагал часто, быстро, кое-где даже бежал, преграждая путь то верблюдице, то верблюжонку. Но даже тогда шаги вора не были широкими. Иногда он вставал на носки. «Вероятно, это все-таки толстый человек среднего роста, очень подвижный, — уточнил свои предположения Баллы.

Частые шаги, манера не сближать кромки ступней, то и дело подниматься на носки показались Баллы знакомыми. Но он никак не мог вспомнить, где видел эти характерные признаки.

Когда следопыт и яшули добрались до большой песчаной дороги, невдалеке от Ак-Кала и затем повернули на восток, начало темнеть. А в темноте разве можно идти по следу? Баллы вынужден был провести ночь в доме Курбан-ага.

Курбан-ага часто слышал про добрые дела Баллы-следопыта, но раньше не был с ним знаком. Да и вообще в селе Ак-Кала не было, пожалуй, человека, который бы не слышал это имя. Многие знали, что Курбан-ага поехал за Баллы. Под вечер, когда Курбан-ага и Баллы лазили среди колючек, высматривая следы, колхозники с любопытством за ними наблюдали.

Жилище Курбан-ага состояло из маленького однокомнатного глинобитного строения. Ни веранды, ни коридора здесь не было.

Когда Баллы вслед за Курбан-ага вошел в дом и поздоровался, все семейство сидело, сгрудившись у керосиновой лампы. У Курбан-ага было пять дочерей и три сына. Если бы все дети Курбан-ага остались живы, то их бы сейчас сидело гораздо больше. Многих его детей унесли корь, коклюш, скарлатина, оспа. Четверо старших — девочки, за ними идут подряд три сына, а самая маленькая тоже девочка. Все дети Курбан-ага, кроме младшей, учатся в школе и работают вместе с отцом в колхозе.

Урожай сейчас убран. Дети уже не ходят в поле. Старшие дочери, сидя вокруг лампы, занимаются вышивкой. Они немало помогают семье. А с недавних пор в дом Курбан-ага зачастили даже сваты.

Все с любопытством взглянули на молодого парня, вошедшего вслед за отцом в их дом. Но старшие дочери тут же засмущались и, соблюдая приличие, занялись своим делом.

Жена Курбан-ага отставила прялку, ответила на приветствие Баллы и обратилась к мужу:

— Ну, как отец, что-нибудь удалось обнаружить?

— Пока ничего особенного.

— Следопыта не нашел или он не согласился искать?

— Я привел следопыта с собой.

— А где же он? Неужели этот мальчик и есть Баллы-следопыт?

Слова жены пришлись Курбан-ага не по душе. Поэтому он не стал отвечать на ее вопросы.

— Много не болтай, лучше поскорее напои нас чаем.

Улицу заливал лунный свет. На небе появились яркие светлячки звезд. Услышав о приезде Баллы-следопыта, односельчане стали понемногу собираться в доме Курбан-ага. Пили чай, наблюдали за парнем. Один из гостей, собравшись домой, вернулся и сообщил:

— Небо затягивают тучи.

Услышав эту новость, все высыпали во двор.

— Украшение пустыни — вода, украшение во́ды — лебедь. Побольше бы выпало осадков в этом году, — проговорил старик, глядя в облачное небо.

Все, кроме Курбан-ага, молили о том же. Они заботились о будущем урожае. Как говорится в пословице: «Коза печется о жизни, а мясник о мясе», так и Курбан-ага не хотел дождя. Он боялся, что следы после этого не будут заметны.

Спать Баллы лёг рядом с хозяином. Среди ночи он вдруг спросил:

— Курбан-ага, где сейчас коренастый человек, прислуживавший Кара-ходжа?

— Не знаю, сынок. Может и его выпроводили в другие места. Был бы Кара-ходжа сейчас здесь, он бы нам точно сказал, кто украл верблюдов. А где теперь он сам и его прислужник — неизвестно.

— Эх, что ни говорите, а этот коренастый человек здесь. Скорее всего он бродит где-нибудь поблизости, — заметил Баллы.

Вскоре он заснул, а Курбан-ага еще долго ворочался в раздумье. Не мог понять, почему это Баллы спросил о работнике Кара-ходжа. Думал о том, как дальше будет жить, о завтрашних поисках и, наконец, заснул.

Разбудил их шум сильного дождя. Он слышался не только с улицы. Жена Курбан-ага подставила под те места, где протекала крыша, ведра, банки, миски. Под потоком дождевых капель все это шумело, звенело, плескалось на свой особенный лад. Вслушиваясь в подобную музыку, полусонный Баллы никак не мог понять, что бы это значило. Вода, скопившаяся на одеяле, просочилась сквозь ткань, и потекла по ногам мальчика, будто по ним пробежала холодная ящерица.

Он открыл глаза. Увидел, что все уже проснулись, на дворе светло, а дождь вроде бы перестал. Выглянув на улицу, мальчик понял, что дождь был сильный: то там, то здесь сверкали лужи. После такого ливня никаких следов, конечно, не обнаружишь.

— Да, не дождь, а прямо-таки ливень прошел.

— И сейчас еще немного моросит, — сообщил вернувшийся Баллы, глядя с сожалением на Курбан-ага.

— Вот наказание, — озабоченно покачал головой хозяин, вешая на место полотенце.

Баллы тоже стал умываться.

— Ну, а можно ли, сынок, после этого идти по следу?

— Ливень, наверное, все смыл, но как бы то ни было, пойдемте, — ответил юный следопыт.

Позавтракав, хозяин и гость вышли на улицу. Выбрались на большую дорогу и от того места, откуда из-за темноты вернулись вчера, пошли дальше. Следов не было видно. Дождь наконец совсем перестал. Показалось солнце. Но по мокрой песчаной дороге все еще трудно было идти. Следовали по обочине.

Не доходя до села Гызганлы, увидели впереди какого-то человека. Он тоже их заметил и пошел от дороги в сторону. Баллы осмотрел следы незнакомца и попросил Курбан-ага догнать и остановить пешехода.

— Эй; джигит, погодите-ка немного, — крикнул старик.

Они подошли к незнакомцу и поздоровались. Курбан-ага сразу узнал его и сильно удивился. Это был тот самый человек, что служил у Кара-ходжа. Баллы же посмотрел на его шерстяные носки, калоши на ногах.

— Ага, скажите, пожалуйста, как вас зовут? — спросил он.

— Нас зовут Селим-шихом, наши предки были сильны, как сильно пламя. Да буду я жертвой своих предков, если это не так.

— А где ваш дом? — поинтересовался юный следопыт.

Селим-ших глянул на мальчика так гневно, что чуть глаза не выкатились из орбит. Черные брови нахмурились.

— Тебя, парень, я и раньше видел. Ведь недаром сказано в писании: «Кто много озорует, тот обязательно споткнется». Смотри, на сильных, замахиваешься, будь поосторожнее. Как бы отцу твоему плакать по тебе не пришлось. — Затем он обратился к Курбан-ага:

— А у вас, яшули, есть ко мне дело?

— Есть. Мы ищем пропажу. Откуда и куда вы идете, ответьте же мальчику.

— Придет время и он получит заслуженный ответ. Вам же, яшули, могу сказать одно: я из села Ак-Кала. Теперь удовлетворено ваше любопытство?

Курбан-ага удивился:

— Я ведь тоже оттуда. В Ак-Кала нет человека по имени Селим-ших. Мне кажется, я вас видел в другом месте.

— Яшули, не тяните времени. Если у вас ко мне дело, говорите, а то мне не очень нравятся ваши двусмысленные намеки.

— Дело-то есть, но относится ли оно к вам, не знаю, — смутился Курбан-ага.

— Вот и хорошо. Прощайте! — сказал Селим-ших и, часто шагая, пошел своей дорогой.

И лишь отойдя от них на почтительное расстояние, обернулся, но увидев, что старик и мальчик вроде бы шли не за ним, успокоился.

Медленно шагавший Баллы спросил у своего спутника:

— Ну, что, узнали Селим-шиха?

— Узнал, сынок, видел его у Кара-ходжа не раз. Ты считаешь, что это он украл верблюдов?

— Если узнали, очень хорошо. А вор именно он, Селим-ших, и никто другой. Сейчас же попросим председателя сельсовета задержать его.

Курбан-ага и Баллы немного обождали и поодаль пошли за Селим-шихом до самого села.

Следователь милиции узнал коренастого еще издали:

— А, Селим-ших, опять попался. Садись! — грозно ткнул он рукою в угол. Селим-ших как-то неуклюже опустился на указанный стул.

— И вы присядьте, — вежливо попросил он Курбан-ага и Баллы.

Селим-ших, сердито ерзая на стуле, указал на пария:

— Этот молокосос обвиняет меня в воровстве. Я происхожу из рода святых…

— Знаем, знаем, — оборвал его следователь. — Когда такой же святой Кара-ходжа был в смятении, ты ограбил его дом, но тогда мы тебя отпустили, а сейчас помолчи.

Затем следователь обратился к Курбан-ага:

— Ну, яшули, говорите.

Курбан-ага рассказал о том, как потерял своих верблюдов, как искал их.

— Значит, распознали след Селима?..

— Не я, а этот юный следопыт, — указал он на Баллы.

Следователь повернулся к парню:

— Неужели ты тот самый Баллы-следопыт? Я думал, что это какой-то особый человек. Ну, если ты узнал следы, нашел вора, то поедем и поищем самих верблюдов. А вы побудьте здесь, пока мы не вернемся, — попросил он Курбан-ага.

Приказав никуда не выпускать Селим-шиха, он вместе с Баллы отправился в дорогу. На автобусной остановке они сели в машину, следовавшую в Гызганлы.

— Надо было бы захватить и Курбан-ага, иначе как мы узнаем его верблюдицу? — стал сокрушаться следователь.

— Узнаем, — отозвался Баллы. — Это должна быть крупная светлая верблюдица, с небольшим верблюжонком.

— На свете много светлых верблюдиц, была бы у нее своя метка.

— Это единственное животное бедного человека, откуда на нем быть какой-то метке, — ответил парнишка. — Если мы пойдем по обратному следу Селим-шиха, мы в конце концов найдем верблюдов. Верблюдица к тому же стельная.

— От самого яшули это услышал или от кого другого?

— Ни от кого я не слышал. Это нетрудно было заметить, когда изучал следы. Каждый раз, когда Селим-ших заходил справа и не давал верблюдице свернуть с дороги, она, бедняжка, широко расставляла задние ноги и мочилась.

— И это означает, что она стельная? — снова поди-, вился следователь.

— Если она ведет себя цмеино так, то, конечно же…

— Смотри какой знающий. Сколько же тебе лет?

— Семнадцатый.

— А в каком классе учишься?

— В седьмом.

— Почему же только в седьмом? Кажется, парень смышленый.

— Поздно пошел в школу. Вероятно, мы приехали.

Они спрыгнули с подножки автобуса и быстро нашли то, что искали. Под припекавшим солнцем земля довольно быстро просыхала. Следы Селима были отчетливо видны. Идя по ним, они возле селения Гызганлы увидели стреноженную верблюдицу.

— Очень крупная верблюдица, — заметил следователь и посмотрел на пария.

— Кажется она и есть, ну-ка, подойдемте ближе и получше ее разглядим.

Они подошли ближе.

— Проверим еще следы, — сказал Баллы, внимательно всматриваясь в лунки ступней. — Нет сомнений, верблюдица Курбан-ага.

— Погляди-ка, Баллы, наверное, это ее новый хозяин, — указывая на быстро приближающегося к ним мужчину, заметил следователь.

Подошел крупнолицый человек и поздоровался.

— Что так внимательно смотрите на верблюдицу, пытаетесь узнать чья она?

— Мы это уже узнали. Она украдена и продана вам коренастым человеком. Не правда ли?

— Верно, коренастым. И нижняя губа у него немного отвисает, а лицом он очень смуглый.

— Когда и за сколько купил?

— Вчера за тысячу рублей.

— Что-то дешево…

— Он сказал, что у него случилась беда, жена померла, пришлось срочно продать.

— А где же верблюжонок?

— Он мне продал только ее, верблюжонка не было.

— Вора мы поймали. Отведи верблюдицу в районную милицию и получи там свои деньги.

— Сейчас прямо и идти? — растерянно спросил джигит, не сводя глаз с милиционера.

— Лучше сразу и отправляйся, да скажи еще, пожалуйста, откуда пришел вор.

— Кажется, с западной стороны.

— Значит, он продал и верблюжонка в каком-нибудь из сел, расположенных в той стороне.

Новый хозяин верблюдицы погнал ее в районный центр. Следопыт и следователь еще долго искали верблюжонка, справляясь о нем в нескольких селах. Но не найдя никаких его следов, возвратились в район.

В кабинет следователя снова вызвали Селим-шиха. Как только он увидел здорового джигита, купившего золотистую верблюдицу, стал упрекать его:

— Эх, джигит, и не стыдно вам позорить святого человека? О, мои отошедшие в лучший мир предки, да буду я вашей жертвой, накличьте на этих безбожников заслуженную кару.

— Слушай, ших, не неси всякую чепуху, лучше поскорее возврати человеку деньги! — твердо приказал следователь.

Селим-ших неохотно достал из бокового кармана пачку денег и протянул хозяину:

— Как взял, так и лежат, ни копейки не тронул, да станут они ядом тебе, да не послужат они тебе для доброго дела!

— Проклятье собаки не опасно для волка, такие воры, как ты, не бывают святыми. Если будет позволено, я поеду, — обратился джигит к следователю и, сосчитав деньги, положил их в карман.

— Хотите ехать, пожалуйста, но в следующий раз, если придется покупать скот, будьте осторожны в отношении подобных святош, — ответил следователь и обратился к Селим-шиху:

— Кому продал верблюжонка?

— Верблюжонка я не видел. Аллах свидетель, честное слово, да покарают меня святые, клянусь могилами своих усопших предков, не видел верблюжонка.

Он неистово клялся, божился и в краже верблюжонка так и не признался. Но Курбан-ага был безмерно рад и тому, что нашел верблюдицу. Поблагодарив их, он ушел.

Следователь отпустил и следопыта, на минутку задержав его у двери:

— Баллы, когда тебе исполнится восемнадцать лет, и если у тебя появится желание работать в милиции, приходи. Ты будешь опытным работником, очень полезным человеком для нас, — и он пристально глянул на парня: — Наверно, комсомолец?

— В прошлом году вступил.

— Вот видишь — прямой путь тебе к нам, подумай хорошенько, интересно будет работать.

Когда Баллы попрощался и ушел, Селим-ших недобро покосился ему вслед и пробормотал: «Ничего, попадешься и ты в мои руки, тогда уж пощады не жди, я тебе отомщу за все».

Селим-шиха продержали несколько дней, ни один раз допрашивали. Предупредили: будешь заниматься воровством, — посадим. И на этом освободили.

Наступил день, когда Баллы закончил седьмой класс. Директор школы собрал всех и произнес напутственную речь:

— Товарищи, вы успешно закончили семилетнюю школу, но вам нужно продолжать учебу. В районном поселке имеется десятилетка, хочется, чтобы вы и ее закончили, а потом поступили в высшие учебные заведения. Надо сделать все возможное, чтобы продолжать учебу…

Наши села расположены возле границы, — перешел директор на другую тему. — Не так давно мы создали добровольческие отряды из комсомольцев и коммунист тов. Долг каждого из нас помогать пограничникам в охране рубежей нашей дорогой Родины.

Граница охраняется не только там, где стоят пограничные столбы или проходит дозорная тропа, но и во всех горных ущельях, среди скал, в колхозных поселках и на посевных полях. Если врагу какой-то хитростью удастся обмануть пограничников, то наши виноградные участки, хлопковые поля должны стать для него второй границей, каждый советский трудящийся должен стать для врага пограничником!.. Никогда этого не забывайте!!

— Наша молодежь неустанно помогает пограничникам, — сказал он на прощанье и привел несколько примеров такой помощи. Рассказал, в частности, о добрых делах Баллы.

И отец Баллы, и старший брат Ораз, и другие родственники с нетерпением ждали того дня, когда парень закончит семилетку. Все знали, что Баллы привык к Дурсун, что он ее считает хорошей и умной девушкой. Замечали, если Баллы не едет к дяде, то ему становится скучно и в горах, и в своем родном селе. Словом, всем было ясно, он любит Дурсун.

Однажды, не подозревая, что за ним кто-то наблюдает, Баллы оделся во все новенькое и стал разглядывать себя в зеркале.

— Баллы, братишка, куда ты собрался? — спросил его Ораз.

— Поеду к дяде.

— Нет, парень, к дяде тебе пока что ехать нельзя. Мы ведь посватались к ним. А сразу после сватовства, как известно, ехать к невесте неприлично.

Баллы сначала обрадовался, потом смутился и неохотно ответил:

— Хорошо, не поеду…

Что может быть на свете лучше, чем той? Все село к нему готовится. Джигиты приводят в порядок одежду чистят до зеркального блеска сапоги, упрашивают председателя колхоза дать им гнедого или серого коня. Некоторые не прочь померяться силами в борьбе. Строят предположения, с кем им придется вступить в схватку. Некоторые мечтают сыграть в кече-кече[8], подбирают себе партнеров.

Женщины и деву́шки тоже стали усердно готовиться к тою. Некоторые из них уже завершают замысловатую вышивку на вороте платья. Другие кончают ткать платки.

В доме Мурадгельды почти каждый вечер собирается много людей. Уже пригнаны овцы, заготовлен рис для плова. Во все села посланы люди, чтобы пригласить гостей. Принесенные подарки — атгулак: красные, зеленые платки, различные материалы — уже три дня висят на стенах, украшая дом. Женщины села почти каждый день приходят сюда любоваться подарками, которых становится все больше и больше.

— О, аллах, какой богатый подарок! Кто же это преподнес? Наверно, девушки? — восторженно спрашивает одна из посетительниц, дотрагиваясь рукой до нарядного платка. Другая с еще большим восхищением гладит зеленый шелковый платок с длинной темной бахрамой.

У Мурадгельды уйма дальних и близких родственник ков и знакомых, поэтому пришлось пригласить много народу.

Перед самой свадьбой вырыли ямы для очагов. Почти со всех концов села собрали большие казаны.

Давно шел спор, на чем ехать за невестой. Яшули решили, что ехать на конях и верблюдах долго, поэтому, мол, надо добираться поездом. Но те, кто имел хороших скакунов, быстроногих верблюдов, услышав о таком решении, сильно огорчились. Весь интерес поездки состоял в том, что пришлось бы весело скакать взад и вперед мимо кеджебе с невестой. И теперь, когда вышло не так, как они хотели, некоторые даже обиделись и не поехали за невестой. Другие, узнав, что придется ночь провести в доме невесты, сочли это неудобным и тоже не поехали. Но и желающих ехать оказалось немало.

Обычно мужчин и женщин, прибывающих за невестой, забрасывают камнями, по в эту процессию никто ничего не бросал, возможно потому, что люди приехали не на конях, не в фаэтонах, а на поезде.

В доме невесты было шумно и празднично. Но настоящий той состоялся у жениха. Сюда приехали почти все гагшалы с дальних пастбищ, гости из других сел. Дом самого Мурадгельды, дома его сыновей, соседей — все были полны людей. Пили чай, ели, потом снова пили чай. Затем яшули вызывали желающих побороться.

Площадка для этого была заранее подготовлена, мягко устлана. Зрители ее окружали кольцом. Передние ряды сидели, а задние — смотрели стоя. Яшули, искавший желающих померяться силами, вытащил в круг Атамурта.

— Кто может схватиться с этим пальваном? Желающий пусть скорее выходит на середину, а то я сейчас вручу этому пальвану приз, — крикнул он.

Но в центр никто не выходил. Яшули повторил свой призыв.

На середину вышел Таймаз-котур. Взгляды зрителей были́ прикованы к двоим пальванам, которые оголили икры, закатив штанины.

Пальваны поверх легких халатов опоясались пуховыми кушаками и, выйдя на середину, стали друг против друга. Каждый навернул на руку конец кушака противника и, крепко ухватившись один за другого, отступили назад, а затем стали пригибаться. Они оба старались улучить удобный момент, чтобы провести хитрый прием, и все большей больше наклонялись к земле. Они часто вступали в схватки на больших тоях, но друг с другом боролись впервые.

Атамурт был моложе Таймаз-котура, но, видимо, боялся его и старался не подступать к нему близко. Она они были безусловно сильны. Таймаз подступил к Ага с криком и легко поднял его вверх, крутнул вокруг себя и уже, казалось, что сейчас ударит соперника головой об землю. Но сделать этого не сумел. Правая ступня Ата нащупала землю и он удержался, не упал.

Таймаз сильно рассердился. Он знал: среди тех, кто их преследовал тогда в горах, был и Атамурт. Поэтому он хотел пригвоздить его прямо к земле. Решил отомстить, прикинув, что ему за это ничего не сделают, скажут, получилось, мол, нечаянно на тое. Ата тоже понял намерение Таймаза и стал еще более настороженно избегать схватки. Поняли это и следившие за борьбой старики, но распорядитель не мог поверить, что на тое может совершиться такое страшное дело. Понял это и кое-кто из зрителей. Большинство желало победы Ата.

Таймаз от злости изменился даже в лице. Глаза его покраснели, налились кровью. Он старался поудобнее схватить противника. Собрал все силы, крикнул и, взяв Ата за правую ногу, дернул, чтобы ударить об пол. Но Таймазу снова не повезло. Ата опустился в этот раз на обе ноги и с немалым трудом устоял на месте. Публика радостно зашумела. Со всех сторон послышались крики: «Ата-пальван, держись!»

Но Ата чувствовал себя неважно, как гласит пословица: «Какое там скакать на коне, лишь бы в седле удержаться». Он и не помышлял о победе, а лишь всеми си́лами старался выскользнуть из цепких и сильных рук противника, избежать рокового конца.

Борьба длилась долго. Пальваны устали. Старик, следивший за борьбой, крикнул: «Эй, люди, что если наградить их обоих и разнять?». Несколько человек поддержали яшули: «Правильно, их нужно разнять и наградить». Предложение пришлось по душе и Ата, но Таймаз, зло тараща глаза на яшули, отрицательно мотнул головой.

Борьба была продолжена. Борцы снова сошлись всхватке. Таймаз изнутри обвил правой ногой левую ногу Ата и, с криком подняв его, хотел опрокинуть наваничь, но тот опять удержался. Он достойно и долго сопротивлялся. Вот они оба замерли в напряжении. Наконец, Ата был опрокинут на правую лопатку, но и Таймаз боком задел землю.

Яшули хотел отдать приз Таймазу, но зрители подняли невообразимый шум и не позволили этого сделать. Была признана ничья. Пальваны чуть позже должны были возобновить борьбу. Но оба они сильно устали и судья усадил их отдыхать. Таймаз опять крепко рассердился, но молча подчинился решению и сел.

На борьбу за второй приз вышел высокий джигит. Старик-судья поднял его руку и крикнул:

— Эгей, люди! Этот джигит — чабан из песков, он может догнать бегущего зайца, а зовут его Кандым. Кто желает бороться с ним, выходи!

На середину вышел коренастый, ладный человек с серыми горящими глазами, отвисшими губами, смуглолицый. Яшули объявил, что его зовут Селим и он ших.

Схватились и эти пальваны. Селим-ших не стал долго тянуть, правым боком, искоса двигался к левой стороне Кандыма. Вдруг он ловко поднял противника и стал вертеть вокруг себя. Кандым поджал длинные ноги. Публика неистово шумела. Селим-ших долго раскручивал Кандыма и неожиданно швырнул его на землю, но борец, словно кошка, ловко и твердо встал на обе ноги. Селим-ших не давал Кандыму опомниться, снова поднял его и бросил на землю. Кандым опять оказался на ногах. Так повторялось четырежды. Когда Селим-ших, пытаясь проделать это же самое в пятый раз, снова стал поднимать Кандыма, тот неожиданно зацепил ногу противника и стал постепенно наваливаться на него. Селим не выдержал напора и опрокинулся на спину. Толпа подняла шум, послышались радостные крики. Яшули накинул зеленые кетени — шелковую ткань для женского платья — на плечи Кандыма.

Борьба длилась почти до вечера. Каждый раз, когда выходила очередная пара пальванов, в центр выбегал и Таймаз, вызывая Атамурта. Но тот отказывался с ним бороться. Когда старик-судья предлагал Таймазу схватиться с кем-нибудь другим, то он обижался и требовал:

— Выводите Атамурта, ни с кем другим бороться не желаю!

Борьба закончилась, и толпа начала расходиться. Но старик-судья крикнул:

— Кто хотел бы играть в кече-кече, не расходитесь. Эй, желающие играть в кече-кече, останьтесь.

Начали делиться на две команды. В это время чья-то сильная рука придавила плечо Ата. Обернувшись, он увидел Таймаз-котура. Лицо ею было гневно, как у разъяренного тигра, готового к броску. Уставив на Атамурта налившиеся кровью глаза, он прошипел:

— Испугался бороться со мной при народе? Но ты мне еще попадешься, — и повел глазами в сторону гор. — Там-то я с тобой сумею рассчитаться.

После-этих слов он вскочил на коня и пустился к предгорью. Свадьба Баллы прошла без происшествии.

Метелин, провожая Сухова в район, сказал:

— Я передал начальнику отряда твои соображения. Он вроде бы согласился с ними, но добавил: «С Мурадгельды и Баллы договаривайтесь сами, а если это не удастся, или будут возражения в районе, сообщите мне». Поезжай сейчас к Ходжамураду и попробуй доказать ему целесообразность своего замысла. Потом поговори с Мергеном.

Пока Сухов спускался с горы, он думал о своих делах, а потом вспомнил и о своих верных помощниках — Мергене и Баллы.

Он осмотрелся по сторонам. Вся окрестность была выжжена палящими лучами солнца и выглядела однообразно серой. С месяц тому назад холмы и склоны были зелены от рослой травы. Желтые, белые, синие цветы вперемежку с красными тюльпанами создавали впечатление, что впереди не поле, а огромный красочный ковер. Теперь уже этой прекрасной картины нет. Все высохло, словно здесь похозяйничал пожар. Нежные стебельки трав походили на скрюченный сухой хворост.

Зато села Ахала, куда стекались с гор прохладные источники, напоминали спасительные зеленые оазисы в безбрежной пустыне. Там виднелись высокие тенистые деревья урюка, сливы, вишни, алычи.

Спустившись по скалистому склону, Сухов оказался на окраине селения. Единственная улица его тянулась вдоль арыка, проходила мимо мельницы Аннамурад-хана, его двора. По обе стороны арыка росли густозеле-пые тутовые деревья. Прямо к селению подступают колхозные поля.

В высоком человеке, наблюдавшем за прополкой, Сухов еще издали узнал председателя колхоза Мухаммеднияза. Если бы у начальника заставы не было спешных дел, он обязательно бы подъехал к нему, поговорил о колхозных делах.

С северной стороны села — большое пустое поле. Там виднеются дворы владельцев лавок. А за ними́ — железнодорожная станция и обширный фруктовый сад.

Войдя в кабинет председателя, Сухов сердечно поздоровался с ним. После взаимных расспросов о жизни и делах, Ходжамурад внимательно выслушал Сухова и во всем с ним согласился. А с Мергеном посоветовал договориться самим. Если он не возражает, район поможет и жилье найти, и переехать.

В этот день Мерген и Баллы были дома. За их низеньким глинобитным забором проходила проселочная дорога. Отец и сын сидели под сенью тутового дерева, растущего прямо у порога, и пили чай. Они видели, что по дороге, подняв клубы пыли, несется повозка. Запряженный в нее верблюд бежит неуклюже, раскачивая свою большую тушу. Возчик непрерывно хлещет по спине верблюда прутом. Когда она подъехала ближе, Баллы узнал колхозника. Узнал его и Мерген:

— Что же он, глупец, делает! Ох и безжалостен, ох и бессердечен! Недавно он на глазах у всех зверски хлестал молодого верблюда за то, что тот боялся перейти через арык. Колхозники тогда решили не давать в его руки животных. Но вот еще один попался под его хлесткий прут.

Сердце Мергена забилось: да ведь это же наш верблюд. Как они сразу не обратили внимания. Глядели лишь на ездового. Баллы бросился им навстречу. Верблюд видно тоже вспомнил свой двор, где с ним обращались ласково.

Он остановил повозку и чуть было не избил возчика. Но вовремя спохватился и принял другое решение:

— Ага, уже полдень, вы устали, пойдите под навес и попейте с отцом чаю, отдохните.

В эту минуту Баллы́ показалось, что из красивых глаз верблюда катятся слезы. Шлепая своими длинными губами, он поискал щеку Баллы, обнюхал его…

Пока колхозник пил чай, Баллы освободил верблюда из упряжки и завел в стойло, бросил ему охапку клевера. Тот принялся жадно и быстро жевать.

У животного можно было сосчитать ребра. На выступавших лопатках — хоть торбу вешай. Парнишку это сильно расстроило. Он бесконечно гладил его большой лоб. Да и верблюд с благодарностью терся о ладони и щеки своего бывшего маленького хозяина. Встреча двух друзей длилась недолго. Вдоволь насытившись, возчик не стал выслушивать нотаций Мергена, запряг верблюда в повозку и отправился дальше.

Баллы подсел к отцу и вспомнил то время, когда этот крупный верблюд был еще маленьким верблюжонком. Мерген молчал. Он, быть может, тоже вспомнил ту лору, когда пас байские стада.

Всадник, подъехавший к их двору, нарушил молчание. Они одновременно встали, взяли коня под уздцы и позвали гостя обедать. Мерген стал расспрашивать: живы ли, здоровы ли и он, и его друзья по работе. На каждый вопрос Сухов отвечал одно: «Славу богу!» Мергену нравился его ответ. Наконец, догадавшись, что Сухов сам хочет заговорить о чем-то, хозяин дома замолчал.

Не зная с чего начать, Иван Павлович закурил. Сделал несколько затяжек:

— Мерген-ага, вы нам часто бываете нужны. Но до вас добираться далековато. Как бы мы ни торопились вас найти, все равно приходится затрачивать почти сутки. Поэтому и хотели бы просить вас поселиться где-то ближе к заставе. Ходжамурад Атаев согласился. И даже обещал содействовать такому переезду.

Мерген не спешил с ответом. В это время принесли еду и чай. Сухов наполнил пиалу и снова вернулся к затеянному разговору;

— Нам просто необходимо, чтобы поблизости был такой опытный следопыт, как вы. За два года красноармейца можно научить многому. Но не всему тому, что знаете и умеете вы, Мурадгельды-ага.

Мерген молча пил чай.

— А если придется переезжать, то куда? — наконец спросил он.

— Куда-нибудь поближе к Карадагу, скажем, в село Узынджа.

Мурадгельды неопределенно хмыкнул и снова замолчал.

— Я слышал про это село, но бывать там не приходилось, — произнес молчавший до сих пор сын Мергена. Сухов бросил на Баллы быстрый взгляд. В белой рубашке, черных штанах, босой, он выглядел совсем мальчиком, которому можно еще играть в альчики. Удивляясь тому, как парень рано женился, пограничник улыбнулся и стал собираться с мыслями, чтобы дать полное представление о селе. Вмешательство Баллы было даже кстати. Это — лишняя минута для работы памяти.

— Село Узынджа расположено в прохладном горном ущелье, возле полноводного Скизяба. Все селение — в зелени садов. Оно не разбросано, как другие села, дома в нем прочные, тянутся ровными рядами.

— Вроде бы и не туркменское? — пожал плечами Баллы:

— Верно, не туркменское. Его основали когда-то молокане.

— А что это за люди, молокане? — допытывался парень.

— В конце прошлого века из разных концов России царь сослал их на самую южную границу Туркме́нистана как вероотступников. Приехали они сюда со сво́им скарбом и даже скотиной. В неширокой долине ущелья каждый из них поставил себе дом, основал двор. А привезенным с собой животным построили каменные стойла и конюшни. Посадили сады, развели огороды. Село вытянулось в длинную, прямую улицу. Поэтому его назвали Узынджа — прямое.

В разговор вступил молчавший до сего времени Мерген:

— Молокане были хорошие, простые люди, и хозяйство они умели вести. Скажем, коровы у них крупные, молока давали в два раза больше, чем наши. И лошади здоровее наших. Приезжали они в фургонах и на районном базаре продавали арбузы, подсолнечные семечки, масло. Арбузы их небольшие, полосатенькие, с тонкой кожурой и черными семечками, но внутри красные, как жар. Туркмены называли эти арбузы «Моджукскими», потому что в наших селах молокан именовали «мужиками».

Туркмены любили молокан уже за одно то, что они не курили, не пили водку, не ели свинины. И драк не затевали. Не воровали, были очень дружны между собой. Помогали один другому. Я много раз бывал в их селе. Они гостеприимны, и когда я запаздывал с делами — всякий раз уговаривали: «Оставайтесь этой ночью у нас». А какая у них вера — я и не знаю.

Сухов обрадовался, что Мерген вступил в разговор, и стал рассказывать о молоканской вере:

— В России в центре каждого села, по обыкновению, на широкой площади высится разукрашенная крестом церковь. И в каждой церкве — поп. А в селе молокан церкви не увидишь, они в ней не молятся. У них и попов нет, потому что они не верят им. На их шеях не увидишь крестиков, так как молокане не поклоняются кресту. В углу комнат нет у них икон с изображением девы Марии с младенцем Иисусом на руках. Они не крестятся. Но вы не подумайте, что молокане — неверующие, они очень религиозные люди. По воскресным дням эти люди собираются в каком-нибудь большом доме и читают библию…

После революции большинство молокан вернулось в свои отчие края, а некоторые из тех, кто побогаче, даже перешли границу. Но многие разъехались по крупным городам Туркменистана, а также и районным центрам.

Сейчас в селе Узынджа живут и молокане, и туркмены, и курды. Вот, Мерген-ага, какое это странное и славное село, и если желаете переехать в него, пожалуйста. Ну а сейчас, наверно, я поеду. Но только прошу вас, Мерген-ага, подумать и поскорее дать нам какой-либо определенный ответ.

Мерген задумался и медленно проговорил:

— Можно и не в скорости, а сейчас ответить. Туркмен очень неохотно переезжает из села, где родился и вырос, где жили отцы и дети. Но, если я лично буду уверен, что смогу вам помочь, то готов переехать в любой уголок страны. В этом отношении не может быть никаких сомнений.

— Спасибо, Мерген-ага. Именно этого я от вас и ждал, — сказал Сухов и, попрощавши́сь, уехал.

Мурадгельды посоветовался о переезде с сыновьями, родственниками. Нелегкое это дело покидать привычные места, уезжать от родных, разлучаться с соседями, друзьями. И все же́ он вскоре переехал.

Председатель колхоза «Пограничник» Байджа был хорошим человеком. Понимая положение, он не стал противиться переселению Мергена в колхоз «Путь ленинизма». На обще́м колхозном собрании активно поддержал Мергена. Затем помог ему и перебраться.

Погрузили вещи в повозку и, посадив на них Дурсун, отправились в сторону гор. За верблюдом следовала еще одна прдвода. До самой окраины села их провожали сыновья Мергена, невестки, соседи. Наконец оии простились, ибо: «Провожающий — не товарищ в дороге. Баллы внимательно осматривал местность, словно прощался со всем этим навсегда.

Вот они уже проехали через село Тязе-Кала, все ближе подъезжая к новому месту жительства. Укатанная дорога вела их к самым горам.

Дурсун впервые путешествовала. Когда верблюд карабкался наверх или спускался вниз по склону, усыпанному гравием, она призывала покровителя верблюдов: «Ой, Вейис-баба!» и крепко хваталась за борт повозки. С одной стороны тянулась скала, а с другой — зияла бездонная пропасть. И молодая женщина крепко закрывала глаза, чтобы не кружилась голова. Вот они по крутон извилистой дороге стали спускаться все дальше вниз. Повозка миновала полноводный арык, погрузив в воду почти все колеса. Перед самым заходом солнца въехали в ущелье, густо заросшее садами.

На восточной стороне села для Мергена был отведён дом. Новые соседи помогли разместиться новоселу еще до наступления темноты.

Со всех сторон над селом склоняются высокие оголенные горы. А ущелье зеленеет даже больше, чем рассказывал Сухов. Это село и вправду не похоже на туркменские селения. Если здесь не накидывать по утрам и вечерам халата, то можно и совсем озябнуть. Но в общем-то это приятная прохлада.

Мерген и его семья быстро привыкли к новым соседям. Буквально на следующий день после переезда они вышли на работу, и стали опять чабанами.

Баллы впервые видел заставу, он пришел сюда по просьбе Сухова. Следопыта встретил его давний знакомый старшина Иванов.

Застава разместилась на склоне маленького ущелья, прятавшегося в горах. Для себя и для животных пограничники брали воду из небольшого ручья. Берега его заросли травой, камышом, ежевикой. Он протекал и мимо заставы. Но здесь берега ручья были полностью очищены от зарослей.

Застава огорожена забором. Над белым зданием развевался алый флаг.

Иванов и Баллы по скопившимся после дождя лужицам подъехали к воротам. У проходной с красной повязкой на рукаве стоял дежурный. Баллы хорошо знал его и кивком головы поздоровался с. ним. Баллы побывал в конюшнях. Затем Иванов показал парню клетки высотой в человеческий рост, где находились собаки. Были они, видимо, немецкой породы. Все крупные, похожие на волков. Напротив клеток — помещение, где им готовится еда.

В правой части большого двора в длинном ряду домов жили командиры. Вдоль домов тянулась выложенная из плоского камня и побеленная по краям дорожка.

В западной части двора — место для отдыха пограничников. Рядом — небольшая площадка со столом для чистки оружия. В центре двора возвышается турник. Возле него оборудована волейбольная площадка.

Вытерев ноги, они перешагнули порог и углубились в коридор какого-то здания. Миновали помещение, где висело много плащей, сохнувших после ночного дождя, и вошли в просторную, чистую спальню с длинным рядом заправленных ко́ек. Иванов поставил в пирамиду свой карабин и новенькую двустволку Баллы. Затем вернулись во двор и направились к другой двери. Иванов оставил Баллы возле дежурного, а сам зашел в кабинет и оттуда донесся громкий голос:

— Товарищ капитан, по вашему приказанию прибыл следопыт Баллы.

Он тут же вернулся в коридор и сказал ожидавшем его следопыту, чтобы он зашел к начальнику заставы Сухову.

Капитан поднялся из-за стола и поздоровался с Баллы за руку.

— Здоровье, говоришь, хорошее? А как себя чувствует Мерген-ага? — стал расспрашивать Иван Павлович, приглашая гостя присесть.

Баллы сел на стул и обвел комнату взглядом. На стене за плечами Сухова висит портрет Дзержинского. Возле этой же стены стоит набитый книгами застекленный шкаф. На противоположной стене — бинокль. В углу — карабин. На столе — Устав, несколько учебников, чернильница, карандаши, бумага.

Начальник заставы дружески посмотрел на парня:

— С сегодняшнего дня начинайте учить бойцов мастерству следопыта.

— Я, наверно, не справлюсь. Первое время мне будет трудно, — заколебался Баллы.

— Не беспокойтесь, если понадобится, вам поможет ваш друг — старшина Иванов. — Затем, обращаясь уже к старшине, сказал. — Идите на плац и приступайте к учебе. Расскажите бойцам о способах распознания следов, покажите кое-что на практике. В общем, учите этому делу молодых пограничников, помогайте им, следопыт Баллы.

С восходом солнца Сухов, Баллы и другие прибыли на то место, где, как предполагалось, прошли нарушители. Сойдя с коней, они тщательно осмотрели окрестность. На земле виднелись ямки, похожие на следы огромного человека, они кем-то или чем-то изрыты. Прошедший сильный дождь разрушил ямки по краям. После дождя был сильный ветер, а сейчас выглянуло немилосердное солнце, оно так жарит своими лучами, что кажется вот-вот прошибет голову. Поднятый этим горячим солнцем с земли и трав густой пар устремлялся в небо, словно дышал в него из глубины горного ущелья какой-то сказочный великан.

Собаки здесь оказались бессильными. Даже те, у которых необычайно острый нюх, теряют след. После ночного дождя, утреннего ветра и вот такой жары не осталось никаких запахов от тех, кого им приходилось искать.

Все с надеждой поглядывали на Баллы, словно ждали от него следопытских чудес. Пограничники, бывшие здесь в наряде, утверждали, что еще вчера этих ямок не было и что они могли образоваться только прошлой ночью, и к тому же предполагали: не за границу переходили люди, а, наоборот, оттуда шли в пашу сторону. Но по этим смутным следам вообще невозможно было определить, в какую сторону прошли люди. Не было здесь заметно ни носков, ни пяток. Приглядевшись внимательно к этим размытым следам, Баллы перестал Сомневаться, в какую сторону проследовали люди. Молча отступил в сторону, где прибитая было ливнем трава, от солнца и ветра почти высохла и поднялась. А на песчаном берегу арыка он снова набрел на те же размытые ямки. Баллы еще раз хорошенько вгляделся в их расположение.

— Товарищ Метелин, здесь прошли люди, — теперь уже твердо определил он.

Метелину поправилась зоркость и уверенность юного следопыта. Он его искренне похвалил и попросил продолжать поиск.

Баллы дошел до дождевого потока, который еще не перестал нестись по дну тесного ущелья Больше не было видно ни примятой травы, ни ямок от следов. «Неужели, пошли по ноле? Ведь она течет бурно и по ней идти трудно. А, может, они прошли здесь до ливня. Проследуем дальше, где ноток постепенно расширяется, а вода в нем мелеет…" — подумал он.

Следопыт пошел по воде, внимательно оглядываясь по сторонам. Иногда он проваливался в какие-то лунки, больно ударяясь о камни. Но Баллы еще долго не выбирался на берег, что-то прикидывал, сопоставлял.

К вечеру они набрели на трупы Ораза и Непеса.

Баллы долго к ним присматривался. Понял, что никогда с ними не приходилось встречаться. «Кто мог совершить такое злодейство? У этих парней, наверное, есть родственники, которые ждут их возвращения. Один совсем юн — лет семнадцать не больше»…

О смерти молодых парней думали по-разному. Один предполагал, что нарушители границы, наверно, не поладили при дележе злополучного товара и уничтожили друг друга. Второй считал, контрабандисты, видимо, взяли этих молодых джигитов в качестве носильщиков и потом убили, чтобы не платить им. При них не нашли никаких доку́ментов. Кто теперь узнает, что один из них Ораз, а другой — его брат Непес.

Молодой доктор снял с Ораза старый порванный халат, рубаху, перевернул его на живот и осмотрел рану.

Удар ножом был нанесен только один раз, но очень точно — под левую лопатку — прямо в сердце. Видно, парень не мучался, сразу, скончался. Второго умертвили точно таким же образом.

— Оба погибли от удара ножа, возможно, их убил один и тот же человек, — сказал врач и высказал при этом еще одно предположение: — Возможно, они братья, так как похожи один на другого.

— Не исключено, что они контрабандисты и их убили просто бандиты, чтобы отобрать ношу, — тихо промолвил Сухов.

— Они не похожи на контрабандистов, слишком бедно одеты. Причина их смерти, видимо, в другом, — возразил ему Метелин. — Доктор, как вы полагаете, когда были убиты эти парни?

— Прошлой ночью или еще точнее — перед рассветом.

— Тщательно, не торопясь, осмотрите их еще раз, — попросил он врача, и обернувшись к Сухову, продолжил. — Эти парни и не контрабандисты, и не шпионы. Поэтому без промедления следует искать того, кто их убил.

Баллы посмотрел, по сторонам. Нигде не было видно следов людей. Он снова пошел по воде, но недолго, потому что растущая по берегам потока ежевика своими густыми колючими ветками закрывала весь арык. Баллы внимательно вгляделся и понял, что в этом месте по воде никто бы и другой не прошел. Следопыт обошел ежевику, но следов не увидел. «Не улетел же? Он должно быть сильно устал и сейчас лежит где-нибудь поблизости и отдыхает. Далеко он не мог уйти. Может, даже видит, что мы его ищем, и затаился…»

Не обнаружив ничего в зарослях ежевики, Баллы посмотрел направо, в сторону скалы, нависшей над арыком. Она была крутая и гладкая, как стена. Зоркий взгляд следопыта не обнаружил на ней ни выступа, ни ступенек, по которым бы можно было вскарабкаться человеку.

— Товарищ Метелин, убийца, видимо, всю ночь шел и с трудом достиг этих мест. Сейчас он после тяжелого пути где-то отдыхает в укрытии, ждет темноты, чтобы двинуться дальше, — высказал он свои соображения.

Комендант послал заслон, чтобы отрезать путь врагу с обратной стороны Карадага. Приказал группе тщательно проверить склоны горы, ущелье, кустарник, растущий вокруг. А Иванову и Баллы — искать следы дальше.

— Товарищ Сухов, быстро накормите своих людей и продолжайте поиск нарушителей. О малейших новостях докладывайте мне немедленно, — сказал Метелин и отправился в комендатуру.

Открыв банки с мясными консервами, все принялись за еду, посматривая на Карадаг. Примерно до высоты пятиэтажного дома скала была гладкой, а дальше она заросла арчей, керкавом, ыргаями. Там виднелось немало всяческих выступов и уступов. Мысли всех были направлены к деревьям, растущим на такой высоте. «Где же они влагу берут? Неужели дотягиваются своими корнями до самого подножья высоченной горы?..»

После еды все отправились выполнять задание Метелина. Иванов и Баллы, как было и приказано, пошли искать следы.

— У кустов ежевики люди не выходили. По арыку сквозь нависшие ветки пробраться трудно. Пойдем по воде обратно и повнимательнее посмотрим. Возможно, нарушитель вышел из воды где-то раньше, — предложил Баллы.

Осматривая каждую пядь земли по обеим сторонам арыка, они пошли назад, далеко оставили то место, где были убиты двое парней, по следов не обнаружили.

— Враг каким-то скрытым путем все же вскарабкался на скалу, а дождь смыл его следы, — решил Иванов.

— Может и такое быть. Вот мы и попробуем получше присмотреться, где он мог это проделать, — поддержал его Баллы.

— С укромного места горы враг, наверное, видит нас всех, понимает, что северная сторона ее крепко охраняется, поэтому, если даже у него есть тайный спуск с северной стороны, он им сейчас не воспользуется, попытается найти в другом месте дорогу вниз, — снова заметил старшина.

— А как, по-вашему, старшина, может враг спуститься тем же путем, по которому взобрался вверх? — спросил следопыт.

— Возможно, у него нет другой дороги, тогда он здесь же и спустится, постарается быстрее уда́ли́ться от Карадага и искать пути к ближнему селению.

— Если мы будем здесь стоять, то прежним путем он сходить не решится. Придется нам где-то спрятаться.

— Верно говоришь, — отозвался старшина. — Сделаем вид, что мы уходим, пусть враг видит это.

И они стали подниматься на холм по эту сторону арыка. Перевалив через него, спустились в сухое глубокое русло и почти побежали по его дну. Это русло немного севернее соединяется с арыком, наполненным водой. Оттуда, прячась за кустами ежевики, Иванов и Баллы подобрались к месту, где были убиты молодые парни, и притаились за зеленой порослью.

Молла и Бердымурад, сделав свое черное дело, вымыли ножи в воде и положили их в ножны. Молла взял торбу Ораза, Бердымурад — Непеса и привязали их крепко к своим маленьким торбочкам на спине. Затем по той же арычной воде прошли метров сто назад. Молла остановился в хорошо знакомом месте. Взобравшись на большой гладкий камень возле скалы, он начал осторожно подниматься вверх. За ним полез и Бердымурад. Они карабкались по отвесной гладкой стене.

Глядя со стороны на эту крутую плоскость, трудно предположить, что здесь найдутся такие места, где можно было и ногой ступить, и руками ухватиться. Но нарушители хорошо знали эти места. Они нередко приезжали сюда будто бы за дровами, не однажды взбирались вверх по этой отвесной скале.

Добравшись до определенного места, они решили отдохнуть. Но до того, как посветлеет, им необходимо дойти до своего тайника. Чуть отдохнув, двинулись дальше. Наконец, руки Моллы коснулись края какого-то выступа. Здесь не было ступенек или углублений для ног. И следовало на руках подтянуть свое тело вместе с грузом. Не сумеешь этого сделать, считай, конец тебе пришел.

Снять со спины груз и поднять наверх нет возможности. Когда стоишь на невероятной высоте, расставив ноги, невозможно даже шапку поправить. Следовавший по пятам товарищ бессилен оказать тебе какую-либо помощь.

Молла немного отдохнул. Натянутые, как железные прутья, жилы на его руках стали сжиматься и поднимать вверх тяжелое́ тело с торбой на спине. Если бы он не сумел сейчас силой своих рук подняться на гребень скалы, то, несомненно, слетел бы в пропасть.

Вся кровь Моллы прихлынула к лицу, даже голубые глаза так покраснели, что готовы были выскочить из орбит. Губы расползлись в неприятном оскале. Передние зубы выпятились еще больше. Наконец, Молла положил грудь на край выступа и взобрался наверх. Пополз под густо разросшийся ельник и исчез в какой-то пещере. Оставив в ней свой груз, он снова, как змея, выполз наружу и пришел на помощь Бердымураду.

Если бы не помощь Моллы, Бердымурад ни за что бы не смог взобра́ться на выступ. Правда, сил у него больше чем достаточно, но был он очень уж тяжеловат.

Еще до того, как стало светлеть, бандиты разместились в укрытии. Теперь они спокойны. Никто не знает, что есть здесь пещера и путь, по которому можно добраться до нее.

Стараясь сильно не дымить, они собрали сухую арчу для костра и сварили еду, попили чаю. Чтобы побороть усталость и приглушить боль в мышцах, натруженных путем и подъемом, они приняли по изрядной дозе опия. После этого растянулись во всю длину пещеры и попробовали уснуть. И вскоре раздалось их прерывистое дыхание.

Что уж там приснилось Молле — неизвестно. Только вдруг он широко раскрыл глаза и быстро схватился за маузер, прислушался. Они уснули еще до восхода солнца, а сейчас оно уже склонилось к закату. Молла толкнул товарища. Бердымурад вскочил, как ошпаренный, протирая глаза и вслушиваясь в слова спутника.

— Кажется, доносится какой-то шум?!

Молла выполз под ветви арчи, вроде ничего не слышно. Где-то там далеко внизу лежат, конечно же, безмолвно Ораз и Непес. Но вдруг откуда-то снизу донесся топот конских копыт. Он напряг зрение и увидел, что похожий на Непеса молодой джигит идет вдоль арыка, оглядываясь по сторонам. «Ага, наверное, это следопыт Баллы, сын Мурадгельды…»

— Бердымурад, осторожно ползи сюда, да прихвати оружие, — прошептал Молла. — Вон, видишь того, который идет по воде, выискивая наши следы? Это следопыт Баллы, крепко запомни его! После любого дождя и ветра, когда бессильной оказывается самая обученная собака, он может успешно идти по следам. Если и на этот раз нам удастся благополучно добраться до села, надо будет прежде всего избавиться от этого следопыта. Если мы его не уничтожим, то нам придется оставить свое выгодное занятие, потому что когда-нибудь мы все равно попадемся в руки пограничников.

Баллы и Иванов подошли к тому месту, откуда контрабандисты взобрались на скалу.

Сердце Бердымурада сильно застучало. Молла приготовил оружие и тревожно глотнул воздух: «О, аллах, ослепи этого негодяя! Одного козла принесу тебе в жертву. Слава богу, кажется, прошел, не заметил».

Молла и Бердымурад стали зорко наблюдать за действиями пограничников.

— Они, по-видимому, окружили Карадаг. Теперь нам остался, только путь, по которо́му мы взобрались наверх, — прошептал Молла. — Пограничники не смогли бы к нам подступиться ни сверху, ни снизу. Мы бы всех перестреляли. Правда, если узнают, что мы здесь, — могут плотнее окружить и уморить нас голодом. Лучше всего, как только стемнеет, това́р оставить здесь, а самим незаметно уйти. Только так мы, пожалуй, и можем спастись.

Наступа́ли сумерки. Ушли оставшиеся позади всех Баллы и Иванов. Молла всё это видел. «Слава аллаху, ни кого не осталось. А вдруг кто-нибудь спрятался. Пошлю-ка я первым Бердымурада…»

— Бердымурад, о това́ре, который нам придется оставить, не беспокойся, он будет в сохранности, сюда, кроме нас, никто не подсту́пится. А теперь давай осторожно спускаться и искать дорогу в селени́е.

— Хорошо, Молла-ага, как скажете, так и сделаем.

— Тогда, Бердымурад, первым сходи ты. Я буду держать ружье наготове. Никого к тебе не подпущу. Когда сойдешь, тогда и ты с оружием наготове постой, пока я слезу. Мы ведь поклялись, если один из нас попадется, то он ни за что не выдаст другого. Как если случится непредвиденное… Ай, да ладно, с нами аллах, Бердымурад.

— Можно спускаться?

— Погоди немного, еще раз поглядим вокруг. Ничего не видно? Не торопись, нащупывай ногами ступеньки. Местами отдыхай.

— Ладно. Но мне трудно спускаться на руках с этого верхнего гладкого выступа. Если благополучно его одолею, потом буду осторожно и тихо сходить вниз.

Окончательно стемнело. Молла помог Бердымураду слезть с выступа. Затем он ногами нащупал первую, вторую ступеньки…

— Благополучного спуска, — прошептал Молла.

Бердымурад все дальше уходил вниз и вскоре совсем скрылся в темноте. Хотя Молла и не видел, но он примерно знал, какие ступеньки тот уже миновал. «Хорошо, если бы он без шума опустился в воду с гладкого камня. Эх, жаль, не предупредил его об этом».

Вдруг снизу послышался тихий всплеск воды. И в этот же миг раздался окрик: «Стой, руки вверх!».

Бердымурад кинулся бежать. Баллы с Ивановым бросились за ним.

Иванов крикнул еще раз «Стой!» и выстрелил в воздух, а Бердымурад, стараясь скрыться, все убыстрял бег.

На выстрелы, раздавшиеся в темноте, уже бежали пограничники. До Моллы доносился топот их сапог. «Это мне на руку, — думал редкобородый, — подожду, пока проследуют к югу все пограничники, и потом здесь же спокойно сойду… Бердымурад живым в руки не дастся, но и живым от них не уйдет. Все четыре торбы останутся мне».

Бердымурад же, сняв с головы меховую шапку, изо всех сил мчался к границе. Дыхания не хватает, и он жадно глотает воздух и бежит. Надо было бы где-то спрятаться, передохнуть, хотя бы в колючих кустах ежевики. Но страшно. Они окружат. А когда посветлеет, то быстро выследят. Во что бы то ни стало надо бежать…

Иванов с Баллы тоже устали. От пота их одежда так намокла, словно они побывали в воде. Но нужно преследовать врага и постараться поймать его живым.

Старшина вдруг напугался — приближалась граница.

— Баллы, стреляй! Прицелься хорошенько и не промахнись! Пусть живым не уйдет через границу!

Но как изрядно уставшему стрелку попасть в черный силуэт, то и дело теряющийся в кромешной тьме.

Глубокая полоска дороги, все время петлявшая между взгорьями, вдруг выпрямилась. Баллы на секунду остановился и выстрелил, в тот же миг выстрелил и Иванов.

Неизвестно, чья пуля сразила контрабандиста. Корчась в предсмертных судорогах, он повторял: «Не я, Молла!.. Молла виноват!..». Это ясно слышали и Иванов, и Баллы.

«Молла виноват!»

Возможно, Молла и виноват, но на свете их много, какой же из них в данном случае виноват?

Товарищ Сухов, я один раз уже видел этого человека. — И Баллы рассказал, когда и при каких обстоятельствах с ним встречался.

— Вы говорите, что падая, раненый крикнул: «Не я, молла виноват». А, может, этот молла и есть тот самый человек, с которым он некогда приезжал к Курбанлы?

— Очень даже возможно. Его товарищ и в самом деле был бледнолицый, холеный, похож на моллу.

— Значит, вы немного знаете и этого раненого, и его товарища?

— Да, немного знаю.

— Караджа, Ходжамурад, Курбанлы и Таймаз тоже, наверно, видели и помнят этого человека?

— Караджа-ага, по-моему, хорошо знает и раненого, и его товарища, голубоглазого Моллу. Он впоследствии встречал его даже в Теджене.

— Если Караджа хорошо знает этих людей, то сначала нам надо встретиться с ним, а потом с Ходжамурадом Атаевым. — Допросить Курбанлы и Таймаза… у размышлял вслух Сухов. — Словом, мы должны поймать этого человека. Баллы, ты сейчас иди домой и хорошенько отдохни. Мы отвезем раненого в больницу, может выживет.

Но сколько ни бились над ним доктора, он оставался в бессознательном состоянии.

В конце той ночи, когда был ранен Бердымурад, на окраине Ашхабада остановилась грузовая ма́шина. Из ее кузова выпрыгнул человек с двумя торбами на спине и протянул водителю красную тридцатирублевку. Шофер произнес: «Спасибо!» и, словно от кого-то убегая, погнал машину назад.

Когда машина скрылась из глаз, человек с торбами на спине немного прошел вдоль улицы, у перекрестка свернул влево, подошел к одному из домов и трижды по два раза постучал в окно. Едва открылась калитка, он торопливо нырнул во двор. В комнате сиял с себя торбы.

— Салам алейкум, Курбанлы-ага!

— Валейкум эс салам, косе, с благополучным возвращением! Проходи. Есть горячий чай.

— Хорошо. Мне нужен Мяткерим.

— Сию минуту, — услужливо ответил хозяин и вышел.

Поистине меняются времена. Еще недавно редкобородый Молла заискивал перед Курбанлы, называя его «хан-ага». А теперь сам повелевает. Точь-в-точь, как в поговорке: «Миром вершит сильный, жареную пшеницу ест зубастый».

Косе успел выпить только пиалу чая, когда Мяткерим появился в дверях.

— Салам алейкум, Молла!

— Мяткерим, проходи, садись рядом со мной. Курбанлы-ага, мне нужен еще и Таймаз.

— Хорошо, сейчас и его позову, — ответил он и снова вышел.

Калитка в воротах открылась и опять закрылась. Полностью убедившись в том, что Курбанлы ушел. Молла пристально посмотрел на Мяткерима. Усатый, с горящими глазами, курд не выдержал пронзительного взгляда и опустил голову.

— Мяткерим, кроме тебя никто не знает пещеру на скале Карадага.

— Верно, Молла-ага.

— В этой пещере находятся два мешка с товаром. Надо их привезти и передать Селим-шиху. Получишь по фунту с каждого мешка. А идти надо сейчас же, понял?

— Да, ага, я сейчас, — радостно затараторил Мяткерим.

— Гульханум дома?

— Да.

— Пусть зажжет лампу, быстро приготовит поесть, я сейчас приду, — сказал Молла, протягивая Мяткериму деньги. Потом спросил: — Знаешь дорогу, которая идет по горе, среди арчи?

— Знаю, ага.

— Не забудь удо́стоверение сторожа, которое дали тебе на работе, захвати с собой и паспорт. Ружье обязательно возьми. Будь осторожен и зорок. Если вдруг пограничники поймают, скажи, что охотишься, и покажи документы. Обо мне ни слова. Понятно?

— Да, Молла-ага!

— Иди.

После того, как Мяткерим ушел, Молла снова принялся за чай. В окно смежной комнаты тихо постучали.

Вошел невысокий человек с круглым лицом, приветствуя Моллу. Хотя народ и называл его Таймаз-котуром, но он не был рябым. Котур — его прозвище. Таймаз оставался тем. же деятельным и недобрым человеком. Но угонять на ту сторону скот и приносить запретный товар теперь ему самому было уже трудновато. Да и Курбанлы все время предостерегал брата: ведь мы у властен давно на примете, поймают, не будет пощады ни нам, ни нашим семьям. А вот торговать уже до́бытой контрабандой считал выгодным делом и тот, и другой.

Сейчас у Таймаза растут дочь и сын. Дочь уже давно учится, а сын пойдет в школу в нынешнем году. В городе Таймаз имеет дом, обширный двор. Во дворе они сажают всякую зелень и жена носит ее на базар. Сам он, чтобы не говорили, что бездельничает, устроился ночным сторожем. Курбанлы тоже покинул село. Свой двор в Тязе-Кала он передал Барату. А в Ашхабаде поселился рядом с Таймаз-котуром. Они часто бывают один у другого.

Узнав от брата, что появившийся Молла зовет его, Таймаз сразу же прибежал к голубоглазому и слушал его распоряжения.

— Таймаз, вон те товары в большой торбе отвези в Теджен. Доставишь прежним знакомым. Сколько тебе за это полагается, сам знаешь.

— Хорошо, Молла.

— Все деньги поменяешь на красные тридцатирублевки. Там у меня нашелся клиент, который хорошо за них платит. Другим банкнотам цена значительно ниже. Чем быстрее вернешься, тем лучше для дела.

— Понятно.

— В Теджене зайди ко мне домой. Скажи Акнурз «Твой муж вернется не скоро». Кажется, проведали, что я переходил через границу. Если вдруг станут искать, пусть она не пугается. Если же тебя спросят про меня, — говори одно: «Не видел, не знаю». — Слышишь, Таймаз? Видел белую верблюдицу?

— Нет!

— Хорошо.

— Курбанлы-ага, за тобой размещение товара, что в маленькой торбе. Переведи его на деньги побыстрее, тут же в Ашхабаде.

— Хорошо. А что слышно о Бердымураде?

— Я не видел Бердымурада, — ответил Молла и замолчал, затем добавил: — Сам я сюда больше не приду, за деньгами пришлю Селима. Курбанды-ага, если есть в доме кепка, фуфайка — приготовьте, я только немного отдохну у Мяткерима.

— Мяткерим недавно ушел куда-то.

— Ну и что же?

— Ах да, Гульханум ведь дома, иди, иди, — поняв, что допустил ошибку, поправился Курбанлы.

Молла простился и вышел во двор. Увидел, что из дверей маленького домика, расположенного поодаль, выглядывает Гульханум. Когда он вошел в дом, дверь быстро закрылась на засов.

Гульханум была рослой, красивой женщиной. Заброшенные на затылок иссиня-черные косы доходили до самых пяток. Голову женщины покрывал красноватый с зелеными цветами платок, еще больше подчеркивая черноту ее волос. Белое с красными узорами платье почти касалось пола. Молла хотел было тут же обнять ее за талию, но она, вздрогнув, отпрянула:

— Молла-ага, не спешите, чай готов, еда тоже, и лампа горит.

Гость прошел на расстеленную для него тонкую подстилку, вроде матраца. Сидя напротив Гульханум, он поел и выпил чаю. Потом прилег возле лампы и раза два затянулся опием.

— Убери все это и постели мне, я сильно устал.

— Хорошо.

И вот посуда быстро убрана и посредине комнаты, на полу, возвышается мягкая постель. Молла сбросил с себя верхнюю одежду, положил оружие под подушку и растянулся на постели, прикрываясь одеялом.

— Ты сядь у моих ног и потри их руками, может, скорее усну. Замкни дверь снаружи и из дома Курбанлы наблюдай за своими окнами. Как только в них зажжется свет, значит я проснулся, ты возьмешь приготовленную для меня одежду и откроешь дверь.

Молла лёг, и пока он не заснул, нежные руки женщины мяли его одеревеневшие ступни.

Еще перед тем, как заснуть, голубоглазый Молла вдруг вспомнил Караджу, подумав, он ведь хорошо меня знает. Когда бродил в низовьях Теджена, даже заходил ко мне домой. Если я его не уберу, то могу попасться…

Стал обдумывать как его убрать. И в это время заснул. Но тревожные мысли не дали ему насладиться сном. После ухода Гульхапум он быстро проснулся.

Увидев зажженный в своем окне свет, Гульханум схватила приготовленную для Моллы одежду и почти бегом направилась к дому. Опустилась рядом с ним. Теперь они спокойно обнимались, забавлялись.

— Что так долго не приезжал?

Не ответив на капризный вопрос женщины, Молла вдруг поднялся и быстро натянул на себя брюки сына Курбанлы. Они ему были в самый раз. Застегнул пуговицы, затянул ремень. И рубашка, и фуфайка оказались по плечу. Правда, рукава рубашки были малость коротковаты. Но большой беды в этом не было. Он долго вертел в руках кепку, — она ему была явно не по праву. Осторожно надел ее на голову. Моллу в этой одежде, наверно, не смогла бы узнать и сама Акнур.

Положил наган во внутренний карман фуфайки, нож просунул за ремень и, посмотрев на Гульханум, сказал:

— Заверни во что-нибудь мою одежду и вечером, когда стемнеет, принеси ее к Селим-шиху.

— Ночью вернется Мяткерим, и если не застанет меня…

— Будь спокойна, муж твой вернется лишь к рассвету, — перебил ее Молла и вышел.

Дом Селим-шиха находился на северной окраине Ашхабада, в районе, именуемом «Хитровкой». Путник, натянув поглубже кепку, шел быстро. От улицы Калинина до самой железной дороги следовал прямо. Затем повернул и пересек переезд в конце улицы Гоголя. На встречных люден он не глядел. Да и они не обращали на него внимания. Каждый был занят своим делом, каждый шел своей дорогой.

Тесные петляющие улицы, застроенные без всякого плана, маленькие временные домики. Их населяют люди, приехавшие из разных сел и городов. Знакомства заводят редко. Соседи мало что знают про соседа. Словом, как в пословице: «Собака не знает хозяина, кошка — хозяйку». Если не знаешь этих мест, то и не разберешься, что здесь к чему.

У маленького домика по правую сторону улочки Молла огляделся по сторонам. Затем также, как и у дома Курбанлы, постучал в окно.

Осторожно открыв калитку, Селим внимательно всматривался в стоящего перед ним человека. Недоумение не сходило с его лица. Молла, оттолкнув Селима, вошел в маленький продолговатый дворик. И только тогда хозяин узнал гостя. Оглядел его одежду и снова удивился:

— Ну и вид! Что-нибудь произошло?

— Все в порядке, просто не хотел, чтобы меня кто-нибудь узнал. Ну, Селим, жив, здоров и ты, и дети?

— Все здоровы. Может, чаю?

— Не нужно. Постели мне во внутренней комнате. В дом чужих не пускай. Вечером придет Гульханум, кроме нее пусть никто не будит меня, — сказал он, передавая Селиму пачку денег. — Когда я проснусь, чтобы все было готово. В полночь мы с тобой должны пойти в одно место. А теперь жене накажи, чтобы днем детей сюда не пускала. Пусть играют подальше.

— Будет так, как ты сказал, Молла-ага. У детей есть отдельная комната.

Гость лёг спать.

Селим с детства служил у Кара-ходжа. Но ему не приходилось проливать пот, копая землю или работая на прополке. Кара-ходжа, строящий из себя провидца, был человеком тяжеловатым на подъем. В доме Кара-ходжа Селим сначала кипятил только чай и приносил еду. А когда вырос, стал резать баранов, варить еду, встречать и провожать гостей.

Хозяин его женил, выделил дом. Но когда над Караходжой сгустились тучи, Селим обворовал его и уехал.

Где только ни побывал и за какое дело только не брался он с тех пор. И торговлей занимался, и обманом не гнушался, и воровал, и грабил. И ни одно, из этих занятий не принесло ему удачи. Нигде он подолгу не задерживался.

И вот уже несколько лет живет здесь в Ашхабаде. Жена его добрая, душевная женщина. Она вначале работала на Ашхабадском стекольном заводе, а в последнее время — на мясокомбинате. Сейчас у них два сына и шесть дочерей. Самой старшей дочери пошел только шестнадцатый год. Еще трое учатся. Всех их нужно кормить, одевать. А Селим почти не имеет заработков.

Сам Селим-ших небольшого роста, очень крепкий человек. Он не курит, не употребляет нас. Вечно бродит в поисках каких-нибудь вещичек. Иногда борется на тоях.

Недавно Селим устроился на железную дорогу грузчиком. Но дело это грудное. И если ему подворачивалось более легкое и выгодное занятие, он не выходил на работу.

Как только Селим увидел старого знакомого, он понял, что предстоит выгодное дельце. Все, что ему поручил Молла, он выполнил незамедлительно.

Вечером пришла Гульхапум и разбудила Моллу. Селим подал им чай, еду. А теперь, как собака в ожидая нии лакомой косточки, сидел у порога и ждал. Из комнаты доносился то пискливый голос Моллы, то игривый смех Гульханум. Наконец, дверь комнаты отворилась. Оттуда вышли Молла и Гульханум. Оба были в отличном настроении. Молла дал Селиму еще денег и приказал:

— Следуй за мной!

Они шли втроем. На улице Гоголя сели в машину. Сначала отвезли Гульханум домой, а потом выехали из Ашхабада.

Когда изрядно стемнело. Молла и Селим, не доезжая до железнодорожной станции, остановили машину и сошли. Заплатили шоферу и направились в село, расположенное невдалеке от дороги.

— По словам Курбанлы, это должно быть где-то здесь, на окраине села…

— Селим-ших, ты видишь какую-нибудь черную кибитку?

Селим взглянул в темноту:

— Конечно, она точно такая, как говорил Курбанлы, с навесом. Другой такой кибитки нигде не видно. Люди живут в кирпичных домах с окнами…

— Селим, перестань бормотать и не стучи подошвами. Иди на носках.

В пору вечернего намаза они сошли с дороги. Впереди высокий Молла, а за ним коренастый Селим-ших. Тихо подобрались к черной кибитке. В десяти шагах от нее остановились. Прислушались. Дети уже, наверное, заснули…

Молла осторожно подошел и поднял полог на двери кибитки. Там было темно. Зажег спичку. Пожилая женщина и трое черноголовых ребят спали. Где Караджа? Неужели в горах?

Молла больше не тратил спичек. Жена Караджа, еще не успевшая как следует заснуть, открыла глаза, прислушалась, никого вроде нет, кашлянула.

— Что-то рано вы легли, а где же Караджа-ага? — топом сельского жителя спросил голубоглазый.

— Он недавно в горы к овцам ушел. Еще, наверно, не миновал и Тязе-Кала. А вы кто будете? У вас к нему дело?

— Да ничего, мы из гор приехали, от Мурадгельды-ага. Он просил нас поскорее отослать к нему Караджа. Это вот и хотели передать. Ну да что ж делать, если он в горы ушел, — и Молла отошел от кибитки, даже не слушая, что ответила ему пожилая женщина.

Они опять выбрались на дорогу.

— Селим, шагай быстрее, постараемся догнать его, — потребовал голубоглазый и, широко расставляя ноги, заспешил к железнодорожной станции. От нее удобнее добираться и к селу, и в горы.

Селим-ших то бежал вприпрыжку, то шагал часто-часто, чтобы не отставать от спутника.

— Молла-ага, вон стоит та самая машина, на которой мы приехали. Шофер, наверное, не прочь еще заработать, — сказал Селим, который предпочитал ходьбе езду на машине.

Молла заранее заплатил шоферу и попросил:

— Быстрее, к горам!

Вот уже миновали село Тязе-Кала. Всходившая луна все ярче освещала мир. И машина словно летела по горным склонам.

По тому, как люди хорошо ему заплатили и как его торопили, водитель понял: у них какое-то срочное дело. Но он и не подумал разобраться, кто они и какие там у них неотложные дела. Шофер знал только одно — деньги.

Перед самым селом машина обогнала человека о верблюдом. Молла обернулся и посмотрел в лицо идущего. Он самый, Караджа. Машина миновала горный арык, проехала еще немного, и шофер услышал:

— Остановись!

Пассажиры выпрыгнули из машины.

— Спасибо, ага! — крикнул водитель, получивший хороший куш, и тут же понесся обратно.

Свет от фар снова осветил человека с верблюдом, который уже миновал арык. Молла, спрятавшийся за небольшим деревом, еще раз всмотрелся в прохожего и еще раз убедился…

— Селим, когда он поравняется с нами, забеги ему навстречу. Если что, схвати за руки!

— Хорошо, Молла-ага!

Вот он уже рядом… Селим-ших неожиданно встал на его пути.

— Что вам нужно? — спросил Караджа, почувствовав недоброе в этой встрече.

— Караджа, что же вы так задержались? Мурад гельды-ага давно вас ждет, — стал отвлекать его внимание Селим.

Заметив, что сбоку еще кто-то мелькнул, Караджа обернулся. Но в этот миг ему под левую лопатку вонзился нож.

— Ах, Берды-джан! — прошептал он, опускаясь на обочину дороги, и уже еле слышно, одними губами добавил. — За братишками присматривай.

Избавившись от Караджа, Молла с Селим-шихом направились в село, чтобы убрать и следопыта Баллы. Когда они подошли к его дому, Баллы играл со своей маленькой, делавшей лишь первые шаги, дочерью. Посадив ее на спину, в одной рубашке и босиком, сам, словно малый ребенок, молодой отец ползал на четвереньках по комнате. Девочка покрикивала от удовольствия и ударяла отца ножками в бока. Его жена с грудным ребенком на руках стояла поодаль и радовалась, глядя на их игру.

Вдруг дверь тихонько приоткрылась. Ползавший Баллы на мгновенье замер и покосился на темный проем. Самого человека, открывшего дверь, не было видно.

— Эй, мальчик, куда ушел следопыт Баллы?

— Он только что вышел, — ответил быстро Баллы, стараясь опередить жену, хотя и знал, что в присутствии чужих мужчин она никогда не заговорит. — Вообще-то он где-нибудь недалеко, может, у соседей.

Баллы показалось, что он где-то слышал голос того, кто стоял за дверью. Право же, знакомый голос. Но в первое мгновенье никак не мог вспомнить, где и когда его слышал.

— Эй, мальчик, сходи, позови Баллы! Скажи, что какой-то человек, тебя разыскивает, говорит, потерял верблюда, и если ты поможешь его найти, — хорошо заплатит.

Вдруг следопыта словно током пронзило: «Это он!». Моментально вспомнил неприятный резкий голос голубоглазого Моллы, дружка раненого Бердымурада. Он слышал этот голос у Курбанлы. Сразу сообразил зачем к нему пожаловали.

— Хорошо, ага, я сейчас позову следопыта, — сказал он нарочито измененным голосом и, так же как играл с дочерью, без башмаков и одежды, выбежал на улицу.

Выскочив из пологи света, падающей от лампы в открытую дверь, Баллы взглянул на того, кто стоял у двери, и его товарища: «Удивительное дело! И голос голубоглазого Моллы, и борола, и лицо его. Но что же это он за одежду напялил на себя?»

Как только взгляд его упал на низкорослого спутника Моллы, он тут же узнал его. «Это ведь тот самый Селим-ших, укравший верблюда. Они пришли, чтобы рассправиться со мной. Отойду-ка я подальше, а то неровен час разглядят и узнают меня».

Баллы нырнул в темноту, но отбежав немного, остановился, с сожалением подумал: «Жаль, что нельзя было прихватить с собой ружья. Что же теперь делать? Надо мчаться на заставу, сообщить обо всем Сухову. Он и есть тот самый, о котором Берды мурад сказал: «Молла виноват». А точно ли я распознал людей, которые за мною пришли? Действительно ли тот высокий в кепке и есть голубоглазый Молла? В коренастом я не ошибаюсь, это Селим-ших. Его-то я точно узнал. Но на того второго посмотрю еще раз».

Прячась за деревьями, он подошел к своему дому и, остановившись в темноте, с близкого расстояния вгляделся в тех двух, стоящих у дверей. Один из них Селим-ших. Другой высокий. На голове кепка. На плечах ватная фуфайка. Такую одежду сельский туркмен не носит. «Ладно, пусть он меняет свою одежду, как хочет, все равно это голубоглазый Молла и никто другой. Быстрее к заставе, быстрее сообщить о них», — решил Баллы.

Взяв из конюшни колхозную лошадь и даже не седлая ее, во весь опор помчался на заставу.

Баллы привел Сухова и других пограничников в свое село. Но разве голубоглазый станет ждать, пока с заставы примчатся люди? Сокрушаясь, что не узнали Баллы и упустили его, он долго проклинал и себя, и своего спутника.

Сухов велел обыскать всю окрестность, направил конных пограничников на железнодорожную станцию, в близлежащие села.

Возле большой воды, стекающей с гор, нашли труп Караджа. И сразу же повезли в больницу.

В это время в кабинете врача Метелин и Ходжамурад обсуждали другое событие.

— Врачи сделали все, чтобы спасти раненого нарушителя, но, к сожалению, — развел руками Метелин, — пуля раздробила позвоночник. Сегодня на рассвете он умер. При другом исходе мы, вероятно, узнали бы, какой Молла виноват…

— Курбанлы и Таймаз видели труп? — спросил Ходжамурад.

— Да, видели. Этот человек один раз в жизни приходил к ним домой со своим товарищем. И они не знают, кто он и откуда.

— И мне они говорили то же самое, — заметил Ходжамурад и добавил: — Того, кто сегодня умер, он и сам однажды встретил у Курбанлы вместе с худощавым голубоглазым дружком. Говорят, что Караджа и после этого несколько раз видел их вместе. Поэтому обязательно нужно найти Караджа.

— За Караджа мы послали. Вчера ночью Молла приходил к следопыту домой, — стал рассказывать Метелин. — Об этом сообщил на заставу сам Баллы. Сухов поехал разыскивать этого человека.

А во двор больницы въезжала повозка с неподвижным телом Караджа и плачущим у его изголовья Баллы. Ходжамурад после минутного молчания заговорил глухо и печально:

— Вот видите, Петр Андреевич, что происходит, — и не стало еще одного из тех, кто мог бы стать свидетелем…

Доктора осмотрели убитого. Опять удар ножа под левую лопатку.

— Видимо, со всеми троими расправился один и тот же зловещий человек, — раздумывал Метелин. — Мы должны его найти.

Потом Баллы со всеми подробностями рассказал Ходжамураду и Метелину о ночном визите Моллы.

— Голос у этого человека тонкий, скрипучий. Я и раньше его слышал. Конечно же, это был голубоглазый. Но вот на голове у него какая-то странная кепка… Да и эта рабочая фуфайка.

— Даже трудно поверить, что Молла так вырядился, — удивился Ходжамурад. — Но я постараюсь выяснить, что это за птица и где она обитает, постараюсь помочь прибрать к рукам такого бандита.

— Баллы вот оказался удачливым при встрече с ним, — сказал Метелин. Потом добавил. — Знаешь, Баллы, возьми насовсем себе новый карабин. Я это оформлю приказом.

Они решили произвести тщательный обыск в бывшем доме голубоглазого, в Теджене.

— И тех парней, и Караджа убил он, голубоглазый Молла. Как это мы его упустили? Нужно обязательно напасть на след и изловить его.

Однажды весною на Ашхабадском вокзале появился человек с небольшим черным чемоданчиком и с немного поношенной шинелью, перекинутой через левую руку. Всем своим видом он напоминал только что демобилизованного солдата. Человек оставил свой чемодан с шинелью на платформе возле женщин с детьми. Сам торопливо ушел, словно бы за билетом. Но немного отойдя, замедлил шаг. Не спеша зашел в здание вокзала. Без надобности повертелся у окошка билетной кассы, где было много народу. Незаметно и внимательно осмотрелся. Потом подошел к окну и встал так, чтобы виден был чемодан, оставленный возле людей, ожидающих поезда.

Билет этому человеку был не нужен. Он уже был куплен и лежал в кармане. Вот человек снова приблизился к перрону. Достал из кармана газету. Оторвал от нее аккуратный длинный прямоугольник. Насыпал в него махорки из кисета и не спеша стал сворачивать цигарку. Прикурил у прохожего и с удовольствием задымил.

Это был Таймаз-котур. Чемодан его набит яблоками, лимонами, фениками. Товар же Моллы был отдельными частицами завернут в специальную бумагу и разложен между фруктами. Сейчас из чемодана почти не слышно противного, вызывающего тошноту, духа. Запах фруктов перебивал его.

Таймаз не успел еще докурить цигарку, как подошел поезд. Каждый схватил вещи и побежал к своему вагону. Таймаз сделал то же.

В невероятной вагонной толкотне нашел свое боковое место. Поставил на верхнюю полку чемодан и, положив под голову свернутую шинель, вытянул ноги.

В вагоне царит неразбериха, каждый старался бросить свои вещи наверх и скорее запять место.

Увидев, что его чемодан смешался с вещами других пассажиров, он немного успокоился. Но тревога еще не полностью улеглась. Да и как тут обрести полное спокойствие, если занимаешься таким делом. А оно было трудным и унизительным для Таймаза. Не раз он думал с досадой: «Легче воровать и грабить, чем заниматься этим… Лучше промышлять прямой контрабандой".

А в этом скрытном деле все по-другому. Лежишь, дремлешь, и вдруг подойдет какая-нибудь милицейская замухрышка со словами: «Вставай, бери свой чемодан и пошли!». Тогда тебе, как говорится, крышка. Самое меньшее — получишь десять лет. И томись за решёткой почти до своего полувека.

Он искоса поглядел на людей, входивших в вагон. Слава, богу, кажется, среди них нет таких, которых следовало бы опасаться. Наконец, тронулся этот проклятый поезд. Таймаз попытался зажмурить глаза, сделать вид, что едет издалека. Хотя глаза у. него и полузакрыты, он прекрасно различает тех, кто может оказаться для него опасным, а также пассажиров, с его точки зрения, абсолютно безобидных.

«Как осел нищего останавливается перед всеми, кто поздоровается, так и этот проклятый поезд. В Анау остановился, в Гяурсе остановился. Ну, скажи, пожалуйста, зачем ему здесь останавливаться, никто тут не выходит и не садится! Схожу-ка я лучше в туалет, осмотрю вагон, может, немного успокоюсь»; И он поднялся, осторожно осмотрелся и медленно зашагал по вагону. Шел, а сам исподтишка поглядывал на полки: одни подремывают, другие ведут беседы, посмеиваются. Никому нет дела до его запуганной души…

Таймаз вернулся на место, немного вздремнул. "Он едет в дом своего хозяина — голубоглазого Моллы. Хоть и ростом невелика, а все же хороша Акмур! Опустит веки и улыбается. Скромничает. А сама кокетливо улыбается, болтает…»

Шум и суета в вагоне оборвали его раздумья. Таймаз широко открыл глаза. Сел, растерянно посмотрел на снующих людей. И вдруг все понял. Поезд снова остановился. «Где это мы? Кажется, доехали до Каахка, Да, да. Вон. и дежурный милиционер. Что-то долго стоим. Какого дьявола поезд не отправляется, как нарочно медлит».

Ох и длинный же путь между Каахка и Душаком! Стучат надоедливо колеса: тук-тук, тук-тук. Как копыта старой клячи, ну быстрее же, быстрее кати…

А сон привиделся хороший. В самом деле, маленькая Акнур красивая женщина. Особенно, когда застенчиво опускает глаза.

Вот и Теджен приближается. Эх, в неудобное время прибывает туда поезд. Побольше бы сошло здесь пассажиров. Тайм азу казалось, что в Теджене чересчур много милиционеров, которых он очень боялся.

Послышался голос проводника:

— Теджен! Кто сходит?

Таймаз поднялся, посмотрел вокруг, накинул на плечи шинель и, взяв в руки чемодан, вышел из вагона. Слава богу, он не один здесь сошел. Но удивительно — вокруг ни одного милиционера. И он спокойно отправился по знакомому адресу.

Понимает ли он, что в этом чемодане везет отраву для многих людей Теджена? Нет, он думает только о деньгах, а все остальное ему нипочем. Молла же все это добывает. И в общем-то хорошо, какие-никакие, но будут заработки. А всякие там «отравления», всякие клички «враги», его вроде и не касаются.

Миновал базар, поле за базаром, и пошел к маленьким временным домишкам. Постучал в один из них.

— Кто? — тихо спросил женский голос.

— Я, Таймаз! — также тихо ответил тот, кто стучал.

Дверь быстро открылась. Темнолицая, средних лет женщина обрадованно, словно нашла Таймаза после долгих поисков, начала расспрашивать, все время поглядывая на чемодан в его руках.

— Таймаз-джан, жив ли, здоров ли? Да проходи же, садись!

В комнате горит слабый свет. На их голос проснулась Хаджат — дочь хозяйки. В свое время она училась в средней школе. Когда девочка перешла в седьмой класс, мать выдала ее замуж за богатого человека. Но Хаджат, прожив с мужем месяц, сбежала домой. С тех пор прошло два года. Хаджат и к прежнему мужу не идет, и за другого не выходит.

Она работает дома. Сшитые ею тюбетейки мать продает на Тедженском базаре. Хаджат вышивает также орнаменты на вороты национальных платьев. Словом, она этим шитьем кормит свою больную мать. Приезду Таймаза обрадовалась и Хаджат. Он, наверно, поручит им какое-нибудь прибыльное дело. Приезжий, расспросив о здоровье, добавляет:

— Обойди всех наших знакомых и передай им товар из этого чемодана. До рассвета следует разнести все. — Затем обернулся к матери Хаджат.

— Ты мне, тетя, не мешай. Я должен немного поспать, — сказал он и лёг в постель Хаджат.

Девушка открыла чемодан, достала пакеты завернутого товара. Быстро спрятала его в платок, обвязала им поясницу и стала в своем нешироком платье походить на беременную молодую женщину. После этого открыла дверь и нырнула в темноту.

Грузовая машина, поднимая клубы пыли, катила в низовья Теджена. В машине было много людей. Когда она шла по ровной дороге, терпеть еще можно, а вот когда прыгала по ухабистому пути, пассажиров совсем заволакивало пылью.

Таймаз примостился у самой кабины кузова. Поэтому до него пыль почти не доходила. А вот сидящие сзади буквально купались в вырывающейся из-под колес белой пыли и были похожи на мельников.

У Таймаза отличное настроение. Товар размещен. Дней через пять соберет деньги и уедет. Он подсчитал, сколько ему достанется. От радости нетрудно было тут же в кузове встать и заплясать. Можно не работать года два-три и безбедно жить. Почаще выпадали бы такие деловые удачи. Вот так оно и бывает. Вроде бы и дело это противное, торговля из подворотни, вечное дрожание перед всеми. А потом, когда все уже сделано, и настроение другое. Он сам не заметил, как проговорил: «Долгих лет тебе, голубоглазый косе Молла». Но тут же опомнился и посмотрел вокруг. Может из-за шума машины никто и не слышал этих слов. Но несколько пассажиров с недоумением на него посмотрели. А сидевший рядом даже спросил: «Ты мне что-то сказал?».

— Нет, ничего я не говорил, — с трудом выдавил из себя Таймаз.

Ему захотелось подсчитать, сколько же самому Молле перепадет. В самом деле, сколько?

Он снова мысленно подбил итоги будущего сбора и забеспокоился: «Такую уйму заработка придется отдать голубоглазому! Да, подобных денег хватило бы на уплату за кровь семи таких человек, как Молла. Курбанлы тоже продает торбу товара. Он сказал, что за деньгами пошлет Селим-шиха… Если сцапать его по дороге… Кучу денег можно приобрести!..

А может, подождать, когда голубоглазый Молла получит все деньги и направится с ними на ту сторону? Может, тогда удастся и рассчитаться с ним как следует… Это, пожалуй, стоящее дело…»

Как только машина остановилась. Таймаз выпрыгнул. Зашел в магазин, купил рис, масло, мясо, сахар.

Хотя у Акнур и не было детей, он все же прихватил печенья и всяких конфет. Купил цветастый белый платок и завернул в него гостинцы.

Немного в стороне от людских глаз Молла имел небольшой двор с опрятным домиком в две комнаты. Была здесь и веранда. Таймаз до этого бывал в этом доме. В первый раз приходил сюда вместе с хозяином. Был и вторично, когда Моллы не было…

Таймаз снова представил облик Акнур: ее маленькую ладную фигуру, топкие, словно нарисованные брови, пухлые губы, несколько бледноватые нежные щеки.

Таймаз тихо притворил за собой калитку. Направился к домику в глубине двора. Также тихо прошел на веранду, открыл дверь не в гостиную, а в комнату Акнур и встал на пороге. Она отбросила зеленый халат, на котором вышивала какой-то орнамент и, качнувшись, как пугливая верблюдица, резко поднялась.

«Как знать, может и Акнур сейчас мысленно представляла именно мой образ», — подумал он.

Акнур вроде бы растерялась. Не зная, что сказать, лишь смущенно и молча смотрела на Таймаза. И вдруг, будто опомнившись, проговорила дрожащим голосом:

— Живы ли, здоровы ли, Таймаз? Проходите вон туда, в большую комнату.

Увидев Акнур, Таймаз тоже немного обмяк; Не нашелся даже что ответить и машинально повторил ее слова:

— Живы ли, здоровы ли, Акнур? — Хотел было войти прямо в ее комнату, но женщина преградила ему дорогу и повторила:

— Пройдите в другую. — Хозяйка взяла из рук гостя шинель и повесила ее на гвоздь.

— Не стоило беспокоиться, — сказала она вежливо, принимая гостинцы и унося их в свою комнату.

Таймаз снял сапоги и, пройдя в глубь гостиной, сел на ковер. «Удивительно, что. про мужа она совсем не спрашивает», — подумал он. Какая же она гладенькая, чистенькая, как степной джейран. Да и. какой еще может быть женщина, не рожавшая детей? Сколько ей интересно сейчас лет? Двадцать два? Или двадцать четыре? А выглядит она очень молоденькой.

В дверях снова появилась Акнур. Сняла шлепанцы, подошла к сундуку и, выдернув из-под шелкового полосатого одеяла две пуховые подушки, обшитые зеленым бархатом, бросила возле Таймаза.

— Наверно, устали, приляжьте, я поставила чай, — сказала она. — Хотела было позвать соседей, посидеть, поговорить, да вспомнила: у них нет никого дома. Сейчас всем нужно работать. Я тоже кое-чем занимаюсь. Муж соседки Тоушан работает продавцом, — разговорилась Акнур. — Это она, Тоушан, недавно достала мне зеленое сукно для вышивания. Взяла, правда, немного дороже, чем оно стоит в магазине. Но ведь и ей надо что-то заработать. Я вот сама и крою, и вышиваю. Как только заканчиваю работу, Тоушан несет ее на базар. Из вырученных денег возьмет, что ей положено, а на остальное купит сукно или кетени, чтобы я снова могла шить, а оставшееся приносит мне. Так вот и живу.

Таймаз вроде бы сочувственно спросил:

— Кто-нибудь же у тебя, наверное, бывает, иначе было бы тоскливо.

— Из мужчин никто. А из женщин бывает только Тоушан, другие меня здесь и не знают. Калитку всегда закрываю. Вот только сегодня забыла это сделать.

— Ну, может, сама ходишь к соседям?

— Нет, что вы, упаси бог, со двора ни шагу. Даже продуктами меня снабжает Тоушан. Возьмет денег и все принесет: и муку, и мясо… Чай уже, наверно, закипел, — спохватилась она и выбежала из комнаты.

Таймаз поразился тому, что рассказала Акнур. Вспомнил, что его жена постоянно сидит у магазина и продает зеленый лук. Действительно, в этом мире каждый живет по-своему.

Из-за двери донесся запах горелого масла. Потом послышалось громкое шипенье, видимо, Акнур бросила на жаровню мясо. Вот она снова вошла и принесла узелок с сахаром, чайник, пиалу и оставила все это перед гостем.

— А вы что же не присаживаетесь?

— Я в той комнате. Неудобно… — ответила Акнур и вышла.

Таймазу стало скучно одному. Перелив несколько раз чай из пиалы в чайник, он поднялся и посмотрел в приоткрытую дверь. Акнур уже промывала во дворе рис. Потом уселся так, чтобы была видна она, и стал пить чай, не сводя с женщины взгляда. Вот Акнур бросила в казан рис и, словно почувствовав, что на нее смотрят, резко обернулась. Заметив взгляд Таймаза; посмотрела на свое старенькое платье и смущенна пошла в свою комнату.

Таймаз, мечтавший о встрече с Акнур, выслушав еерассказ, совсем было разочаровался в своих надеждах. Но увидел, что она смущается, опускает глаза, и вот сейчас побежала в комнату, возможно, для того, чтобы переодеться, снова воспрянул духом.

Хозяйка вскоре вернулась к очагу. Постояла у казана и, убавив под ним огонь, снова посмотрела в сторону Таймаза. Но, встретившись с его взглядом, еще больше смутилась, покраснела и скорее всего без надобности опять заторопилась в комнату.

Оценивая всю эту суетню, Таймаз подумал: «Она или очень легкого поведения, или уже совсем одичала от одиночества».

Акнур долго не выходила из своей комнаты. Таймаз не удержался и заглянул в замочную скважину ее двери: ого, вымыла волосы и причесывает их. Гость совсем забыл, где он находится, что он здесь делает, все его внимание было приковано сейчас к красавице Акнур. Да, возможно, и она не отдает себе отчета в том, что делает. Забросила черные косы за спину. Опустилась на корточки и открыла сундук. Достала оттуда яркое платье из дараи, осмотрела его со всех сторон, быстро сняла с себя старенькое и также быстро надела новое.

При виде голой спины Акнур у Таймаза бешено заколотилось сердце. Он бессильно опустился на ковер, с трудом добрался до подушек и лёг. Таймаз слышал, как женщина, легко ступая, вышла, а потом снова вернулась к себе.

Открылась дверь, соединяющая обе комнаты. Таймаз поднялся. Держа на дастархане красивую мелкую миску с дымящимся пловом, Акнур шагнула в гостиную. На голове у нее — шерстяной платок с черной бахромой. Теперь она выглядела просто красавицей. Поставила перед гостем плов и сказала:

— Вот кушайте. — А сама тут же ушла в свою комнату.

Обедали каждый у себя. После того, как посуда была убрана, Акнур принесла чай.

— Темнеет, может лампу зажечь?

— Зажги.

Когда она хотела пройти в свою комнату, Таймаз схватил ее за руку. Акнур резко остановилась и застыла как ледяная. Кровь отхлынула от ее лица. Бледная и обессилевшая, она села на ковер. Таймаз тоже растерялся и продолжал сидеть, держа ее руку в своей. Ее начало трясти, словно в лихорадке. Он испугался. Выпустил руку, уложил женщину на подушку и беспокойно сидел у ее изголовья.

— Воды, воды! — тихо попросила она.

Таймаз бегом принес воды. И еще больше испугался, когда стал ее поить, почувствовав, что тело Акнур теперь уже пышет жаром. Она отпила лишь несколько глотков. «Припадочная, что ли?» — растерянно подумал Таймаз. И пожалел о содеянном.

Акнур дрожащей рукой оттолкнула Таймаза. Он совсем опешил. Когда взглянул ей в лицо, увидел, щеки хозяйки красные, как яблоки.

В эту минуту в ворота постучали.

— Иди открой калитку, — с трудом выговорила Акнур. И, еле волоча ослабевшие ноги, ушла в свою комнату.

Открыв калитку и увидев пограничников, он сильна перетрусил:

— Кто ты?

— Я гость.

— Документы!

Таймаз протянул паспорт, удостоверение с места работы. «Узнали, наверно, и арестовали всех моих клиентов в Теджене. Все, теперь я пропал…» Посмотрели документы Таймаза, обыскали, ничего уличающего не нашли.

— Какого черта околачиваешься в доме, где нет мужчины? — сердито спросила какая-то женщина.

«Наверно, председатель сельского Совета», — предположил Таймаз. Потом его тут же у ворот оставили под охраной, пока в доме Моллы производили обыск. Ничего подозрительного не обнаружили.

Акнур от страха съежилась в углу.

— Молла приходит домой?

— Нет, — отвечала она тихим, дрожащим голосом.

— Когда приходил в последний раз?

— Более двух лет назад.

— А это что за человек?

— Таймазом зовут.

— Откуда он?

— Из Ашхабада.

— Может, знакомый Моллы?

— Не знаю. Спросите у него самого.

— А ты чем занимаешься?

— Да почти ничем.

— На что же тогда живешь?

— Вот на что, — показала Акнур расшитый суконный халат. Увидев вышитые на халате узоры, красноармейцы пришли в восхищение.

Таймаз не признался, что знаком с Моллой.

— А что же ты здесь делаешь? — повторила женщина и строго добавила:

— Прочь отсюда, бездельник.

— Уйду, уйду, тетя. А завернул я сюда просто, чтобы попить чаю, побеседовать, — торопливо бормотал Таймаз и, взяв под мышку шинель, поспешно убрался со двора.

— А ты, хозяйка, сразу же с утра приходи в сельский Совет. Устроим на работу. Тебя все хвалят, говорят: такая тихая, никуда из дому не выходит, да, кажется, перехвалили…

— Так сколько говоришь Моллы не было дома? — переспросил человек в военной форме.

— Больше двух лет не заявляется домой.

— Может, у него где-нибудь есть семья?

— Не знаю.

— А знаешь, где он обитает?

— Не знаю.

В доме Моллы не было ни его самого, ни контрабандного товара, ни денег. Если правду говорит жена, то более двух лет он уже находится где-то в бегах.

Красноармейцы и женщина вскоре ушли.

— Папа, ты отдохни, а овец сегодня я попасу, — сказал Баллы и вышел к отаре, едва забрезжил рассвет.

Кош чабана Мергена находился в ущелье, названном «Хозлук» из-за обилия в нем ореховых деревьев. Сейчас там был один Мерген. Глядя на растущие у ледяного источника ореховые деревья, подпирающие небо, он думал: «Сколько же сотен лет этим зеленым громадинам? Возможно, их посадил какой-либо труженик, чтобы оставить о себе добрую память. А может их никто и не сажал, сами выросли. В горах ведь сколько деревьев, выросших без нашего участия. И благодаря могуществу аллаха, все они — зеленые и нарядные…»

После убийства Караджа у Мергена подпаском стал старший сын покойного — четырнадцатилетний Берды. Сейчас он учится в седьмом классе. А летом и во время каникул помогает пасти овец. Мерген научил его печь чуреки, готовить еду. Берды приходится кормить маленьких братишек, оставшихся сиротами. И чтобы трудодни засчитывались ему беспрерывно, обязанности подпаска по очереди выполняли то Мерген, то его младший сын.

К полудню Баллы пригнал овец с пастбища. Накрошил в миску чурек, налил приготовленную отцом шурпу и с удовольствием поел. Затем собрался в дорогу.

— Куда, сынок, спешишь? — спросил его Мерген.

— На заставу нужно сходить.

— Вчера же там был. Не часто ли туда ходишь?…

— Сказали нужно ходить.

— А чему там учат?

— Да неплохим вещам. В движущуюся мишень я по-падаю теперь с первого выстрела. И в рукопашной схватке действую не хуже других. Пока нас не учили приемам борьбы, мы вчетвером не могли повалить Иванова. Теперь же я один могу с ним потягаться. Сегодня нашу со старшиною схватку будут смотреть Сухов и другое начальство.

— Что же ты не сказал мне раньше. Я бы сам повел овец. А тебе следовало отдохнуть, чтобы в борьбе с Ивановым, как говорится, не подкачать. А так пока прошагаешь отсюда до заставы семь километров, можешь и устать. Ты лучше садись на белого ослика и на нем езжай.

— Нет, папа, он будет медленно плестись и я, чего доброго, опоздаю. Без него я, пожалуй, быстрее туда попаду. И будь уверен, от такого короткого пути не устану. Ну, я отправляюсь, папа. До свидания.

Отец с гордостью смотрел на быстро удалявшуюся, ладную фигуру сына. «Да не сочтет аллах мое счастье слишком большим — сын у меня и ловок, и смел, и умен, в общем — молодец. Теперь я спокоен — младшего тоже и женил, и в люди вывел. Внучонка увидел. Тысяча благодарностей аллаху…»

Не замечая даже появившегося Берды, старый чабан сидел в раздумье. А тот приблизился и громко поздоровался:

— Салам алейкум, Мерген-ага!

— Валейкум эс салам, — обернулся к подпаску Мерген. — Ах ты, озорник; так неожиданно заявился, чуть не напугал меня. Здоров ли?

— Слава аллаху, — ответил Берды, тяжело дыша. Выпил протянутый ему чай.

— Мерген-ага, вас вызывают в сельский Совет, за этим меня и прислали.

— Если вызывают, сейчас прямо и пойду. Ты пока посмотри за овцами, а потом Баллы вернется.

Берды хотел было еще что-то сказать, но запнулся и замолчал.

Мерген это заметил и посмотрел на парнишку:

— Случилось что-нибудь?

— В селе все живы, здоровы, Мерген-ага. Но…

— Что «но»? Если случилось какое-то несчастье, расскажи.

— Нет, Мерген-ага, ничего не случилось.

— А кто меня вызывает?

— В сельский Совет зовут.

— Но кто именно?

— Не знаю. Вызывает, вероятно, недобрый человек. Всех, говорят, кто к нему приходит, куда-то уводят.

— Значит не меня одного вызывают?

— Многих.

— Э, Берды-джан, это хорошо, если вызывают многих. Говорится же: «Со всем народом и горе не в горе». Если зовет председатель сельского Совета, надо идти. Хороню бы Баллы повидать.

— Мерген-ага, не ходите, не к добру этот вызов. Ни за что придерутся. Никто лучше вас не знает в этих горах таких мест, где можно переждать. Живите себе там, охотьтесь, а я вам буду носить еду, заботиться о вас. Мерген-ага. А потом все само собой прояснится и не нужно будет скрываться.

— Нет, Берды-джан, так не пойдет. Если власти вызывают, надо являться. Говоришь, арестуют? Но так же как арестуют, так и выпустят. Какой у нас может быть грех перед властью.

— Мерген-ага, Сахатмурадова, Айтакова, Атабаева забрали. Нашего Ходжамурада Атаева тоже…

— Ну, если уж такие люди откликнулись на вызов, то нам и подавно следует это сделать. Конечно, могут по ошибке и арестовать. Но затем обязательно разберутся и невиновных отпустят. Таких государство не бу дет держать в заключении. Ну, я пошел, до свидания, Берды. Передай привет Баллы, пусть не тревожится, я скоро вернусь.

И захватив свое ружье, Мерген зашагал к селению.

Каждое посещение заставы доставляло Баллы удовольствие. Он чувствовал себя здесь как в кругу родных или близких. Пограничники любили Баллы. Он учил их читать следы. Рассказывал им, как выслеживал не только верблюдов… Вот и на этот раз он с удовольствием побывал на заставе. Вместе с другими стрелял из оружия по мишеням, участвовал в беге с препятствиями. И сегодня на соревнованиях присутствовал сам начальник заставы.

Парень возвращался к своему кошу с добрыми воспоминаниями о занятиях на заставе. «И в этот раз я стрелял не хуже других. Сухов, кажется, остался доволен. А в беге на дальнее расстояние даже кое-кого превзошел. Я чабан. Днем и ночью брожу в горах, где не только к ходьбе, но и к бегу привык».

А самое интересное это рукопашный бой. Ну и ловкие есть ребята. Ни за что не даются в руки. Красноармейская же лопатка некоторым служит и шитом от пули, и холодным оружием. Теперь я все это знаю и сам умею. Приду, расскажу отцу. И он останется доволен.

Настроение у Баллы было хорошее. Он и не заметил, как одолел дорогу от заставы до «Хозлука». Стало темнеть. Овец уже вернули в загон. Во-он там у разведенного огня, наверно, сидит отец и пьет чай. Акбай, узнав хозяина, кинулся навстречу.

— Баллы, ты? — послышался полудетский знакомый голос.

— Да, это я, Берды.

— А где же отец?

Берды не ответил на вопрос, и Баллы, войдя в кош, снова спросил:

— Где же все-таки отец? Хочу рассказать ему про свои дела на заставе. Я там бегал, стрелял, Сухов сам…

Берды прервал его каким-то очень печальным голосом:

— Баллы, отца твоего вызвали в сельсовет. Меня за ним прислали. Он давно ушел.

— А что там в сельсовете?

— Не знаю. Многих вызывают. Я его очень просил: не ходите, наверно, не к добру вызывают.

— Как это «не к добру»?

— Всех вызванных, говорят, задерживают.

— Почему это отца станут задерживать? Его не раскулачивали, прав не лишали…

— Не знаю.

Сын встревожился:

— Я поеду в село, постараюсь без надобности не оставаться там долго. Ночью костер не гаси. К огню никакой волк не подступится.

Баллы торопливо ушел. Но так и не увидел своего отца ни в сельском Совете, ни дома. И где он, и что с ним — никто толком не знал.

Баллы взял в руки кривую палку отца и двое суток, понурив голову, ходил за овцами. За продуктами поехал Берды. Он с нетерпением ждал его возвращения: «Может, привезет новую весточку».

Вернувшись, Берды, не ожидая вопроса, сообщил:

— Дома у вас все живы, здоровы. Поезжай, Баллы, и ты в село. Разузнаешь об отце, с женой, повидаешься с дочкой. Они сильно соскучились по тебе.

— Берды, какие вести об отце?

— Все по-старому, новостей никаких. Отца в селе нет. Он, говорят, и не приходил туда. Может, он, все-таки, бежал.

— Куда и от кого бежал? — пожал плечами парень. Задумался. Вспомнил детей. «И дедушки нет, и я не приезжаю. Наверное, они скучают…

— Берды, ты посматривай тут за овцами, а я, пожалуй, поеду в село. Повидаю детей, об отце постараюсь что-либо узнать. Может, разведаю, где он сейчас. Ночь тебе опять придется провести одному. Но завтра я обязательно вернусь.

— Хорошо, Баллы. Обо мне и овцах не беспокойся.

Баллы отправился в село. Шел, не поднимая головы, и все думал, думал.

Солнце только взошло, когда он стал подходить к селу. Листья на деревьях пожелтели и начали опадать. Возвращаются коровы. Баллы, молчаливый и хмурый, шел по улице, отшвыривая ногой попадавшиеся на пути камешки. Никому нет дела до его возвращения. Каждый занят своими заботами Кто доит вернувшуюся из стада корову, кто дает овцам траву…

Недалеко от дома за спиною послышался вроде бы знакомый голос:

— Вот, кстати, пришел, сегодня вечером комсомольское собрание. Ты обязательно должен на нем быть. Мы уже несколько раз хотели обсудить твое дело, но поскольку тебя не было, все откладывали.

Это был кривой Реджеп. Секретарь комитета комсомола.

— Хорошо, Реджеп, вот схожу домой, повидаю семью и приду, — ответил ему Баллы.

Дверь оказалась на замке. В этом доме, по словам сельчан, раньше жил не весьма удачливый молоканин. Он куда-то уехал, бросив каменный лом, где было несколько тесных, прохладных комнат. Их маленькие окошки немного пропускали света. Баллы сел на ступеньки, ведущие к веранде. Отец его не очень охотно сюда вселялся. Может потому, что здесь жил один неудачник. И предчувствия отца подтверждаются. Неизвестно, где он сам сейчас находится. «Скорее достроить бы новый дом».

«…Будут рассматривать мое дело на комсомольском собрании. Какое такое дело? Что я совершил? Членские взносы плачу вовремя. Правда, не на всех собраниях бываю. Я ведь чабан, постоянно в горах». От этих раздумий не заметил даже, как пришла с ребенком Дурсун. Дочка бросилась к отцу. Взяв ее на руки, Баллы поднялся со ступеньки, поздоровался с женой.

— Дурсун, арма, тяжела ли работа? Что-то утомленно выглядишь?

Дурсун бросила лопату на веранду и отперла дверь.

— Нас работа не тяготит, тяготит только изменившееся к нам отношение некоторых людей, — произнесла она и всхлипнула: — Слушать тяжело то, что болтают недобрые люди, дескать, «невестка врага» работает в колхозе.

Баллы ничего не ответил, лишь с горечью подумал: «Неужели моего отца называют врагом народа. Он ведь никогда и никому не делал зла. Неужели и на комсомольском собрании будут говорить о том же?..»

После ужина он отправился в канцелярию колхоза. Там уже собрались все комсомольцы. Баллы показалось, что вид у многих ребят печален.

— Товарищи, почти все наши комсомольцы явились, — поднял указательный палец левой руки Реджеп и предложил начать собрание.

Баллы сидел в последних рядах, опустив голову. Избрали президиум. Когда объявили повестку дня, он словно очнулся и оглядел сидящих. «Какое же все-таки у меня есть дело?» — в который раз подумал он с удивлением. Дали слово Реджепу.

Выйдя из-за стола президиума, Реджеп приготовился говорить. В это время он кое-кому показался еще выше и кривее обычного. Говорить он был всегда мастер. А сейчас что-то медлит, переступая с ноги на ногу.

— Товарищи! Все вы слышали, что Мерген-ага бежал, а куда — неизвестно. Мы не знаем также: враг он или не враг, — сказал Реджеп и запнулся, словно забыв то, о чем следовало бы говорить дальше.

— Если бы Мерген им не был, власти бы твоего ага не собирались арестовать, — почти подпрыгнув с места, накинулся на Реджепа небольшого роста парень. — Ты говоришь так, как будто не знаешь, куда он ушел. А на самом деле это известно. За те снежные вершины ушел. И еще ты вроде бы сомневаешься, враг ли он, говоришь «Мерген-ага», «Мерген-ага». Ишь нашел себе «ага». А еще секретарь комсомола, какое ты имеешь право называть такого «ага». Если и дальше будешь этак зарываться, мы на этом же собрании можем поставить вопрос и о тебе самом, понятно?

— Просто вошло в привычку старшего человека по возрасту называть «ага», — оправдывался секретарь.

— Хоть он и старше тебя, но таких, повторяю, не называют «ага». Вопрос, по-моему, ясен. Ну-ка, секретарь, выкладывай свое соображение о Баллы. Может ли он, сын врага, состоять в рядах комсомола и трудиться в колхозе? Вот об этом и выскажись, — снова проговорил парень и сел на место.

Баллы был ровесником Реджепа. Ребята находились издавна в дружеских отношениях. Реджеп знал, как Баллы старается для колхоза, как умело пасет он колхозный скот. Вдруг взгляд его остановился на Баллы, но не надолго. Секретарь тут же отвернулся.

— Мое предложение, товарищи, понятно. Баллы надо исключить из комсомола, — как-то уныло проговорил он и сразу же сел на место.

В комнате стояла томительная тишина. Члены бюро отлично знали, что Баллы и хороший чабан, и просто душевный парень. Поэтому предложение секретаря было для них, как снег на голову. Никто не смел взглянуть на Баллы. Он тоже сидел, наклонив голову и сложив руки на коленях. Снова послышался голос Реджепа:

— У кого есть другие предложения?

Но в комнате опять тягучая тишина. Все сидели с опущенными глазами.

— Чего ты мешкаешь, если нет других предложений, ставь свое на голосование, — снова раздался грозный голос выступавшего.

Члены бюро недобро посмотрели на него.

Сидевший в президиуме незнакомый молодой человек попросил слова.

Реджеп не знал, как зовут гостя, но счел неудобным спрашивать его имя в присутствии всех. И сказал:

— Слово имеет представитель из района.

— Товарищи члены бюро, Баллы ваш односельчанин, ваш колхозник. Вы его знаете лучше нас. Если вы собираетесь исключить его из рядов комсомола, то надо говорить о причинах исключения, о недостатках его, о дурных поступках. Если это кому известно, выступите, расскажите.

Но никто не выступил.

— Может, кто хочет сказать о его положительных качествах?

Но все то же молчание.

И вдруг снова поднимается Реджеп.

— Товарищи, что верно, то верно, Баллы славный парень, отличный чабан, за хорошую работу колхоз его несколько раз премировал. К тому же он отличный следопыт, постоянно помогает заставе в поисках нарушителей границы. Комендатура не раз его награждала за это, — сказал он и, не находя больше слов, замолчал. Немного постоял и сел.

Снова поднялся представитель района:

— Если Баллы умелый чабан, хорошо помогает пограничникам в охране государственной границы, если не разделяет взглядов отца, вероятно, нет надобности исключать его из рядов комсомола, — проговорил он, оглядывая сидящих в комнате.

Члены бюро подняли головы и с радостным удивлением смотрели на незнакомого джигита. Но по-прежнему все молчали. Молчание снова нарушил Реджеп:

— Товарищи, я снимаю свое недавнее предложение. У кого есть какие новые соображения?

Снова длительное молчание.

Наконец, слово взял парень, сидевший в конце комнаты:

— Товарищи, Баллы отличный чабан, скромный товарищ, хороший комсомолец и с отцом не поддерживает отношений. Поэтому нельзя его исключать из рядов комсомола.

Баллы немного приподнял голову и, обернувшись, с удивлением посмотрел да говорившего.

Баллы по его следам вышел на дорогу и пошел к селу. С того времени, как не стало Мергена, прошло почти три дня. Но хорошо, что в эту пору не было ни дождей, ни ветра, так что следы отца полностью не исчезли. По дороге то и дело встречается слегка заметный отпечаток чарыка, а на камнях, понятно, ничего не видно.

Но несмотря ни на что Баллы уверенно шел по горам. Он отлично знает расстояние между ступнями отца, размер его чарыков… И твердо шагает дальше, будто видит идущего впереди. А тот у поворота почему-то попятился назад. Остановился. Вот след приклада от его кремневого ружья.

«Здесь, вероятно, и начались события. Отец, наверно, кого-то увидел, иначе бы он не стал пятиться и прятаться за поворотом…»

Баллы пошел туда, где, по его предположениям, остановился отец. Посмотрел вокруг. Во-он большая обрывистая круча: «Отец, наверно, там увидел человека».

Баллы почти по-отцовским следам отступил назад. Теперь не видно той скалы.

«Наверно, по скале пробирались нарушители. Чтобы его не заметили, отец отступил и спрятался». Парень тяжело вздохнул. «Возможно, их было несколько,» — с тревогой подумал он. До границы и до заставы далеко. Кругом безлюдные горы. Мой отец следопыт, поэтому для контрабандистов и нарушителей он кровный враг. Эти негодяи, наверно, и погубили его. Если бы он был жив, то обязательно пришел бы или на заставу, или в село, пли в кош…»

Баллы стал искать дальше следы отца. Это уже были не спокойные шаги, а прыжки по направлению к границе.

«Отец здесь, видимо, бежал. Его следы приближались к обрывистой скале. Контрабандисты, наверное, спешили к границе. Отец по склонам хотел выйти им наперерез. Жаль, что у него в руках было только старое ружье. У бандитов, видимо, пятизарядные винтовки. Ой, отец, как бы ты не погиб от рук этих бандитов», — подумал Баллы. Теперь он уже бежал по следам Мергена. Вот и опять пригодилось отцу отличное знание гор. Он, не поднимаясь к самой вершине, отыскал другую дорогу к той обрывистой скале.

Следы вели наперерез нарушителям к невысокому бугорку. Отец взобрался на него и, встав во весь рост, наверное, крикнул: «Стойте, руки вверх!».

Мерген, видимо, там же и упал. Взгляд Баллы застыл на земле, пропитанной кровью. Он видел эти багровые следы отца, какое-то время лежавшего лицом к обрывистой скале. Вероятно, его ранили. Там, где лежал Мерген, виднелись следы от приклада кремневого ружья и подпирающих его сошек. «Раненый отец упал, но все же поднял ружье на подпорки и стрелял в сторону скалы».

Баллы попробовал лечь на то место, откуда стрелял отец. Он лежал немного ниже, а следы сошек от ружья виднелись на самой вершине бугорка. Мерген целился примерно в середину скалы. «Сколько же раз он выстрелил?»

Он проследил путь, по которому отполз отец. Ножки от его ружья волочились по земле, оставляя прокарябленные следы. Они вели к недалекой зеленой арче. Под этим деревом Баллы увидел неподвижного Мергена Пуля пробила, наверное, бедренную кость.

Он перевязал рану своим поясом, но все равно не смог остановить кровь. Из-за ее потери отец до неузнаваемости побледнел. Баллы осторожно поднял голову отца. Тело его еще не успело закоченеть и казалось теплым.

— Отец, мой родной! — в отчаянии вскрикнул следопыт. Но зов его остался безответным.

— Папа, ах, папочка! — плакал сын, и плач его эхом отдавался в горах.

Баллы выпрямил руки и ноги отца и со слезами на глазах стал раздумывать; «Как все это могло произойти?»

«Отец, конечно же, погиб в неравном бою. В безлюдных горах, без необходимой помощи он, вероятно, сильно и долго страдал. В этом тяжелом состоянии ему не могли помочь ни родные, ни близкие, ни сыновья, ни дочери. Папочка, когда ты пролил много крови, когда от жажды у тебя пересохли губы, ты, наверное, звал меня: «Баллы, сынок мой, воды». Когда же почувствовал, что нет тебе места на земле, наверно, оставил мне завещание. Не слышал я твоих последних слов, но, возможно, угадываю эту твою последнюю просьбу: «Никогда не делай зла добрым людям».

Да, отец, я выполню твой завет.

Временами, когда ты приходил в себя, наверно, жалел, что не было рядом твоего Баллы и не переставал твердить: «Мой сынок, ты по этим кровавым следам разыщешь меня» — и после этих слов прислушивался, не донесется ли шум моих шагов.

Папочка, прости. Я думал, что ты ушел в село, и был спокоен за тебя. Кое-кто говорил о тебе «враг», некоторые думали: «сбежал». А ты, оказывается, сражался с нарушителями границы, дал им достойный отпор. И ты уж, отец, прости за то, что в эту минуту я был вдали от тебя и не мог помочь. Но я отомщу за тебя, выполню сыновний долг…»

Баллы схватил сухую вязанку дров, пробежал немного и поставил ее на вершину бугорка, потом, положив сверху сырые ветки, разжег костер. В небо взвился густой черный дым.

Еще в древние времена туркмены, чтобы известить своих сородичей о надвигающейся опасности или приближении неприятеля, разжигали на сторожевом бугре или крепости костер: днем из сырых веток с дымом, а ночью — из сухих с огнем.

На сигналы Баллы первыми примчались пограничники, а затем стали собираться люди, охотившиеся в горах, и местные жители. Они в безмолвии стояли возле Мергена…

А Баллы торопливо стал взбираться на противоположную обрывистую скалу, как бы ища чего-то. Остановился в одном месте, оглянулся вокруг. По каким-то ему только понятным следам направился в сторону границы. Затем вернулся к людям и увидел сидящего у изголовья отца старшину Иванова.

Баллы, ни на кого не глядя, стал рассказывать:

— Отец хотел поймать двух нарушителей, но те опередили его, выстрелили первыми. Падая, отец успел подстрелить одного из бандитов. На выступе скалы заметна засохшая кровь. Его попутчик, наверное, взвалил раненого на спину и бросился к границе. Если бы нарушители не были близкими родственниками, второй ни за что бы не взял его и не понес по этим труднопроходимым местам.

Старшина Иванов медленно встал, подошел к Баллы и крепко обнял его. Потом пограничник снял свою зеленую фуражку и тихим глухим голосом, еле выговаривая некоторые туркменские слова, сказал:

— Границу нарушили два лазутчика. Наши пограничники их задержали. Один из них был ранен и вскоре умер. Доктор из его раны извлек пулю кремневого ружья. Мерген-ага погиб за Родину. Мы, пограничники, никогда не забудем храброго следопыта Мергена-ага.

Справив семидневные поминки по отцу, Баллы вернулся к своей отаре. В коше он подолгу не оставался. Брал кривую палку отца, звал Акбая и уходил с овцами на пастбище. Сделался неразговорчивым, только глубоко и горько вздыхал.

Кажется с течением времени человек способен свыкнуться с тяжелой потерей, смириться с судьбой. Но так только кажется. Баллы все больше погружался в печаль. Вот он пригнал овец к тому месту у Гуручая, где они расстались с отцом, когда преследовали Таймаза. Остановился и посмотрел в сторону дымящихся холмов. Почувствовав, что глаза его снова наполняются слезами, и чтобы немного отдохнуть и успокоиться, опустился на сухую траву.

Однажды вечером, возвращаясь с овцами через ущелье «Хозлук», Баллы увидел сидящего Атамурта.

Поздоровался, расспросил о сельских делах. Баллы не понравилось, что лицо Ата-пальвана было печально.

— Ата-ага, что случилось, все ли здоровы в селе?

— Баллы, меня послали сюда за овцами присмотреть, а ты поезжай в село.

— Ата-ага, что-нибудь неладное произошло?

— Да нет, ничего. Только вот тебя вызывают.

Убедившись, что от пальвана внятного ответа не добьешся, он сдал ему стадо и поехал в село. «Неужели опять какая-нибудь недобрая весть?»

Когда он приблизился к дому, до него донесся жалобный и печальный, словно голос камышовой дудки, плач сестры;

«Родненький мой отец. Смерть — воля аллаха. Мученье человека — вот что горше всего. Милый мой отец, почему я не померла вместо тебя?!»

Баллы только теперь вспомнил, что прошло сорок дней с того времени, когда умер отец. Вспомнил и сам заплакал вместе с родственниками.

Справили поминки по отцу и он снова возвратился к своему стаду. Долго после этого пробыл в горах, не наведываясь в село.

Бедная лачуга Ораза находилась в одном из селений, невдалеке от Кумметховуза. Нижняя половина ее уходила в землю, а верхняя была сложена из камней, скрепленных глиной. В нее вела плохо сколоченная из каких-то досочек и планочек дверь. Вместо окошка в одной из стен была оставлена небольшая дыра. Летом это «окно» всегда открыто. А зимой, чтобы в землянку не дул холодный ветер, его затыкали тряпьем. Земляной пол жилья был устлан старыми кошмами. И на себе хозяева носили такое же тысячу раз перештопанное рванье.

После того, как Ораз и Непес с торговцем Молла ушли через границу в свой родной Ахал, в доме за старших остались пятнадцатилетний Курбан и тринадцатилетний Чары.

И в той стороне, которую оставили братья, немало трудолюбивых и чутких людей. Человека, который некогда приютил этих детей, построил рядом со своим домом и для них кое-какое жилище, — звали Хайдар-ага. Он тоже был бедным тружеником. Хотя у него и было немножечко земли да воды, он все равно прокормить семью никак не мог. Все сорок восемь лет этот бедняга провел в работниках у чужого порога. У него есть только жена Патма и трое маленьких детей.

Проснувшись рано утром, Курбан и Чары хватали по куску черствого хлеба, выбегали из своей хибары и останавливались в ожидании у дверей глинобитного дома Хайдар-ага. Потом Курбан своим полубаском начинал кричать:

— Хайдар-ага!

— Да, сынок. Сейчас иду, — отвечал Хайдар и, по обыкновению, тут же выходил из дома. И все втроем отправлялись на работу — служить чужим людям. Они не брезговали никакой работой: штукатурили стены, косили траву, работали на жатве, делали кирпичи и даже строили дома.

Хайдар-ага сильно огорчился, когда Ораз и Непес отправились с Моллой, взвалив на свои спины его груз.

Сначала Хайдар пытался было помешать этой затее:

— Сынок Ораз, не ходи ты с этим Моллой. Да я груз его опасен. Если тебя с этим грузом поймают на границе, то засадят в тюрьму. Прошу тебя, сыпок, не ходи! Я жил во многих пограничных селах — и в Гошхане, и в Рыфане, и в Равате, и в Зидаре. И тогда человека, перешедшего через границу в поисках работы, не наказывали. Я когда-то переходил границу и во многих селах Аркача нанимался в работники. Немало потрудился я в этих хороших селениях. Сынок Ораз, мои родственники живут возле границы, в селе Рават. Немного подзаработаем и поедем вместе к ним. Захватим и всех твоих детишек. А потом я, бог даст, сам переведу и тебя, и твою семью через границу. Те же, кто переходят ее с контрабандными товарами, плохие люди. Их не любят ни туркмены, ни иранцы. Они грабят и тех, и других.

Но нетерпеливый Ораз не послушался Хайдар-ага и ушел с Моллой.

В первое время жена Ораза Аннагуль с надеждой говорила: «Ораз с Непесом, наверно, перешли границу; и благополучно приехали в родное село. Будем живы, скоро услышим голос вернувшегося Моллы-ага: «Пойдемте, я и вас переведу на ту сторону». И поведет он нас с собой».

Но лотом в ее сердце и в сердца Курбана и Чары начала заползать тревога. Только сказать про эту страшную тревогу они друг другу не решались.

Когда Хайдар-ага не находил работы и оставался дома, он садился у солнечной стороны своего жилища и долго смотрел на маленьких сыновей Ораза, играющих неподалеку, грустно качал головой, покусывая губы. Но и он о своих страшных догадках не мог сказать ни Аннагуль, ни братишкам Ораза.

С полмесяца уже Хайдар-ага ищет работу. Патма и Аннагуль вдвоем вяжут носки. Шерсть во довольно-таки высокой цене Патма покупает у знакомого торговца. Вдвоем они очищают ее, расчесывают, прядут на прялке и делают клубки, а затем красят нитки в разные цвета и снова сматывают в клубки. После этого они дни и ночи сидят и вяжут.

Готовые носки Патма продает на базаре. Вот так, помогая друг другу, они с трудом и сводят концы с концами.

Однажды Хайдар-ага подвернулась подходящая работа: строить лавку. Он сообщил об этой радости Курбану и Чары.

На следующий день еще до восхода солнца они втроем отправились на работу. Хайдар-ага и Курбан несли формочки для отливки кирпича, а Чары лопату.

Лавочником оказался худощавый молодой человек, по имени Исмаил. В одной из комнат своего маленького домика с верандой он прорубил на улицу дверь и здесь же стал торговать — сначала семечками, спичками и другими мелкими товарами. За три года парень нажил небольшой капитал. И теперь договорился с Хайдар-ага о строительстве специальной лавки.

Хайдар-ага и его помощники таскали из колодца воду и делали глину. Чары торопливо помешивал ее лопатой и готовил для Хайдара и Курбана. А они, загребая руками куски глины, — со шлепаньем заполняли ею формы и почти бегом относили на солнечную сторону, выстраивая в длинный ряд сырые кирпичи.

В полдень Хайдар-ага и ребята подыскали сухое место, сели и принялись за чурек, запивая его горячим чаем.

— Не сильно ли устали? — подошел к ним Исмаил и подал полфунта сахара. Внимательно посмотрел на ребят. В облике Курбана и Чары было много сходного.

— Эти двое не братья ли? — спросил он у Хайдара.

— Да, Исмаил, угадали, — кивнул головой Хайдар-ага.

Стал рассказывать, что у них есть два старших брата, что они взялись нести контрабандный груз одного Моллы в Туркменистан, на свою Родину, и прошло уже больше полугода, а от них нет никаких вестей.

Слушая немного рассеяно, Исмаил вдруг заинтересовался обликом этого торговца Моллы. Хайдар рассказал все как есть: глаза голубые, зубы торчат, редкая бородка.

Лавочник кивнул головой, как бы что-то подтверждая, Сообщил, что знает этого Моллу, занимающегося неблаговидными делами, что с месяц назад видел его в Кумметховузе.

Сколько потом ни расспрашивал Хайдар о подробностях знакомства и последней встречи с голубоглазым, Исмаил ничего больше не сказал. Только заметил: «Этого Моллу люди не хвалят, туркмены Кумметховуза тоже ненавидят его».

За прялкой Патма рассказывала Аннагуль сказки или какие-нибудь интересные истории. А то начнет рассказывать о каком-либо событии, забыв, что не так давно об этом же самом говорила. В такие дни Аннагуль вежливо поддакивала подруге, почти не слушая ее, думая о чем-то своем.

Сегодня тоже ловко орудуя у прялки, Патма начала рассказ:

— Однажды вечером Шах-Аббас, в одежде дервиша, вышел в город… — И вдруг незаметно для себя она проговорила: «А ваш знакомый Молла»…

Аннагуль в это время думала о другом, но услышав про Моллу, словно проснулась от тяжкого сна.

— Вы, Патма-ханум, сказали про Моллу? — тревожно переспросила она.

— Да нет же. Я совсем не говорила о Молле, — пробовала отвертеться Патма, но Аннагуль ясно помнит, что слышала это слово.

— Патма-ханум, вы хотели что-то сказать, чего же вы замолчали? — не отступалась она.

Патма была худой, высокой женщиной, с длинноватым носом. Щеки ее немного запали. Говорила она, играя глазами, дополняя слова выразительной мимикой.

Аннагуль пристала к ней:

— Расскажи о Молле, что знаешь.

И та, наконец, уступила. Она сначала приложила к губам палец:

— Только, Аннагуль-джан, никому ни слова об услышанном. Если Хайдар-ага узнает, что я проговорилась, не сдобровать мне.

Аннагуль пообещала быть молчаливой. И вот что услышала от Патмы:

— Когда Хайдар и ребята строили лавку Исмаилу, тот как-то заметил, что видел Моллу в Кумметховузе. Сколько потом ни просил Хайдар, Исмаил при твоих деверях не возвращался к начатому было разговору. Хайдар три дня ходил озабоченный этим молчанием хозяина. Вечером, когда стемнело, он пошел к Исмаилу и узнал, что Молла, видимо, очень богатый человек. Недавно он купил в Кумметховузе большой двор с хорошим садом и красивым домом…

— Значит, Молла сейчас в Кумметховузе?

— Да, Аннагуль-джан. Исмаил с месяц назад видел этого Моллу там.

Аннагуль задумалась: «Если Молла вернулся из Туркменистана, почему он не придет и не расскажет о наших? А может быть, здесь что-то тревожное? Благополучно ли Ораз и Непес перешли границу? Эх, перейти бы и нам ее. И оказаться в своем родном селе, среди близких и знакомых!..»

Аннагуль долго не решалась спросить Хайдара-ага напрямик. Но то, что она услышала от Патмы, не давало ей покоя. И она однажды не выдержала:

— Хайдар-ага…

— Что, дочка?

— Хайдар-ага, если торговец Молла приехал в Кумметховуз, почему он к нам не придет? Почему не расскажет про Ораза и Непеса? Я сильно тревожусь за них…

— Знаю, дочка, что тревожишься. Молла богатый человек, у него, наверное, много дел. Я вот скоро перееду в пограничное село к родственникам, тогда сам вас переведу на ту сторону. Да, может, еще и Молла придет, и расскажет обо всем, — немного успокоил он женщину.

Действительно, однажды новенькая машина остановилась напротив дома Патмы. Из нее вышел высокий, хорошо одетый туркмен. Когда он подошел близко к дверям, Патма узнала в нем того Моллу.

— Салам алейкум! — поздоровался Молла, входя в комнату. — Все ли живы, здоровы?

— Молла-ага, проходите, садитесь! — засуетились обе женщины.

Старшая вышла из дома, чтобы вскипятить чайник.

— Молла-ага, благополучно ли наши перешли на ту сторону? — торопливо спросила младшая.

— Как вас зовут, гелин?[9]

— Аннагуль.

— Так вот, Аннагуль, дела, можно сказать, плохи. — Молодая женщина вздрогнула. — Ну, ну, не пугайтесь сразу, может, все это не так страшно. Я провел их через границу. Но откуда-то взялись пограничники. Я в испуге кинулся назад и успел-таки вернуться на эту сторону. Что произошло с ребятами — не знаю. Только пограничники их, наверно, увидели, а то чего бы они стали бежать?

Лицо Аннагуль побелело:

— Вах, вах, неужели Ораз и Непес попались?

— Наверное.

— А что пограничники сделаю! с ними? — почти задыхаясь от страха, спросила женщина.

— Самое меньшее десять лет их продержат в тюрьме. У них в этом отношении порядки суровые. Поэтому мне не хотелось бы также и вас бросать в лапы пограничников. Вы пока должны оставаться здесь. Я пришел, чтобы принять вас под свое покровительство. В Куммет-ховузе у меня есть хороший дом, обширный двор с садом. Денег и вещей у меня, Аннагуль-джан, тоже достаточно. Твои детки будут моими детьми. И для братьев Ораза я подыщу хорошую работу. У меня в Теджене осталась жена. Я смирился уже с тем, что ее потерял. Я не рискую вызволять ее, чтобы вместе с нею не попасться пограничникам в руки. И тебе лучше бы не пытаться туда идти. Обязательно попадешься. Да и с детишками разлучишься. Я вот специально приехал на машине, чтобы забрать вас к себе в Кумметховуз. У меня есть богатый друг. Он ведает всеми ковровыми артелями. Машина эта тоже принадлежит ему. Смотри, как она блестит, словно зеркало…

— Постойте, постойте! — оборвала Аннагуль безудержный словесный поток Моллы. — Значит, по-вашему, Ораз и Непес попались пограничникам?

— Аннагуль-джан, совру, если скажу, что я видел это собственными глазами. Но почти не сомневаюсь, что именно так оно и случилось.

— Тогда, Молла-ага, отведи и нас туда же, если они лопались, то пусть и нас заберут.

Молла даже не слушал Аннагуль. Он жадно смотрел на ее маленький смуглый лоб, грустные черные глаза, бледноватые тонкие губы, немного блеклые, но еще приятные щеки.

— Аннагуль, я чувствую себя виноватым в том, что твой муж попался на границе. Поэтому я предлагаю тебе и твоим детишкам помощь. Я отдам вам самую лучшую из своих комнат. О деньгах и питании тоже не придется беспокоиться.

— Нет, Молла-ага. Если ты хочешь сделать нам добро, переведи нас через границу. Пусть и нас поймают. Если даже умрем, так на родной земле.

— Аннагуль-джан, ты все время сидишь дома и ни о чем не ведаешь. Если бы ты знала о жестокости этих людей, то не говорила бы такого. Не нужно брать никаких вещей, захвати лишь ребят и садись в машину. Я увезу вас к себе. И будете вы жить в достатке.

— Нет, Молла-ага. Без Ораза мне не нужно никакого счастья. Если ты не переведешь на родную землю… — грустно проговорила Аннагуль.

Но Молла прервал ее на полуслове:

— Хорошо, Аннагуль-джан. Тогда готовьтесь. Через десяток дней я попробую перевести вас на родину. А пока, будь здорова. Но и над моим предложением тоже подумай, я хочу тебе добра.

Заварив чай, вошла Патма.

— Аннагуль-джан, ай, Гуль-ханум, гость не дождался чая и уехал? Удивительно, что же это за гость?

Аннагуль не ответила. Патма увидела, что она молча плачет.

— Аннагуль-джан, что с тобой, что произошло?

И женщина рассказала и о том, что Ораза и Непеса схватили на границе солдаты, и о предложении Моллы,

— Вот приедет Хайдар, подумаем вместе. Успокойся, не плачь, Аннагуль.

При жизни чабан Мерген каждый раз с наступлением зимы перевозил кош и переводил стадо к теплому источнику. Глубокое ущелье, где брал начало этот источник, постепенно расширялось и затем превращалось в широкую долину. В этом ущелье, по обыкновению, снега было мало, да к тому же он здесь не промерзал так сильно, как в других местах. Овцам из-под него нетрудно было добывать корм. И поить их здесь просто было в любую зимнюю пору.

Мерген-ага называл этот источник святым. Полагал, что именно своей святостью хранил он овец от морозов и метелей. Кроме того, в ущелье было много разных боковых углублений, где овцы могли спрятаться от ветров и буранов.

Баллы по примеру покойного отца тоже вначале зимы привел стадо в теплое ущелье. В первое время, видя те места, где часто бывал отец, парень тосковал. Снег еще не выпал, но было холодно, с запада дул ледяной ветер. И в воздухе, что называется, «пахло снегом".

Пастух загнал в укрытие овец и сразу же услышал за своей спиной:

— Баллы, обед готов, наливать?

— Не спеши, Берды, сначала надо умыться, — ответил подпаску пастух и с удовольствием стал плескаться в холодной воде ручейка. Тщательно вытер лицо и руки:

— Берды, если будем живы, то весною, когда в горах травы вдоволь, возьмем с собой по косе и накосим ее целую гору, столько, чтобы на всю зиму хватило овцам, чтобы они не выискивали себе корм под снегом.

— Баллы, видишь вон ту гору? — спросил Берды, показывая рукой далеко на запад.

Баллы посмотрел по направлению его руки и в недоумении пожал плечами.

— Вижу, а что?

— Да то, что гора сена, которое мы накосим, будет еще выше. Есть будешь?

Оба рассмеялись.

Только они взялись за ложки, как на кош приехал Атамурт. После приветствия Баллы пригласил его вместе с ним отобедать. Ага вымыл руки и, вытирая их, сообщил:

— Завтра вечером в колхозе будет общее собрание. Сказали, что тебя на собрание нужно пригласить обязательно. Меня вот специально послали. Я от одного человека по секрету узнал, что меня там куда-то выберут, — добавил он и удовлетворенно улыбнулся.

— Ата-ага, в нашем селе трудно найти более скромного человека. Поэтому не ошибутся, если изберут тебя на любую должность, — серьезно ответил Баллы.

На колхозном собрании Ата избрали бригадиром. Он и в самом деле немало радовался такому событию. Это заметно было по его хорошему настроению, громкому смеху.

Когда перешли к вопросам о животноводстве, все выступавшие обрушились на заведующего фермой. Да его и нельзя было не критиковать. Весной он не позаботился о заготовке кормов. Если зима окажется суровой, колхоз может остаться без скота.

В общем заведующему фермой как следует всыпали, освободили от занимаемой должности, а вместо него избрали Баллы.

В дверях показался старшина Иванов. Он понял, что кого-то куда-то избирают. Спросил. Никто в колхозе, кроме Баллы, не знал, что он говорит по-туркменски. Многие с приятным удивлением обернулись и почти в один голос ответили:

— Твоего друга избрали заведующим фермой.

Иванов искренне поздравил Баллы. А затем сказал председателю колхоза, что следопыта вызывает начальник засланы.

Уже по пути Баллы говорил другу:

— Товарищ Иванов, там нет больше Сухова и мне не хочется ехать на заставу.

— Да, Сухов хороший человек. Он пишет нам письма.

— Его все колхозники любили. А нынешнего начальника почти никто на знает. Слышал, что к некоторым башлыкам он ездит лишь на пирушки.

— Знаешь, зачем тебя вызывает начальник? — по-туркменски спросил Иванов. — Границу перешли нарушители, посыпая свои следы каким-то вонючим порошком. Перед ним даже лучшие собаки оказываются беспомощными. У них притупляется нюх. Начальник заставы сообщил об этом в комендатуру. Комендант сильно обругал его за то, что он не поддерживает связи с окрестными жителями, не знает следопытов. Тогда-то начальник заставы и приказал позвать тебя.

Вскоре они добрались до заставы.

Баллы направился к начальнику. Тот же кабинет, портрет Дзержинского, застекленный книжный шкаф, по нет прежнего хозяина, чуткого, строгого и доброго Сухова. На его месте сидит теперь другой человек. Хоть он еще и молод, но белобрысые волосы уже сильно поредели на макушке. Этот человек резко поднялся и почти крикнул:

— Почему не приходишь на заставу?

Баллы заметил, что рост его не соответствует большой голове и широкому лицу. Может, еще и поэтому он казался маленьким.

— Разве вы звали меня, а я не пришел? — ответил Баллы вопросом на вопрос.

Тот гневно уставился на Баллы.

— Об исчезновении отца ты нам сообщил, но что он нашелся — не доложил. Почему не пришел и не сказал об этом? — снова накинулся он на Баллы. Следопыт даже растерялся перед этими неуместными словами.

— Не знаю, — тихо, еле сдерживая обиду, ответил он.

Начальник передразнил его: «Не знаю, не знаю», вдруг снова сердито произнес что-то непонятное: — Ты не знаешь, а мы знаем. Очень хорошо знаем!

— Вы что же вызвали меня, чтобы упрекать в том, что отец погиб в схватке с бандитами? У меня нет времени ругаться с вами, — сказал гневно Баллы и бросился к двери.

— Стой, стой! — закричал начальник и, выскочив за ним в коридор, чуть не столкнулся с новым комендантом майором Ивановым и сопровождавшим его старшиной. Сразу же узнал их и резко остановился. Комендант был сердит. Рядом с ним стоявший старшина сильно переживал за своего друга-следопыта. Баллы пробежал мимо них, ничего не видя от возмущения. Только потом остановился и из темноты позвал;

— Товарищ Иванов!

— Иди! — приказал майор старшине Иванову.

Когда тот подошел к Баллы, он попросил его!

— Проведи меня к месту, где нарушена граница.

Иванов сообщил Баллы, что приехал комендант участка — майор Иванов и повел его в коридор, чтобы получить разрешение выехать к месту нарушения границы. Но в коридоре уже никого не было. Из кабинета доносился негромкий, но сердитый голос майора:

— О том, что ты халатно порою относишься к своим обязанностям на заставе, о твоем сегодняшнем безобразном поведении я напишу рапорт начальнику отряда, предложу освободить тебя. — И резко повернувшись, попросил своего коновода:

— Позовите Баллы и старшину Иванова!

И вскоре, пожимая в своей крупной ладони руку следопыта, стал расспрашивать его о жизни, здоровье. Заметил, что «мнение Коркина о Баллы, это его частное мнение». Сказал, что комендатура и застава высоко ценят заслуги следопыта в деле охраны границы. И теперь Баллы должен им помочь.

Баллы растрогала его чуткость. Он стоял навытяжку и от волнения молчал.

— Есть обнаружить следы нарушителей! — ответил старшина и за Баллы, и за себя. — Разрешите идти!

— Идите! Выполняйте!

— Есть! — отдал старшина честь и следом за Баллы вышел из кабинета.

Оба они сели на коней и взяли галопом по бесконечно петляющей горной дороге. Луна еще не взошла. Ярко сверкали звезды. Холодный ветерок, дующий с запада, режет лицо, лижет студеным языком ноги и руки Баллы. Наконец старшина остановил коня.

— Вот здесь были замечены следы.

— А где вы их потеряли? — спросил следопыт.

Маневрируя между большими и малыми холмами, старшина погнал коня на север. Иванов хорошо ориентировался по звездам. Да и в темную, беззвездную ночь он, по обыкновению, не плутал. Знал здесь все высоты и тропы, деревья и кустарники. Вот он снова остановился:

— Тут мы потеряли их следы.

Сошли с коней. В удобном безветренном месте легли на траве друг подле друга. Ветерок ласково тянул свою негромкую монотонную песенку. Если в эту песенку вплетутся посторонние шорохи, они непременно их услышат. Но вокруг — ничего подозрительного.

«А не уснул ли Баллы? Притомился парень, возможно, и вздремнул», — Иванов повернул к нему голову.

— Что? — шепотом отозвался следопыт.

— Да, ничего, — очень тихо ответил старшина. — Вспомнилось, как однажды на заставу приехал майор Иванов и встретил меня такими словами:

— Отец Баллы Мерген-ага умер. Надеюсь, ты ходил и передал ему соболезнование.

— На мое «не ходил» он огорченно покачал головой и ничего не сказал. На следующий же день, как ты помнишь, я примчался к тебе домой, горько сокрушался, — шептал Иванов, еле выговаривая туркменские слова.

Потом тоже шепотом заговорил Баллы:

— Значит, это тебя послал майор ко мне?

— Нет. Он лишь напомнил мне. И этого было достаточно, чтобы я к тебе побежал.

К рассвету ветер утих. Баллы и старшина подошли к тому месту, где вчера днем был потерян след нарушителей. Баллы долго всматривался в, казалось, невидимые вмятины на земле. Сначала точно определил, куда направлялись нарушители, затем обратил внимание на величину одной выделявшейся ступни. Стал изучать, как шел нарушитель, какая у него обувь. Гвоздями прибита или пришита подошва, нет ли на ней каких-либо особенностей — полосок, бугорков… Затем постарался определить, сколько было нарушителей. Словно сам для себя уточнил: «Прошло четверо».

— Товарищ Иванов! Садись на лошадь и следуй за мной. Оружие держи наготове, чтобы не попасть нам в такой переплет, как у скалы над пересохшим ручьем, — тихо сказал Баллы, передавая свою шубу старшине. Заспешил вперед, не выпуская из виду каких-то лишь ему понятных примет на земле и в высохшей траве. Старшина едва успевал за ним на лошади, а за нею семенила еще и та, на которой приехал следопыт. Так караваном они шли по следу нарушителей. И дороге Баллы снял и передал Иванову еще и халат с тельпеком. Теперь он казался озорным мальчишкой, торопившемся на какие-то игры.

Из кабинета Коркина майор Иванов звонил на другие заставы. Спрашивал о положении дел, отдавал приказания. Хозяин кабинета, сидевший с понурым видом, вдруг резко поднялся и вытянулся в струнку:

— Товарищ майор, разрешите обратиться!

Иванов глянул на него исподлобья:

— Ну, что там у вас, обращайтесь.

— Я готов понести любое наказание, но потом. А сейчас разрешите руководить операцией.

Майор постукивал карандашом по столу в раздумьи, и не сразу ответил.

— Что ж, руководи, посмотрим…

И уже более спокойнее добавил:

— Кажется, следовало бы знать, что Баллы вам не подчинен и что вы не имеете права ни ругать, ни приказывать ему. Если он вам понадобится, можете только попросить его. Я тоже не имею права приказывать ему. Он следопыт не только заставы или комендатуры, а всего нашего округа. Понятно?

— Понятно.

— Ну, а теперь идите к пограничникам.

— Коркин козырнул и вышел.

Когда солнце только начало всходить, двое всадников догнали старшину. Коркин спрыгнул с коня, отдал повод приехавшему с ним пограничнику и пошел за следопытом. Баллы сделал вид, что не заметил, кто за ним торопится. Часам к девяти старшина подъехал к Баллы и спрыгнул с коня.

— Капитан Коркин привез нам кое-что поесть. Остановись, дружище.

Они принялись уплетать хлеб с консервами. Иванов ткнул Баллы в бок и скосил глаза в сторону: «Посмотри». Теперь они видели, как Коркин вертится юлой на месте потерянного им следа. И вдруг, видимо, обнаружив его, устремился вперед и скрылся с глаз.

После завтрака Баллы и Иванов снова пошли по следу. Коркин и вправду шел по нему безошибочно.

Баллы вопросительно глянул на старшину:

— А вдруг он встретит косе Моллу?

— Ну, тогда мы набредем на распластанного Коркина со смертельной раной под левой лопаткой, — ответил Иванов по-русски.

Двое товарищей вновь заспешили вперед и вдруг на самом деле увидели Коркина, распластавшегося на земле. Иванов тревожно посмотрел на друга. Баллы понял, что тот потерял след и основательно устал. А теперь просто отдыхает, поэтому он молча проследовал мимо капитана. Коркин медленно поднялся, удивляясь, как Баллы уверенно и быстро движется вперед, даже не очень-то приглядываясь к земле. И сам побежал следом за ними.

В полдень к Баллы присоединилась одна из поисковых групп заставы. Когда они все вместе сели перекусить, Коркин, словно чувствуя свою вину, примостился немного поодаль. Хоть и было холодновато, но одежда на Баллы и старшине оказалась мокрой. Пришлось накинуть на себя шубы.

— Сколько, по-вашему, мы уже отмахали? — спросил Баллы у старшины.

— Да, наверно, не меньше тридцати километров.

— Пожалуй, даже больше и к вечеру мы их должны догнать. Они с грузом далеко вперед уйти не могли, — предположил Баллы. — Видите, следы становятся заметнее.

На вопрос, сколько их, нарушителей, пограничники. отвечали по-разному: одни говорили двое, другие утверждали трое. Нарушители шли след в след. Но там, где они отдыхали, можно было точно установить, сколько их.

— Я различаю следы четырех, — заметил старшина.

Баллы кивком головы согласился с ним. А Коркин в недоумении пожал плечами.

Снова заторопились по следу. Баллы с Ивановым опять отдали пограничникам свои шубы. Перед густым кустарником остановились. Здесь к ним подоспели отставшие люди и Коркин.

Старшине и его товарищу нетрудно было догадаться, что в этой густой арче и скрываются нарушители.

— Выходите! — грозно скомандовал Иванов.

Из кустарника выбрались четыре человека с поднятыми руками. Баллы показалось, что трое из них туркмены. Один высокий с полуседой бородой, двое других тоже высокие, худощавые подростки. Оба похожи на бородатого, видно, сыновья. А четвертый — низенький, черноглазый, с большими усами, наверное, курд.

При них ничего не оказалось. Бородатый пристально посмотрел на парня:

— Ты, по всей вероятности, следопыт Баллы, по ту сторону гор говорят, что ты очень жестокий, но это, видимо, неправда. Когда вы сначала вдвоем подошли к кустарнику, я решил было покончить с вами. Потом, к твоему счастью, подоспели вот эти, — он кинул взгляд на пограничников. — Мы-то попались, но ты, парень, смотри не попадайся, кое-кто хотел бы тебя убрать. То, что говорит старый контрабандист, — сущая правда, — закончил бородач свою неторопливую речь;

Баллы улыбнулся словам этого человека и перевод их своим русским товарищам.

В кустарнике были найдены четыре торбы с контрабандным товаром и один карабин.

— Чей карабин? — спросил Коркин.

— Карабин мой. И весь груз мой, а эти три джигита — нанятые носильщики, — ответил человек с полуседой бородой.

«Этот человек берет все на себя, чтобы облегчить вину своих сыновей и молодого курда», — подумалось Баллы.

А дни тянулись, полные тревог и трудностей. Вот опять усталые Курбан и Чары еле притащились домой. Аннагуль поставила перед ними хорошо заваренный чай, на ветхом дастархане — засохший хлеб. Но голодные ребята ели его с удовольствием, размачивая в пиале с чаем. Чары сидя заснул. Курбан едва разогнул спину.

— Гелендже, — пожаловался он жене старшего брата, — за работой вроде бы не было заметно, а сейчас так болят и спина, и поясница. Пора нам с братом на постель.

Но какая там у них постель! — все ветхое: и кошма, раскинутая на земляном полу, и халаты, брошенные под головы, и одеяльце, натянутое сверху.

Оба уснули мгновенно. Рядом с ними Аннагуль уложила и своих маленьких сыновей. Заткнула тряпьем дыру в стене, заменявшую окно. Крепко прикрыла дверь и пошла к соседке вязать носки.

Хайдар-ага вместе с детьми уже лёг спать. Патма, склонившись над керосиновой лампой без стекла, вязала носки.

— Заходи, Аннагуль-джан. Детей, наверно, уже уложила? — тихо спросила она.

— Да разве их надо укладывать? Едва приклонят голову к постели, — тут же засыпают.

— Если сегодня свяжем то, что у нас есть, — будет шесть пар. Я нашла клиентку, которая сама приходит в село и покупает носки. Завтра я снесу и сдам ей связанное. Правда, она немного дешевле платит, но это не беда. Если носить носки на базар, еще дешевле получается, ведь целый день пропадает.

— Конечно же, Патма-баджи, лучше продать на месте, если находится покупатель.

— Аннагуль-джан, завтра я возьму в лавке два фунта мяса. Сварим хороший обед.

— Ладно, Патма-баджи.

«Однажды вечером Шах-Аббас, одев на себя лохмотья дервиша, вышел в город…» — начала Патма сказку.

До поздней ночи они вязали носки. Патма закончила свой носок, а Аннагуль не успела.

— Ничего, Аннагуль-джан, завтра довяжешь, — успокаивала ее подруга, а сегодня иди поспи.

Аннагуль накинула на скорчившихся от холода детей свой халат и легла рядом, ничего не подкладывая под голову. Горькие мысли не давали ей покоя. «Уже проходит и десять дней, о которых говорил торговец Молла… Перевел бы он нас через границу. Холодная зима надвигается бедой. Как же идти в такую стужу? Эх, добраться бы поскорее к своим землякам, родным!..»

Рано утром она прямо у порога разожгла огонь. Поставила кумган. Лачуга немного нагрелась, и она надела на себя старенький халат, которым ночью укрывала детей. Сунула ноги в поношенную обувь и вышла умыться. Вернулась, когда лачуга была уже заполнена едким дымом. Внизу еще ничего, а вверху он висел плотным сизым облаком. Аннагуль приоткрыла дверь, заварила чай и стала будить мальчишек.

— Курбан-джан, вставай! Уже пора.

— А, сейчас, сейчас.

— Вставай, а то опоздаешь. Хайдар-ага давно уже собрался.

Курбан вскочил на ноги, надел туфли своей гелендже и выбежал на улицу.

— Чары-джан, поднимайся, Курбан уже проснулся. Ребята быстро позавтракали, схватили штукатурные принадлежности, ведра и поспешили на работу.

— Сегодня, если будет угодно богу, закончим штукатурить лавку, — говорил Хайдар-ага, шагая во главе своей маленькой бригады.

Аннагуль пила чай, когда проснулись ее дети. Мальчики босыми побежали умываться. Мать положила в их пиалы по кусочку сахару. Покормила малышей и вместе с ними пошла к Патме.

Патма поднялась рано, замесила тесто для себя и Аннагуль и теперь пекла в тамдыре чуреки. Сначала еще теплые хлебцы раздала своим детям и сыновьям Аннагуль. Затем женщины взяли по чуреку сами.

— Аннагуль-джан, ты не торопись, вяжи, а я схожу к той покупательнице и продам уже готовые носки.

Вскоре после ее ухода в дверях показался Молла, Поздоровался. Женщина от неожиданности вздрогнула, быстро накинула на голову халат.

— Аннагуль-джан, как живешь, здоровы ли твои дети?

— Здоровы, проходите, Молла-ага. Я сейчас приготовлю для вас чай, — сказала она и вышла.

Молла посмотрел ей в след. «Красавица! Дать ей хорошее питание, да принарядить, — феей станет. Но никуда ты не денешься. Добровольно не захочешь, силой и хитростью возьму. Это, видимо, она вязала сама, мастерица». — И он взял в руки искусно связанные носки. «Интересно для себя или на продажу».

Вошла Аннагуль и поставила чайник перед гостем.

— Не обессудьте, сахар у нас только что кончился.

— Не беда. Я не люблю пить зеленый чай с сахаром, — ответил Молла и принялся переливать его из пиалы в чайник. Из чайника в пиалу.

Он не отрывал взгляда от Аннагуль. Прямо-таки ел ее своими голубыми глазами. А она бросила перед ним дастархан и снова принялась вязать носок. «Этот подлый человек называет меня Аннагуль-джан. Эх, был бы сейчас Ораз и Непес-джан. Они бы за такую наглость сняли с него шкуру. А сейчас он выпучил свои нахальные глаза и говорит все, что ему вздумается. И что я могу на это ответить? Кому смогу пожаловаться?»

— Аннагуль-джан, наступили неожиданно холода. Сейчас трудно с маленькими детьми перебираться в Ахал. Если будем здоровы, весной я вас переброшу через границу. Потерпите до первых теплых дней, говорят же: «Поспешность от шайтана, терпение — от аллаха». Наверное, так оно и есть.

Аннагуль не понравились слова Моллы. Каждый раз, когда он произносит «Аннагуль-джан», лицо ее густо краснеет, брови хмурятся, но она молчит, в бессилии что-либо сделать. И вдруг она похолодела от страха. «Быстрей бы Патма вернулась. Верно говорит Хайдар-ага. Это нечестный человек. Как бы он не начал приставать ко мне».

— Аннагуль-джан, зачем вам зимовать в жалкой лачуге. Пойдемте в мой теплый, просторный дом. Проведете у меня зиму. Если согласишься, станешь хозяйкой и дома, и всего моего богатства. А если не согласишься…

Женщина прервала его:

— Молла-ага. что вы такое говорите? У меня есть муж, достойный меня, два сына, как два прекрасных цветка.

— Э, Аннагуль-джан, мужа у тебя больше нет, Аннагуль вдруг перестала вязать.

— Как это нет? Что случилось с Оразом?

— А кто ж его знает, где он? Ты видела когда-нибудь, чтобы возвращались те, кто попадал в руки Азраила — ангела смерти?

Женщина горько заплакала.

— Вай, горе мне, детишки осиротели. Ораз-джан, на кого же ты нас оставил?

— Не плачь, успокойся. Когда-нибудь же его из тюрьмы выпустят. Но если даже выпустят, что тебе это принесет? Моя жена тоже живет в Теджене. Да мне-то какая от нее польза. Я давно отрекся от своей Акнур. И тебе придется забыть своего Ораза. И не плачь из-за этого, наверно, судьба такова. С тем, что ниспослал аллах, нужно смириться.

Аннагуль перестала плакать и глубоко задумалась. Молла попытался перевести разговор на другое.

— Искусно вяжешь носки. Ну-ка, Аннагуль-джан, дай посмотреть твое рукоделие.

Она бросила ему связанный носок. Молла сделал вид, что внимательно рассматривает его.

— Я все время следил за твоей работой. Нежные твои пальчики очень красивы, когда вяжут. Ты эти носки связала для себя?

— Какой там для себя, вяжу, чтобы прокормить бедных своих детишек.

— Значит, продаешь?

— А как же?

— Я с удовольствием надену носки, которые связаны твоими руками. Возьми за них деньги! — проговорил он и бросил к ее ногам целую горсть серебряных монет.

Столько денег Аннагуль никогда не видела. Она вдруг испугалась и пристально посмотрела на Моллу.

— Что, мало? — спросил он и бросил ей еще горсть серебра.

Аннагуль с минуту сидела безмолвно, потом тихо покачала головой:

— Молла-ага, этих денег очень много, цена пары носков не больше трех реалов. Заберите свое серебро, — твердо вымолвила женщина, сгребла деньги и пододвинула их к Молле.

— У меня денег много, Аннагуль-джан, я дам тебе их сколько хочешь, только забери своих детей и поедем со мною. Проживешь зиму у меня, захочешь, как я уже говорил, усыновлю твоих детей, согласишься — останешься навсегда у меня.

— Да что вы! — запротестовала Аннагуль и заплакала. Теперь уже от наглости Моллы.

В это время вернулась Патма. Растерянно посмотрела на плачущую подругу. Забыв даже поздороваться с гостем, подбежала и обняла ее.

— Что случилось? Успокойся, не плачь!

— Я скоро опять приеду. До свидания, Аннагуль-джан! — Молла поднялся и уже про себя подумал: «В конце концов, ты должна привыкнуть ко мне…»

Машина пронеслась в сторону Кумметховуза. Молла был доволен. «Привыкнет и ко мне, и к тому, что нет больше у нее мужа. А деньги все-таки остались там. Сыновья и братья Ораза мне не нужны. Ах, что за красавица! Теперь следовало бы и братьев Ораза с контрабандным товаром увести на ту сторону…

Если не удастся ее по добру уговорить, есть и другие пути. А что если хорошенько заплатить той курдианке, может, она уломает? Они с Аннагуль, видимо, подруги. А можно ведь поступить и еще проще: заехать на машине, пообещать подвезти к месту перехода границы, а привезти ее в свой двор в Кумметховуз. Так, пожалуй, и сделаю».

А Патма, поблескивая глазами, пересчитывала оставленные им деньги.

— Патма, это Молла заплатил за носки. Разве такова их стоимость?

— Нет, Аннагуль-джан, это не стоимость носков, а стоимость твоей красоты. Он оставил деньги тебе.

Но у Аннагуль они вызывали отвращение. Патма же от радости не знала, что и делать, лишь приговаривала:

— Молла очень умный человек. Он от твоей красоты без ума. Я бы на твоем месте попробовала завладеть его богатством. Выходи за него замуж. И сама будешь жить хорошо, и дети твои будут в достатке. Рядом со своим двором купишь и для меня дворик. Я буду служить тебе. Так с твоей помощью и мы с Хайдар-ага выберемся из нужды. Говоришь, уйдешь в Ахал? Какого лешего тебе там надо? Какое там ждет тебя богатство? Говоришь, Ораз? Верно, он хоть и беден, но молод и красив. Только что поделаешь, ушел он и пропал. Молла хоть и не очень красив, но зато богат. К тому же он здесь, рядом. Что поделаешь? Лучше человек, который есть, чем человек, которого нет. Верно ведь говорят, Аннагуль-джан: «Лучше живая мышь, чем мертвый лев».

Аннагуль снова горько заплакала.

Новый заведующий фермой побывал во всех отарах колхоза. Почти все они плохо подготовились к зиме. Мало заготовили кормов, да и те не подвезли к месту зимовки. «Выпадет снега больше обычного, а потом ударит крепкий морозец и худо вам придется, милые овечки», — думал Баллы. И от этого беспокойства долго не мог уснуть.

А рано утром, выйдя на веранду, он ахнул. Тревога его оказалась не напрасной. Все вокруг было устлано снегом, словно огромной белой кошмой. Эта белизна резала глаза. А с неба, как птичий пух, все сыпались и сыпались белые мягкие снежинки. Ветки елей уже совсем скрылись под пушистыми шапками. Сначала Баллы даже обрадовался снегу. Вот хорошо. Весной травы будет много. И вдруг его снова охватило беспокойство. До весны-то еще далеко. А вот сейчас выйдет слабое солнце, расплавит снежок сверху, а ночной морозец может превратить его в камень. Баллы быстро вернулся в дом.

— На улице снег, в туфлях не пройти, — проворчал он. И стал переобуваться в сапоги, наматывая на ноги портянки.

Дурсун пододвинула к нему чайник, потом разогрела каурму — жареное мясо, — разбила и бросила на шипящую сковородку еще три яйца и все это подала мужу.

— Мясо кончается. Может нам зарезать овцу? Зимой и ухаживать за ней трудно, — сказала она мужу.

Но Баллы только развел руками:

— Сама уж тут распорядишься, попроси кого-нибудь зарезать. А я спешу. Корм нужно будет подвезти к отарам, даже не знаю, когда вернусь. — Он повесил на плечо ружье и торопливо вышел.

«Уход труден, — горько улыбнулся Баллы. — Свою-то и зарезать можно. А что делать с целым колхозным стадом? Эта задача потруднее».

— Салам алейкум, — поздоровался он в правлении с башлыком и другими колхозниками. Один из них с редкой седой бородкой сказал:

— Легок ты на помине. А вот положение с овцами тяжелое. И как здесь быть, ума не приложу, — поглядывал он то на заведующего фермой, то на председателя.

— Да, верно, положение не из легких, — поддержал колхозника Баллы, — но надо из него выходить разумно и быстро. Не ждать, пока снег покроется ледяной коркой. Нужно срочно подвезти к стоянкам хотя бы то немногое, что заготовлено. А дальше что-нибудь придумаем.

В это время в дверях появился старшина Иванов:

— Салам, башлык! Баллы срочно вызывают на заставу.

Башлык поздоровался с Ивановым за руку и тут же перевел взгляд на бригадира.

— Ата, ты уж тут займись подвозкой корма. Бери арбы, людей, знающих где что расположено, а Баллы сейчас, наверно, нужнее там, — посмотрел он на старшину и пожелал им удачи. И снова продолжил разговор с Ата. — Да предупреди чабанов, что сейчас, пока мягкий снег, подвезенное не трогать. Пока что овцы и сами добудут корм. Понятно?

— Понятно, — ответил бригадир и вышел от председателя.

Баллы спросил Иванова, зачем его вызывают. По старшина лишь стегал коня и повторял:

— Приедешь, узнаешь. Гони быстрее, надо успеть.

Неслись почти вскачь. Баллы осмотрелся и подумал: не к заставе значит. Ехали, видимо, прямо к месту происшествия. Уже оставили позади Карадаг. Старшина повернул коня к расщелине, где брал свое начало небольшой теплый ручеек. Вскоре увидели пограничников. Всадники почти на ходу спрыгнули с коней.

Иванов подошел к майору и остановился, пристукнув каблуками:

— Товарищ майор, ваше приказание выполнено, Баллы прибыл.

— Спасибо. Идите отдыхайте.

Баллы поздоровался с майором. Тот ознакомил его с обстановкой.

— У начала ручейка под кустарником обнаружена пара резиновых сапог. Точно такие же сапоги найдены в ежевичных зарослях около Карадага. И тоже возле ручья. Мы пришли к выводу, что здесь было два человека, но не контрабандисты. Один из них ранил двоих наших бойцов, убил собаку и ушел за кордон. Другой находится где-то у нас. Следы его присыпаны снегом. На железнодорожные станции и на другие дороги я послал людей. Ясно?

— Ясно, — ответил Баллы.

— Будете работать вместе со своим другом старшиной Ивановым. Что вам понадобится?

— Наши кони устали.

— Заменим. А люди нужны будут?

— Пожалуй, нет.

— Ну и хорошо. Один из них — тот, которого мы ищем, — пришел на свидание скорее всего с нашей стороны. Возвращался он сначала по воде. Но потом, когда пошел снег, решил, что дальше нет смысла брести по ней, и вышел из воды, не доходя до устья ручья. Оставил сапоги и пошел уже в чем-то другом. От места их встречи сюда можно пройти по ручью примерно за час. Значит и расстались они, видимо, за час до снегопада.

Баллы и Иванов поскакали к Карадагу, где была обнаружена вторая пара резиновых сапог. В этих же местах были когда-то убиты Ораз с Непесом. Следопыт ты остановились, осмотрели найденное. Баллы задумался. Эти двое расстались здесь, конечно же, еще до того, как начал идти снег.

— Товарищ Иванов! Вы не заметили, когда начался снегопад?

— Примерно в половине пятого посыпались редкие снежинки, а в пять снег уже повалил такой густой, что земля сразу побелела.

— Спасибо.

«Значит, они разошлись часа в четыре. Сейчас девять. За пять часов усталый человек в потемках, да еще по горному бездорожью, может пройти не больше двадцати километров. Ну допустим, что нарушителя подгонял страх и он прошел тридцать километров».

— Товарищ Иванов! Я думаю, что он еще не выбрался из гор. Надо было бы догнать его, прежде чем он скроется в селе.

Следопыты заспешили по предполагаемому ночному пути нарушителя. Выехали на дорогу, петляющую среди гор. Но по обе ее стороны высокие кручи. В рассветной полутьме, когда вокруг ни души, человек, возможно, и не станет пробираться меж скал, а рискнет выйти на дорогу. Сначала гнали лошадей как можно быстрее. Потом натянули поводья и поехали шагом. «Примерно здесь, — рассуждал Баллы, — его встретил солнечный восход. Может ли нарушитель уже в светлую пору идти по дороге? Скорее всего он пойдет по горам. Тем более зная, что его следы основательно засыпаются снегом».

Они вглядывались в обочины дороги, стараясь обнаружить то место, где нарушитель ее покинул. Увидели небольшую полузасыпанную снегом вмятину, потом другую, третью, дальше следы становились четче. Снег еще не успел их выровнять Ямки становятся все заметнее. Только форму обуви пока трудно определить. «Нарушитель и с восходом солнца не сошел с дороги. Для него это опасно. Значит, не знает этих гор. Боится заблудиться среди скал или свалиться с обрыва. Если так, то он, наверное, не из здешних…»

— Товарищ Иванов! Этот человек не из местных контрабандистов.

— Майор ведь говорил, что не контрабандист. Кто бы он ни был, нужно быстрее его догнать.

Из-за поворота выехала повозка, груженая сеном. Возчика Баллы знал. Они из одного колхоза. Он вез сено в отару Берды.

— Тебе человек какой-нибудь по дороге встречался? — спросил у него всадник.

— Нет.

— Да как же нет. Вот видишь следы. Должен был встретиться.

— Говорю же, никого не видел.

— Ты что ли спал?

— Зачем спал. Может он увидел меня, свернул с дороги и спрятался, пока я проеду.

— А хоть следы-то на снегу ты видел?

— Это заметил. Еще час назад. Да не обратил внимания.

— Ладно. Будь здоров. Передавай Берды привет.

Повозка за час одолеет километров десять, решили они, и снова припустили рысцой. Копыта лошади и повозки затоптали следы нарушителя. Но кое-где они проступали отчетливо.

— Баллы, мы проехали почти тридцать километров, возчик видно обманул нас, — сказал Иванов, глядя на спутника. И тут же выкрикнул:

— Смотри, смотри! Они сворачивают с дороги.

И действительно, уже совсем свежие следы вели в сторону от дороги за небольшую высотку. Видимо, здесь нарушитель заметил встречную повозку.

— Товарищ Иванов, это гора — последняя. За ней пойдет ровное поле, а за ним — село. Но по такому глубокому снегу через гору и через поле человек не доберется до села. Не будем сворачивать в сторону. Он должен вернуться на дорогу. Поедем по ней дальше.

И действительно, на дороге снова показались знакомые ступни. Теперь они уже притаптывали следы повозки. Дорога, петляя, начала взбираться на гору.

Снег давно перестал идти. Теперь незапорошенные следы — были отчетливо видны. Нарушитель в кожаных сапогах, даже набойки заметны. Почти после каждого дорожного поворота человек в сапогах садился на камень и отдыхал, следы запечатлели и это.

Взобравшись на вершину, увидели человека, следовавшего к селу. Издали он казался муравьем, черным пятнышком на белом снегу. Стали спускаться вниз по крутой и извилистой дороге. Коней здесь торопить нельзя. Да они и сами шагают медленно, осторожно.

Лишь от подножья последней горы почти по ровному; полю всадники понеслись вскачь. Нарушитель заметил, что за ним гонятся, и припустился бегом к первому дому селения.

Кони уже близко. И нарушитель поспешно заворачивает в бывший двор Курбанлы.

Сегодня из-за сильного снегопада Барат остался дома, с детишками. Ненегуль доит колхозных коров.

Когда Барат с малышом на руках подошел к окну, чтобы показать ему снег, он увидел и запыхавшегося человека, и двух его преследователей. В одном всаднике узнал пограничника.

Человек, тяжело дыша, вбежал во двор Курбанлы и направился к дому, выхватив из-за пояса вальтер.

Когда он переступил порог, Барат попробовал выбить из рук бандита оружие. Но прозвучал выстрел и у старшей дочери Барата чуть повыше коленки заструилась кровь.

Барат схватил обе руки беглеца и прижал его спиной к стене. Но тот сильно пнул хозяина ногою. Барат притянул его к себе и ударил головой в подбородок. Беглец так затылком стукнулся о стенку, что, наверно, из глаз посыпались искры. А тут в дом вбежали Иванов и Баллы. У задержанного не оказалось никакой контрабанды. Но зато у него нашли два револьвера, нож, фотоаппарат, карту, семьдесят тысяч рублей одними красными тридцатирублевками.

Перевязав девочке рану, её отправили в больницу.

Майора Иванова поразило сообщение доктора. Оба пограничника ранены в ноги, а собаке нанесен удар ножом в сердце. Размер ее раны совпадает с размером раны Караджа. Майор вдруг вспомнил Моллу: не он ли провел лазутчика через границу? А когда собака нагнала Молду, ловко расправился с нею. Бойцы, видимо, хотели взять Моллу живым и поэтому стреляли не по цели. Он понял это и стал отвечать прицельным огнем. Ранил красноармейцев одного за другим.

Почему это оба пограничника ранены в ногу? Вероятно, Молла понимает, что рано или поздно попадется нам в руки и, возможно, чтобы не приплюсовывать новой тяжелой вины, а все же проложить дорогу к границе, он и стрелял по ногам преследователей. Пограничники были ранены еще перед рассветом. К тому же на бегу. Значит, Молла отменно натренирован в стрельбе. Значит, он не простой враг.

После некоторых раздумий майор обратился к новому начальнику заставы:

— Товарищ Мерданов, пусть еще раз введут арестованного.

Майор снова стал разглядывать задержанного, словно видел его впервые.

Еще не стар, но на голове почти нет волос. А макушка, как зеркало. Лоб чересчур выпуклый, да и расстояние между глаз необычно малое. Нос тонкий. И отверстия в нем очень уж узкие.

Значит, вы рассказали все, что вам известно, не так ли?

— Правильно. Я рассказал обо всем так, как было на самом деле.

Кто же. все-таки этот человек, который провел вас через границу, ранил наших бойцов и ушел снова за кордон?

— Я и раньше говорил, что человека этого я не знаю. Впервые в жизни с ним встретился. И разговаривали мы только на фарси.

Майор протянул задержанному фотографию голубоглазого Моллы. Нарушитель подтвердил: он самый.

Майор снова задумался. «Молла, видимо, бросил заниматься контрабандой и начал сотрудничать с иностранной разведкой». И неожиданно распорядился:

— Пусть посадят задержанного в фургон и немедленно отправят в отряд.

В это время следопыт и старшина должны были отдыхать. Но Баллы не до отдыха.

— Товарищ Иванов, прошлой весной вы много накосили сена. Я тоже с неделю вам помогал. Оно у вас даже не тронуто, так и лежит в стогу. А нашим овцам в этом году придется туго. Может, вы это сено дадите нам взаймы? Весною мы уж постараемся и долг вернуть, и заготовить побольше.

— Вот что, Баллы, майор Иванов пока здесь. Зайди к нему, уверен, что не откажет.

Баллы еще стоял у окна в нерешительности, когда старшина стал его поторапливать: иди скорее, видишь, гнедка для него готовят. Может уехать в свою комендатуру.

И действительно, майор уже прощался с начальник ком заставы.

Увидев Баллы, он даже удивился:

— Вы не отдыхаете?

— Сейчас, сейчас, вот только…

Майор понял, что Баллы чем-то озабочен?

— Хотите что-то сказать?

— В этом году наши овцы на голодном пайке. Хочу, попросить вас помочь колхозу сеном.

Майор постоял, припоминая на каких заставах есть лишнее сено. Потом приказал Мерданову:

— Те два стога, что вы. мне показывали, отвезите к зимовьям, в помощь колхозу, — и добавил, глядя уже на Баллы, — и другие заставы подкинут.

— Большое спасибо, товарищ майор. Вот это действительно выручили, — заулыбался следопыт.

В один из майских дней старшина Иванов в приподнятом настроении забежал к Баллы:

— Слыхал? Нас с тобой посылают в Москву. Готовься, послезавтра утром заеду, а потом вместе с другими — на поезд и в путь.

Баллы старался не показывать переполнившей его радости, по губы сами взволнованно и горячо повторяли: «в Москву, в столицу».

Проводив старшину, он заторопился в отары. «Пойду сначала к Берды», — решил он и, повесив двустволку на плечо, тронулся в путь.

В горах и в мае холодновато. В долине жара, а здесь пока студено. «Поохотиться бы, — раздумывал Баллы, — да куропатки сейчас внизу, где теплее, а неплохо бы подстрелить штучки две».

Вдруг перед самым его носом пронеслась куропатка. Баллы вскинул ружье. «Куропатка одна не летает, обязательно будут еще». И действительно, сразу же за первой, взлетела их целая стая. Баллы хорошо стрелял. Если две куропатки разлетались в разные стороны, он успевал поразить из одной двустволки ту и другую.

— Ладно, хватит, — сказал следопыт, но сам не заметил, как выстрелил по выпорхнувшей из-под ног птице. «Тьфу, дьявольщина, — пристыдил он себя, — сказал же хватит».

У хорошо знакомого коша выбежал ему навстречу братишка Берды — Аман. Поздоровались.

— Баллы-ага, я сразу вас узнал.

Баллы впервые слышал как его называли «ага». Немного удивился. А впрочем, когда человеку за двадцать, и если его хоть немного уважают, младшие начинают говорить ему «ага».

— Как жизнь, Аман, здоров ли Берды?

— Ночью на отару напали волки. Одну овцу утащили. Акбая покусали, — он, наверно, сдохнет.

Баллы очень расстроило это известие о друге детства и он, почти уже не слушая Амана, ускорил шаги.

Акбай лежал с закрытыми глазами на том же самом месте, где ночью схватился с матерым волком и был им смертельно ранен.

— Акбай, Акбай! — позвал Баллы, и собака открыла глаза, чуть взвизгнула, словно собираясь что-то сказать, и тут же закрыла их навсегда.

Баллы опечаленный возвращался домой. «Надо будет хоть из-под земли добыть каждому чабану по двустволке», — решил он по дороге.

Ночью, дежуря у конторы, Таймаз много думал, всерассуждал. «Быть сторожем — это не дело… Что-то долго нет косе Молла. Когда он приезжает, наступают хорошие дни, но пока его нет… У меня же заработок маленький, а жить на деньги, вырученные женою за лук, не годится. Дочка Сона-джан и учится, и помогает нам, как может, ткет целые ночи. Ей тоже не легко. Что же делать? А, впрочем, ясно что. Только Курбанлы на это не идет. Но ведь и ему живется не сладко. Один сын работает, другой учится, а сам также, как и я, сторожит. Займусь-ка я лучше делами более прибыльными. Разве во всем Аркаче был контрабандист храбрее, чем я?! А теперь вот вынужден охранять порог дохлой конторы. С этим следопытом Баллы прямо беда. Контрабандистам житья от него нет. Но верно сказано: «Волков бояться, в лес не ходить», однако следопыта необходимо убрать. Мяткерим пойдет со мною хоть на край света. Селим-ших тоже. Таких хороших друзей, как они, нигде не сыскать».

Во время каждого ночного дежурства он строил планы, — когда и как заняться этим прибыльным делом. С кем отправиться и к какому знакомому пойдет тем, за линией? Через какие горы переберется и какой дорогой вернется назад? Думал, как обмануть тех, кто охраняет границу…

Однажды после работы он зашел к Селиму. Увидел стаю детишек во дворе.

— Эй, мальчик, позови отца! — крикнул Таймаз.

Старший сын Селима подбежал к калитке.

— Папы нет, на работе.

— Как только вернется отец, скажи ему, что приходил Таймаз, пусть обязательно зайдет к нам.

— Хорошо, скажу.

Таймаз просидел дома до сумерек. И вот кто-то постучал в дверь.

— А, Селим-ших, проходи, проходи! Сюда ко мне иди.

— Аннагозель, принеси нам чай! А ты Сахатли, сбегай к Мяткериму, да поживее, — скажи папа зовет.

Не успели Селим-ших и Таймаз выпить по пиале чая, как явился Мяткерим.

Таймаз налил в свою пиалу зеленого чая и подал вновь пришедшему.

— Ну, друзья, рассказывайте, как вам живется.

— Если ты спрашиваешь у меня, — повернулся к хозяину Селим, — то я живу в общем неплохо: жена ходит каждый день на работу. Ее заработка нам хоть и с трудом, но хватает на пропитание. Сам же я захочу — иду на работу, не захочу — лежу дома. Сейчас платят хорошо. Поэтому я и хожу ежедневно. Расходы у меня небольшие, нас я не употребляю и вообще не курю…

Рассуждения Селима не понравились Таймазу:

— Значит ты, Селим-ших, своей жизнью вполне доволен? И заработать, скажем, за недельку сотню тысяч рублей, ты бы не согласился?

Селим внимательно посмотрел на Таймаз-котура:

— Как сказано в святой книге: «Путь не далек, мзда большая». Но одна лиса проще заявила: «Как бы чего не вышло, откуда тут быть курдюку?». — Вот я и спрашиваю: не спрятан ли капкан под этими несметными деньгами, а?

— Верно, угадал. Капкан есть, — подтвердил опасения. Селима Таймаз, — но его можно и обойти.

Мяткерим уже понял о чем идет речь:

— Таймаз-хан, я с вами. Положение мое отчаянное, Я курю терьяк, заработка на пропитание не хватает. Доходов никаких. Гульханум ежедневно ругает, требует забыть о терьяке. А я привык, трудно бросить. Для этого тоже нужно иметь силу воли…

— Ну а ты, Селим-ших, как видно не пойдешь с нами? — спросил Таймаз.

— Так сразу и не пойдешь, — заколебался Селим. — В конце концов, там, где вы пройдете, я тоже проберусь. Только ведь надо учесть и погоду.

— Погода дело преходящее, — рассуждал Таймаз. — Наступает весна. Даже белые макушки гор начали буреть. На днях я специально схожу в горы, разберусь, что к чему там.

— Как говорится: «Бесплатно и в Бухаре ничего не добудешь». Нельзя же идти на ту сторону с пустыми. руками. Там ведь товар придется покупать, — раздумывал Селим. — У меня лично нет ни гроша, думаю, что и Мяткерим не имеет богатств. И потом, Таймаз-хан, как вы собираетесь идти, — продолжал Селим, — с оружием или без него? Кое-кто не берет оружия и при встрече с пограничниками безоговорочно поднимает руки. Другие хорошенько вооружаются. И в случае чего — отстреливаются, не сдаются живыми. Нам тоже не мешало бы сразу решить: брать или не брать оружие?

— А как ты полагаешь? — спросил в свою очередь Таймаз.

— Лично я без оружия и шагу не сделаю. Поднять перед пограничниками в страхе руки, сдать им без боя товар, а потом дрожать на суде, — все это не по мне, лучше уж никуда не пойду.

— Молодец, угадал мои мысли! — обрадовался Таймаз и дружески похлопал Селима по плечу.

— Я тоже без оружия не пойду! — сказал Мяткерим.

— В таком случае нам нужно найти еще и оружие. У меня его нет. Мяткерим, наверно, оружие тоже не хранит.

— Откуда ему у меня взяться, Селим-джан, — развел руками Мяткерим.

— Так вот, если мы решимся на это дело, то должны будем где-то раздобыть и деньги, и оружие, — продолжал Селим, — у Курбанлы, наверно, есть и то, и другое. Но ни меня, ни Мяткерима он даже слушать не станет. Если ты желаешь быть нашим руководителем, Тайм аз-хан, сам должен будешь позаботиться обо всем этом.

Друзья молча взялись за пиалы. А Таймаз в это время начал рассуждать:

— Если я скажу Курбанлы о своих планах, он не только ничего нам не даст, но и может просто не пустить меня в такую дорогу. Брат до сих пор благодарит судьбу, что я благополучно ушел от пограничников тогда у пещеры Асман. Если бы я не подстрелил Баллы, нам бы, возможно, не удалось уйти. Но этот подлец оказался счастливым. Он был только ранен. Пуля попала не туда, куда я целился. А раньше ведь я никогда не промахивался. Впрочем, когда тебя этак ловко преследуют, рука может невольно дрогнуть. Тут появляются и тревога, и торопливость. Словом, негодяй увернулся от моей пули.

Думаю, что Курбанлы тоже не питает к нему нежности. Хотя однажды и отговорил меня, сказал: пока не трогай, а то, если его не станет, обязательно подумают на нас…

— Попробую уговорить Курбанлы, — тяжело вздохнул Таймаз.

— Пошли нам, аллах, удачи, — снова вступил в разговор Селим-ших, — Курбанлы сам боится этого следопыта. От страха перед Баллы забросил всякую торговлю, хлеба себя лишил. Оставил все свое хозяйство в Тязе-Кала и переехал в город. Да вот и я: могу в темную ночь перейти границу, если на ней даже через каждые десять шагов стоит по пограничнику. Могу обмануть любую сторожевую собаку. А с Баллы не знаю, что делать. Не погружу же я свои следы в заплечную сумку? Этот злодей раз увидят их, и семь лет будет помнить.

— А если мы возьмем по две обувки, чтобы сбить с толку следопыта? — простодушно спросил Мяткерим.

— Э-э, — отмахнулся Селим-ших, — не помогут и пятьдесят пар. Он угадывает тебя по походке, по весу, по размеру шагов. Он узнает человека по следу лучше, чем по лицу.

— А если невдалеке от границы пересесть на лошадей или верблюдов? — не сдавался Мяткерим.

— Следы животных он узнает еще вернее, — безнадежно проговорил Селим-ших и рассказал, как он когда-то украл верблюда и как Баллы его выследил.

Мяткерим слушал рассказ Селима охотно и внимательно. А Таймаза, видимо, сейчас другие заботы одолевали. И он перебил рассказчика:

— Да не это сейчас главное. Уговорить бы Курбанлы и добыть у него оружие, деньги. Но как это сделать? Надо подумать. Сейчас ведь он тоже перебивается, дотрачивает запасы. Я-то его хорошо знаю. Если мы ему скажем: «Дай сейчас нам деньги, оружие, а мы тебе чуть позже долг вернем товаром», он возможно и согласится.

— А мы скупиться не будем, — почти одновременно повторили Селим и Мяткерим.

— А чтобы не выследила нас эта собака Баллы, — добавил Таймаз, — сделаем вот что: на той стороне границы как следует отдохнем, потом перемахнем через нее и быстро — до поезда или автобуса. А там уж ни Баллы, ни его родичи нас не найдут. Ну, а если что — при переходе будем отстреливаться. Нас этому не учить. Да и лазить по отвесным кручам мы не разучились.

Друзья советовались до полуночи. Все вроде продумано, обговорено, а заснуть не удается, тревожные мысли мешают, от них, как от клопов, целую ночь ворочался с боку на бок Таймаз. А на рассвете он отправился в Тязе-Кала. Вышел за город и на попутке добрался до селения. А там уже пешком — и до бывшего своего двора.

Ах, дорогие сердцу места. Здесь когда-то он жил, не зная забот. Курбанлы почтительно звали ханом. И Тай-мазу, тогда еще молодому джигиту, издали кланялись. Да и как не кланяться этому удачливому батыру, храбрецу, пальваиу; А он, бывало, сядет на великолепного серого скакуна и любые расстояния ему нипочем. Для кого-то возможно и далеко они в песках — Гибик, Буссы… А для него — рукой подать.

А пожелаешь и серый скакун очутится на той стороне. Побываешь в Хайдарабаде, проедешь селения Какули, Зидар, Рават, Рифан… и доедешь до Гоншана. Оглохнешь здесь хорошенько и отправишься в Буджпурд. «Эх, вернуть бы золотые дни!» — почти выкрикнул Таймаз, оглянулся, не услышал ли кто? Никого не видно.

Вошел во двор. Здесь некогда вершились крупные торговые сделки, всегда в этом дворе было многолюдно. А теперь пусто и тихо.

В глубине дома послышался детский плач. Таймаз чуть приоткрыл дверь, — трое детишек заняты игрой. Когда он вошел, дети перепугались. Но старшая девочка его узнала.

— Таймаз-ага, проходите, садитесь! Я сейчас вам чай вскипячу, — сказала девочка и, прихрамывая, направилась к двери.

— Ты чего это хромаешь? — спросил гость.

— К нам забежал какой-то незнакомый дяденька и выстрелил. Они подрались с папой. Потом этого дяденьку арестовали и увели.

— Кто арестовал?

— Пограничник и тот Баллы, у которого родился сын, знаете? Они связали незнакомому руки и увели его.

Таймазу хотелось поподробнее узнать об этом событии.

— Иди, дочка, ставь чайник! — велел он, а сам опустился на кошму. Он пытался до конца понять то, о чем рассказывала девочка. «Неужели какой-то контрабандист? А, может, косе Молла? Но зачем он тогда стрелял в девочку, почему дрался с Баратом?

«Его увел тот Баллы, у которого родился сын». Значит, контрабандиста выследил следопыт Баллы? Не дай аллах, чтобы наш Молла попался…»

Девочка принесла чайник, подала пиалу и сахар.

— Когда и откуда приезжал тот незнакомый дядя? — стал расспрашивать Таймаз.

— Да когда выпал глубокий снег, оттуда, — ткнула девочка пальцем в горы.

— А хоть помнишь какой он на вид?

— Худой, высокий.

Таймаз испугался: «худой, высокий», похоже Молла, С затаенной тревогой спросил:

— А не знаешь туркмен он или другой?

— Не туркмен. Не знаю, — растерянно ответила девочка.

— Ну а ты его видела раньше? — уточнял Таймаз, ведь если это был Молла, то она могла его помнить.

— Нет, я его никогда не видела.

— А груз у этого человека был?

— Да, был. Два пистолета, нож, фотоаппарат и раскрашенная карта…

Таймаз удивился: «Неужели шпиона поймали!..»

— Папа-то узнал этого человека?

— Нет, папа его никогда не видел. Он какой-то не здешний.

— Так говоришь у Баллы-следопыта сын родился? — переспросил Таймаз.

— Да, сын. И он устроил той, и пограничники были. А мой папа поедет в Москву. И Баллы тоже. И еще много пограничников.

— А твоего отца зачем везут в Москву?

— Он схватил за руку этого, как его, шпиона, а потом головой об стенку стукнул.

— Когда же они едут в Москву?

— Завтра.

— Ай, не ври, пожалуйста! — недоверчиво покосился на девочку Таймаз.

— Честное слово. Им будут показывать Москву, — говорят, там еще холодно. Вон пограничники папе принесли даже новые сапоги.

Возле стенки и в самом деле стояли новые сапоги.

Вошла мать девочки, поздоровались.

— Ненегуль, жива, здорова? — коротко спросил Таймаз.

— Слава аллаху. Здоровы ли Аннагозель, Сахатли-джан, Сона-джан? — стала расспрашивать женщина.

— Все здоровы, передавали привет, — ответил Таймаз и перевел разговор на то, что его интересовало: — Барат, говорят, в Москву едет.

— Завтра отправляются: и он, и Баллы, и пограничники.

— А Барата-то за какие заслуги берут?

— А за такие, что забежал к нам какой-то шпион, выстрелил в нашу девочку, а Барат его схватил. За это и берут в Москву.

— Передай Барату привет, приехал я к своему родственнику, да по пути и к вам заглянул. Хорошо что живы и здоровы. Ну, до свидания.

Таймаз возвращался из Тязе-Кала в приподнятом настроении. Хорошие мысли обгоняли одна другую: «В Москву увозят лучших пограничников, да вдобавок прихватывают и этого всевидящего Баллы. Конечно же, нам здорово повезло. Туда ехать дней шесть и оттуда столько же. Дня три-четыре проболтаются в Москве. Вот тебе и полмесяца. А за пол месяца мы спокойненько обернемся».

И вдруг он вспомнил о Барате. «Значит и он теперь помогает пограничникам? Одного уже поймали. Ходят слухи, что и жена, и сам он хорошо работают в колхозе, как бы совсем не сбились с пути и не стали нашими врагами. Сколько времени жили у нашего порога, сколько нашей соли съели, одежды износили, а теперь вдруг выходит по пословице: «Пожирнеет ишак, начнет хозяина лягать».

Настроение у Таймаза начало портиться. Чем ближе подъезжал к дому, тем хуже становилось на душе.

«Как начать разговор с Курбанлы? Его старшему сыну, рабочему, тоже нет доверия. Совсем несчастным стал отец, если от собственного сына приходится скрывать свои дела. Придешь к Курбанлы, а там соберутся его сыновья и будут сидеть с разинутыми ртами, мол, о чем они собираются говорить? Звать Курбанлы домой тоже неудобно. Он старше, к нему полагается идти.

А, впрочем, взрослый его сын с семьей, наверно, уже переехал в новый дом. Давно ведь собирался. А младший — совсем непутевый, ходит вечно с разинутым ртом. Хорошо что ни жена, ни он не имеют привычки вмешиваться в дела Курбанлы…

Но идти по такому важному делу с сомнениями и колебаниями тоже нельзя, может и отругать, и прогнать».

Терзаемый горькими раздумьями, Таймаз, наконец, подошел к дому Курбанлы. Тихонько постучал в калитку. Со двора к воротам, покачиваясь, как бурдюк с жидким кислым молоком, направилась жена Курбанлы, грузная Дуиьягозель.

— Кто там? А?

— Это я, гельнедже! Я.

Дуньягозель услышала знакомый голос и открыла.

— Здоров ли, Таймаз?

— Да, слава аллаху. А Курбанлы дома?

— Дома, один сидит, заходи.

В ноздри ударил противный запах. В комнате полумрак. Ссутулившийся Курбанлы походил на приставленный к стене хомут. Услышав приветствие, он отставил пиалу.

— А, Таймаз-джан, заходи. Жив, здоров ли?

Потому как Курбанлы назвал его «джан», Таймаз понял: хозяин принял изрядную порцию терьяка и пребывает теперь в отличном настроении. Гость обрадовался и подумал: «Мне, кажется, здорово повезло».

— Слава богу, Курбанлы-ага, живы-здоровы и я, и мои дети.

— Очень хорошо. А ты по делу ко мне или просто? На-ка, выпей! — протянул он брату пиалу.

— Я только что вернулся из села, — ответил Таймаз и рассказал обо всем, что он там узнал. В конце рассказа добавил:

— Баллы и лучшие пограничники уехали в Москву. Пришел, чтобы посоветоваться с вами, хочу вот съездить в Гошхана к Керим-хану. Как бы на это смотрите? Ведь один раз туда сходишь, а будешь жить в достатке много лет.

Курбанлы помолчал, подумал.

— А с кем собираешься идти? Спутники-то надежные есть у тебя?

Таймаз обрадовался этому вопросу Курбанлы. Да и как не обрадоваться, не стал ругать, не отрезал сразу: «Не ходи, нечего тебе там делать!».

— Вчера у меня до ночи были Селим-ших и Мяткерим. Все мы обговорили, где переходить, каким путем возвращаться.

— Спутники неплохие. Только вот, с чем вы пойдете? Нужны ведь и деньги, и оружие?

— Мы решили то и другое просить у вас, Курбанлы-ага.

— Ты, видно, считаешь, что у меня куча денег? Ну, допустим, я соберу все, что у меня есть, а вы оплошаете да и попадетесь, что мне тогда делать? Идти по миру с сумой? Ведь семью-то нужно кормить?

— Нет, Курбанлы-ага, мы не допустим, чтобы ваши деньги пропадали, напротив, мы постараемся возвратить их вам в удесятеренном размере.

— Как это? Ну-ка, объясни мне.

— Нас три равных партнера. Если вы дадите нам деньги и оружие, мы сделаем вас четвертым. Скажем, каждый из нас троих принесет по пуду товара. Мы же все это разделим на четыре равные доли: каждому по тридцать фунтов. А это для любого из нас огромное богатство. Верно?

— Верно. Только во всем этом есть и существенное «но». Если вы окажетесь в мышеловке, то, опасаясь, вынуждены будете все побросать, а это значит — мое пропадет, а вы останетесь при своих.

— За нас аллах. Такого не случится.

— На аллаха надейся, а осла своего покрепче вяжи.

Таймаз глубоко вздохнул:

— Мы берем оружие, чтобы защищаться в случаечего, значит, мы втроем ставим на карту свои жизни. Но все, что принесем, поделим на четверых.

— Это само собой разумеется, — перебил он Тай-маза. — Если вы съездите благополучно, я обещанное получу. А если дело кончится неудачей и вам придется спасаться, тогда ведь все мое добро пропадет?

Таймаз снова задумался надолго. «Чего он хочет от меня? Отлично же знает, что без его денег и оружия я никуда не пойду».

— Курбанлы-ага, если дело обернется неудачно, то ведь вместе с вашими деньгами пропадет и наш труд.

— Какой это труд, — скривил губы хозяин, — съездить на ту сторону, попутешествовать, а в случае опасности побросать груз и бежать.

— Нет, Курбанлы-ага. Мы рискуем жизнью. А вдруг придется вступить в перестрелку и погибнуть?

— Если человеку суждено умереть, это может с ним случиться и дома, когда он ничем не рискует. Разницы тут никакой, а деньги, в случае чего, пропадают.

Таймаз молчал. Умолк и Курбанлы.

Когда они бежали от маловыгодной колхозной работы в город, у Таймаза было солидное состояние. Долгое время он жил, как говорится, на широкую ногу и растранжирил все свое богатство.

«Не бегай за женщинами, не сори зря деньгами, работай, торгуй…» — бранил тогда Таймаза старший браг.

Сейчас Таймазу не на что пировать. Чтобы не сказали, что нигде не работает, он устроился ночным сторожем. Жена Аннагозель, сын Сахатли выращивают зелень и продают. Семнадцатилетняя его дочь Сона после учебы садится за станок. Иногда всю ночь слышится его шум. Она ткет на продажу платки.

Дуньягозель то и дело своему ленивому сыну ставит в пример племянницу: мол, девочка и лучше всех учится, и в семье помогает, а ты растешь каким-то непутевым. Не выдерживая этих упреков, Баки начинает грубить матери, кричать: «Не буду ни учиться, ни работать, хоть лопни от злости».

Старший сын Курбанлы получил от завода квартиру и вчера переехал, избавил свою семью от сквернослова Курбанлы и неряхи матери. Теперь Дуиьягозель с мужем хотели бы женить Баки. Нужен человек, которому можно бы читать нотации, выговаривать. Нужна также прислуга: сажать овощи во дворе, доить корову, приготавливать кислое молоко. И все это — и овощи, и молоко — продавать на базаре. А еще подавать еду Курбанлы, его жене и лодырю Баки. Стирать им одежду… Словом, этому дому нужна такая работящая девушка, как Сона.

Молчание нарушил Таймаз.

— Курбанлы-ага, каково же ваше условие?

— Неизвестно каково. Ты мой брат. Мое имущество — твое имущество. Я не пожалею для тебя ни денег, ни оружия. Говорят: «Сабля свои ножны не режет». Каким бы искусным торговцем я ни был, тебя не обману, как бы я ни любил деньги, от тебя их не стану прятать. Понял?

— Понял, Курбанлы-ага, понял, — засиял Таймаз, еще не догадываясь о главном условии брата. Его угасшая было надежда снова засветилась, как уголек в кузнечном горниле.

— У нас все должно быть общим: и радость, и заботы, — продолжал услащать Таймаза Курбанлы. — Мы вот с Дуиьягозель собирались придти к тебе, поговорить. Хотим женить Баки. Сона — девушка прилежная и не хочется, чтобы она досталась чужим. Я дам тебе сколько хочешь денег в счет калыма за Сона. Ты привезешь на них товар из-за гор. Но только не дели его поровну с такими бродягами, как этот курд Мяткерим или Селим-ших, я против этого. Ты просто найми этих людей, как носильщиков. Если мы дадим, каждому из них по пять фунтов, и то хорошо. А не согласятся, шут с ними, дадим по шесть, все равно не проиграем. Каждому из нас достанется по пятьдесят четыре фунта. Это же огромное богатство. Вот на такую сделку я согласен. На таких условиях я могу присоединиться к этому делу. Мы с тобою сразу станем богатыми, как раньше. Если ты не согласен с этим условием, дело твое. Но прежде хорошенько подумай.

Разговор о Сона не понравился Таймазу. Но он не осмелился возразить брату. Молчаливо принял его условия. У него не было другого выхода. Или он должен отдать Сона за ленивого сына Курбанлы и стать богатым, или же навсегда остаться только сторожем…

— Таймаз-джан, теперь разыщи и направь ко мне Селим-шиха. Но не говори с ним о пяти фунтах. Я сам его уломаю.

— Принести еще чаю? — послышался со двора глуховатый голос Дуньягозель.

— Приготовь еще два чайника! — тихо приказал Курбанлы.

Он знал, что у его жены отличный слух.

Как только Таймаз ушел, на пороге появилась Дуньягозель с двумя чайниками в руках. Шеи у не не видно, ее маленькая голова, казалось, была посажена прямо между плеч. Полголовы составляло плоское лицо. Из-под остренького носика выпирали толстые, как бараньи почки, губы. Подбородок заплыл жиром. Грузная женщина дышала тяжело. Боясь, видимо, упасть, она мелкомелко шагая, подошла к Курбанлы. Не нагибаясь, подала мужу чайники. Потом, опираясь рукой о сундук, на котором была сложена постель, с великим трудом опустилась на пол.

Вопросительно посмотрела Курбанлы в глаза:

— Ну как, согласился он отдать нам Сона?

— Разве Таймаз посмеет мне возразить? Не мог не согласиться.

— Ыш-ыш-ыш, — просвистело в ответ.

Еще никто не слышал, чтобы она смеялась громко, как все люди.

— Ты не свисти, а лучше пойди позови Мяткерима! Разговор же о Сона продолжим вечером, — сказал ей Курбанлы, лежа на боку.

Дуньягозель снова зацепилась за сундук, тяжело дыша поднялась, и мелкими шажками вышла во двор.

Соседи за глаза называли Дуньягозель не по имени, а «Бурдюком», Курбанлы же они именовали «Кривая кочерга». Когда говорили «Бурдюк» или «Кривая кочерга», все понимали, к кому это относится.

Здороваясь, в комнату заглянул Мяткерим.

— А-а, Мяткерим-джан, заходи, садись поближе, наливай чаю. Вот возьми кусочек опия.

«Наверное, есть какое-то серьезное поручение, иначе не стал бы так любезно принимать», — подумал Мяткерим и сел на указанное ему место, перелил чай. Посмотрел выразительно на Курбанлы, мол, «где же то, что обещал?». Курбанлы не заставил ждать, подал ему кусочек опия величиной с горошенку. Проглотив «горошину», тот начал с удовольствием потягивать чай.

От некогда здорового, цветущего Мяткерима сейчас остался, как говорится, один каркас. И силу, и волю, и гордость Мяткерима съели вот такие кусочки «огня». Теперь он не стесняется даже протягивать руку. Мяткерим заметил пристальный взгляд Курбанлы и стал приосаниваться. Разгладил и закрутил кверху усы, похожие на свалявшуюся козлиную шерсть.

— Знаете сына Аманалла Керим-хана, который правил тридцатью пятью селами по ту сторону гор? Однажды я, ей-богу, заявился к нему прямо домой.

Курбанлы не однажды слышал эту историю и сейчас бесцеремонно перебил рассказчика:

— Мяткерим-джан, я хочу послать тебя снова в село этого хана, — начал он. — И надо съездить туда очень быстро. С тобой вместе отправится и Таймаз. Дней за пять сможете обернуться?

— Если Таймаз-джана со мной пошлете, то, наверно, сможем.

— На каждый день получишь по мискалю терьяка, устраивает?

— Да, ага.

— А когда вернешься, получишь четыре фунта этой гадости.

— Четыре фунта хватит, — ответил Мяткерим, пытаясь подсчитать сколько же это будет в переводе на деньги. — Э, Курбанлы-ага, сколько ни дадите, я согласен.

— Оружие по выбору: хочешь пятизарядную, хочешь маузер.

— А лучше бы карабин.

— Тогда иди. Готовься. Завтра вечером отправляетесь.

— Хорошо, ага, — с курдским акцентом вымолвил Мяткерим.

Он ушел довольный.

Но хитрый Селим-ших за такую плату идти не соглашался. Долго упорствовал. Наконец Курбанлы два фунта набавил. — предложил шесть.

— Только не говори Мяткериму, что получишь шесть фунтов.

— Зачем же я ему стану говорить?

— Какое тебе дать оружие?

— Дай и мне карабин.

Завтра нужно отправляться.

— Я готов хоть сейчас.

— Если вдруг попадетесь, мое имя не называть.

— Хорошо, хан-ага.

Договорились о времени выхода. Селим-ших вернулся домой.

А Курбанлы, прогуливаясь, встретил Таймаза. Брат был чем-то удручен. Таймаз действительно питал неприязнь и к жене Курбанлы, и к его сыну Баки. И сожалел о недавно совершенной сделке. Курбанлы догадывался о чем думает брат.

— Таймаз, у меня во дворе две коровы отличной породы. У обеих телята, обе дают молоко. Одну из них я предлагаю тебе в счет калыма за Сона. Какая понравится, ту и уводи сегодня ночью. Пусть мать моей невестки Аннагозель продает молоко и не терпит нужды.

— Хорошо, спасибо, ага! — Лицо Таймаза повеселело.

— Но не продавайте эту корову, как прежних.

— Нет, что вы. Я достаточно натерпелся лишений, чтобы стать умнее.

«Завтра выходной. Пока не закончу ткать этот платок, спать не лягу, — решила Сона. — Если и в этот базарный день нечего будет продать, — семья останется голодной».

Опустив ногу в яму, она неустанно водит по нитям челноком: вправо, влево. Ударяет гребнем по утку. Время от времени ослабляет веревочку, проходящую поверху, и поворачивает стоящий на стойках деревянный валик, на который намотана уже готовая часть платка. Как говорится, дорогу одолеет идущий. И она постепенно наворачивает платок на валик. Мать и братишка давно уже заснули. В ворота постучали: «Наверное, папа пришел», — подумала девушка и бросилась к калитке.

— Кто? — тихо спросила она.

— Я, моя Сона, открой ворота!

Сона сразу узнала голос отца. С трудом отодвинула засов и обрадовалась.

— Корова с теленком! Это ты купил, папа?

Она сказала «купил», но прекрасно знала, что у отца нет денег. К тому же Сона слышала, что отец ее был когда-то известным вором и что угонял он чужой скот в соседнюю страну. «Но разве теперь такое время? Сейчас воров ловят и сажают в тюрьму. Ох, не угодить бы туда и отцу, — тяжело вздохнула Сона. — А может он взял ее у кого-то в долг? Я буду много работать и обязательно расплачусь, — подумала девушка и повеселела. — Если мы будем продавать и платки, и молоко от этой коровы, то жить станет легче».

— Это теперь наша корова?

— Да, дочка, наша, — совсем нерадостно ответил он.

Сона закрыла ворота. Пока отец привязывал корову под навесом, девушка успела сесть за станок, взяла в руки гребень…

Никто не знал, когда она легла спать. Утром Аннагозель увидела, что дочь спит прямо у станка, даже не подстелив что-нибудь под бока.

— Вах, родное дитя, вах, наша опора. Ты кормишь и ленивого отца, и свою неуклюжую мать, и братишку, а сама ведь еще ребенок, моя Сона-джан.

Аннагозель постелила рядом постель и перенесла на нее сонную дочь.

«Она даже не почувствовала, что ее перенесли, — сокрушалась мать. — Очень устала. Наверное, уже на заре закончила эту работу, бедное мое дитя…»

Аннагозель нагнулась и тихо поцеловала дочь. Потом прошептала «бисимилла» — аллах милостив. Обрезала где положено платок, подшила концы, подошла к открытой двери и с восхищением стала разглядывать орнамент на платке. «Сегодня базарный день, бог даст, много найдется желающих купить эту красоту». Завернула его в чистенькую ситцевую тряпочку. «Когда вернусь с базара» — рассуждала Аннагозель, — не стану надевать заготовку на станок. Скажусь больной, дам хоть один денечек отдохнуть Сона-джан, пусть спокойно посидит с книжкой в руках».

Она стала умываться. Корова услышала плеск воды и так замычала, что хозяйка вздрогнула. Даже раскрыла рот от удивления: «Откуда она взялась?: Да это же корова «Бурдюка». Кто-то ночью ее привел и привязал под нашим навесом. Не Таймаз ли? Но ни «Кривая кочерга» ни «Бурдюк» никогда не говорили, что продают свою корову. Тут что-то не так. Спрошу Таймаза, когда проснется».

Аннагозель принялась кипятить чай. В это время проснулся и вышел во двор Таймаз. Умылся. Заглянул под навес и, вернувшись в дом, опустился на кошму. Жена поставила перед ним чай, завтрак, но побоялась спросить про корову.

— Сона-джан, наверно, лишь утром заснула, все ткала; если я тебе не нужна, то пойду на базар.

— Продай платок и на все деньги купи для нашей коровы самана и жмыха. Пока не ушла, подои ее и вскипяти молоко. Пусть в первый день дети пьют его вдоволь. А с завтрашнего дня начнем продавать молоко.

— Это же их корова, почему она у нас?

— Раньше была их, а теперь стала нашей.

— Как это стала нашей?

— Я не посмел отказать Курбанлы-ага и дал согласие. А кроме того, мне сейчас нужно много денег. Дочку не на чужбину отдаем, своим же родственникам. Всегда будет рядом.

Женщина на мгновенье оторопела. А затем тихо запричитала:

— Вах, родненькая моя, вах, бедненькая моя, лучше бы ты померла ребенком, чем сделать меня такой несчастной.

— Прекрати, подлая! — рявкнул на нее Таймаз. Но Аннагозель продолжала содрогаться в беззвучном плаче. Таймаз совсем рассвирепел.

— Жена, а ну-ка подойди ко мне, — приказал он.

Услышав шипящий глухой голос Таймаза, Аннагозель, дрожа от горя и испуга, приблизилась к нему.

— Садись, ослиха.

Она молча повиновалась. И тут же сильная пощечина опрокинула ее навзничь.

— Чтобы все, что я прикажу, было выполнено до моего возвращения! — сказал он зло и вышел из дома.

Аннагозель лежала и боялась как бы муж не вернулся в комнату.

Проснулась Сона и села на постели. Спрятала под платок темные волосы. Услышав вздохи матери, спросила:

— Ты еще не ушла на базар? Я же ночью закончила работу, когда папа привел корову с теленком. Ты видела? — Не дождавшись ответа матери, Сона поднялась и прошла к ней в комнату.

— Ой, мама, у тебя левая щека вся красная, что случилось?

— Корова лягнула, — тихо прошептала она.

— Ну ладно, ты не плачь, я сама попробую ее подоить.

— Дочка, разбуди Сахатли-джана, я возьму его на базар, — попросила Аннагозель и стала обвязывать голову ситцевым платком.

— Да куда ты с таким видом на базар? — встревожилась дочь, — вся щека налилась кровью, лучше мы с Сахатли пойдем и продадим за сколько ты скажешь.

— Нет, дочка. Я сама схожу. Обвяжу голову платком, затяну рот яшмаком и почти не будет видно. А ты подои корову, вскипяти молоко и пейте. Сахатли-джан пойдет со мною, — ласково сказала Аннагозель и вместе с сыном отправилась на базар.

Сона собрала весь черствый хлеб в доме и размочила его в тазу. С едой для коровы и чистым ведром для молока она направилась в глубину двора под навес. Красные алычевые деревья, растущие возле навеса, уже распустили листья. Миновав их, девушка с удивлением остановилась: «Да это же корова Дуньягозель. Я и раньше помогала гельнедже доить ее. Разве такая тихая способна лягнуть? Нет, с мамой что-то другое случилось. А это она просто придумала, чтобы не говорить мне правду. А, может, ее отец побил?..»

Сона поставила таз перед коровой. Дала теленку немного пососать, потом начала доить серую, говоря ей что-то ласковое и спокойное.

Девушка снова задумалась. «Дядя Курбанлы говорил, что эту дойную корову ни за что не продаст. А как же она к нам попала? Чем мы будем расплачиваться? Для этого и тысячи шелковых платков не хватит».

Сона только утром надоила целое ведро. Она погладила корову по голове и пошла в дом. Вскипятила молоко. «Дай-ка я заквашу его. Отец ведь любит кислое молоко. Пока мама вернется с базара, оно будет уже готово. Пенки, пожалуй, тоже оставлю папе. Попросить бы закваски у Дуньягозель-гедьнедже. Может даст».

Она взялась ладошками за кромку забора, подтянулась и посмотрела во двор. Дуньягозель сидела в тени, заполнив собою почти всю кошму. Даже сюда доносилось ее свистящее дыханье. Возле нее прямо на земле сидит Баки. В правой руке кусок жирной каурмы, в левой — полчурека. Откусит хлеба, а потом каурмы. Наверное, и умыться забыл — весь грязный.

Сона ждала: «Не уйдет ли Баки куда-нибудь? Если при нем попрошу закваски, он раньше матери крикнет: «Не дадим!».

Баки вытер рукавом правой руки заблестевшие было сопли и спросил:

— Мама, зачем вы отдали дяде Таймазу нашу серую корову?

— Ыш-ыш-ыш, — просвистела та. — Потом узнаешь, сынок, потом.

Девушка ни вопросу Баки, ни свистящему смеху гельнедже не придала значения. Лишь подивилась, как они похожи — мать и сын. От отца ему видать передались только жадность и ехидство.

Баки по два года оставался почти в каждом классе, и родственница нередко помогала ему осиливать школьную мудрость. У Сона были подруги и товарищи. У Баки — их не было. Его не любили учителя и сторонились одноклассники. Сейчас май, все готовятся к экзаменам, а Баки о них и не думает.

Сона огорчало, что ее двоюродный брат так плохо учится, что он считает ниже своего достоинства принимать помощь от бедной родственницы. Баки ненавидел ее и за успехи в учебе и за то, что мать не однажды говорила:

— Во сто раз лучше иметь такую дочь, как Сона, чем такого сына, как ты.

Баки радуют недостатки в семье дяди. Он любит взять в руки кусок жирной каурмы и расправляться с ним у ворот Сона. Он так сожалеет, что серую корову отдали отцу Сона, и обязательно хочет узнать, зачем это сделали. А мать не отвечает, только свистяще смеется.

Он снова повторил свой вопрос:

— Мама, ну я же спрашиваю, зачем отдали серую корову дяде?

— Ыш-ыш-ыш. Эх, ты, дурачок, мы обменяли нашу серую корову на их теленка. Ыш-ыш-ыш. На их самку. Ыш-ыш-ыш.

От смеха по щекам Дуиьягозель покатились слезы. Но Баки так и не понял, что она говорит и чего смеется.

А вот Сона поняла, на нее словно бы плеснули котел кипятка. И девушка со слезами отпрянула от забора, вбежала в дом и забилась в угол. Ей казалось, что дальше незачем жить на свете.

«Что-то никого и ничего не слышно в доме Сона. Подруга, наверно, в дальней комнате готовится к экзаменам. Я как-то лучше понимаю, если с нею готовлюсь. Она и объясняет хорошо». Джерен приоткрыла дверь и из глубины дома услышала не чтение, а причитание подружки: «Зачем же вы меня отдаете этому ничтожеству? Его в школе ненавидят и называют «маленьким бурдюком». У меня же еще вся жизнь впереди. Неужели мне цена — одна серая корова?»

Джерен попятилась. Увидела возле двери казан, наполненный молоком. «У них ведь не было коровы. Неужели Таймаз-ага продал Сона? Отдал «маленькому бурдюку», чтобы он подох, собачий сын».

Посмотрела в глубину двора под навес: так и есть, корова «Кривой кочерги».

Джерен тоже заплакала и побежала домой.

— Мама, мамочка, Сона-джан сосватали за «маленького бурдюка». Нет, не сосватали, а променяли на серую корову «Кривой кочерги». Глазами своими видела корову, и ушами своими слышала горький плач подружки.

— В ай, вай, разве можно отдавать такую умненькую дочь за этого шалопая? — всплеснула руками мать Джерен Огульгерек. — Да что она с ума сошла, Аннагозель? Нет, все это дело рук Таймаз-котура… Но теперь не старые времена. Мы не позволим так выдавать девушку замуж, менять на корову. Джерен-джан, беги прямо домой к директору школы. Расскажи обо всем, что видела и слышала. Пусть он поскорее придет. А я сейчас забегу к Сона-джан, — заторопилась Огульгерек.

Огульгерек работает кокономоталыцицей на Ашхабадской фабрике. Хорошо работает: и премии получает, и в городской Совет избирается третий раз подряд.

Она вошла в дом Аннагозель и увидела заплаканную Сона. Поцеловала ее в лоб, щеки:

— Сона-джан, дочь моя, не плачь! Все будет хорошо. Мы не дадим тебя в обиду. Не плачь!

Девушка вытерла слезы и с тревогой посмотрела на Огульгерек.

Дуньягозель услышала какой-то шум у соседей, подошла к забору и приставила к нему свое чуткое ухо.

— Тетя-джан, не говорите об этом в горсовете. Я не хочу, чтобы отца посадили. Тетя-джан, дай слово, что не сделаешь этого.

— Нет, Сона-джан! Нельзя жалеть того, кто продает дочь!

Во время этого разговора Курбанлы вошел во двор Таймаза, вывел из-под навеса корову и потащил к воротам, приговаривая нарочито громко, чтобы услышали Огульгерек и Сона:

— Никакого сладу с этим Таймазом, даже корову украл. Придется заявить в милицию. Пусть его проучат, как следует.

Во время беседы Огульгерек с Сона в дом Таймаза пришли директор школы и милиционер. Поздоровались, спросили где отец.

Поглядывая на высокого, серьезного милиционера, Сона поняла, что вся эта история с коровой может кончиться плохо.

— Не знаю, — пробормотала она в страхе, — ушел еще утром и до сих пор нет.

А в это время мимо их раскрытой калитки другой милиционер проследовал вместе с Курбанлы, возможно, в милицию.

— Дядю куда-то увели, — расширила глаза Сона.

— Ну и правильно сделали, — сердито бросил директор.

Девушка встревожилась: «Сейчас дядю забрали, а потом, наверно, и папу уведут, и все из-за меня». Слезы сами навернулись на глаза.

— Товарищ директор, — идите и вы с девушкой в управление, а я подожду Таймаза, — сказал милиционер.

Огульгерек тоже с ними пошла. В кабинете допрашивали Курбанлы. Он отлично знал, что продавать и покупать девушек запрещено законом. И сейчас изворачивался. Заявлял, что Таймаз просто украл у него корову. Старший брат понимал, что воровство коровы влечет более легкое наказание, чем продажа дочери. На допросе он твердил одно и то же: «Не собирался я у него что-либо выменивать за свою корову. Таймаз просто ночью увел ее с моего двора. А утром я обнаружил пропажу и забрал корову».

Потом допрашивали Таймаза. Он тоже хорошо знал, что продажа дочери тяжкое преступление и тоже петляя в своих ответах, скорбно разводя руками:

— Какая продажа дочери? Какой обман? Курбанлы-ага сжалился над моей бедностью и дал мне серую корову бесплатно.

Допросы Сона и Баки, особенно Дуиьягозель и Аннагозель внесли полную ясность в эту историю со сватовством и коровой. Оба брата понесли заслуженное наказание.

Вечером в доме Таймаза царила траурная тишина. Лишь порой всхлипывали то мать, то дочь. Только у Сахатли ни разу не покраснели глаза. Может, он полагал, что в такие минуты мужчине не подобает показывать свою слабость. А сестра Сона хоть от одного несчастья и была избавлена, другого — осуждение отца — не могла перенести без горьких слез.

— Доченька, Сона-джан, не плачь. Пусть отец пеняет на себя, сам же все это затеял, — непонятно кого, Сона или себя, успокаивала Аннагозель.

— Нет, мамочка, не искупить мне своей вины перед отцом.

— Да в чем же ты виновата? — послышался голос Огульгерек из распахнутой двери. Рядом с нею стояла и подружка Джерен. — Так в чем же ты, Сона, провинилась, — допытывалась соседка. — Унизила достоинство отца? Бежала с Кем-то и опозорила родителей? Какой проступок ты совершила, а? Ничего плохого, доченька, ты не сделала. А виноват твой отец. Так пускай он сам и отвечает. И ты, Аннагозель, не убивайся.

Но хозяйка дома перевела разговор на другое:

— Я вот недавно купила самана и жмыха, как бы' теперь продать это дерьмо?

— Ничего, мама, — шмыгнула носом Сона, — может, у нас и будет еще корова, только не такая, а своя, купленная. У меня ведь есть и ткацкий станок, и желание работать не покладая рук.

— Вот, молодец, вот умница! — похвалила девушку. Огульгерек. — Была бы и моя дочка такой трудолюбивой. Дай бог всем матерям иметь таких чутких и разумных детей. А ты, Аннагозель, встань завтра пораньше, пойдем на фабрику, устраиваться на работу. Будем вместе трудиться.

Поздняя ночь. Но Аннагозель не спится. «Что делает сейчас Таймаз? Что он думает обо мне и дочери? Небось, кипит от злости, обвиняет и меня, и ее. А как он отнесётся к тому, что я хочу поступить на работу?»

Она не пошла в тот день на фабрику. Попросила Огульгерек сначала разузнать, нужны ли им работницы. Сказала, что сегодня она понесет передачу Таймазу и спросит, можно ли ей поступить на фабрику.

— А чего у него спрашивать. Ты теперь сама о себе должна заботиться. Сейчас тебе от его советов никакой пользы.

И неожиданно Огульгерек вспомнила своего мужа. Звали его Ишанкули. Был он председателем колхоза. Его убили басмачи. «Если бы он был жив, я бы, наверно, тоже не пошла на работу, не посоветовавшись с ним. Из уважения к его памяти и замуж во второй раз не захотела выходить. Живу вдвоем с дочерью. Может, это и неправильно? Ай, да ладна Скоро Джерен-джан выйдет в люди, а там видно будет". Огульгерек согласилась:

— Хорошо, Аннагозель-джан. Я узнаю, берут ли сейчас работниц. Но будь уверена, в любом случае я уговорю директора. А ты и вправду посоветуйся с Таймазом, беды в этом не будет.

Таймаз не возражал:

— Пока я не вернусь, работай где угодно: хоть на фабрике, хоть в колхозе, — лишь бы дети не нуждались.

Аннагозель ни разу не видела шелкомотальную фабрику и никогда не предполагала, что будет здесь работать. Только и радости было у нее в жизни, что воспоминание о безоблачных детских играх со сверстниками. Совсем юной выдали ее за Таймаза. Потом столько лет безвыходно жила в доме Курбанлы! Жены других пошли работать в колхоз, но Аннагозель никто не посылал на колхозную работу. Может председатель что и говорил Таймазу, но она об этом не знала.

Фабрика для Аннагозель была чем-то таинственным. Но она доверяла Огульгерек и шла туда со спокойной душой. Только изредка нарушала это спокойствие горестным замечанием:

— Герек-джан, я ведь только и умею, что лук продавать.

Огульгерек указала на поток женщин, вливавшихся в ворота фабрики:

— Все они когда-то лишь начинали.

Аннагозель с опаской оглядывается по сторонам, словно привычная к степи пугливая верблюдица, привезенная в город на базар. Чуть отстанет, сразу же догоняет соседку. Вскоре они подошли к двери приземистого, стоящего в сторонке, здания. Догадавшись, что Огульгерек сейчас войдет в него, Аннагозель спросила:

— Мне тоже идти?

— Да, пошли! — потянула Огульгерек спутницу за рукав.

Сидевший за столом человек в очках даже не глянул на вошедших, а продолжал заниматься своими бумагами. Не поднял головы и отвечая на приветствие Огульгерек.

— Вот привела Аннагуль Таймазову, вчера мы говорили о ней с директором, — сказала ему Огульгерек.

Он медленно отодвинул бумаги, посмотрел на Аннагозель. И хотя он объяснил на туркменском языке, что Таймазова принята на работу, что если она будет старательной, то и дело освоит быстрее, и зарабатывать станет больше, растерявшаяся женщина ничего не поняла. А тут еще так неожиданно и громко заревел гудок, что Дннагозель оторопела, ухватившись за руку приятельницы.

Женщины вошли в цех. Такое просторное помещение Аннагозель видела впервые в своей жизни. Прошли сквозь длинный строй машин.

Сначала Аннагозель просто присматривалась к тому, что делала Огульгерек. Коконы, с которых она сматывала тонкие шелковые нитки, вертелись в кипящей воде, как живые.

Аннагозель быстро научилась находить кончики нитей в коконах и соединять их с мотком. Приходила с работы усталая, но радостная. Каждый день рассказывала детям о том, что делала и что видела на работе.

— Там так много женщин в цветастых платках, что у меня и сейчас в глазах пестрит… — говорила она и радовалась тому, что уже самостоятельно работает. — Сегодня начальник цеха похвалил меня на собрании. При всех сказал, что у Таймазовой хорошие трудовые успехи. Пришла на фабрику, говорит, недавно, а уже тянется за кадровиками, да и зарабатывает прилично.

Дети слушали мать с раскрытыми ртами. Только Сахатли не из жадности, из любопытства спросил: «сколько это будет рублей, если прилично?». Но мать только развела руками:

— Кто же его знает. Вот принесу следующую зарплату, увидим.

А через три дня она положила на стол стопку пятерок, рублей, даже мелочь и сказала:

— Теперь, дочка, ни о чем не беспокойся. Пока не сдашь все до единого экзамена, не садись за станок. нас теперь есть на что и чай купить, и плов сготовить.

Акнур не могла ни спать, ни шить от волнения. Оставалось отделать карманы зеленого суконного халата. Но ей не хотелось этим заниматься. Обычно она работала допоздна, затем тушила свет и засыпала. Сейчас же, боясь темноты, даже свет не погасила.

Она впервые видела военных. Они еще с вечера что-то поискали в доме Акнур и тут же ушли. Но ей казалось, что они снова вернутся. К рассвету Акнур немного забылась. Рано утром убрала в комнате, попила чаю и хотела было уйти из дому. Но ее окликнула соседка.

Акнур тихо подошла к ней и зашептала:

— Вчера вечером к нам в гости приехал знакомый Моллы Таймаз-котур. Не успел он попить чаю, как пришли пограничники. Обыскали дом. Спрашивали про Моллу. Я сказала, что Молла уже два года не показывается. Гость испугался и убежал. С ними была и одна женщина. Назвалась председателем сельсовета. Мне велела сегодня утром придти к ней.

— Это Набат тебя звала. И ты сейчас пойдешь к ней?

— Звала же она меня.

— А халат готов?

— Сегодня закончу.

— Хорошо, сходи к ней. Потом скорее заканчивай работу. Муж пообещал еще достать сукна. Акнур-джан, ни о чем не тревожься, лишь работай, старайся, и мы с тобой не пропадем.

Акнур вошла в дом, где работала Набат. За столом над бумагами сидел молодой парень. Он перестал писать и ответил на приветствие.

— Проходите, сестра, и садитесь вон на тот стул.

— Меня вызвала Набат, — почти шепотом сказала Акнур. — Она здесь?

— Здесь, сестра. Но сейчас у нее люди. Подождите, пока они уйдут.

— Хорошо.

Акнур села. Парень снова принялся писать.

— Вы, сестра, откуда? — не отрываясь от работы, спросил он.

— Здешняя.

Парень внимательно посмотрел на Акнур.

— Сестра, не надо меня обманывать. Я три года работаю секретарем сельсовета и ни разу не встречал вас в этом селе.

Открылась дверь кабинета председателя. Оттуда вышли две женщины и мальчик. Потом еще плечистый симпатичный мужчина. Он пристально посмотрел на Акнур. Она опустила глаза. Из двери выглянула Набат, увидела смущенную женщину:

— А-а, гелин, жива, здорова? Заходи. Садись вот здесь, напротив…

Акнур стеснительно присела на краешек стула. Коснулась мягкого синего сукна на столе председателя.

— Что это за гость был у тебя вчера?

— Я хорошо не знаю этого человека. Один раз он с Моллой заходил к нам домой…

— Опять ты говоришь то же самое! Но где же, в конце концов, Молла? Скажешь ты мне правду?

— Не знаю. Уже много времени он домой не является.

Поняв, что от Акнур она сейчас не добьется вразумительного ответа, Набат перевела разговор на другое.

— Если ты, гелии, хочешь жить в нашем селе, то должна трудиться в колхозе. Ты еще молодая, нехорошо уклоняться от работы.

— Мне никто не говорил о работе. Мне вообще никто ничего не говорил. А скажите куда и когда пойти работать, не откажусь.

— Я так и думала. Пошли, с сегодняшнего дня ты будешь няней в детском саду.

С этого дня, собственно, и началась ее трудовая жизнь.

Она любила детишек, дети любили свою няню. В комнате, где находилась детвора, всегда чисто. Посуда на месте. Игрушки не раскиданы.

Она прекрасно ладила и с детьми, и с их родителями, и с другими работниками детского сада.

Все ребята приходят в садик с матерями или сестрами. Но плотненького смуглого мальчонку приводит отец. Каждый раз он приветливо здоровается с Акнур. Она этого джигита видела у кабинета Набат. Однажды, не выдержав, спросила у ребенка:

— Ходжакули-джан, у тебя есть мама?

— Мама пошла на базай, — ответил трехлетний малыш.

Наутро отец снова привел мальчика в сад. Ласково поздоровался с Акнур:

— Ходжакули вас любит. Каждый вечер рассказывает про свою няню. Спасибо вам за заботу о детях.

Акнур промолчала, опустив голову.

Когда отец мальчика ушел, она снова спросила:

— Ходжакули-джан, мама пришла с базара?

— Нет, мама пошла на базай.

— Мамы нет дома?

— Нет, мама пошла на базай.

— Мама болеет?

— Нет, мама пошла на базай.

Акнур поняла, что у Ходжакули нет мамы. С ним всегда приходит отец. Каждое утро он здоровается с ней и говорит слова благодарности. «Наверное, ему трудно смотреть за мальчиком», — думала она и начинала испытывать что-то большее, чем жалость и к малышу, и к его отцу.

— Ходжакули-джан, мама твоя с базара пришла?

— Нет, мама пошла на базай.

— Ходжакули-джан, у тебя есть братишка?

— Нет, у меня есть папа.

— А сестричка у тебя есть?

— Нет, папа есть.

«У мальчика, видимо, кроме папы никого нет. Отца мальчика, наверно, зовут Махтум, потому что в списке указано «Ходжакули Махтумов». Какой вежливый джигит этот Махтум».

Однажды Акнур купила в магазине пачку печенья, подозвала мальчика, посмотрела на него ласково и решилась:

— Ходжакули-джан, ну-ка, обними меня!

Ребенок подошел и обвил шею Акнур своими маленькими теплыми ручонками.

— Сынок, вот я и пришла с базара. Принесла тебе печенье. Я же твоя мама. Ты меня не узнаешь?

Ходжакули немного отошел и пристально посмотрел на женщину. Потом осторожно взял протянутое ею печенье.

— Ходжакули-джан, ну-ка разверни бумажку.

Мальчик не смог этого сделать и протянул пачку Акнур.

— Открой! — попросил он и обнял ее снова.

Мальчишка все больше и больше привязывался к «маме».

Однажды вечером в дверь Акнур постучали.

«Кто бы это мог? Неужели Молла? Ко мне вечером никто не приходит. Наверное, он». Женщина хорошенько и не понимола, радуется ли она или огорчается. Только знала, от радости так не холодеет в груди.

— Кто это? — подошла она к двери.

— Я, Акнур-джан, Набат. Но не одна. Примешь гостей?

Акнур увидела рядом с Набат Ходжакули с Махтумом и радости не было предела.

— Заходите, заходите! — взяла она за руки мальчика. Потом вышла вскипятить чай. Ходжакули поплелся за нею.

— Ну что, она тебе нравится? — спросила Набат у спутника.

— Эх, Набат-эдже, мало сказать нравится! Но при мне, пожалуйста, ничего ей такого не говорите. Просто потолкуем за чаем о том о сем.

— Ладно, Махтум-джан, я потом у нее спрошу.

Вернувшись с Ходжакули, хозяйка стала разливать чай. А малыш подошел к отцу.

— Папа, она моя мама? — спросил ребенок.

Акнур от смущения покраснела.

— Конечно же, мама, — опередила Махтума Набат.

— Она пришла с базая? — снова посмотрел на отца мальчик.

Но Махтум опять в сильном смущении не знал, что сказать сыну. А тот с любопытством ждал ответа.

— Да, — снова вмешалась Набат, — твоя мама пришла с базара.

За чаем гости мирно беседовали. Набат, как бы невзначай, поведала, что жена Махтума умерла. Акнур жалостливо покачала головой:

— Наверно, вам нелегко растить ребенка самому.

— Конечно, нелегко. А когда работаю ночью, одного оставляю. Но что поделаешь? У меня есть гельнедже. Только ребенок никак не привыкает к их дому.

Акнур застенчиво и тихо сказала:

— Если понадобится, приводите сына ко мнею Я охотно с ним побуду. А то ночью одной даже боязно бывает. С Ходжакули-джаном мне не будет страшно.

Ребенку разговоры взрослых были непонятны и скучны. Он начал засыпать. Акнур постелила малышу постель, сняла с него одежду и уложила.

— Мы, пожалуй, пойдем, — поднялся Махтум, — если Ходжакули-джан разоспится, домой не доберемся.

— Да что вы домой? — запротестовала хозяйка, — плов уже почти готов. А Ходжакули может сегодня и у меня остаться.

Гости с нею согласились и разошлись только за полночь.

Но Акнур еще долго не могла уснуть. Мысленно представляла смуглое, симпатичное лицо Махтума, его темные глаза, густые черные волосы.

Утром они с Ходжакули умылись, позавтракали. Показалось, что к калитке кто-то подошел и тихо толкнул ее. «Ай, если кому надо, постучится», — решила Акнур. Одела мальчика, сама оделась. На улице их поджидал Махтум. Они поздоровались.

— Я очень беспокоился, как вы там? — Немного постояли, поговорили, потом разошлись. Махтум — на работу, а Акнур с мальчиком в садик.

Однажды вечером Набат снова пришла к Акнур с малышом:

— Вот привела твоего сына, отца вызвали в района. Вы с Ходжакули, кажется, сдружились. Надо бы тебе и с отцом его найти общий язык.

Но Акнур от этих слов лишь молча краснела. Тогда пожилая женщина заговорила резче и прямее:

— И долго ты собираешься вот так одиноко жить в своем доме, как кукушка в темном лесу? Взялась бы за устройство личной жизни.

— Вах, Набат-эдже, я и сама недовольна своей жизнью, но что поделаешь, знать такова воля аллаха.

— Твоего Моллы нет в наших местах. Власти его ищут. Если поймают, сразу же упрячут. Не связывай ты свою дальнейшую судьбу с преступником. Приходи завтра ко мне. Я напишу от твоего имени заявление. Оформи развод и избавься от этого бандита. В нашем селе немало славных парней. Выбери кого-то из них и живи, как человеку подобает.

— Пока он жив, я не могу этого сделать.

Набат даже обозлилась:

— Где он жив, я тебя спрашиваю? Почти три года ожидаешь!

— Таков закон шариата. Я должна ждать семь лет.

— Не жалко бы ждать, если бы это был хороший муж. Но он же мерзавец, враг, — понимаешь?

— Не ругайте его, Набат-эдже, он все-таки мой муж, я с ним связана браком.

Сколько ни атаковала Набат, не помогло. Трудно было сразу вырвать Акнур из плена религиозных предрассудков.

Хайдар сдержал свое слово. Продал крохотный кусочек земли с домиком и первым делом купил двух ослов. Стал готовиться к переезду. Он забирал с собой и семью Аннагуль. Женщины торопливо увязывали самую необходимую утварь, одежду, постель.

Хайдар-ага пошел рассчитаться с лавочником Исмаилом. Увидел, как из лавки вышли трое мужчин и направились к легковой машине.

Один из них, видимо, был европеец: более светлый и одет не по-здешнему. При виде другого у Хайдара-ага похолодело в груди — косе Молла!.. Третьего Хайдар не разглядел в лицо. Он был как и косе Молла худощав, высок. И одежда на нем такая же. «Может, это брат богатого Моллы, а может, сын брата…» — подумал Хайдар.

Косе Молла, видимо, тоже узнал Хайдара, острый взгляд его голубых глаз, казалось, пронизывал насквозь. Хайдар не выдержал этого взгляда и заторопился в лавку. Поздоровался с Исмаилом, собиравшим опустевшую посуду.

Исмаил, не отвечая на приветствие, следил через раскрытую дверь за удаляющейся черной машиной.

— Хайдар-ага, ты узнал Моллу?

— Узнал, Исмаил, но товарищей его не знаю.

— Того, что в туркменской одежде, я тоже не припоминаю. Но он сильно похож на Моллу. И передние зубы у него выпирают так же, и глаза голубые, пронизывающие. А вот второго товарища Моллы хорошо знаю, — сказал Исмаил, — это немец, торгующий коврами. Он говорил со мной на фарси. Все трое, видно, сильно проголодались. Кушали молча. Немец пил вино. Молла и тот другой человек только ели. Очень быстро ушли. Наверное, у них дело спешное.

Потом лавочник отсчитал Хайдару деньги.

— Спасибо, ага, желаю тебе благополучно доехать до родного села.

Хайдара сильно встревожила встреча с Моллой. «Это недобрый человек. Что он сделал с Оразом и Непесом? Сказать, что продал в рабство, так сейчас вроде нет ни тех, кто продает рабов, ни тех, кто покупает их. Может, этот Молла шпион русских и выдал Ораза с братом? Так тогда бы и у него пропало много добра… Наверное, они с товаром миновали границу, а потом Молла, аллах его знает, что сделал со своими носильщиками… Теперь вот липнет к Аннагуль, хочет даже взять ее в жены. Если бы Ораз был жив, он бы не стал этого делать. Молла богатый человек. И зачем ему женщина с двумя детьми? Ктому же у Аннагуль есть еще два деверя. А может, он и на них собирается навьючить свой контрабандный товар. А когда, сыновья Аннагуль подрастут, он и их со Своим недобрым грузом пошлет на ту сторону. Он хотел бы сделать своей женой молодую и красивую женщину. Но когда она ему надоест, и ее заставит таскать контрабанду. Молла плохой человек, страшный! Лучше бы не встречаться с таким.

Может, удастся переправить на родину и спасти сирот от такого скверного и опасного человека, как Молла.

Боюсь, что и он на своей легковой машине направляется в ту же сторону. Видимо, интересуется русской границей. Но интересы его зловещие. Не встретится ли мне этот негодяй в дороге? У меня с собой ничего нет, а он, наверняка, с оружием. Благополучно бы добраться до родных мест».

Вещи уже сложены. А женщины хлопочут у тамдыра, пекут на дорогу лаваш. На жарком огне стоит широкий, как перевернутая чашка, казан. Патма и Аннагуль лепят на тыльную сторону его тонко раскатанное, как газетная бумага, тесто. Оно быстро поспевает. Готовый лаваш складывают в стопку.

Дети вьются вокруг женщин, как бабочки вокруг света. Иногда матери угощают их лавашом. Курбан и Чары сидят поодаль. Оба грустные. Возможно от того, что завтра уедут отсюда в незнакомые места.

Солнце только оторвалось от земли, когда караван Хайдар-ага с детьми и пожитками тронулся в путь. Дорога то петляет, то снова выравнивается меж посевов и кустарников. Иногда на пути встретится небольшое селение, а другой раз мельница, возле которой зеленеет одинокая чинара или карагач.

Вот склонившиеся люди жнут серпами пшеницу. Хайдар-ага здоровается с ними. Потом дорога рассекает цветущую люцерну, кукурузное поле, бесконечные просторы хлопчатника.

За Хайдар-ага следовали два ослика, на которых сидели дети, за ними шагала Патма, поглядывая с детской радостью на встречные поля, села. За нею шла Аннагуль, время от времени тяжко вздыхая, словно все тяготы и печали на этом свете собрались в ее душе.

«Суждено ли увидеть нам Ораза и Непес-джана?. Скорее бы перебраться на ту сторону. А вдруг сразу попадемся в руки грозных и беспощадных пограничников? Жива ли там мама? Или давно уже померла, так и не увидев меня и моих детей? Ах, убирайтесь вы прочь, печальные мысли. Это недобрая примета. Да будет наш путь благополучным», — думала про себя Аннагуль.

«Где мы остановимся? Есть ли у Ораза близкие родственники? Лучше я сначала пойду домой, к родной матери. Потом примусь за поиски Ораза и Непес-джана. Дорогие мои, где мне вас искать, у кого спрашивать?..»

Караван замыкают идущие друг за другом Курбан и Чары. Так и тянулась небольшая цепочка по правой стороне дороги.

В густых зарослях, прижавшись к складкам горного склона, лежали два комсомольца. Старшим наряда был сержант Ермаков. Он и его пес Джек внимательно всматривались в темноту. В нескольких шагах неподвижно лежал и тоже глядел вперед рядовой Костин.

На границе пока что спокойно. Лишь изредка то прошелестят крылья рыщущей совы, то пробежит какой-либо зверек. От еле ощутимого дыхания ветерка о чем-то шептались листья горных деревьев и сухой кустарник.

Пограничники привыкли к этим естественным шумам и шорохам. Не к ним они внимательно и настороженно прислушивались.

Мирно лежавшая собака вдруг забеспокоилась, приподнялась. Ермаков понимал, что зря этого делать она не станет. А собака, чуть повизгивая, начала рваться вперед. Ермаков и Костин последовали за ней. Она вела их по дозорной тропинке, рядом с контрольно-следовой полосой, где обычно остаются заметными следы нарушителей. Вскоре Джек остановился. К чему-то принюхался и стал кружить. Ермаков вытащил карманный фонарик. Вместе с Костиным внимательно осмотрели полосу. После дождя поверхность ее затвердела. И все же пограничники разглядели на ней едва заметные вмятины — следы от чарыков. Они так слабо видны, что даже трудно было определить, куда шел обладатель чарыков, — туда или на нашу сторону.

Вне полосы, на траве, и совсем не видно их признаков, сколько ни свети. Правда, собака, принюхиваясь, вытянула шею в сторону гор. Но такой затерявшийся след, пожалуй, мог бы прочесть только Баллы. Он же пока еще не вернулся из Москвы. Все они приедут лишь завтра к полудню. Да и ему было бы нелегко идти по следам в этой кромешной тьме.

Но вот Джек еще немного покружил на месте и рванулся наискосок от полосы в нашу сторону. Ермаков сообщил об этом на заставу и, держась за поводок собаки, бросился за нею. Бежали среди горных ущелий, перебирались через скалы. И Джек устал, и у ребят гимнастерки — хоть выжимай.

Ермаков давно служит на границе и более вынослив. Костин же с трудом следует за товарищем, порою отставая от него.

Когда у очередного поворота Джек рванулся вперед, прозвучал выстрел. В левое плечо Ермакова слов-, но вонзилась раскаленная игла, он потерял равновесие и выпустил поводок. Собака сделала несколько прыжков и с рычанием бросилась на человека. Прозвучал еще один выстрел. Джек взвизгнул. "Убил собаку, мерзавец», — выругался Ермаков и два раза разрядил свой карабин в черную точку. Нарушитель, видимо, свалился. К этому времени подоспел Костин.

Прячась за камень, он приблизился к месту схватки. Увидел освещенного луною лежащего человека. Костин подошел к нему, разжал еще не застывшую ладонь и взял маузер. Рядом растянулся тяжелораненый Джек…

Вскоре к месту схватки приехали старший лейтенант Мерданов с доктором и другие конные пограничники. Врач доложил: нарушитель скончался. У Ермакова ранение не тяжелое — пуля не задела кости. Затем перевязали рану Джека.

У нарушителя границы нашли острый туркменский нож, около двух килограммов опия, справку, где старым латинским шрифтом сообщалось:

«Справка дана сельским Советом второй Бабайджан Тедженского района Мовлямберды Молла Гапур оглы в том, что названный товарищ, проживает в данном селе и чужим трудом не пользуется, что подтверждается подписями и печатью».

Под справкой печать председателя сельского Совета в его подпись. Была здесь и подпись секретаря. Но разобрать эти подписи трудно.

Да это и понятно. Дата здесь: 1930 год, а фамилия председателя сельского Совета… то ли Поллаев, то ли Баллыев или Перлиев…

Утром майор Иванов и другие навестили в больнице Ермакова, Потом они пошли в морг. Врач показал им убитого нарушителя. Длинный, худощавый, вытянутое лицо с торчащими зубами, реденькая бородка, Приоткрыли глаза — голубые. Возраст — лет сорока пяти.

Сравнили с фотографией голубоглазого Моллы.

Фото тоже 1930 года; Фотографировался, видимо, в «пятиминутке». Снимку уже десять лет. За такое время лицо человека может изрядно измениться. Но между обликом покойника и фотографией, кажется, есть сходство. Правда, утверждать, что убит именно голубоглазый Молла трудно. Решили показать труп вернувшемуся из Москвы Баллы и вызвать из Теджена жену Моллы…

Майор Иванов сидит в своем кабинете и думает об убитом.

«Кто он? Контрабандист или шпион? Контрабандист рисковать жизнью из-за двух килограммов опия не стал бы. Он обычно берет с собою не меньше пуда. Если же это шпион, то почему при нем лишь контрабанда? И ничего из снаряжения, которое могло бы ему Понадобиться для шпионажа».

Во время этих раздумий зазвонил телефон. Докладывал Мерданов.

— Какой-то человек по ту сторону границы уже давно стоит на одном и том же месте и смотрит сюда. Как только видит наш конный дозор, прячется за куст. Проезжающие дозорные делают вид, что не замечают его, и человек, проводив их, снова выходит из-за куста и вглядывается в нашу сторону. Этот человек или сам собирается перейти границу, или же хочет провести через нее кого-то другого, а, может, ждет кого-то с нашей стороны…»

— Продолжайте наблюдение, — приказал Иванов. И тут же подумал: «Может существует какая-то связь между тем человеком и голубоглазым Моллой, нарушившим ночью границу? Вполне возможно…»

Хайдар-ага добрался-таки до своего приграничного села. Но Аннагуль не отставала от него с просьбой переправить ее с детворою через границу. Пришлось ему вскоре снова отправиться в дорогу.

Патма проводила их за село. Сказала: «Провожатый не товарищ в дороге», и, прослезившись, простилась с Аннагуль-ханум, ее детьми.

— Счастливо добраться вам до родных мест, — и женщина снова вытерла покрасневшие глаза.

Патма вернулась в село. А Хайдар-ага и его спутники направились к границе. На спине Аннагуль торба со старыми вещами и хлебом на дорогу. За Плечами Курбана — ветхое одеяло и такая же подушка. Чары несет кошму с бесчисленными заплатами. Вещи аккуратно прикреплены к спине веревками. Младший сын Аннагуль — на руках Хайдар-ага. Старший тащится сам за взрослыми.

Время от времени они переваливают через холмы. Наконец подобрались совсем близко к границе. Проводник оставил спутников внизу, а сам взобрался на высотку. Осмотрелся: горы, низины, ущелья…

Хайдар-ага вырос вблизи этих мест, поэтому неплохо знал и здешние места, и потусторонние горы с их ущельями и щедрой растительностью: ореховыми, гранатовыми, фисташковыми, кактусовыми деревьями. Вспомнилось, что вот это ущелье, уходящее далеко на северо-восток, всегда изобиловало колючей ежевикой. Оно так длинно, что конец его терялся в синеющих горных зигзагах.

Когда-то давно Хайдар не раз добирался до самого Ахала. Вместе с тогда еще живым отцом и старшими братьями ходили туда на заработки. Строили для текинцев домишки, убирали их урожай. А с наступлением осени возвращались в родные места.

«Раньшна границе не было на каждом шагу пограничников. Мы свободно ходили на заработки и беспрепятственно возвращались назад. Почему же теперь на ней такая охрана?» Как только Хайдар-ага задал себе этот вопрос, он тотчас же вспомнил богатого Моллу и его друга немца.

А разве Молла переходит границу для того, чтобы наниматься на работу? Он проносит туда свою контрабанду, чтобы отравлять людей и умножать собственные богатства. А если через границу переберется и его друг немец, он может там натворить еще худших дел…»

Хайдар-ага долго раздумывал, прикидывал и пришел к выводу: «Без дурных помыслов и сейчас можно переходить границу. Вот когда у нас была страшная засуха, их же правительство разрешило нам пасти скот на своей земле. Аннагуль с детьми идут к себе домой. Им нечего бояться. Возможно, их сначала и задержат, допросят. А потом обязательно выпустят».

Увидев на той стороне конный дозор, Хайдар-ага спрятался. Но когда кони проехали, махнул рукой и подозвал к себе Курбана.

— Сынок, видишь вон то зеленое длинное ущелье? По нему и следуйте. Там вас никто не увидит. По дну ущелья протекает узенький ручеек. Чуть пройдешь, — и граница. Идите между деревьев. Сколько я уже стою, ни одного пешего пограничника не видел. Конные только что проследовали. Пока они вернутся, вы уже далеко уйдете. Я раньше часто переходил границу по этому ущелью. Может быть придется заночевать. Дорога длинная. А завтра будете в селе.

Если встретятся. пограничники, не бегите, поднимите руки и скажите, что идете в свое родное село. Они ничего вам не сделают. А если не встретятся, добирайтесь благополучно до места.

Он поцеловал детей Аннагуль; Обнял Курбана и Чары. Чуть было не прослезился. Но сдержался.

— Будьте счастливы!

Аннагуль обернулась и негромко сказала?

— Хайдар-ага, да возблагодарит вас аллах за то добро, что вы для нас, несчастных, сделали! Передайте привет Патме-баджи. — И они все пятеро скрылись в густых ветвях широколистного инжира.

Хайдар-ага быстро отошел от границы и снова взобрался на вершину холма. «Они, пожалуй, уже перешли линию. Никого не видно. Да и как увидишь человека в таких зарослях. И пограничники, наверно, их не заметили. Не слышно ни шума, ни выстрелов. Подожду еще немного».

Хайдар-ага ждал долго. «Конечно, они благополучно миновали границу», — решил он и двинулся в обратный путь.

Он не ошибся. Аннагуль и ее спутники благополучно перешли границу. Впереди всех идет Курбан с одеялом и подушкой на спине. За ним — Аннагуль с младшим сыном на руках. Потом шагает вперевалку ее старший сынишка. А самым последним следует Чары. Так и шли цепочкой по ущелью. Когда-то здесь, говорят, была тропинка, а сейчас ее прикрыла буйно разросшаяся трава. Хоть и прохладно под густыми кронами деревьев, но то ли от ноши, то ли от волнения им становится все жарче.

Шли быстро, не оглядываясь, и даже не заметили неожиданно появившихся пограничников. Курбан тут же остановился и, как велел Хайдар-ага, поднял обе руки вверх. Аннагуль сначала растерялась. Старший ее сынишка прижался к матери, но, видя, что она, опустив на землю малыша, подняла руки вверх, сделал то же самое.

Увидев детские ручонки, поднятые вверх, Мерданов улыбнулся. На детишках была убогая, рваная одежда. Сердце защемило от острой жалости к ним.

Майор Иванов приехал на заставу Мерданова. Поздравил старшину Иванова, Баллы, Барата с получением правительственной награды. Они только недавно вернулись из Москвы, пили чай и беседовали. Майор уселся рядом с ними.

— Баллы, вы видели когда-нибудь косе Молла?

— Видел.

— И вы Тоже, Барат?

— Да, товарищ начальник.

— А если сейчас увидите его, узнаете?

— Непременно узнаем, — ответили оба разом.

Майор рассказал им о ночных событиях: о том, что один нарушитель ранил Ермакова и Джека, а сам был убит; о вещах и оружии, найденных у убитого.

— Молла, как установлено, ранил из маузера двух наших пограничников. Ножом убил возле Черной скалы двух парней, а потом расправился с Караджа. У убитого нарушителя нашли маузер и нож. Сравнили нож некогда убитого друга Моллы и нож вчерашнего нарушителя. Они сходны, как две капли воды. При нем была справка, удостоверяющая, что этот человек вроде бы и есть Молла.

Сейчас убитый в больнице. После приезда Мерданова все вместе пойдем туда. Если это Молла, составим акт о том, что избавились от него.

В это время во двор заставы привели Аннагуль с детьми. Мерданов доложил майору о задержанных. Иванов посмотрел в окно. Они сидели под деревом: молодая женщина, двое маленьких детей и два подростка.

— Конечно же, это не контрабандисты. Очень уж бедно одеты и, видно, крайне устали. Нужно накормить их и напоить чаем, — сказал он Мерданову.

Баллы из этого же окна продолжал наблюдать за Курбаном, Чары и маленькими детьми. Он попросил у майора разрешения поговорить с ними, сказал, что эти подростки, как ему. кажется, похожи на тезе шарпей, убитых голубоглазым Моллой возле, Черной скалы.

Майор посоветовал:

— Пусть они немного отдохнут, поедят, а потом поговорите с ними по-туркменски, да так, чтобы бедняги почувствовали, что прибыли к своим. Они, наверное, когда-то послушались баев и ушли на ту сторону. И там с избытком хлебнули горя.

Задержанным принесли чай, сахар. Баллы подошел с пиалушками:

— Салам алейкум, сестра!

— Ой, вы туркмен, — удивилась женщина.

Она немного осмелела и тихо спросила, нельзя ли ей достать из торбы по кусочку чурека для детишек.

Баллы невольно взглянул на прижавшихся к матери голодных малышей, на молчаливых хмурых подростков. Аннагуль перехватила его взгляд и с испугом заговорила:

— Братишка, что с нами теперь будут делать?

— Вот видите, — улыбнулся Баллы, — сначала поить чаем, а затем кормить. — И уже серьезно добавил: — Хорошо, что благополучно возвратились на родину.

— Спасибо, братишка, да обойдут стороной тебя и горе, и болезни, — поблагодарила Аннагуль и стала с детьми пить. чай. Видно, бедняжка немного успокоилась и бросила детишкам в пиалу по кусочку сахару.

Потом Баллы принес в правой руке клеенку, полную нарезанного хлеба, в левой — стопку мисок и ложек. А старшина притащил целый казан еды:

— Салам алейкум, тетя!

— Ой, братишка, ты тоже туркмен? — с удивлением отставила пиалу женщина.

— Нет, я русский, — ответил по-туркменски Иванов и стал наполнять миски.

Аннагуль и дети ели жирный суп с мягким хлебом И украдкой поглядывали то на Иванова, то на Баллы. «Какие хорошие джигиты. А Молла пугал, что русские «капыры» — жестокие, всех нас погубят, но они, наоборот, и накормили, и напоили нас чаем. Дети с утра не ели. Такой жирной вкусной еды мы вообще никогда не ели…» — думала про себя женщина.

Старшина еще раз наполнил миски и Курбана, и Аннагуль, и всех других:

— Кушайте на здоровье.

А Баллы приглядывался к Курбану и Чары… «Очень уж они похожи на тех убитых возле Черной скалы, что если спросить?»

— Как тебя зовут, парень?

— Курбан. А его, — указал он на брата, — Чары. А это наша гельнедже со своими детишками…

— Да, да. Меня зовут Аннагуль, — невольно ответила женщина на пристальный взгляд Баллы.

— Сестра Аннагуль, — как можно мягче сказал следопыт, — почему же отец этих детишек не пошел с вами?

Женщина глубоко вздохнула и подробно рассказала, как Ораз с Непесом согласились нести груз Моллы, чтобы добраться до родного села. С тех пор почти три года миновало, а от мужа и деверя — ни одной весточки.

После еды Аннагуль прочитала молитву: «Да возвратятся домой все люди, да встретятся с семьей те, кто затерялся на дорогах жизни, аминь!»

— Братишки, — обратилась она к старшине и Баллы, — вы случайно не встречали Ораза и Непеса-джана? Может, что слышали о них?

Все это она повторила майору Иванову в его кабинете.

Майор выяснил, что старшего из убитых звали Оразом, а младшего Непесом. Пришел к заключению, что Молла обманул их, заставил нести свой контрабандный товар через границу, а потом убил того и другого. Он решил, что Аннагуль узнает Моллу, и повел ее в больницу.

— Вай, это он! Точно он! — воскликнула женщина в испуге и отпрянула, не посмотрев как следует на мертвеца с торчащими зубами.

Баллы видел Моллу в лицо еще будучи мальчиком. Вроде бы похож. Но следы… По следам его он однажды шел и позже… «Ступни у того Моллы были, кажется, побольше, чем у этого», — высказал он свое сомнение майору Иванову. И подтвердить, что убит именно тот Молла, Баллы не решался.

Поезд, следующий из Ашхабада до Теджена, подъезжает к Душаку ночью. Все пассажиры его спят. Одна Акнур никак не может вздремнуть. Перед ее закрытыми глазами то и дело предстает мертвый Молла. Лицо покойника серое, словно посыпанное саксаульным пеплом, рот открытый. Испугавшись этого видения, она. сразу открывает глаза и садится на полку.

Истину говорят: «Кувшин из-под воды разбивается в воде». Всю жизнь, занимаясь контрабандой, он и умер на границе. Несчастный, да разве бы он умер так рано, если бы не промышлял таким способом?

Акнур хочется спать, она зевает, ложится. Но снова перед глазами мертвец с выступающими скулами, торчащими передними зубами. Она в испуге опять садится на полку. «Неужели я схожу с ума? Все время вижу одну и ту же страшную картину. Что же мне делать?

Надо будет добыть талисман. Ведь, если человек не может отдыхать, он или умирает, или же сходит с ума.

В вагоне многолюдно. Здесь я могу сидеть и не бояться. Но, возможно, еще затемно одна сойду в Теджене. Что тогда делать? Наверно, сердце у меня разорвется. А что, если остаться в поезде? Так и сделаю, сойду где-нибудь днем».

Поезд остановился в Теджене ночью. На перроне поблескивают лампочки. Но безлюдно. Пассажиры сходят с поезда и сразу исчезают во тьме. А Акнур все не решается сойти на перрон.

Какой-то высокий джигит бегает от вагона к вагону. Подбежал к окну Акнур. Ой, да это же Махтум! Акнур побежала к дверям. Быстро вышла из вагона.

— Махтум, Махтум-джан!

Джигит, видимо, услышал ее зов и бросился к подножке вагона. А она устыдилась, что назвала его Махтум-джан, даже покраснела. Но он не видел ее смущения и с волнением заговорил:

— Вернулись благополучно, Акнур? У меня дело было в Теджене. Потом подумал, что, возможно, сегодня вас встречу. Вот и пришел на вокзал.

— Очень хорошо сделали, я так боялась.

Акнур растерялась, сама не знает что говорит.

Поезд отправился. На станции они остались вдвоем, Махтум чуть слышно проговорила:

— Акнур, поедем?

— Куда?

— Как куда, домой, я ведь попросил колхозную машину.

Акнур боится идти позади своего спутника; Семенит рядом с ним. От страха даже хочется взять его за руку, но стыдится.

— Вот наша машина. Садись рядом с шофером.

Машина едет быстро. Шоферу хочется скорее вернуться домой и хотя бы немного поспать.

Махтума сильно трясет в кузове, но ему все нипочем. Ведь он встретил Акнур.

«На мое счастье она приехала сегодня. Пришлось бы и завтра просить машину. Назвала «Махтум-джан". Или мне так послышалось? Эта стеснительная, женщина, наверно, так просто не назовет "джан».

Акнур неподвижно сидит в кабине. Боится даже взглянуть куда-либо в сторону, в темноту, с дрожью думает: «Как же я одна зайду ночью в дом».

Машина остановилась.

— Приехали, сестра, — сказал шофер.

Другого выхода нет, — надо слезать. Шофер торопит, а она просит:

— Вы постойте, пока я зайду в дом, боюсь я.

— Нечего бояться. Вот же рядом ваша калитка, сестра, мне тоже надо немного поспать. — Машина тронулась.

— Махтум! — неестественно громко крикнула Акнур и даже испугалась собственного голоса. Махтум на ходу выпрыгнул из кузова.

— Что случилось? — подошел он к Акнур, — не бойся!

Во двор они зашли вместе. Открыли дверь в дом, зажгли керосиновую лампу.

— Махтум, проходите, садитесь и оставайтесь здесь пока не рассветет. Я боюсь. Никогда в жизни не смотрела так близко в лицо мертвеца. Совсем близко. Он умер… Я теперь в этом доме не смогу жить. Покойник всегда будет перед моими глазами. Раньше не боялась, а теперь боюсь.

— Не бойся, Акнур, привыкнешь, все страхи пройдут со временем.

— Я и в поезде не могла уснуть. Закрою глаза, а перед взором — побледневшее лицо мертвеца. Зубы торчат. И снова от страха открываю их.

— Все же вы, Акнур, немного поспите, — сказал он, подавая ей подушку. — Не стесняйтесь, так прямо и ложитесь.

Женщина нерешительно опустила голову на подушку и услышала:

— Не бойтесь и спите. Я же сижу возле вас. Хотите, расскажу вам что-нибудь. Вчера ночью Ходжакули-джан спрашивал: «Куда ушла моя мама? Когда она придет?»

Акнур быстро заснула. Парень сидел молча. Потом поднялся, взял подушку и, не гася света, лёг возле нее. Он тоже в ожидании Акнур не спал всю ночь. И теперь заснул очень быстро.

Раньше Акнур работала в детском саду. Председатель сельского Совета Набат сочла, что в большом коллективе женщина быстрее свыкнется с людьми, станет смелее, и перевела ее в полеводческую бригаду Махтума.

И Набат не ошиблась, куда девалась замкнутость недавней вышивальщицы халатов.

Акнур была из рода Махтум, считавшегося святым. Родилась она в селе Гозган Каахкинского района. После окончания семилетки в неполных семнадцать лет ее родители решили: «Ай, да ладно, лишь бы доченька нужды не знала» и выдали девочку замуж за тридцатилетнего, уважаемого Моллу. Она прожила с ним около трех лет.

С малолетства Акнур внушали, что она из святого рода. Запрещали играть с соседскими детьми. Потом она уже сама избегала людей. Жила, не выходя из дому. Росла слабой, как камыш в густой тени.

Сейчас Акнур работает в колхозе. Теперь она хорошо знает, что такое полевой ветер и степное солнце. Стала и здоровее, и смелее. Кругом ведь товарищи по работе.

Привыкшие к вышиванию руки также аккуратно прореживают хлопчатник. Беспорядочно поросшее поле становится похожим на искусно расшитую ткань. Бригадир с восхищением смотрел на прополотые ею ряды.

Акнур вдруг проснулась. Ее взгляд упал на сладко спящего Махтума. Коснулась его длинных черных волос. И вдруг застыдилась. Быстро поднялась и вышла во двор, умылась, поставила чай. Потом она вернулась и еще раз взглянула на спящего. «Какой красивый джигит». Женщина глубоко вздохнула. «Сын очень похож на Махтума. Как же мне его разбудить?»

Она расстелила дастархан, достала каурмы.

— Махтум, вставай, пожалуйста, опоздали на работу.

Он открыл глаза и улыбнулся:

— Хотел вас уложить, да вот и сам уснул. Я побегу. Ходжакули дома один. Отведу его в садик, а оттуда на работу.

Махтум быстро поднялся, умылся, выпил пиалу чая. Когда он уходил, Акнур попросила:

— Махтум, ты меня освободи от работы, пока не пройдет семь дней со дня его кончины.

— Хорошо, Акнур.

— Сегодня третий день. Где же я найду барана?

— У меня есть старая овца, по пути на работу я тебе ее приведу. Кого-нибудь попроси, чтобы зарезали, а мне нужно в поле.

— Спасибо. Я потом расплачусь. А вечером приведи Ходжакули, с ним веселее.

Акнур накинула пуренджек и соблюдала траур по мужу все сорок дней. С нею почти всегда находился маленький Ходжакули. Незнакомые люди думали, что он ее сын. И сам малыш называл ее «мама».

Махтум старался пореже к ней заходить. Опасался, чтобы о такой чистой женщине, как Акнур, не поползли грязные слухи.

Время траура давно миновало. Заткнув за пояс конец старенького платка, наброшенного на голову, Акнур пропалывает хлопчатник, взрыхляет почву. К вечеру колхозники стали расходиться.

«Сегодня мне не надо печь чурек, можно и попозже вернуться. Ходжакули-джан теперь и сам может приходить домой. Достанет игрушки и начнет возиться с ними на полу. Поминки по Молла я справила. В писании сказано: «Умрет муж, жена свободна». Как говорит Набат, и я могу теперь выйти за кого хочу. Ай, нет, стыдно. Да и что я видела от первого замужества?..

Махтум, конечно, славный джигит. Старается не подавать виду, что любит меня. А как же это я из рода святых могу выйти за простого смертного? Наверно, грех».

— Не переутомляйся, Акнур! — тихо прозвучал знакомый голос.

Женщина вздрогнула.

— Ой, Махтум, это вы? Спасибо. Решила закончить начатый ряд.

— Ладно. Заканчивайте. Но я сегодня попозже хотел бы к вам придти. Нужно поговорить.

— Хорошо, приходите… — зарделась она.

«О чем же он собирается говорить со мной?» — растерянно подумала женщина, сама еще не зная, радуется ли она или боится этой встречи. Посмотрела вслед уходящему Махтуму. Ей почему-то расхотелось работать. Неужели сделает предложение? Лучше я пойду домой и немного приготовлюсь к его приходу, сварю обед…»

Акнур подогрела в самоваре воду и выкупалась в большом тазу. Вымыла длинные черные волосы, аккуратно их причесала, заплела в косички и накинула на голову синий шелковый платок. Надела новенькое платье из кетени. Нарядилась как на свадьбу.

Растопила масло, бросила в казан мясо, лук, морковь… Рис положила позже. Все время поддерживала огонь в самоваре.

Ждет… Мысленно представляет облик Махтума. Высокий, смуглолицый, богатырского сложения. Одним словом, пальван. Глаза темные, как ночь. Зубы ровные, белые. Густые черные волосы всегда аккуратно зачесаны.

Сколько лет она безвыходно просидела в доме, когда был жив муж. Теперь — свободна. Может выйти за того, кто ей по душе. У Акнур нет близких родственников. Родители давно померли. Никто не станет возражать, вмешиваться в ее дела.

Покормила и уложила Ходжакули. В большой комнате постелила красивые ковры. Бросила на них подушки. На дастархане — свежий чурек, пиалушки. «Открою-ка я калитку. Пусть среди ночи не будет слышно стука. Неудобно. Соседка Товшан может разнести недобрые слухи». Подошла и отодвинула крючок на калитке. Выглянула, никто не идет. Вернулась в дом, Прислушалась. «Интересно, как он начнет разговор? Неужели прямо и открыто скажет: «Выходи за меня замуж!».

Вроде кто-то вошел во двор. Акнур поднялась. Нетерпеливо встала у двери. Сердечко стало биться часто-часто. Она и сама не знает, радуется или грустит… Только стоит вся напряженная, как птица, готовая вспорхнуть.

По приближающимся шагам догадалась, что это Махтум. Осторожно открыла дверь в комнату.

— Можно войти?

Растерявшаяся Акнур даже не ответила на вопрос, только и произнесла: «Махтум». Собственный голос как-то странно зазвенел в ушах.

Рукава белой сорочки закатаны до самых локтей, как у пальвана, приготовившегося к схватке.

— Я, кажется, заставил ждать.

— Ничего, проходите, садитесь! — не показывая радости, сказала она.

Махтум снял обувь и шагнул на ковер. В открытую дверь увидел спящего в соседней комнате Ходжакули. «Какая умная женщина, не дает ребенку почувствовать, что у него нет матери. А что если скажет: не пойду за тебя! Вроде она говорила, если будет человек не из святого рода, я за него не выйду. Бедняжка так воспитана. Акнур ни в чем не виновата. Если бы она раньше пришла в колхоз, может быть, и вела бы себя по-иному… Но другой такой чуткой мне не сыскать. А что если соврать? Сказать, что мой род ведет начало тоже от махтумов, что он могущественный и святой».

— Чего же вы стоите, присаживайтесь к дастархану, — нарушила ход его раздумий Акнур.

Махтуму стало смешно от собственных мыслей, и, опустившись на ковер, он принялся переливать чай.

«Когда нет поблизости собеседника, порою сам своим мыслям улыбаешься, — подумала она, глядя на гостя. — Наверное, я долго задержалась во дворе», — и, словно извиняясь, подошла к гостю:

— Вы, наверное, устали, прилягте немного.

Он отпил глоток чаю и поднял глаза на хозяйку:

— Там на поле я счел неудобным начинать об этом разговор. Вчера вечером меня вызвал к себе председатель и сказал: «Ты должен ехать в Теджен на шестимесячные курсы трактористов». Я дал согласие, ведь получу специальность. Через день я могу приезжать домой на мотоцикле. Что вы думаете насчет моей поездки на курсы?

Акнур поняла, что Махтум стесняется прямо сказать: «Я люблю тебя, выйди за меня замуж», поэтому завел разговор издалека.

— Вы о Ходжакули не беспокойтесь, я присмотрю за ним, пока будете учиться…

— Спасибо, Акнур, но у меня во дворе есть также корова с теленком, овцы.

— Приведите и их, я научусь готовить тырт для коровы, рвать траву для овечек. В общем о животных тоже не беспокойтесь…

Акнур спохватилась и побежала посмотреть, готов ли плов.

Махтуму кажется, что она ушла во двор, чтобы, дать ему возможность собраться с мыслями. «А что если прямо сказать? По всему видно, она меня тоже любит».

Хозяйка вернулась и села на прежнее место, недалеко от Махтума. Но он опять заговорил о другом.

— Акнур, вы из какого села? Говорят, ваш род святой.

— Да. Мы из каахкинских махтумов. А что? — встрепенулась женщина. Она испугалась, что он вдруг скажет: «Если вы из святого рода, то я человек простого происхождения, не смею вам делать предложение», и уйдет.

— Ай, ничего. Так спросил. Происхождение у нас примерно одинаковое. Я из Багира, тоже из рода махтумов.

Акнур прыснула в кулак и выскочила за дверь.

— Эх, не вышло, — подумал Махтум и сам засмеялся.

Услышав, что Махтум смеется, Акнур вернулась в комнату и расхохоталась.

— Я же знаю о вашем происхождении. Ваш род ганджик. Но ведь это не так важно. — Теперь они вместе смеялись. Махтум осмелился и обнял Акнур.

— Я люблю тебя, выходи за меня замуж, Акнур-джан.

Она от волнения побледнела и еле выговорила:

— Хорошо.

А он поднял ее на руки, стал целовать в щеки, губы. Акнур снова ожила, обхватила руками шею любимого.

— Завтра распишемся в ЗАГСе, справим той, — почти шепотом заговорил Махтум, когда они снова подсели к блюду с пловом.

Вдруг они услышали, что вроде бы скрипнула калитка. Быстро закрыли дверь на крючок и погасили свет. Оба подошли к окну. Ночь лунная. К дому идут двое. Один высокий. Другой низкий, полный. Высокий остановился чуть поодаль. Но она узнала его сразу.

— Это Молла!.. Воскрес! — прошептала Акнур, прижавшись к Махтуму. — Я боюсь, это же он!.. Он.

Высокий отступил в сторону и Махтум не видел его лица. А Акнур повторяет: «Он!» И вся дрожит от страха. Низкий подошел и тихо постучал в дверь.

— Кто там? — громко спросил Махтум.

— Это дом Мовламберды Моллы?

— Да, когда-то был его, но сейчас здесь живет другой человек.

— А где жена Моллы?

— После того, как Молла умер, она продала дом и переехала в другое место.

— А вы не знаете, куда она переехала?

— Вышла замуж и куда-то уехала.

— Может, знаете, когда умер Молла и как он умер?

— Когда переносил через границу контрабанду и вступил в перестрелку с пограничниками. Одного пограничника он ранил, собаку убил ножом, и сам погиб от пули. Жена специально ездила и опознала его труп. Потом она, бедняжка, соблюдала сколько положено траур, справляла поминки. А после того, как выполнила свой долг перед покойным, вышла замуж. За кого вышла и куда уехала — не знаю. С тех пор прошло больше года. А как вас зовут?

— Меня зовут Селим-ших.

— Вы родственник Моллы?

— Нет, я его приятель. Он мне должен был немного.

— Ай, тогда вам следует позабыть об этом долге.

— Верно говорите. Придется позабыть. Ну, будьте здоровы.

— Прощайте!

Высокий и низкий направились к калитке.

— Это он! — не успокаивалась Акнур, — и походка его.

— Много на свете похожих людей. Но оба мы прекрасно знаем, что мертвые не воскресают. Да и его товарищ говорит, что ищет Моллу. Нет, мертвые не воскресают, будь спокойна. А мы завтра распишемся в ЗАГСе и справим той, верно?

— Верно, — ответила Акнур все еще тревожным голосом.

После того, как осудили и увели Таймаза, в его доме стало спокойно. Никто на Аннагозель и детей не кричит. Живут в достатке. Как говорят мудрые старики, они уже несколько раз обновили на себе волосы, что означает хорошенько приоделись. Есть стали лучше. Аннагозель по-прежнему работает на шелкомотальной фабрике. Сона подала заявление в мединститут. Недавно они на скопленные деньги купили корову с теленком. Хотя корова и не такая породистая, как у Баки, но молока хватает и для семьи, и на продажу.

Иногда до них доносится бормотанье Дуньягозель. Недавно Баки по какому-то пустячному поводу избил Сахатли. Аннагозель ничего об этом не сказала ни Баки, ни Дуньягозель, лишь отругала сына, чтобы он с такими, как Баки, не водился.

Сона ни разу не ходила к отцу. Таймазу носила передачи Аннагозель. Иногда она брала, с собой Сахатли. Отец гладил сына, приговаривая:

— Не беспокойтесь, и не носите мне столько еды, здесь мы не голодны. Лучше копите деньги, они мне потом пригодятся. Много денег понадобится, — то и дело повторял он. Но о Сона ни разу не обмолвился ни добрым, ни злым словом.

Каждый раз Аннагозель говорила, что Сона-джан хочет увидеть отца, что просит разрешения придти к нему. И каждый раз Таймаз отмалчивался.

— Мама, отец хоть спрашивал обо мне? О том, как я учусь, работаю? — не выдержала однажды Сона.

— Да, дочка, спрашивает, — коротко ответила Аннагозель.

— Мама, завтра выходной. Утром сварим плов и мы с Сахатли отнесем его папе. Я расскажу ему, что поступаю в мединститут.

— Доживем до завтра, — посмотрим, — неопределенно ответила мать.

Сона не понравился ее ответ. Ей показалось, что как только отец вернется, случится что-либо непоправимое.

Под вечер к ним забежала соседка Огульгерек.

— Ай, Аннагозель, деверя-то твоего старшего, Курбанлы, отпустили.

— То-то с самого утра я слышу в их дворе различные голоса. Наверно, приходят поздравлять. Сходим и мы, что ли?

— Не хочется мне, сестрица, туда заходить. Наверно Курбанлы сидит и всем улыбается, словно вернулся после важного задания.

— Возможно так нехорошо, все же мы соседи…

Огульгерек и Аннагозель вошли во двор Курбанлы. В нем немало народу. Под навесом собрались мужчины. В доме женщины. И среди них — надувшийся Бурдюк.

Аннагозель и Огульгерек поприветствовали хозяйку.

— Спасибо, да возблагодарит тебя создатель, Огульгерек-джан! Жива, здорова? Проходи, садись! — говорила она, отворачиваясь от Аннагозель и не отвечая на ее приветствие.

Собравшиеся молчали. Аннагозель уже жалела, что пришла к соседям. А та продолжала:

— Курбанлы отпустили быстро. Да выпадут глаза у наших врагов. Ыш-ыш-ыш…

Огульгерек рассердилась:

— Кого это ты врагом своим считаешь?

— Есть тут по соседству, ыш-ыш-ыш…

— Пойдем отсюда, Аннагозель. Некогда нам слушать глупости этой сытой бездельницы, — сказала Огульгерек, направляясь к двери. За ней молча последовала Аннагозель. Другие женщины тоже вскоре разошлись.

Ночью Аннагозель долго не могла заснуть от раздумий. «Это хорошо, что дочка поступает в мединститут. Закончит его и не будет испытывать нужды. Но что скажет отец? Он обязательно подумает, что это я ее уговорила поступить на учебу. Может, даже ударит. Пусть бьет, лишь бы дочка училась. Разве он мало колотил меня раньше? Побьет и все. Зато дочка станет врачом».

— Сона-джан!

— Да, мама.

— Я завтра приготовлю плов, чуреки, и вы с Сахатли отнесете это отцу. Если он спросит, — почему пришла ты, а не мать, — скажи, что мне нездоровится. Сообщи ему, что уже закончила школу и подала заявление в медицинский институт. Выслушай его ответ, а там посмотрим.

На следующее утро с Сона и Сахатли пошла к их отцу и соседка Джерен. Она была единственной дочерью Огульгерек. Мать ее баловала. Эта белолицая девушка любила шутки, смех. И, может, поэтому в школе ее считали немного легкомысленной. Но там, где нужно, Джерен могла быть и очень серьезной.

Лицо у Сона было чуть смуглое, примерно цвета пшеницы. И ростом она немного ниже подруги. Как ни жесток был Таймаз с женою, но детей он зря не бил. Зато Аннагозель избивал у них на глазах по самому малейшему поводу. Возможно, поэтому дети очень боялись отца. Не от того ли Сона была неразговорчивой, редко смеялась. Она все детство провела в нужде. Хотя отец и не заставлял девушку работать, Аннагозель научила ее ткацкому делу.

Сону и ее спутников сразу же впустили во двор. Они присели под навесом рядом с пожилым седеющим мужчиной. К нему пришла жена и маленькая дочка. Бедняга и не смотрит на то, что ему принесли, а радуется одному их приходу. Гладит заплетенные косички дочери, все спрашивая:

— Так в какой же ты, доченька, класс перешла?

— В пятый, папа, и с отличием.

— Вот молодец! — причмокнул он губами. — Вот молодец!

«Наверно, хороший человек, — подумала Сона. — Видно, любит свою дочь. Из-за чего же, бедняга, сюда угодил?»

А шустрая Джерен не подумала, а прямо спросила мужчину:

— За что вы попали сюда?

— Ай, да что там говорить, сам виноват, за дело наказали, за дело. А вы, дочка, к кому?

— К папе, — ответила Сона.

— Хорошо, дочка, делаете, что приходите. Человека ведь не навечно сюда сажают. Меня вот тоже скоро отпустят. Здесь нас и кормят. И тому, кто хорошо работает, деньги платят. Только вот по родне скучаем. Приходите к своему отцу почаще.

— А вот и папа! — крикнул вдруг Сахатли. и побежал ему навстречу.

Сона с Джерен тоже встали. Яшули, который гладил волосы дочери, взглянул на Таймаза и хмуро пробормотал: «Знаю я этого человека, знаю!»

Сона даже не успела поздороваться, как услышала резкий и злой окрик отца:

— Зачем ты сюда пришла? Кто тебя звал? Мать твоя где-то шатается. Ей некогда даже к мужу придти. Она и тебя учит бродяжничать. Вон отсюда! Через три месяца я вернусь и тогда с вами рассчитаюсь. Говорю же, пошла прочь отсюда, — снова выкрикнул Таймаз и сжал кулаки.

Но тут вмешался человек с седеющей бородой:

— И не стыдно тебе так кричать на дочь. Видно бессовестный ты человек.

Таймаз схватил его за ворот, поднял и с силой посадил на прежнее место.

— Не твое дело, не вмешивайся! Я тебе зубы размолочу! — яростно прошипел он.

Сона повернулась и, еле сдерживая слезы, бросилась к воротам. Она знала, что сидящие под навесом люди неотрывно смотрят на нее и качают головами.

Вслед за Сона зашагали к выходу и Сахатли с Джерен.

Люди и в самом деле пристально смотрели то на удаляющихся детей, то на отца. Их удивление переходило в неодобрительный ропот. Многие из них знали, за что он отбывает наказание.

— В чем же здесь дети виноваты? Он просто зло на них срывает, бессовестный.

— Вон ту девушку, что идет впереди, хотел было продать, стервец.

— Ох и негодяй!

Сона слышала, как люди ругали ее отца. От горечи и обиды она почти бежала. Джерен и Сахатли даже отстали от нее. Подруга свернула домой, жалея, что согласилась навестить отца Соны.

Аннагозель встревожилась, увидев дочь заплаканной, молчаливо спешащей в дом. Сахатли принес назад все, что послала Аннагозель мужу.

— Сынок, что случилось? — забеспокоилась мать.

— Отец при людях обругал Сона нехорошими словами. Она заплакала и ушла оттуда. Папа не взял даже плов. Он очень рассержен. И тебя сильно ругал. С нами не захотел разговаривать. Сразу же прогнал. Сона не успела даже слова сказать, ни об окончании школы, ни о поступлении в институт. Чуть не избил нас всех. Говорит, через три месяца выйдет и тогда за все с нами рассчитается.

Аннагозель опечалилась. «Несчастный, до сих пор, видимо, считает виноватой дочь в том, что его осудили. Как бы он потом, когда выпустят, не залил кровью наш дом. От этого бандита можно всего ожидать. И там он избил какого-то беднягу. А мы купили барана, чтобы зарезать, когда он придет домой. Зачем устраивать жертвоприношение по случаю его возвращения? А мясо пусть поедят мои детки. Ай, нет. Это не дело. Ведь я купила его специально к этому дню. И резать барана только для своих детей нельзя. Подержу его до возвращения Таймаза, пусть станет пожирнее. Когда я прихожу к нему, слышу одно и то же: «Копи деньги. После возвращения мне их много понадобится». Но, зачем ему много денег? Пусть даже не работает, мы его с Сона-джан прокормим… А, может, он задумал какое-то недоброе дело, скажем, удрать с нашими деньгами за границу?» Испугавшись собственных мыслен, она поднялась и направилась к дочери.

Сона лежала, уткнувшись лицом в подушку. Ее маленькое тело содрогалось от плача. Аннагозель присела у изголовья дочери.

— Перестань-ка, доченька, плакать. От слез толку, мало. Лучше встань и расскажи, что говорил отец. А потом вместе подумаем, посоветуемся.

Но дочь продолжала плакать от своего безысходного, как ей казалось, горя. Аннагозель снова встревожилась. «Несчастная девочка, как бы она над собой чего не натворила…»

Аннагозель прошла в кладовую, вынесла оттуда тяжелый бидон и вылила керосин в яму со словами: «Чего доброго плеснет на себя да чиркнет спичкой…» Потом вернулась в дом и тоже всплакнула. «Родное-дитя, Мой друг и моя надежда, как же я буду жить без тебя?»

Утром, как всегда, Баллы с Дурсун оставили дочку в садике, а сына в яслях и пошли на работу. Баллы улыбнулся жене и кивнул ей на прощанье. Дурсун сделала то же. Потом они разошлись в разные стороны: Дурсун на колхозное поле, а Баллы к чабанам в отары.

«Надо серьезно взяться за этого тигра. Время от времени он задирает то лошадь, то корову. Вчера утащил породистого колхозного бычка. Зайду в канцелярию и, если председатель разрешит, поохочусь за непрошеным гостем». С этими мыслями Баллы завернул в правление.

А там полно народу. Председатель колхоза, секретарь партийной организации, бригадиры… И все молчаливые, грустные. Баллы удивленно остановился возле двери, соображая: что же могло случиться?

Сидевший за столом председатель колхоза тяжело поднялся и обратился к секретарю партийной организации:

— Бери коня и езжай в райком. Все хорошенько разузнай. Посоветуйтесь, как в что нам предпринимать.

Отпустил колхозников и бригадиров на работу, а Баллы попросил остаться.

— Что-нибудь случилось? — спросил следопыт.

— Ты разве не слышал? На рассвете фашистские войска напали на мирное население. Объявлена война.

Оба умолкли. Может, они пытались понять всю суть этой нагрянувшей беды. Ни тот, ни другой не встречались с войной лицом к лицу. Но много слышали о ней от старых джигитов.

Затем председатель поведал и о том, что сегодня утром возле посевов нашли окровавленного Ата-пальвана. И перед самым приходом Баллы отправили его в больницу. Голова пальвана словно порублена саблей.

— Баллы, придется тебе пойти по его следу и разузнать, какая там с ним беда стряслась. Зверь ли напал на Ата или бандиты его покромсали…

За селом Баллы заметил след фургона, в котором привезли Ата, и быстро пошел по направлению его. То и дело встречаются колхозники. Они, видимо, уже слышали страшную весть о войне. Работают без обычных громких переговоров и смеха. Дурсун разогнула спину, чуть улыбнулась и кивнула Баллы, как утром. Он тоже помахал ей рукой, как бы говоря; «до свиданья, до вечера!»

Баллы подошел к месту, где фургон — подобрал Ата. Здесь ему, наверно, перевязали голову — видны кусочки ваты, марли. Сюда Ата сам добрался. Баллы отправился по его следу к горам. Заметно было, как Ата уже, наверно, изнемогая, шел зигзагами, словно пьяный. Встречаются стебли, обагренные его кровью. Затем Баллы поднял двустволку, выроненную Ата. В ней было два заряда. «Значит, пальван не успел ни разу выстрелить».

Впереди над отвесной скалой кружат вороны. Следы Ата ведут туда. В ноздри ударил противный запах падали. Вон у подножья скалы полуобглоданный-бычок. Вороны устроили над ним пир. В скале нд=а не большой высоте виднелась пещера. «Враг, наверно, там», — подумал Баллы и стал осторожно пробираться к ней.

Из пещеры выскочил. огромный полосатый зверь. Перепрыгнув через недоеденного телка, распугал птиц и исчез.

Тигр! Верно, это он полоснул Ата по голове. Возле самой пещеры видны следы крови. Здесь сначала и упал Ата. Отсюда тянутся его обратные кровавые следы. Дело, наверно, было так: Ата пошел по следу тигра. Увидел пещеру и заглянул в нее. Тигр, дремавший после сытного обеда, нанес ему лапой удар. Ата свалился вниз. Но если бы острые когти тигра пришлись по шее Ата, не быть бы ему живому… Ата настоящий пальван! Сколько километров прошел уже сильно раненый. Надо будет разделаться с тигром, избавить колхоз от этой напасти.

Баллы пошел по широкому, как у небольшого верблюда, но когтистому следу зверя.

Впереди послышался шорох. Баллы быстро вскинул ружье. Но из-за густых зарослей ничего не увидел. Зверь, наверно, убежал. Сделав несколько шагов, он заметил, как пятнистый разбойник юркнул за огромный камень.

Чуть поодаль пасся оседланный верблюд. «Почему он здесь один? Наверное, хозяин собирает дрова. Поскорее зайду тигру с тыла… А то. он не пожалеет ни верблюда, ни его хозяина…» Баллы обогнул высотку, поднимавшуюся позади огромного камня. Вскарабкался на нее. Увидел далеко внизу, в тени, отдыхающего тигра. Отсюда он казался маленьким котенком. Когда Баллы прицелился, зверь, словно что-то почувствовав, взглянул на Охотника, но было уже поздно. Прогремел выстрел; Опершись на задние лапы, тигр прыгнул далеко вперед. Но там он и остался лежать.

Когда Баллы снимал шкуру с тигра, к нему подошел молодой парень с верблюдом, груженым сухой арчей. Поздоровался.

— Я видел, как тигр вышел из зарослей и направился сюда. Пришлось мне бросить верблюда и взобраться на высокую арчу. Потом заметил, как следом за тигром показались вы. Видел, как вы обогнули камень и поднялись на высотку. Но никак не думал, что с такого расстояния попадете. Ведь от вас до тигра было метров двести с лишним. И куда же вы ему угодили? Удивительно, прямо в лоб…

— Так оно и должно быть, дорогой джигит, тигр не любит, когда его лишь ранят. Он рассвирепеет, — улыбнулся Баллы.

Джигит достал из кармана обрывок газеты и, свернув цигарку, спросил:

— А вы случайно не сын Мурадгельды, Баллы?

— Верно, сын его.

Джигит немного смутился. Помолчал и снова заговорил:

— Я много слышал о вашем умении разгадывать любые запутанные следы. А какой вы хороший стрелок, убедился только что.

Выяснилось, что хозяина верблюда зовут Мурад, что он из соседнего колхоза «Красная артель». Следопыт попросил его завезти шкуру тигра в контору своего колхоза.

— Конечно, конечно, отвезу, — охотно согласился Мурад и подвел верблюда совсем близко. Баллы взглянул на его следы. «Что-то знакомые…»

— Это ваш верблюд, Мурад?

— Когда-то был наш, теперь колхозный. Мы его купили давно, еще маленьким.

— У невысокого, плотного человека, — перебил рассказчика Баллы, — в дождливое весеннее утро?

— Верно, весна тогда была, и дождь шел. А откуда вы все это знаете?

— Да уж так получилось, что знаю даже имя того, кто продал; его зовут Селим-ших. Я еще школьник ком Курбан-ага из Ак-Кала помог найти украденного верблюда. А верблюжонка Селим-ших успел вам продать и стал клясться всеми богами и предками, что не видел его. Этот ваш верблюд и есть тот самый.

— Как же вы через столько времени могли его признать?

— Э, дружище. Есть у него немало родословных примет и в следах, и в масти, нужно только быть внимательным, и тогда не ошибешься.

Новые знакомые попрощались. Мурад направился в сторону села, а Баллы пошел к заставе. Было тихо и жарко. Хотя и говорят, что в горах безветренно не бывает, но и здесь сейчас замерла даже листва. Куда девались птицы? Куропатки, наверное, лежат возле источников, прижавшись грудью к прохладной земле. И змеи попрятались под камни, в расщелины. Кругом — ни звука.

Застава была вся в зелени. Из-под развесистых деревьев даже домов не было видно. Баллы встретил дежурный по заставе Ермаков. Он убирал посуду с длинного стола. Видно, пограничники только что пообедали. Баллы тоже принесли щей, мяса, хлеба.

— Подкрепляйтесь, — сказал дежурный и пошел за старшиной.

— Василий Петрович, — послышался голос Ермакова, — из колхоза прибыл гость.

Старшина Иванов поздоровался, спросил какие новости в колхозе. Баллы рассказал ему историю с тигром и спросил: могут ли его послать, на фронт. Старшина заверил, что по всем статьям он очень подходит для этого, — двадцать два года, комсомолец, отличный стрелок. Потом запоздало покосился на гостя: может он, наоборот, боится, чтобы не послали?

И Баллы простодушно ответил, что он действительно немного боится войны, только отсиживаться в тылу не собирается. И если что, попросится на фронт добровольно.

— Когда надо будет — вызовут, — успокоил его старшина. — А пока хорошенько овец своих паси. Солдатам мясо ведь тоже нужно. А как у вас в этом году с кормами для скота, не придется ли, как в прошлый раз, просить сена у Бориса Александровича, — пошутил он.

— Что вы, что вы, — замахал руками Баллы. — Сена мы теперь заготовили много. И главное, что почти все уже перевезли к зимовьям.

— Ну а как там состояние пальвана? — поинтересовался старшина. — Если увидишь, передай ему привет и от меня, и от других пограничников.

— Завтра побываю у него в больнице, а сейчас пойду в отару Берды, — поднялся следопыт.

Старшина Иванов проводил его далеко за пределы заставы.

Баллы вернулся поздно. Дурсун уже накормила детей. Но сама не ела, ждала его.

— Что-то ты грустная, Дурсун, не случилось ли чего?

Жена промолчала.

Баллы не стал вторично спрашивать, подумал: «Ладно, после ужина скажет».

Вот она убрала посуду, дастархан, вытащила из сундука какую-то бумагу и протянула ее Баллы.

— На, читай! Повестка о призыве.

— Верно, повестка, — оживился Баллы, — написано, чтобы явился с вещами и даже перечислено с какими. Ты там приготовила что-нибудь?

— Все собрала. А еще испекла чуреки. Положила зеленую кружку каурмы и закрыла ее плотно.

Баллы повторил предписание вслух: «Завтра утром прибыть в колхозную контору». Подумал: «Конечно, он не один туда явится. А потом, наверно, все вместе отправятся в район…»

Заговорил с женою:

— Дурсун, у нас двое детей…

Но она его перебила:

— Ты о нас не беспокойся, и с детьми, и с работой я управлюсь, только бы у тебя там было благополучно.

Баллы хотел было прямо сказать, что в войну всякое может случиться, но он не захотел огорчать жену и ответил совсем по-другому:

— И обо мне нечего беспокоиться, не пропаду.

Детей утром повели в садик вместе. Отец поцеловал их на прощанье. Вместе с Дурсун подошли к конторе. Там уже много собралось и призывников, и провожающих. Поодаль стояло несколько фургонов, готовых к отъезду в район.

Председатель колхоза произнес напутственную речь:

— Достойно сражайтесь с врагом, а мы тоже будем трудиться для победы, не жалея сил.

Сначала фургоны с призывниками двигались медленно, чтобы не оторваться от провожающих. Дурсун неотрывно смотрела на мужа. Иногда спотыкалась и чуть не падала.

— Берды-джан! Возвращайся живым и здоровым, дитя мое! — вдруг пронзительно крикнула одна из женщин и заголосила.

Дурсун, наверно, тоже бы не удержалась, но рядом послышался голос председателя:

— Курбангуль-гельнедже, да перестань же, стыдно, другие ведь тоже любят своих сыновей.

Фургоны убыстряют ход, приближая разлуку. Если еще кто-либо заплачет, Дурсун тоже не выдержит. Она уже не успевает за фургоном. Молча смотрит на Баллы, стараясь как бы навсегда запомнить облик мужа и друга. А он тоже уже издали улыбается и машет рукой.

Вот и районный центр. Возле военкомата большой сквер. В нем полно молодежи, отъезжающей на фронт. Кого пришел провожать старый, отец, кого старший брат, кого младший братишка. Каждый что-то спешит сказать отъезжающему.

Баллы вдруг увидел поодаль в толпе молодежи Мурада, того самого, которого он встретил в горах, когда охотился на тигра. Он слышал, как Мурад перед собравшимися расхваливал способности Баллы. Следопыту стало неловко. «И зачем это он несет всякую чепуху, да еще и прибавляет». Потом присмотрелся к парню в белом тельпеке. «Да это же он!»

— Курбан, здоровы ли братишка, племянники? Слышал, что вы работаете в колхозе «Социализм».

— Да, верно. И живем не так как прежде. Нам сразу же выстроили дом, целых четыре комнаты. И я, и Чары, и гельнедже работаем в поле. Племянники учатся. Мы все уже умеем читать. У нас есть корова и две овцы. Баллы-ага, не могли бы вы сказать, кто убил нашего заклятого врага косе Моллу? Говорят, он русский? Я хотел бы поехать к нему и поблагодарить. Да побоялся снова подступать к границе. Аннагуль-гельнедже тоже шлет ему слова благодарности, говорит: «Хотя он и русский, но за то. что убил косе Моллу, аллах его не забудет».

Баллы улыбнулся:

— Не знаю, примет ли пограничник Ермаков благодарность аллаха. А Моллу пристрелил действительно он.

На головах ребят вместо лохматых тельпеков появились военные фуражки. На плечах вместо халатов и пиджаков — гимнастерки защитного цвета.

Баллы и Курбан были зачислены в пограничные войска.

Кто-то подошел и обнял следопыта.

— Братишка, поздравляю! — услышал он голос старшины Иванова и, конечно, безмерно обрадовался этой встрече. Возможно, не без участия Иванова Баллы стал пограничником.

Юного Курбана тоже теперь трудно было узнать. Он вроде бы стал и выше, и стройнее в форме пограничника. Они вместе с другими новобранцами попали на заставу Мерданова. Баллы был доволен этим назначением. Он словно бы вернулся в родную семью. И теперь настойчиво и терпеливо обучал новичков профессии следопыта.

Курбан оказался старательным и находчивым парнем. Контрабандистов и других нарушителей границы он ненавидел всем сердцем. Парень цепко лазил по скалам, имел острый глаз. Даже темной ночью видел так же зорко, как Баллы. Однажды они шли вместе с Баллы на границу мимо Черной скалы. Курбан сделался молчаливым.

«Может вспомнил погибших братьев?.. Не буду; ему мешать, пусть вспоминает и их, и злодеяния врага, пусть закаляется сердцем», — думал следопыт.

И тут Курбан попросил:

— Баллы, ты подожди меня немного. — Он опустился к двум могилам, встал на колени и начал что-то говорить, возможно, молитву. Но это была не молитва, а клятва.

«Родные мои старшие братья, Ораз и Непес, вы заменили нам отца, растили и кормили нас, тогда еще. маленьких, клянусь же над нашей могилой, что буду достойно охранять государственную границу от контрабандистов и других врагов, что отомщу нм и за вашу безвинную смерть…»

Он поднялся и пошел за Баллы по берегу ручейка к границе.

Подруги все лето готовились к экзаменам. Ходили в мединститут на консультацию. Сона теперь по ночам не садилась за станок, а читала нужные ей книги. Иногда задумывалась: «Скоро вернется отец, что тогда будет. Он ведь не говорил «не поступай в институт». Сказал только: «Сюда больше не заявляйся, не приноси передач».

Баки тоже подал заявление в мединститут, но неожиданно пришла повестка из военкомата. Когда его провожали, Дуньягозель тонюсеньким голосом запричитала: «Мой же ты богатырь, мое же ты сокровище! Да сохранит тебя аллах».

— Не каркай! — оборвал ее Курбанлы. Дуньягозель боязливо взглянула на мужа, умолкла и еще тише засеменила короткими ножками.

— Возвращайся домой! — не поворачивая головы, буркнул Курбанлы, — я сам его провожу.

Однажды под вечер в ворота Аннагозель постучали. Сахатли выбежал за калитку. Молодой парень Протянул ему маленькую бумажку и попросил расписаться. Сахатли принес бумажку сестре. Это была повестка. Таймаза призывали в армию.

— Ты сказал, что папа еще не вернулся? спросила Сона у брата.

— Я же не знал, что это за бумажка, дали, я и взял, — виновато оправдывался он.

На следующий день возвратился Таймаз. Аннагозель и дети сгрудились возле отца, вместе поели.

— Зарежем барана и пригласим гостей, — радовалась Аннагозель. — Да, я забыла сказать, что вчера какой-то молодой парень принес и вручил Сахатли-джану вот эту повестку. Тебя, оказывается, вызывают, в военкомат. Поэтому барана надо резать как можно скорее.

Таймаз рассвирепел.:

— Зачем вы ее приняли, когда меня нет дома? Пойди-ка сюда, Сахатли! — крикнул отец. Гневный взгляд его заставил мальчика съежиться.

— Ты сказал, что отец еще не вернулся из заключения?

— Сказал. Но он меня даже не слушал. Тут же ушел.

— Не слушал, — передразнил он сына, назвал дураком и тыльной стороной ладони ударил прямо по лицу: Сахатли отлетел в сторону, заплакал и выбежал со двора. Сел на противоположной стороне улицы, — опустив ноги в сухой арык.

Сона вышла и в сумерках обыскала двор. Потом заметила, что калитка открыта. Сквозь тьму разглядела на противоположной стороне улицы черную точку. Узнала братишку:

— Сахатли-джан, пойдем домой. Отец ведь может и рассердиться, и поругать. Но он уже остыл. Послал меня за тобой. Пойдем, братик, пойдем.

Но Сахатли не соглашался с сестрой.

— Он никогда не остынет. Он во всем считает нас виноватыми. Даже в том, что его призывают в армию. Отец постоянно ищет повода для придирок. Если бы не повестка, нашел бы другое, накинулся бы на тебя, — не успокаивался парень.

— Умненький ты мой, братик! Глупенький мальчик! Пойдем все-таки домой, не хорошо сидеть на улице, — продолжала уговаривать Сона. А брат упрямился.

— Я домой не пойду, до утра здесь просижу, а завтра поступлю в ФЗУ.

— Ну а мать-то куда денешь? Она в тебе души не чает.

К калитке подошел незнакомый человек и спросил:

— Это ли дом Таймаза? Я вторично принес повестку из военкомата. Если и на этот раз он не явится, будет плохо.

— Идите и сами отцу скажите, — посоветовала Сона, — собак нет, проходите спокойно.

Человек вошел во двор и быстро вернулся назад. Видимо, спешил к другим.

— Отец опять будет бушевать. Пойдем к Джерен, что ли, — взяла она брата за руку.

В это время они услышали доносящиеся со двора шаги и раздраженный голос отца.

— Им мало того, что я столько просидел без всякой вины, теперь хотят меня послать на верную смерть, но черта-с два я туда пойду! — сердито проворчал Таймаз и растворился в темноте.

«Он, видимо, хочет увильнуть от поездки на фронт. Стать дезертиром. И так на нас люди косятся», — думала Сона.

Сестра и брат вернулись домой.

— Идите сюда, дети! — сказала Аннагозель, вытирая слезы.

— Что, мамочка, опять тебя папа побил, — бросилась к ней Сона.

— Нет, дочка, хуже, чем побил. Мы должны оставить наш дом, сад, двор и переехать.

— Куда и почему мы должны переехать? — застыли в недоумении дети.

— Попрошу вот квартиру на фабрике, может дадут, а это, — она указала на двор, дом, сад, — отец собирается продать. И корову, и теленка. Говорит, ему, нужно много денег. Но для какого дела — утаивает. Наверное, для чего-то недоброго.

А Таймаз уже сидел у Селим-шиха и беседовал с хозяином.

— Я теперь идти домой не могу, — говорил он другу, и армия меня не дождется, буду скрываться. Чем быстрее продашь мой дом с хозяйством, тем лучше. Двор у меня, сам знаешь, большой, с фруктовым садом, виноградником. Есть там и урюк, и яблоки, и алыча. Корова породистая, молодая. Второй раз будет телиться. Но и сейчас уже дает много молока. Потом еще овцы есть. На все хозяйство найди покупателя, да поскорее.

— Это можно, — успокаивал его Селим-ших, — скот сейчас в цене. За одного барана можно взять тысячу. Завтра же найду покупателя и на дом, и на скот. Но где же ты теперь будешь жить? — насторожился он, у нас нельзя. Сам прячусь от этих повесток. Если жена узнает, беда будет.

Таймаз задумался.

— А если я пока отправлюсь в Теджен? Там тоже есть друзья. Могут подсобить деньгами. А я им пообещаю привезти товару с той стороны…

— Если даже и поедешь, то не заходи домой к Акнур. После смерти Моллы она вышла замуж, — предупредил товарища Селим-ших.

— Что, косе Молла умер? — задыхаясь от волнения, спросил Таймаз.

— Да, бедняга простился с этим светом, — подтвердил хозяин и рассказал Таймазу, как и когда его убили пограничники. Но проговорился. — После этого ночью мы с Моллой зашли к Акнур.

— Постой, постой, — перебил его Таймаз, — если Молла умер, как же вы могли с ним зайти к Акнур?

— Что? — растерялся было Селим-ших, — я сказал, что мы с Моллой заходили? Нет, я один заходил к Акнур. Тогда новый муж ее обманул нас, сказал, что она вышла замуж и переехала. Но потом я узнал, что это не верно.

— Значит, бедняга Молла умер. Жаль. Да будет земля ему пухом. А я хотел разыскать его на той стороне. Он бы мог нам помочь. Выходит — не судьба.

Таймаз помолчал.

— Так ты уж твердо решил снова туда сходить? — спросил Селим.

Таймаз удивленно на него уставился?

— А для чего же я продаю хозяйство, возьмем еще и Мяткерима, и втроем махнем на ту сторону.

— Посмотрим, возможно, я еще и не смогу с вами пойти, — сказал Селим.

— Это почему же? — покосился на него Таймаз. Но тот быстро переменил тон.

— Не знаю, может и пойду…

— То-то же, — подобрел гость, — но сначала продай все, что я говорил.

— За этим дело не станет, — пообещал Селим-ших, да, скорее всего я и сам пойду с вами.

Однажды Баллы со своим новым другом шли на границу. По пути Курбан рассказывал о письме от брата. «Все мы, — писал в нем Чары, — живы, здоровы, сам я работаю и учусь».

— Ничего, — подмигнул Курбан своему другу и наставнику, — я ведь здесь тоже кое-чему учусь, верно?

— Конечно, верно, — ответил ему Баллы, но мысли его в эту минуту были заняты другим.

«Не лучше ли было бы попроситься на фронт. Сделаться снайпером и бить без промаха по тем, кто затеял эту страшную войну. Вот и мой друг старшина недавно туда ушел. Обещал писать, рассказывать про боевые дела…»

Километров за пять от заставы на вспаханной полосе они заметили следы двух человек.

— Вах, следы ведут за границу, не успели, — сокрушался Курбан.

А Баллы все присматривался к этим, по его мнению, странным следам. На первый взгляд вроде бы они нормальные. Но все-таки основная тяжесть в них приходилась на пятки, а носки только слегка касались земли. Здесь, видимо, известная уловка врага. Пограничник отчетливо понял: следы вели не за границу, а в нашу сторону. Поделился об этом с Курбаном.

— Как это в нашу? — в недоумении остановился тот. — Вот, посмотри, носками они туда.

— Нет, Курбан. Это просто хитрость нарушителей. Они шли, как говорится, задом наперед, рассчитывали, ну как бы это тебе сказать, на простодушную нашу слепоту, что ли. Один след мне хорошо знаком. Он принадлежит Таймазу. Видишь, нарушитель косолапит. Это у него врожденное.

Баллы послал в небо ракету. Тревога. Потом оба пограничника побежали по следам в нашу сторону. На высохшей осенней траве Курбан то и дело терял их. Но Баллы по еле уловимым приметам угадывал следы нарушителей и не выпускал их из виду.

К ним на помощь прискакал на лошади сержант. Ермаков. С ним был и его четвероногий друг Мургаб. Солнце уже совсем повисло на западе. Осенний ветер отдавался эхом в горах. Баллы показал Николаю следы.

— Мургаб, ищи! — приказал Ермаков собаке.

Пес натянул поводок, устремился вперед. Видно, горный ветер развеял запахи от следов и он то и дело терял их. Тогда Баллы помогал ему найти следы по зримым предметам. Так они двигались вперед, то карабкаясь наверх, то опускаясь в низины.

Под вечер сделали короткий привал. Мургаб тоже устал, тяжело дышал.

Лучше всех было Курбану. Он ехал за преследователями на лошади.

Для Баллы эти места хорошо знакомы. Он здесь не однажды бывал и с покойным отцом, и сам. Именно здесь еще в школьном возрасте ему доводилось преследовать этого же самого Таймаза. Баллы безошибочно узнал его следы. «Старый контрабандист, наверняка, пойдет по тому же пути, где он меня когда-то ранил».

— Пойдемте. Я, кажется, знаю их путь. До захода солнца нужно будет добраться к скале. Гуручая, — сказал Баллы спутникам.

Невдалеке от Гуручая Мургаб окончательно выбился из сил. Ермаков пересел на коня и взял собаку на руки. Теперь за Баллы шел Курбан.

Солнце уже садилось. Вокруг начало темнеть. «Теперь бы хорошо пустить собаку. Но она не берет следов нарушителей. Возможно, нарушители чем-то их присыпали».

Когда они подошли к скале, совсем стемнело. Теперь следы и вовсе неразличимы. Направились к выступу, по которому можно было вскарабкаться вверх. Даже в темноте немножечко заметна тропа, петляющая вверх…

Баллы рассказал Ермакову о том, что однажды он уже взбирался по крутому склону, преследуя этих же самых нарушителей, и был ими ранен у пещеры Осман, что в переводе на русский язык означает «небо». Она действительно находится высоко, почти в поднебесье.

— Нарушители границы, наверно, снова забрались туда. От нее есть только два пути: крутая и опасная тропка к вершине, откуда можно спуститься уже по более пологой стороне. Или вот эта, петляющая и трудная дорожка вниз. Тот, кому принадлежит этот, тяжелый крупный след, однажды заманил нас в западню. Но на этот раз он, кажется, сам в нее попадет. Теперь мы должны закрыть им оба пути. Я объеду гору, поднимусь на ее вершину и на той единственной тропке, ведущей кверху, закрою им путь. Вы же останетесь здесь и должны будете перекрыть бандитам отход вниз.

«Один след принадлежит Таймазу, это точно. Но кто же с ним? Может, его дядя Курбанлы-хан? Вряд ли. Курбанлы такое рискованное дело уже не по годам».

Погоняя коня рысью в объезд горы, Баллы думал о том, как он наконец возьмет неуловимого этого Таймаза… И вдруг в голову пришла мысль, испортившая настроение. «Таймаз ведь понимает, что граница теперь охраняется не так, как раньше, что ему с дружком не удастся отсидеться в пещере до утра. Они могут там вскипятить чай. Отдохнуть с полчасика, а потом отправятся выше. Тогда я не успею объехать гору и выйти им наперерез. Надо спешить».

Он оставил коня и начал быстро карабкаться вверх, как дикая кошка. От напряжения весь покрылся потом. Наконец поднялся к самой вершине скалы, вздохнул с облегчением: «Теперь Таймаз и его спутники в западне».

Но в голову невольно лезли самые невероятные предположения. «Может, Таймаз и его спутник не взбирались сюда, а прошли как-нибудь низом, у подножья скалы. Тогда все пропало. Нельзя мне спокойно сидеть здесь, ожидая рассвета. Спущусь, пожалуй, осторожненько и проверю пещеру».

Нелегко было в темноте сходить по такой крутизне. Сначала следовало одолеть вот этот почти перпендикулярный обрыв высотой в человеческий рост. Баллы мог бы спрыгнуть, как с крыши небольшого дома, на крохотную площадку у основания обрыва. Но если неудачно это сделаешь и не удержишься на выступе, — внизу бездонная пропасть.

Пограничник нащупал камень, за который можно было бы уцепиться руками, повис на нем, отыскивая ногами углубления в обрыве. Но камень, за который он ухватился пальцами, не перекладина турника. Жилы на руках Баллы натянулись, как тетива. Благо что пришлось недолго висеть в таком положении. Пальцы пограничника разжались и он оказался на твердом горном основании. Но в это мгновенье он потерял равновесие и чуть было не рухнул в пропасть.

Пограничник сел на том же месте, где опустился, и дал отдохнуть своим мышцам. Потом загнал в патронник патрон и, мягко ступая, направился вниз к пещере. Следопыт двигался медленно и тихо. Вот так на цыпочках ему придется идти двести с лишним метров. Временами он останавливается и немного отдыхает. Наконец, на рассвете приблизился к пещере. Заметив у ее входа темный силуэт, крикнул:

— Руки вверх!

Сидя дремавший человек испугался окрика Баллы, вскочил на ноги и, видимо, спросонья не разобравшись, где он находится, бросился к пропасти. Снизу донесся его крик, а затем послышались удары о камни падающего ружья.

Из пещеры выбежал человек. Не успев вытащить из кобуры маузер, он ухватился за ствол направленного на него карабина.

Пуля Баллы не попала в контрабандиста. Но выстрел в рассветной тишине повторился стократным эхом в горах. После недолгой борьбы он схватил Баллы за пояс, поднял его и шагнул к пропасти, собираясь швырнуть его вниз. Следопыт разгадал замысел и крепко обхватил шею бандита руками, словно говорят "Ты хочешь кинуть меня в пропасть, так знай же, что я потяну туда и тебя».

Это был грузный и, видимо, сильный человек. Но с молодым и цепким парнем ему нелегко было справиться. И в пропасть он его не смог сбросить. Завязалась опасная схватка на не так уж обширной каменной площадке. Недруг навалился на Баллы у входа в пещеру. Но пограничнику удалось опрокинуть бандита на бок и оказаться сверху.

Они боролись как два барса: один матерый, отяжелевший, а другой полон молодых животрепещущих сил. Вот противники снова вскочили на ноги. Бандиту удалось вставить свою правую ногу между ступнями пограничника, с криком оторвать Баллы от земли и опрокинуть на спину. Нарушитель хотел грохнуть его головой об выступ. Но удар пришелся на правое плечо. Баллы вывернулся. Они снова закрутились клубком, попеременно оказываясь наверху. Фуражка Баллы упала с головы и расплющилась под их телами. Бандит посмотрел на пограничника налившимися кровью глазами и, словно бешеная собака, прорычал:

— Ну, подлый капыр, твоя смерть в моих руках.

Он правой рукой выдернул из-за пояса огромный нож с белой рукояткой. Но когда занес руку для удара, Баллы неожиданным рывком опрокинул бандита на спину, и опять они закружились в схватке. Врагу удалось встать на ноги, отступить от противника и он снова рявкнул:

— Теперь действительно пришла твоя смерть.

Он хотел бросить в следопыта нож, но Баллы успел схватить нарушителя за правую руку и повалить на землю. Тот сильно ударился головой о камень и потерял сознание. Баллы перевернул его лицом книзу. Завел руки за спину и крепко связал их. Связал также ноги и соединил узлы на руках и ногах прочной веревкой.

Баллы немного отдохнул. Голова бандита с короткими черными волосами была похожа на большой перевернутый казан. Пограничник подумал» «Наконец-то Таймаз-котур попался. Кто же был его товарищ?» Он подошел к тому месту, откуда бросился в пропасть спутник Таймаза. Далеко внизу каменные глыбы, величиной с туркменскую кибитку, казались маленькими игрушечными домиками.

На соседние горные вершины стали падать лучи восходящего солнца. Протяжно застонав, Таймаз поднял веки. Осмотрелся, вращая своими налившимися кровью глазами. Остановил взгляд на пограничнике.

— Ах, негодяй, ты меня связал?

— Да, Таймаз-котур, наконец-то я поймал, тебя. Помнишь, ты ранил меня почти на этом же месте?

— Ты, значит, Баллы?

— Выходит так.

Бандит переменил тон:

— Баллы-джан, отпусти меня с богом. Все, что я несу из-за границы, отдам тебе, сделаешься богатым и еще красавицу дочь получишь в жены.

Однако Баллы перебил его:

— Ты лучше скажи, кто твой спутник, бросившийся в пропасть?

— Мяткерим. Баллы-джан, так отпусти все-таки меня.

Пограничник помолчал в раздумье и проговорил:

— Теперь ты уже не вырвешься, будь спокоен.

Прошло немало времени после того, как Атамурт выписался из больницы. На левой щеке и на подбородке у него остались крупные шрамы от тигриных когтей. Они отчетливо краснеют на лице пальвана. Некоторые недобро шутят: дескать, по щекам Атамурта проехал трактор.

То ли от пережитого испуга, то ли от сотрясения мозга, некогда веселый Ата сделался хмурым и молчаливым. Поэтому люди дали ему новое прозвище «Ата-молчун». Теперь он избегает общения с сельчанами. Если кто-то обращается к нему, Атамурт, точно спросонья, переспрашивает: «А?», заставляя повторить вопрос…

Дурсун была назначена заведующей фермой крупного рогатого скота. Коров в горах, недалеко от села, пасла пожилая женщина. Однажды к вечеру обнаружилась пропажа породистой коровы с теленком по имени Донди. Заткнув за пояс конец белого платка, женщина долго искала корову. Но вскоре стемнело, и она вернулась в село.

Заведующую очень опечалил этот случай. Она направилась домой к Ата. Хотя Дурсун и не прикрывала, как многие туркменки, рот платком, но с Ата она разговаривала шепотом.

— В стойло не вернулась Донди с теленком… — сообщила она бригадиру и рассказала, в каком месте потеряли породистую корову.

Ата надел на голову большой тельпек, чуть сдвинул его на левую сторону, взял в руки двустволку и вышел из дому. Он, не отдыхая, прошагал всю ночь. Обошел самые дальние ущелья. Лишь утром набрел на какую-то рыжеватую корову. Упершись задом в высокую горную стену, она держала свои острые рога наготове. Рядом с ней маленький теленок. Против коровы прижались к земле четыре волка, готовые к прыжку. Не показываясь им на глаза, бригадир отступил и взобрался на ближнюю высотку. Зарядил ружье крупной картечью, прицелился и выстрелил. Один из волков подпрыгнул, взвыл и кинулся в сторону. Остальные последовали за ним. Он выстрелил вторично, но промахнулся.

Увидев приближающегося человека, Донди успокоилась. Впереди и по бокам была до основания вытоп тана ее ногами сухая трава. Видно, бедняга всю ночь защищала от голодных волков и себя, и теленка.

Когда Атамурт подводил Донди к ущелью, где паслись коровы, он увидел подозрительного человека, идущего по склону. Ата больше и не взглянул на него. Сделал вид, будто и не заметил никого. Но спустившись на дно ущелья, бросился к заставе.

Ермаков и Баллы, захватив с собой Мургаба, помчались во весь опор к склону, поросшему арчой. Баллы сразу узнал след незнакомца.

— Узнал? — спросил Ермаков.

— Узнал. Я когда-то уже шел по его следу. Этот человек тогда украл верблюдов у одного бедняка, — ответил Баллы напарнику.

Вслед за Мургабом они пробежали километров десять. Но вот он натянул поводок и зарычал, и вскоре собака уже повисла на спине какого-то низкорослого человека.

— Руки вверх! — скомандовал Баллы.

Тот быстро поднял руки и обернулся. Его черные, обвисшие губы мелко дрожали.

— Нет, Селим-ших, перейти границу — это не верблюда Курбан-ага украсть.

Селим-ших удивленно посмотрел на стоящего перед ним пограничника в зеленой фуражке.

— Ты Баллы-следопыт?

— Узнал, память хорошая…

— Баллы-джан, и ты мусульманин, и я мусульманин. Оба мы слуги аллаха, отпусти меня.

— Какому ты там богу служишь — узнаем на заставе.

При нем не нашли ни контрабанды, ни денег. Обнаружили лишь револьвер, нож, письмо, написанное арабской вязью, и десять иранских туманов.

Селим-ших сидит в кабинете капитана Мерданова напротив майора Бориса Александровича Иванова.

— В Ашхабаде я не живу. В городе проживают, лишь моя жена и дети. Я с ними особенно не общаюсь. Только изредка навещаю детвору.

— А как попали к границе?

— Мое ремесло Баллы знает. Я краду верблюдов. Рассчитывая набрести на блуждающих животных, я и зашел в эти места.

— А оружие зачем?

— У вора должно быть оружие. Хозяева верблюдов…

— Понятно. А что написано в этом письме?

— Не знаю. Я неграмотный. Нашел. Подумал, что понадобится, и сунул в карман.

Майор пристально посмотрел на Селим-шиха:

— Если скажешь правду, тебе же лучше, облегчишь свою вину. Мы ведь без труда найдем людей, которые прочтут письмо и выяснят, чем ты занимаешься.

Задержанного увели.

К вечеру вернулся Ермаков и Баллы. Они ходили по обратному следу Селим-шиха, уточняли, откуда пришел. Выяснилось, что он прибыл на поезде. Его следы, никуда не сворачивая, привели прямо к станции Куня-Кала.

Найденное у него письмо содержало сведения о движении поездов, когда и сколько их проходит здесь в сутки. Чем они гружены, сколько эшелонов с солдатами, сколько с вооружением, сколько проходит составов с нефтяными цистернами. Сведения собраны ровно за месяц.

Иванов велел привести Селим-шиха.

— Садись! — Майор указал ему место напротив себя. — Мы прочитали найденное у тебя письмо. Это сведения о движении поездов по нашей железной дороге. Такие письма под ногами не валяются. Это специально собранные сведения. Мы нашли письмо у тебя в кармане и, естественно, обвиняем тебя в шпионаже.

— Хотя это письмо и найдено в моем кармане, но оно не принадлежит мне, — ответил Селим.

— Но повторяю, такое на дороге не валяется, — бросил Иванов.

Селим замолчал. Стало ясно, что ему не выкрутиться, если он не скажет, у кого взял письмо. После долгого молчания он поднял глаза на. Иванова:

— Ну, а если скажу у кого взял это письмо, могу я рассчитывать на смягчение вины?

— Конечно, — ответил майор.

Селим снова помолчал, тяжело вздохнул:

— Я взял это письмо у косе Молла.

Иванов удивился:

— Ты неправду говоришь, косе Молла давно умер.

— Вы убили другого человека…

Майор теперь уже с беспокойным любопытством покосился на задержанного. Долго молчал, видимо что-то вспоминая, сопоставляя. А затем тверда и решительно спросил:

— Когда и где ты должен увидеться с Моллой?

— Через десять дней я должен буду встретиться с ним в туалете станции Куня-Кала во время прибытия вечернего поезда. Он мне привезет деньги за то, что, я уже сделал, и даст новое задание.

— Ты относил уже такие сведения?

— Нет. Я иду в первый раз.

— А знаешь того человека, которому должен вручить это письмо?

— Нет, не знаю. По ту сторону границы я должен зайти в лавку на дороге к Куметховузу. Лавочника зовут Ибрагим. В лавке нужно сесть за стол, расположенный возле двери, и взять еду. У человека, который присядет ко мне, я должен попросить работу. Когда он спросит: «Кирпичи делать можете?», я должен ответить: «Могу даже строить дома».

Иванов доложил обо всем этом командиру части.

В эти дни фашисты наступали у Волги, стремясь овладеть Сталинградом. Они пытались отрезать Москву от южных республик. Пробовали даже бомбить железную дорогу, по которой тогда окружным путем от Красноводска доставлялась на фронт закавказская нефть. Поэтому для врага были важны сведения, посланные косе Моллой.

На севере Ирана находились наши войска. И помочь человеку «в постройке дома», для которого Селим должен был делать кирпичи, поручили советской разведке. А захват косе Молла поручен капитану Мерданову.

На станции Куня-Кала остановился вечерний поезд. Осторожно осматриваясь, Селим-ших вошел в туалет. Высокий рабочий в старой фуражке и такой же фуфайке с небольшим чемоданчиком последовал за ним. Увидев в туалете пограничника с автоматом, косе Молла понял, что дела плохи, и быстро повернул назад. Но тут же был крепко схвачен за обе руки.

Баллы обыскал Моллу и вытащил из его кармана наган.

Косе Молла с ненавистью посмотрел на Селим-шиха…

Редактор С, Степанова

Художник В. Когдин, В. Иванов

Худ. редактор В. Моисеенко

Тех. редактор А, Камашкина

Корректор А. Брошевская

Сдано в набор 13/VIII-73 г. Подписано к печати 28/11-74 г. Формат 70Х108 1/32. Физ. печ. лист 9,25. Привел, печ. лист 15,54. Учёт. лист 13,37. Тираж 90 000. ИТ № 10563. Заказ № 3206. Цена в 5 переплете 50 коп., цена в обложке 39 коп.

Издательство «Туркменистан», Ашхабад, ул. Гоголя, 17-а.

Полнграфкомбинат, Ашхабад, Советская, 46.

Чай-чорба — чабанское блюдо.

Мерген — прозвище охотника.

Чепеки — старые туркменские босоножки.

Чанак — деревянная посуда для еды.

Дограма-чорба — чурек, мясо, лук, накрошенные в бульон.

Гуручай — пересохшая река.

Сыркын — горное растение.

Кече-кече — двусторонняя игра, в которой одна из сторон должна тщательно прятать в своей команде кольцо, а другая — найти это кольцо; выигрывает та команда, которая найдет кольцо, или та, которая сохранит кольцо до признания соперником своего поражения, т. е. неспособности найти его.

Гелин — обращение к молодой женщине.